Развилки

Владимир Дараган

Дизайнер обложки Анастасия Кривогина

© Владимир Дараган, 2025

© Анастасия Кривогина, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0065-2880-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Будучи сторонним наблюдателем происшедших событий, я хотел написать повесть о любви, опираясь только на свои воспоминания, но тогда бы вы заскучали уже на десятой странице. История, рассказанная одним человеком, как правило, неинтересна. В ней будет много недоговоренного, неясного, а иногда откровенного вранья. Этим, например, часто грешат автобиографии. И дело не только в плохой памяти рассказчика — ничего нельзя поделать с желанием показать себя лучше, чем ты есть на самом деле.

Рассказанные истории часто бывает фантастическими и напоминают повествования попутчиков в поездах дальнего следования. Однажды я ехал из Питера в Москву, и мой сосед, попивая коньяк, полночи рассказывал, как одной бессонной ночью, страдая от неизлечимой болезни, он увидел за окном то ли шаровую молнию, то ли инопланетянина. И такое на него обрушилось волшебное сияние, что на следующий день он полностью выздоровел. Чтобы подчеркнуть правдивость истории, попутчик часто упоминал, что его жена была свидетелем и «она не даст соврать». Я тогда кивал, удивлялся и восхищался. А про себя думал: интересно бы послушать рассказ жены. Вот тогда бы история заиграла совсем другими красками.

Написав эту повесть, я показал рукопись моим героям. Лучше даже назвать их соавторами — большая часть повествования состояла из их рассказов, которые я тщательно записывал и немного обрабатывал. Замечания героев были незначительными: не слишком точные фразы диалогов (можно подумать, что они помнят каждое слово), не совсем точное описание их мыслей, я немного запутался и допустил ляпы, рассказывая об их работе. Но в целом все написанное было правдивым, они попросили изменить имена и разрешили опубликовать книгу сейчас, а не отложить публикацию лет на пятьдесят. Итак, с разрешения моих соавторов, я начинаю рассказ.

Часть первая

Глава 1. Ноябрь — лучший месяц

На календаре первое ноября, из небесной черноты падает мокрый снег, москвичи пребывают в ожидании скрежета лопат дворников, а мы с вами заглянем в малогабаритную однокомнатную квартиру в Ростокино, где наш герой по имени Никита раскладывает кусочки селедки на огромную тарелку, украшенную по краям замысловатым орнаментом. Сверху он кладет кольца репчатого лука и останавливается в задумчивости: надо ли капнуть подсолнечного масла, или и так будет вкусно? На кухонном столе уже стоит корзинка с нарезанным черным хлебом, миска с солеными помидорами, в кастрюле на плите варится картошка, а в холодильнике, который из-за малости кухни стоит в коридоре, охлаждается бутылка водки.

Никита поджидал своего друга Макса. Уже не первый год первого ноября Макс приходил в гости, чтобы отпраздновать начало своего любимого месяца. Над привычной всем ноябрьской депрессией Макс смеялся и говорил Никите:

— Что бы ты понимал! Ноябрь — лучший месяц для начала нового проекта. До Нового года есть время понять его целесообразность, и, если что-то пойдет не так, остается время переключиться на что-то другое.

У Макса есть теория, что Новый год обязательно надо встречать с чем-то незаконченным и важным. Тогда Всемирный разум в лице Деда Мороза обязательно даст возможность закончить начатое и прожить наступающий год без особых потрясений.

— У меня это работало, работает и будет работать, — добавлял он, помогая накрыть на стол.

Никита возражал. И не из-за природной склонности к спорам (такое за ним не водилось), а пытаясь оправдать нелюбовь нормальных людей к ноябрьским вечерам, когда с неба сыплется то снег с дождем, то дождь со снегом.

— Выйдешь в магазин, — говорил Никита, — а на улице только всепогодные собачники да странные личности в капюшонах, а что ожидать от этих личностей, какие у них мысли под капюшонами — этого никто не знает, так что лучше держаться от них подальше.

Макс работал в банке, занимался переговорами с клиентами, которых надо убедить принять решение, выгодное банку. Переспорить его невозможно, искусство переговоров он освоил и всегда следовал правилу, что во всем надо сначала соглашаться, а потом использовать слова собеседника в свою пользу.

— Ты абсолютно прав! — говорил Макс. — Добавь еще промокшие ноги, сломанный ветром зонтик, забрызганные брюки и, как следствие, правильное нежелание выходить из дома. И это главное. Выключаешь телевизор, садишься за стол и начинаешь думать. Ноябрь — идеальный месяц для философских размышлений. Зимой праздники, лыжи, каток, весной — авитаминоз и томление духа, летом — жара или радости, которые нельзя отложить на другое время, золотая осень — время легкой меланхолии и любования красотой. Так что остается только ноябрь, и его надо провести с пользой.

Макс — философ и оптимист, умеющий радоваться жизни. К тому же он еще и писатель. Хотя, сейчас, в век соцсетей и самиздата, почти все мы писатели. «Графоманю понемногу», — говорил он, — когда его спрашивали, как он проводит свободное время. Писал он короткие рассказы, точнее, истории из жизни. Если зайти на его страницу в сети, то можно поразиться. Прошлого Макса хватило бы на десяток нормальных людей: путешествия, приключения в горах, на воде и под водой. А сколько стран он объездил!

— Ты и в Монако был? — спрашивал Никита.

— Фотографии видел? — отвечал Макс вопросом на вопрос.

Фотографии на его страницах в соцсетях Никита видел. Они подозрительно напоминали фотографии улиц сервиса Google Street View, но ведь Никита мог и ошибаться. В сети Макс не был самим собой. Там он представлялся Чайльдом Гарольдом, уставшим от перемены мест, пресыщенным впечатлениями, язвительным наблюдателем неправильного течения жизни. Гораздо интереснее был его дневник, записи в котором были полны переживаний за мир, который катится в пропасть, но все это скрашивалось юмором, который немного затушевывал трагизм нашего существования. В дневнике Макс был настоящим, каким его знали и любили друзья.

Никита знал Макса уже несколько лет — жил Макс в соседнем подъезде, а познакомились они на собрании жильцов, где обсуждалось — нужно ли им написать коллективное письмо какому-то начальству, чтобы выдворить «Отель на час» из помещения бывшего молочного магазина на первом этаже. «Это не разврат, а культурный досуг», — парировали сторонники отеля. «Дети смотрят», — говорили противники такого досуга и добавляли, что дети смотрят на все это с большим интересом. Сторонники смеялись — дети в телефонах и не такое видели, а во дворе, как-никак, двадцать первый век, негоже отставать от современности, и что отель лучше, чем магазин, от которого с раннего утра был шум, а вечером мусор. Макс был за отель, так как вырос в малогабаритной квартире с родителями и понимал необходимость подобного досуга. Никита тоже поддержал отель, вспомнив, что с его появлением во всем доме исчезли тараканы.

Макс любил философствовать, но про себя рассказывал мало. Мои герои всегда встречались в квартире Никиты, пили пиво, ругали чиновников и объясняли друг другу, как нужно управлять государством — неисчерпаемая тема мужских разговоров. Когда пива было много, Макс расспрашивал, как Никита провел прошедший день, год и последние десять лет. Слушал внимательно, как будто и правда его это интересовало. «А она что? — перебивал он вопросами. — А он что?» Все Никитины действия Макс одобрял, и когда Никита описывал свои промахи, Макс говорил, что это жизнь такая, и ему ничего не оставалось, как сделать то, что он сделал. В общем, Макс был идеальным слушателем, и когда по неведомой причине он долго не появлялся, то Никита начинал скучать. В том году Макс пришел отпраздновать начало ноября не с пивом, а с огромным тортом, украшенным красными розочками из какого-то подозрительного крема.

— Сегодня нам нужны ясные головы, — сказал он. — Хочу кое-что обсудить. Алкоголь помогает приукрашивать действительность, размывает ее, но мешает нужному нам просветлению.

Никита кивнул, убрал со стола селедку и пошел ставить чайник. Откровенно говоря, он удивился — Макс за столом часто философствовал, и пиво ему ничуть не мешало. Год назад он развил теорию, что ноябрь — это месяц чудес или их ожидания.

— Ожидание чуда, — говорил Макс, — у многих является смыслом жизни. А в ноябре чуда ожидают все, даже неверующие и чрезмерно образованные. А коллективное ожидание, как всем известно, материально, и, если это вовремя не пресечь, то чудеса начинают случаться. То солнце пригреет вопреки прогнозам, то снег выпадет необычно пушистым, каким он даже в январе не бывает. А случается, что по телевизору такое пообещают, что всем сразу станет светло и радостно.

На этот раз все было серьезнее. Макс собрался обсудить теорию принятия решений: в чем ошибались великие мыслители, когда пытались понять, какой черт заставляет нас жениться на косоглазой распутнице, когда есть серьезные девушки, более подходящие для семейной жизни. Серьезные девушки умеют печь шарлотку, не любят кокетничать, поддерживают разговор о постимпрессионизме и к тому же почти наизусть знают древнеиндийский трактат Камасутру. А нам все равно нужна косоглазая неумеха-распутница.

Пока закипал чайник, Макс обругал Аристотеля и Декарта, а когда мои герои сели за стол и разрезали торт, он спросил, имеет ли Никита представление о философии Лейбница. Никита вспомнил, что Лейбниц независимо от Ньютона, открыл дифференциальное исчисление.

— Я о другом, — сказал Макс. — Ты мне голову высочайшей математикой не забивай, в данный момент я гуманитарий и смотрю на мир другими глазами. Чтобы понять гармонию мира, алгебра не нужна. Это только в банке она полезна — оцениваешь отношение риск/прибыль и выбираешь вариант, где это отношение меньше.

Никита посмотрел на Макса с уважением. Так изыскано он выражался редко. Никита узнал, что Лейбниц, как Сартр и Милль, тоже были неправы, и все ждал, что нового Макс хочет поведать миру. Он и без Макса знал: все теории ни к черту не годятся, что мы принимаем решения не с помощью вдумчивого анализа последствий, а вопреки ему, по принципу «была не была!» Лично у него все происходило именно так. Играет он, например, в шахматы, рассчитывает комбинации: если я так пойду, а противник так, тогда я вот так… Считает, считает, потом вспышка в голове, и он двигает коня просто потому, что ему так понравилось. Без всяких расчетов, просто захотелось двинуть именно коня.

— Это называется интуитивным методом принятия решения, — сказал Макс, когда Никита рассказал про коня. — Сработало подсознание, которое ты не можешь контролировать.

Герои съели уже половину торта, а Макс все рассказывал о работе подсознания, приводил примеры, когда водители нажимают тормоз за мгновение до того, как на дороге сложится аварийная ситуация. Потом началось нечто совсем занудное. Макс говорил, что, по его мнению, у нас нет никакой свободы воли, что все решения принимаются вне нашего сознания.

— Мы живем под действием внешнего окружения и происходящих вокруг нас событий, — сказал Макс. — Именно подсознание, а не логика с теорией вероятностей в конечном итоге определяет нашу жизнь. Так что на развилках надо идти туда, куда глядят глаза. Они всегда смотрят в правильном направлении.

Никита понял, что ноябрь Макс проведет плодотворно и его надежды, что они будут ругать коммунальщиков за неубранный снег, не оправдались. После чая Никита достал бутылку коньяка, чтобы рассказать ему о дневном разговоре с шефом. Он не знал, как сработало подсознание шефа, куда глядели его глаза, но он предложил Никите стать начальником группы. Макс от коньяка отказался, сказал, что ему предстоит непростая ночь и что алкоголь, конечно, стимулирует полет мысли, но мешает эти мысли четко сформулировать. С этими словами он подошел к окну, скрестил руки на груди и долго стоял, разглядывая заоконную темноту.

— Мир изменится в лучшую сторону, если мы научимся управлять подсознанием, — сказал он и вернулся к столу.

Потом Макс развил эту мысль: если все будет так, как он задумал, то все будут жить долго и так счастливо, что и представить невозможно. На этом он простился. Никита закрыл за ним дверь, послушал, как загудел лифт, и пошел убирать со стола.

Только не подумайте, что сейчас я буду рассказывать о философских теориях, которыми Макс напичкал Никиту в тот вечер. Они оба мне рассказывали про этот вечер. Я мало что запомнил, кроме, пожалуй, теории Милля: на развилках надо идти по пути, где увеличивается счастье всего человечества. Никита даже захотел применить эту теорию на практике и предложил торт доесть, а не прятать его остатки в холодильник. «Мы ведь тоже часть человечества», — сказал он, но Макс мгновенно перешел на идеи других мыслителей, и затея сорвалась. Вообще я подозреваю, что Макс не так уж много понял у перечисленных философов. Тогда он просто пересказывал их мысли без обычной для него критики, как будто читал лекцию сонным студентам. Вообще к философам у меня некое предубеждение. Была у меня знакомая, окончившая философский факультет. Вот с ней практически невозможно было разговаривать. Спросишь, как дела, а она потребует уточнить определение слова «дела», вспомнит про древних греков, объяснит, что дела могут быть разными, потом начнет выпытывать, что именно я имел в виду и как я буду реагировать, если у нее все дела замечательные и она готова рассказать о каждом из них. Но это я отвлекся, простите. А то получится как у Швейка, у которого был готов рассказ из своей жизни на любую обсуждаемую тему.

Разговор с Максом Никиту задел. Он даже пожалел, что Макс ушел так быстро. На кухне Никита сел у окна, стал смотреть на падающий снег и думать о своей жизни, которая ему все больше не нравилась. Позади престижный институт, где его обучили физико-математическим премудростям, а работал он верстальщиком в издательстве, выпускающем научные книги. Взяли его туда потому, что он не пугался формул и графиков и мог расставлять их в тексте не абы как, а с пониманием. Авторы были довольны, что не скажешь о владельце издательства. Тот считал, что можно работать быстрее, и что он платит Никите зарплату из жалости и еще из уважения к его диплому. Зарплата была невелика, но однокурсники Никиты получали в научных институтах еще меньше. Это и удерживало его желание красиво хлопнуть дверью и уйти в свободный поиск. Сегодняшнее предложение шефа проблем Никиты не решало — обязанностей становилось больше, чего не скажешь о зарплате.

Личная жизнь… вот об этом Никите думать совсем не хотелось. Управлять подсознанием он не умел, а оно (как приятно свалить свои ошибки на что-то неподвластное контролю) наворотило столько, что в итоге он оказался в пятиметровой кухне с закопченным потолком, потрескавшимся линолеумом и замызганными шкафчиками из советских времен. Можно, конечно, начать ремонт и купить новую кухонную мебель, но на это не было ни денег, ни желания. Скорее, не было желания.

Макс любил пофилософствовать о необходимости ремонта кухни Никиты. Он рассказывал о художнике Тернере, сначала богатом и успешном. Однако в последние годы своей одинокой жизни он запустил свое жилище. Капает с потолка во время дождя — ну и ладно. Дождь ведь не все время идет. Что говорить, у всех есть пожилые знакомые, которым было все равно: на потолке пятна, а окна не мыты уже много лет.

— Рановато тебе стало все равно, — говорил Никите Макс. — Хочешь одолжу денег на ремонт?

Никита благодарил, говорил, что деньги на ремонт у него есть, и переводил разговор на другую тему. Он вообще не любил разговоры о деньгах и смысле жизни. Календарь безжалостно сообщал, что ему за сорок, а это, как говорит безжалостная статистика, уже половина жизни. И за эту половину Никита ничего не достиг: никого не сделал счастливым, да и сам перестал чему-либо радоваться. Просто ходил на работу, по вечерам пил пиво и не огорчался, что молчит телефон. Он, что самое неприятное, даже перестал завидовать энергии Макса.

— Кризис среднего возраста — страшная штука, — говорил Макс.

Он любил рассуждать на эту тему и несколько раз повторял заезженную шутку: средний возраст, когда тебя перестали любить женщины, которые тебе нравятся, и начинают любить те, которые еще не нравятся.

— В этом возрасте обязательно надо хранить заветную папку с начатой работой, которая должна потрясти мир, — рассуждал Макс. — Возможно, ты никогда не откроешь эту папку, но она обязательно должна быть, согревать душу. Вот сядешь ты на кухне, выпьешь пива и поймешь, что большая часть жизни прожита, а ничего не сделано. И тут вспомнишь об этой папке, достанешь, смахнешь пыль, откроешь и поймешь свое предназначение.

— Какая еще папка? — спрашивал Никита, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь.

— Папка — это условно. Это может быть набор красок, старая книга на древнем языке, твоя дипломная работа или карта необитаемого острова с сокровищами капитана Флинта.

Такой «папки» у Никиты не было. Разве что в шкафу лежала тетрадь с формулами и графиками, но о ней он старался не вспоминать. И старая шутка про женщин Никите не нравилась, потому что правды в ней было больше, чем юмора.

И тут в дверь позвонили.

Это был Колян. Вообще-то он Николай Петрович, но Никите представился Коляном. Пару месяцев назад с женой и сыном-раздолбаем он въехал в соседнюю квартиру и стал иногда захаживать. Обычно Колян просил шурупы или дюбеля, что удивляло — Никита ни разу не слышал у соседей каких-либо звуков, напоминающих о ремонте. Был Колян крупным и плотным, о таких говорят «настоящий мужик», однако его озабоченный взгляд и наморщенный лоб свидетельствовали о постоянном ожидании, что окружающий мир хочет Коляна обмануть или по меньшей мере обидеть. Никита так и не выяснил, где он работает, но свою работу Колян любил. «Главное, — говорил он, — сутки отпахал, потом два дня моих. Что хочу, то и делаю». Что он хотел делать в эти два свободных дня, было непонятно. Казалось, что мечта Коляна — вообще ничего не делать.

Я рассказываю об этом визите не случайно. Понимаю, что новые действующие лица затрудняют чтение текста, но мы еще встретим Коляна. Его практическая сметка и критическое восприятие действительности поможет нам объяснить некоторые загадочные происшествия.

В это раз Коляну не были нужны ни шурупы, ни дюбеля. Он протиснулся в прихожую, задом прикрыл дверь и почти шепотом произнес:

— Ты видел, что камеру слежения во дворе поставили?

Камеру прилепили на угол дома, она смотрела на шлагбаум, преграждавший въезд чужим машинам.

— Теперь все! — Колян сделал театральную паузу. — Конец личной жизни, мы под колпаком.

— Тебе-то что скрывать? — спросил Никита. — У тебя даже машины нет.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Колян. — Вот так начинается дорога в цифровой концлагерь. Мы каждый день мимо камеры ходим, а кто-то это фиксирует.

— И рассчитывает, когда киллеру надо залезть на крышу и расчехлить винтовку, — развил Никита его мысль.

— В том числе, — кивнул Колян. — А тебе что, по барабану?

— По нему, — сказал Никита. — Как должно быть и тебе. Я сейчас в таком возрасте, что этот барабан стучит все чаще. А ты чего не спишь?

— Услышал, что Макс ушел, решил зайти, посоветоваться.

— Откуда про Макса узнал? — удивился Никита, хотя, зная Коляна уже не первый день, он должен был привыкнуть к его бдительности.

— Я всегда в глазок смотрю, когда лифт на нашем этаже останавливается. Мало ли что.

Колян был серьезен. Впрочем, он всегда был серьезен. Постоянное ожидания подвохов и неприятностей не способствует легкомысленной радости от бытия.

— Молодец, с тобой нам никакой фашист не страшен. А чего узнать хотел?

— Тебе по телефону никогда не предлагали купить элитную квартиру? — спросил Колян.

— Предлагали. Я им обещал, когда за картошкой пойду, то заодно и квартиру прикуплю.

Колян задумался, пытаясь понять — шутит Никита или издевается. Он наморщил лоб и внимательно посмотрел на светильник над зеркалом, светильник мигнул. Колян моргнул в ответ, и, отгоняя последние сомнения, сказал:

— Тогда ладно, а то я подумал, что они хотели узнать, сколько у меня денег.

— Слушай, — Никите уже надоел этот разговор, — все нормально, я спать собрался, поздно уже.

— Ладно, — Колян открыл дверь, но на секунду задержался. — А насчет камеры ты подумай. Не нравится мне все это. Может на собрании вопрос поставить, пусть снимут?

— Можно и поставить, — Никита закрыл дверь и снова пошел на кухню.

А все-таки хорошо, что Колян прервал поток горестных мыслей Никиты. От таких мыслей никакой пользы, они только вызывают потерю аппетита и увеличивают риск неудержимого потребления алкоголя. От них трудно перейти к продуктивным решениям, как, например, начать делать утреннюю гимнастику и уменьшить потребление жиров, углеводов и кофе.

Из дневника Макса

В этой книге я буду приводить записи из дневника Макса. Это немного оживит повествование и поможет лучше понять мотивы поступков моих героев. Записи Макс вел нерегулярно, но в тот вечер он не поленился и написал следующее:

Никита с каждой нашей встречей становится ниже. Вот, нашел я подходящее слово — именно ниже! Низкие видят только то, что рядом. И другие люди перестают их интересовать — ведь чтобы посмотреть на кого-то, им приходится задирать голову, а кто хочет напрягаться? И зачем я перед ним распинался? Ему, похоже, уже ничего не интересно. Аристотель, Лейбниц — они уже слишком высоки для него. Тут как ни задирай голову — ничего не увидишь.

***

Возможно ли управлять подсознанием? Для этого надо уметь его чистить, избавляться от лишнего, мешающего жить. Возвращать подсознание к «заводским настройкам». На столе у меня куча книг о том, как лучше запоминать. И ничего, как можно забывать.

***

Забывать сложно, но можно окружить вредные мысли защитной стеной. Мощной такой, высокой, чтоб даже не возникло желания через нее заглянуть. Например, мысли о курении защищены стеной из мыслей о раке легких, дряблой коже, желтых зубах и запахе из рта.

***

Одна беда — защитная стена от неприятностей защищает еще и от радостей. На то она и стена.

***

Вот так и можно управлять подсознанием. Но как понять, что из увиденного тебе повредит, что поможет, а что будет просто занимать место в голове? Где строить стену, а где открыть все двери?

***

Вот и ноябрь наступил! Главная ноябрьская ошибка — нетерпеливое ожидание прихода зимы. Впрочем, любое ожидание является ошибкой. Надеюсь, что Никита сегодня это понял.

Глава 2. Пропавший

Перенесемся не две недели вперед.

Все оказалось просто. Не подсознание у шефа Никиты сработало, а новость, что издательство получило заказ на издание учебных пособий для технических университетов и возникла необходимость взять на работу еще двух верстальщиков. Вернее, верстальщиц: Татьяну и еще Татьяну. Обе Татьяны были дочками каких-то знакомых шефа, и Никите, как начальнику группы, предстояло их научить искусству верстки текстов с формулами и таблицами. Здесь надо отметить, что обе они были стройны, красивы и выглядели умницами.

— Мы заодно и математику с физикой подучим, — бодро сказала первая Татьяна, высокая брюнетка с кошачьим взглядом — долгим и неподвижным.

Вторая Татьяна, похожая на испуганную мышку, ничего не сказала, вынула из рюкзачка огромный блокнот и приготовилась записывать.

И тут позвонил Колян.

— Слушай, тут такое, — он замолчал. Никита слышал сопение, что означало, Колян явно подыскивал слова, чтобы красочнее описать случившуюся катастрофу.

— Что случилось? — спросил Никита, подняв брови и округлив глаза. Это был знак Татьянам, что разговор предстоит важный и неотлагательный.

— Вы же друзья с Максом, — наконец сказал Колян.

— Не тяни, — Никита начал беспокоиться. — Что с Максом?

— Нет больше Макса, — сказал Колян. — Его полиция ищет, две машины во дворе. Сестра Макса здесь. Хотя нет, полиция на одной машине, вторая — сестры. Ты бы приехал, тут всех опрашивают.

— А на работу ему звонили? Может командировка или в отпуск уехал.

— Сестра сказала, что на работе его и хватились. Уже две недели, как он пропал. Телефон не отвечает, машины во дворе нет, сестра плачет, никто ничего не знает.

Никита посмотрел на часы. До обеденного перерыва полчаса, за полтора часа успеет обернуться.

— Хорошо, — сказал он, — выезжаю.

Сунул Татьянам листки с инструкцией, сказал, чтобы они сделали копии, подготовили список вопросов, надел куртку и отправился домой. По дороге он попытался позвонить Максу, услышал, что абонент недоступен, и тут до него дошло — с Максом и в самом деле что-то случилось. Последняя запись в его блоге была сделана вечером первого ноября, сразу после его ухода. Макс написал о «дорогах, которые мы выбираем», извинился за использование чужих слов и развил мысль, что дороги выбираем не мы. Никита пробежал пост до конца, узнал, что все это замечательно, иначе мы бы знали свое будущее, что привело бы к массовой депрессии, а также к научно-техническому и культурному регрессу.

Полицейской машины во дворе не было, но у подъезда, где жил Макс, стоял зеленый «фордик» сестры Макса — о ней он пару раз рассказывал, хвалил ее аналитический ум, который, правда, мешал ей выйти замуж и жить счастливо, как положено жить молодой и красивой женщине.

Сестра Макса оказалась блондинкой с круглым лицом, голубыми внимательными глазами и небольшим, чуть вздернутым носиком. Она кивнула, когда Никита представился, сказала, что ее зовут Варя, и пригласила войти.

— Меня попросили посмотреть его бумаги и документы. Сами уехали проверять камеры слежения, но сказали, что в ту ночь была непогода и шансов проследить машину почти нет. Наша камера показала, что кто-то выехал на машине Макса в пять утра, но кто был за рулем понять невозможно. Я не нашла его паспортов — ни российского, ни заграна. Водительских прав и кредиток тоже нет.

— А одежда?

— Нет теплой куртки и осенних ботинок. Такое впечатление, что он оделся, взял документы и куда-то уехал. Я смотрю бумаги — ничего не понятно. Нашла блокнот — там выписки из статей древних философов… Вот еще: нет планшета, телефона и ноутбука.

— Вряд ли воры. Зачем им паспорта?

— Да, вряд ли. Когда полицейские узнали, что нет паспортов, а все вещи на месте, сразу уехали, сказали, что не видят состава преступления.

Никита огляделся. Двухкомнатная квартира, комнаты проходные. Мебель из ИКЕА, но диван дорогой, явно сделан на заказ — уж очень он хорошо вписался между шкафом и журнальным столиком. Книжные полки, два кресла, на журнальном столике книги: Ницше, Сартр, Платон…

— Странно, что ничего не сказал на работе, — Никита рассматривал книги на полках. Три из них были заняты книгами по финансам и рынку акций.

— Он играл на бирже, свою систему разработал. Говорил, что решил финансовые проблемы на много лет вперед, — сказала Варя, следя за его взглядом.

— То есть, он мог бросить работу в любой момент?

— Да, но ему было в банке интересно, — кивнула Варя. — Он там изучал характеры и стиль жизни клерков. Ни с кем особо не сближался, но и врагов у него не было. Но со своим начальником они дружили, часто вместе ездили во всякие экзотические места.

— И начальник ничего не знает?

— Он и поднял панику. Без его звонка полиция бы не стала этим так усердно заниматься.

Тут у нее зазвонил телефон. Варя кого-то внимательно выслушала, сказала спасибо, положила телефон на стол.

— Сказали, что похожая машина ехала на север по Ярославскому шоссе. Это камера у МКАДа. У нас на Ярославке нет ни знакомых, ни родственников.

— Может женщина? С ней что-то случилось, и он уехал.

— И не позвонил на работу? И не позвонил мне? И отключил телефон?

— Да, не сходится, — согласился Никита.

— Нет у него сейчас женщины. После развода он ни с кем серьезно не общался. И друзей у него толком нет. Макс вообще тяжело с людьми сходится. Мне он только про тебя и про своего начальника рассказывал.

Они обменялись телефонами, и Никита вышел на улицу. У подъезда стоял Колян. На ногах растянутые спортивные штаны, стоптанные тапочки, куртка расстегнута.

— Заметил тебя в окно, но не успел выскочить, — сказал он. — Что там, рассказывай.

Никита рассказал.

— Точно баба, — сказал Колян. — Попала в аварию, он к ней рванул и про все забыл.

— А зачем телефон выключил?

— Телефон в машине оставил, и он разрядился, — Колян был очень горд, что разрешил загадку.

— А почему в пять утра?

— Из больницы позвонили, пусть его входящие проверят, — Колян говорил уверенно, убежденный в своей правоте.

— Тебе бы в полиции работать, — похвалил его Никита.

— А то! — Колян довольно ухмыльнулся. — Я бы там…

Что именно сделал бы Колян в полиции Никита не узнал. Хлопнул его по плечу и побежал к метро. Татьян он застал в тех же позах.

— Есть вопросы? — спросил Никита.

— Есть, — сказала Татьяна с блокнотом. — Вот тут.

Она показала на первую строчку инструкции.

— И дальше по всем строчкам, — добавила другая Татьяна.

Никита вздохнул и включил компьютер.

Варя позвонила через два дня.

— Макс прислал на работу фото заявления, что по личным обстоятельствам он просит его уволить по собственному желанию.

— Ура, живой! — Никита вздохнул с облегчением.

— Ну да, живой. Непредсказуемость в его стиле. Непонятно, почему он телефон отключил, но это мелочи. От него всего можно ожидать. Вернется — расскажет. Мне он тоже написал: «Все в порядке, странствую, обнимаю».

— Надо бы в полицию позвонить.

— Уже! Они посмеялись, обозвали меня паникершей, пригласили заходить, если что.

— И где он может быть? — спросил Никита.

— Где угодно. Я знала маршрут, когда он с Панкратом, его начальником, отправлялся на яхте или в горы. Знала от Панкрата. А так он сам не знает, куда его занесет.

— Мне он ничего не говорил, — сказал Никита.

Варя засмеялась.

— А ведь ты сейчас его лучший друг. Если хочешь, я тебе про него расскажу. Приезжай сегодня вечером. Я на Воронцовской живу, это около Таганки. У меня плов есть. Он из кулинарии, но вкусный. Прихвати по дороге бутылку красного сухого. Отметим находку нашего пропащего.

Никита мне рассказал о встрече с Варей. Я опущу несущественные детали: как он наткнулся на неработающий домофон, как Варя долго не подходила к телефону, как он уговорил женщину с коляской, что он не квартирный вор, а идет в гости, что плов был практически несъедобным… Он пересказал главное: рассказ Вари о Максе.

— Ты только учти, — сказал Никита, — она выпила, была счастлива от новостей и главное — она любит брата и никогда не скажет о нем ничего плохого. Вот, что сказала Варя. Это практически был ее монолог.

…ты только не перебивай. Работаю я из дома, знакомых мало, скоро вообще разучусь нормально говорить, так что ты попался, буду вспоминать устную речь. Сегодня чудесный день, хорошие новости, да я еще и выпила. Так что держись.

Макс — он чудесный. Мы рано потеряли родителей, жили с бабушкой, Макс старше, он заменял мне отца, был лучшим другом. За ним я была, как за каменной стеной, уж прости за изъезженный штамп. Разъехались, когда он женился. Встречались редко, но между нами словно натянута ниточка понимания и поддержки. Перезванивались тоже редко, но знаешь… есть люди, которые всегда рядом, даже, когда они далеко. А Макс часто был далеко. Особенно после развода. Понимаю его жену — долго выдержать Макса может только любящий его человек. С ним главное — не залезать в его внутренний мир, в его личное пространство. Что творится в голове Макса — постороннему понять невозможно. Да и сам Макс не смог бы сформулировать, о чем он думает в данный момент.

Когда он уезжал, а уезжал он часто, никогда сам не знал, куда его занесет. Полетит, например, в Марсель, но пробудет там два часа и унесется в какой-нибудь городок, чтобы побеседовать с великими. Непонятно? Вот пример. Он мог приехать в прованский город Салон, где жил и работал Нострадамус, и там несколько дней бродить по улицам, споря с Нострадамусом о смысле его катренов. А потом разругается с великим предсказателем и унесется в городок Воклюз, чтобы бродить там по горным тропам и обсуждать с Петраркой — он там жил — перипетии виртуальной любви к несуществующему человеку. Представь картину: ходит мой любимый братик по улицам или тропам и бормочет что-то себе под нос. Так что спрашивать у него, куда он поехал — это занятие бесполезное, сам он только знает, до какого города купил билет перед началом путешествия.

Знаешь, было спокойнее, когда он на яхте отправлялся в путешествие со своим начальником. Панкрат человек приземленный, все по четкому плану — куда плыть, где закупать продукты, где заливать воду и горючее, где нырять с аквалангом. Я почему-то смеялась, когда он рассказывал о Панкрате, спрашивала, как его звали в детстве: Пан, Паня?

Работал Макс постоянно. Позвонишь ему — ответ стандартный: думаю, пишу, не мешай, а то мысль собьешь. Над чем работал? Над всем. Писал эссе. Одна неделя — одно эссе. Не публиковал, только в блоге у себя что-то кратко формулировал. Складывал эссе у себя на сайте под замком. Ключ я знаю, Макс сказал, что если с ним что-то случится, то я могу все это опубликовать. О чем эссе? Обо всем. Философия, политика, литература, искусство. Эссе злые, он всех критиковал, прямо новый Базаров. Готов был всех сбросить с парохода современности. Как Маяковский. Но у него было четкое правило: критикуешь — предлагай что-то взамен. Так что мыслей у него было много. Для тебя открыть этот сайт не могу — нужно его разрешение.

Меня он тоже пытался привлечь. Помню, пришла я поздравить его с днем рождения. С его согласия, конечно. Встретил, улыбнулся, поставил торт в холодильник, усадил в кресло, сел рядом и сказал, что он будет Гегелем.

— Это как? — спросила я.

— А ты будешь Максом, — на мой вопрос он не отреагировал.

Это означало, что Макс будет зудеть мне в уши про гегелевский тезис-антитезис-синтез, а я должна опровергать устои диалектики примерами из личной и семейной жизни. Я стоически все прослушала и сказала, что лично у меня тезис простой — мне надо платить по кредиту за машину. А антитезис грустный — платить нечем. И такой из этого получается хреновый синтез, что ни один диалектик не поможет. Макс засмеялся, сказал, что общаюсь не с теми диалектиками, тут же по телефону перевел сто тысяч, поцеловал, сказал, что я лучшая сестра из всех его сестер (для справки — у него одна сестра), вытолкал за дверь, сказав, что я подала ему гениальную идею и он будет работать.

К деньгам у Макса отношение простое: не надо экономить — надо зарабатывать. Деньги у него были, я говорила про биржу. Критерий успешности у него был простой: постоянная возможность купить то, что необходимо. Ничего лишнего, ничего для престижа. Для работы у него один костюм. Для остальных случаев — джинсы. Хорошие туфли, кроссовки и туристические ботинки — больше ничего не нужно. Питается скромно, любит простую пищу. Исключение — торты. Сладкое любит, организм требует. Много гуляет. Нескучный сад, Воробьевы горы — там он даже бегает по склонам. Ты, наверное, заметил тренажер у него в спальне. «Нет здоровья — нет успеха», — это я слышала постоянно. Читает много, очень много. В институте освоил скорочтение, тратит на страницу несколько секунд. Но останавливается, если ловит свежую мысль, записывает ее в блокнот.

Ну, пожалуй, все. Общую картину обрисовала. Ты, наверное, понял, что я не беспокоюсь, куда он уехал. Жаль, только, что я не знаю первый пункт его путешествия. Ярославка — это что-то новое. Никогда не слышала, что там для него было что-то интересное. Ярославль он исходил вдоль и поперек, да и окрестные городки облазил. По второму разу никуда не ездил. Ладно, вернется, все узнаем. Вот только…

Вот только два вопроса, которые меня мучают. Почему такая спешка — уехал в пять утра, долго молчал, бросил работу. Второй вопрос, связанный с первым — почему не предупредил? Он всегда звонил, когда собирался уезжать. Шутил, спрашивал, помню ли пароль от его сайта. И тебе ничего не сказал. Макс много о тебе рассказывал, говорил, что ты единственный, кто его понимает, с тобой ему было интересно. А тут такое странное и, судя по всему, важное решение. Почему он с тобой не посоветовался? Молчишь? И еще вопрос… Ирина Владимировна Мордвинцева — это имя тебе ничего не говорит?

Вот и все. Никита многое знал, но слушал внимательно. Вопросов не задавал — Варя и правда умница, говорила четко, по делу, не отвлекаясь на ненужные подробности. Как продолжился их разговор мы узнаем позже, а сейчас я опять приведу отрывок из старого дневника Макса, где он немного рассказывает о своем начальнике Панкрате..

Из дневника Макса

Какие мы с Панкратом разные! Помню наше путешествие на его яхте по Ладоге. Он все распланировал: два дня стоим в шхере, в первый день моем яхту, второй день — банно-прачечный. Вне зависимости от дождей, гроз и ледяного ветра. Я молчу, киваю. С ним научился молчать, не возражать.

***

Волна больше метра. Яхту мотает из стороны в сторону, меня укачало. Ладога такая, с сюрпризами. Панкрат поет: «Будет буря, мы поспорим». Спрашиваю, чьи слова? Ответ мгновенный: «Николай Языков, 1829-й год». У него абсолютная память. Я без телефона и блокнота мекаю и бекаю.

***

Лучше запоминаю, когда проговорю. Мне нужен слушатель. Панкрат не вариант — он все знает, чужие мнения его не интересуют.

***

Панкрат живет по плану: учиться, жениться, работать, сделать карьеру, вырастить детей, путешествовать, выйти на пенсию, написать мемуары. Точка! А я не знаю, куда черт понесет меня завтра.

***

Панкрат поставил меня на руль, сам пошел по рации узнавать прогноз. Свищет ветер, в лицо хлещет дождь. Романтика! Сразу прошла тошнота.

Глава 3. Отпуск

Давайте отмотаем ленту событий на несколько лет назад, когда началась наша история. На календаре март 2011-го года. Может вы помните, что тому марту предшествовала снежная зима с ледяными дождями. Ветки деревьев тогда покрылись прозрачным льдом, сверкающим, когда солнце показывалось в разрывах туч. Помню, когда я гулял в то время по лесу, то казалось, что брожу по райскому саду среди деревьев, увешанных драгоценными камнями. Я почему-то убежден, что в райском саду обязательно есть такой уголок. Надеюсь, что когда вы попадете в рай и увидите деревья с драгоценностями, то убедитесь в правильности моей гипотезы.

Март того года был обычным, не запоминающимся. Серый снег, грязные лужи, черные ветки, с которых давно стаял сверкающий лед. Ничего, абсолютно ничего не напоминало рай. Но времена тогда были славными! Если посмотреть ленты социальных сетей того времени, то мы не увидим жарких споров о политике, эпидемиях и войнах. Кто-то рассказывал о путешествиях, другие клеймили бездуховность общества потребления, ругали попсу, обсуждали личную жизнь медийных персон и ставили фотографии котиков.

Утром в конце марта того замечательного года Никита проснулся в доме на окраине поселка недалеко от Калужского шоссе. Можно написать захватывающую историю, как Никита с женой Ириной отвоевывали этот кусок земли около оврага. Тут на большой куче мусора росли лопухи и лебеда, но как только зашел разговор о постройке дома, оказалось, что это место самое востребованное в районе. Им сказали, что из окна они будут видеть красивое поле, а за полем синеть опушка леса, где растут сыроежки и подберезовики. И до Калужского шоссе всего двадцать минут по дороге, по которой в хорошую погоду могут проехать даже «жигули».

Все было так, но только один год. Полюбовались Никита с Ириной полем и синей опушкой леса, один раз набрали там корзину подберезовиков, а потом поле продали застройщикам. Они настроили там коттеджей, обнесли забором, а в рекламе написали, что жители новых коттеджей будут любоваться синей опушкой и далее по списку. Здесь, справедливости ради, надо заметить, что ко времени начала нашей истории Никите и Ирине стало совершенно безразлично, какой вид открывается из окон.

В то утро Никита проснулся и понял, что хочет завтракать один. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть еще хоть на пятнадцать минут. Сон не шел. Шаги на первом этаже, шум воды в кране, гудение микроволновки — все знакомо, так каждое утро. Вот она включила телевизор, села на диван, размешивает сахар в кружке с кофе…

За окном серые тучи, настроение такое же. На работу Никита не спешил, но не любил валяться в кровати по утрам. Чтобы встать, надо выключить мозги и попытаться все делать на автомате. Просто произнести дежурное «доброе утро, как спала, выглядишь хорошо…» и идти в ванную, чистить зубы, принимать душ, затем кухня, сок, сыр, кофе.

Потом можно сесть за стол, двумя руками взять кружку и смотреть в окно. Серые грязные сугробы, зеленый забор, черные ветки клена, низкое небо. Кофе остыл. О чем он будет думать? Ни о чем. Нет, можно думать о дочке. Жаль, что она уехала, этот дом слишком большой для двоих. Пустующая комната Маши, как упрек. Впрочем, почему упрек? Нормально. Что ей делать на окраине подмосковной деревни? В большом городе суета и кипение, тут только вороны на ветках и тишина.

А что Ирина? Поднялась в свою спальню, открыла шкаф, одевается. Да, надо вставать. «Ты поехала? Осторожно, на дороге скользко. Поработаю дома, приеду после обеда, с итальянцами сама переговори, пригрози им, что французы согласны. Французы пока молчат? Все равно пригрози. Вечером буду поздно, заеду в институт. И ты поздно? Хорошо, целую…»

Никита спустился вниз, когда Ирина надевала сапоги.

— Ты нормально?

— Я в порядке. Ты как?

— Бодр и готов к подвигам. Сегодня поработаю из дома.

— Не волнуйся, я все знаю. Работай спокойно.

Тщательно закрыла дверь, осторожно спускается по ступенькам — там снег. Как бы не поскользнулась в своих сапогах. Нет, координация у нее отличная, спустилась, идет к гаражу. Обернется? Обернулась, помахала рукой. Пока, пока! Выехала, еще раз махнула рукой, открылись ворота, на снегу остались черные следы от колес.

Никита прошел на кухню, сполоснул стоявшую в раковине джезву, насыпал кофе, залил водой, поставил на плиту. Что дальше? Он прошел к шкафчику, достал бутылку «кампари», налил полстакана. Горький вкус — это то, что надо. Где лед? Нет льда, что-то сломалось! Ну и ладно, чинит он не будет. Многое теперь безразлично. Он сел за стол, сделал глоток и задумался.

Бывают моменты, когда думать не надо. Проще и лучше — сидеть и смотреть, например, на узор оконных занавесок. Где-то в подсознании что-то шевелится, но это глубоко, не портит настроения. Главное, не пропускать эти шевеления наружу. Тогда они не беспокоят, можно расслабиться и ждать, когда откуда-то из глубины придет что-нибудь хорошее, что поднимет настроение. Тогда и кофе будет вкуснее, и стакан с «кампари» останется недопитым.

Но это в теории. На практике никуда не деться от грустных мыслей. Никита сделал второй глоток. Куда все ушло? Сколько было радости, когда сделали первый прибор, когда бегали по рынкам, пугая продавцов, что они могут мгновенно определить содержание нитратов в огурцах, когда нашли фирму в Италии, которая стала делать для них электроды. Надо про это забыть, слишком больно вспоминать. Сколько рож, неудавшихся венцов творения сразу промелькнуло перед глазами — надо договориться, решить проблему полюбовно, мы все понимаем, но и ты нас пойми… Все! — наплевать и забыть. Такие воспоминания лет на десять колонии потянут. Сейчас покупка мебели в квартиру Маши — это на первом месте, это приятнее. Что-то он расквасился. А с виду такой деловой, энергичный. Но мягкий, всегда войдет в положение. А как иначе? Это ценится, это работает, тут ничего менять нельзя.

А с Иркой надо что-то решать. Тишина в доме — это ад. Каждый в своем углу, они боятся пересечься. Ведь он любит ее. Понял окончательно, когда закрутил с… Черт, даже имя ее забыл. Тогда сравнил и ужаснулся. Куда его понесло? Рядом потрясающая женщина: красивая, сексуальная, умная. Он вытащил счастливый лотерейный билет, когда пошел пить кофе в Ленинке. Хорошо, что она тоже любила разбивать чтение чашечкой кофе. Другой такой ему не найти. С виду она суховата и рассудочна, но это на людях. А когда они вдвоем, да еще после первого бокала…

Надо что-то делать. Невозможно больше переносить ее взгляд — изучающий, вопросительный. Она молчит, знает, что на любое ее предложение у него сразу найдется сто пятьдесят предлогов, что пока не время, что надо поговорить об этом через месяц и тому подобное. Причем, это не он будет говорить, а какой-то черт противоречия. Раньше молчал, а сейчас проснулся. Не смог он заткнуть этого черта. И злится он про себя, насуплено молчит. Посмотрел бы в тот момент в зеркало — убил бы гада не задумываясь. Святая она женщина, что все это терпит.

Надо все бросить и начать сначала. Так коучеры советуют — кирпич им в глотку. Балаболы, сами в проблемах, как дед Матвей в дерьме, когда он на огороде в сортир провалился. У них с Иркой прекрасное «сначала», его уже не повторить. Их «сначала» — это кофейня в библиотеке, скамейка на аллее ВДНХ, диван в квартире, когда родители уехали на дачу, белая ночь в питерском Катькином садике.

— Ты правда меня любишь? — спросила она тогда. — Не мое тело, а именно меня?

— Правда, — сказал он. — Вот отрежут тебе ногу, а я все равно буду тебя любить.

— Странные у тебя мысли, — засмеялась она. — Но сказал ты хорошо.

Надо не сначала, надо понять друг друга. Ирка, дорогая, давай проснемся! Черт с ней с фирмой, проживет она без них пару недель. Они уже лет пять никуда не ездили вдвоем. Когда они ходили, держа друг друга за руку? Теперь несолидно? К черту солидность. Надо уехать в глушь, где их никто не знает. Подальше. В Бразилию, например. Нет, туда нельзя, она терпеть не можешь длинные перелеты. Надо поближе, но где тепло. На море? Там толпы, они оба это ненавидят. А куда? Ее подруга Наташка летала в Тоскану — полный восторг. Причем одна летала, без мужика, что поразительно. Тоскана… слово некрасивое, но мысль интересная. Где ноутбук?

Отели отпадают — там люди, они не будут одни. Надо искать дом с пансионом, чтобы самим не готовить. Ага, что-то есть. Обещают холмы до горизонта с кипарисами и маками на склонах. Комнаты в старом доме, пристройка в стиле модерн — это не то. А вот это интересно! — отдельный дом на территории старинной усадьбы, завтрак, коллекция вин, хозяин фотограф-дизайнер, вокруг красота, закаты, восходы, рядом старые городки. Хозяева Андреа и Алена. Стоп, почему Алена? Русская? Отлично, меньше проблем. Он ей напишет по-русски — нужен дом на две недели в сезон цветения маков. Так, отослал.

Ирка будет удивлена. А что — может он еще удивить! Еще глоток «кампари». Кофе сбежал, ну и ладно. Ого, уже пришел ответ! Алена пишет по-русски. Надо приезжать в начале мая. На две недели она зарезервирует дом и будет рада гостям из России. Предложила бесплатную экскурсию по окрестностям. Цены за жилье смешные, бизнес у них не очень, конечно. Есть фото — уютно, две спальни, свой столик на улице, бассейн, завтраки все хвалят. Могут кормить хоть три раза в день. Отлично, надо резервировать! Никита набрал номер Ирины.

В самолете Никита сидел около окна и смотрел на проплывающие под ними облака. Начал смотреть фильм, бросил. Неинтересно. Да еще по-английски. Звук ужасный, слова не разберешь. Вынул из ушей наушники, посмотрел картинки, дошел до любовной сцены, выключил. Ирина читала что-то в планшете и изредка поглядывала в его сторону.

— Что-то не так? — спросил он.

Ирина замялась.

— Удивляет, что ты не напился, как обычно, когда летишь со мной.

— Через два часа придется вести машину.

— Когда это тебя останавливало? Машину могу вести я.

— Хочешь, чтобы я напился? Тебе так привычнее?

— Нет, что ты…

Ирина положила ладонь на его руку, слегка сжала пальцы.

— Я очень рада, что мы опять вместе. И что ты сам это придумал!

Он не любил римский аэропорт. Много зданий, соединенных сложными переходами, тут он всегда терялся и даже записал в телефоне подсказку, как найти любимый ресторан и пункт проката автомашин. Ирина от ресторана отказалась, они покатили чемоданы по коридорам и воздушным переходам. В офисе проката народу было немного, Ирина быстро выбрала небольшой «мерседес». Никита нахмурился.

— Что не так? — Ирина улыбнулась. — По цене почти так же, как «форд».

— Дело не в цене, — Никита выглядел раздраженным. — В Провансе почти нет богатых, зачем выделяться?

— Умные богатые носят дорогие трусы и ездят на дешевых машинах, — смеясь сказала Ирина. — И наоборот. Так что нас будут принимать за сезонных сборщиков оливок.

— Странная теория, нас могут принять за богатых дураков.

— Не примут, у тебя очень умный вид.

Он огорчился, что не смог сдержаться. Не любил спорить, тем более по таким пустякам.

— Прости, — сказал он, положил ей руку на плечо, поцеловал в щеку и стал примериваться, как залезть на водительское сиденье, не задев соседнюю машину. Ирина жестом остановила его, пригнулась и нашла множество царапин. Она заставила клерка все это записать и решительно села за руль.

— Ты какой-то задумчивый, сегодня водителем буду я. А ты говори, куда нужно поворачивать.

Выход на магистраль А1, ведущую к Флоренции, Никита знал хорошо — ездил туда по делам фирмы. Подсказав пару поворотов, он закрыл глаза и сделал вид, что спит. Разговаривать не хотелось, вернее, было не о чем. Завтра им тоже будет не о чем разговаривать. И послезавтра. И так все две недели? Опять он сделал что-то неправильно?

Ирина, сжав губы, внимательно смотрела на дорогу и о чем-то сосредоточенно думала. В машине стало напряженно — чертовски знакомое состояние. Оно возникло у них сразу после отъезда Маши. Нет, не надо об этом думать. Никита положил ладонь на ее руку. Ирина повернула голову.

— У тебя все в порядке?

Никита кивнул. У него все в порядке, он здоров, даже не очень устал.

— Хочешь я сменю тебя?

— Пока не надо, еще долго до выезда с магистрали?

— Минут десять.

— Тогда и решим.

Ну вот и поворот на местную дорогу. Никита переключил навигатор с итальянского на английский, ввел адрес усадьбы, стал дублировать его подсказки на русском языке. Ирина покачала головой, сказала, чтобы он замолчал — английский она знает, не надо ей мешать. Он отвернулся и стал смотреть в окно на склоны, где распускались красные маки. Вечерело, от холмов протянулись длинные тени, все стало загадочным и таинственным. По грунтовым дорогам между холмами сновали грузовички фермеров. Подъезды домам были обсажены кипарисами и цветами. Кое-где уже зажглись огни, небо стало темно-бирюзовым.

— Красиво! — сказал Никита самому себе.

— Да, — кивнула Ирина. — Я не ожидала такой идиллии. Здесь можно забыть о всех проблемах.

Наконец они въехали в город Пиенза, сделали пару поворотов по улицам, снова очутились среди холмов, дорога запетляла, и навигатор показал, что скоро они прибудут на место.

— Не гони, мы уже у цели! — сказал Никита, рассматривая карту на экране.

И тут, посреди огромного поля во впадине между холмами, навигатор сообщил, что они приехали, и то, что они ищут, находится справа от них. Ирина остановила машину, они вышли и закурили. Справа был огромный луг со полевыми цветами. Луг кончался у кустов, за которыми начинался крутой подъем на очередной холм. Никаких признаков цивилизации вокруг не было. Небо совсем потемнело, над ними замерцали звезды. Ирина подошла, ткнулась головой Никите в грудь и протянула ключи от машины.

— Никитушка, я больше на могу. Я устала вести машину, устала принимать решения, устала нервничать. Хочу сесть на пассажирское сиденье, закрыть глаза и открыть их, когда мы приедем туда, где нас ждут. Я знаю, что сама вызвалась сидеть за рулем, но я больше не могу.

Она открыла дверь с пассажирской стороны, села, накинула ремень, захлопнула дверь и прислонила голову к стеклу. Такой Ирину Никита никогда не видел. Обычно она скрывала свои чувства, усталость и эмоции. И уж совсем необычно, что она не захотела контролировать текущие события.

Он сел за руль, завел машину и медленно поехал, поглядывая по сторонам. Через пару километров справа обозначилась грунтовка, ведущая к каким-то строениям. Там он заметил огоньки и решил подъехать, чтобы уточнить путь. Машину подбрасывало на кочках, колеса разбрызгивали грязь из многочисленных луж. Никита снизил скорость до минимума, чтобы не беспокоить Ирину, сидевшую с закрытыми глазами. Вот показались открытые ворота, они проехали мимо небольшой парковки, мимо кустов с бутонами роз, раскрашенных скамеек и подъехали к большому каменному дому, увитому плющом. У входной двери горел фонарь, освещая куст синих цветов и свернутый зеленый шланг для полива.

Открылась дверь, и на пороге показалась стройная миловидная женщина лет тридцати пяти, с длинными темными волосами и челкой. Одета она была в джинсы и белую футболку. Женщина улыбнулась, подошла к машине, заглянула внутрь и спросила на русском языке:

— Вы Никита и Ирина? Здравствуйте! Меня зовут Алена. Проходите в дом, я вам налью хорошего вина. Это вас ободрит, и вы не будете такими усталыми.

Они вошли в небольшую комнату, похожую на прихожую. Широкая лестница вела на второй этаж, через две приоткрытые двери были видны длинные коридоры, уходящие вглубь дома. У стены стоял высокий стеллаж с бутылками вина. Алена выбрала одну из них и протянула ее Никите.

— Штопор и бокалы на столике у дивана. Если вам нужен сыр и хлеб, то я принесу.

Никита с Ириной синхронно помотали головами, и Никита открыл бутылку. Вино было удивительно мягким, без терпкости, оно в самом деле прибавляло сил. Алена сидела за стойкой и вносила в компьютер данные из их паспортов. Никита не выдержал и подошел к ней.

— Все в порядке?

— Абсолютно! Вот ваши паспорта, рассчитываться можете перед выездом. Я буду включать в счет все покупки: вино, фотографии, сыр, сигареты…

Никита оглянулся на их бутылку.

— Это вино наш подарок, его включать не буду, — сказала Алена. — А стоимость вашего домика в день…

Она назвала сумму, которая Никите показалась странной.

— Да, но на вашем сайте цена была в два раза меньше.

— Это цена для одного гостя. А вас ведь двое.

Никита услышал смех Ирины.

— Узнаю своего мужа-бизнесмена!

Алена потерла нос.

— Но я вам могу сделать двадцатипроцентную скидку. Ведь вы приехали на две недели.

Никита с торжеством посмотрел на Ирину.

— Попроси ключи, — сказала она. — И сыра с хлебом. Я больше никуда не хочу сегодня ехать.

Их домик оказался в двух шагах от дома хозяев. Около входа была небольшая терраска со столиком и двумя деревянными креслами. Над входной дверью горела старинная лампа, около нее кружились ночные мотыльки. Алена открыла дверь и терпеливо ждала, пока Никита перетащит в дом чемоданы и сумки.

— Тут две спальни и столовая с кухней, — начала рассказывать Алена. — Одна спальня большая, там стоит письменный стол. До вас тут жил писатель, он никуда не ездил. Утром он с нами завтракал, а потом целый день пил кофе и вино.

— И какую книгу он писал? — поинтересовался Никита.

— О любви! Он мне сказал, что главная героиня похожа на меня, а герой на него. И вот он приехал отдыхать, а я в него влюбилась.

— История реальная? — спросила Ирина.

— Нет, я люблю своего мужа и писатели меня не интересуют.

— Мало зарабатывают? — продолжала допытываться Ирина.

— Это не важно. Главное, что им постоянно нужны новые впечатления, а я домашняя, у меня хозяйство, я быстро надоем любому писателю.

Алена показала, как пользоваться плитой, и ушла, оставив пакет с сыром и хлебом на столе рядом с бутылкой вина.

— Я не претендую на роль писателя, маленькая спальня меня устроит, — сказала Ирина и скрылась за дверью.

Никита стоял посреди столовой и не мог придумать, чем заняться.

— Я переоденусь и приду пить вино с сыром! — раздалось из комнаты Ирины.

Никита обследовал кухонную шкафчики, нашел там банку растворимого кофе, поставил на плиту чайник (еще остались такие!), сел за стол, нарезал хлеб, сыр, разлил вино по бокалам, выпил свой и задумался.

Что тут делать две недели? Рядом какие-то городки, но, наверное, они похожи друг на друга. Он представил маленькую площадь, небольшой ресторан со столиками на улице, узкие улочки, двери, окруженные цветочными горшками, обязательный храм, здание городской управы, остатки крепостной стены… Хватит одного дня, чтобы все это надоело и встал вопрос о зря потерянном времени. Ни он, ни Ирина не интересовались итальянской историей и искусством. Они оба не любили рестораны за долгие ожидания, за необходимость вести пустые разговоры, прихлебывая терпкое вино и поглядывая на часы. Ирина любила теплое море и длинные песчаные пляжи, где можно часами бродить по берегу, собирая ракушки и цветные камешки. До моря отсюда далеко, и, вообще, зачем надо было забиваться в сельскую глушь, если хочется проводить время на пляже? Хотя, стоп, на пляжах толпы, он что, забыл? На карте Никита нашел город Пиенза, который они проезжали час назад, и стал смотреть на ближайшие городки. Их названия ему ничего не говорили, он достал путеводитель по Тоскане и погрузился в чтение.

— Ну и что ты нашел?

Ирина успела принять душ, замотать голову полотенцем, надеть длинный шелковый халатик и намазать лицо каким-то белым кремом.

— Тут куча мест, куда еще не ступали наши ноги! — сказал Никита, не отрываясь от книги.

— А они заслуживают того, чтобы наши ноги туда ступили?

Ирина взяла бокал с вином и почти залпом выпила его. Никита услышал, как закипела вода, и встал, чтобы заварить кофе в больших синих чашках с золотыми ободками по краям. Размешав сахар, он взял чашки и вернулся к столу.

— У меня созрел план на завтра, — сказал он. — Тут неподалеку находится городок, где Тарковский снимал фильм «Ностальгия».

— Банья Виньоне? — спросила Ирина.

От изумления он чуть не поперхнулся.

— Откуда ты знаешь?

— У меня было немного свободного времени перед отъездом, и я прочитала о местах, куда мы приехали. Так что экскурсия с милой Аленой нам не нужна. У меня хорошая память, и я могу устроить тебе экскурсию по окрестностям не хуже ее.

— Чем она так тебя задела?

— Пока ничем. Но она из категории женщин, к кому уходят мужья, уставшие от однообразия семейной жизни.

— К таким хозяйственным и домашним?

— Я наблюдала за ней. Она не очень хозяйственная и совсем не домашняя. И ей тут здорово все надоело.

— С чего это ты взяла?

— Если женщине нравится место, где она живет, то она поневоле любуется им и хочет, чтобы и другим это понравилось. При этом она старается показать все с лучшей стороны и спрятать мелкие недостатки. Я пролила немного вина на столик, Алена заметила это, но и не подумала, дать мне салфетку, чтобы убрать пятно. Ей было все равно, что столик может испортиться. И потом ты заметил, как неаккуратно лежали подушки на кроватях? Алена была совсем рядом с этими подушками и не сделала даже малейшей попытки поправить беспорядок. В общем, я думаю, она готова сбежать отсюда при первом удобном случае. Кстати, как ты думаешь, сколько ей лет?

— Ну… тридцать пять… что-то около…

— Ей за сорок. Она просто мало работает, много спит, гуляет и поэтому хорошо выглядит.

— Почему за сорок?

— У нее взрослый сын. Его фотография висела над диваном, где мы пили вино.

Никита с изумлением смотрел на Ирину. Фотографию он видел, но ему и в голову не пришло связать этого симпатичного парня с Аленой.

— Что ты так на меня смотришь? Разрез глаз, форма носа — это ее сын.

— Да я не против, пусть сын, это не наше дело.

— Это мое дело. Я не хочу, чтобы эта девица увела у меня мужа.

— Я тебе еще нужен?

— Да, и я тебе тоже нужна. Ты прекрасно знаешь, что если с тобой что-то случится, то единственный человек, который реально будет тебе помогать, — это я. И я знаю, что если мне вдруг придется лечь в больницу, то ты будешь приходить ко мне чаще, чем наша дочка.

Никита молчал, не зная, что сказать. Ирина допила кофе, съела кусок сыра, встала, поцеловала его и ушла к себе в комнату. Никита взял сигареты и вышел на улицу.

Над холмом поднималась огромная красная луна. У дома ее заслоняли кусты, и он пошел к бассейну, сел в шезлонг и стал любоваться: две луны — одна в небе, другая на поверхности воды. И тут он услышал шелест шагов; сначала далеко, тихо, потом громче — зашуршал гравий на дорожке. Он оглянулся, к нему приближалась Алена. Ночная пижамка, на ногах «кроксы».

— Никита, это вы? Я не спала, услышала шаги у бассейна, подумала, что кто-то чужой.

Ни тени смущения, на лице улыбка.

— Не волнуйтесь, все свои. Я вышел покурить.

Алена хотела сесть в соседний шезлонг, подвинула его, но остановилась, взялась за его спинку, посмотрела на луну.

— Красиво, правда?

Никита согласился, что красиво.

— А вам не кажется, что кипарисы сейчас выглядят зловеще?

Силуэты кипарисов напоминали безобидные пирамидальные тополя. Он не стал спорить и опять согласился.

— Когда мне ночью грустно, я боюсь темных кипарисов, — продолжила Алена, не отпуская спинку шезлонга. — Они тогда похожи на каких-то чудовищ. А когда мне хорошо, то они кажутся солдатами, которые пришли меня охранять.

Она явно не хотела уходить. Никита оглянулся на темные окна дома, там все было спокойно.

— Вам сегодня грустно? — он спросил это из вежливости, ему хотелось быстрее докурить и уйди к себе.

— Какое-то беспокойство, что-то не спится. Это пройдет. А вы знаете, в Пиензе есть «пасседжиата», это тропа вдоль вершины холма. Там все гуляют, оттуда прекрасный вид на долину. Вечером и ранним утром там очень красиво. Особенно, когда туман. Вам с Ирой надо обязательно там побывать.

— Мы побываем, спасибо.

Алена вдохнула, как будто собиралась еще что-то сказать, но промолчала, потом тихо сказала:

— Спокойной вам ночи. Сегодня даже ветра нет. Будете спать спокойно.

Ушла. На повороте тропинки она обернулась и помахала рукой. Он тоже ей помахал. В своей тоненькой пижамке она выглядела такой тоненькой, хрупкой, а в свете луны еще и беззащитной. Никита встал, хотел ее вернуть, но она вдруг исчезла, как и не было ее.

Рассказ Ирины

Ушел курить. Пойти с ним? Нет, устала. Как здесь тихо. И запахи цветов из окна. Какие-то голоса? Или показалось? Вот, вернулся, щелкнул выключателем, читает, наверное. Она читать не будет. И снотворное пить не будет.

Ирина включила лампу — так проще прогнать ночные мысли. Надо просто полежать, рассматривая фотографии на стене. На одной вьется грунтовая дорога, взбираясь на холм — фотограф был уверен, что тут есть мысль, но лучше его об этом не спрашивать. Начнется словоблудие. Пониже на фото старый колодец на площади — чувствуется жаркий день, колодец давно высох. Сразу захотелось пить, а кроме вина ничего нет, надо купить воды в бутылках. Есть вода в чайнике, но, наверное, теплая. Хочется холодной, с газом. Потерпит. А тут на фото велосипед у колонны — бумажку на мостовой фотограф не убрал, или это так задумано? Пусть мучаются перфекционисты! А вот это ожидаемо: Алена среди маков, голубое небо, яркие краски. Неплохо, неплохо, она тоже хочет такую фотографию. А здесь Алена на вершине холма — вскинула руки, изображает радость. Ирина встала, подошла поближе. Так она и думала, радости на лице Алены не было. Застывшая улыбка уставшей женщины. Андреа явно измучил ее при съемке: повернись налево, выше руки, улыбайся, убери волосы с лица…

А кровать тут хорошая, матрац не жесткий и не мягкий. Такой, как она любит. И белье чудесное — хлопок, приятно пахнет свежестью. А все равно не спится. Интересно, сколько времени могут вместе прожить два чужих друг другу человека? И куда уходит любовь? Наташка как-то сказала, что любовь, не умирает, она уходит к другому. Но ее любовь не ушла, это бесчувственный болван, храпящий за стенкой, не понимает, что она его любит. Это чувство ему уже не нужно, и она ничего не может с этим поделать. Он перестал слышать ее. Ему везде мерещатся поучения и советы. Дурачок! Да, был период, когда она пыталась казаться полезной и лезла, куда не просили. Но ведь это прошло! Он все делает сам, она просто помогает и незаметно исправляет его ошибки.

Надо выключить свет — так она никогда не уснет. И две Алены на стене смотрят почти в упор. Была бы женщина, тогда все понятно. Тут, или глаза ей выцарапать, или самой уйти. Уйти легче. Но это сначала легче, а потом что делать? Жить как Наташка? Бассейн, массаж, косметолог, отдых у моря? Какие-то мужчины, которые через час включают телефон и поглядывают на будильник. И которые через неделю говорят, что сейчас заняты и позвонят через пару дней. И редко называют по имени, чтобы случайно не оговориться. Да, приятно побыть «ласточкой» или «солнышком», но только одной, а не в стае или в созвездии. Такое можно вытерпеть, если комок в горле от жалости к себе, или слезы по ночам от чувства, что жизнь проходит, и лучше так, чем никак.

Надо выпить снотворное. Возраст, что ли? Раньше после самолета засыпала мгновенно. И ведь устала, еле из машины вышла. Ирина встала, пошла на кухню, налила в чашку теплой воды из чайника, вернулась, поставила чашку на тумбочку. Пить не стала — важна возможность, вдруг бессонница испугается таких приготовлений и уйдет?

Начать с кем-нибудь новую жизнь? С кем? Застарелые холостяки — упаси Боже! Они уже неспособны любить других, только себя. Есть еще «освободившиеся». Но они на свободе как с цепи срываются и стараются наверстать то, что упустили. Они запросто могут влюбиться. На неделю, или на пару месяцев… но потом, как охотничья собака, им надо снова идти по следу и добиваться новых побед. Она их не осуждает. Бесполезно обижаться на то, что после молнии бывает гром. Просто понимать, что это заложено природой, и тут можно только терпеть или закрыть плотнее дверь после их ухода и стереть из телефона пару номеров.

Нет, надо выпить таблетки. Ирина протянула руку, ощупью нашла пузырек со снотворным. Вот теперь легче. Сон, где ты? Очень ты мне нужен, надо прекратить думать.

Есть ли исключения? Ей казалось, что это Никита. Впрочем, он точно исключение. Когда он стал охладевать, то она от отчаяния пошла к частным детективам и попросила проследить за ним две недели. Зря выбросила деньги. Никита ходил в клубы, сидел за столом, болтал с приятелями и пил. Не было соперницы. Никита отдалялся по непонятной причине. Он просто устал. И не так, чтобы отдых у моря или рыбалка могли помочь. Он перестал понимать, зачем вообще живет. У женщин такое редко случается, у мужчин — сплошь и рядом. У женщин дети. Маленькие и большие, которые по ночам сопят, уткнув нос в подушку. И мы хотим, чтобы у них все было спокойно и правильно. И хотим ответного тепла, когда нам тяжело и грустно.

А мужчины хотят чего-то, чего не знают сами. Деньги? Вот он заработал и хочет еще. Зачем? Говорит, что для нее, а ей важнее, чтобы он улыбался по утрам, а вечером хотел обнять и погладить, а потом пропускать волосы между пальцами и говорить всякие глупости. А она бы уткнулась носом ему в грудь и слушала, слушала… Нет, Никите не нужны деньги. Он даже не знает, сколько у него их, и как они тратятся. Она пыталась в конце месяца давать ему отчет, но он махал рукой и смотрел в окно на ворон. Эти проклятые вороны… Они ему важнее, чем разговор со ней!

Кажется подействовало. Ну, давай, волшебница фармакохимия, поднажми! Есть ли у него какие-нибудь цели? Он намекал, что не остановится и будет работать, как раньше. Что вернется в лабораторию и закончит то, что он бросил, когда придумал этот прибор. Она не против, пусть вернется в лабораторию, пусть сидит там да полуночи, пусть приходит и засыпает за столом, но это будет прежний Никита, который любил ее, и которого любила она.

Никто не знает главную тайну Никиты — он романтик. Мягкий, когда надо улыбчивый, романтик. Ох, как таким сложно в наше время! Но с другой стороны, они многого добились именно благодаря его необычности, непохожести на мордоворотов в дорогих кабинетах. Они не верили, что такой мягкий, с виду податливый человек может кому-то перейти дорогу, не побояться рискнуть. Через пять минут беседы у них появлялось желание потрепать его по плечу, рассказать, что их дети похожи на него, и от внезапно нахлынувших отеческих чувств подписать нужную бумагу. Может она ошибается, но по-другому многого объяснить нельзя.

А когда она сама была счастлива в последний раз? Да, конечно в тот день. Она была на встрече с их главным оптовым покупателем, и тут позвонил Никита. Он даже не спросил, может ли она говорить. Просто сказал, что хочет поехать со ней в Италию. И не на море, и не в Рим или Венецию. Он хочет в глушь, там, где холмы, маки, туманы по утрам и синие горы на горизонте. Она просто потеряла дар речи. Покупатель понял, что случилось нечто сверхъестественное. Например, на лужайку около их дома сел корабль с инопланетянами. Или ее пригласили в Голливуд сниматься в роли женщины Джеймса Бонда. Или ее зубной врач оказался свободным не через месяц, а прямо сейчас. И ей надо все бросить и ехать к нему в офис на Кутузовский.

— Никита, — сказала она после двух глубоких вдохов и выдохов. — Я согласна!

Вот бы заснуть с этим воспоминанием, и пусть этот день повторится во сне.

Они вылетали в Рим через месяц. Уже через две недели Ирина знала наизусть названия всех городков в Тоскане, картины всех художников, которые хранились в местных храмах, историю всех войн, имена правителей и римских пап, которые постоянно хотели наложить лапу на эти чудесные зеленые холмы с почти игрушечными городками на вершинах. Она забила в планшет кучу путеводителей, карт и книг, где хоть как-то упоминалась Тоскана. По ночам она теперь не ворочалась в раздумьях: пить или не пить снотворное — учила итальянский язык. База у нее была из музыкальной школы. «Форте» и «пьяно» — эти слова были знакомы, к ним добавлялись новые слова и фразы.

Две недели вместе! Вдвоем, без его друзей и их скучных жен. Утром, днем и вечером. Она сможет наблюдать за Никитой и понять, что он хочет. Он сам вряд ли поймет. Она должна сделать так, чтобы его отпустили эти проклятые мысли, и чтобы беседы со ней стали интереснее, чем вороны за окном.

В самолете он молчал. Она тоже молчала, понимая бессмысленность какого-либо разговора, и делала вид, что читает женский роман. Никита смотрел в окно и отказывался от алкоголя, который постоянно разносили стюардессы. Это было тоже новое. Она даже спросила его об этом, но зря. Он, как водится, полез в бутылку и изъявил желание напиться. Если честно, то она была бы не против. Пьяным он становил сентиментальным и виноватым.

Потом они долго ехали в дом, который он нашел в сети. Она тщательно изучила историю этого дома и поняла, что едут в проблемную семью. Русская жена, Алена, — специалист по итальянской истории и искусству. И еще у нее журналистское образование. Муж, Андреа, — невостребованный дизайнер и фотограф неудачник. Видела его фотографии. Хорошие фотографы ищут необычное среди обычного, а он себя этим не утруждал, просто брал фотографии, обрезал до неузнаваемости и считал, что нашел суть простых образов. Как же она не любит такой язык! Сочетания слов, в которых нет ни мыслей, ни новых идей. Вот он сфотографировал дом, вырезал кусок крыши с белым облачком наверху и развел философию на тему парения мысли над серостью бытия.

Ладно, она не специалист в фотографии. Но отсутствие популярности и то, что Андреа вынужден сдавать туристам комнаты в пристройках его усадьбы, — это показатель. Усадьба досталась ему от отца. Отец за бесценок купил развалины, заросшие сорняками, и десятки лет восстанавливал камешек за камешком. Но работы там осталось много. Алена забыла про свою специальность и колготилась с утра до вечера, обслуживая туристов. Во всяком случае, Ирина не нашла в интернете ни одной ее статьи по итальянской истории. Вообще, после замужества имя Алены почти нигде не упоминалось. У нее был заброшенный блог, куда она поставила пару рецептов итальянской кухни и описала свою старую поездку на Сицилию, где она была счастлива и любима.

Когда они добрались до усадьбы, Ирина была такая усталая, что не сдержалась и когда увидела, что Алена поглядывает на Никиту, наговорила лишнего. Бедный Никита даже растерялся. Ну и она хороша! Ругать или ворчать на кого-либо — это привлекать внимание к этой персоне. Алена почувствовала ее неприязнь, и теперь она постарается казаться лучше, чем она есть на самом деле.

Ладно, впереди две недели, все легко исправить, а сейчас все! Спать, спать, спать…

Рассказ Алены

Теперь переходим к самому сложному, к Алене. У нее тонкие черты лица — так пишут, когда не знают, как описать отсутствие на лице каких-либо пухлостей, когда нос не картофелиной, а четко очерчен, когда не надутые, но красивые губы, когда главное в лице — это глаза. Глаза Алены темные, блестящие, взгляд которых трудно долго выдержать. Не озорные, не серьезные — где-то посредине. Вроде смотрит она вскользь, не сверлит взглядом, пытаясь узнать скрываемую правду, но если поймаешь ее взгляд, то сразу выдашь все тайны, даже те, которых у тебя нет. Ее рассказ очень лирический — откровение женщины, которой не повезло в жизни. Что у нее больше: поэтичности, романтики или расчета? Заботы о близких или любви к себе? Впрочем, решайте сами. Вот ее рассказ от первого лица.

Почему тогда так забилось сердце? Ведь я часто получала письма от друзей на русском языке. И «Скайп» помогал, без него тут можно было просто повеситься! Но это письмо… вернее, три строчки. Кому-то нужен дом на территории усадьбы в период цветения маков. Два человека, муж и жена. Мужа зовут Никита. Он же автор письма. В сети я его нашла. Он владелец какой-то фирмы, Ирина — его жена и заместитель.

Странно, мужчина думает о цветущих маках. Обычно спрашивали о размере комнат, какая посуда на кухне, какого размера холодильник. А тут — маки. И две недели я буду говорить по-русски. Милые вы мои! Да я буду бесплатным экскурсоводом, если захотите! Я тут каждый уголок знаю. Каждый кипарис, каждый холм, каждый городок.

Прошло немало времени, как я получила это письмо, а не могла ни о чем другом думать. Надо спокойнее, твердила я себе. Андреа увидит красные щеки и опять придумает, что меня надо ревновать. У него только три состояния: страстная любовь, ни на чем не основанная ревность и фотографирование. Ах да, еще послеобеденная сиеста. Два часа глубокого сна. И это не мешает восьмичасовому ночному сну. А утром он тащит меня на фотосъемки. Я у него бесплатная модель. Вот я иду по дороге, вот поднялась на вершину холма, вот я в раздумьях сижу на скамейке, вот я после ванны, вот до ванны.

А вечерами он сидит за компьютером и замазывает мои морщинки. Получается нечто размытое, на меня непохожее, но это у него называется выделение главного. Главное — у меня глаза. Темные, чуть подведенные. И еще реснички… Это моя гордость. Я их крашу в Пиензе у Джулии. Джулия ровняет мне челку и говорит комплименты. Она всем говорит комплименты, иначе бы к ней не ходили. Другие слушают, улыбаются и отвечают «грациа». А я, как дура, краснею и жалуюсь на круги под глазами. Они всегда появляются после бессонной ночи. Джулия замазывает черноту, говорит, что я стала неотразимой, и провожает до двери. На улице она говорит, что у меня фигура двадцатилетней девушки и улыбается. Джулия очень хорошо улыбается, она правда меня любит. Она и других любит, но мне кажется, что меня она любит больше всех. Мы обнимаемся, целуемся и я бреду к своему «фиатику». Мне еще надо заехать в «кооп» за продуктами. Там я набираю полную коляску, на выходе набиваю рот вареной колбасой. Я обожаю здешнюю вареную колбасу и помидоры. В других местах помидоры безвкусные, а тут сладкие, с небольшой кислинкой.

Я складываю покупки в багажник и думаю о Джулии. Я считаю ее своей подругой. Реально, она тут моя единственная подруга. Мы иногда ходим с ней в кафе и болтаем о женских пустяках. Впрочем, какие мы подруги. Я ее клиентка.

Дома я буду готовить мясо. Андреа все равно, что есть. Он может обходиться колбасой с кофе. Но я готовлю вкусные блюда. Он их съедает, говорит по-русски «спасибо» и уходит к компьютеру. А я сижу и плачу. Я возилась на кухне два часа, и мне хочется, чтобы меня хвалили больше. Чтобы рассказывали, как вкусно я готовлю. Что соус сегодня был особенный, что мясо было сочным, но без крови. И тушеные овощи были сегодня необычные. И реснички у меня накрашены по-другому.

Ладно, это сопли, которые тут не приветствуются. Все отлично! Огромный дом, бассейн, кипарисы, вид на тосканские холмы. Я беру кота, и мы идем поливать цветы. Он любит гулять со мной. Я хожу с лейкой, а он сидит на теплых камнях дорожки и умывается.

А потом мы с ним идем к бассейну. Его начинал строить отец Андреа, но я потратила почти все свои деньги и добилась того, что теперь тут голубая вода, красивая плитка, удобные шезлонги и вид. Какой восторг, когда плывешь и видишь бесконечную череду зеленых холмов. Хочется кричать и плакать от счастья. Когда нет гостей, то я плаваю без купальника. Появляется ощущение, что сливаешься с теплой водой, с бездонным небом, с облаками. А ночью, когда вода еще не остыла, я ложусь на спину и смотрю на первые звезды. Воображение уносит за миллионы миллионов километров от земли, я плыву среди звезд, они далекие и холодные, но внутри меня тепло, у меня много тепла, я смотрю на звезды и улыбаюсь.

Я всегда зову Андреа поплавать со мной. Иногда он приходит, ворчит, что вода уже остыла, шумно фыркает и быстро плавает от стенки до стенки. Потом он начинает приставать ко мне, звезды гаснут, и я спускаюсь на землю.

Вечером пишу рассказы и сказки. Вернее, сижу и думаю, что могу написать. Я умею писать только о том, что видела, что пережила, о чем передумала. Меня никто не тревожит. Андреа важно только то, чтобы я не пользовалась социальными сетями и не переписывалась с мужчинами. На рассказы он внимания не обращает. Я пишу по-русски, и он ни разу не попросил перевести ему хоть что-нибудь.

Все эти рассказы идут в стол, вернее в укромный уголок жесткого диска. В них слишком много боли и сожалений. Это только для меня. Для других я живу в маленьком раю, у меня все хорошо. Вот куплю новую разделочную доску, и будет совсем отлично!

Я пишу о своем прошлом. О России, о детстве, когда я так мечтала вырасти и начать новую жизнь с любимым человеком. Учебу я не вспоминаю. Там все как в тумане. Ранний брак, тяжелая беременность, пеленки, которые я стирала руками, непонятная нелюбовь родителей мужа. Я была слишком хорошей и слишком покладистой. Таких легко ругать, учить и унижать. Я плакала, что на моей стороне никого нет. Кому это было интересно? А так хотелось, чтобы кто-то обнял меня и взял себе хоть кусочек моей боли, обиды, бесконечной усталости.

Потом я осталась одна с сыном, и стало страшно. Окружающий мир был жестокий, хотелось, чтобы рядом был человек, который бы заслонил от холода, равнодушия и несправедливости. И тут появился Андреа. Он походил на героя из сказки. Красивый, сильный, добрый, улыбчивый. Казалось, что он решит все мои проблемы. Вернее, с ним просто не будет никаких проблем. Можно будет сидеть рядом, держать его руку и ни о чем не думать.

Это была сумасшедшая любовь. Одна неделя, пока делегация молодых итальянских дизайнеров была в Москве. И я с ними, как переводчица и гид. Потом они уехали, и я осталась в вакууме. Нечем стало дышать, и я попросилась к нему. Он предложил поехать на Сицилию. Да куда угодно, лишь бы не сидеть дождливыми вечерами у окна, размазывая слезы по щекам.

Сицилия… я там сходила с ума от счастья. Я носилась по улицам городков, по пляжам, по паркам, залезала на деревья и кричала, что я счастлива! Андреа смеялся, целовал меня и говорил, что нам надо жить вместе. И я верила, что такое счастье будет всегда. Стали безразлична моя карьера, мое прошлое, я жила счастливым настоящим и безумно желанным будущим.

И я уехала к нему. Андреа жил в старинной усадьбе, которую купил и перестроил его отец. К нему иногда приезжала его бывшая жена, но после моего появления ее визиты прекратились, и мы стали жить вдвоем. У меня была энергия, как у турбины ГЭС. Я летала по усадьбе, переделывала все, что мне разрешали, выкидывала старье, красила, шпаклевала, прибивала… Андреа ходил рядом, восхищался, потом заявлял, что устал смотреть на то, как я мелькаю у него перед глазами, и уходил отдыхать.

В домиках, которые были построены для приезжающих родственников, мы устроили что-то вроде гостиницы. И снова я красила, чистила, крутила отверткой. Андреа однажды попытался сменить перегоревшую лампочку, он вывернул ее вместе с патроном, растерялся, протянул его мне и сказал, что восхищается моими руками. Я посмеялась, заменила лампочку, но задумалась.

Мне вдруг показалось, что я стою на кочке посреди тихого болота. Вокруг яркая зелень, вода заросла ряской, торчат камыши, все замерло, тишина. Ничего тут нельзя тревожить. Все мои усилия напрасны. Я только всколыхну немного трясину, добавлю цветов, но потом скоро все зарастет и снова будет тишина. И для кого я все делаю? Андреа ничего не надо. Ему главное, чтобы его не тормошили.

Андреа вообще живет какой-то параллельной жизнью. Такое чувство, что он вспоминает обо мне только, когда меня видит. У него есть друзья, с которыми он пьет вино в баре у крепостной стены Пиензы, ходит на какие-то собрания дизайнеров и фотографов, уезжает в Рим на выставки и презентации. Я никуда не езжу, на мне дом, хозяйство, да мне и не хочется толкаться у фотографий и выслушивать длинные рассуждения о неожиданном ракурсе, философии композиции, контровом свете и притягивающей диагонали.

Ладно, решила я, надо будет осмотреться, а уж потом что-то решать. Сын остался в Москве под присмотром мамы. Я писала ему про свою жизнь, про какие-то милые для меня мелочи, звала в гости. Он иногда приезжал, мы с ним носились по моем «фиатике» по холмам, монастырям, паркам и городкам. Иногда он приезжал с девушкой, и я снова возила их по окрестностям, не уставая рассказывать про историю этого края, стараясь не повторяться, чтобы сыну не стало скучно.

Мелочи… я вдруг поняла, что из них и только из них состоит теперь моя жизнь. Исчезли большие цели, планы, остались эти самые мелочи, которые пожирали мое время. Я была не против, иногда я сама придумывала новые дела, чтобы занять время, которого вдруг стало очень много. Найти работу было невозможно. Знание итальянского и умение классно водить машину никому не были нужны. Итальянский тут знали все и машины водили не хуже меня. Мое умение писать статьи и репортажи тоже никому не было нужно. Тут хватало таких умельцев. Я рассылала резюме по всей стране, но никто не отвечал.

Андреа и не пытался что-то искать. Ни для меня, ни для себя. Я привезла немного денег, а у него были какие-то сбережения, оставшиеся после отца, и мы первое время жили на проценты. Этого хватало на продукты и на мелочи. Андреа мечтал выиграть в лотерею и начать путешествовать по всему свету.

— А что ты будешь делать в этих путешествиях? — спросила я.

— А там надо что-то делать? — удивился он.

И я перестала говорить с ним на эту тему.

Я пыталась написать большую статью про историю крепостей окрестных городков, хотела привлечь к этому Андреа, но он пообещал только сделать пару снимков для иллюстрации, и на этом все закончилось Весь мой порыв ушел в песок, в трясину нашего болота.

Потом мы начали принимать туристов. Появились деньги, но они почти все уходили на ремонт дома и на покупку необходимых вещей. Я стала поваром, прачкой, официанткой, клерком, бухгалтером и уборщицей. Андреа придумал продавать свои фотографии туристам, и я стала еще продавщицей.

Нет, я не жалуюсь. Я могла все это предвидеть и сидеть в Москве. Я даже пыталась уехать в Москву, но Андреа звонил каждый день, обещал новую жизнь и говорил о любви. А он умел говорить о любви красиво. Я слушала, покупала билет и снова летела в Италию. И все продолжалось так, как было раньше.

Как-то утром мы лежали в постели, и я плакала. Просто так. Почему появились эти слезы, я даже не помню. Андреа увидел это и спросил, в чем дело.

— Тебе не кажется, что когда любишь и тебя любят, то надо что-то делать для любимых? — спросила я.

— Да? — удивился он. — А почему нельзя просто жить и любить?

У него все было просто! Жить и любить. Как цветок. Кто-то будет его поливать, удобрять, отгонять вредных гусениц, укутывать на зиму. А он будет жить и любить окружающий мир. Ведь ему совсем немного надо.

Мне тоже надо немного. Я тоже могу обходиться колбасой и кофе. Но мне хочется двигаться вперед. Путь даже не вперед, просто куда-то двигаться и на что-то надеяться. Я больше не могу расти на грядке и ждать, когда ветер и дождь сломают меня.

Да — прямо плач Ярославны. А ведь я оптимист, и силенок у меня много. Любой сразу скажет: а не уехать ли тебе красавица в Москву? И правда, там осталась квартира, там я смогу найти работу. Но это не просто. Я не представляю, как я смогу бросить Андреа. Любовь? Наверное, уже нет. Просто привязанность к нему и к дому, в который вложено столько моего труда. Сложно все это.

Я помню вечер, когда к нам приехали русские. Милые, красивые, родные. Я изучала расписание самолетов из Москвы в Рим, оценивала сколько километров им надо проехать. Ошиблась со временем их приезда всего на полчаса. Я даже угадала марку машины, которую они взяли напрокат. Их маленький черный «мерседес» подъехал очень медленно, остановился у двери, и из машины долго никто не выходил. Я сама подошла к ним и увидела, что они оба смертельно устали. Никита оказался среднего роста, седеющий брюнет с грустными глазами. Его жена, Ирина, даже усталой выглядела прекрасно. Она чуть старше меня, взгляд умный, холодный.

Чтобы скрыть свою радость, я им предложила бутылку вина. Это у нас не принято, но мне хотелось, чтобы они расслабились и может даже пригласили бы меня распить эту бутылку вместе. Но вскоре я почувствовала, что Ирина напряженно следит за мной, она зачем-то специально пролила вино на наш старый столик и ждала, что я буду делать. Я растерялась и сделала вид, что ничего не произошло.

Из дневника Макса

Да уж… Не я выбрал дорогу, а она меня. Дорога к дурацкой цели, которая никому не нужна, кроме меня. А есть ли цель? Опыт подсказывает, что у меня всегда все пойдет не так, как задумано.

***

Почему на заправках всегда дерьмовый кофе? Думают, что по второму разу никто к ним не заедет и можно варить такое пойло? Впрочем, этот кофе еще ничего. Самый дерьмовый кофе я пил в парижском саду Тюильри. Парижане туда не ходят, а туристы бывают один раз.

***

Такой «одноразовый» кофе, как попутчик в поезде. Одноразовый знакомый, кому можно излить все проблемы, зная, что никогда его больше не встретишь, никогда не устыдишься.

***

В непогоду острее ощущаешь одиночество. Кто под зонтиком, кто под капюшоном, кто в машине. Каждый в своем коконе, до тебя никому нет дела.

***

Перебрал в памяти своих женщин. Ни с одной не смог бы долго ехать в машине. А с кем бы смог? Варя, Никита, Панкрат… Пожалуй, все. Найду женщину, которая дополнит этот список, — женюсь, не задумываясь.

Глава 4. Холмы Тосканы

Рассказ Никиты

Завтрак проходил на большой террасе, откуда открывался вид на бесконечную череду холмов, покрытых изумрудной зеленью и красными коврами маков — понимаю, что с маками в тексте уже перебор, но как без них, если они в Тоскане на каждом холме? Алена встречала гостей, предлагала сделать омлет с разнообразной начинкой и показывала на столы, где на тарелках лежала ветчина, сыр, масло, фрукты и булочки. Никите с Ириной достался столик, откуда была видна дорога, идущая к усадьбе. Лужи на ней высохли, и она казалась уже не такой разбитой.

— Капучино, эспрессо? — к ним подошла Алена. — Как вы спали на новом месте?

На ней опять были темные джинсы, кроссовки и белая футболка. Наряд дополнял небольшой светлый фартук, с вышитыми цветами. Никита присмотрелся, пытаясь определить ее возраст: ни морщин, ни складок около рта. Алена выглядела очень молодо, и никто не дал бы ей больше тридцати пяти.

— Спасибо, нам обоим двойной эспрессо! — сказала Ирина. — А ночь прошла хорошо. У вас очень хорошие матрасы и абсолютная тишина. Даже собаки не лаяли.

— У нас нет собаки, только кот, он тихий — ответила Алена. — Сейчас я принесу омлет и кофе.

Никите очень хотелось посмотреть на уходящую Алену, но он заметил, что Ирина наблюдает за ним, и не стал этого делать. За соседним столиком сидела ухоженная американка лет шестидесяти. Она улыбнулась, громко заговорила с Ириной, и все узнали, что ее зовут Сьюзен, что она приезжает сюда уже пятый год подряд, и что синоптики обещали чудесную погоду на ближайшие дни. За другим столиком сидел молчаливый мужчина лет пятидесяти. Он не спеша пил кофе и читал книжку в мягкой яркой обложке. Увидев взгляд Никиты, мужчина улыбнулся, привстал, сказал, что его зовут Фернандо, он художник из Мадрида, и сейчас хочет написать серию картин с видами Тосканы. Ирина рассказала кто они, соседи поулыбались и продолжили завтрак.

Сделав первый глоток, Ирина подняла брови, что у нее означало высшую степень похвалы предложенному кофе. Она достала сигареты, зажигалку и растерянно оглянулась. Никто не курил, хотя терраса была открыта и продувалась свежим утренним ветерком. К ней тут же подошла Алена и поставила перед ней пепельницу.

— Ира, — сказала она, — после завтрака я помою посуду и у меня есть три свободных часа. Я могу показать вам самые красивые места в нашем районе.

Ирина поблагодарила за пепельницу и добавила:

— Алена, дорогая, я тут с мужем и такие вещи решает он.

Никита не услышал никакой поддевки в ее интонации. Иринин голос изображал покорность и готовность идти за мужем хоть на тосканские холмы, хоть прямиком в ад. Женщины смотрели на него в ожидании его решения.

— Алена, — сказал Никита, — мне право жалко ваше время. Вы бы могли…

— А мне не жалко, — перебила его Алена. — Будем считать, что вежливость вы соблюли, а я по глазам вижу, что побыть в обществе сразу двух красивых женщин вы не прочь!

Ирина засмеялась.

— Давай, Никита, покажи нам обеим, какой ты галантный кавалер! А тебе, Аленушка, спасибо. Мы будем ждать тебя около нашего домика.

Разбалансировка! Откуда у Никиты вылезло это слово, любимое его механиком Николаем? Если что дрожит, говорил он, то это разбалансировка. Или шины надо менять. Никита не знал, что нужно менять в «фиате» Алены, но это нужно было менять и менять срочно. Машина дрожала вся. Дрожали ручки дверей, дрожал пол, особенно сильно дрожал руль. Никита сидел сзади и смотрел на руки Алены — они дрожали вместе с браслетиком на правой руке. Ирина сидела рядом с Аленой и слушала ее рассказ о холмах с кипарисами, о местах, где собираются фотографы, о снеге, который выпадает ночью и надо спешить все сфотографировать, потому что к обеду он растает. На дрожащий руль Алена внимания не обращала. Она даже на дорогу не обращала внимания. Они неслись по проселку, машина прыгала на кочках, проваливалась в ямы, «фиатик» поскрипывал, внутри него что-то стучало, но это не мешало Алене рассказывать о летней жаре, осенних дождях, о звездном небе, какого нигде больше не увидишь.

— А вот и ваш Банья Виньоне, — сказала она и, лихо повернув, остановилась у каменной ограды.

Они вышли из машины, прошли по улице, состоящей из двух домов, и вышли к огромному бассейну посреди главной, как они поняли, площади.

— Тут горячие серные источники, в бассейне всегда плюс тридцать восемь градусов, а когда холодно, то над бассейном стоит туман, — рассказывала Алена. — Вот такой туман и снимал Тарковский. Красиво, когда ветер — он раздирает туман в клочья, очень мистическая картина. В кино купаются, но сейчас это запрещено.

— Раньше тут был курорт? — спросила Ирина.

— Не знаю точно, но думаю, что да. Недалеко горячий ручей, туда приезжают лечить суставы. Садятся на берег, окунают ноги в воду и сидят по часу.

Ирина наклонилась, потерла колено.

— Хочу к этому ручью, — сказала она.

Ручей шумел среди желтого известняка, затихал в заводях и обрывался водопадом в глубокое ущелье, на другой стороне которого, на горе возвышался то ли замок, то ли собор с пристройками. Вокруг горы зеленели холмы, плавно переходящие в долину.

— Это для меня место силы, — сказала Алена. — Суставы у меня не болят, но я тоже могу тут сидеть, греть ноги в ручейке и смотреть на собор. Это городок Кастиглионе де Орчиа, — добавила она, уловив вопросительный взгляд Никиты. — Там в соборе есть фреска Пьетро Лоренцетти. Мадонна с младенцем, четырнадцатый век.

— Без охраны? — спросила Ирина.

— И без реставрации, — сказала Алена. — Хотите посмотреть?

Ирина посмотрела на Никиту, пожала плечами.

— Я, пожалуй, посижу в этом месте силы, — сказала она. — Заодно полечу суставы.

Она без тени смущения сняла джинсы, села на теплый желтый камень, окунула ноги в ручей.

— Какое блаженство! — заулыбалась она. — Вы поезжайте, посмотрите, я потом на фотографиях все разгляжу.

В городке никого не было. Вообще никого! Пустые улицы, пустое кафе на площади. Между камнями мостовых росла трава. Стены домов излучали тепло. Алена взяла Никиту за локоть.

— Нравится тут? — спросила она.

— Очень нравится, мы с тобой в затерянном мире. Даже не верится, что где-то жизнь, проблемы, заботы.

— Да, ты все правильно сказал. Так во всей Тоскане. Живешь и не живешь одновременно.

Зашли в собор. Фреска Лоренцетти находилась в алтарной части, отгороженной железной фигурной решеткой.

— Ну хоть как-то заботятся, — сказал Никита, подойдя к решетке.

— Представляешь, сколько ей лет! — Алена подошла, прижалась. Никита обернулся, их взгляды встретились.

— Ты красивая, — сказал он.

— Спасибо, мне давно так никто не говорил, — Алена смотрела на него и как будто чего-то ждала. Он поцеловал ее. Нежно и быстро. Ее губы ответили, именно этого они и ждали. Он обнял ее, положил руку на грудь.

— Не надо, — сказала она. — Не надо в храме.

Рассказ Ирины

Бессонница, что с ней делать? Ирина пыталась обмануть ее. Пару ночей она почти совсем не спала в надежде, что организм одумается, и она сможет выспаться без таблеток. Ага, не так все просто. Она просыпалась каждые три часа, читала, смотрела кино, выходила курить. Какие там звезды! Какая тишина! Под Москвой тоже тишина, но тишина тревожная. Если прислушаться, то можно услышать шум шоссе или лай собаки. А тут тишина комфортная, беззаботная, что ли. Никита храпит у себя в спальне — вот и все звуки. Его храп Ирину не раздражал, он какой-то уютный, домашний. Если в соседней комнате, конечно.

Утром она была совершенно разбитая. Как ни странно, перед сном иногда помогал растворимый кофе. Действовал он странно. Сначала вроде как бодрил, а через час глаза закрывались.

Рабочую почту она проверяла каждый день. Ничего срочного не приходило, и она решила Никите вообще ничего не говорить. Пусть расслабится. Завтрак у хозяев казался ей малосъедобным. Алена даже омлет не умела готовить. Овощи к нему надо лучше обжаривать, а то получаются то ли сырые и залежалые, то ли недоваренные какие-то. Кофе, правда, хороший.

Другие жильцы ей были не интересны. Сближаться с ними не хотелось. Какая-то американка, которую интересует только погода. И еще испанский художник неопределенного возраста. На Ирину он поглядывал оценивающе. Эх, мужчина, прошло для тебе время, когда такими взглядами можно заинтересовать женщину. И с такими худыми ногами в пятнах нельзя тебе носить шорты. Ты лучше пиши свои картины, если они будут гениальными, то тогда, может, на тебя женщины обратят внимание. А Андреа так и не появился. Ей интересно было бы посмотреть на мужчину, в которого влюбилась красотка Алена. Тут точно была любовь. Это в девяностые женщины уезжали за границу с уродами, лишь бы уехать от дефицита, инфляции, очередей и бандитов. Сейчас больше по любви или к большим деньгам. Большими деньгами тут не пахло, значит, по любви. Алена кокетничала в открытую. Позвала на экскурсию. Никита сидел растерянный, ждал ее решения. Ирина по глазам видела, что он хотел бы с ней пообщаться. Ладно, пусть пообщается, решила она. Может это его встряхнет.

В Банья Виньоне ей понравилось. Поняла Тарковского, тут у бассейна и правда много мистики. Да и антураж вокруг средневековый, загадочный. Алена про туман что-то красивое сказала, она не простушка, умеет говорить. Никита с нее не сводил глаз. Господи, неужели в Москве мало красивых девчонок? Там он их не замечает. Ее Наташка красивее Алены, она вдвоем их несколько раз оставляла, потом узнавала — никаких поползновений. «Сидит, — говорила Наташка, — курит и не знает, о чем разговаривать».

А у ручья хорошо! Она решила погреть ноги. Суставы, черт их дери! Для артрита рановато, это от слабости мышц. Надо ходить в спортзал. Наташка ей все уши про спорт прожужжала. А вид какой! Зеленые холмы, старый городок на горе. Алена что-то рассказывала о Лоренцетти, о его фреске. Пусть сами посмотрят, ей и тут хорошо. Никита отводил взгляд. Не смущайся, дорогой муж, она не против.

Приехали. Ну и ну! Никита вытирал губы, — значит, целовались. Алена тоже смущена, что-то щебетала о Джотто. Не Джотто у тебя в голове. Ты, моя милая, думала, что будет дальше. А ничего не будет! В лучшем случае ты с ним переспишь, а потом они уедут, и он тебя забудет. Она его знает, у него другие проблемы, сексом их не решить. А что еще ты ему можешь предложить? Ни-че-го! Не будешь же ты каждый вечер рассказывать ему об итальянских живописцах. Полчаса он тебе послушает, потом нальет в стакан «кампари», набросает туда льда и уйдет в кабинет. И все, моя дорогая. Ничего больше.

Рассказ Алены

Руки у меня золотые, так все говорят, а в голове черте что творится. Кажется, что все продумываю, а потом вдруг такое вытворяю… Что же я тогда наделала! Поставила Никиту в дурацкое положение. В соборе явно завелся дьявол. Хотя, как раз в соборе ему не место. Это я сама, какой-то чертик внутри подтолкнул. Куда я полезла! Кто я — кухарка и уборщица. Да и кухарка так себе, если честно. Я видела, как Ирина морщилась, когда ела мой омлет. Ира, это потому, что мысли были далеко от плиты. Вообще-то я неплохо готовлю. Андреа нравится, и гости всегда хвалят. А тут так просто не похвалят. Спросят про соус. Если не посоветуют добавить какой-нибудь травы, то, значит, соус удался. Похвала тут такая, сразу не поймешь.

О чем это я? Какой соус! Да, Никита мне нравился, но мало ли что мне нравится. Секса мне хватало, другой мужчина мне не нужен. Поговорить? Никита не такой уж разговорчивый. Да и фрески с холмами его мало интересуют. У него что-то не так в жизни, меня он туда не впустит. Ирина — вот кто ему нужен, она умная, наблюдательная. И красивая, мне надо с этим смириться.

Больше я с ними не ездила. Они все сами. Побывали везде, куда советовал поехать путеводитель. Никита за завтраком на меня поглядывал. Странно поглядывал. Одним глазом смотрел на меня, другим на Ирину — заметила или нет? Он явно хочет секса со мной. Как-то Ирина купалась в бассейне, а я подрезала цветы у дороги. Он подошел, оглянулся, обнял, стал гладить попу. Вот так, без всяких прелюдий, так бары с крепостными девками обращались. Потом вдруг засмущался, извинился, ушел. Хреновый из него барин. Да и из меня крепостная никудышная. Стояла в изумлении, думала, как реагировать. Удовольствия никакого, за него только было стыдно. Когда мужчина что-то делает украдкой, то становится каким-то мелким, неинтересным.

А прощались мы хорошо. Расцеловались и с Ириной, и с Никитой. Ирина улыбалась, хорошо так улыбалась. Ей у нас явно понравилось. Да и Никита выглядел довольным. Смотрел на меня, как на красивую фотографию, ничего больше в его взгляде я не увидела. Ладно, решили я, прощайте дорогие мои земляки. Буду вас помнить.

Из дневника Макса

Макс, в год, когда он ходил с Панкратом на яхте по Ладоге, написал в дневнике несколько скучных философских заметок, но в дневнике были и интересные строчки. Похоже он тогда неудачно общался с какой-то женщиной.

***

Ложь в виде молчания — это все-таки ложь. Ты мне сказала, что бывают случаи, когда надо промолчать — так будет лучше для обоих. И процитировала Экклезиаста о знаниях и печалях. Я промолчал, солгал таким образом. Не стал говорить правду о том, что об этом думаю.

***

Не страшно, что ты не читала «Анну Каренину». Страшно то, что ты не понимаешь, почему Левин не смог создать всеобщее счастье в отдельной взятой усадьбе. Окружающий мир дотянется для твоего идеального создания щупальцами прошлого и настоящего. И как ты будешь защищать свой прекрасный мир? Вздыхать и рассказывать о своих мечтах?

***

Ты сидела передо мной в кафе. Я любовался твоим идеальным макияжем.

— У меня только два таланта, — сказала ты. — Хороший вкус и умение с умом тратить деньги.

Я не стал больше слушать, захотел положить на стол деньги и уйти. Потом подумал, что у тебя еще один талант: говорить правду. И остался.

***

Не хочу слушать твои рассказы о подруге, с которой ты вчера пила кофе. Рассказывай лучше, о чем ты думала вчера перед сном.

***

В природе все разумно. Красота цветов привлекает насекомых. Скромное оперение самочек птиц маскирует их в гнезде. Гуси объединяются семьями, чтобы лучше охранять детей. Только человек способен поступать нелогично, неразумно, не заглядывая дальше завтрашнего дня. Так мы и вымрем.

Глава 5. Как тесен мир!

— Ирина Владимировна Мордвинцева — это имя тебе ничего не говорит? — спросила Варя.

Никита опешил — такой резкий переход от Вариного монолога к реальной жизни.

— Ты что так резко перескочила?

Вопросом на вопрос — это не очень вежливо, но Никита хотел собраться с мыслями.

— Это твоя бывшая жена? — продолжила Варя.

Никита кивнул.

— Мне Наташка Шафрановская о ней много рассказывала, — сказала Варя. — Мы с Наташкой в одном классе учились, иногда созваниваемся.

Наташка… Шафрановская… Это же лучшая подруга Ирины. Никита представил, что она могла о нем рассказать Варе. Прошлое кольнуло, ему сразу захотелось уйти.

— Наташка говорила, что Ирина классная. Жалела, что вы расстались. Она и про тебя рассказывала. Хорошее, в основном.

— Плохое тоже?

— Да, не понимала, как ты мог ее бросить. Это ведь ты ее бросил?

Никита стал закипать. Меньше всего ему хотелось обсуждать свою жизнь. Вот уж точно, что Варя мало общается с людьми. Неужели непонятно, что эта тема ему неприятна?

— Давай не будем об этом, — сказал он, стараясь сохранять хладнокровие.

— Давай, — сказала Варя. — Я это знала, если честно. Сама не знаю, почему спросила. О Наташке думала, вот вопрос и выскочил. И знаешь…

Тут она многозначительно замолчала, ожидая, наверное, что Никита захочет узнать, что именно она еще знает. Никита молчал. Ему хотелось курить. После малосъедобного плова у него началась отрыжка. Он налил себе вина, выпил, стало полегче.

— Наташка узнала, что ты ко мне приходишь, и попросила разрешения прийти.

Тут Варя посмотрела на часы.

— Я ее уговорила прийти попозже, чтобы мы с тобой смогли спокойно поговорить.

Никита вздохнул. Только Наташки ему здесь не хватало! Как все связаны в этом мире. Он, Ирина, Наташка, Варя, Макс, опять он. Кольцо замкнулось.

— Я тогда пойду, — сказал он. — А вы тут без меня поворкуйте.

— Что ты, что ты, — запричитала Варя. — Она из-за тебя приходит. Посиди с нами, Наташка торт принесет, чаю попьем.

Никите не хотелось ни чая, ни торта. Он начал придумывать уважительный предлог, чтобы уйти побыстрее, но тут в прихожей раздался звонок.

Грустное спокойствие, царившее в комнате, мгновенно исчезло с приходом Наташки. Как будто вспыхнули прожектора, все залило светом, тени стали чернее, и в этих тенях практически исчезла Варя.

— Никита, ты чудовище! — крикнула Наташка, вынимая из пакета торт и бутылку вина. — Год назад в Израиле ты звал меня замуж, а с тех пор ни разу не позвонил. И как мне тебя после этого называть?

— Когда это я звал тебя замуж? — спросил Никита

— Уже забыл?

— Я и слова не сказал об этом, — улыбнулся Никита.

— Правильно, слова ты не сказал. Не сказал из скромности и застенчивости. Но я же не наивная шестиклассница, могу и без слов понять.

— Вот это подробнее, — попросил Никита.

— А кто меня целовал и за талию обнимал? Пушкин, что ли?

— Я тебя целовал как друга, как сестру.

— Как сестру говоришь? А кто мне после этого в глаза смотрел? Я же по глазам читать умею, все мысли там написаны.

Где-то в темноте хихикнула Варя.

— Друзья, — сказал она, — может мне уйти? У вас такие нежные отношения.

— Были бы нежные, я бы сама тебя попросила уйти, — засмеялась Наташка.

— Натулик, — робко попросила Варя. — Ты мне ничего про Израиль не рассказывала. Сказала только, что ездила с мужчиной, а с кем… Я же ничего не знаю.

Наташка улыбнулась, сходила на кухню, принесла нож, разрезала торт, хлопнула себя по лбу, опять направилась на кухню, вернулась со штопором, вручила его Никите. Разлили вино по бокалам, Наташка залпом выпила свой, начала рассказывать.

— Дело было так. Однажды утром я вдруг поняла, что я великая грешница. И не видать мне ни Царствия Небесного, ни даже покоя, как у Мастера с Маргаритой. И решила я покаяться. И не местному попу, который в небесный иерархии занимает место ненамного выше моего, а прямо на Святой земле, перед сами знаете кем. Начала думать. Ехать одной? Но я запланировала побывать в разных городах, и мне нужен был шофер — не люблю водить машину в новых странах. Это первая причина, почему я решила ехать с мужчиной. Я бы поехала с Иркой, но она девушка практически святая, и каяться ей абсолютно не в чем. Но мне был нужен не простой мужчина, простые бы начали ко мне приставать, и мне пришлось бы дополнить список своих грехов.

— И ты решила, что я к тебе приставать не буду? — спросил Никита.

— Я была в этом уверена. Старые друзья, каковыми мы являемся, о таких глупостях не думают. К тому же ты молчалив, в умелых руках легко управляемый. Короче, ты был идеальным кандидатом. И еще ты свободен, я навела справки, никаких постоянных женщин у тебя нет.

— Откуда у тебя такая информация? — спросил Никита. — Наняла сыщиков?

— Сыщики мне не нужны, — сказала Наташка. — Достаточно было тебе позвонить, и по тембру голоса понять, что женщин ты сейчас боишься. Короче, мы были идеальной парой для отдыха на Святой земле. Ну а третий аргумент — тебе было в чем покаяться, так что эта поездка была необходима нам обоим.

— И что, ты сразу согласился? — спросила Никиту Варя.

— Нет, конечно, — перебила Наташка начавшего мямлить Никиту. — Но через неделю он понял, что ему проще согласиться, чем придумывать дурацкие аргументы, почему именно сейчас он не сможет никуда поехать. И мы поехали. Приехали мы в Иерусалим, я там заказала квартиру в немецком квартале. Опуская детали, скажу: квартира нам понравилась, мои кулинарные способности Никита оценил, а моя жизнерадостность, граничащая с жизнелюбием, не позволяла ему сожалеть о своем решении.

— Как интересно! — сказала Варя. — Никита, это правда?

Никита кивнул.

— Дальше будет еще правдивее, — продолжила Наташка. — Короче, мы там славно провели время, я улетела оттуда одухотворенная. Главное, там я поняла, что начну новую жизнь. Выйду замуж, рожу трех детей, выйду на пенсию и буду нянчить внуков. Вот такое мое предназначение. Святой не стану, но о моих грехах все забудут.

— Натулечка, — жалостливо сказала Варя. — Да какие у тебя грехи, ну доставила радости нескольким мужчинам, себя порадовала, разве это грех?

— Варя, — вдруг очень серьезно сказала Наташка. — Я не в церкви, здесь исповедоваться не стану. Поверь, я грешна, но это теперь в прошлом. Никита, слышишь? Ты можешь смело брать меня в жены. Более верной, любящей, хозяйственной и сексуальной жены тебе не найти. Запомни мои слова.

— Я запомню, — сказал Никита. — Благодарю и ценю твой порыв.

Прощаясь, Варя обняла подругу и шепнула:

— Натулик, а ты по воде ходить не пробовала?

— Рановато еще, — сказала Наташка, целуя Варю. — Вот годик-другой побуду безгрешной, и тогда попробую.

К метро Никита и Наташка шли вместе.

— Ты бы позвонил Ирке, — сказала Наташка, беря его под руку. — Просто так позвони, узнай, как дела, как здоровье.

— А что у нее со здоровьем, — обеспокоился Никита.

— Со здоровьем у нее все в порядке, ты просто так позвони.

— У меня друг пропал, — сказал Никита. — Брат Вари. Две недели назад в пять утра уехал на машине, и никто не знает, где он.

— Макс? Варя мне сказала, что сегодня он объявился.

— Да, но он бросил работу, две недели молчал.

— Это женщина, — уверенно сказала Наташка. — Так всегда бывает. Уехал и забыл о времени. Я знаю, поверь мне.

Из дневника Макса

Заехал позавтракать в придорожный ресторан «Венеция». Из венецианского на стене была фреска, изображающая гондолу с одиноким гондольером. Лицо у гондольера было красным, грустно-похмельным. За соседним столом сидел мужчина с лицом очень похожим на лицо гондольера. Он пил из стакана портвейн и закусывал бутербродом с колбасой. Мне принесли заказанный шницель, и только я взял вилку с ножом, как мужчина подсел ко мне со стаканом в руках.

— Москвич? — спросил мужчина с утвердительной интонацией.

Я кивнул.

Мужчина тоже кивнул, отпил из стакана и продолжил допрос.

— А что ты сделал для победы?

Я, наконец, сумел отрезать кусок шницеля.

— Победы над кем?

— Над врагом.

Я замялся, но решил сказать правду.

— Работаю в банке, помогаю промышленности.

— В банке… — протянул мужчина. — Чужие деньги считаешь?

Я промолчал. Мужчина был прав.

— А я вот… — сказал мужчина и протянул ко мне руки с грязными ногтями. — Я вот этими руками…

Тут он замолчал, допил портвейн и ушел.

— Довели чубайсы страну до ручки! — сказал мужчина напоследок.

***

Заночевать решил в деревне. В крайнем доме, около колодца с «журавлем», меня встретила бойкая бабушка.

— Можно и заночевать, — сказала она. — Ко мне часто городские приезжают. Веранда свободная. Там холодно, но я отопитель дам.

Мы прошли на веранду. Я посмотрел на огромную кровать, старенький диван, стол, покрытый клеенкой, старинные стулья с витыми спинками.

— Места у нас хорошие, — рассказывала бабушка. — В лесу грибы, на болоте клюква, в озере рыба. А ты, милый, что летом не приехал? Сюда по делу или как?

— По делу, — сказал я. — Здесь на одну ночь.

— Ну и хорошо, — согласилась бабушка. — Сейчас лес пустой, что тут делать. Завтра к нам автолавка приедет, она раз в неделю. А ежели конфет шоколадных или пирожных, так это в город. А тебе я могу картошки сварить к обеду. Сметана есть. Колбаски ты, небось, привез из города?

— Картошки мне хватит, — сказал я. — Со сметаной и хлебом — отличный обед.

— Ну и ладно, — сказала бабушка и ушла.

Вернулась она с толстым ватным одеялом и отопителем.

***

Для ноября день выдался теплым, солнечным. Снег, выпавший накануне, таял, на ветках сверкали крупные капли. Почва была песчаная, дорожка в лесу была на удивление сухой. На тропинку выскочила белка и удивилась, что здесь делает человек. Да я и сам иду удивленный, что я тут делаю?

***

— Куда дальше-то? — спросила бабушка.

— Сам пока не знаю, за границу куда-нибудь.

— По телевизору показывали, что там негры машины жгут и мусора у них много.

— Тут лучше?

— Конечно лучше.

Ну что ж, ничему не верить и верить всему, что говорят — два отличных способа не напрягать мозги.

***

Выпили с бабушкой по рюмке коньяку.

— Французский? — спросила она.

— Французский.

— А я больше перцовку люблю, она градусом поменьше. Легче пьется.

Глава 6. В Париже

Рассказ Ирины

Ирина не ожидала, что поездка закончится так хорошо. Никита изменился: стал заботливым, иногда ласковым, с виноватым взглядом. Ирина не знала, что у них было с Аленой, и знать не хотела. Что-то было, иначе, откуда такой виноватый взгляд? Они начали вместе завтракать, и даже иногда вместе ездить на работу. Но главное — они стали разговаривать. О чем — не так важно. О пустяках, а не только о еде и уборке дома. Так продолжалось почти три месяца. Но осенью все стало меняться.

Началось все в сентябре. Дела на фирме шли неважно, поставки из Италии стали нерегулярными. Причина была у них — не хочу рассказывать о скучных деталях. Никита стал настаивать переключиться на какую-то фирму из Франции. Он сам ее нашел и сам вел переписку. Она пыталась ему помочь, но он довольно грубо ее от всего отстранил. Ее французский ему не был нужен, французы переписывались с ним по-английски. «Занимайся продажами», — сказал он. Она и так ими занималась, просто хотела помочь.

А в середине сентября случилось неожиданное. Ей понадобилось письмо от покупателей, которое прислали на адрес Никиты. Его телефон лежал на столе, сам он вышел покурить на крыльцо. Она попыталась разблокировать телефон, но код был изменен. Вот это новость! Никогда у них не было секретов друг от друга.

— Код надо периодически менять, — сказал Никита, вернувшись на кухню. — Тебе нужно письмо? Я его перешлю.

Письмо переслал, но новый код не сказал — перевел разговор на другую тему. Ладно, — думала она, — будем наблюдать.

Вскоре у него появилась привычка гулять перед сном. Он брал телефон и ходил с ним по улице поселка. Однажды из окна она увидела, что он не просто ходит, а оживленно с кем-то болтает по телефону. «Старые друзья», — сказал он. Какие старые друзья? Баня, охота, рыбалка, футбол — это все мимо, ничем таким он не интересовался. Семейные дела? Он даже не знал, что Наташка разведена, с кем встречается Маша, как зовут детей их соседей. Что ж, решила она, надо узнать, понять, как ей жить дальше. Опять частные детективы, выход на телефонную компанию. Результат был неожиданным — Никита разговаривал с Италией!

Это уже было серьезно — не простой флирт посреди холмов с маками. Что делать? Наташка сказала, чтобы она не обращала внимания. Он начнет стремиться к ссоре, чтобы красиво хлопнуть дверью.

— Заботься о нем больше, чем обычно. В постель его не тащи, подержи на голодном пайке. Купи ему что-нибудь из одежды. Толстовку красивую, перчатки фирменные, новый телефон. Придумай какой-нибудь праздник — покопайся в прошлом, вспомни какой-нибудь счастливый день, вот его и объяви праздником.

Наташка по части советов незаменима. Сама больше года ни одного мужика удержать не смогла, но женская мудрость из нее брызгала фонтаном.

— Алена тебе не конкурент, — говорила она. — В ней нет ничего, кроме нового для него тела. Без тебя ему придется несладко — у вас совместный дом, бизнес. Все хозяйство на тебе. Он кроме чая и пельменей ничего приготовить не может. Если с ней сойдется, то ее стряпня ему быстро надоест — ведь он привык к твоей, только из-за этого захочет вернуться.

Она слушала и кивала, Наташка умела говорить убедительно.

— Знаешь, — продолжала Наташка, — отпусти его к ней. Недели на две. Пусть позабавится, за две недели накушается и вернется.

— Но у нее муж, как он позабавится?

— Тем более, пусть поймет, что не все так просто в этой жизни.

Тут Наташка задумалась и вдруг подняла палец — это означало, что к ней пришла гениальная идея.

— Знаешь… — сказала она, покачивая пальцем. — Я представила себя на его месте. Мечется мужик, хочется ему что-то новенького, а как все организовать? А очень просто. Зима у Алены свободна, гостей нет и можно поехать куда угодно. Например, к подруге в Лондон. Или в Париж. А Никите, число случайно, именно в это время надо в этом Лондоне присутствовать для важнейших переговоров. Бинго! Чисто случайно, бывают же такие совпадения! Здравствуй Алена, вот не ожидал! Пойдем поужинаем, а заодно переспим. Ты уж прости за такие подробности, но это надо ожидать. Ничего страшного, пусть съездит, потом будет как шелковый, во всем виноватый.

Тут Наташка вспомнила главное, что хотела сказать.

— Знаешь… — опять начала она, — никогда не показывай, что ревнуешь. У мужиков от этого поднимается самомнение.

Лондон, Париж… Скорее Париж, так он легко сможет заморочить ей голову. Заодно разберется с новыми партнерами. Хотя они вроде как в Лионе, но какая разница. В Лионе один день, потом Лувр, Орсе, Люксембургский сад. Хорошо ей с ним там было. Искали в этом саду статую Свободы. Нашли и по этому поводу в каком-то кафе распили две бутылки красного вина. На следующий день обоим было плохо, но это вспоминать не хочется.

— Ты только не волнуйся, — сказала Наташка и потащила ее к зеркалу. — Посмотри на себя, идеальное лицо, никакого ботокса не надо. Грудь, ноги, попа — все идеально. — Тут она ущипнула ее за бока. — Вот только love handles выросли, с этим надо бороться.

— Что выросло? — не поняла Ирина.

— Love handles — ручки любви, как говорят американцы. Записывайся в спортзал, я знаю специальные упражнения, уберем твои ручки.

Наташка ушла, и она села за компьютер. На сайте Алены выяснилось, что до декабря все домики были заказаны. Затем неделя пустая, в Рождество и Новый год все забито, потом практически пусто до середины апреля. Есть, где Никите развернуться. Ну что ж, будем ждать.

В спортзал она записалась. Ходила туда три раза в неделю по вечерам. Никита отнесся к этому спокойно, даже поддержал. Сказал, чтобы она не волновалась, в эти дни он будет ужинать в кафе.

— Спорт — это правильно, — сказал он. — Мне тоже надо чем-нибудь заняться.

Получив в подарок толстовку и кроссовки, он обрадовался, попросил купить еще спортивные брюки и начал по вечерам бегать по тропинкам в ближайшем лесу. Вскоре в доме появились гантели, а в подвале он установил тренажер для плечевого пояса. Никаких разговоров о командировке в Париж не возникало, и она почти успокоилась. Главное, во время этих пробежек его телефон оставался дома. В конец ноября выпал снег, в доме появились лыжи — новое для него увлечение. Никита помолодел, зарумянился, стал меньше пить.

— Посвежел мужик, — говорила Наташка, приходя к ним в гости. — Не будь ты моей подругой, — увела бы его.

Новый год они встречали у них дома. Наташка пришла с каким-то длинным, нескладным мужчиной со скучным лицом.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Это так, для заполнения паузы.

«Заполнение паузы» потолкался на кухне, потом затеял занудный разговор с Никитой о марках автомобилей. Маша побыла с ними до одиннадцати, потом исчезла, сказав, что ее ждут друзья. В полночь они выпили шампанское, и тут Никита схватился за живот, извинился, взял телефон и скрылся в туалете.

— Не бери в голову, — сказала Наташка. — Это обычная вежливость.

— Но в Италии Новый год наступит через час, — сказала Ирина.

— Ты думаешь, мужики о таком задумываются? Давай лучше еще по бокальчику.

Услышав про Италию, «заполнение паузы» начал рассказывать, как он побывал в римском Колизее.

— Угомонись, — остановила его Наташка, — расскажи лучше анекдот.

Мужчина напрягся, начал что-то бубнить о муже, который уехал в командировку.

— Уехал и слава Богу! — остановила его Наташка. — Мужик с возу, бабе свобода.

— При тебе я ничего рассказать не могу, — пожаловался мужчина. — Язык не ворочается.

— Ничего страшного, — сказала Наташка. — Я вполне могу говорить за двоих.

Париж появился в середине марта.

— Не хочется, но надо лететь, — сказал Никита. — При живом общении легче договориться.

— Переговоры всего один-два дня, поживи в Париже хоть неделю, погуляй — весной там хорошо,

— сказала Ирина. — Я с тобой полететь не смогу. В бухгалтерии сейчас горячие денечки, да и других проблем хватает.

— Ты права, — согласился Никита. — Я сам об этом думал.

Наташка, узнав о новости, сказала, что она гений и все будет хорошо.

Рассказ Никиты

Началось все в сентябре, когда Никита получил письмо от Алены. Очень нейтральное письмо. Алена написала, что была счастлива с ними познакомиться, приглашала приезжать еще и что она завела блог, где будет писать о Тоскане и о своей жизни с Андреа. Никита прочитал письмо два раза, пытаясь найти между строчек хоть каплю теплоты, но не нашел ничего особенного. В ответ он написал, вернее, отписался, что тоже был рад познакомиться и надеется увидеться с ней еще раз. Ответ пришел мгновенно: «Я не надеюсь, но постоянно мечтаю об этом». И все, даже подписи не было.

После недели переписки Никита попросил ее телефон и сказал, что будет рад поболтать с ней. Разговаривали они по вечерам. Никита гулял по улицам поселка, а она сидела около бассейна. О чем болтали? Никита рассказывал о золотой осени, о том, как шуршат под ногами желтые листья, как пахнут шампиньоны, растущие у них в канаве, как кричат гуси, собираясь улететь в теплые края. Алена внимательно слушала, говорила, что соскучилась по русской природе, что мечтает приехать в Москву и погулять в Сокольниках. Еще они обсуждали проблемы генетики, происхождение Вселенной и влияние масонов на мировую историю. Никто из них в этом не разбирался, так что такие беседы протекали плавно, без споров, с большим уважением друг к другу.

Пришел ноябрь с его холодами, ранним снегом и длинными темными вечерами. Их беседы перестали быть ежедневными. Все общие темы обсудили, особых новостей ни у кого не было, и они часто ограничивались обменом короткими сообщениями. Все изменилось в феврале, когда Алена прислала длинное письмо, где написала, что думает только о нем и просила придумать, как и когда они могут встретиться. К ней приезжал сын, уговаривал ее вернуться в Москву, но она не может надолго бросить Андреа и на родину ей приезжать тяжело. Там она захочет остаться, будет мучиться, разрываться на части. «Ты мужчина, — писала она, — ты умный, подскажи, что мне делать».

Приехать к ней в Италию, встретиться, например, в Риме? Но Андреа обязательно увяжется за ней. Да и как она сможет объяснить цель такой поездки. А как насчет Парижа? Может у нее есть во Франции подруга, с которой нужно встретиться, чтобы помочь ей в трудную минуту? Алена ответила, что такой подруги у нее нет, но почему бы ей не появиться? Главное приехать в Париж, а найти там подругу с проблемами — это дело одного дня. Французский она знает, так что задача будет простой.

На удивление Ирина сама предложила провести ему неделю в Париже. Обманул ли он ее? Наверное, как обманули маму Чук и Гек из рассказа Гайдара. Сказали правду, но не всю. Никита летел в Париж, не зная, как себя вести с Аленой. Довериться ей или проявить инициативу? И что потом? Вечный вопрос для таких ситуаций. Романов на эту тему сотни. Пошлые истории, украшенные красивыми словами о любви. «Ладно, — решил он, — встречу ее, а там посмотрю, что делать, а что не делать». Единственное, что было абсолютно ясно — он переступил некий порог, шагнул на развилке на опасную дорогу, зашел за красную черту. Утешало то, что совершает обратимый поступок. В любой момент все можно будет вернуть назад. Так ему тогда казалось.

Квартира находилась на набережной Вольтера. До Лувра и сада Тюильри пятиминутная прогулка через мост Карусель. Хозяйку, приятную миниатюрную блондинку, звали Натали. Она оказалась русской.

— Вы один? — спросила она. — В письме вы указали, что будет еще женщина.

— Женщина приедет завтра, — сказал Никита. — Разве это важно?

— Что вы! Просто мне надо знать, хватит ли вам белья и посуды. Моя квартира прямо над вами, если что — заходите. Я почти весь день дома, сейчас пишу книгу о французских живописцах девятнадцатого века.

Он посмотрел на полки, заставленные книгами по искусству.

— Часть книг я храню здесь, — сказала Натали. — Если вам интересно, то милости прошу, читайте, смотрите. У меня прекрасная библиотека.

— Две квартиры в самом центре. Мушкетеры и те дальше от Лувра жили. Дорого, наверное?

— Я удачно развелась. А вас я нашла в сети, у вас фирма в Москве?

Никита кивнул.

— Меня, признаться, удивило, что вам понадобилась квартира. Да еще с полной кухней. Обычно бизнесмены предпочитают отели.

— Не люблю рестораны, — сказал он. Словоохотливость хозяйки стала утомлять.

— Понимаю, но готовить в Париже не обязательно. Тут недалеко прекрасная кулинария, если хотите, я вам ее покажу. У меня сегодня свободный вечер.

В кулинарии Натали взяла его за локоть.

— У вас диета, или какие-нибудь особые предпочтения?

— Я всеядный, а в еде меня больше интересует количество, а не качество.

Натали засмеялась.

— Узнаю соотечественника! Это не по-французски, но я понимаю. Тогда доверьтесь мне.

Через пятнадцать минут они возвращались, нагруженные пакетами с едой и вином. Дома накрыли стол, и как-то само собой сели вместе трапезничать. Разговор был пустой, но не тягостный — помогало вино. Натали расспрашивала о его планах, рекламировала какие-то выставки и музеи.

— Приедет ваша жена Ирина? — вдруг спросила она. — Я нашла ее на сайте вашей фирмы. На фотографии она красивая.

Он замешкался — какое ее дело?

— Могу я не отвечать на этот вопрос? — спросил Никита.

Натали расхохоталась.

— Простите за любопытство. В Париже о таком спрашивать не принято, это вино виновато.

— А вы живете одна? — он решил отомстить за ее нетактичность.

— Почему одна? — Натали улыбнулась. — Смотрите!

Она достала телефон и стала показывать фотографии мужчин. Все они были небритыми брюнетами с маленькими глупыми глазами.

— Любой из них приедет ко мне после первого звонка.

— Зачем вы мне это показываете? — удивился Никита.

— Сама не знаю. Простите, это все от вина.

— Они какие-то все похожие.

— Таких выбирала, как подсвечники.

— Подсвечники?

— Это из Набокова, неважно. Что-то я опять не то говорю.

Тут она положила ладонь на его руку.

— У вас красивые длинные пальцы. Вы играете на рояле?

Никита высвободил руку, сказал, что больше по электричеству, чем по роялю, подошел к окну и закурил.

— Выдыхайте в окно, — строго сказала Натали. — Я не люблю запах табака.

Попрощалась, ушла. Он допил вино и лег спать.

Самолет из Рима прилетал только вечером. Никита лежал на кровати, смотрел в окно на голубое небо с белыми облаками, и ему это нравилось. Впереди был почти целый день одиночества в Париже. «Хочу быть пенсионером», — подумал он. Потом подумал и добавил: «Богатым и здоровым пенсионером, чтобы осталось только две заботы — что съесть и где погулять». От Ирины пришло сообщение: «На фирме все в порядке, в Париже ни в чем себе не отказывай, отдыхай за двоих». Последнее означало, что ему нужно побывать в ее любимых местах и прислать фотоотчет. В Париже у Ирины было два любимых места: площадь Сен-Сюльпис и смотровая площадка собора Парижской Богоматери. Никита решил начать с площади.

Путь с Сен-Сюльпису шел по узким улочкам, где на каждом углу и между ними были кафе. За столиками сидели юноши с небрежной щетиной и романтически поглядывали на проходящих женщин. Везде пахло кофе и немножко весной. Худенькие парижанки с растрепанными прическами и с легкими шарфами на шее направлялись в Люксембургский сад. Парижанки не были красивыми, но смотреть на них было приятно. Иногда их было немножко жалко, когда они с трудом поднимали тонкие ножки в тяжелых ботинках. Лица у парижанок были серьезными, и на небритых юношей они не обращали внимания. Париж — это их город, тут они хозяйки, тут сами решают, куда и на кого смотреть.

На площади Никита зашел в кафе, заказал круассан, ветчину, сыр и кофе. «Круассаны кончились, — сообщил официант, — есть свежий багет». «Тогда бокал вина», — сказал он, озадачив и себя, и официанта такой просьбой. За соседним столиком сидел мужчина, похожий на постаревшего Алена Делона. Он что-то печатал на ноутбуке и прихлебывал пиво из высокого бокала. «И еще пива», — сказал он официанту. «Месье вместо круассана хочет багет, вино и пиво?» — уточнил официант. «И еще сто грамм коньяка», — сказал Никита. Официант кивнул, изо всех сил стараясь скрыть свои эмоции, что-то чиркнул в блокноте и исчез.

После коньяка и вина мир вокруг стал еще лучше. Небо расчистилось, фонтан со львами заискрился, колокола собора, где в свое время венчался Виктор Гюго, начали громко гудеть, а потом заиграли нечто среднее между Интернационалом и похоронным маршем Шопена. Около фонтана стоял мужчина в ярко-синем пиджаке с меховым воротником. В его облике чудилось что-то маскарадное. Если бы не маленькие, близко посаженные глазки, он бы выглядел импозантно. Мужчина был зол, несмотря на свой шикарный наряд. Он звонил по телефону и явно слышал не то, что ему бы хотелось. Потом он яростно выключил телефон и быстро ушел. Никита подумал, что понимает его девушку. Он бы тоже к нему не пришел.

— Так тебе и надо! — злорадно пошептал Никита. Соседи оглянулись, но ничего не сказали.

После пива мир улучшился настолько, что Никита по очереди стал влюбляться во всех проходящих женщин. Это не было вожделением, это была нежность, участие и забота. Он курил и мысленно представлял, как поможет пожилой женщине донести сумку до ее дома, салфеткой сотрет пятно на туфле стройной девушки в белом плаще, откроет дверь и поможет сесть в такси брюнетке в кожаной курточке.

— Месье будет еще что-нибудь заказывать? — прервал его мысли официант, увидев пустые тарелки и бокалы. — Может еще кофе?

На кофе он согласился, уходить не хотелось. Солнце стало припекать сильнее, его разморило, он долго открывал целлофан обертки печенюшки, которая прилагалась к кофе, потом размешивал сахар, полностью поглощенный заботой, чтобы ни капли не пролить на блюдце, и вдруг подумал, что ему сейчас очень хорошо, что приезд Алены может все испортить, что он не хочет водить ее по паркам и музеям, не хочет сидеть с ней в ресторанах, придумывая темы для разговора.

И тут звякнул телефон. Ирина интересовалась, где он сейчас и что в данный момент видит в городе любви и искусства. Никита сфотографировал фонтан со львами, отослал снимок, сопроводив сообщение перечислением съеденного и выпитого. Ирина восхитилась его способностями и зачем-то добавила, что первый камень в фундамент этого фонтана заложила Анна Австрийская. «Ура!» — написал он в ответ, допил кофе и оправился на набережную Сены. Там зачем-то купил картинку с видом Эйфелевой башни в окружении веток с желтыми осенними листьями, долго ее рассматривал, решил, что ему это не надо, и попытался подарить ее женщине, прогуливавшей белую собачку. Она испуганно отшатнулась, что-то пробормотала и, натянув поводок, поволокла собачку прочь, не дав ей внимательно обнюхать его ботинки. Выбросив картинку в урну, он дошел до собора, увидел длинную очередь желающих подняться на площадку обозрения, решил, что ему туда совсем не хочется, и, сделав снимок торчавшей из стены горгульи, отправился на площадь Вогезов. По дороге съел пиццу, выпил еще огромный бокал пива, дошел до площади, сфотографировал там памятник Людовику XIII, отослал снимок Ирине, получил в ответ «Ура!», сел в сквере на скамейку и задремал.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Monsieur, мonsieur, — взволованно говорила пожилая женщина с огромным псом на поводке, — êtes-vous malade?

Он догадался, что его приняли за больного, потерявшего сознание, жестами показал, что со ним все хорошо, посмотрел на часы и понял, что его одиночество в Париже заканчивается. Достал телефон и заказал такси до аэропорта.

— Скучный пейзаж, — сказала Алена, глядя в окно, — я привыкла к холмам с городками на вершинах.

Они ехали в такси в окружении бетонных стен с уродливыми граффити, проносились мимо зарослей кустов с голыми коричневыми ветками, мимо скучных бетонных многоэтажек, таких же скучных башен, складов… Он положил руку на ее бедро, но Алена не реагировала — смотрела в телефон, что-то там печатала, иногда виновато поглядывала на него и снова смотрела на экран, где появлялись длинные фразы на итальянском языке.

— Прости, — вдруг сказала она, — мне нужно успокоить Андреа.

В аэропорту она улыбалась, говорила, что счастлива, что давно не была во Франции, а тут сразу двойная радость: встреча с ним и неделя в ее любимом Париже. Улыбка пропала с ее лица, когда зазвонил телефон. Пятиминутный разговор и все изменилось. Исчезла счастливая женщина, появилась другая — озабоченная, с морщинками на лбу и рассеянным взглядом. До такси она молчала, он пытался рассказывать, какая у них замечательна квартира, о его дневном путешествии по городу и о том, как его приняли за умирающего. Алена слушала, кивала, иногда вежливо улыбалась.

— Что с Андреа? — спросил Никита, когда они въехали в город и начали петлять по узким улочкам.

— Сердце прихватило, — сказала она, глядя в окно. — У него так бывает, когда нервничает.

— Что-то серьезное?

— Не знаю, обычно поболит и опускает. К врачам он ходить боится.

В квартире Алена обошла комнаты, заглянула во все шкафчики, поставила на стол два бокала, попросила открыть вино.

— Самый центр Парижа! — сказала она. — Жаль, что окна во двор. А то представляешь, просыпаешься, подходишь к окну и видишь Лувр.

Они выпили, поцеловались, но тут позвонила Ирина.

— Что делаешь? — спросила она.

— Пью, конечно, — сказал Никита.

— Что собираешься делать?

— Буду читать книги по искусству, тут целая библиотека.

— По-французски? — удивилась Ирина.

— Я хорошо выпил, сейчас и по-русски читать не в состоянии. Буду смотреть картинки.

— Успеха тебе, — сказала Ирина и отключилась.

Он услышал, что в соседней комнате Алена тоже говорит по телефону, подошел к книжным полкам, взял огромный том по истории итальянской живописи, сел за стол и начал листать толстые страницы, пахнущие клеем. Алена подошла, наклонилась.

— У меня дома есть такая, — сказала она. — Только на итальянском. Вот смотри!

Она открыла страницу с изображением мадонны.

— Это Лоренцетти. Мы с тобой поцеловались у этой мадонны.

Не вставая со стула он обнял ее за талию. Она положила руки ему на плечи, прижалась щекой к затылку.

— Никита, прости, но мне завтра нужно улететь домой. Андреа сейчас везут в больницу Пиензы. Похоже, у него что-то серьезное.

Алена

Это была самая страшная зима в моей жизни. Нет, не случилось ничего катастрофического и непоправимого, все было как обычно. Но эта обычность меня и добила. Уборка, готовка, поездки в магазин за продуктами, по вечерам традиционный бокал вина у бассейна. Я пила вино и размазывала слезы по щекам. Иногда я гуляла по дорогам между холмами. Осенью и зимой там страшно, особенно, когда небо затянуто серыми тучами, а одинокие кипарисы кажутся гостями из темного мира. Я шла, смотрела на пожелтевшую траву и казалось, что моя жизнь, как эта дорога. И спереди, и сзади все было похожим. Сзади было недавнее прошлое, которое хотелось забыть, а впереди было будущее, похожее на это прошлое. И становилось страшно, что ничего не изменится, что я так и буду стоять у плиты или бегать с тряпкой по комнатам, что складки у носа станут глубже, будет больше морщинок в уголках глаз, а на попе и бедрах уже не удастся скрыть ямочки от целлюлита.

Да бог с ними, с ямочками, в депрессию меня вогнал Андреа, когда-то живой, веселый, ласковый и любимый. Что с ним стало? Осенью он почти перестал выходить из дома. Столовая и спальня, где стоял стол с компьютером — это его мир, это то, что его устраивало, откуда он никуда не стремился. Он располнел, стал спать еще больше. Иногда он звал меня, чтобы показать новые дизайнерские изыски: сидящие на голых ветках страшные совы, идущие по облакам дети… Я хвалила, говорила о его креативности и таланте, он кивал, отворачивался и снова утыкался в экран.

Нам еще принадлежал небольшой участок земли, заросший сорняками. Иногда Андреа начинал разговор, что неплохо бы посадить там оливковые деревья или разбить виноградник. Я молчала, представляя, какие еще заботы свалятся на мои плечи. Андреа это понимал и разговор затухал. Один раз за зиму мы выехали в гости. У тетки Андреа был день рождения, и она пригласила всех родственников. Жила тетка в Пиензе, в большой старой квартире. Я не любила там бывать. У них всегда пахло чем-то стариковским, кислым. И еще меня там преследовал запах старого дерева и пыли. Нет, пыли в квартире не было, но запах присутствовал, и он выводил меня из себя. Я ненавидела их старую мебель из темного дуба, кресла и диваны с завитушками, обитые красным плюшем, копии религиозных картин в золоченых рамах, тяжелые хрустальные бокалы с желтыми ободками. Казалось, что жизнь в этой квартире протекала так, как будто мир не менялся сто лет. И еще разговоры за столом — вот от этого хотелось выть. Может кто-то представляет итальянцев веселыми, танцующими тарантеллу под гитару или поющими серенады в лунные вечера? Загляните в дом тетки Андреа, и вы увидите молчаливых стариков, сидящих за столом, не спеша обсуждающих рецепты соусов к пасте или свои болячки. Рядом с ними сидит молодежь, внимательно слушает беседу о том, что с возрастом меньше радостей и что надо больше ценить здоровье, вкусную еду и сон. Молодежи отпускались редкие комплименты, обязательно сопровождаемые советами и поучениями.

Что я, даже Андреа с трудом выносил эти семейные сборища. Он рассказал, что когда мужчины уединились на террасе, чтобы обругать политику нового правительства, то разговор быстро перешел на болезни. Когда кто-то начал рассказывать о больной пояснице, то Андреа в шутку предложил лучше поговорить о женщинах. Рассказчик замялся, покашлял и начал рассказывать о своей соседке, у которой на ноге вскочила шишка, а когда ей сделали операцию, то оказалось, что это… Кстати, о пояснице. Андреа в декабре стал жаловаться на боли в спине и начал обертывать поясницу толстым шерстяным шарфом. Представляете картину? Молодой еще мужчина в мятых брюках, вытянутом свитере и с шарфом вокруг пояса. Все мои попытки купить ему для дома что-нибудь приличное, оканчивались разговором об экономии и что ему ничего не надо. «Это надо мне», — говорила я, но Андреа махал рукой и уходил к своему компьютеру.

В общем, как пишут в книгах, тоска сжимало мое сердце. И от этой тоски я начала общаться с Никитой. По вечерам мы болтали по телефону. Он уходил от жены на улицу, рассказывал мне о желтых листьях, шампиньонах и холодных дождях. Романтика, одним словом. Я слушала, хлюпала носом и вспоминала, как мы с первым мужем осенью гуляли в Сокольниках. Влюбилась ли я в Никиту? Скорее нет, чем да. Не могла я забыть, как он воровато оглянулся, когда попытался меня обнять у ворот нашего участка. Не смогу я полюбить такого мужчину, но болтать мне с ним было интересно.

А вот весной пришла настоящая тоска. Впереди лето, гости, в разы больше готовки и уборки. И так мне стало себя жалко, что я захотела увидеть Никиту. Ничего эротического в моей хотелке не было, просто хотелось чего-то нового. Погулять, послушать его рассказы, снова ощутить себя женщиной. Никита предложил встретиться в Париже — отлично, там есть куда пойти и на что посмотреть. Люблю я этот город за его многообразие.

И что? Я прилетела, и тут же позвонил Андреа. Еще перед моим отъездом он реально начал хныкать, что ему будет одиноко и что он будет за меня волноваться. Не знаю, что он представлял. Наверное, темную ночь, когда я голая сижу в окружении десятка разгоряченных мужчин. Иначе, как объяснить, что он выпытывал малейшие подробности моих планов: где я буду жить, где питаться, куда пойду, где живет подруга, которая позвала на помощь… Достал он меня ужасно, я разозлилась, резко прекратила его расспросы, сказав, что буду периодически присылать ему фотоотчеты, чтобы он был спокоен.

Так вот, Андреа сообщил, что ему плохо, у него одышка и болит сердце. Я ожидала нечто подобного. У него всегда болит сердце, когда он меня ревнует или, когда он не хочет заниматься домашними делами. Сначала я решила не обращать внимания на его жалобы, но он сказал, что ему правда плохо, что так сильно сердце никогда не болело и что он, наверное, вызовет неотложку. Когда мы с Никитой приехали в квартиру — шикарная квартира на набережной, напротив Лувра, Андреа позвонил снова и сообщил, что его везут в больницу на обследование. Черт! Вот это уже серьезно. Ни о чем другом я больше думать не могла. Перенесла рейс в Рим на следующий день, выпила снотворное и легла спать. Никита попытался приставать ко мне, но быстро понял мое состояние и лег спать в другой комнате. Спасибо ему за это!

И что вы думаете, я увидела в римском аэропорту? А увидела я Андреа с виноватой улыбкой и букетом цветов. Как же я разозлилась!

— И что это было? — спросила я в машине.

— Врачи сделали ЭКГ, анализы и сказали, что возможны три причины.

— Какие причины?

— Межреберная невралгия от простуды, спазм сосудов от переживаний или изжога.

— Боже! Какая еще изжога?

— Она может вызвать такие боли, — сказал Андреа. — Это самое вероятное. Ты улетела, и я съел целую банку маринованных оливок.

— Я же тебе котлет нажарила, рис сварила, суп из курицы в холодильнике оставила.

— Мне было грустно и я решил поесть оливок.

— Ты чудовище! — почти закричала я. — Испортил мне поездку.

Андреа замолчал, надулся.

— Прости, дорогой, — сказала я и погладила его по голове. — Я волновалась за тебя, верю, что тебе было плохо. Теперь мы вместе, все будет хорошо.

Вот так я побывала в своем любимом Париже. Лувр я видела, когда мы выходили, а потом садились в такси, а площадь Бастилии видела из окна машины.

Из дневника Макса

Расстаешься с женщиной и думаешь: а была ли любовь? Ответ простой: если ты ее ненавидишь или с теплотой вспоминаешь, то была. А если вспоминаешь только, когда видишь, то расставание было правильным. Никакой любви не было.

***

Старался устраивать для нее сюрпризы, быть понимающим, добрым, даже ласковым. Сказала, что похож на теленка. Знакомый офицер сказал, что он сам объясняет женщинам, что они хотят в данный момент. У него это работает. «Уверенно надо объяснять», — открыл он свой секрет.

***

Можно ли жить с женщиной, которой неинтересно, чем ты увлекаешься? Особенно, если это не приносит денег. Или приносит мало. Наверное, можно. Жена Пушкина не читала его стихов.

***

Женщина рада, когда ей делают подарки. Заметил, что когда она сама делает подарки, то радуется еще больше.

***

Умная женщина легко и красиво может притвориться глупенькой. Может нам и дан ум для того, чтобы с наслаждением делать глупости?

***

Что-то стал больше писать о женщинах. Немедленно прекратить!

Глава 7. У озера

Рассказ Никиты

— Знаешь, — сказал Никита. — Когда я выйду на пенсию, то мне будет, что вспомнить. А если забуду… Это хорошо, что ты хочешь написать книгу. Впереди склероз, маразм… А тут готовые воспоминания. Я, кстати, могу облегчить твою работу. Однажды мне стало грустно, и я написал рассказ о самых счастливых моих днях. Это случилось в глуши, у озера. Подумай, может включишь его в книгу. Ты там подредактируй немного, а то я больше по формулам и цифрам…

Рассказ был написан шариковой ручкой в блокноте. Я мало что там изменил. Вот этот рассказ.

Я лежал на теплой траве и смотрел, как плывут облака. Никаких мыслей в голове не появлялось, хотя целый день пытался обо всем подумать и что-то решить. Мне сейчас было просто хорошо и хотелось, чтобы это хорошо тянулось как можно дольше.

— Ты опять обо мне всякую ерунду думаешь?

Когда я молчу, то у меня всегда слишком серьезный вид. Алена сорвала травинку и стала щекотать мне нос.

— Ну и что ты придумал? Ответы «ничего» и «я тебя люблю» не принимаются.

— Я тебя обожаю.

— Это я знаю, иначе я бы сюда не приехала.

— Но я тебя правда обожаю. Всю-всю!

— У меня ноготь сломался, ты и его обожаешь?

— Его я обожаю больше других.

Я взял ее руку и стал целовать пальцы, пахнущие полынью. Алене нравилось нарвать листики полыни, скрутить их и вдыхать горьковатый запах, зажмуривая глаза.

— Полынь на тебя действует, как валерьянка на кошку.

— Это плохо? Тебе мешает этот запах?

— Нет, он сразу напоминает мне тебя, и это меня возбуждает.

Алена хлестнула травинкой меня по носу и резко встала.

— Ты извращенец!

— Тебе это не нравится?

— Нравится, но я до сих пор не могу привыкнуть. Ты такой серьезный и даже иногда кажешься умным, а несешь бог знает что! Лежи, я пошла купаться.

Я сел и стал смотреть на вечернее озеро, на желтый песок небольшого дикого пляжа среди зарослей орешника, на маковки церквей соседнего городка. Алена стояла у воды и тоже смотрела на гладь озера, где отражались начавшие розоветь облака. Она любила купаться без купальника и часто жаловалась, что ей для полного счастья нужны жабры. Раздевшись и собрав волосы в пучок, Алена стала медленно заходить в воду. Наш пляж был на мелководье, она сделала несколько шагов и обернулась.

— Я тебе нравлюсь?

— Да, я уже говорил, что обожаю тебя всю! Ты очень красивая.

— Мне приятны такие слова, но женщина после сорока не может быть красивой.

— Глупости, я не вижу у тебя недостатков.

— Значит, ты и правда меня любишь… во всяком случае, сейчас.

— Я бы сказал на данном временном интервале.

— Мне нравится этот временной интервал. Я бы хотела жить в нем всегда.

Тут рядом со мной послышался шум. Я обернулся и увидел нескладного местного парня с велосипедом. Он, не отрываясь, смотрел на Алену и шумно сглатывал.

— Интересно? — спросил я.

Парень явно не заметил меня раньше. Посмотрев в мою сторону невидящими глазами, он подхватил велосипед и нырнул в заросли кустов. Раздался треск, потом все стихло. Алена стояла по колени в воде и смеялась.

— Ты ему даже ничего посмотреть не дал!

— Я жадный.

— Ладно, такую жадность я тебе прощаю.

Она сделала несколько шагов вперед и поплыла, осторожно разгребая воду руками, стараясь не намочить волосы.

Это было чудо, что мы были вдвоем вдали от Москвы, от любопытных глаз и от пересудов за нашими спинами. Мы жили в доме бойкой старушки, которую звали баба Маша, по вечерам пили коньяк и жарили картошку с грибами из окрестных лесов. Утро мы проводили в лесу, усталые приходили домой, вываливали нашу добычу на траву и звали бабу Машу. Она долго смотрела на грибы, говорила, что жарить можно все, забирала себе лисички, которые называла «зайчатками», и уходила, напевая песню про то, как «кто-то с горочки спустился». Я таскал воду из колодца, мы мыли и чистили грибы к ужину, потом перекусывали бутербродами с чаем и ложились спать.

После сна мы снова бродили по лесам и сухим болотам, собирали клюкву, купались в теплом озере, иногда ездили в город за продуктами и пили там кофе. Вернувшись, мы готовили ужин, ходили к соседке за свежей сметаной и парным молоком, пили с бабой Машей коньяк, а потом гуляли по деревне и смотрели, как темнеет небо и зажигаются звезды.

— Ну и как тебе в деревне? — спрашивал я Алену.

Я знал, что Алена не представляла себе жизнь без ванны, душа, безупречных простыней и удобного матраса.

— С тобой мне все равно где жить. Несколько дней я могу прожить даже на Северном полюсе.

Мы останавливались посреди улицы и начинали целоваться.

— В деревне не принято так себя вести, — говорил я, с трудом отрываясь от теплых влажных губ.

— Мне плевать! — отвечала Алена. — Пусть завидуют.

— Но нам не восемнадцать. Чему тут завидовать?

— Мы тут уже три дня, и я все эти дни чувствую себя восемнадцатилетней.

— Такой же глупой?

— Ага!

Алена смеялась и прятала лицо у меня на груди.

— Спряталась! Так не страшно?

— Мне сейчас море по колено!

И мы снова начинали целоваться.

Алена и правда похорошела за эти дни. Исчезли темные пятна под глазами, разгладились складки около рта, глаза постоянно светились какой-то радостью, на щеках часто пылал румянец.

— Тебе сейчас и правда восемнадцать, — я проводил пальцами по ее щекам.

— Это от счастья, — улыбалась она. — К сожалению, это пройдет через два дня.

— Не знаю, что будет через два дня, но сейчас ты красавица.

— Еще бы вот это укоротить, — смеялась она и проводила пальцем по своему носу.

— И не думай! — возмущался я, — Длинный нос — признак сексуальности.

— А что, сексуальность исчезнет после пластической операции?

Мы смеялись, говорили, что сильно поглупели за эти дни, и что это прекрасно, и что надо сюда приезжать почаще, потому что глупые люди самые счастливые, а нам так не хватает счастья.

***

На этом рассказ заканчивался. Я позвонил Никите.

— А что было дальше, тут явно не хватает окончания истории.

— Всему приходит конец, — сказал Никита. — Однажды вечером к нам в дверь постучали. Я выглянул в окно и увидел машину Ирины.

Рассказ Алены

После Парижа я изменила свое мнение о Никите. Теперь я в нем видела не сексуально-озабоченного трусливого подростка, а нормального мужчину. Он серьезно отнесся к новости о болезни Андреа, сразу предложил оплатить лечение, если в этом будет необходимость. А когда мы прощались в аэропорту, он сказал, что любит меня, понимает, что мы не свободны, но, чтобы я помнила, — в Москве у меня есть друг, всегда готовый прийти на помощь. Причем, на любую: деньгами, советом, участием. И что он всегда готов приехать ко мне, если будут проблемы. Я с трудом его отговорила лететь вместе с мной, он был готов жить в отеле Пиензы, быть рядом, если случится что-то ужасное. И какая женщина устоит после таких слов?

Про изжогу Андреа я ему не сказала. Соврала, что это был спазм сосудов, что Андреа прописали кучу таблеток и ему уже лучше. Лето прошло как обычно: гости, кухня, уборка. Но мне уже не было так тоскливо. У меня появился настоящий друг. Пусть далеко, пусть наши отношения не имели перспективы, но мне стало спокойнее, и я уже без страха смотрела в будущее. Было это будущее все таким же туманным, но оно не было страшным. И стареть уже было не страшно. Я знала, что если любишь, то не замечаешь ни морщин, ни целлюлита. И кожа у любимого человека всегда свежая и гладкая, и глаза светятся, как много лет назад.

Пару раз в неделю мы созванивались или переписывались. Особых новостей ни у кого не было, нам было необходимо просто знать, что каждый из нас жив, здоров и ждет встречи. Абстрактной такой встречи. Когда-нибудь, неважно, когда. Главное, что эта встреча когда-нибудь состоится.

Так прошел год. Летом я собралась в Москву, навестить сына. Он намеревался поехать куда-то в горы и просил приехать, чтобы увидеться перед отъездом. Я сказала об этом Никите, он обрадовался и предложил поехать с ним в какую-то деревню у озера. Он там однажды собирал грибы и ягоды. «Места там, — говорил он, — чудесные. Сосновые леса, березы, песчаный пляж, парное молоко, свежая сметана». Я, конечно, согласилась. Никита прислал деньги, мы наняли девушку на время моего отсутствия. Андреа я сказала, что деньги прислал сын, чтобы я могла к нему приехать. К моему удивлению, на этот раз Андреа отпустил меня без всяких сцен и жалоб на здоровье. Может девушка была красивой, а может ему было стыдно после моей неудачной поездки в Париж. Как бы то ни было, я прилетела в Москву, пообщалась с сыном, но не поняла, зачем он меня позвал — большую часть времени он проводил не со мной, а с друзьями и со своей девушкой. Они жили в моей квартире, я жила в гостинице — не хотела их стеснять. Сын приезжал ко мне, мы обедали в кафе, иногда гуляли и ходили в кино. В общем, вскоре сын уехал, а мы с Никитой сели в машину и вечером разгружали вещи у деревянного дома под наблюдением хозяйки, бабы Маши.

Как же мне было хорошо, когда мы были вдвоем, когда можно было расслабиться, дурачиться, ходить за грибами, купаться и непрерывно целоваться. Я забыла о своем возрасте и морщинах. Не хотелось думать о прошлом и будущем, о возможных проблемах и заботах. Жить здесь и сейчас — там я поняла смысл этих простых слов.

Все было хорошо, пока не приехала Ирина.

Она вошла в дом, увидела меня, но на ее лице, как говорится, не дрогнул ни один мускул. Никаких эмоций! Как будто знала, что Никита здесь со мной. Протянула руку, вежливо поздоровалась, спросила, нравится ли мне деревенская жизнь. Вот же выдержка у женщины! Я бы обязательно подняла скандал, а она и виду не подала, что ей что-то не нравится. Извинилась, сказала, что ей надо поговорить с Никитой о деле, и они ушли на улицу. Вернулись через час. На Никите буквально не было лица, как пишут писатели. Бледный, глаза смотрят и ничего не видят.

— Алена, — говорит, — мне надо срочно вернуться в Москву. Собирайся.

А я уже все собрала, понимала, что нам придется уехать. Попросила отвести меня в гостиницу. Ирина сразу возразила. «Не выдумывай, — говорит, — какая еще гостиница. У нас огромный дом, переночуешь у нас».

В машине Никита молчал. Сказал только, что на фирме у него неприятности. Приехали мы к нему домой уже поздней ночью. Выпили чаю с коньяком, и я легла спать. Утром Никита вызвал мне такси до аэропорта.

Рассказ Ирины

Ее опасения были напрасными. Алена, как ей показалось, в Париж не приехала. Никита вернулся через три дня, сказал, что посмотрел все, что ему было интересно. В Лион не поехал, объяснив, что устроил видеоконференцию, на которой решил все принципиальные вопросы, а детали будет обсуждать в рабочем порядке. Ей только не понравилось, что он вернулся каким-то взъерошенным, с беспокойным взглядом, но она решила ничего больше не выпытывать. В блоге Алена поставила свою фотографию, написала, что скоро зацветут маки. В общем, все, как обычно.

Год пошел спокойно. На работе были проблемы, но были и удачи — они выиграли конкурс и стали участником работ по большому правительственному гранту. Никита работал, дома был вежлив и предупредителен. Все изменилось летом. Он заявил, что смертельно устал и ему надо побыть одному, подумать о новых продуктах, что-то рассчитать, что-то оформить и он хочет провести неделю в деревне где-то на севере. Ирина знала эту деревню, сама там не была, но Никита много про нее рассказывал. «Хорошо, — сказала она, — поезжай, расслабься, отдохни».

Наташка, узнав о деревне, сказала, что ей надо подумать. «Надоело мне об этом думать», — сказала Ирина, но Наташка не угомонилась. Когда Никита уехал, Наташка нашла сайт имения, где жили Алена с Андреа, и написала по-русски письмо, что хочет приехать в начале сентября. Ответ она получила на-английском от Андреа. Он писал, что не знает русский, перевел письмо на итальянский с помощью Гугла и что до середины октября все домики у него заняты. Приглашал приехать в следующем году, расписал, как красивы холмы Тосканы, когда цветут маки.

— Ты все поняла? — сказала Наташка. — Нет Алены в Италии. А теперь вопрос — где она?

— Что ты лезешь в мою жизнь? — спросила Ирина.

Наташка принялась извиняться, она махнула рукой, сказав, что любит ее и все прощает. Ведь она искренне хотела помочь и грех на нее сердиться. Настроение, конечно, у Ирины упало, но на следующий день началось такое, что Алена выскочила у нее из головы.

В десять утра зазвонил телефон. Не в 9:59 и не в 10:01, а ровно в десять.

— Ирина Владимировна? — голос в трубке ей показался знакомым. — Игорь Иванович Петухов вас беспокоит.

Петухов… Игорь, Игорек, Пит, Петух… В классе он сидел перед ней, иногда отпуская сомнительные комплименты — у нее самые круглые коленки, высокая грудь — это красиво. За некоторые комплименты он получал книжкой по голове, на что не обижался и говорил, что она ведьма. «Женщина может быть или красивой, или умной, — говорил он. — А ты и красивая, и умная, значит — ведьма». Тогда она увлекалась романом Булгакова, и быть ведьмой ей нравилось.

— Привет, — сказала Ирина. — Что это вдруг ты про меня вспомнил?

Если честно, в груди у нее что-то шевельнулось. Вспомнила выпускной вечер, когда они всем классом пошли на Красную площадь, Игорь взял ее за руку и утащил в какой-то сквер. Там они как сумасшедшие целовались, потом он попытался залезть ей под юбку, получил отпор, но не обиделся, засмеялся и сказал, что она слишком мало выпила и что в следующий раз не будет такой глупой и все будет отлично. Следующего раза не было, жил он от нее в нескольких кварталах, на улице они не пересекались, друг другу не звонили, да и некогда было — готовились к приемным экзаменам в институт. Она потом случайно узнала, что он поступил в МГУ на юридический, после окончания устроился на работу в районную прокуратуру, вроде бы женился. А может и нет — ей это было неинтересно.

— Я по делу, — сказал Петухов. — Впрочем, дело не помешает порадоваться встрече с тобой. Жду тебя через час у меня в кабинете в Следственном комитете. Адрес пришлю.

— Через час я занята, — сказала Ирина. — А что за дело?

— Дело для тебя неприятное. Считай, что ты получила повестку. Более важного дела сейчас у тебя нет. Жду через час.

Отбой. Она почувствовала, что у нее вспотели ладони. Следственный комитет… Перебрала последние косяки — с точки зрения Уголовного кодекса все было чисто. Были проблемы, но это их внутренние проблемы. Недавно у нас был аудит — Ирина читала их заключение — придраться не к чему. Требуемые отчеты они посылали регулярно. На всякий случай она позвонила в бухгалтерию и попросила быстро почистить компьютеры от всего, что может вызвать подозрение. Через час Ирина открыла дверь, на которой красовалась табличка, что здесь работает старший следователь И. И. Петухов.

— Ирина Владимировна, рад нашей встрече!

Петухов вышел из-за стола, протянул руку. Выглядел он неплохо: гладкое, слегка надутое лицо, тело плотное, с широкими плечами и сильными руками. Волосы черные, красиво постриженные. Пахло от него дорогим одеколоном.

— Игорь, что так официально?

Петухов обвел руками стены кабинета. На них с укоризной смотрел президент на фоне российского флага.

— Тут нельзя фамильярно, — сказал он с серьезным лицом. — Обстановка, сама понимаешь.

Он пригласил ее сесть в кресло у его стола. Сам сел под портретом президента и открыл кожаную папку с латунными застежками, лежащую рядом со статуэткой Фемиды без повязки на глазах — копия статуи в Большом Ржевском переулке.

— Есть у нас с вами небольшие проблемы, в решении которых я рассчитываю на вашу помощь, — начал он.

— У нас с вами? — спросила Ирина.

— Ну да, у вас проблемы с бизнесом, у меня головная боль, как быстрее закрыть ваше дело.

Он пальцем показал на папку.

— У нас нет проблем с бизнесом, — сказала Ирина.

— Как сказать, как сказать, — протянул он. — Вы, наверное, не все знаете. Поверьте, что мне совсем не хочется заниматься вашим делом, для нас это мелочи, у меня, — тут он показал на сейф — есть более важные дела. Но был звонок из Управления, а я человек подневольный.

— Месяц назад у нас был аудит, все прошло успешно. К отчетам претензий тоже не было.

Петухов закивал.

— Знаю, знаю про аудит. Ознакомлен с их заключением, все замечания косметические. Но у нас появились некоторые вопросы. Вот посмотрите.

Он достал из папки листок, положил перед ней. Там был список фирм, с которыми они сотрудничали.

— Год назад вы получили финансирование по Государственной программе «Защита окружающей среды». Я ознакомился с продукцией вашей фирмы, вы делаете нужные приборы, они пользуются спросом. А вот это — список фирм, с которыми вы заключили договоры, чтобы выполнить работу по этому гранту.

— Совершенно верно, а что не так?

Ирина начала догадываться, о чем пойдет речь. Это было их слабое место. Эх, Никита, Никита! Слишком быстро ты все сделал.

— Все не так, дорогая Ирина Владимировна, — сказал Петухов, откинувшись на спинку кресла. — Это ваши договоры с фирмами и организациями о научно-техническом сотрудничестве. Мы не поленились и ознакомились с деятельностью этих фирм. И знаете — вас обманули. Почти во всех этих фирмах нет специалистов по вашему профилю. Ни штатных, ни внештатных. Более того, две фирмы из этого списка просто исчезли. Были и нету. И как они будут вас консультировать? Мне, право, жаль, что вы так беспечно выкинули на помойку ваши деньги. Точнее, государственные деньги. Вы понимаете, чем вам это грозит? Не вам лично, а Никите Петровичу и вашему главному бухгалтеру. Из этого списка только одна лаборатория в Академии наук могла вам помогать. Мы побывали в этой лаборатории. Я так понимаю, что Никита Петрович раньше там работал. Ведущие специалисты из лаборатории давно уехали на Запад, но, конечно, они могли консультировать по телефону. Тут у нас вопросов нет. А по другим фирмам вопросов выше крыши.

— Это наши проблемы, как именно мы будем работать с этими фирмами, — сказала Ирина. — Причем тут Следственный комитет? Прими во внимание, что мы те немногие, которые занимаются производством, а не продажей зарубежных товаров.

— Я все понимаю, — сказал Петухов. — Вы скажете, что все так делают, но тут случай вопиющий, никакого профессионализма.

Черт! Ведь она предупреждала Никиту. Все у него, видите ли, схвачено!

— В любом случае, на уголовку это не тянет, — сказала она. — Если была ошибка, то ее можно исправить.

— Тянет, тянет, — засмеялся Петухов. — Поверьте мне, я тут не первый год работаю. Пять лет Никите Петровичу, а фирму придется закрыть.

— Кто заказал? — спросила она. — Можно с ними решить эту проблему? С вашей помощью, конечно.

— С нашей помощью? — Петухов снова откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову. — Поверьте, у нас много других проблем и на нашу помощь лучше не рассчитывать. Я могу гарантировать только беспристрастное расследование.

Она уловила его оценивающий мужской взгляд: вот он осмотрел лицо, плечи, грудь руки… Снова грудь. Что, Игорешек, вспомнил выпускной вечер? Сделала вид, что задумалась, потом тихо сказала:

— У тебя скоро обед, пойдем, попьем кофе. Я видела рядом неплохое кафе.

Петухов молчал, она увидела на его лице чуть заметную усмешку. Ладно, черт с тобой, думай, что хочешь. Ей надо фирму спасать. Ну, давай, соглашайся, я же тебя насквозь вижу. Отлично сидящий костюм, дорогие часы, галстук долларов за двести. И взгляд все маслянистее и маслянистее.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я приду минут через двадцать. Мне нужно сделать пару звонков.

В кафе Ирина заказала двести грамм коньяка, кофе, бутерброды и пирожные. Пятьдесят грамм выпила сразу, попыталась дозвониться Никите, услышала ожидаемое «абонент недоступен», выпила кофе и стала вспоминать конкурентов. «Пальмира»? Очень может быть. Их приборы продавались неважно — лаборатории предпочитали западные. Успех их простенького бытового приборчика давно не давал пальмирцам покоя. Кто еще? Личных врагов у Никиты не было. У нее тем более. Значит, остается «Пальмира».

Петухов сел за стол, улыбнулся, налил себе рюмку коньяка, выпил, начал жевать бутерброд. Молчал, поглядывал на нее, ждал, что разговор начнет она.

— Заказ пришел из «Пальмиры»? — спросила Ирина.

— Ну что ты, они мелочь, мы бы с ними и связываться на стали. Бери выше. Впрочем, не гадай, я все равно не скажу, сам не знаю. Был звонок из нашего Управления. Дальше думай сама. Я понимаю ваши с Никитой проблемы. Дом, машины, дочке квартиру купили… Но тут вы лопухнулись. Госзаказ — это серьезно, каждый рубль под контролем.

— Цена вопроса? — она огляделась по сторонам.

— Думаю, что в долларах семизначная, но это не мои проблемы. Я тут в стороне. Есть, конечно, другие варианты. Важно, чтобы мне позвонили и приказали закрыть дело. А как вы организуете такой звонок — это уже ваши проблемы. Поверь, я все понимаю, совсем не хочу этим заниматься и с удовольствием обо всем забуду, если вы сумеете все разрулить.

— Ты все про нас знаешь, хорошо поработал. При любом варианте мы или разоримся, или придется продать фирму. Мне нужно посоветоваться с Никитой. Он сейчас…

— Да, Никита Петрович в отпуске, я в курсе. Поэтому пригласил тебя. И в дальнейшем буду иметь дело только с тобой. Свяжись с Никитой, обсуди ситуацию, а денька через три-четыре созвонимся и обсудим план наших действий где-нибудь в нейтральном месте. Скажем, в ресторане. Ты какие рестораны предпочитаешь?

— Мне все равно. Но Никита в деревне, там нет связи.

— Уверен, что такую проблему ты легко решишь. Учти, у вас максимум неделя. Потом мне нужно идти к начальству с докладом и показать листок со списком ваших договоров.

— Пока кроме тебя это листок никто не видел?

— Видел мой помощник, но это мои проблемы. Если не я, то их бы нашел кто-то другой. Фиктивные договора — это то, с чего мы начинаем наши проверки. Потом проводки через банки, ну, ты сама все знаешь. Я уже говорил, что государственные деньги под особым контролем.

Петухов говорил, покачивая головой, как бы подтверждая, что дело серьезное.

— Ира, я все это говорю только потому, что помню мою школьную влюбленность. С другими бы я говорил по-другому. И не вздумай совать мне что-то в лапу. От тебя я ничего не возьму. И я искренне желаю, чтобы вы быстрее это разрулили.

Положил на стол тысячу, ушел. В дверях обернулся. И только в этот момент, она почувствовала его мужской оценивающий взгляд. Как в кабинете. Ну что ж, не все потеряно, будем работать.

Матвеевка, Митяевка, Максимовка… Черт, память никуда не годится. Никита много раз говорил про эту деревню, а она все пропускала мимо ушей. Озеро там, лес, овраг какой-то… Она включила телефон, открыла карту, так… есть такая деревня на озере. Ехать туда долго, но ехать надо.

Никиту найти было легко — у крайнего дома стояла его машина. Постучала, полюбовалась его изумленными глазами, поздоровалась с Аленой. Сама удивилась, что не испытала никаких эмоций. Поздоровалась и ладно, не до тебя, красавица. Испугала тебя, ты уж прости, у нас дела посерьезнее. Пошли с Никитой гулять. В деревне и правда было красиво и спокойно. Она бы сама осталась, будь время. Никита все выслушал, помолчал.

— Что будем делать? — спросила она.

Никита задумался, потом тихо сказал:

— Даже если продадим дом и машины, таких денег у нас нет. Но можно взять кредит.

— Если от нас не отстанут, то выплачивать не сможем.

— Мне надо позвонить, я догадываюсь, откуда подул ветер.

— Думаешь…

— Почти уверен. Мне надо показать, что много с нас не сострижешь. Наша фирма хороша только, если мы с тобой там работаем. Сейчас едем в Москву, завтра начну все выяснять. Главное сейчас — сохранить фирму. С ней мы выплывем из любого дерьма.

Молодец у нее муж, можно им гордиться! За два дня он все выяснил, договорился, сумма осталась значительной, но уменьшилась в разы от названной Петуховым. Они повздыхали, что придется затянуть пояса и поменять много планов, но порадовались, что жизнь продолжается. Ирина позвонила Петухову:

— Игорь Иванович, я готова с вами встретиться.

Дальше все как в тумане. Белая скатерть, свеча на столе, шампанское в высоких бокалах, какая-то рыба, ракушки, еще вроде был салат, потом сто грамм водки, его сильная рука, сжимающая ее пальцы. И шепот:

— Ира, дорогая, надеюсь ты не подумала, что я вымогал у вас взятку? Никогда этим не занимался. И другим не даю. Мне главное, чтобы не было звонков сверху. Ненавижу все это. Вы сами все уладили, восхищаюсь. А ты красивая, еще больше похорошела. Умная и красивая, таких женщин редко встретишь.

Потом такси, машина осталась у ресторана. Его квартира на Ленинском проспекте. Торшер с оранжевым абажуром — не любила она оранжевый свет. Коньяк, лимон с сахаром, звонок Никите: выпила, машину вести не может, взяла такси, будет ночевать у Наташки, все в порядке, спокойной ночи. Звонок Наташке: не удивляйся, я будто бы ночую у тебя, потом все объясню. Утром кофе, снова такси, ее машина, кабинет, улыбка Никиты, все довольны, все счастливы. Вот только тошнило целый день.

***

Когда Ирина прочитала главу, связанную с Петуховым, то поморщилась, сказала, что я забыл ее слова, немного напутал с описанием рабочих моментов, но главное описал: у них возникли чудовищные проблемы. И их надежда, что фирма без них закроется, — это была неправильная надежда. Все оказалось много сложнее и трагичнее. Да, трагичнее, хотя это слово вроде бы неуместно для описания деловых проблем. Незаменимых людей нет — эта старая «истина» прошла в их случае проверку и оказалась верной.

— А мой первый вечер с Петуховым ты правильно описал, — добавила она. — Читать было противно, но так и было. Но главного мы добились — Никита остался на свободе. Здоровье у нас было, а остальное зависело от нашего ума, энергии и оптимизма. А Алена… Ты знаешь, она мне понравилась. Вела себя достойно, спокойно. Не выглядела котом, укравшим сосиски. Я с ней не разговаривала, но чувствовала, что она была готова спокойно все обсудить. Мне было не до нее. И не поверишь — потом мне даже захотелось с ней подружиться. И еще знаешь… — Ирина на секунду задумалась, — никому не дано увидеть прошлое таким, каким оно было на самом деле. Возможно, все было так, как ты описал.

Из дневника Макса

Странная у меня мечта — никогда не стать начальником. Мои соседи по офису ждут пяти вечера, чтобы выйти на улицу и забыть наш банк, как страшный сон. Это несбыточная мечта всех начальников. Мой стол рядом со столом N — громогласным энтузиастом. Энтузиазм N направлен на исполнение приказов и на требование коллективного восхищения его работой. Его мечта — стать заместителем Панкрата и самому отдавать приказы. Я его не понимаю.

***

Панкрат посмеивается. Говорит, что N ему нужен как хороший исполнитель, а не как зам.

***

На корпоративах можно пить, но лучше не ругать начальство. N вдруг начал орать, что он работает как лошадь, а его не ценят. И что в начальники попадают только мудаки. Панкрат стоял рядом. Он подошел к N и сказал:

— Абсолютно верно! Ты не мудак, поэтому не начальник.

***

NN далеко за шестьдесят. Отличается необыкновенной аккуратностью и нежеланием изучать что-либо новое. Его мечта — выйти на пенсию как можно позже. Денег у NN хватает. Основная причина — ему не о чем разговаривать с женой.

***

NNN — наш новый аналитик. Она недавно развелась с каким-то ученым. На корпоративе выпила и сказала, что никогда не выйдет замуж за ученого, айтишника, писателя и художника.

— Женщины у них проявляются из тумана только, когда требует физиология, — объяснила она.

Потом добавила:

— И офисный планктон пролетает мимо — с ними скучно.

После этого она взяла меня за руку и долго смотрела в глаза. Я от волнения шмыгнул носом.

— И ты тоже не вариант, — сказала она.

Глава 8. Святая земля

Никита удивился, когда ему позвонила Наташка. Ожидал упреков, подробного описания, как страдает Ирина, анализ его ошибок и окончательного вердикта: она думала, что он такой, а он оказался совсем другим

Первый сюрприз: ни слова о происшедшем. Второй сюрприз: неожиданное участие в его судьбе, вопросы о здоровье, работе и квартире. Третий сюрприз: приглашение поехать вместе в Израиль.

— Походишь по святым местам, — сказала Наташка, — начнешь после этого новую жизнь. Заодно поможешь женщине встать на путь истинный.

После исчерпывания аргументов, почему он не сможет поехать, пришлось согласиться. Четвертый сюрприз: Наташка отнеслась к поездке очень серьезно. В аэропорту Тель-Авива она надела платок, убрав под него волосы.

— Платки, вроде, только в храмах требуют, — удивился Никита.

— Для меня тут храм везде, — сказала Наташка, добавив, что платков у нее три и она будет их менять в зависимости от ситуации и цвета платья.

Квартира, которую она заказала, находилась в Иерусалиме на улице Масарик в бывшей немецкой колонии, которую много лет назад заселяли немцы, приехавшие встретить Мессию — они хотели жить поближе к месту предполагаемого события. Квартира была просторной, Никиту удивили только каменные полы. Ему казалось, что это придавало комнатам казенный, почти больничный вид.

— Нормально, — сказала Наташка. — В жару — самое оно.

Жары не было — стоял сухой ноябрь, в раскрытые окна дул свежий ветер, принося запах цветов и сухих листьев. Они сходили в магазин, Наташка пожарила мясо, Никита нарезал салат, открыл бутылку вина.

— Значит так, — сказала Наташка, вынимая телефон. — У меня план, завтра идем к греческому монастырю, там я тебе расскажу любовную историю.

Утром они прошли мимо новых жилых многоэтажных домов к спуску с холма. По небу плыли полупрозрачные облака, сквозь них сияло теплое солнце. Они сидели на скамейке около огромных камней, заросших белым мхом, и смотрели на старинный монастырь, расположенный на дне долины. Монастырь походил на крепость, на крыше одного из его зданий развевался бело-синий греческий флаг.

— Спускаться не будем, — сказала Наташка. — Потом придется подниматься. Я и отсюда все чувствую.

Она рассказала историю о Шота Руставели и царице Тамаре, похороненных в монастыре, потом замолкла, Никита увидел на ее щеках слезы.

— Не обращай внимания, — сказала она, вынимаю бумажную салфетку. — Уйдем отсюда, тут грустно.

От прогулки по Виа Долороза Наташка категорически отказалась.

— Приманка для туристов и паломников. Там все организовано, как шоу. Да еще с магазинами. Идешь в толпе по узким улицам, все разбито на «станции». На первой станции Христа осудили, на второй — бичевали и положили крест на плечи, на третьей станции — он падает и так далее. Кто об этом знает, кто определил эти места?

О Гефсиманском саде Наташка даже слышать не хотела.

— Древних олив там нет, это обман. Все деревья вырубили римляне, когда стояли там лагерем при осаде Иерусалима. В саду толпы экскурсантов, слушают всяких прохиндеев: тут Христос преобразился, тут его поцеловал Иуда, а тут Петр за деревом стоял. Грустное место. В Храм Гроба Господня не пойдем по этой же причине. Если хочешь — сходи один. Завтра мы пойдем на вершину Масличной горы, на место Вознесения. Вот это место светлое, ради него я сюда и приехала.

У подножья Масличной горы стояли таксисты.

— Десять долларов и вы у святого места, — сверкнув зубами, сказал молодой парень с гусарскими усиками. — Пешком туда полчаса, если молодой.

Он внимательно посмотрел на седые пряди Никиты, не оставляя и тени сомнения, что ему в полчаса не уложиться.

— Был случай, один старик дошел до вершины и умер от перегрева и усталости, — добавил он, усиливая свои аргументы.

На вершине Масличной горы находилась небольшая арабская деревня с мечетью. Раньше там стоял византийский храм Вознесения. Мечеть построили на его месте и обнесли забором из камней бывшего храма. Во дворе мечети они увидели небольшую часовенку, вход в которую контролировал могучий арабский парень.

— Пять шекелей, — сказал он по-английски, предварительно уточнив, что они христиане.

— А с нехристиан ты сколько берешь? — поинтересовалась Наташка.

— Пять шекелей, — уверенно сказал парень. — Какая разница? Бог един.

Внутри часовни русский поп что-то рассказывал девушке в длинном черном платье и в белом платочке на голове.

— Подождем, — сказала Наташка. — Мне там надо побыть одной.

Поп с девушкой вышли минут через десять. Наташка попросила Никиту постоять на улице, посмотрела на облака, зажмурилась от солнца, вздохнула и зашла внутрь.

Что она делала внутри Никита не видел. Вышла он минут через пятнадцать, вытирая глаза салфеткой.

— Заходи, если хочешь, — сказала она и отошла в сторону.

Никита зашел, посмотрел на камень с размытой впадиной, означавшей последний след Христа на земле, на свечу, освещавшую камень. Хотел представить, как Христос стоял на этом камне, но не смог. Выйдя, он рассказал об этом Наташке.

— Это неважно, — сказала она. — Место намолено, и столько людей в это верят, что стало священным. Я это почувствовала. Больше мне ничего не надо, мы можем ехать домой.

— А как же Капернаум? — спросил Никита.

— Да… — она потупила голову, говорила очень тихо. — Только не Капернаум, а Магдала. Там выросла Мария Магдалина, я уверена, что Иисус познакомился с ней в этой деревне. Я видела фотографии, сейчас это скучный поселок, но рядом лес, горы. Они все помнят.

В Капернаум они все же заехали. Побродили по улицам, посмотрели на остатки дома Петра, у которого Наташка хмыкнула и сказала, что это любопытно, но к Петру вряд ли имеет отношение. В развалинах старой синагоги, где будто бы проповедовал Христос, Наташка не задержалась.

— Ничего тут не чувствую, — сказала она.

На берегу озера Наташка сняла туфли, опустила ноги в воду.

— Вода теплая, — сказала она, подобрала небольшой ноздреватый камень, положила в сумочку, посмотрела на Никиту.

— Лучше, чем любая икона, — сказала она. — Этот камень помнит обо всем, что тут было. Молиться надо, держа его в руке. Возьми и ты на память. Будет трудно — он тебе поможет.

Никита сел рядом, выбрал камень, положил в карман рубашки. Слева от них виднелась греческая церковь Двенадцати Апостолов: белые кубы, красные купола-полусферы с крестами.

— Красивая, — сказал Никита, указывая на церковь. — Уютная какая. Зайдем?

Наташка покачала головой.

— У меня осталось слишком мало эмоций, хочу экономить. Поехали в Магдалу. Только в поселок не заезжай, найди лесную тропу и останови там машину.

— Тут недалеко место, где Иисус произнес Нагорную проповедь, — сказал Никита.

— Нет, — отрезала Наташка, — сначала Магдала.

У церкви Умножения Рыб и Хлебов он притормозил машину.

— Тут Христос двумя рыбами и пятью хлебами накормил пять тысяч человек. Это тебе тоже неинтересно?

Наташка посмотрела в окно.

— И где тут разместятся пять тысяч человек? Тоже придуманное место.

— Тут есть родники, здесь по вечерам собирались люди, чтобы отдохнуть, напиться чистой воды.

— Может быть, но мы поедем в Магдалу.

В Магдале их встретили светлые каменные дома за высокими заборами, пальмы вдоль дороги, старые уличные фонари и красивый вид на горные склоны, где среди зеленых лугов были пятна оливковых садов. Они проехали поселок и попали на грунтовую дорогу, ведущую в горы. Двадцать первый век как будто исчез, в теплом воздухе воображение рисовало расплывчатые силуэты людей в длинных грубых одеждах. Они устало шли вниз после трудового дня, загребая пыль деревянными сандалиями. Никита встряхнул головой, отгоняя видение, посмотрел на Наташку. Она сидела, прикрыв глаза.

— Мы приехали, — сказал Никита.

Наташка кивнула, они вышли из машины, пошли по пустынной дороге, наступая на ягоды паслена, упавшие в пыль с невысоких деревьев. Зеленые холмы перемежались рыжими скалами, где-то внизу шумел ручей, ветер трепал волосы, нагретые горным солнцем. Потом они спустились к ручью и увидели мужчину и женщину в арабской одежде, сидевших на большом светлом камне, слушавших шум потока и ведущих неторопливую беседу. Идиллию дополнила небольшая рыжая корова, которая резво бежала по горному склону, оглядываясь на теленка, неуклюже семенившего за своей мамой.

— Остановимся, — сказала Наташка, до этого, не произносившая ни одного слова.

Они спустились к ручью, нашли плоский камень, сели.

— Ты только молчи, — попросила она, закрыла глаза и положила руки на колени.

Никита не запомнил, сколько времени они так сидели. Полчаса, час? Журчание ручья убаюкивало, иногда к ним прилетал ветер, принося запах нагретых трав и цветов.

— Все, — как будто проснувшись сказала Наташка. — Теперь скорее домой, ничего нельзя расплескать, ничего нельзя накладывать на то, что мы увидели.

На следующий день они сидели в самолете, направляясь домой. Наташка сняла платок, вынула из сумочки тюбик с губной помадой, накрасилась, повернулась к Никите.

— Спасибо тебе! — сказала она и улыбнулась. — Это были лучшие дни в моей жизни.

Из дневника Макса

Ты сказала, чтобы я забыл о прошлом, ты стала другой и надо начать все сначала. Я не понимаю, как можно забыть о прошлом. Мы состоим из нашего прошлого. Убери его из нашей памяти, и останется идиот с животными инстинктами. Или я неправ, и можно забыть только часть нашего прошлого? Попробуй. Уверен, что не получится. Прошлое обязательно вернется, как возвращается желание взять сигарету у бросившего курить.

***

Райский сад… Почему я представлял его, как аллеи между чудесными деревьями с вкусными плодами. Кругом цветы, ручьи с чистой и прохладной водой, светит солнце, но свет его мягок. И ты постоянно слышишь музыку, услаждающую слух.

Это чушь! Иной мир не может быть похож на наш. Нет там аллей с цветами, нет уютных домиков под вишнями, где по вечерам звучит музыка Шуберта. И солнца там нет, и луны. Даже в откровениях Иоанна Богослова об этом сказано: «И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его».

***

Как легко списать на силу и волю Всемирного Разума все нерешенные научные проблемы. Говорили с Никитой о Большом взрыве: что было до него и что будет через миллиарды лет. Очень приятно было закончить разговор словами, что нам, букашкам, никогда этого не понять.

***

Почему работа в банке у меня стимулирует мысли о великом? Особенно о том, в чем я не разбираюсь. Наверное, хочется уйти от рутины, вырваться на свободу, попасть в мир великих мыслителей. Интересно, это у всех так или при такой работе у большинства остаются только силы думать о новом доме, более престижной машине и поездках к морю?

***

Кстати о поездках — почему меня тянет куда-нибудь унестись? Говорят, что если приезжать в место, где ты уже побывал, то лучше узнаешь себя. Начинаешь сравнивать старые и новые впечатления. Изменился ты — изменились впечатления. Чушь это все. Первый раз восторг, второй раз ходишь и думаешь: это я уже видел, с тем уже мысленно разговаривал. И хочется поехать в другое место. Это мое. У других, конечно, иначе.

***

С кем-то ты идешь до первой развилки. Потом расстаешься. Иногда об этом сожалеешь, но чаще радуешься. Я не сожалею ни о ком, с кем нас развели дороги. Встретил однажды N, с которой мне было хорошо. И обрадовался, что мы не вместе. Я изменился, она изменилась. Нет, мы не стали хуже. Просто перестали совпадать.

***

Странно иногда получается. Приезжаешь в большой город, бродишь по улицам, весь такой радостный и восторженный. Уезжаешь с сожалением — мало что успел. Приезжаешь еще раз, и очарование испаряется. Почему? А потому, что в каждый приезд ждешь такого же восторга, какой был в первый раз.

***

Смысла своей жизни никогда не узнаешь, так что эта тема для меня закрыта. Даже смысл жизни других людей — тайна великая. Можно, например, говорить, что смысл жизни Уильяма Теккерея — написать «Ярмарку тщеславия», а Мироздание посмеется и скажет, что главное в его жизни — построить в Лондоне дом, где сейчас посольство Израиля.

Глава 9. Охотница

— Никита Петрович, тут у меня…

Это опять Мышка. Никита ожидал, что Татьяна-мышка с ее серьезностью, дополненной огромным блокнотом, освоится быстрее подруги, но Татьяна с кошачьим взглядом превзошла все ожидания. Не заглядывая в инструкцию, методом проб и ошибок она уже через два дня постигла немудреное искусство верстки. Страницы так и мелькали на ее экране. При этом она непрерывно обсуждала с другой Татьяной, какая тушь для ресниц лучше. Никита узнал, что рекламируемая длина и толщина — это вранье, что несмывайки — это вранье наглое. Еще Никита узнал, что проблема туши для ресниц Мышку не волнует, у нее конъюнктивит, после обеда болит голова, а работа продавцом футляров для телефонов спокойнее, но там ответственность.

— Ненавижу наличные, — говорила Мышка. — Каждый раз боялась неправильно дать сдачу. И заразы на купюрах боялась, спиртовыми салфетками руки вытирала.

При этом она виновато смотрела на Никиту — не слишком ли много она болтает? Как ни странно, его это не раздражало. Ему было приятно смотреть на молодые лица и думать, что будь он их возраста, то никогда не стал бы встречаться ни с одной из них. И дело не во внешности (обе Татьяны были симпатичными), знаниях или уме. Не было в них чего-то неуловимого, какой-то женской мудрости, никак не связанной с умением решать математические задачи или пониманием философского содержания романов Пруста.

Потом он стал думать, как описать умное и глупое лицо. Глаза? Их описать словами еще сложнее. Вот у одной Татьяны долгий кошачий взгляд, но как глупо выглядят кошки, когда начинают так смотреть. Долго, не мигая, в одну точку. Потом устают, поворачивают голову, делая вид, что увиденное их не очень-то интересовало. Вот-вот — эта Татьяна так и смотрит. Неподвижно, без интереса. А что такое — смотреть с интересом? Приоткрывать глаза, слегка переводить взгляд? Жаль, что нет Макса, это прекрасная тема для обсуждения в дождливо-ветрено-снежный ноябрьский вечер. А Татьяна-кошка — умница, быстро думает, смело принимает решения, с ней бывает интересно поболтать о постороннем.

И тут звякнул телефон.

— Привет! — раздался голос Наташки. — Можешь говорить?

— Нууу… — протянул он.

— Поняла, позвоню тебе домой. У меня дело срочное, но не очень. Важное, но не вопрос жизни и смерти. Но оно требует обсуждения. Жди вечером звонка.

Вечером Наташкин голос звучал мягче.

— Никита, у меня к тебе просьба. Не пугайся, никуда тебя не потащу. Вернее, потащу, но недалеко.

— Не томи, уже заинтриговала.

Наташка помолчала, Никита услышал, как она сделала глоток.

— Я немного выпила для храбрости, — объяснила она. — Дело вот в чем. Вчера зашла к Варе, поболтали, она мне показывала фотографии Макса из путешествий. У нее целая коллекция, все отсортировано по годам и странам. И вот…

Никита услышал, как она опять сделала глоток.

— Я посмотрела его фото с Ладоги, когда он со своим начальником на яхте плавал.

— На яхтах ходят, — поправил ее Никита.

— Без разницы, я на яхту не смотрела, меня в море укачивает. Но вот Панкрат…

— Зануда и педант, мне Макс говорил.

— Это он женской ласки не знает. Ведь он холостой?

Никита хмыкнул.

— Вот ты о чем. Холостой, причем принципиально холостой. Развелся, теперь боится.

— Господи! Они с Максом пара. Он не гомик случайно?

— Нет, Макс говорил, что женщины у него есть. Но это так, для здоровья.

— Фу на вас!

Никита услышал, как она фыркнула, но фыркнула притворно.

— Короче, — ее голос зазвучал увереннее. — Хочу сама разобраться. Познакомишь с ним?

Никита растерялся.

— Да я сам с ним не знаком.

— Я все продумала. Ты ему звонишь, у Вари есть телефон, и говоришь, что беспокоишься за Макса, хочешь с ним это обсудить. Пригласишь в ресторан, а я через полчаса будто случайно мимо прохожу. Ты кричишь: «Ба, Наталья, давай я вас познакомлю». Приглашаешь меня за стол, начинаешь угощать. Потом смотришь на часы, хватаешься за голову и быстро исчезаешь. Дальше уже мои проблемы.

— И чем тебя угощать? — поинтересовался Никита.

Наташка засмеялась.

— Не бойся, не разорю. Возьмешь мне апельсиновый сок, кофе и пироженку. Остальное мне закажет Панкрат.

— Уверена?

— В себе я всегда уверена. Так что?

Никита вздохнул.

— Как я понимаю, других вариантов у меня нет.

К удивлению Никиты, Панкрат обрадовался его звонку.

— Рад, что позвонил. Максим мне рассказывал о тебе. Ничего, что я сразу на ты?

Никита сказал, что даже рад.

— Давай завтра встретимся в Доме Журналистов. Это на Никитском бульваре, который бывший Суворовский. Там внизу ресторан, есть уютные закутки, я закажу один на семь вечера.

Наташка выслушала Никиту, вздохнула.

— Домжур… Ресторан там в подвале. Мрачно, но для мужиков сойдет. Место, конечно, историческое… Ладно, в семь тридцать я там буду.

Панкрату нельзя было дать больше сорока. Поджарый, седины немного, лицо худощавое, подвижное.

— Ничего не понимаю, — сказал он, разливая коньяк. — Я без машины, — добавил он, пригубив рюмку.

Никита выпил, приготовился слушать. Ему сказать было нечего.

— О всех своих поездках Максим мне говорил. Планы у него менялись, он сам не знал, куда поедет после первого города. Но я знал, что через две-три недели он вернется и все расскажет. А что сейчас? Ты знаешь подробности? Мне он только заявление об уходе прислал. И приписка: «Извини, так вышло, потом расскажу». Что у него так вышло?

Никита пожал плечами, рассказал о полиции, Ярославском шоссе, сообщении для Вари.

— Про сообщение и Ярославку я знаю. Больше ничего нового?

— Ничего, — сказал Никита. — Варя сказала, что она не беспокоится.

— Ну да.. — сказал Панкрат и снова наполнил рюмки. — А мы потеряли переговорщика и стратега. У него было полно идей. И все ценные.

— Может вернется и снова к вам, — предположил Никита. Он не знал, о чем еще разговаривать. Ему вдруг захотелось, чтобы быстрее объявилась Наташка.

Принесли салаты.

— Есть у меня гипотеза, — Панкрат взял нож с вилкой, посмотрел на Никиту, отложил нож, стал накалывать на вилку листья салата, — Я его звал сходить летом на яхте к Соловецким островам. Мог договориться, чтобы яхту перевезли в Архангельск или Кемь — оттуда к островам ближе. Около монастыря туристы, а на севере рыбацкий поселок, у меня там знакомые. А можно через пролив на остров Анзер, вот там вообще красота. Места дикие, грибы, ягоды. А какие там закаты! Макс меня выслушал, сказал, что мысль интересная, и я подал ему идею: поездить по нашему северу, посмотреть, как там живут люди. Я как услышал про Ярославку, так сразу подумал, что он куда-нибудь в Вологодскую область рванул. А может еще дальше — Холмогоры, Архангельск…

— Может и правда туда поехал? — Никите такой план понравился. Он бы с удовольствием составил Максу компанию.

— А работу зачем бросил? — Панкрат кивнул официанту, принялся разрезать принесенный бифштекс. — Сказал бы мне, оформил бы за свой счет отпуск. Я же понимаю его, всегда иду навстречу. Если у нас нет ничего срочного, конечно.

— Варя сказала, что деньги у него есть, — Никита тоже принялся за бифштекс.

— А сказать мне заранее нельзя было? Да и не думаю, что нашим севером у него все ограничится. Поколесит и рванет куда-нибудь на север Франции, чтобы сравнить. Или на юг Италии или Греции — это уже для контраста. Я такие мотания не понимаю, но в чужую душу не заглянешь. Иногда кажется, что он от себя хочет сбежать. Что-то у него не получается в жизни, вот он и куролесит по миру.

Север, Вологда… — это уже было горячо. Непонятно, почему так резко, но понять Макса можно. Никита представил северную деревню, небольшое озеро, синеющий вдали лес, заброшенная деревянная церквушка на холме, потемневшие избы с заросшими сорняками огородами. Макс выбирает пустую избу, подметает пол, отрывает прибитые уехавшими хозяевами доски от окон, топит печь, на лавке расстилает спальник…

— Он тебе не говорил, что хочет написать книгу? — перебил его мысли Панкрат.

— Да, что-то философское. О том, как мы принимаем решения. Может он решил поставить эксперимент — принял нестандартное решение и смотрит, что из этого получится. И анализирует, что привело его к этому решению.

— Чушь какая-то, — сказал Панкрат. — Кому это надо? Кто сейчас читает такое?

— Для себя такое пишут. Хотят понять.

Никите встал на защиту Макса. Вспомнил их последний разговор, захотел вернуться в тот ноябрьский вечер.

— Ну разве что… — Панкрат разлил коньяк, и тут появилась Наташка.

Никита смотрел на нее и не узнавал. Он видел Наташку разные: веселую, едкую, видел и серьезную — оставьте меня в покое, дайте подумать. Сейчас она была близка к идеалу, каким он его себе представлял. Спокойная, на лице едва заметная улыбка. Улыбка была доброй, приветливой, как будто она увидела очень близких ей людей, рада им, но все понимает, не хочет мешать и сейчас уйдет, оставив после себя едва заметный аромат духов и легкую грусть. На ней было темно-серое платье, из украшений небольшой кулон на белой цепочке. Не было даже сережек. Платье выглядело скромным, но подчеркивало ее женственность, изгибы красивого тела. Скромность платья была обманчивым. Никита знал его цену. Наташка рассказывала о нем Ирине, говорила, что это платье ее мечты. И она будет его надевать только в исключительных случаях.

— Никита, добрый вечер, — сказала она тихо, но четко. — Рада тебя видеть, не ожидала тебя тут встретить.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Никита, еще не придя в себя от ее вида.

Наташка повернула голову, скрыв лицо от Панкрата, сделала большие глаза, что означало: «Что ты мелешь?»

— Я люблю Домжур, — сохранив спокойствие сказала Наташка. — Здесь уютно и спокойно. Нравится, что здесь нет окон. Можно спрятаться и забыть про все заботы. Они остаются где-то наверху.

Панкрат заулыбался, пригласил Наташку за стол, спросил, что она будет пить и, не дожидаясь ответа, налил ей в пустующий стакан для воды немного коньяку. Протянув ей стакан, он представился, сказал, что рад с ней познакомиться, услышал ее имя, восхитился, сказал, что это очень прекрасное имя и, если у него когда-нибудь родится дочка, то он обязательно назовет ее Наташей. Никита понял, что его миссия окончена, но для приличия надо было еще посидеть. Он подозвал официанта, попросил Наташку сделать заказ, делано возмутился, что заказ был очень скромным. Панкрат с ним горячо согласился, начал говорить, что здесь прекрасная уха и что Наталье надо обязательно ее попробовать. Официант переводил взгляд с Панкрата на Никиту, потом посмотрел на Наташку и спросил, что же ей принести? Наташка повторила, что ей нужен только апельсиновый сок, кофе и пирожное.

Она сидела рядом с Панкратом. Никита рассматривал ее лицо, на котором практически не было косметики, чуть подведенные глаза, отмечая, что глаза у нее умные и внимательные. «Вот как это описать?» — думал он. У Вари ее глаза смеялись, в Израиле были необычно серьезными, а когда она приходила в гости к Ирине, то озабоченными и насмешливыми. И ногти! Коротко подстриженные, маникюр почти не заметен. Она продумала все мелочи. Положила руку на стол, пошевелила пальчиками. Панкрат, конечно, заметил ее руку, оценил скромность и аккуратность. Отвел глаза, опять посмотрел на руку. Маленькая ловушка сработала.

— Простите, что я нарушила ваш разговор, — сказала Наташка допив коньяк, налитый ей Панкратом и принимаясь за апельсиновый сок. — Я знаю, что присутствие женщины вынуждает мужчин прекратить серьезные обсуждения и начать говорить всякие глупости. Вы можете сделать сейчас исключение из этого правила?

— Нет проблем, — сказал Панкрат. — Мы обсуждали, куда мог уехать Макс — это наш общий знакомый.

— Наталья Николаевна — подруга Вари, — сказал Никита. — Они с ней учились в одном классе.

— Да, — подтвердила Наташка. — Макса я никогда не видела, но Варя мне о нем рассказывала. И о его отъезде тоже. Я думаю, что тут замешана женщина. Иначе, объяснить столь внезапные решения, невозможно.

— Я много лет работал с Максом, — сказал Панкрат. — Несколько раз мы с ним ходили на яхте. А о чем только мы с ним ни разговаривали! Но о женщинах он говорить не любил, то ли эта тема слишком больная для него, то ли он деликатно предпочитал об этом умалчивать.

— Я знаю таких мужчин, — сказал Наташка, — Они удивительные. Если кто-то начинает рассказывать о своих победах, то, как правило, это или мечты, или бестактные хвастовство.

Панкрат немедленно с этим согласился. Дальше разговор пошел о том, что такое настоящие мужчины, и какова роль женщин в этой «настоящности». Собеседники быстро пришли к выводу, что только настоящие женщины, может сделать из зануд и неумех настоящих мужчин. Никита боялся, что Наташка скажет избитое, что за каждым успешным мужчиной стоит мудрая женщина, но она улыбнулась, показав идеальные белые зубы (Никита знал, во сколько они ей обошлись) и сказала просто:

— Мужчина не должен оглядываться назад. С мудрой женщиной сзади у него все надежно и спокойно. Он должен знать, что его всегда поддержат. Даже когда весь мир будет против него.

В общем, собеседники были необычайно довольны друг другом. Никита понял — теперь он может уходить. Выполняя свое обещание, он посмотрел на часы, хлопнул себя по лбу, закатил глаза, и, пробормотав что-то о срочном свидании, попрощался и ушел.

Наташка позвонила поздно вечером.

— Хотела сказать спасибо. Тебе ничего не удалось испортить.

— И какой результат?

— Мы летом идем на яхте к Соловецким островам. На острове Анзер у нас база. Будем там ловить и коптить рыбу, собирать грибы и любоваться закатами.

— Охренеть! — восхитился Никита. — Не устаю тобой восхищаться.

— Не уставай, — засмеялась Наташка. — Я сама собой восхищаюсь.

Из дневника Макса

Почему мне в самолете всегда попадаются разговорчивые попутчики?

— Что там внизу, — спросил у меня полный, страдающий одышкой сосед лет так шестидесяти. — Мы уже в Европе?

Внизу белел снег, чернели островки леса.

— Непонятно, — ответил я.

— Помню, в 91-м году мы летели в Америку, — сказал сосед, — и где-то над Балтийским морем капитан корабля торжественно объявил, что мы пересекли границу СССР. Все аплодировали, как будто из концлагеря вырвались.

Я промолчал.

— Такую страну просрали, — продолжил сосед.

— Разве стало хуже? — спросил я. — Вы свободно летите в Европу, а потом спокойно можете вернуться назад.

— Да я и раньше летал. По делу. И сейчас лечу по делу.

Сколько же таких, всем недовольных, знающих, что правильно, а что неправильно.

— Я не о себе думаю, — сказал сосед, — я о стране беспокоюсь.

Меня спасло то, что начали разносить напитки.

***

Почему так ноет сердце? Врачи ничего не могут найти. Сказали, что все от нервов, что мне надо отвлечься: женщины, путешествия, хобби какое-нибудь.

Ну да, ну да… Еще алкоголь забыли.

***

Перед полетом всегда планирую в самолете выпить, почитать, подумать и записать пару пришедших в голову мыслей. Почему-то всегда все ограничивается первым пунктом.

***

Сосед спросил, куда я лечу. Я сказал, что пока не знаю.

— Ты что, хиппи? — спросил сосед.

Я пожал плечами.

— Или бомж? — продолжал допытываться сосед.

***

Закончу про соседа. Он изрядно выпил и сказал: «Раз ты нихрена не делаешь, страдаешь от избытка досуга, то у меня к тебе деловое предложение». Он купил под Парижем отель, и хочет, чтобы менеджером там был русскоязычный.

— А то эти лягушатнике квакают, — сказал он, — я нихрена не понимаю, а переводчику не верю. Ты как, по-французски балакаешь?

Я сказал, что не балакаю и ничем помочь не могу.

Глава 10. Сложные решения

Никита

— Не хочу ничего вспоминать, — сказал мне Никита. — Итог истории такой: живу в однушке в Ростокино, работаю в издательстве, выпиваю с Максом, платонически дружу с Наташкой. Машина хорошая, осталась от прежней жизни. Мою квартиру ты видел, ремонтом заниматься не хочу. Небольшие деньги у меня остались, но я их не трачу — кто знает, как сложится жизнь.

— А Ирина?

— У нее все хорошо. Купила трехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, недалеко от Университетского. Сделала ремонт, хорошо обставила. Я у нее один раз был — встречались там с Машей. Они сейчас почти в соседних домах живут. Маша в порядке, скоро замуж выходит за какого-то менеджера. Хлыщ какой-то, я его видел. Но это ее решение.

— А следователь этот, Петухов, кажется?

— Я как-то спросил Ирину о нем. Сказала, что он ей раз в месяц звонит, признается в любви. Она говорит, что его любовь ей не нужна. Но не отшивает полностью, опасается мести.

— Про Алену расскажешь?

— Нет. Не сейчас.

— Ты с ней видишься?

— Я же сказал, что не сейчас.

Вот и весь разговор. Ирина рассказала больше.

Ирина

Все мы хороши. Ты спросишь спала ли я с Петуховым Да, спала. Но без всякого удовольствия. Он был пьян, мало что соображал, а я вообще была в отрубе. Хорошо запомнила, что у него были очень холодные простыни, я залезла и дрожала от холода. Еще помню, что меня тошнило, но эти неприятные детали. Утром он сварил кофе и сделал какие-то бутерброды. Кажется, с вареной колбасой и сыром. Я выпила половину чашки, бутерброды есть не стала. А он был как огурчик. Сказал, что нам обязательно надо пожениться, что у него есть деньги, мы купим виллу где-нибудь в Тоскане, будем выращивать виноград и делать вино. Я как про Тоскану услышала, то меня чуть не вырвало. И еще он говорил, что все устроит, хотя дело не закончено, а только приостановлено, но он добьется чтобы Никиту не посадили, а о моей карьере он не беспокоится. Хвастался своими связями. Я видела у него в спальне фотографию. Стоит он там с какой-то шишкой. Сейчас не помню, с кем, но лицо показалось знакомым. В общем, он распинался, а я молчала, кивала, и мечтала только об одном — чтобы он быстрее заткнулся.

Как я дожила до вечера, лучше не вспоминать. Вернулась домой, Никита дома — он в тот день на работу не поехал. Хлопочет на кухне, яичницу с колбасой пожарил, банку соленых помидоров открыл, хлеба нарезал, бутылку вина на стол поставил. Я все это до сих пор помню, хоть картину по памяти пиши. От яичницы я отказалась, выпила немного вина, тут мне опять поплохело. Никита ковыряет вилкой в тарелке, спрашивает: «Похоже вы с Наташкой хорошо погуляли?»

— Я не была у Наташки, — отвечаю, — я провела ночь с Петуховым.

— Зачем сказала? — удивился я. — Он бы никогда не узнал.

— Не хотела врать. Вернее, в тот момент не было сил врать. Он бы начал расспрашивать о деталях, я бы запуталась, стало бы еще хуже.

— И как он отреагировал?

— Ожидаемо. Спросил: «Это что, месть?» Я сказала, что нет, так было надо, не хочу об этом разговаривать.

Он замолчал, отодвинул свою яичницу, выпил вина, взял сигареты и вышел на улицу. Как был в рубашке, так и вышел на холод — дождь шел, я это хорошо помню. Вернулся минут через пять, весь синий, руки трясутся. Не поймешь, от холода или по другой причине. В общем, руки трясутся. Спрашивает:

— Что будем делать?

— Не знаю, — отвечаю. — Ты мужчина, ты и решай.

Представляешь мое состояние? Какие решения я могла принять, если на душе муторно, голова кружится, хочется одного: лечь и сразу заснуть. И что бы без всяких мыслей. Нажраться снотворного и спать часов десять. Никита молчал, молчал, потом сказал. Тихо так сказал, виновато:

— Нам, наверное, стоит какое-то время пожить отдельно.

Я кивнула. Мне тогда было все равно, главное, чтобы за меня кто-то все решил. Ну а дальше совсем неинтересно. Не знаю какая роль Петухова, но финал был такой. Наша фирма стала филиалом «Пальмиры», наезд явно был их, связи у них оказались сильнее. Нам дали отступные — я это так называю. Деньги заметные, но они все ушли, сам понимаешь куда. Результат: Никита и наш бухгалтер на свободе. С бухгалтером отдельная история, она у меня целый час рыдала в кабинете, рассказывала о больном ребенке, о проблемах с мужем, умоляла помочь. Короче, в результате у нас остался дом, машины, и немного денег. Дом мы продали, деньги разделили, купили квартиры. Никита оказался джентльменом, он сам настоял, чтобы я купила хорошую квартиру, а ему хватит на квартиру в Ростокино. Почему-то Ростокино ему очень нравилось. Что-то там с его молодостью связано. Самое интересное, что нам с ним предложили возглавить этот филиал. Понимали, заразы, что без нас бизнес развалится. Все связи на нас держались. Никита сразу сказал, что если он останется управляющим, то он сделает все, чтобы фирма быстрее развалилась. Но я думаю, что он не хотел работать вместе со мной. Ну я что, согласилась. Бухгалтер тоже осталась. Помню, пришла ко мне с коробкой конфет, плачет, благодарит, говорит, вечным должником буду. Ладно, говорю, все нормально, живем дальше. Зарплату мне положили хорошую, доходы, конечно, не такие как раньше, но жить можно.

— А что с Петуховым?

— Черт знает, что с Петуховым. Раз в месяц он звонит, приглашает в театр, в ресторан или поехать в Ниццу на неделю. Обещает непрерывные удовольствия, каких я никогда не знала. Я молчу, отшучиваюсь.

Заметила, что изменилась. Какая-то жесткая стала, шутить перестала, но зато никаких соплей и рева по ночам. Рюмка коньяку вечером, звонок Маше и спать. Иногда Наташка приезжает, хочет мне жениха найти. Я говорю, ты себе сначала найди. Вот и вся история. Что будет дальше, я не знаю. Живу сегодня, думаю только о завтрашнем дне. Дальше не заглядываю. И не потому, что страшно, а потому что не знаю, что хочу. Думаю, что Всемирный разум или кто там в космосе, определит мое будущее, и я, как послушная девочка, буду следовать его совету.

— С Аленой не общалась?

— Нет, конечно, она тогда сразу улетела в Италию, и для меня пропала. Может Никита что-то знает, ты у него спроси.

— Он об Алене ничего рассказывать не хочет.

— Ну, не хочет, значит, не хочет. Я тем более. Ничего не знаю, и, честно говоря, знать не хочу.

Алена

— Знаешь, — сказала Алена, — дальше вспоминать не хочется. Что-то я тогда неправильно сделала… Тебе это очень надо? Ладно, расскажу. Извини, я закурю. Раньше только баловалась, а сейчас в день пачка уходит. Дорого это, понимаю, но ничего поделать не могу.

Она достала пачку, долго не могла достать сигарету, одну сломала, вторая попытка была удачной. Сунула сигарету в рот, посмотрела на меня, как будто ожидая помощи, мотнула головой, привстала, достала из заднего кармана зажигалку, закурила.

— Не знаю с чего начать… Ехала я в аэропорт, ревела, не понимала, как буду жить дальше. Приехала домой, Андреа вокруг меня на цыпочках ходит. Хвалит за все, разве что пыль не сдувает. Про Москву не расспрашивал, спросил только, отдохнула ли я? Отдохнула, говорю, все хорошо. Девица, которую мы наняли, тоже какая-то виноватая ходила. Со мной вежливая, даже противно. Почему-то меня мадам называла. Ладно, думаю, повеселились без меня, но я прощаю. В конце лета выгнала ее, зажили мы с Андреа спокойно. Никита пару раз звонил, сказал, что у него на фирме проблемы, а потом сказал, что они с Ириной развелись. В ноябре приехал ко мне. Поселился в гостинице в Пиензе, хотел со мной встретиться. Говорил, что нам надо многое обсудить. А я… Я все откладывала и откладывала встречу. Почему — сама не знаю. Необъяснимо. С одной стороны, скучала, сама хотела с ним поговорить, но был какой-то страх. Пришлось бы говорить о будущем, вот это и было страшно. Не хотела я говорить о будущем.

Дня через два решилась. Встретились мы на пасседжиате. Ноябрь тогда дождливым выдался. Ливней не было, но все время моросило, небо всегда в тучах. Оба под зонтиками, руки друг другу пожали, он меня хотел поцеловать, я только щеку подставила. Сама не знаю, почему только щеку. Какой-то тормоз внутри включился. Стоим, смотрим на холмы, а вдали серость, все размыто, как будто через мутное стекло смотрим. Он мне начал рассказывать, что живет отдельно, в Ростокино, это около ВДНХ. Говорил, что не может без меня жить, просил все бросить и приехать к нему. Расхваливал свою Ростокино: парк около Яузы, там еще старый акведук стоит. И про ВДНХ рассказывал. Мы там будем гулять по вечерам, а скоро ресторан Золотой Колос заработает, и тогда все будет вообще лучше некуда. Будем сидеть на веранде и смотреть на фонтан. Я слушаю, молчу, никогда не любила ВДНХ. Там всегда приезжих много, толкотня. Не любила и все. Я больше Сокольники любила.

Потом он стал рассказывать, что у него остались деньги и мы можем купить в Ростокино трехкомнатную квартиру. Он уже присмотрел одну. Кухня, правда, маленькая, всего пять метров, и холодильник придется держать в коридоре. Тут мне совсем тоскливо стало. Дело не в холодильнике и маленькой кухне. Жила я так, даже хуже. Другим Никита стал. Он уже не такой, каким был в аэропорту Парижа. Тогда он обещал решить все мои проблемы, а сейчас, получается, моя очередь его утешать. Я бы не против, понимаю, что когда любишь, то тут даже вопросов не возникает. А у меня возникли. Получается, что не так уж сильно я его люблю.

Он опять про ВДНХ. Сказал, что в павильоне Армения продается коньяк. Хороший, говорил, коньяк, лучше французского. Вот тут мне почти дурно стало. Вспомнила, как мы приехали из деревни к нему в дом, Ирина разогрела бефстроганов, предложила коньяк. Армянский, это я помню. Сидим мы за столом, Ирина переоделась, платье надела красивое, а я, как замухрышка, в джинсах, футболке с пятнами от клюквы. Чувствовала себя горничной, которую за стол с господами усадили ужинать. О чем говорить — не знаю. И они молчат. Коньяк я выпила, а есть не могу. От выпитого мутило, вспомнить противно. С тех пор на коньяк смотреть не могу.

А потом еще хуже. Показали мне спальню, я разделась, легла, тут Ирина приходит. Ну, думаю, сейчас начнется разговор. Напряглась, пальцы в кулак сжала. А она так спокойно дает мне таблетку и стакан воды. «Выпей снотворное», — говорит, — я тоже выпью, иначе, не уснуть». Пожелала спокойной ночи и ушла. Уж как я ревела после этого!

И только Никита мне на пасседжиате про коньяк рассказал, как дождь кончился, и солнце среди туч показалось. И так вокруг красиво стало: из-за дождей трава зеленая, яркая, под солнцем сверкает. Туман в низинах, как будто вату положили. И это все на фоне темного неба — редко такое увидишь. Я извинилась, сказала, что хочу сфотографировать такую красоту и показать Андреа. Вынула телефон и…

— И он ушел?

— Конечно, тут легко догадаться. Не сразу ушел, помолчал, сказал «прости» и ушел. Красиво так ушел, с поднятым воротником, как будто в ночь уходил. Тут как раз солнце зашло, совсем темно стало. Он меньше и меньше становился, потом за поворотом скрылся. Вот и вся история.

— И больше ничего не было?

— Если не считать, что я начала дымить как паровоз, то ничего. Я тогда быстро поняла, что Никита стал человеком из прошлой жизни. Поревела немного и успокоилась. Сказала Андреа, что согласна на виноградник, накопим денег, купим лозу и будем делать вино. Я даже пару книг по виноделию купила. Ты уж прости, что история так неромантично закончилось. Я тогда часто думала, а какой мог бы быть счастливый конец? Если книгу написать, то лучше писать не правду, а придумать какой-нибудь счастливый конец. Особенный такой, чтобы слезы радости за героев. Девушки будут читать и радоваться. А еще лучше придумать три конца: один правдивый, другой счастливый, а третий еще какую-нибудь. Как в романе «Женщина французского лейтенанта». Я никакой счастливый конец не могла придумать. Разве что фантастический. Уехали бы мы с Никитой на день раньше, Ирина бы ничего не узнала, жили бы мы по-старому. Я бы с Никитой иногда встречалась, потом бы мы друг другу надоели, он нашел другую любовницу, а я… Гормоны бы поутихли, стала бы виноград выращивать. Жили бы мы с Андреа, долго, счастливо, делали бы вино, спивались потихоньку и умерли от цирроза в один день.

— Разве это счастливый конец?

— Спокойный и правдивый. Знаешь, а я сказку про нас написала. Хочешь расскажу?

— Расскажи, конечно.

— Жила-была принцесса. Красавица необыкновенная. Сватались к ней все рыцари в округе, но полюбила она принца из соседнего королевства, и он ее полюбил. Король с королевой были против, потому что с тем королем они были в ссоре. Тогда принц украл принцессу и увез ее в охотничий домик. Отпустили они слуг, стали там жить, любить друг друга, гулять, в озере нагишом купаться. А через месяц у них продукты кончились. Принц сказал:

— Я съезжу в свое королевство, привезу телегу деликатесов и две бочки вина.

И уехал. А его отец с матушкой узнали всю правду, рассердились и женили его на какой-то уродине. А принц было лапоть и недотепа. Не смог он противиться воле родителей, стал с этой уродиной жить. Принцесса в охотничьем домике ждала его ждала, проголодалась и пошла домой пешком. Шла она три дня и три ночи, ноги в кровь стерла. Пришла, а родители ей рады-радешеньки. Накормили ее, напоили и выдали замуж за молодого, красивого и богатого рыцаря. Вот так они живут: принц со своей уродиной, а принцесса с рыцарем. Прошло много лет, встретились они однажды в поле. Вышли из карет и пробуют вспомнить, что с ними раньше было. Силились, тужились, ничего не получается. Помнят, что были знакомы, что было что-то хорошее, а про охотничий домик забыли. Так и разъехались каждый в свою сторону.

— Грустная сказка, а в чем мораль?

— Да какая в сказках мораль? Нет тут никакой морали. Все проходит, все забывается. Было что-то хорошее и ладно.

— Никогда не жалела, что не поехала к Никите в Ростокино?

— Знаешь, я не Ростокино боялась. Я вдруг поняла, что поздно нам начинать все сначала. В двадцать лет можно. А сейчас…

Алена замолчала, вынула новую сигарету из пачки, покрутила ее в пальцах, затолкала обратно.

— Ну вот и все, нечего мне тебе больше рассказать. Ты уж прости, что конец истории такой не романтический. Врать я не хочу. Что было, то было. Было и прошло.

Из дневника Макса

Я сидел и думал, по какому из двух путей идти на развилке. Потом оглянулся, а я уже направляюсь по одному из них. Почему все происходит так незаметно?

***

Посылает ли Всемирный Разум сигналы, куда нам идти? Диалектический материализм утверждает, что не посылает. Он еще утверждает, что никакого Всемирного Разума нет. А могу я сомневаться в существовании диалектического материализма? Слишком там много вопросов, на которых нет ответа.

***

Борюсь с желанием критиковать кого бы ни было. Особенно великих и талантливых. Ошибка, что это поднимает самомнение. Со стороны видно, что это наоборот, это больше похоже на зависть, на страдания от своей бесталанности, неполноценности.

***

Никогда! Никогда не буду давать кому-либо советы, как жить дальше. У каждого своя судьба, свой путь, по которому его проведут никому неведомые силы. Лучше буду ограничиваться перечислением вариантов и их возможных последствий. И то, в меру моего понимания. Это надо написать на листке и повесить над столом.

***

Жизнь — это то, что разрушает мечты и планы. Наверное, кто-то сказал похожее раньше. Никогда не знаешь: ты вспомнил или придумал.

***

Что-то я увлекся составлением правил своей жизни. Немедленно прекратить — все равно буду делать то, что подскажет подсознание. Или вообще неизвестно кто. Такое чувство, что в голове у меня сидит чертик и подбрасывает кости. И никто не знает, какая выпадет комбинация, куда я пойду, что сделаю в следующий момент.

Часть вторая

Глава 11. Что дальше?

Прошли три недели необычайно теплого декабря. Снег, выпавший в ноябре, растаял, на газонах зеленела трава, дожди внезапно сменялись солнечными днями, ничто не напоминало, что до Нового года остались считанные дни. Никита ходил на работу, радовался, что Татьяны все меньше доставали его вопросами, он все больше загружал их работой, сам же сидел за столом, поглядывал в окно и хотел начать новую жизнь. Уж слишком текущая жизнь была предсказуемой. То ли дело у Макса — что-то сверкнуло, озарило и вот уже новый поворот, за ним другой, дальше неизведанное, захватывающее дух. У него же ничего не сверкает, не озаряет, и впереди, кроме захода в магазин за очередной упаковкой пива и пакетом замороженных креветок, ничего не захватывало. Новая жизнь требовала новых идей. Пока у него родились одна, никому не нужная. Он придумал прибор для определения концентрации соли в супах и борщах. Задача была несложной, но он быстро понял, что любая хозяйка на вкус определит соленость супа не хуже, чем его прибор. В общем, никчемная была идея.

В четверг, когда начались события, о которых я хочу рассказать, Никита сидел на работе и радовался, что уже три часа Татьяны ни о чем его не спрашивали. Он разглядывал на оконном стекле дождевые капли и ждал окончания рабочего дня. Звонку Наташки он обрадовался — она умела отвлекать от невеселых мыслей.

— Ты мне нужен как мужчина, — выпалила она, не поздоровавшись. — Тебе больше нравятся женщины в желтых куртках или в голубых?

— В желтых, — сказал Никита. — В желтых они заметнее.

— То есть ты смотришь на куртку, а не на красоту женского лица?

— Тогда в голубых. Слушай, спроси Ирку, она лучше разбирается, что нравится мужчинам.

— Я спрашивала. Она советует сначала узнать грузоподъемность яхты. Ведь кроме моей одежды нам придется везти продукты и выпивку на целый месяц.

Наташка составила список нарядов, которые, по ее мнению, были необходимо каждой женщине для поездки на Соловецкие острова. Отдельный комплект был необходим для поездки в поезде, очень сложные комбинации обуви, брюк, свитеров и курток для солнечный и дождливый погоды во время морского перехода. Далее следовал простой, но женственный наряд для общения с туристами и рыбаками на островах, специальный комбинезон для поиска грибов и голубики на острове Анзер. Список завершался чем-то эффектным для отдыха у вечернего костра, а также дополнительными деталями одежды для прогулок по морскому берегу, которые бы украсили ее, придав женственности и загадочности. Панкрату она звонить стеснялась и донимала этими проблемами Никиту.

— Я бы Макса спросила, но он черт знает где, а ты его друг, — объясняла она.

Никита понимал, что Наташка просто хочет поделиться своей радостью и потому не раздражался. Она умела разговаривать так, что после гудков отбоя хотелось улыбнуться и пожелать ей оставаться такой как можно дольше.

А вечером, когда он помыл посуду после ужина и собрался залечь на диван досмотреть детективный сериал, случилось неожиданное, нарушившие все его планы. Телефон пискнул и на экране высветилась SMS-ка от Макса:

Никита, Панкрат! Простите, что я нарушаю ваши планы, но я нуждаюсь в вашей помощи. Я в деревне Митяевка в доме бабы Маши. Никита знает, где это. Если сможете, приезжайте ко мне на вездеходе Панкрата. Вере ничего не говорите. Макс.

В этой SMS-ке было непонятно все. В Митяевке не было телефонного сигнала — как он умудрился прислать это сообщение? Если сломал ногу или заболел, то он наверняка в городской больнице в сорока километрах от Митяевки. Почему надо скрывать от Веры, что он жив, пусть даже нуждается в помощи? И самое главное — каким ветром его занесло в Митяевку? Да еще в декабре, когда в деревне только два или три жилых дома, дачники давно разъехались, автолавка уже не приезжает, а из развлечений только ночной волчий вой и рассказы бабы Маши о том, что раньше все было хуже или лучше. Он вспомнил веранду, где они жили с Аленой, пляж, колодец с журавлем, удивился, что ничто не кольнуло в сердце, не захотелось сглотнуть от грустных воспоминаний и решил позвонить Панкрату. Он ответил мгновенно, как будто ждал его звонка.

— Рад, что он жив, — сказал он. — Далеко эта Митяевка?

Далеко, конечно. Да еще по раскисшей дороге. Вряд ли там положили асфальт.

— По Ярославке, потом свернуть. Последние тридцать километров по грунтовке.

— У меня четыре ведущих, проеду. Ты сможешь завтра часов в пять? У меня после обеда важное совещание, раньше никак не смогу.

В пять… придется уйти с работы пораньше.

— Годится, — сказал Никита. — Заезжай за мной, это по пути, я недалеко от проспекта Мира живу. Адрес пришлю.

Ровно в пять Никита стоял под козырьком подъезда, ежился от холодной сырости и смотрел как дождь хлещет по асфальту. Панкрат приехал через десять минут. Его «лексус» остановился прямо в луже.

— Прости, что опоздал, — сказала он, когда Никита залез в кабину, — прямо с работы, только в аптеку заскочил, лекарств накупил на все случаи жизни. Хрен знает, что с ним случилось. Я еще коньяк с работы прихватил и коробку с хорошим чаем. Для альпинистов и яхтсменов чай — лучшее лекарство.

— Даже если альпинист сломает ногу?

— Тогда сначала шина, покой, но потом обязательно чай.

Они выехали на проспект Мира и направились на север. Машин на дороге было немного, Панкрат вел уверенно, держась на левой полосе. За кольцевой дождь усилился, пришлось включить щетки на максимальную скорость. Видны были только желтые в свете фар струи дождя и габаритные огни идущей впереди фуры.

— Обещали, что через час дождь закончится, — сказал Никита. — Похолодает, потом пойдет снег.

Панкрат кивнул. Никита заметил, что он все больше напрягается, не сводит глаз с дороги.

— Устанешь — сменю.

— Нормально, надо держать скорость, иначе не успеем к утру вернуться.

Никита промолчал. Туда-обратно по такой дороге? Да еще по размокшей грунтовке. Он вспомнил лощину перед въездом в деревню. В дождь внизу всегда бурлил ручей, да и один склон крутой. Дачники хотели построить мост, но никак не могли договориться, кто сколько будет платить. Кто-то приезжает на месяц, другие на все лето. У кого-то «джипы», им мост вообще не нужен. А место поганое, в дождь автолавка доезжает только до спуска в лощину.

— Кстати, а кто зимой живет в этой Митяевке? — спросил Панкрат.

— Баба Маша, в конце улицы дядя Ваня с женой, еще и дед один. Он больной, с кровати почти не встает. Баба Маша к нему каждый день ходит, еду приносит, убирается немного. Сейчас, наверное, уже умер. Деревня не перспективная, на нее все давно махнули рукой. Дачники хотят там коттеджный поселок построить, места там отличные, в озере рыба, в лесу грибы, на болоте клюква. Охота, купание, рыбалка. Летом и осенью там отлично.

После Сергиева Посада дождь стал затихать, превратившись в водяную пыль. Панкрат переключил щетки на медленный режим. Машин на шоссе стало меньше, Панкрат прибавил скорость.

— А как они зиму проводят? — спросил он.

— Дорогу зимой не чистят, автолавка не приезжает. Картошку и овощи с лета запасают, печенье, муку и крупы покупают летом. У дяди Вани есть корова, куры. К Рождеству он кабанчика закалывает, с бабой Машей делится. Так что яйца, молоко, сметана, мясо и сало у них есть до самого Поста. Ну и консервы, конечно.

— А почта?

— Я так понял, что почтальон договорился с автолавкой, раз в неделю почта приходит. Да какая сейчас почта — реклама им не нужна, газет не читают. Есть радио и ладно. Телефонного сигнала практически нет. Вышка далеко, я только на берегу озера ловил, да и то не каждый день. От погоды зависит.

— А сигнал может отражаться от облаков?

Никита засмеялся.

— Это вряд ли. На такой частоте сигнал затухает, если в воздухе влага. Так что если туман, дождь или снег, то пиши пропало. Даже на озере пусто. В деревне еще холм с лесом мешает. Дачники пробовали на крыши залезать, телефон на палке поднимать — все без толку. Один «кулибин» придумал подбрасывать телефон, говорил, что так успевает переслать сообщение, но я ему не верю.

— А как же Макс сообщение переслал? — удивился Панкрат.

— Может на озеро сходил, а может чудо произошло. У меня так было. Иду по улице, вдруг телефон звонит. Я алекаю, алекаю, а связь уже оборвалась. Но сообщение бы пришло.

Пустынное шоссе обступил лес.

— Жарко стало, — сказал Панкрат. — Помоги снять куртку.

Он расстегнулся молнию, нагнулся вперед, Никита придержал рукава, Панкрат высвободил руки. Под курткой оказался деловой костюм с белоснежной рубашкой и галстуком.

— Даже переодеться не успел, — объяснил Панкрат. — Сразу после совещания в машину и к тебе. Надеюсь, что по грязи ходить не придется, а то у меня туфли итальянские, самые любимые. Не ожидал я, что совещание затянется.

— Не волнуйся, — усмехнулся Никита. — Даже если придется машину Макса из грязи вытаскивать, ты все равно за рулем будешь. А у бабы Маши дорожки песком с гравием присыпаны, там сухо даже в дождь. Черт, а это что?

В ветровое стекло летели крупные снежинки, они мелькали в свете фар, казалось, что они мчатся через скопление звезд.

— Ни хрена не видно, — проворчал Панкрат и сбавил скорость. — Далеко до поворота?

Никита вынул телефон, посмотрел на карту.

— Через три часа свернем. Там километров пятьдесят-семьдесят асфальт, потом грунтовка. Снег мокрый, это все равно, что дождь.

— Ты о ручье в лощине?

Никита не говорил ему про лощину, он что, может мысли читать? Или он вслух думал?

— Ну да, — он посмотрел прогноз погоды. — Обещают, что снегопад будет недолго, сейчас плюс, скоро все растает, а утром подморозит, без проблем проедем

На грунтовке машину стало бросать и стороны в сторону.

— Никогда не знаешь, какой глубины лужа, — сказал Панкрат.

Он крепко сжал руль, наклонился вперед.

— Я знаю, — успокоил его Никита. — Тут в дождь я легко на «Камри» проезжал. Лощина будет километров через пять, там разгонись на склоне. Мало ли что, вдруг ручей разлился.

Дорога и обочина были покрыты мокрым снегом, но «лексус» шел уверенно, Панкрат приободрился.

— А я еще думал, зачем мне полный привод. Хотел «Мерседес» купить, потом подумал — вдруг придется яхту перетаскивать. Надо было джип «Чероки» покупать, но в городе он бы смотрелся как слон в цирке.

Дорога резко пошла вниз.

— Лощина, — сказал Никита. — Не сбавляй, держи скорость.

Машина легко скользнула по прямому спуску, подняв тучу брызг они пересекли ручей, тихо сказали «ура», но радость оказалась преждевременной. Начался крутой подъем. Размытая дорога делала крутой поворот. Панкрат осторожно вывернул руль, но машину повело, колеса проворачивались впустую, их начало разворачивать поперек дороги.

— Черт! — выругался Панкрат. — У меня летняя резина, все некогда было поменять.

Он крутил руль, прибавлял газ, на машина его не слушалась. Их вынесло на обочину, Панкрат включил задний ход, с трудом вырулил на дорогу, машина заскользила вниз, колеса попали в какую-то яму.

— Хорошо сидим, — сказал Панкрат и выключил двигатель. — Давай ветки под колеса, будешь толкать, а я за руль.

Они вышли из кабины, фонарики телефонов высветили печальную картину: колеса утопали в грязи по самые оси.

— Все бесполезно, — сказал Никита, — но попробовать можно. Лезь в кабину, береги свои туфли.

Он наломал веток с ближайших кустов, подложил их под все колеса.

— Давай, — крикнул он.

Двигатель взревел, колеса швыряли ветки и грязь в разные стороны, но машина оставалась неподвижной. Никита пытался толкать, но вскоре поскользнулся и упал в липкую жижу. Он поднялся, весь в грязи, снова толкал,, не обращая внимания на холодную воду, летящую из-под колес. Через несколько минут, тяжело дыша, Никита подошел к водительской двери.

— Бесполезно, тут только трактором.

— В деревне есть трактор? — с надеждой спросил Панкрат.

— Нет, конечно. Это я так, теоретически. Но если машина Макса на ходу, то утром можно попробовать дернуть. Сейчас все бесполезно. Идем пешком, тут всего километр остался.

И они пошли.

Из дневника Макса

В деревню, в деревню! В тишину и безлюдье. И погода будет соответствовать. Конец осени, начало зимы. Самое время заглянуть в себя.

***

Никто в деревне не спросил, где я работаю. Новые времена, раньше это был бы главный вопрос. Спросили только про детей, покачали головами.

***

Вернулся к бабе Маше. Она спрашивает:

— Ну как там в твоей Европе?

— Духовности у меня там не было.

Она обрадовалась:

— Вот и по радио говорят: живут хорошо, а духовности у них нет.

Пропустила она мимо ушей, что духовности не было у меня. Каждый слышит то, что больше ему нравится.

Глава 12. Деревенский отель

Через полчаса они подошли к деревне. Темные дома были еле различимы сквозь начавший падать снег. Ветер усилился.

— Вот его «фольксваген», — сказал Никита, вытирая намокшее лицо. — Окна темные, баба Маша рано ложится, да и Макс, наверное, дрыхнет.

Они поднялись на крыльцо веранды, постучали, прислушались.

— Спят наверное, — сказал Панкрат. — Дверь не заперта, пошли, там все узнаем.

Они вошли на веранду. Никита пошарил по стене, нашел выключатель, тусклая лампочка осветила стол со стоящим на нем ноутбуком, шкаф с приоткрытой дверцей, картинку с аистом над кроватью — Алена как-то сказала, чтобы он был осторожнее, а то этот аист принесет им нежданный подарок. Включенный электрический обогреватель светил красной лампочкой. После уличной слякоти казалось, что на веранде тепло.

— О чем задумался? — спросил Панкрат. — Пошли дальше.

— Подожди секунду, — Никите хотелось задержаться.

Он подошел к ноутбуку, тронул мышку. На экране высветился какой-то текст.

— Дневник, — сказал он, наклонившись. — Ничего конкретного, что-то философское.

— Идем? — Панкрат кивнул на дверь, оббитую искусственной кожей.

— Да, конечно…

Большую часть комнаты занимала беленая печь, рядом стояла двухконфорочная газовая плита, к ней вплотную примыкал стол с кухонной утварью. Посреди комнаты круглый стол, стулья с гнутыми спинками, вдоль стен урчащий холодильник, большой сундук, окованный железными полосками, и диван с белым покрывалом. В углу висела икона с изображением Богоматери с младенцем, ее почти заслонял огромный фикус в кадке на трех ножках. Справа они увидели закрытую дверь в сени, дальше дверь, покрашенную голубой краской.

— Это ее спальня, — сказал Никита. — Больше комнат в доме нет.

Они осторожно постучали и, не дождавшись ответа, вошли в маленькую комнату, нагретую еще одним отопителем. Свет, льющийся из большой комнаты, помог им разглядеть голову на подушке, наполовину прикрытую одеялом.

— Макс, — кашлянул Панкрат, — привет!

Голова открыла глаза, улыбнулась, приподнялась над подушкой.

— Ой, ребята! — сказала голова. — Наконец-то!

Никита включил свет, остался стоять в дверях. Панкрат сел на край кровати.

— Что с тобой? Где баба Маша?

— Она в больнице, — Макс попытался сесть, охнул, положил голову на подушку. — У нее давление скакнуло, стала заговариваться, я ее отвез в город, но забыл взять свои вещи… — тут он замолк, пытаясь отдышаться, — вернулся и сердце прихватило. Не мог даже из машины выйти, руки не мог поднять. Еле дополз сюда. Пытался вам сообщение переслать, сигнала нет и нет. Полдня кнопки давил, вечером вдруг ушло. Теперь лежу.

— Так ты два дня ничего не ел? — Панкрат взял руку Макса, пощупал пульс, посмотрел на ногти, засунул руку под одеяло.

— Ноги теплые, — сказал он. — Ногти не синие, пульс нормальный. Инфаркта вроде нет. Сейчас болит?

— Когда лежу — не болит. Только когда глубоко вдыхаю.

Макс вымученно улыбался. Панкрат начал тыкать пальцами в грудь Никиты.

— Где больно?

— Везде, ты бы еще ножом тыкал.

— Межреберная невралгия, — сказал Панкрат. — Где застудился?

— Черт его знает, — Макс опять попытался сесть, не получилось, откинулся на подушку. — Есть не хотелось, спал в основном. Воду пил, печенье ел, кусок сыра в холодильнике нашел, мне хватало. Переехал в бабкину спальню, тут теплее.

Панкрат достал из кармана плоскую фляжку.

— Это коньяк, глотни, сосуды расширятся, отвлечешься, полегче станет.

Макс взял фляжку, глотнул, поморщился.

— Хорошо.

— Попробуй встать? — Панкрат просунул руку под спину Макса. — Мы сейчас сообразим горячий ужин. Потом ибупрофен выпьешь — это поможет.

Макс сел на край кровати, пошевелил пальцами голых ног.

— Знаешь, вас увидел и вроде полегче стало. Как лощину проехали?

Панкрат рассказал.

— Хреново, — вздохнул Макс. — Утром подморозит, колеса придется ломом выбивать из грязи. Второй машиной можно дернуть, но попотеть придется.

Фляжка пошла по кругу.

— Пойду проверю запасы.

Панкрат поднялся, вышел, послышался скрип дверцы холодильника.

— Есть яйца, сало, протухшая вареная колбаса, соленые помидоры, немного масла, открытая банка сайры…

— Сайра испортилась, — сказал Макс. — Надо ее выкинуть. И колбасу тоже. В подполе есть картошка и квашеная капуста, хлеба больше нет.

— Живем! — крикнул Панкрат. — Пока яичницу соорудим, потом посмотрим.

Они сели за стол, Макс улыбался.

— Мужики, — сказал он. — Мне и правда лучше. Может завтра я смогу за руль сесть. Вы уж простите, что я вас вытащил.

— Ерунда, — сказал Панкрат. — Потом будет, что вспомнить. А машину вытащим. Мне бы только до сигнала добраться. Тогда через два часа тут будет и трактор, и вертолет, и еще заказ из ресторана привезут.

Он встал, открыл дверцы кухонных шкафчиков.

— Мука, гречка, рис, сахар… все в трехлитровых банках.

— Это от мышей, — объяснил Макс.

— Тут их полно, — подтвердил Никита.

Панкрат достал бутылку, посмотрел на свет.

— Это самогон, — сказал Макс. — Мужик из автолавки приторговывает. Пить можно, баба Маша меня угощала.

Они разлили самогон по стаканам.

— До утра все выветрится, — сказал Панкрат, поставив пустой стакан на стол. — Крепкий черт, горло обжег.

— Это с непривычки, — улыбнулся Макс. — Мы с бабой Машей иногда баловались.

— А где тебя черти носили? — поинтересовался Никита. — Варя с ума сходит, хоть бы написал ей пару строк.

— Я написал, разве она не получала?

— Получала, — сказал Панкрат. — И я получил. Надеюсь, что это ты спьяну написал. Пока твое заявление я распечатал и в стол положил. Попросил оформить тебе отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам. Заявление я сам написал, придешь на работу — подпишешь. Так где ты был?

— В Европе, — сказал Макс. — Сейчас нет сил рассказывать. Машину тут оставлял, приехал забрать, а заодно поработать. Здесь спокойно, хорошо думается. И баба Маша прелесть. Не мешала, как будто и не было ее. Вместе только ели. Она щи из квашеной капусты варила, картошку жарила. Что еще надо? Деревенский курорт «ол инслюзив» за копейки.

— Все так, — сказал Панкрат и разлил остатки самогона. — Ну, за удачу.

Из печной трубы раздался вой.

— Ветер — это хорошо, — сказал Панкрат. — Дорогу подсушит.

Он подошел к двери, ведущей в сени, прошел их, открыл дверь на улицу.

— Вашу мать! — услышали Макс и Никита. — Похоже, мы влипли!

Никита бросился в сени, выглянул наружу через плечо Панкрата. Свет из двери высветил тысячи кружащихся снежинок. Нет, не снежинок, огромных хлопьев. На крыльце лежал десятисантиметровый слой снега.

— В прогнозе ни хрена не было, — сказал Панкрат, прикрывая дверь.

— Прогноз для Москвы, — сказал Никита. — А тут…

Они молча вернулись за стол. Посидели, Никита встал заваривать чай.

— Сколько до города? — спросил Панкрат.

— Тридцать километров по грунтовке, потом еще вбок пять по асфальту, — сказал Макс.

— Шесть, — поправил его Никита. — Прямиком по озеру километров десять, у дачников были лодки. А так придется ждать, когда лед встанет. По озеру проще всего, там сугробы не наметает.

— А у этого… как его, дяди Вани нет лодки? — спросил Панкрат.

— Нет, он рыбу не ловит.

Панкрат взял бутылку повертел, поднес ко рту, высосал несколько капель, встал подошел к окну, прислонился лбом к стеклу, прикрыл сбоку глаза ладонями.

— Валит и валит, — сказал он. — Холодно, надо печь затопить. Никита, займешься?

Тут он заметил ружье, прислоненное к стене.

— Кто тут охотник?

— Это мужа бабы Маши, — сказал Макс. — Я его в шкафу на веранде нашел.

— Ага, было оно там, — подтвердил Никита. — Оно старое и патронов нет.

— Это на всякий случай, хоть попугать. С вами мне спокойно, а когда один ночью лежишь, прислушиваешься, всякое мерещится.

— Показалось, — сказал Никита. — Деревня пустая, все разъехались, а дядя Ваня с курами спать ложится.

— Я знаю, поэтому и испугался. С ружьем как-то спокойнее. Вот только патронов к нему нет.

Панкрат подошел к сундуку, поднял крышку, вынул картонную коробку и шомпол.

— Есть патроны, — сказало он, доставая из коробки несколько штук. — Даже с красными гильзами. Это или с пулями, или с картечью.

Он переломил ружье, посмотрел стволы на свет, начал чисть их шомполом. Закончив, он зарядил ружье патронами с красными гильзами и пошел в сени.

— Сейчас проверю, — сказал он, открывая входную дверь.

Раздался выстрел. Панкрат вернулся, начал вытряхивать снег из туфель.

— Картечь, — сказал он. — В заборе доску разнесло.

Никита возился у печки. Он чиркнул спичкой, разгорелся слабый огонек, стал больше, вскоре затрещали сухие березовые поленья.

— Тяга — зверь, — сказал он. — Скоро у нас будут Гагры.

Они придвинули половик к печке, уселись на пол, стали смотреть на языки пламени. Они тянулись верх, разрывались на части, улетали в трубу.

— Сейчас согреемся и спать, — объявил Панкрат. — Завтра решим, что делать. Никита, ты где будешь спать?

— На веранде, — сказал Никита. — Там ватное одеяло, будет тепло.

Он прислушался, как воет ветер в печной трубе.

— Выйду на улицу, нужна пища для размышлений.

Ледяной ветер — откуда он взялся? И еще снежинки, нет, так ласково не скажешь, ветер горстями бросал снег ему в лицо. Холодный, нет, тоже слишком мягко, обжигающий, мешающий дышать, смотреть, чувствовать. В свете из окна видно, как снег падает вниз, летит вбок, даже вверх, кружится в сказочно-зловещих вихрях. Никита сошел с крыльца и сразу попал в сугроб. Пока неглубокий, по колено, утром будет по пояс. Сделал несколько шагов, попытался посмотреть вдоль улицы. Тут рядом колодец с журавлем — не видно колодца. Но что это? Никита поежился — Только этого не хватало! Где-то вдалеке, хотя вдалеке он не мог ничего видеть, мелькнули огоньки. Желтые. Или зеленые? Не поймешь, глаза толком не открыть. Погасли и снова мигнули. Мутные, какие-то. Что это — окна в доме дяди Вани? Нет, его дом за поворотом. Показалось? Вот, еще мигнули. Что за черт, тут и правда что-то не то. Макс не зря боялся. Надо вернуться в дом. Скорее, скорее…

Он сел у печки, снял ботинки, стал растирать пальцы ног.

— Докладываю, — сказал он. — Похолодало, снег сухой, метель, ни черта не видно. «Фольксваген» занесен по бампер, завтра он никуда не сдвинется. И еще…

Он оглянулся на Панкрата.

— В конце улицы я заметил огоньки. Как искры. Яркие. Желтые. Или зеленые. Мигнут и потухнут, мигнут и потухнут.

— Это в каком-то доме? — спросил Панкрат.

— Вряд ли. Не знаю, метель, ничего не поймешь.

«Не верит, — подумал Никита. — Я бы тоже не поверил».

— Да… — Панкрат задумался. — Дружок, а не отслоилась ли у тебя сетчатка? Это первый признак. Ну-ка давай под свет.

Он осмотрелся, взял с комода очки, посмотрел сквозь них на лампочку, поднял веко Никиты, поднес очки, сказал, что это неплохая лупа, стал вглядываться.

— Скажу так, кровоизлияния нет. А сетчатка… Закрой глаза, зажмурься, и снова открой. Видел искры?

— Нет.

— Так… Значит, померещилось. Какие тут могут быть огоньки?

Никита промолчал. В чем-то Панкрат был прав — какие огни в практически пустой деревне, да еще в метель, когда видимость не более пяти метров. Но он их видел, видел отчетливо. И не то, чтобы мигнули один раз. И на зрение он никогда не жаловался.

Панкрат положил очки на место, взял ружье, вынул стреляную гильзу, вставил новый патрон.

— Теперь спать. Я буду дежурить и топить печь, пока не усну. Все нормально, все под контролем. Вопросов нет? Ну и отлично. Будем думать, что делать завтра.

Из дневника Макса

Автолавка приехала в последний раз. До апреля деревня отрезана от цивилизации. Баба Маша и старики с коровой и кабанчиком относятся к этому философски. Еды и дров на зиму хватит, будут побольше спать. У них надо учиться радоваться тому, что имеешь. Ходил в лес и старался радоваться запахам теплой зимы. Радовался, пока не увидел на поляне волка. Обошлось. И этому тоже обрадовался.

***

Сидел на берегу озера и думал о своем решении уйти с работы. Джон Милль писал, что на развилках надо принимать решения, которые максимизируют всеобщее счастье. Работа мне счастья не давала, сейчас мне лучше. Но Панкрат определенно расстроен моим уходом. У него счастья стало меньше. На какие весы положить мое и его счастье?

***

Дядя Ваня мечтает о мотоцикле и снегоходе. Все-таки вдали от цивилизации жить непросто. Его жена мечтает о новых тарелках. Вот прекратятся дожди, подсохнет дорога — свожу ее в город. Баба Маша мечтает, чтобы летом ее навестил сын. А я ни о чем не мечтаю. Надо работать, у меня есть цель, но это не мечта, а какая-то хренотень, мешающая радоваться.

***

Мироздание послало сигнал. Отвез бабу Машу в больницу и слег сам. Дойти до холодильника почти подвиг. На улице дождь, я теперь отсюда долго не выеду. Лощина в такую погоду непроходимая. Связи нет. Мироздание, что ты задумало? Какое у меня предназначение, что мне делать?

Глава 13. Учет и контроль

Главное — не паниковать!

Панкрат повернулся на другой бок, пружины старого дивана заскрипели. Жарко. Он откинул пахнущее пылью одеяло, сел, поставил ноги на холодный пол. Стало легче. В комнате пахло дымом, печная труба уже не гудела. Панкрат встал, в носках подошел к печке, подбросил три полена. Затрещала кора, с новой силой вспыхнуло пламя. Он придвинул к печке стул, стал слушать, как снова завыла труба.

Главное — не паниковать. Если снега будет много, то по дороге им до города не дойти. Отсюда один путь — по озеру. Нужно ждать, когда станет лед. Они дойдут до середины, а там уже лыжники, рыбаки, снегоходы, появится связь. Когда встанет лед? Через неделю? А что в его банке? В понедельник у него доклад на Совете директоров. Вторник — последний день, когда нужно подать в бухгалтерию распределение премий для сотрудников. Ладно, это неважно. Ведь мог он внезапно заболеть или умереть? Хорошая система должна быть устойчивой и не гибнуть при потере одного компонента. Это вроде Макс говорил о муравьях и пчелах. Коллективный разум практически бессмертен. Он называл его роевым разумом. Погибает одна клетка, и тут же заменяется новой. Так будет устроена разумная жизнь на развитых планетах с древними цивилизациями. Болезни, смерти, личные проблемы — все это лишнее, мешающее познавать Вселенную. И, кстати, отличная идея для устройства загробного мира. Там ты часть роевого разума. Сколько они обсуждали это на яхте? Вечера три, не меньше.

Поленья догорали. Панкрат вышел в сени за новой порцией. Свет зажигать не стал. Прикрыл дверь в комнату, подождал, когда глаза привыкнут к темноте. Поленница была слева от двери. Чуть дальше, в торце белело окно. Ежась от холода, он подошел, прислонил лоб к холодному стеклу. Ничего не видно. Только слышно, как свистит и гудит метель и как стекло дрожит от напора ветра. Скорее в комнату, к теплой печке, к желтым языкам пламени, к уюту, который спасает от холодного уличного ада.

Он аккуратно, чтобы никого не разбудить, положил поленья у печки. Поежился. Холод, принесенный из сеней, никак не хотел отпускать. Он взял одеяло, накинул на плечи, снова сел на стул. Что завтра? Послезавтра? Вот так сидеть и ждать, когда замерзнет озеро? Он знал, что происходит на яхте, когда команда мается от безделья. Всем нужно найти работу. На яхте всегда найдется, что починить и что убрать. Тебе нечем заняться? Надрай до блеска рынду. Зачем? Чтобы встречные видели, какой на корабле порядок. Рында блестит — значит, все остальное вообще идеально. Салют, капитан! И тебе салют, и семь футов под килем.

О еде он не беспокоился. У бабки точно есть запасы. Она ведь как-то собиралась прожить тут до весны. Полдня у них уйдет на ревизию продуктов. Нужен учет и контроль. Потом надо расчистить дорожку к колодцу. Топить снег неразумно, газ надо экономить. Ладно, это все они обсудят утром. Может удастся найти лыжи или сделать снегоступы. Фанера у бабки должна быть. Он вспомнил, что видел на чердаке у своего деда старые почтовые ящики — фанера, реечки… Найти проволоку, или капроновые веревки. Нужны четыре фанерки, они с Никитой дойдут до города, а там спасатели, вертолет. Он все организует. Черт! Опять надо ждать, когда замерзнет озеро. Сорок километров по дороге за день не пройти. И тропа до озера сплошные сугробы. Все, хватит об этом, надо спать.

Он взял со стола пакет с лекарствами, которые купил для Макса, нашел пузырек со снотворным, положил в рот таблетку, запил из чайника. Заскрипели пружины дивана. Сейчас надо думать о чем-нибудь хорошем. Желательно с продолжением. Например, вспоминать своих женщин. Кто была первой? Анька с первого этажа? Толстая, глупая, хихикала постоянно. Смешно вспоминать, как он расстегнул ей кофточку. «Что вас всех туда как магнитом тянет?» — сказала она. И почему его это остановило? Что он буркнул? Кажется, сказал, что он не такой, как все и застегнул маленькие пуговки. Ну и дурак же он был! Анька на него даже обиделась. А что бы случилось, если бы тогда просто посмеялся? Бы да кабы… Купи он нормальный джип или смени резину на зимнюю, то сейчас бы подъезжал к Москве, Никита и Макс дремали, а он слушал музыку в наушниках. Например, «Грозу» Вивальди. Это отличная музыка для поездки в снежную ночь. Уснуть не даст. Там есть места, когда перехватывает дыхание и ничего не страшно. Можно даже скорость прибавить, почувствовать, что тебе не полтинник, а двадцать, что все впереди, что на любых развилках ты примешь правильное решение, успеешь сделать что-то большое. Не для славы и денег. Это большое будет нужным, его будут ждать. И никто не будет знать, что это сделал он. А что вышло? Начальник отдела. Его не выбрали в Совет — слишком он много думал о путешествиях. Это никого не интересовало. Яхта на Ладоге? Над ним смеялись — надо яхту в Средиземке, пусть она стоит в порту Антиба или Канн. Прилететь, загрузиться едой и выпивкой, пройти до Сан-Тропе. Там снова купить выпивку и вернуться. Вот это понятно. Тепло, пальмы на берегу, на горизонте снежные Альпы, а не ладожские сосны на каменных плитах с белым мхом, над которым вьются полчища комаров.

Комары, слепни, круги на воде — это рыба спасается от щуки. И чайки на скале… Он уснул.

К утру метель утихла, но снегопад не угомонился. Из темных туч почти вертикально падали огромные снежные хлопья. В комнате было сумрачно, Панкрат включил свет.

— Предлагаю такой план, — сказал он, когда они собрались за столом. — Никита лезет в подпол, проводит там ревизию, приносит картошку и жарит ее с салом и луком. Макс красиво раскладывает соленые помидоры на тарелку, потом готовит кофе. Я видел банки растворимого в шкафу. Мне без сахара, остальные как хотят. Я пока буду проводить ревизию по всему дому. Нам нужны лыжи, валенки и что-нибудь для снегоступов.

— На снегоступах по дороге не дойдем, — сказал Макс.

Выглядел он неважно, лицо осунулось, во всем теле, движениях какая-то вялость, безразличие.

— Как ты сегодня? — спросил Панкрат.

Макс пожал плечами.

— Нормально. Только совесть мучает, что вас вытащил. Я бы один до весны без проблем дожил.

Никита хлопнул его по плечу.

— Если бы мне было плохо, ты бы приехал?

Макс кивнул.

— Все, начинаем работать, — сказал Панкрат. — За завтраком обсудим дальнейший план.

Панкрат накинул куртку и пошел в сени. Поленница у двери была небольшой, дня на три при такой погоде. Остальное, наверное, у задней стены дома или в сарае. В большом шкафу с фанерными дверцами висели три ватника — один новый, другой не новый, но еще приличный. Третий был весь в бурых пятнах, местами порван. На полу шкафа стояли валенки и свернутые ватные штаны. Панкрат опробовал залезть в валенки, чертыхнулся, поставил на место. Ватники и штаны он бросил в комнату — пусть согреваются. На полках он нашел небольшой моток медной проволоки, топор, клещи и ржавые пассатижи. Он попробовал разжать их ручки, пассатижи поддались, на пол посыпалась мелкая ржавчина. В углу стояли две лопаты для уборки снега. Одна пластиковая из тех, что сейчас продаются в магазинах «Сад и огород». Вторая — старая, фанерная. Ручка на ней треснула. «Можно починить», — подумал он, взял лопату, проволоку и пассатижи, вернулся в комнату, стал наматывать на ручку проволоку.

— Изолента нужна, — сказал Макс. — Русский человек все может починить с помощью проволоки и изоленты.

Он сидел за столом, обхватив руками кружку с кофе. Соленые помидоры краснели на большой глубокой тарелке.

— После завтрака пойдем чистить дорожки к туалету и сараю, — сказал Панкрат, закручивая проволоку. — Макс, я возьму твои ботинки, у нас с тобой одинаковый размер.

Макс кивнул, отхлебнул кофе. Вернулся Никита, начал чистить картошку.

— Ну что там? — Панкрат откусил пассатижами конец проволоки, поставил лопату в угол, взял телефон.

— Ящик картошки, — начал Никита.

Панкрат включил телефон, приготовился записывать.

— Размеры ящика? — спросил он.

— Метр на метр и еще на метр, — сказал Никита. — Кубический метр, одним словом. Но заполнен на две трети.

Панкрат записал все это в телефон.

— Дальше?

— Два небольших ящика с морковью и свеклой. Эмалированные бак с квашеной капустой, шестилитровая кастрюля с солеными груздями, сверху плесень.

— Так, записываем: кастрюля с груздями и пенициллином. Дальше.

— Бочонок с солеными огурцами, двадцать банок свиной тушенки, около десяти банок сайры в масле. Я эту сайру помню, ей уже года три как минимум.

— Ладно, — сказал Панкрат. — Потом проверим вздутие и срок годности. Что еще? Зеленый горошек есть?

— Шесть банок.

— Отлично, винегрет сделаем. Еще?

— Варенье разное в банках. Много. Не считал. Нам до лета хватит. Еще в бидоне моченая брусника.

— Все? — спросил Панкрат.

— Еще две живые мыши.

— Они будут на крайний случай, — сказал Панкрат, не улыбнувшись. — Подводим итоги: если экономить, то продуктов хватит до весны, а если после Рождества нам дадут часть кабанчика, то мы вообще живем как короли.

— До весны? — спросил Никита, наливая из ведра воду в кастрюлю и начиная мыть картошку.

— Это план «в», — сказал Панкрат.

Слово «в» он произнес с удовольствием, ему нравилось, что он придумал два других плана.

— План «а», — сказал он, — пробиться к озеру, в ясную погоду поймать сигнал и вызвать спасателей. План «б» — пробиться к озеру и дойти по нему до города.

— Вода кончилась, — сказал Никита. — Надо к колодцу тропу проложить.

Он взял нож, попробовал пальцем лезвие, покачал головой и застучал по доске. Нарезанный картофель выстраивался правильными рядками.

— А колодец не замерз? — спросил Панкрат.

— Он из сруба и с крышкой, — сказал Никита. — Такие не замерзают. Были бы бетонные кольца, мы бы пропали.

Он поставил черную чугунную сковородку на плиту, капнул масла, нарезал сала, немного подождал, стал ножом слой за слоем снимать картошку с разделочной доски. Картошка зашипела, он принялся нарезать лук.

— Итак, договорились, — сказал Панкрат, когда Никита разложил картошку по тарелкам и они сели за стол. — Сейчас делаем тропы до туалета, сарая и колодца. Потом перекусим яичницей и попробуем дойти до дома стариков с коровой. Пойдем мы с Никитой, я возьму ботики Макса, в своих туфлях не дойду. Ты найдешь, чем заняться? — обратился он к Максу.

— Я могу пойти с Никитой, — сказал Макс. — Дядя Ваня меня знает, а вас испугается.

— Меня должен помнить, — усмехнулся Никита. — Мы у бабы Насти молоко и сметану покупали. Сам он нелюдимый, всегда чем-то недовольный, а с бабой Настей мы друзья.

— Возьмите мою лыжную шапочку, — сказал Макс. — Тут еще есть пуховые платки, отличная вещь для такой погоды.

— Будем как фрицы под Москвой, — усмехнулся Никита. — Впрочем, это лучше, чем лежать с менингитом.

Макс сходил в спальню, принес шапочку и толстый шерстяной свитер.

— В комоде лежал. Панкрат, снимай пиджак, надевай.

Панкрат натянул свитер, повертелся.

— Ну как?

Никита подошел, ткнул пальцем в дырки, выеденные молью.

— Бандитские пули?

— Плевать, — сказал Панкрат. — Мне нравится.

Глава 14. На опушке

Расчистка дорожек заняла два часа. Снега местами было по пояс — сверху рыхлый, легкий, но внизу он пропитался водой, смерз, приходилось просто его утаптывать. Фанерная лопата сломалась окончательно, когда они начали пробивать тропу к колодцу.

— Страшно даже подумать о тропе к озеру, — сказал Никита. — Там около километра через сугробы. Тропа идет от дома дяди Вани. Там три тропы. Одна в лес к грибам, вторая в болото за клюквой, а третья наша, на пляж.

Он вспомнил, как Алена на этой тропе срывала ромашки, начинала гадать, спрашивала, что делать, если лепесток маленький. Потом бросала цветок, прыгала, смеялась и говорила, что это один из самых счастливых дней в ее жизни. «А у тебя?» — спрашивала она, подставляла щеку для поцелуя, ответа не дожидалась и бежала дальше.

— Все! — сказал Панкрат, когда они поставили ведра с ледяной водой под кухонный стол.

Макс сидел за столом и что-то печатал в ноутбуке.

— По радио передавали прогноз погоды, — сказал он, закрывая крышку компьютера. — Сегодня рекорд области по осадкам за всю историю наблюдений. Снегопад закончится завтра вечером.

Панкрат кивнул, потер вспухшие покрасневшие руки.

— Идем к деду, — сказал Никита. — Сейчас на улице по колено, хорошо, что ветер помог. Туда — обратно — сделаем подобие тропы.

Он стоял у окна и смотрел на падающий снег.

— Красиво, — добавил он.

Господи, где взять силы! Никита потер болевшие колени, пошевелил начавшие согреваться пальцы ног.

— Хорошо, — кивнул Панкрат. — Я жарю яичницу.

Короток зимний день. А если на небе тучи, из которых сыплется снег, то он кажется еще короче. На только что проложенной тропе к колодцу уже лежал пятисантиметровый слой снега. Никита и Панкрат стояли у калитки.

— Зачем мы туда идем? — спросил Никита.

— Валенки и лопата. Без них нам хана.

Панкрат оглянулся на их дом, из трубы которого вился дымок.

— Неохота идти, но делать нечего.

К концу улицы они подошли, когда совсем стемнело. У одного дома Никита остановился. Низкий, наполовину занесенный снегом, он казался жалким, покинутым навсегда. Из снега виднелась железная дуга детских качелей. «Летом дом снесут, построят что-нибудь современное, недолговечное, — подумал он.

— Тут дед жил, — сказал он Панкрату. — Тот самый, за которым баба Маша ухаживала. Продали дом, видишь качели, раньше их не было. Дачники.

— Далеко нам еще? — спросил Панкрат. Дом деда его не интересовал.

— Еще два дома, и за поворотом первый дом, немного на отшибе. Он крайний, прямо у леса стоит. На опушке.

Вскоре они очутились перед другим колодцем, от которого шла расчищенная дорожка до крыльца небольшого бревенчатого дома. За цветастыми занавесками горел слабый свет. Окна были пластиковыми, казались чужеродными на фоне темно-серых бревен. Рядом с домом стоял большой сарай, обнесенный крепким забором. К нему была откопана широкая тропа.

— Там у него корова, куры и кабанчик, — сказал Никита.

Они оглянулись на темнеющий лес, который практически примыкал к забору участка.

— И не страшно ему жить около леса? — спросил Панкрат.

В воздухе началось шевеление, снег закружился, зашумели сосны.

— Привык уже, — сказал Никита. — Летом тут хорошо, сосны, смолой пахнет, воздух целебный, он мне сам об этом говорил.

Они подошли к двери, постучали. В соседнем к крыльцу окне шелохнулось занавеска, минуты через три сиплый голос за дверью спросил:

— Кто там, чего надо?

— Дядя Ваня, это я, Никита, — голос у Никиты был сиплым, тонким. Он откашлялся, повторил:

— Это я, Никита. Помните, мы с Аленой у вас сметану покупали? Мы с Максом и другом в доме бабы Маши живем.

За дверью послышались шевеление, звякнула щеколда, дверь открылась. В проеме показалось бородатое лицо с густой седой шевелюрой.

— Нет сегодня сметаны. Чего еще надо?

Он открыл двери шире, друзья увидели у него в руках двустволку.

— Дядь Вань, а валенок у тебя лишних нет?

Старик стоял молча, ружье опустил, уперся прикладом в пол.

— Есть, но самому нужны, — наконец сказал он. — Еще чего?

Никита замялся. Похоже, дед за эти годы совсем одичал. Однажды они с Аленой пили с ними чай, баба Настя рассказывала о соседях-дачниках, дед ее поправлял, но незлобно, посмеивался в бороду.

— А баба Настя дома? — спросил Никита. Он понял, что про снежные лопаты сейчас лучше не спрашивать.

— А куда она денется, — пробурчал старик. — Вам она зачем?

— Привет от Алены передать, — догадался Никита.

И не ошибся. Лицо старика смягчилось, он отставил ружье в сторону и крикнул в темноту сеней:

— Настя! Тут тебе привет передают.

Зашуршали шаги, застучала палка, за спиной старика показалось сморщенное лицо старушки.

— Ой, да это же Никита! — запричитала она. — Иван, чего стоишь, зови гостей в дом. Ты как, у Маши живешь? Здоровье ее как? А то зимой у нее всегда давление скачет. А это кто с тобой? А где Максим? Уехал или как?

Друзья вошли в теплую комнату. На столе, на белой скатерти стоял самовар в окружении банок с вареньем, плетеной корзинки с сушками, тарелок с нарезанной копченой колбасой, конфетами. Две чашки на блюдцах с недопитым чаем говорили, что хозяев оторвали от вечернего чаепития. На кухонном столике сверкали эмалированные кастрюли, на подоконниках почти вплотную стояли горшки с цветами. В углу перед иконой горела маленькая свечка.

— А ты кто, не видела тебя раньше, — обратилась старушка к Панкрату.

Тот щелкнул каблуками, вытянулся, представился.

— А вас… Анастасия… Как, простите, по отчеству?

— Ишь ты, прям офицер какой, — продолжала улыбаться старушка. — Да какая я Анастасия. Все меня бабой Настей кличут. Привыкла, и ты так меня называй. Садись чай пить, офицер.

Старушка принесла две чашки, налила из фарфорового чайника заварку, долила кипятком из самовара.

— Угощайтесь, — она показала на тарелки. — Уж, что Бог послал. Как же вы сюда попали! Сейчас ни одна машина на приедет. Автолавка только в апреле появится.

Никита рассказал про бабу Машу, Макса и застрявшую машину.

— Ох, — сказала старушка. — Надо бы ее сыну написать. А может из больницы она сама напишет. Он к ней раз в три года приезжает. Здоровый такой бугай, охранником чуть ли не в самой Москве работает. Ох, грехи наши, грехи наши…

— А чего Максим сюда к зиме приехал? — спросил старик.

Никита сказал, что Максу нужна тишина, чтобы подумать.

Старик сделал вид, что сплюнул на пол.

— С жиру беситесь, — сказал он и начал разворачивать конфетный фантик. — Что в Москве ему не думалось?

— Тут тишина, никто не мешает, телефон не работает.

— Тьфу, — старик откусил половину конфеты, внимательно посмотрел на остаток. — Заткни уши ватой и думай. Надоело — пошел в магазин, купил колбасы, шашлыков всяких. Пришел домой, дверь закрыл, поел и снова думай. Не пойму я вас московских. Вот ты с Аленой купаться приезжал, я помню. А что не на море? Там тепло, комаров нет, плещись, пока не надоест. А вечером в ресторан, там музыка, танцы всякие.

— На море народу полно, а тут спокойствие, — сказал Никита.

Старик доел конфету, взял сушку, опустил ее в чашку с чаем.

— Валенки, говоришь… — он посмотрел на жену. Старушка вздохнула:

— Вот только старые.

— И куда ты их засунула?

— Сейчас, сейчас, — баба Настя заковыляла в соседнюю комнату, вернулась с валенками.

— В такой снег без них никуда, — сказала она, вынимая из валенок старые газеты и бросая их в печку.

— У нас лопата для снега сломалась, ручка там треснутая была, — сказал Панкрат как бы между делом.

— А починить руки отсохнут? — проворчал старик. — Пошел в лес, срубил березку или кленок, обчистил, вот тебе и ручка.

— Да у тебя три лопаты, — перебила его баба Настя. — Дай уж им одну, куда сейчас в лес, там снегу по пояс.

— Ежели сломаете, то чините, — старик был явно недоволен. — Мне в зиму без лопаты никак нельзя. А вы что собираетесь делать? Весны ждать, или как?

Панкрат рассказал о планах выйти к городу по озеру. Старик задумался, потом медленно сказал:

— Лед станет к Новому году или даже к Рождеству. Раньше никак. Потом рыбаки на озеро придут. Некоторые прямо на машинах заезжают. А как вы до озера доберетесь, там сугробы по грудь?

— Копать будем, вот для этого лопаты и просим, — сказал Никита.

— Копать… — хмыкнул старик, — Ну-ну, копать не перекопать. Там вы точно лопату сломаете.

Баба Настя вздохнула.

— Тут до озера с километр будет. А то вдруг дачники приедут на снегоходах Новый год встречать. В прошлом году приехали, три дня пили, весь снег заблевали, чуть дом не спалили.

Никита посмотрел на Панкрата.

— Вот еще вариант. План «д». Ждать дачников.

— Ждать — это не план, — отрезал Панкрат. — Мы тут околеем от скуки, пока дождемся.

Никита вдруг хлопнул себя по лбу.

— А я когда мы с Аленой по болоту ходили, видели заброшенную узкоколейку. Куда она ведет?

— Узкоколейка… — старик задумался, — Теперь это одно название. В девяностые все рельсы на металлолом снесли. По ней, конечно, легче идти, там снега мало. Она до Красного Торфяника. Это поселок заброшенный, около завода. Там при советской власти из торфа брикеты лепили. В свое время все электричество в области на торфе было. Сейчас, конечно, все на газе. а поселок тот пустой. Стоят дома, стекла выбиты, все ценное из квартир вынесли. От завода одни развалины остались. От нас до него по узкоколейке километров тридцать будет, она озеро огибает. От поселка до города еще десять. Там асфальтовая дорога, но сейчас ее никто не чистит. Так что по озеру самый лучший путь.

— А лыж у вас случайно нет? — спросил Панкрат.

— Что ж у вас ничего нет! — насупился старик. — В зиму же ехали. Были лыжи, рассохлись, я их на растопку пустил. Охотники раньше снегоступы делали из прутьев и ремней. Но вам без навыка, без сноровки это не сделать.

— А что охотники, давно здесь не появлялись? — поинтересовался Панкрат.

— Охотников нынче нет, как им сюда добраться? В лесу есть лоси, иногда они в деревню приходят, от волков спасаются. Волки зимой сюда часто заходят, корову чуют, но у меня забор крепкий, покрутятся и в лес обратно уходят. Медведи спят. Раньше рыси были, но я их давно не видел.

Старик немного оживился, был готов рассказывать дальше.

— А вы никогда в лесу огней не видели по ночам? — спросил Никита.

Старик переглянулся с женой, помолчал, нехотя сказал:

— Летом по опушке светляки летают. Вот они светятся. А зимой никого нет, кому тут светиться. Волчьи глаза светятся, когда на них фонарик направишь. Нет, не видел. Тут тишина, каждый шорох чем-то нехорошим кажется. А зимой тихо. Разве что снег с елки упадет, да дерево от мороза треснет. Вот и все звуки.

Он замолчал. Старушка хотела что-то сказать, но взглянула на мужа, промолчала, встала из-за стола.

— Я вам блинов утренних дам, — сказала она. — И сметаны банку. Блины на тарелку положу, вы ее берегите, а то мы летом одну разбили, у нас только четыре осталось.

Друзья переглянулись.

— Не надо тарелку, — сказал Никита. — Вы в газету заверните, мы их прекрасно донесем. А за сметану отдельное спасибо.

— А что новую тарелку не купите? — спросил Панкрат.

— А как ее купить? — вздохнула старушка. — Надо в город ехать, а как туда добраться. Автобус больше не ходит, можно с автолавкой до города доехать, а назад с ней через неделю. Летом можно дачников попросить, но они всегда заняты, или бензина мало, или шофер выпил и хочет отдохнуть. Да нам и не надо ничего.

Они встали из-за стола, начали прощаться. Вышли на улицу. У калитки Панкрат остановился, плюнул в снег.

— Суки они! Просто суки!

— Ты о ком? — спросил Никита.

— Эти суки на трехпалубных яхтах по Средиземке шастают, а тут человек не может тарелку купить. Погоди, я скоро.

Он развернулся, добежал до двери, постучал, дверь открылась, Панкрат что-то сунул старику в карман, тот замахал руками. Панкрат сказал, что даже слышать ничего не хочет, вернулся к Никите.

— Я ему десять тысяч дал. В город пусть с автолавкой едет, обратно на такси.

— В дождь никакое такси сюда не поедет, — сказал Никита. — А что ты так возбудился? Раньше что ли не знал?

— Знал теоретически. Из соцсетей в основном. А когда своими глазами увидишь…

Снегопад стал затихать, похолодало, небо немного прояснилось, на востоке в тучах желтело лунное пятно. Они остановились у дома, где жил больной старик. Навес над крыльцом обвалился под тяжестью снега, дуга качелей еле различалась среди снежного покрывала

— Вот так все и заканчивается… — начал Никита, но вдруг осекся, поднял вверх палец.

— Слышишь?

Глава 15. Тревожный вечер

В звенящей тишине им показалось, что где-то в конце улицы или даже в темной чаще кто-то неумелый играл на тромбоне или фаготе. Нет, не играл, а просто выдувал одну ноту. И была эта нота тревожной, усиливающей тоску от вида черных силуэтов старых домов, покосившихся заборов, черных веток, отчетливы видимых на фоне мутного света луны, прикрытой тучами. Звук нарастал, к нему присоединился второй тромбон на чуть другой ноте. Получившийся аккорд диссонировал, раздражал. А вот и третий тромбон, еще один, все громче, громче, как будто маленький ансамбль шел по улице, подходил все ближе и ближе.

— Это волки, — спокойно сказал Панкрат. — Ничего страшного.

— Они около дома стариков, — сказал Никита.

— Когда волки воют, они не охотятся, просто обозначают свое место, так они собирают стаю, — Панкрат поднял голову, посмотрел на луну. — При такой погоде самому завыть хочется.

— Только этого нам не хватало, — Никита напряженно что-то рассматривал в конце улицы.

— В следующий раз будем брать ружье, — Панкрат хлопнул его по плечу. — Пошли быстрее.

— Подожди, — Никита поднял руку. — Видишь?

На темной стене чащи мелькнул и погас желтый огонек. Потом мигнул еще раз. И еще.

— Это не проблема с моей сетчаткой, ты ведь тоже видел.

Панкрат молчал. Никита тронул его за руку.

— И что это по-твоему?

— Ты физик, ты и объясняй. В море я бы тебе рассказал о светящихся рыбах.

— Я не понимаю. Летом было бы сколько угодно объяснений. Здесь и сейчас объяснение одно — это люди с фонарями.

— В лесу? Где снега по пояс? Чушь.

— Тогда привидения. Или наш дед балуется. Такое объяснение годится?

Панкрат кивнул.

— Отлично. Будем считать, что дед под кроватью хранит прожектор, чтобы нас попугивать.

Когда они подходили к дому, погода резко переменилась. Поднимая снежные вихри, подул ветер, луна исчезла за плотными тучами, с неба посыпалось мелкая колючая крупа. У колодца они проверили, плотно ли закрыта крышка, подошли к крыльцу и остановились в недоумении. Окна в доме были темными, дымом не пахло, но не это привлекло их внимание. Дверь!

Дверь в сени была приоткрыта. Черная щель казалась зловещей, казалось, что кто-то невидимый смотрит на них, молча выжидает, ждет, когда они подойдут поближе. Ветер заметал в сени снег, дом казался теперь не прибежищем от разыгравшейся вьюги, а каким-то чужим, покинутым, как остальные дома в деревне. Они стояли и смотрели на дверь, на крыльцо, на которое порывы ветра бросали новые порции снега. Молчание нарушил Панкрат:

— Ты выходил последним?

— Да, — Никита не отрывал взгляда от темной щели. — Но я помню, как щелкнул замок.

Он поднялся на крыльцо, взялся за ручку.

— Стой!

Панкрат воткнул лопату в снег, бросил в сугроб валенки, отодвинул Никиту, легонько толкнул дверь. Та скрипнула, отворилось, прямоугольник черноты стал больше. Панкрат стоял, напряженно прислушиваясь. Из черноты не доносилось ни одного звука. Он сделал шаг, внутри махнул рукой, приглашая Никиту следовать за ним. У двери, ведущей в комнату, Панкрат остановился, протянул руку назад, прошептал, чтобы Никита отошел, сам встал в стороне от двери и рывком ее открыл.

Ничего не произошло. В сени ворвался теплый воздух с запахом дыма и чего-то кислого. Панкрат выждал несколько секунд, вошел в комнату.

— Макс, — прошептал он.

Никто не ответил. Тихо было в доме, только позади, за открытыми дверями гудела вьюга. Панкрат долго стоял, стараясь унять сиплое дыхание. Подошел Никита.

— Давай свет включим, — сказал он сдавленным голосом.

Панкрат поднес палец к губам, взял стоявшее у двери ружье, взвел курки, тихонько подошел к двери спальни, замер.

— Дрыхнет мерзавец! — воскликнул он и включил свет.

Макс привстал на кровати, протер глаза.

— Ой, мужики, простите. Хотел вам гречневую кашу сварить, прилег почитать и заснул.

Панкрат присел на край кровати.

— Ты в порядке?

— Да, — хрипло сказал Макс.

Тут он заметил банку со сметаной, которую Никита держал в руке.

— Ого, подарок от бабы Насти, как я понимаю.

Никита достал из кармана сверток, развернул, показал блины.

— Отлично! Я бы со своей кашей выглядел скромно.

Панкрат сел на стул у кровати.

— Ты без нас выходил на улицу?

Макс покачал головой.

— А входную дверь открывал? Ну, чтобы посмотреть на снегопад.

Макс переводил взгляд с Панкрата на Никиту.

— Нет, я же сказал, что прилег почитать и уснул. А что случилось?

Панкрат молча вышел, принес валенки, выгреб лопатой снег из сеней, тщательно закрыл дверь, вернулся. Никита возился у печки, аккуратно раскладывая щепки для растопки. Вскоре вспыхнул огонек, разгорелся, запахло дымом.

— Ветер, — сказал Панкрат. — Защелка у замка хлипкая. Блины будешь? — спросил он у Никиты, который начал аккуратно закладывать в топку первые поленья, стараюсь не загасить разгоревшиеся щепки.

— Давай по одному блину, — сказал он. — Остальные для завтрака оставим.

Потом он налил в чайник воды, зажег конфорку, включил радиоприемник и сел за стол. Пока передавали новости, в комнате появился Макс. Он надел куртку, поежился от холода.

— Знобит немного, — сказал он и тоже сел за стол.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваюсь к бодрому голосу диктора.

— Мир окончательно сошел с ума, — Никита кивнул на радиоприемник.

Панкрат пожал плечами.

— Беда в том, что все правители думают только об одном — как удержаться у власти. Все остальные проблемы для них вторичные.

— Никогда не понимал людей, стремящихся к власти, — Никита поморщился. — Я был руководителем фирмы, и однажды пришел домой, когда меня из этой фирмы попросили. И знаешь, что я почувствовал? Чувство облегчения. Я стал свободным человеком, мог лечь в постель и думать о том, как проведу завтрашний день, а не о том, чем мне загрузить подчиненных, что мне делать с заместителем бухгалтера, который не умеет и не хочет работать, а выгнать его я не могу — у него отец большая шишка в нужном нам министерстве.

— Понимаю, — сказал Панкрат. — Жить становится легче, если ты собрал команду, которым ты доверяешь. В понедельник я должен выступать на Совете директоров банка. Вместо этого я думаю, как мы проведем воскресенье.

— А и как мы его проведем?

Никита свернул блин трубочкой, махнул в варенье, откусил и зажмурился от удовольствия.

— Мы начнем пробивать тропу к озеру. К вечеру может прояснится, будет шанс поймать телефонный сигнал. И нам нужно контролировать толщину льда на озере.

Никита отхлебнул чай, поставил в чашку на блюдце, отодвинул, стал водить пальцем по клеенке.

— Вот это наша улица, это поворот к дому дяди Вани. От него идут три тропы, самая правая идет к озеру на песчаный пляж. Сначала она идет через кусты, потом открытое место, березовая рощица, снова кусты, потом песок.

— А если напрямик? — Панкрат провел пальцем по клеенке.

— Тут глубокий овраг, он тянется до самый лощины, сейчас там снега метра два, а то и больше. А вокруг озера заросли кустов, нам там не пройти. Тропа на пляж — единственный путь.

Панкрат повернулся к Максу.

— Твое мнение?

Макс посмотрел на клеенку, сказал, что согласен с Никитой, что он ходил к озеру и оно больше, чем он думал.

— Ты что, на карту не смотрел? — спросил Панкрат.

Макс пожал плечами.

— Пойду прилягу, — сказал он, оперся руками в стол, собираясь встать.

Панкрат приложил ладонь к его лбу. Макс мотнул головой, сказал, что он в порядке и ему надо просто полежать. Тут в радиоприемнике раздался треск. Никита встал, повернул ручку громкости, раздался щелчок, приемник умолк. Панкрат допил чай, встал, заглянул в спальню. Макс сидел на кровати, держал ноутбук на коленях и что-то печатал.

— Все в порядке?

Макс кивнул, показал большой палец. Панкрат осторожно прикрыл дверь, кивнул Никите, и тут вдруг оглушительный удар потряс дом, мигнула и погасла лампочка над столом, вскоре сильная вспышка осветила окна и через секунду раздался второй удар, сильнее первого. Лампочка вспыхнула, опять погасла, но через три секунды зажглась, как ни в чем не бывало.

— Что это?

Никита и Панкрат бросились к окну. В черном небе сверкали молнии на секунды проявляя рваные очертания туч.

— Зимняя гроза, — сказал Панкрат. — Это плохо. Догадываюсь, что сейчас творится на улице.

Они вышли на крыльцо, Панкрат протянул руку, в ладонь ему ударили твердые ледяные капли.

— Ледяной дождь, — сказал он. — Я так и думал. Это самое плохое, что могло с нами случиться. Столкнулись два фронта: теплый и холодный. Завтра будет тепло, а это, сам понимаешь, не к нашей радости. И скажи мне как физик, с какой скоростью замерзает вода на озере?

— Зависит от температуры, — сказал Никита. — В среднем один — два сантиметра в день. Но если сверху лежит снег, то может даже медленнее. И еще от толщины льда зависит. Чем лед толще, тем медленнее идет замерзание.

— А сколько сантиметров нужно, чтобы мы могли пройти по льду?

— Точно не знаю, — пожал плечами Никита, — я не любитель зимней ловли. Вроде сантиметров десять-пятнадцать. Проверим экспериментально. В любом случае надо идти гуськом, связавшись прочной веревкой. Если кто-то провалится, то двое смогут его вытащить. Но если это случится на середине озера в сильный мороз, то это верная смерть от переохлаждения.

— Согласен, — Панкрат взял Никиту за локоть, провел его в сени, закрыл дверь на засов и щеколду. Зайдя в комнату, он заглянул к Максу.

— Гроза на улице, — сказал он.

— Я слышал, — Макс не отрывал взгляда от экрана ноутбука.

— Завтра будет потепление, — сказал Панкрат.

— Посмотрим, — равнодушно ответил Макс. — Я, наверное, скоро засну.

Он закрыл ноутбук, поставил его на стоящий рядом стул.

— Спокойной ночи, — сказал Панкрат и закрыл дверь.

Глава 16. Траншея

— Да уж… — Никита воткнул лопату в снег, оперся на нее, посмотрел на вырытые пять метров траншеи. Потом поднял голову, взглянул на тучу, из которой отвесно сыпались мокрые хлопья, и добавил:

— Такими темпами мы к Новому году не успеем. Это мы с утра такие резвые, а к вечеру не сможем даже руки поднять.

К нему подошел Панкрат.

— Есть два варианта. Первый — вздыхать и сокрушаться. Второй проще — работать.

Он взял лопату, начал ритмично раскидывать снег по сторонам. Никита присоединился к старику, наблюдавшему за их работой.

— Ерунду вы затеяли, — сказал старик. — Вас московских не поймешь. Сидели бы, ждали, когда рыбаки на озеро приедут. А то и к нам на снегоходах заезжают. По улице промчатся, бензином навоняют и были таковы. А по их следу к озеру легко можно выйти.

— И что, трем здоровым мужикам сидеть и ждать?

Старик откашлялся, махнул рукой.

— Дело ваше, я ж говорю, что не понимаю вас. А третий-то где?

Никита развел руками.

— Слаб он, невралгия у него.

— Нервы, что ли? Я тут одного дачника спросил, зачем он дом купил. Нервы, говорит, тут лечу. Телефон не работает, с утра выпью и весь день спокоен.

Подошел Панкрат.

— Есть идея. Давай работать не по очереди, а вдвоем. У меня валенки, я буду пробивать узкий лаз, а ты следом расширять, чтобы его не засыпало.

Старик ухмыльнулся.

— Ну, лечитесь, лечитесь. Бабка вас на обед звала. Как до озера дойдете — приходите.

И ушел, довольный своей шуткой.

— Умаялись, — баба Настя сняла крышку с кастрюли, повалил пар, за столом сразу стало уютно, по-семейному. — Угощайтесь смелее, у нас картошки до конца лета хватит.

Розовое солоноватое сало, скользкие хрустящие грузди, сочная квашеная капуста и горячая картошка с подсолнечным маслом. Что может быть вкуснее?

— Эх! — вздохнул дядя Ваня. — У меня под расчет, до мая, но раз такое дело, раз такое лечение началось.

Он вышел в сени, вернулся с бутылкой водки, поставил на стол, достал из буфета четыре стограммовых граненых стаканчика.

— Мы по чуть-чуть, — сказал он жене. — Я тебе тоже налью, поддержи компанию.

— А как же! — кивнула она.

Выпили, хрустнули груздями, закусили салом и картошкой.

— Новый год как собираетесь встречать? — спросила баба Настя. — А то к нам приходите. И вам веселее, и нам радость. Елку мы нарядим, а в подполе у нас уже три года бутылка шампанского стоит, все никак повода не было. Игрушки на елку есть, старые еще, советские, в коробке лежат.

— Новый год… — Панкрат задумался. — А я могу картошку с луком и сыром запечь.

— Сыром… — баба Настя вздохнула. — Небось сыр из Москвы привезли. А мы последний раз сыр месяц назад ели. А как это картошку с сыром?

— Поставлю в духовку картошку с луком. Как зарумянится, сверху натертым сыром посыплю. Вкусная будет корочка. А сыр в холодильнике нашли. Он затвердел, но я его на терке натру.

— Ишь ты! — баба Настя посмотрела на мужа. — Вот как московские картошку едят. Неси самовар, будем чай пить.

На столе появилась литровая банка с рассыпным чаем, банка варенья и пачка печенья.

— Зима быстро пролетит, — сказала старушка. — Зимой почти все время спишь, как медведь. Радио включишь, новости послушаешь, да и уснешь. А в марте уже хорошо, ручьи журчат, солнце светит, птицы щебечут, а там и апрель скоро, трава вырастет, дорога подсохнет, автолавка приедет.

— Не страшно зимой одним? — спросил Панкрат. — Вчера мы слышали, как вечером волки выли.

— Выли, — согласился старик. — Это они в стаю собирались. Без стаи зимой волки не выживут. Они всегда друг за дружкой ходят, впереди самые сильные, тропу в снегу делают, сменяют друг друга. За ними кто послабее, самым последним идет матерый, за порядком следит, слабых подгоняет. Все у волков разумно. Они могут так две недели голодными по лесу ходить, потом забьют оленя или лося, наедятся, полежат, поспят и снова на охоту. Зимой в лес без ружья лучше не ходить, особенно ночью.

— А кроме волков ночью по лесу никто не ходит? — спросил Никита.

— Медведи спят, лоси и олени ходят, а всякая мелочь под снегом живет.

— Мало ли кто еще в лесу живет, — сказал Панкрат. — Лешие, например, фавны, нимфы…

Баба Настя перекрестилась.

— Тьфу на вас. Не знаю, как где, а в нашем лесу только леший водится. Я сама его видела.

— Это как? — спросил Никита. — Расскажите.

Старик махнул рукой.

— Щас начнет истории рассказывать, только уши развешивай.

— Правду расскажу, — сказала баба Настя. — Молодая я была, в девицах ходила, очень подберезовики любила, больше белых. А самый лучший подберезовик у нас на горке около Щучьего озера. Там березняк, трава, грибы все чистые, сухие, ни одного червяка. От нас это километра три будет. Взяла я, значит, корзинку, да и пошла. Летом тропок много, зверье к озеру пить ходит. Сбилась я с пути, подошла к болоту, надо, думаю, возвращаться. Повернулась, а он на меня из-за елки смотрит. Бородатый, косматый, лицо грязное, глазищи сверкают. Посмотрел и за елку спрятался. Потом опять выглянул, опять спрятался. Я чуть не умерла от страха. Перекрестилась три раза, и бегом домой. Дороги не разбираю, о колючки платье порвала. Прибегаю домой, рассказываю, мне никто не верит, за платье ругают.

— Ты каждый раз по-разному рассказываешь, — усмехнулся старик. — Прошлый раз ты его как раз у Щучьего озера видела.

— Так болото у этого озеро и было. Ты вспомни, летом там можно по кочкам до воды дойти, а если дождь, то там грязь по колено, все рогозом заросло и комаров туча.

Старик кивнул, налили себе рюмку, выпил, крякнул, пальцами взял из миски капусту, запрокинул голову, положил в рот. Глаза заблестели, щеки зарумянились.

— Знаю я это озеро, — сказал он. — У меня там случай был. Собирал я там землянику, слышу, стреляют на озере. А это июнь был, какая охота в июне? Подхожу, а там дачник с ружьем, сосед мой. Показывает мне подстреленную утку, улыбается. А на озере утятки маленькие плавают, без матери остались. Я говорю, что ж ты паразит делаешь, погибнут ведь утятки. А он смеется: «не обеднеет наша земля от потери одной утки». Я плюнул, залез в воду, поймал утят, в кепку посадил, домой принес. Все лето мы их кормили. К осени они подросли, летать стали, но к вечеру всегда во двор возвращались. А один раз не вернулись. Видно другие утки над нами пролетали, прокричали им, вот они за ними в теплые края и подались.

— А что сосед? — спросил Панкрат.

— Что сосед… Пришла через неделю его жена за сметаной, утят увидела, я ей все рассказал. Она ушла, а через десять минут сам сосед пришел, бутылку водки принес, прощения просил. Ну вот и вся история.

— Иван, — сказала баба Настя, — а ты еще про волка расскажи.

— А с волком так получилось. Было это три года назад, аккурат в Яблочный Спас. Лето жаркое было, все высохло. Выхожу во двор, слышу за забором кто-то жалобно скулит. Прямо как собака. Подхожу, смотрю, у забора волк лежит. С виду нестарый, но худющий, все ребра наружу. Смотрит на меня жалобно, глаза мутные, поскуливает. А у нас как раз дома картоха варилась, ну я в миску наложил, маслом полил, сала подрезал, хлеба накрошил, в другую миску воды налил, принес ему под морду сунул. Он все секунд за пять съел, воду выпил, на бок упал и глаза закрыл. Ну, думаю, помрет скоро, тут я его и закопаю.

Старик отломил кусок печенья долго жевал его, запил чаем, продолжил:

— Весь день лежал, я подходил проверить — не помер ли? Нет, глаза закрыты, но дышит. А на следующий день подхожу, а его нет — в лес ушел. С тех пор я волков не боюсь. Сейчас, наверное, в лесу его дети бегают, должны они помнить, как я их отца спас.

— Да уж… — сказал Никита. — Вот это история.

— Ваши жены, небось, беспокоятся? — спросила баба Настя.

— Перед вами два холостяка, — засмеялся Панкрат. — Не закоренелых, но вот так получилось.

— И что, вас в Москве никто не ждет? — продолжала допытываться баба Настя.

— Панкрата ждут, — сказал Никита. — Панкрат, тебя Наташка точно ждет, она к походу на Соловки готовится, сейчас наряды покупает.

— Ну да, — развеселился Панкрат. — Я к тебе ехал, она звонит. Спрашивает, какого цвета ей непром покупать — желтый или голубой?

— Что такое непром? — спросил старик.

— Непромокаемая куртка, но яхте незаменимая вещь. Я и говорю, желтый, это хорошо для безопасности. А голубой тебе больше пойдет.

— И что? — спросил Никита.

— Сказала, что купит голубой.

Все засмеялись.

— Ты не сказал, что уезжаешь? — спросил Никита.

— Сказал, что уезжаю на пару дней выручать Макса. Просил не говорить об этом Варе.

— Варя, это кто? — перебила его баба Настя.

— Сестра Макса, они с Наташей подруги, — сказал Никита.

— Вот она и будет волноваться.

— Она привыкла, что он по всему свету болтается.

— Наташа спросила — куда, — продолжил Панкрат, — я сказал, что сам не знаю, Никита дорогу покажет.

— А что эта Наташа, красивая? — спросила баба Маша. — Ты мужчина видный, у тебя жена должна быть красавицей.

— Брюнетка, умница, красавица, — улыбнулся Панкрат. — С другими не общаюсь.

— А где работает, — продолжала выпытывать баба Настя.

— Точно не знаю, кажется в рекламном отделе какой-то фирмы.

— Она — начальник отдела, — сказал Никита. — Неплохо зарабатывает, свободный график. Ты за нее держись, она баба неплохая. Я ее сто лет знаю, могу только хорошее про нее сказать.

— Ладно… — смутился Панкрат. — Поживем, посмотрим. Спасибо за обед, — сказал он вставая. — У вас хорошо, но траншея сама не выкопается.

Уже в дверях, полностью одетый, он спросил:

— Дядь Вань, а ты вчера вечером ничего необычного не видел? Ну, кроме волков и грозы.

— Да я на волков внимания не обращаю, — сказал старик. — А гроза… видел такое раньше. Я однажды даже северное сияние видел. Давно, правда, это было. А так, что тут необычного. Про лешего бабка выдумала, ей что-то померещилось, вот она и рассказывает с каждым разом все страшнее, чтоб самой испугаться.

Стемнело. Панкрат посмотрел на часы, снял перчатку, ладонью вытер лицо.

— Шабаш! Я посчитал, прошли сто тридцать шагов. У меня шаг семьдесят сантиметров… — он на секунду задумался. — Ровно сто метров прошли. Завтра выйдем на открытое место, там быстрее пойдет.

Тропу на улице наполовину занесло снегом. Они подошли к дому, где жил больной дед. Сугроб у его стены доходил до самых окон. Дуга качелей исчезла под снегом, ель на углу казалась белым огромным конусом с редкими темными полосками.

— Что-то тут не то, — Никита остановился, показал на крыльцо. На нем лежал упавший навес, но сбоку от крыльца в сугробе явственно виднелись следы. Точнее, не следы, а полузанесенная снегом тропинка, как будто кто-то пробирался через сугробы, чтобы добраться до входной двери. Через сломанную калитку тропинка тянулась к улице, но чем дальше она была от дома, тем сложнее ее заметить — ветер на улице как будто специально постарался ее скрыть.

— Утром ничего такого не было, — сказал Никита. Он вспомнил, как однажды ходил с бабой Машей к деду, чтобы натаскать ему воды и укрепить тот самый навес, который покрытый снегом сейчас лежал на краю крыльца. Ему тогда очень не хотелось заглядывать в комнату, где лежал дед. Оттуда несло чем-то кислым, затхлым. Он боком встал в дверном проеме, сказал, что вода в сенях и что навес он укрепил укосиной. В ответ услышал хриплое «спасибо», кивнул и стремительно вышел на улицу.

— Не было, — подтвердил Панкрат.

Не сговариваясь, они свернули с улицы и направились к дому деда. Панкрат шел впереди, лопатой расчищая дорогу. Дошли до крыльца, подошли к двери, Панкрат погремел огромным висячим замком.

— Замок солидный, но петли держатся на честном слове, — сказал он, — Тут даже гвоздодер не нужен, дернул посильнее и входи в дом.

Он потоптался на крыльце, ногой сбросил вниз верхушку сугроба.

— Сегодня на крыльцо никто не поднимался, — заключил он. — Снег нетронутый. Кто-то подошел сбоку, посмотрел и ушел.

Он включил на телефоне фонарик, осмотрел окна. Все было цело.

— Некому тут ходить, — сказал Никита.

— Некому, — согласился Панкрат. — А главное — незачем. Дом пустой, ценностей и продуктов там точно нет. Дачники все увозят с собой.

Вопросов у них было много, ответа не было ни одного. В деревне живет кто-то еще, о ком не знают дядя Ваня с бабкой? Живет тайно и, чтоб его не заметили, не включает свет по ночам. Или он ложится спать, как только стемнеет? Хорошо, пусть так, но зачем он подходил к пустому дому, не пытаясь войти внутрь?

— Идем домой, — прервал мысли Никиты Панкрат. — Скоро совсем темно станет.

Он соскочил с крыльца, погрузился по колено в сугроб, осторожно вытащил ноги и, стараясь ступать осторожно, направился к калитке. Сделав три шага, он вдруг остановился и поднял руку.

— Видишь? — прошептал он.

Никита посмотрел на улицу и вздрогнул. У калитки на дорожке, которую они протоптали, стоял волк. Стоял неподвижно, молча. В темноте он казался огромным: мощные лапы, округлые бока, уши поднялись, слегка подрагивали.

— Он сытый, — так же шепотом сказал Панкрат. — Ему просто интересно, что происходит.

Он поднял лопату, крикнул «Кыш!». Волк не пошевелился, только повел головой в сторону, затем продолжил смотреть на Панкрата, который размахивал лопатой.

— Пошел вон! — кричал он. — Давай, голубчик, назад в лес.

Волк еще немного постоял, потом повернулся и вышел на дорогу.

— Он один, на двоих нападать не будет, — сказал Панкрат и опустил лопату.

Волк стоял на дороге и чего-то ждал. Панкрат подошел к калитке, снова взмахнул лопатой. Волк отскочил в сторону, освобождая им путь.

— Пошли, — сказал Панкрат и, выставив лопату, пошел вперед. Волк немного отступил, продолжая смотреть, как Никита, держа лопату наготове, присоединился к Панкрату и они, не спеша, постоянно оглядываясь, направились по улице. Волк затрусил вслед за ними.

— Других волков нет, — сказал Панкрат, когда они подошли к своему дому. — А этому что-то от нас надо.

Они поднялись на крыльцо, воткнули лопаты в снег. Волк остался стоять у калитки.

— Калитку надо завтра откопать, сейчас ее не закрыть, — сказал Панкрат и взялся за ручку двери. — Не подумали мы об этом.

В сенях они отряхнулись от снега, выглянули в окно. Волка у калитки не было.

— Ушел, — сказал Никита.

Подошел Панкрат.

— Тише, — сказал он, прислушался и приоткрыл дверь на улицу.

— Так я и думал, от него не отделаешься.

Никита тоже выглянул в щель приоткрытой двери. Волк сидел на крыльце к ним спиной, как будто собирался охранять дом от непрошенных гостей. На приоткрытую дверь он не обращал внимания, казалось, что он смотрит на калитку и чего-то ждет.

— Пугнем? — прошептал Никита. — Пальнем у него над головой.

Панкрат покачал головой.

— Патронов с картечью всего шесть, надо экономить. Да и других не так много. Хрен с ним, пусть сидит, потом решим, что будем делать.

В комнате тепло, в печи гудело пламя, на плите стояла кастрюля.

— Щи, — сказал Макс. — Квашеная капуста, тушенка, картошка, морковь, лук. Еще рис добавил для сытости.

— Лук и морковь обжарил? — спросил Панкрат, снимая с головы пуховый платок.

— Обижаешь, капитан! — Макс приподнял крышку, жестом пригласил его понюхать. — Все, как ты учил.

Панкрат взял ложку, зачерпнул густое варево.

— Отлично! — в другой руке он держал в руках платок, не зная, куда его пристроить. Никита снял ватник, руками стряхнул на пол растаявший снег, сел на стул, снял ботинки, постучал по полу, пошевелил пальцами в мокрых носках.

— Ну и видок у вас, — усмехнулся Макс.

— Нормально, — Панкрат повесил платок на спинку стула. — Дорогая одежда старит, как говорила Коко Шанель.

— На крыльце нас волк охраняет, — добавил он.

Макс поднял брови, вышел в сени, вернулся.

— Один на крыльце, три у калитки. Пугнуть? А то на улицу не выйдешь.

Он подошел к ружью. Панкрат остановил его.

— Утром калитку откопаем, закроем, все будет нормально.

Сели за стол, Макс наполнил тарелки. Ели молча.

— Сто метров прошли, — сказал Никита. — Дальше полегче будет. И нас старики пригласили на Новый год.

Макс никак не отреагировал. Он перестал есть, водил ложкой в тарелке, словно пытаясь найти что-то особенно вкусное.

— Я майонез в подполе видел, — добавил Никита. — Можно оливье сделать.

— Точно, — сказал Панкрат. — Оливье, винегрет, а картошку с сыром запечь. Макс, ты что молчишь?

Макс поднял на него глаза.

— Я с ними еще и Пасху буду встречать.

Несколько секунд за столом было молчание. Первым нарушил его Никита:

— Ты о чем? К Рождеству мы точно будем в Москве.

— Вы будете, в этом я не сомневаюсь, — равнодушным голосом сказал Макс. — Меня там никто не ждет. Вере передайте, что со мной все нормально, продуктов хватит до мая, мне тут нравится, спокойно поработаю, а весной вернусь в Москву. Когда подсохнет, попробую «лексус» из лощины вытащить.

За столом опять воцарилась молчание, все как будто старались переварить сказанное.

— Как ты его вытащишь? — спросил Панкрат. — У него к весне аккумулятор сядет.

— Заведу от «фольксвагена», провода у меня есть, — сказал Макс. — Посажу за руль дядю Ваню. У него мотоцикл был, сообразит, на какие педали нажимать. А в мае приезжайте, забирайте. Обещаю даже его помыть.

— Хрен с ним, с «лексусом», — сказал Панкрат. — Невелика потеря. Ты лучше скажи, что ты будешь делать, если электричество вырубится?

— Я об этом подумал, — усмехнулся Макс. — В сарае стоит канистра с керосином, есть керосиновая лампа. Ноутбук могу в машине заряжать, кабель есть, бензина много. А могу по старинке ручкой в тетрадках писать. В комоде пачка чистых школьных тетрадей лежит. Я, конечно, продукты подъем, но когда автолавка приедет, то там половину куплю, все шкафы забью.

Никита вздохнул.

— Ты это серьезно надумал? Один, с волками?

— Абсолютно серьезно. Это мое окончательное решение. Понимаешь, я до этого жил, как будто шарил по стене в темной комнате в поисках выключателя. И не факт, чтобы я его нашел. Я знаю, ты не любишь такие слова, но в Москве плохая энергетика. Все куда-то спешат, толкаются, как будто опоздают что-то урвать. Как будто в спешке что-то лучше получится. Ни в одном городе мира нет такого. Я поэтому из Москвы сбегаю. Тут я сам по себе. Хочу сплю, хочу картошку варю, хочу до колодца снег расчищу. Скучно станет — к дяде Ване схожу, у него много историй, его можно целый день слушать. А вы езжайте спокойно. Пусть Варя не беспокоится, мне тут хорошо.

— А если заболеешь? — продолжал спрашивать Никита.

— Вряд ли. Мироздание мне подало сигнал, вы приехали, я убедился, что сигнал был ложным. Но если что-то серьезное, ты значит так на моей судьбе написано. Если не сердце, то я может под машину бы попал, или упал бы где-нибудь в Яузу.

— Понимаю, — кивнул Никита. — Я сам как по темной комнате хожу, да еще не уверен, есть ли в этой комнате выключатель. Тоже бы остался, но буду тебе мешать, да мне и зарабатывать надо. Без работы я или от голоду умру, или сопьюсь. Не знаю даже, что быстрее.

— Вот еще, — сказал Макс. — Баба Маша тут раньше апреля не появится, сейчас, наверное, она в Москву к сыну переехала. Вы в больницу позвоните, узнайте адрес. Зайдите или напишите, скажите, что я остался за домом присматривать, пусть хоть об этом не беспокоится.

Панкрат все это слушал молча. Доел, взял тарелку, подошел к тазу под умывальником, плеснул на тарелку теплой водой из чайника, потер губкой, ополоснул холодной водой.

— Доживем до Нового года, а там посмотрим, — сказал он. — Философы хреновы, выключатели они ищут. Спать пошли, завтра на работу.

Глава 17. Будни

Прошло четыре дня. В воздухе то висела холодная влага, то кружились мокрые белые хлопья. Областная радиостанция с издевательской радостью сообщала о рекордных осадках и необычно высокой для конца декабря температуре. Прогноз погоды завершался советом, что любителям подледного лова лучше сидеть дома, а не рисковать жизнью на неокрепшем льду. Затем следовала реклама сети ресторанов, предлагавших широкий выбор рыбных блюд.

— Жареных окуней люблю, — говорил Никита. — Костлявые, черти, но вкусные.

— А я вспоминаю уху из окуней и щуки, — вздыхал Макс. — Панкрат, помнишь мы сварили на Ладоге?

Панкрат кивнул и начал менял цифры в блокноте телефона. Число двадцать после слова «тушенка» заменилось на семнадцать.

— С завтрашнего дня в щи будем класть полбанки тушенки, — сказал он. — Потерю калорий будем компенсировать рисом. На завтрак каша, на обед щи, на ужин жареная картошка с соленостями.

— Обо мне беспокоишься? — спрашивал Макс. — Я вообще могу без мяса обойтись. Если что, то старики помогут. А вам силы сейчас нужны.

К старикам они больше не заходили. На обед их не звали, про Новый год тоже не вспоминали. Один раз старик подошел к ним, попросил «черпать» снега поменьше, а то его лопата не выдержит такого энтузиазма. Никита попытался рассказать ему о волках, но старик махнул рукой, сказал, что они в лесу живут и нечего тут волкам удивляться.

Заканчивали работу они засветло, и волки их больше не провожали. Но один из них, крупный, с густой шерстью приходил к дому каждый вечер. Он сидел у закрытой калитки, иногда подвывал и скалил пасть, когда кто-нибудь к нему подходил. Один раз Макс собрал в газету остатки жареной картошки и направился на улицу. «Стой! — попытался остановить его Панкрат. — Прикормим, так он тут вообще поселится». Макс хмыкнул, сказал, что ему с ним жить всю зиму и им нужно подружиться. Вскоре он вернулся и сообщил, что волк картошку понюхал, отвернулся и стал разглядывать его «фольскваген». Утром, когда они вышли с лопатами на «работу», у калитки не было ни волка, ни картошки.

Аккумулятор из машины Макс принес домой и долго ругался, что современные машины нельзя завести «кривым стартером». Все вспомнили «жигули», которые иногда приходилось заводить ручкой, согласились, что техника нынче не та и, вообще, раньше женщины были красивее, а трава на газонах зеленее. «Поливать газоны надо, — сказал Панкрат. — А трава и раньше была не ахти, просто мы стараемся помнить только хорошее».

Траншею копали Панкрат с Никитой. Макс готовил обед и ужин, а когда «снегокопы» возвращались домой, то шел откапывать дорожки к сараю и туалету. Один раз он сказал, что чувствует себя нормально и может заменить Никиту. По дороге Панкрат пытался убедить его вернуться на работу, на что Макс сказал, что ему это не надо. Панкрат знал о накоплениях Макса — их, если не случится гиперинфляции, ему хватит лет на десять.

— Мне трудно без тебя, — сказал он.

И это было чистейшей правдой. Макс был гением переговоров. Он тщательно готовился, изучал все проблемы и возможности клиентов. И никогда не начинал разговор с благодарности, что они выбрали их банк — стандартного начала неумелых переговорщиков. И никакой бодрости, нахрапистости и запугивания, что договор надо подписывать сейчас, а завтра будет хуже для них. Он мягко, даже лениво, говорил, что времена нынче тяжелые и он удивляется таланту клиентов успешно вести бизнес в таких условиях. Потом просил рассказать об их планах, поделиться секретами, непрерывно их хваля. После этого он лениво начинал рассказывать об опциях, которых нет в других банках, показывал цифры, таблицы, ругал руководство страны, но гарантировал, что в течение месяца условия договора не изменятся, что у клиентов есть время не спеша подумать, еще раз посоветоваться с юристами и бухгалтерами, а недели через две (тут он доставал телефон, якобы изучить свое расписание) у него найдется полчаса, чтобы встретится с ними еще раз. «Раньше никак нельзя?» — вопрошали клиенты. Макс сокрушенно качал головой и очень умно не начинал жаловался на занятость из-за наплыва других желающих получить кредит. Он просто занят, разводил руками, но еще раз заверял, что через две недели ни одна цифра в договоре не изменится. После этого собирал листочки в красивую кожаную папку и вопросительно смотрел на клиентов. Результат? Через полчаса Макс приходил в кабинет к Панкрату, клал на стол подписанный договор, говорил, что сегодня он морально выдохся и ему необходимо остаток рабочего дня посидеть в кафе за чашкой кофе и стаканом апельсинового сока. А если что, телефон работает, и он через десять минут будет в своем офисе. Офис, который он делил с тремя сотрудниками, Макс не любил, говорил, что соседи перестали его интересовать как личности, а от постоянных пустых разговоров он тупеет.

Однажды у Панкрата в конце дня образовался свободный час, и он решил навестить Макса в кафе. Тот сидел у окна, на столе огромная чашка с остывшим «американо», стакан с апельсиновым соком и тарелка с недоеденным пирожным. Увидев Панкрата, Макс попросил официантку принести двойной «эспрессо» и бутылку воды без газа — вкус начальника он знал.

— Что пишем, о чем думаем? — спросил Панкрат, кивая на раскрытый планшет, на экране которого он заметил текст.

Он знал, что Макс редко прямо отвечал на вопросы, любил огорошивать собеседника встречным вопросом. Так и случилось.

— Что ты думаешь о будущем человечества? — спросил Макс.

Панкрат задумался. Тут бы со своим будущим разобраться.

— Сдохнем все когда-нибудь, — сказал он, размешивая в чашке сахар. — Я даже свое будущее, слава Богу, не представляю. У тебя другое мнение?

Макс улыбнулся.

— Конечно. Ты читал работы Циолковского?

— Он что-то писал о яхтах и банковском деле?

— Он много о чем писал, — сказал Макс. — Дай мне неделю отпуска, хочу съездить в Калугу. Мне надо кое-что прояснить.

Ожидаемо. С такими просьбами Макс обращался постоянно. Два месяца назад он попросил неделю, чтобы слетать в Лондон, побеседовать с тенью Оскара Уайльда о роли искусства в повседневной жизни.

— Понимаешь, — сказал Макс. — Циолковский правильно предсказал, что в будущем мы избавимся от физических тел, будем существовать в виде лучистой энергии и таким образом заполним всю вселенную.

— Ну-ну, — Панкрат сделал первый глоток, показал официантке большой палец. — Хороший тут кофе! А зачем тебе ехать в Калугу? Напечатай пару слов в планшете и через секунду получишь все, что тебе надо. Хоть обчитайся.

— Что надо, я прочитал, — сказал Макс. — Хочу посидеть за столом Циолковского. Представь — окраина провинциального города, где-то в мире бушуют страсти, а он сидит за столом в маленькой комнате, мечтает, а стол запоминает его мысли. Не все он записывал, много просто обдумывал.

Панкрат хмыкнул.

— Запоминает, говоришь? И ты можешь извлечь эту информацию? Ты говорил, у тебя сосед физик. Что он думает по этому поводу?

Макс промолчал, отпил кофе, откусил пирожное.

— Мне плевать, что думают об этом физики. У самого голова на плечах. Вот мы сидим, разговариваем, а звуковые волны меняют структуру этого стола.

Тут он постучал по столу.

— Пусть немного, но меняют. Значит, стол запоминает все, что мы сказали. Это, кстати, и Циолковский говорил. Его, правда, занесло, он утверждал, что любой атом — это огромный склад информации. С момента образования он помнит все, что происходит вокруг. Спросишь, как я могу узнать о мыслях Циолковского? Мысли тоже материальны — это движение электрических импульсов по нейронам. А это поля, которые тоже меняют структуру окружающих предметов. Так что я могу спросить у стола, о чем думал калужский мечтатель и получить ответ. Спросишь, как? Не скажу. Просто чувствую, что могу. Это еще вопрос веры. Могу и все. Мы же верим в бога, не умея доказать его существования. Кто верит, тот чувствует. Если ты думаешь, что я псих — не буду тебя разубеждать.

— Ладно, — Панкрат допил кофе, поднялся. — Мне пора. Напиши завтра заявление на отпуск без сохранения зарплаты. По семейным обстоятельствам. Циолковскому от меня привет передавай.

Макс работал не спеша, не прерываясь на разговоры и отдых. Раз — лопата вонзается в сугроб. Два — снег летит в сторону. И так десять раз. Небольшой перерыв, чтобы отдышаться, и снова: раз — лопата в сугроб, два — снег в сторону. Он и на яхте так работал. За ним ничего не надо было переделывать или улучшать. Сам Макс инициативу никогда не проявлял, но если Панкрат о чем-то просил, то говорил: «Сделаю», и делал. Хорошо делал. Если что-то не знал, то спрашивал, уточнял детали, но потом работал молча. Закончит, скажет «шабаш», возьмет планшет и идет в кокпит печатать или читать. Иногда просто сидел, смотрел на чаек и о чем-то думал. Спросишь, о чем? Он спросит, зачем это Панкрату надо, потом скажет, что может рассказать или промолчать. А это, впрочем, будет одно и то же.

В полдень они шли обедать. Панкрат брал ружье, которое дожидалось его у забора старика, снимал пакет, предохранявший стволы от падающего снега, вешал ружье на плечо и шел впереди, утаптывая выпавший снег. Шли они молча. Панкрат прикидывал, сколько им осталось до озера, а Макс… Макс просто шел, стараясь не наступать на следы Панкрата, чтобы лучше утоптать тропинку.

Дома их ждали очередные щи и сюрприз. Никита разлил, вернее, разложил щи по тарелкам, такие они были густые. Потом поставил на стол тарелку, накрытую полотенцем.

— Блины, — сказал он, но полотенце не поднял. — Шесть штук. Три немного подгорели.

— А остальные? — спросил Панкрат.

— Остальные сгорели полностью.

В щах плавали черные прямоугольники.

— Лук немного подгорел, — объяснил Никита.

Панкрат выловил подгоревший лук, разложил его по краю тарелки.

— Какие выводы, джентльмены? — спросил он.

— Меня навеки приговорить к рытью траншеи, а к кухне не подпускать, — предложил Никита.

Предложение было принято единогласно.

Макс стал кормить волка каждый вечер. Он подходил к калитке, здоровался и высыпал картошку на снег. Волк скалил зубы, смотрел на человека, но при нем не ел. Макс долго стоял и рассказывал волку, как прошел день.

— Сегодня снега мало выпало, — говорил он. — Дорожки за десять минут прочистил. Панкрат молодец, хорошо держится, Никита немного загрустил, но молчит. Винегрет на обед сделал, всем понравился, а то щи надоели. Надо мне блины освоить, без хлеба непривычно. И мяса не хватает. А тебе, серый, хватает мяса?

Волк смотрел на Макса, не отрывая взгляда.

— Вижу, что хватает. Принес бы нам зайца, мы бы суп с лапшой сварили. И тебя бы угостили. Ты ведь не ел вареную зайчатину? Я тоже не ел. В Москве бы нос воротил, а тут это деликатес. Копченой колбасы хочется. Тебе бы тоже понравилось. Есть колбаса, где мало перца, очень нежная, во рту тает, если тонкими кружочками нарезать. Ее надо на поджаренный в тостере хлеб положить. Ты бы и хлеб такой съел.

Волк опускал голову и начинал есть рассыпанную картошку.

— Вот, молодец. Вкусно ведь? Витаминов тут, правда, маловато, но ты привык, из сырого мяса все необходимое получаешь. А подруга у тебя есть? А то ты все один, да один.

Макс возвращался, в сенях долго стучал ботинками по полу, входил в комнату.

— Сегодня при мне все съел, — объявлял он. — Мы с ним подружились. Я его попросил нам зайца принести.

Глава 18. Незваные гости

Тридцать первое декабря, утро, за окном серость, кружатся мелкие снежинки, в комнате тепло, в печи гудит пламя.

— Все! — Панкрат воткнул иглу в подушечку. — Не хуже валенок получилось. Не знаю, как это называть, пусть будут унты.

Он надел туфли, сверху натянул унты, потопал по полу.

— Отлично держатся, до города дотянут. Завтра резинку сверху пришью, никакие сугробы не страшны. Расцветочка, конечно, еще та, но смотреть на нас некому. Надеюсь, что даже волки по озеру не ходят. А у тебя как?

Никита сосал палец, уколотый иголкой.

— Минут на десять работы, — сказал он. — У тебя красивые, вишневые. А у меня цвета облезлой лисы.

— Нормально, — сказал Панкрат. — Если мы на озере замерзнем до неузнаваемости, то Макс нас по цвету обуви опознает. Макс, ты запомнил, что у меня вишневые?

— Запомнил, — засмеялся Макс. — У тебя цвет королевский.

— А как же! Ватник я старый надену. В городе все равно выкину, в куртке буду ходить. Весной за машиной приеду, три ватника бабе Маше привезу. Или даже шубу.

— Ты тогда и бабе Насте шубу привези, — сказал Никита. — А то она от зависти помрет раньше времени.

— Могу и две привезти.

Панкрат задумался.

— План на сегодня такой, — он посмотрел на часы, — сейчас одиннадцать. Выходим через полчаса. До озера осталось триста метров, снег неглубокий, половину пройдем легко. Остальное на завтра. В четыре возвращаемся домой, и я начну чистить картошку. Это наш вклад. Есть еще идеи, что нам принести?

Никита с Максом пожали плечами.

— Ладно, все остальное у них есть, а картошки с сыром они не пробовали. Оливье мы вроде не обещали, тушенку надо экономить. Вот только…

Он сел за стол, забарабанил пальцами.

— О подарках мы не подумали. Давайте идеи. Впрочем…

Он посмотрел на часы.

— Подарю старику часы. Швейцарские, хрен знает сколько стоят. Я их терпеть не могу, сплошной выпендреж. В Москве куплю электронные, это удобнее. А что с бабкой делать? Давайте, думайте.

— У меня есть деньги, — сказал Макс, — давай тысяч десять подарим?

— Деньги — это пошло.

— Я Ирке на Новый год всегда французские духи дарил, — сказал Никита. — Я знал марку, она только ими пользовалась.

— Вспомнила Маша, как девушкой была. Бабке только французских духов не хватает, все остальное у нее есть.

Панкрат провел рукой по шее.

— В девяностые у меня золотая цепка было. Идиотом был, считал, что круто. Ладно, давай деньги подарим. Сделаем так: два пакета, в одном часы, в другом деньги. Пусть они выбирают вслепую. Но при условии, что они могут поменяться подарками. Вот так будет хорошо и романтично. В гости идем к десяти, празднуем до половины первого, потом домой отсыпаться. Никита, ты долго еще?

— Все, готово!

Никита засунул в унты руки, полюбовался, положил на стул.

— К десяти, говоришь? Ты уверен, что они будут нас ждать. Больше они нас не приглашали.

Панкрат сел на стул, снял унты.

— Это не фитнес-клуб, это они напоминают. В деревнях все четко: один раз позвали — приходи. Не придешь — в черный список. В другой раз не позовут. Макс, идешь с нами?

Макс кивнул.

— Работаем в темпе, без перекуров, как ударники коммунистического труда. Работают двое, третий отдыхает, меняемся по кругу.

Работа продвигалась быстро, снег был неглубокий, где-то полметра, высокие сугробы попадались редко. Вскоре они увидели белую пустыню озера, до берега оставалось не более двухсот метров. Снега стало еще меньше, кое-где виднелись верхушки камней, обточенных древним ледником. Панкрат достал телефон включил, чертыхнулся.

— Снег прекратился, дождя нет, но и сигнала нет. Никита, что по этому поводу говорит твоя физика?

— Физика говорит, что нам пора домой. Темнеет, скоро придут леший и волки.

— Ну да… А я по случаю праздника ружье забыл.

— Вот и я об этом.

Они подошли к дому стариков, остановились у калитки.

— Зайдем, предупредим, что мы в десять придем? — спросил Никита.

Панкрат покачал головой.

— Окна темные, спят они, сил для Нового года набираются. Придем к десяти, если легли спать — разбудим. Не разбудим — дома отпразднуем.

На небе высыпали звезды, луна освещала улицу, приукрасила снег узорами теней от голых деревьев. Подморозило, снег поскрипывал под ногами.

— Смотри, — Никита остановился, обернулся.

За ними по дорожке гуськом шли волки. Шли не спеша. Увидев, что люди остановились, они тоже встали.

— Припозднились мы, — сказал Панкрат. — Главное спокойствие, не бежать. Макс, впереди не твой ли дружок?

— Черт его знает, — Макс, шедший впереди, переместился ближе к волкам. — Серый, узнаешь меня?

Волки не шевелились.

— Идите вперед, — сказал Макс. — Дайте мне лопату, я пойду последним.

Одни прошли несколько домов, оглянулись. Волки шли за ними, держа дистанцию.

— По случаю праздника твой серый решил друзей привести, — сказал Никита. — Говорили тебе, что кормить никого не надо.

— Все нормально, на троих они не бросятся. И лопаты их смущают.

До колодца они дошли без приключений. Волки отстали, им показалось, что они остановились у дома, где жил больной старик.

— Вот такой у нас Новый год, — сказал Панкрат. — Будет, что вспомнить.

Он смахнул снег с крышки колодца, прищурил глаза, втянул ноздрями воздух.

— Это еще что такое!

Луна поднялась выше, ее свет слепил глаза, тени стали чернее, окружающие пустые избы и ветви спящих деревьев загораживали часть звезд. Вроде все было ожидаемым, понятным, но что-то настораживало, вызывало тревогу. Это что-то было чужим, чего сейчас не должно быть. И это что-то не было волками — они остались далеко, их уже не было видно.

— Ты о чем? — Никита подошел к Панкрату.

Панкрат покрутил рукой в воздухе.

— Ничего не чувствуешь?

Никита принюхался.

— Вроде как дымом пахнет. Может от одежды? Ветра-то нет.

Он понюхал рукав телогрейки, поднял лицо.

— Слушай, и правда дымом пахнет! Макс, ты чуешь?

Макс воткнул лопату в снег, похлопал рукавицами.

— Откуда тут дым? Разве что… Наша печка? Пожар?

Они бросились к дому. Добежали до калитки, остановились. Дом стоял целым, с освещенными окнами, у калитки, рядом с «фольксвагеном» они увидели два снегохода. Что это? Радоваться или…

— У нас незваные гости, а ружье в доме, — прошептал Панкрат. — Веселый будет у нас вечер. Стойте здесь.

Он осторожно открыл калитку, подошел к сугробу, доходившему почти до окна главной комнаты, разгребая снег руками, добрался до стены, заглянул в окно, прикрытое занавеской. Вернулся.

— Занавеска, мать ее, почти ничего не видно. Заметил только мужика. Незнакомого, мордастого, в свитере. За столом сидит.

— Может спасатели? — предположил Никита.

— Может и спасатели, но кто их сюда звал. Скорее всего любители ночных покатушек. Приехали, дом открыт, решили выпить и заодно тут Новый год встретить. Все лучше, чем в лесу с волками.

Никита посмотрел на снегоходы.

— Двухместный и трехместный. Их от двух до пяти. Скорее всего два мужика с бабами. В трехместный бухло с закуской загрузили. Что за люди? Видно же, что в доме живут, какого хрена им тут надо?

— Ладно, пошли, нас трое, по ходу разберемся.

Панкрат воткнул лопату в снег, направился к крыльцу.

Мордастый сидел за столом, на котором стояли бутылка коньяка, открытая банка красной икры, на тарелке огромный кусок сливочного масла, в хлебнице нарезанный белый хлеб. Когда Панкрат появился на пороге, мордастый сосредоточенно наливал коньяк в стакан. Ничего не отразилось на его лице, когда он увидел гостя. Повернул на секунду голову, поставил бутылку на стол, рукой со стаканом пригласил сесть на свободный стул, сделал глоток, поставил стакан и начал наполнять другой. Панкрат сел, взял предложенный стакан, тоже сделал глоток.

— Алексей Владимирович Костомоев, — сказал мордастый и протянул руку.

Пока Панкрат соображал, как ему представиться, скрипнула дверь в спальню, через мгновение чьи-то руки обвили его шею, начали душить. Он попытался вырваться, но руки все сильнее обхватывали шею, сдавили горло, стало трудно дышать. Мордастый спокойно наблюдал за происходящим, Панкрат даже успел заметить ухмылку на его лице. Вдруг душившие его руки ослабли, Панкрат почувствовал, что горячая щека прижалась к затылку.

— Робинзон ты хренов! — услышал он женский голос.

Повернулся, сначала увидел черный свитер, поднял голову, увидел улыбающийся рот, блестящие глаза, растрепанные волосы…

— Наташа!

— Она самая!

Да, это была Наташка. Уже две ночи она снилась ему. Они то сидели в кафе, и он никак не мог угадать, что именно она хочет заказать. Потом они сидели на диване в его комнате, он все пытался ее обнять, а она говорила, что не надо, что скоро придут его родители, и что они о ней подумают. «Какие родители!» — возмущался Панкрат. Но тут раздавался звонок в дверь, он бежал открывать и изумлялся — к нему и правда пришли родители, чтобы посмотреть, с кем теперь развлекается их сынок.

— Чудо какое-то. Никита, Макс, — крикнул он.

Но с этим криком он опоздал. Наташка уже целовала Никиту, при этом одновременно ругала Макса, за испорченный Новый год.

— Варя решила всех пригласить. Вас троих меня и Ирку. Никита, слышишь? Ирина тоже придет. Мы надеялись, что вы вернетесь к празднику, но какое там. Понимаю, что в деревне вам лучше, никаких баб, а самогонки, небось, полный погреб. Но я подумала, и решила, что это вопиющая несправедливость. Получается, что мы будем встречать Новый год в женской компании. А вот фиг вам! Спасибо, что на свете есть Леша, который решил не идти в клуб, а участвовать в спасательной операции. Я имею в виду спасать от скуки наш женский коллектив.

— Погоди, не тараторь, — Макс разделся, сел за стол. — Как там Варя?

Наташка подняла руки, закатила глаза.

— Он еще спрашивает! Она с ума сходит, ты бросил работу, умчался в ночь, полиция тебя искала. Где ты, с кем ты, жив ли вообще… Я ей ничего не сказала, как ты просил, — обратилась она к Панкрату, — но поняла, что с вами всеми что-то случилось.

— А как ты нас нашла? — спросил Никита, расстегивая ватник.

— Стой, стой! — Наташка вынула телефон. — Платок снова надень. Подождите, я тебя сфотографирую. Ирке покажу, она обхохочется. Я, может, и в блог фото поставлю. Планета должна знать своих героев. Как вас называть — полярники, бомжи? Ну чего уставились, садитесь, а то коньяк стынет.

— Все же, как ты про нас узнала, — спросил Панкрат, когда они сели за стол.

— Тоже мне бином Ньютона, как говорят классики. Ты сказал, что Никита знает, куда надо ехать. Я рассказала об этом Ирке, она сказала, что в России очень мало мест, где бывает Никита.

Она стала сгибать пальцы.

— Первое — московские кабаки. Второе — халупа в Ростокино. Третье — офис на Добрынинской. Это все мы сразу отмели. Четвертое — эта самая деревня. Более того, Ирка точно сказала в каком доме вы будете жить. А где, кстати, хозяйка?

— Баба Маша в больнице, — сказал Никита. — Макс ее отвез, вернулся за вещами и застрял.

— Понятно. Макс у нас герой. А вы, значит, лопухи. Не могли арендовать нормальный вездеход. Я так понимаю, что паркетник в овраге, это то на чем вы приехали?

— Нетрудно догадаться, — подтвердил Никита. — В тот вечер даже сам черт из этого оврага бы не выбрался.

— Потом снег, метель, пустой дом, за который не надо платить аренду, куча деревенской еды, никакого контроля, гуляй хоть до весны.

— Мы бы второго числа добрались до города, — сказал Никита. — А ты молодец, как тебе в голову пришло сюда на снегоходах доехать?

— Аналитический ум, смекалка, прогноз погоды и желание встретить Новый год с вами. Леша —душка, — она погладила мужчину по плечу, — я ему предложила спасти вас и заодно встретить Новый год в романтических условиях. Написала ему про синее озеро, сосновый лес, грибы, ягоды, избушку на курьих ножках. Дальше все просто: сели в машину, в шесть утра выехали из Москвы, арендовали неподалеку два снегохода, сейчас сидим, пьем коньяк, готовимся к празднику.

— А как вы по снегу проехали? — спросил Панкрат.

— Отлично проехали. Мы бы быстрее доехали, но я пару раз в сугробах застряла, покувыркалась, но, как видите, цела, здорова и красива. Ты лучше спроси, как мы снегоходы арендовали. Пока нашли контору, рабочий день закончился. Праздник, как-никак. Закрывает хозяин дверь, а тут я, такая красивая и решительная. Ну… в общем вы мне тысячу будете должны. Пробуем завести, а там бензина кот наплакал. И тут я… Никита, ты меня знаешь. Короче, через пятнадцать минут бензин из горлышек бензобаков переливался, а хозяин чуть ли не впереди бежал, дорогу показывал. Надолго он меня запомнит.

— Машину я у этой конторы оставил, — сказал Костомоев.

Тут Никита вспомнил его, это же «заполнение паузы», как его назвала Наташка. Они как-то Новый год вместе встречали. С трудом вспомнил, тогда мысли о другом были. Располнел он, лицо надутое, недовольное.

— Ну да, — сказала Наташка. — Я предупредила, что если на ней будет хоть одна царапина, то он оплатит ремонт и мои моральные страдания.

— И он тебе послал куда подальше? — поинтересовался Никита.

— Конечно, но и я его отправила по тому же адресу. Прибудем туда вместе. Кстати, — она посмотрела на часы. — Кстати о Новом годе. Где ваша елка?

— Елка будет у дяди Вани, — сказал Панкрат. — Он в конце улицы живет, мы к нему в десять вечера придем. Я обещал ему картошку с луком и сырам запечь.

Он посмотрел на часы.

— Через час нужно начать готовку.

— Подождите, — сказала Наташка и прошла в угол комнаты, где стояла огромная сумка. Принесла, чертыхнувшись, поставила ее на стол, стала выкладывать деликатесы. Красная икра, балык, сыр, завернутая в фольгу буженина, консервы с крабами…

— Фрукты не взяла, боялась, что по дороге замерзнут. Может обойдемся без картошки?

— Какой в деревне праздник без картошки? — сказал Никита. — Мы обещали, баба Настя сказала, что тогда варить не будет.

— А что она еще обещала к столу? — поинтересовалась Наташка.

— Не знаю, хлеба у них нет, блины, наверное, испечет. Ну, там солености всякие, сало.

— Отлично, — кивнула Наташка. — А что вы им подарите?

Панкрат рассказал про два пакета с часами и деньгами.

— Фу, — сказал Наташка. — Деньги — это хорошо, но это дарят на прощание. Деньги на Новый год — это моветон. Часы говоришь… Хорошая идея!

Она сняла свои часы на золотом браслете, положила на стол.

— Это будет подарок для бабки. А я себе электронные куплю, как у Ирки. Отличная вещь, машешь рукой, они калории показывает. Смотришь на них и худеешь с каждой минутой.

— Аналогично, — засмеялся Панкрат.

— А как у них насчет елки? — спросила Наташка.

— Елка будет, игрушки тоже, еще с советских времен.

Наташка захлопала в ладоши.

— Обожаю старые игрушки. Серебряные шарики с красной звездой, Дед Мороз в красном тулупе, Снегурочка в голубом наряде, золотой петух с красным гребешком, серебряный дирижабль с надписью «СССР». Такие у меня в детстве были. Леша, — она обратилась к попутчику. — Я же тебе обещала романтический Новый год. Ты такой никогда в жизни не забудешь. Сейчас бы сидел в своем клубе, к десяти бы напился, в двенадцать тридцать проблевался, в три приполз домой, а завтра бы лежал на диване, стонал, проклиная все праздники.

«Заполнение паузы» кивнул, встал, сказал, что его зовут Алексей Петрович, пожал всем руки, заранее извинился, чтобы может путать их имена, что плохой памятью он страдает с детства, но надеется на приятный вечер.

— Ух ты, — сказала Наташка. — Леша, ты такой вежливый, такой галантный, я тут сижу и за себя непрерывно краснею. Давай-ка лучше выпей, закуси и ложись отдыхать. Мы тут без тебя справимся.

Началась суматоха. Наташка полезла с фонарем в подпол, привела полную ревизию, притащила оттуда две морковки, соленые грузди и пять соленых огурцов. Один огурец сразу схрумкала, сказала, что в Москве таких не купишь, а грузди она приготовит по своему рецепту. Она быстро отмыла плесень, капнула подсолнечного масла, нашла где-то бутылку уксуса, разбавила его, налила, нарезала лук, кольца положила сверху, поставила тарелку на стол, отошла, полюбовалась, взяла вилку, съела один груздь, второй, сказал, что ее надо держать за руки и принялась чистить картошку.

— Это мужское занятие, — попытался остановить ее Панкрат.

— Мужик на кухне, как баба на корабле, — фыркнула Наташка. — Иди лучше умойся и прими душ. От тебя пахнет, как от слишком настоящего мужчины.

— Какой душ, — захлопал глазами Панкрат. — Ты забыла, куда приехала?

— Тогда топи баню, мы все пойдем мыться.

— Баня только у стариков, — сказал Панкрат. — У бабы Маши в бане склад ненужных вещей.

— Тогда идите все на улицу и разотритесь снегом, — приказала Наташка.

— Вот почему я никогда не женюсь, — сказал Макс. — Жили мы спокойно, пахли в свое удовольствие.

— А теперь будете пахнуть в мое удовольствие, — сказала Наташка. — Все, марш на улицу. Хотя бы рожи свои помойте.

— Мужики, — прошептал Макс, — шампунь и мыло брать?

— Брать, брать, — сказала Наташка. — Шептуны, блин! И запомните, у женщин уши, как у зайцев, нам ими любить надо.

— Совсем другое дело, — сказала Наташка, когда они вернулись в комнату. — Румяные, чистые, любо дорого посмотреть. А что у вас с волосами, они как у ежей иголки торчат. Вы что, их и правда шампунем терли?

— Приказы не обсуждаются, — сказал Панкрат.

— Боже, идем в сени, я видела таз, чайник теплый, я вам на головы полью. У вас хоть полотенца чистые есть?

— Полотенца… — протянул Никита, — мужики, а где у нас полотенца?

— Понятно, — сказала Наташка. — Оказалось, что вас надо не только физически, но и морально спасать. Что бы вы без меня делали.

Тут к столу подошел Костомоев.

— Слушайте… — он замялся. — Я все понимаю, Новый год, игрушки, какие-то старики. Но тут нам негде спать. Я насчитал всего три спальных места. А что, если нам отправиться в город прямо сейчас? Я там видел гостиницу, переночуем, а утром в Москву.

— Мы обещали встретить Новый год со стариками. Для них это радость на всю зиму будет.

Костомоев покрутил головой.

— Можно заехать, извиниться.

Наташка потянула его за свитер, заставила сесть за стол.

— Костомоев, угомонись. Налей-ка лучше нам всем по капелюшечке. Я, благодаря тебе, уже пьяная, но дополнительно согреться не помешает. Ты посмотри, мужчины еле на ногах стоят, мы их по дороге потеряем. Вспомни, какие по дороге вые… выдо… выболдины… выдолбины, проемины и сугробы. А овраг этот чертов? Мы там застрянем, замерзнем, а у меня большие планы на следующий год.

— Я могу спать на полу, — сказал Панкрат.

Никита сказал, что провести новогоднюю ночь на полу — это его давняя мечта. Макс пошел бриться, Панкрат с Никитой заняли за ним очередь. Наташка занялась картошкой, но вдруг бросила, подошла к Максу.

— Максик, дорогой, я тут в твоем ноутбуке поковырялась. Хотела убедиться, что это ты тут живешь. И знаешь… Кое-что прочитала, ты уж прости, это же по делу. Хорошо ты пишешь. Местами непонятно, но тоже хорошо.

Макс выключил бритву.

— Ну что вы с Варей за бабы такие! Носы бы вам обеим укоротить. Значит так, комментариев не будет. Считай, что все написано пером, продолжение поговорки знаешь.

— Прости, рада, что хоть не треснул по моей глупой башке.

В половину десятого все были готовы. Наташка осмотрела мужчин, сказала что ни в одного из них она бы не влюбилась, но если бы кто-нибудь из них спас ее жизнь, то она бы задумалась.

— Леша, — сказала она Костомоеву, — ты бы с ними пошел в разведку?

— В разведке — главное маскировка, — сказал он. — А в такой одежде их никогда за разведчиков не примут.

— Разумно говоришь, — сказал Наташка. — Ну что, дорогие мои мужчины, потопали?

Глава 19. Новогодняя ночь

Волк стоял у калитки и внимательно следил за подходящей компанией.

— Собака-бабака! — сказала Наташка, подошла к калитке, облокотилась на штакетник. — Ты откуда такая красивая? Заблудилась?

— Это волк, — Панкрат попытался подвинуть ее. — Он сюда каждый вечер приходит.

— Ручной? — Наташка захлопала в ладоши. — Волчок, серый бочок, здравствуй! Не узнала тебя.

Волк присел на задние лапы, не отрываясь смотрел на нее.

— Давай знакомиться. Меня зовут Наталья Николаевна Шафрановская. А тебя как?

Волк наклонил голову.

— Молчишь? Это невежливо. Хорошо, я могу и на твоем языке. У-уу-ууу…

Волк не сводил с нее глаз.

— Может ты голодный?

Она подняла крышку кастрюли, которую держал Никита, бросила волку кусок картошки. Волк не шелохнулся.

— Вот ты как! Тогда, до свидания, иди к своим дружкам.

Она сняла варежки, засунула в рот мизинцы и громко свистнула.

— Ого! — восхитился Панкрат.

Волк встал, повернулся, затрусил вдоль улицы.

— То-то же! — Наташка повернулась к мужчинам. — Идите за мой, я буду волков отгонять.

Никита тронул ее за плечо.

— Ну глупи, с волками шутки плохи. Никогда не знаешь…

Панкрат снял с плеча ружье.

— Наташа, Никита прав, я пойду первым.

Наташка посмотрела на ружье.

— Вы что, хотите тут охоту на волков устроить? Я сама наполовину волчица, я их понимаю. Волков я не боюсь, если они сюда прибегут, то будут меня облизывать и махать хвостами.

— Ну-ну, — сказал Панкрат.

И они пошли. Мороз усилился, снег под ногами скрипел громко, со звонким хрустом. Панкрат шел за Наташкой, любовался, не верил, что женщина, которая приходила ему во снах, идет рядом, легко, почти вприпрыжку, что-то говорит, размахивает руками в белых варежках. Ему нравилось в ней все: белая шапочка, короткая шубка из светлого меха, черные брюки, белые уги. Нравилась походка, ее веселость и смелость, граничащая с бесшабашностью. Нравилось, что она придумала, как их найти, не побоялась нестись ночью на снегоходе, как ловко и быстро запекла картошку. Нравилось даже, что она выпила и стала ближе, роднее, поглядывала на него, улыбалась.

До середины улицы они дошли без приключений, но перед домом, где жил больной старик, пришлось остановиться. У сломанной калитки, около огромного сугроба стояли три волка. Стояли неподвижно, смотрели на них, их глаза поблескивали в свете луны.

— Черт, — сказал Никита. — Панкрат, стрельни поверх голов.

Панкрат поднял ружье. Наташка рукой надавила на стволы.

— Я вам стрельну, стрелки ворошиловские. Тут надо по-другому.

Она подошла к волкам. Их разделяло не более пяти метров.

— Вот что, серые, — начала она твердым голосом. Ни капельки страха не было в ее речи. Так говорят учительницы расшалившимся школьникам. — Мы идем праздновать Новый год, чего и вам советую. Давайте-ка, голубчики, бегом в лес, поймайте там зайца и празднуйте сколько хотите. А я, ваша королева, идут пить коньяк, запивать шампанским и закусывать печеной картошкой. Вам это невкусно, так давайте-ка отсюда бегом, пока я не рассердилась.

Волки не шелохнулись.

— А ты, серый бочок, я тебя узнала. Чего задумался, покажи пример.

Она сняла варежки, свистнула. Волк, стоявший впереди, сделал шаг навстречу, повернулся и медленно побежал вдоль улицы к лесу. Другие последовали за ним.

— Вот и все. А вы стрелять, стрелять. Патроны берегите. Может, ночью мы на охоту пойдем. Или придется пьяного Деда Мороза отпугивать, Снегурку от него спасать.

Дошли до поворота, прошли пустой дом, остановились у калитки дома стариков.

— Смотри, волки вернулись, — сказал Никита.

Три тени мелькнули у поворота, устремились по улице.

— Медом там что ли намазано, — Панкрат повесил ружье на плечо. — Опа! — он посмотрел на дом стариков. — Почему окна темные?

Он потянул носом воздух.

— Дымом пахнет, а света нет. Они что, спать легли?

— Пусть спят! — Наташка решительно направилась к крыльцу. — Мы тихонько накроем стол, выпьем, а полдвенадцатого их разбудим.

Вошли в сени, открыли дверь в комнату, Никита пошарил по стене, нашел выключатель, щелкнул. На столе стояла водка и шампанское, рядом в миске плавали в рассоле огурцы и зонтики укропа, на другой тарелке краснели соленые помидоры, стопкой стояли неоткрытые банки шпрот, ветчины и какой-то рыбы в томатном соусе. Наташка подошла к столу, подняла полотенце с большой доски, стоявшей на краю стола.

— Пироги, с творогом, еще с картошкой и грибами — она потрогала пироги пальцем. — Холодные, давно пекли.

Она оглядела стол.

— А почему только четыре тарелки?

— Остальные разбились, — сказал Панкрат. — А купить тут негде.

— Черт, и живут, наверное, не жалуются. Чтобы вы без меня делали?

Она взяла сумку, которую держал Костомоев, достала стопку бумажных тарелок и коробку с пластиковыми вилками.

— Хозяюшка! — восхитился Макс. — Ты бы Варю мою жить научила.

— Еще умница и красавица, — сказала Наташка. — От вас правильных комплиментов не дождешься. Спасибо родителям за хорошие гены. А вы что молчите? Куда хозяева делись?

Никита осторожно заглянул в одну спальню, другую.

— Нет никого!

— Как это нет?

Это сказали почти все. Панкрат тоже заглянул в спальни, вышел на веранду.

— Странно.

Никита хлопнул себя по лбу.

— Творог, как я мог забыть. Они, наверное, корову доят! Я мигом.

Он выскочил на улицу, все облегченно вздохнули.

— Парного молока сейчас попьем, — сказал Никита. — Сметана и творог у них высший класс.

Вернулся Никита, держа в руках два грязных яйца.

— Я так понимаю… — начал Панкрат.

— Правильно понимаешь, — перебил его Никита. — Корова спит, куры спят. Петух на меня поворчал, свинья похрюкала.

Он положил яйца на кухонный стол. Все молчали минуты три. Тишину нарушила Наташка:

— Костомоев, ты у нас самый рассудительный, что думаешь?

Костомоев сел на стул, взял банку с шпротами, стал разглядывать этикетку.

— Российские, — наконец сказал он. — Молодцы, научились. А хозяева пошли к соседям провожать уходящий.

— Нет тут соседей, — сказал Никита, — пустая деревня. Только мы и они.

— Тогда за дровами пошли или за водой, куда еще в деревне ходят, — Костомоев оставил шпроты в покое, взял другую банку.

— Часть дров у них в сенях, — сказал Панкрат, — мимо их колодца мы проходили. Некуда тут больше ходить.

Костомоев достал из сумки бутылку коньяка, стал озираться в поисках стакана. Наташка стояла у наряженной елки, разглядывала игрушки, толкала их пальцем, игрушки начинали качаться, она их останавливала, толкала пальцем следующую.

— А куда еще тут можно пойти?

— По улице в нашу сторону или по траншее к озеру, — сказал Макс. — Можно еще в лес, но там им совсем делать нечего.

— По какой еще траншее? — Наташка сняла серебристый дирижабль, прижала его к щеке.

— Мы прокопали в снегу, чтобы второго января пойти по озеру в город.

— Чтобы весной я с водолазами вас на дне искала? — она повесила дирижабль на место.

— Я схожу к озеру, других вариантов нет, — сказал Панкрат. — Вдруг они пошли с телефоном сигнал ловить. Ночь ясная, тихая, все может быть.

Макс покачал головой.

— Нет у них телефона, но проверить можно. Я с тобой пойду. Наташ, через полчаса мы вернемся.

Ушли, оставшиеся сели за стол. Костомоев разлил коньяк.

— Ну, — сказал он, поднимая стакан, — за уходящий. Неплохой он был.

— Лучше некуда, — буркнул Никита.

— Год надежды, — сказала Наташка. — Следующий будет лучше.

Она выпила, вилкой зацепила квашеную капусту, зажмурилась от удовольствия.

— Блеск! Никогда такой не пробовала. Аж скулы свело, такой водку хорошо закусывать.

— Налить? — спросил Костомоев, показывая на бутылку.

Наташка покачала головой, встала, подошла к елке, потерла пальцами хвою, поднесла пальцы к носу.

— В Москве елки так не пахнут.

Костомоев налил себе еще, выпил.

— Я же говорил, что надо было уезжать. Нахрена нам такие приключения?

Ему никто не ответил.

— Я вообще не понимаю, зачем мы сюда приехали. Жили они нормально, жратвы выше крыши, — он показал на стол, — надоест — город недалеко. Рыбаки бы на озеро пришли, вообще не вижу проблем.

— Замолчи, — тихо сказала Наташка.

— А почему я должен молчать? Ты на мне уже пять лет ездишь. То месяцами не звонишь, а если что — Леша, Лешенька… А я и рад на задних лапах прискакать. Сколько раз я тебя замуж звал? А ты, как последняя сука, хвостом вертишь. Не время, не время… Ты в свой паспорт давно заглядывала? Не время ей.

— Сука, мой дорогой, сука, такой родилась, такой и помру, — сказала Наташка, подошла к Костомоеву, положила руку ему на плечо. — Давай я помогу тебе лечь и отдохнуть. Тут может что-то случилось.

Костомоев сбросил ее руку, стукнул кулаком по столу.

— Случилось то, что я как последний мудак сижу в какой-то глухомани, привез тебя к очередному хахалю, и что дальше? Спасибо, Лешенька, ты свободен? А Лешенька ручками всплеснет, слезки утрет и дальше ждет. А ты чего вылупился?

Он посмотрел на изумленного Никиту. Тот пытался совместить того дальнего Наташкиного «заполнения паузы» и сегодняшнего пьяного Костомоева. Две новогодние ночи, два разных человека. Тогдашняя занудность и сегодняшний пьяный бред. Кто из этих двух настоящий?

— Ты почему Ирину бросил? — Костомоев опять стукнул кулаком по столу. — Она святая, таких больше не делают. Тебе, сукиному сыну, надо ноги ей целовать, прощения вымаливать. А он сидит тут с осуждающим видом. Ты кто такой, чтобы осуждать? Ты стал нулем. Понял? Абсолютным нулем, лузером.

Он налил еще, трясущейся рукой поднес стакан ко рту, наклонил, расплескал коньяк, сделал глоток, поднялся, держась руками за стол.

— Да пошли вы все! Сижу тут как последний лох, идите вы все… суки…

Пошатываясь он пошел к двери, покачнулся, начал заваливаться. Никита успел его подхватить, закинул его руку себе за шею, повел к дивану.

— Уйди, — хрипел Костомоев, — Мне надо в Москву, ты понял? А вы тут живите, корову доите, яйца несите… Блин, развели меня как лоха, уйди, говорю…

Никита положил его на диван.

— Переверни на бок, блевать начнет — захлебнется, — сказала Наташка. — Проходили уже.

Никита повернул тяжелое вялое тело, выпрямился, потер руки. Наташка подошла к дивану, поправила подушку, принесла полотенце, положила около его рта.

— С этим товарищем покончено, Новый год он уже встретил. Долго еще ребят ждать?

— До озера километр, скоро вернутся. Но стариков там нет, это они так, на всякий случай.

Они сели за стол, Наташка начала раскладывать принесенные продукты, достала неначатую бутылку коньяка.

— Будешь? — она показала на бутылку.

Никита покачал головой, взял вилку, попробовал квашеную капусту.

— Боюсь, что нам сейчас лучше побыть трезвыми. Расскажи, как там Ирка.

— Работает, скучает. Обрадовалась, когда узнала, что ты придешь к Варе на Новый год. А ты как?

— Сама знаешь, как. Работаю, пиво пью.

Они замолчали, прислушались. Открылась дверь, вошли Макс с Панкратом.

— Холодно, — сказал Макс. — И пусто.

Он разделся, сел за стол, отломил кусок пирога с творогом, посмотрел на часы.

— До Нового года пятнадцать минут. Что будем делать?

Панкрат тоже сел за стол, достал соленый огурец из миски.

— Давайте рассуждать логически. Вариант первый: волки. Но мы не видели крови на дорожке, а живыми в лес они их не утащат. Вариант второй: они ушли в лес. Зачем? Допустим невероятное — их позвали лесные духи или другая чертовщина. Надо поискать следы. Вариант третий: они в каком-то пустом доме. Мы можем пройти по улице и поискать следы. Спросите, что им делать в пустом доме? Отвечаю: это так же непонятно, как и то, что они вообще вышли из дома. Тут главный вопрос: что или кто их выгнал на улицу. Поймем и сразу их найдем.

— Вариант четвертый, — сказал Макс. — Они дома. Или в бане, например. Мы про баню забыли!

— Нет их там, — сказал Никита. — Я был в бане, она холодная, пустая. И в сарае нет. Остаются подпол и чердак, но на чердаке их нет. Туда лестница с улицы ведет. Я однажды лазил, помогал старику доски оттуда спустить. Сейчас ступеньки все в снегу, сегодня никто туда не поднимался. А подпол — вот он.

Он подошел к дивану, ногой отодвинул половик, нагнулся, взялся за железное кольцо, поднял люк, включил фонарик на телефоне, заглянул.

— Пусто. Там еды на роту до весны.

— Тогда… — Панкрат задумался. — Берем ружье, ищем тут фонарик, а то у меня телефон скоро разрядится, и идем искать следы. Наташа остается дома.

— Ни-за-что, — отчеканила Наташка. — Тут какая-то чертовщина, я боюсь. Пойдем вместе.

Никита сходил в сени, вернулся, держа в руках фонарь «летучая мышь».

— На месте висел, — сказал он. — Я его еще в первый приезд заприметил. И керосин есть.

Он потряс фонарь, открыл, чиркнул зажигалкой.

— Отличная вещь, часами гореть может. Немцы придумали.

У поворота на главную улицу они остановились. Луна светила так ярко, что фонарь был не нужен. В лес тянулась тропа, протоптанная волками. Аккуратная, экономная. Никаких следов, что по ней что-то тащили. Следов человека тоже не было. Оставалось только проверить все дома в деревне. Первый дом — девственный снег. Второй — то же самое. У третьего, где жил больной дед, они остановились. С улицы, через калитку до самого крыльца шел след. На этот раз следы были и на крыльце. Лунный свет заливал половину крыльца, оставляя вторую половину, ту, что у двери, в тени. Им показалось, что на крыльце кто-то или что-то есть. Прямо около двери. Этого не было раньше, когда они веселые и пьяные шли к старикам. Да, тут на улице были волки, но это было понятно и совсем не страшно. Что они могли сделать четырем мужчинам и бесстрашной женщине? Но сейчас, когда старики исчезли, все казалось другим. Любая тень, звук, запах казались подозрительными, опасными, напрягали. Да, запах… Запах, которого не должно тут быть. Не дыма, нет. Если бы дым, то это, конечно, дым от печки стариков, в которой потрескивали дрова, когда они уходили из дома. Этот едва различимый запах чего-то кислого, едкого. Они стояли и смотрели на дом с темными окнами, с чем-то непонятным на крыльце, на обвалившийся навес, на след, который тянулся прямо от их ног к входной двери. Надо преодолеть страх, сделать несколько шагов, и все станет ясно. Свет от «летучей мыши» слишком слаб, чтобы все понять отсюда.

— Смотрите! — Наташка показала на трубу. — Звезды прыгают!

Над трубой звезды и правда вели себя странно. Чаще мерцали и прыжками перемещались с места на место.

— Теплый воздух, — сказал Панкрат. — Из печи идет теплый воздух. И пахнет сгоревшими дровами. В доме кто-то живет.

— Дед давно умер, — сказал Макс. — Баба Маша рассказала. Она его и похоронила, больше было некому.

— Тогда кто?

Наташка взяла Панкрата под руку, прижалась.

— Мне что-то страшно. Пойдемте в ваш дом. Ну их всех к черту.

— Оставить Костомоева одного? И старики — вдруг с ними что-то случилось.

Он поднял фонарь, пытаясь разглядеть, что темнеется на крыльце. Не видно. «Постой здесь», — сказал он Наташке и двинулся по следу. Шаг, второй, третий… Еще ближе… Темное пятно стало более четким, вдруг зашевелилось, блеснули глаза.

На крыльце сидел волк.

Панкрат поставил фонарь на снег, снял с плеча ружье. Волк поднялся, оскалил зубы, глухо зарычал. Панкрат отступил к калитке. Волк вышел на освещенную часть крыльца, стоял и смотрел на ружье. Панкрат, пятясь, сделал еще несколько шагов. Волк оставался неподвижным. Страж дома, хранитель тени умершего старика.

— Это наш приятель или другой? — спросил Никита. — Наташ, поговори с ним.

Наташка откашлялась, попыталась что-то сказать, но слова не шли наружу, застревали в горле, как будто кто-то сдавил ей шею.

— Не могу, — сказала она. — Во мне как будто шарик сдулся.

— Свистнуть тоже не можешь?

Она сняла варежки, засунула мизинцы в рот, дунула, но вышло жалкое, еле слышное шипение.

— Отойдем, освободим ему дорогу в лес, — сказал Панкрат и поднял ружье.

Звук выстрела показался оглушительным. Казалось, что вздрогнуло даже небо, подпрыгнула луна, качнулись темные силуэты домов, наклонился чернеющий лес. У всех заложило уши. Волк двумя прыжками оказался у калитки, мгновенно выскочил на улицу и побежал. Вот он стал меньше, провалился в сугроб, исчез, снова показался, но уже еле различимым пятном, потом точкой, и, наконец, исчез в лесной черноте.

— Ну что, пойдем? — спросил Панкрат, вешая ружье на плечо.

Он пошел первым, поднял фонарь, поднялся на крыльцо, остановился, показал на замок, который был не в щеколде, а висел на гвозде, вбитом в дверную раму. Толкнул дверь, та заскрипела, открылась. Темнота в сенях, Панкрат подошел к двери, ведущей в комнаты, прислушался. Тишина. Он приоткрыл дверь.

— Есть тут кто?

Послышался шорох, чье-то сиплое дыхание. Через секунду чей-то сдавленный голос произнес:

— Я те войду, сразу топором по башке.

— Кто ты? — шепотом спросил Панкрат.

— Кто надо, — просипело за дверью. — А ты кто?

— Панкрат я. А ты не дядя Ваня случайно?

— Панкрат? — голос стал громче. — А ну подыми фонарь?

Панкрат осветил свое лицо, в щели показался чей-то глаз.

— Тьфу ты! — голос стал нормальным, даже веселым. — Заходи. А кто это с тобой? Никак девка какая? Откуда она?

Все вошли в комнату. В печи тлели угли, на столе стояла бутылка водки, рядом на газете лежали блины и надкусанный соленый огурец. В углу, на широкой постели, покрытой цветастым покрывалом сидела баба Настя. Старик, с всклокоченной седой головой, продолжать стоять у двери.

— Я на снегоходе приехала, — сказала Наташка. — Спасть наших робинзонов.

— Вон как… — протянул старик. — Прям из самой Москвы?

— Сначала на машине, потом на снегоходе. А что вы тут сидите? Мы вас обыскались.

— Надо, вот и сидим, — буркнул старик. — Вам какое дело.

Наташка присела на кровать, обняла старушку за плечи.

— Все в порядке, мы продукты привезли, у вас на столе стоят. Давайте Новый год праздновать. А, правда, что вы тут сидите?

Старушка молчала, поглядывая на мужа.

— Вань, и правда, Новый год наступил уже. Пошли, что ли?

Старик молча прошел в угол, поставил топор на пол, подошел к столу, взял в руки бутылку.

— С Новым годом, значит?

Протянул бутылку Наташке. Она сделала глоток, передала бутылку старушке. Она тоже выпила, отдала Панкрату. Бутылка пошла по кругу.

— С новым счастьем, — сказала Наташка. — Вот только непонятно, почему вы здесь, а не дома.

Бутылка дошла до старика. Он посмотрел на нее, вздохнул, запрокинул, допил до конца.

— Поминали мы, — сказал он. — Брата моего поминали.

— Под Новый год мы поминаем, — сказала старушка. — Он аккурат вечером тридцать первого и скончался. Совестно нам, приходим, молимся, просим простить за грехи.

— Какие грехи, — Наташка снова обняла старушку за плечи.

— Поругался Иван с братом. Тот взял как-то мотоцикл, поехал в лес, да по пьяни утопил его в болоте. А деньги отдавать не хотел. Да и не было у него таких денег. С тех пор они как встретятся, расплюются и прочь идут. Заболел брат, лежит, я переживаю, надо бы покормить его. А Иван говорит, чтобы сдох он побыстрее. За ним Маша ухаживала. А как он помер, пришли мы на его могилку, Иван как завоет. Брат, как-никак, вместе росли. Вот и ходим под Новый год, прощения просим. Ключи-то у нас есть, дом к Ивану по наследству перешел. Летом дачникам сдаем. Сегодня пришли, припозднились, пироги я пекла, а тут волки. Ружья у нас не было. Решили вас ждать, когда к нам пойдете. Ждем, видим идут. Да не трое, а пятеро. Откуда пятеро, кто такие? Вас не признали, решили, что на снегоходах городские приехали. Они часто зимой наведываются. Сломают дверь в каком-нибудь доме, пить начинают, костры жечь. Если встретят, то могут ножом пырнуть. С пьяного что возьмешь? Решили мы, что вас убили, к нам идут. Вот и сидим. А тут волк на крыльцо пришел. Этого волка Маша всегда кормила. И тут, и дома. Мы хотели выйти, а он рычит. А потом вы. Уже четверо. Волка прогнали, стреляете, к нам идете. Мы решили, что конец нам пришел. А вон как хорошо вышло.

Наташка улыбнулась.

— Ну что, приключения закончились, начинается праздник?

Часть третья

Глава 20. Первое января

Здесь и дальше я помещу выписки из дневника Макса.

***

Я избавился от детской привычки начинать «новую» жизнь первого января. Новой уже не получится, жизнь будет определяться накопленными привычками и опытом. Никогда не любил Новый год. Праздновать любил, а так — нет. Проснешься первого января и придешь в ужас. Год пролетел, «как день вчерашний, как стража в ночи». Ничего толком не успел, а нужно жить дальше. За окном серое небо, в голове туман, в холодильнике остатки салатов.

Мы вернулись домой в два часа, обсуждая по дороге, почему старики отказались от часов.

— Мы спим спокойно, потому, что у нас в доме нет ничего ценного, — сказала баба Настя. — Да и где мы для них батарейки возьмем?

Старик ничего не сказал, махнул рукой, выпил рюмку и начал демонстративно зевать. Костомоев пришел утром, сказал, что ему надо отдохнуть и сегодня никуда не поедет. Провожать ребят не пошел. Сжевал соленый огурец, выпил чаю, улегся на диван и захрапел. Проснулся к обеду, сказал, что решил немного пожить со мной, подышать свежим воздухом. Вышел на улицу, подышал минут пять, принес из сумок снегохода две бутылки виски — это то, с чем он сюда приехал. «Бродячий Джонни, черная метка», — сказал он. Я с пониманием кивнул, хотя в этом ничего не понимал. Похоже, пока он этого «Джонни» не выпьет, будет тут дышать. Боюсь сегодняшнего вечера.

За обедом съел щи, запил виски, повеселел. Откликался только на «Алексея Владимировича». Но при этом не против, если я ему тыкал. Сообщил, что везде бардак и снова пошел гулять. Догулял до туалета, вернулся задумчивый. Попытался включить неработающий телевизор. Постучал по нему кулаком, сказал, что в молодости одной левой чинил радиоприемники. По специальности он электронщик, но уже забыл, чем электроника отличается от электрификации. Повторил, что везде бардак и пообещал вечером рассказать такое, что у меня пойдут мурашки по коже и я потеряю веру в человечество. Лег отдохнуть, заснул, чтобы набраться сил для ужина.

Я почистил дорожки, принес дров, пожарил картошку. Сел писать, но голова чугунная. Сидел и думал, что сегодня, не уехав с Наташкой, я опять на развилке выбрал странную дорогу. Мог бы сесть за руль снегохода, привязать к себе Костомоева и сейчас бы обедать в ресторане, а через несколько часов — здравствуй Москва! С ее шумом, толпами на улицах, запахом выхлопных газов, праздничными украшениями, красивыми женщинами и озабоченными добыванием денег мужчинами.

Нет, я все сделал правильно!

К вечеру с Костомоева слетела маска значительности. В основном он задумчиво молчал, но молчал просто, на лице не было выражения «вы все букашки, непонятно, что я тут делаю». Не оглядывался по сторонам, чтобы сказать «все козлы и везде бардак». Вроде понял, что жизнь тут протекает без волшебного телефона, который решает проблемы. Почему не уезжает? К вечеру вроде протрезвел, за ужином выпил стопку виски, больше не стал. Проявил ко мне интерес. Спросил, чем я собираюсь заниматься? Спросил с интересом. Узнал, что я бросил работу, собираюсь тут пожить до весны.

— А как ты будешь жить без работы, — удивился он. — Миллионер, что ли?

— Есть запасы, — сказал я.

— Деньги имеют свойство быстро заканчиваться, — сказал он и поднял палец. — Да еще инфляция, сам видел. Ладно, в чужую душу не заглянешь. Я бы тут от скуки через неделю босиком в город ушел.

Я рассказал ему о правителе Флоренции Козимо Старшем, который построил монастырь и оборудовал в нем келью, где проводил время, размышляя и молясь. Одиночество ощущается сильнее, когда вокруг тебя много пространства. Например, когда плывешь стилем кроль, а вокруг бескрайний океан. А тут мое пространство — это две комнаты, да еще сарай и дорожка к колодцу. Мыслям просто некуда разбегаться.

— Флоренция, — задумался Костомоев, — был там. Что-то про Козимо слышал, забыл, правда все. Зачем нам это знать?

Узнав, что я собираюсь писать книгу, он удивился еще больше.

— Неужели кто-то сейчас читает книги?

Вечер вопросов и ответов. Услышав, что пишу для себя, он понимающе кивнул.

— Время сейчас такое, что сокровенное надо держать при себе. Иногда даже в столе держать опасно. Я бы тоже мог написать, но тогда бы и дня не прожил.

Услышав, что книга философская, он пожал плечами.

— Все равно ты всю правду не напишешь. Особенно, если свои мысли будешь излагать. Мы даже себе врем, когда что-то вспоминаем. Я вот всегда себя оправдываю. Особенно, когда баб вспоминаю.

Это мне стало интересно, и я попросил подробности. Изменился Костомоев, вчера и сегодня — два разных человека. И не потому, что протрезвел. Нет рядом тех, перед кем надо что-то изображать. Говорить стал складно, лицо расслабилось.

— Да просто все, — сказал он. — Бросишь ты ее, надоела и бросишь. Другая подвернется, веселее и умнее. Брошенная злится, переживает, а ты ей говоришь, что так было надо. Что не ужились бы, лучше сразу отрезать. И так уверенно говоришь, что сам начинаешь в это верить. Месяц проходит, и ты уже такой радостный, убежден, что правильно поступил. Потом вспоминаешь и себя хвалишь. А если книгу об этом написать, так ты там вообще герой-героем окажешься.

Вот так просто у него. Выбирать на каждом перекрестке где веселее и помягче. Пусть дорога не просматривается дальше одного квартала — плевать, сейчас хорошо, а там посмотрим. А как же он начальником стал? Тут надо дальше смотреть. Я спросил, он усмехнулся.

— Когда надо промолчать — молчи. Все орут, а ты молчи. Потом подойди к кому надо и тихонько скажи, что надо подумать, с кондачка такое не решишь. Тебя поймут и оценят. Никто не любит сразу принимать решения. Так ты всегда в точку попадешь. Скажешь, что у тебя есть идеи, но надо их разработать, учесть риски и профиты. Тебя обязательно попросят с этим разобраться и доложить. Вот тут самое главное. Ты готовишь два варианта. Больше нельзя, начальство не любит много читать. В каждом варианте хороший конец для того, кому несешь бумаги. В одном отмечаешь большие риски и большой профит. В другом все скромнее, но надежнее. Тебя спрашивают о мнении. Ты за надежный вариант. Попадание сто процентов. Чем выше начальник, тем меньше он хочет рисковать. Ты опять в точку попал. Вот и вся наука.

Интересно! Я хотел, чтобы он продолжал и спросил:

— А как удержаться в начальниках?

— Это просто, — Костомоев развеселился. — Говорят, чтобы руководить, надо знать больше подчиненных. Это не всегда получается. Тогда надо делать вид, что знаешь больше, что тебе доступны некие тайные знания. Так можно оправдать любые свои дурацкие приказы. Говорят, что мудрость в том, чтобы быть понятным каждому дураку. Это не для начальников, сам понимаешь.

— А если что-то пойдет не так?

Костомоев хмыкнул.

— Это еще проще. Сразу надо говорить, что иначе дело пошло бы еще хуже.

Включили радио, послушали новости.

— Все врут, — сказал Костомоев, — но врут умело, вроде как говорят правду, но не всю. Это как про твою избу рассказать. Можно полчаса про теплую печку долдонить, а про туалет на улице забыть. Это все равно, что врать. Сам такой, иначе доклады не пишут. У них главное — это с умом рассказать о прошлом и тем самым показать, что сейчас лучше. И все, что они делают, они делают правильно.

Посмотрел на мой компьютер.

— Ни хрена в этом не понимаю. Тыкать в клавиши могу, а что там внутри… Нам лекции один профессор читал. Еле до кафедры доходил, таблетки глотал. Так он начал с ламп: пентоды, тетроды, анод, катод… Тьфу, как его не выгнали! Как до современного дошел, так он хихикает, про черные ящики говорит, сам ничего не понимает. Вышел я с дипломом, выпил на радостях и забыл все, осталось только приятное чувство, что я чего-то учил. Да мне и не пригодилось ничего. Собрать команду, которая от меня зависит, в рот смотрит — этому нас не учили, тут уж я сам. А еще лучше, когда знаешь что-то из их прошлого. Тогда они вообще на цыпочках перед тобой ходят. Говорят, что доверять можно только тем, кто у тебя на коротком поводке. Это точно, подпишусь под этим. У тебя должна быть возможность испугать подчиненного. Такие науки я по ходу дела осваивал. Вот Никита — он своей головой пытался, пер прямо, чистый носорог. А на первом повороте сдулся. Повороты — они такие. Иной раз не заметишь, что все повернулось, что последние стали первыми, левые правыми, а прямолинейные, которые напролом шли, так те вообще на обочину вылетели. Мне Наталья сказала об их проблемах, но поздно.

— Помог бы?

— Никите — нет. Бросить Ирину — это идиотом надо быть, а зачем идиотам помогать? Где он сейчас, кому нужен? Там ему и место. Вот Ирину я вытащил, помог в фирме остаться. А Никита… ну погулял мужик, с кем не бывает. Так падай в ноги, проси прощения, а он такой гордый, дверью хлопнул, в ночь ушел. Ну и ходи такой гордый без штанов и без жены. А эта дура, переживает за него.

— Кто дура?

— Ирина, кто еще. Баб никогда до конца не поймешь. Во всем умная, а коснется чувства, так жалость так и льется с соплями и слезами. Я с ней иногда перезваниваюсь, Наталье говорю, чтобы на Никиту повлияла.

— А она?

— Что она. Хвостом крутит, ни слова в простоте. Может говорила с ним, может нет. Сказала, что за Ириной ее следак ухлестывал, а она его послала куда подальше. Правильно сделала. Слышал я о том следаке, мутный он. Сегодня на конке, завтра на шконке. На крючке он, на хорошем таком крючке. А потому им можно вертеть и любые дырки затыкать. А Наталья… не поймешь ее. Замуж звал, она ни да, ни нет. Все нервы вытянула, на кулак намотала, держит, далеко не отпускает. Понимаю, что дурака валяю, не удержать мне ее. А бросить не могу. Она ведь как может — улыбнется, по плечу погладит, а я и растаял. Сколько так она мне голову морочит, лет пять, наверное. Других баб у меня за это время много было, она знает, но ей наплевать. Расслабляйся, говорит, я тебя понимаю. Тут все другие плюгавыми покажутся. Тьфу, плюнуть и растереть. Только она королева. Ладно, что-то я раскис. Расскажи лучше, о чем пишешь.

Просидели мы с ним до полуночи. В конце оба сидим такие задумчивые, чуть не готовые завтра новую жизнь начать. Костомоев уж точно что-то для себя решил. Под конец сказал:

— Поеду-ка я завтра в Москву. Виски тебе оставлю, заслужил. Надумаешь на работу устраиваться — звони. Найду тебе место, где ты так жизнь изучишь, на три романа хватит.

А в полночь начались приключения. Только мы собрались идти спать, как услышали выстрел.

— Хорошо начался новый год, — сказал Костомоев. — Это дед палит?

— Больше некому, — согласился я. — Пойдем, посмотрим?

Костомоев махнул рукой.

— Ну его к черту. Утром он меня растолкал и выгнал. Даже чаю не предложил. Морду скривил, начал что-то о дачниках-пьяницах бухтеть. Я промолчал, оделся и ушел. Странный он какой-то. Я людей разных повидал, от таких надо подальше держаться. С виду смирный, а что у него на уме — сам черт не разберет. Хмыкнет, а потом ножом в живот. Старуха его боится, стояла в стороне, как статуя.

Я взял ружье и пошел один. Волков на улице не было. Идти было легко, снег прекратился, а дорожку мы протоптали хорошую. Окна в доме умершего старика были темными, следов там было навалом, но это наши следы — тут все понятно. Я подошел к двери — заперта на замок. Это я предыдущей ночью сам запирал, ключ старику отдал. Иду дальше, у поворота что-то темное на дороге. Подошел — убитый волк. Старик его с одного выстрела положил. Пуля в голову попала, снег в крови, волк еще теплый был. Не прост старик, ох, не прост. Ночью с первого раза попасть в голову… Окна в его доме светились, но я заходить не стал — назад пошел. У дома умершего старика оглянулся, что-то мне не по себе стало. Точно, так я и думал — в лесу огоньки мелькнули. Секунды три мелькали и потухли. Я ружье с плеча снял, в руках держу, а ствол вверх-вниз ходит. Ну, думаю, если что, я даже в корову не попаду. Пятиться начал, сам на лес смотрю, но там все спокойно. Стволы черные, на ветвях снег луной освещается. Тишина абсолютная, сердце колотится, дышать трудно. Дальше я как-то боком пошел, чтобы и назад и вперед смотреть. До дома дошел, дух перевел. Дымом пахнет, окна светятся, мне сразу спокойнее стало. Вхожу в дом, Костомоев за столом курит, на меня смотрит, спрашивает:

— Дед стрелял?

Я ему рассказал про волка. Про огоньки не стал, какое ему до этого дело? Костомоев послушал, зевнул и улегся спать.

А на следующее утро он уехал. На прощание сказал, что понимает меня. И что сам бы тоже, но дела, дела…

Глава 21. Один

Легко писать книгу, когда есть заметки в блокноте: текст летит, только успевай копировать и запятые расставлять. Потом прочитаешь и хочется все стереть, чтобы начать заново. На страницах не мысли, а мыслишки разбросаны. Истины, которые еще в школе узнаешь, правила, которые в зубах навязли и которым никогда не следуешь. И главное — ничего интересного. Примеры из жизни такие, что у меня самого скулы от зевоты сводит. Потом вспомнишь, что Чехов все свои рассказы ругал, легче становится — хоть чем-то похож на классика (ха-ха). Успокоишься, все равно ведь в стол пишешь, такое никто публиковать не возьмется. От поучений и философского занудства книжные магазины и интернет скоро лопнут.

Дни похожи один на другой, как иголки на елке. Пишу, топлю печку, жарю картошку, варю щи и супы. Виски, оставленные Костомоевым, стоят нетронутыми. Никакой радости одному пить. По вечерам сижу дома. Волк не приходил — видно старик именно его убил. Докопал траншею до озера, появилась тропа для прогулок. Старика не видно, хотя мимо его дома ходил постоянно. На озере пустынно — ни рыбаков, ни снегоходов. Странно это. Лед уже крепкий, я пытался его разбить — какое-там. Машину выдержит. Дни праздничные, каникулы, по радио больше тонким льдом не пугают, но на озере никого.

Здесь я иду по дороге без развилок. Не надо принимать никаких решений. Все просто и понятно: принести дрова, растопить печь, готовить еду на завтрак, обед и ужин, убрать в комнате, помыть посуду, почистить дорожки от снега. В Москве надо постоянно что-то решать: ехать на машине или на метро, спешить к подходящему автобусу или спокойно ждать следующего, брать зонтик или ну его нафиг, пойти обедать в кафе или перекусить в буфете… Эти развилки незначительные, но их много, от этого устаешь.

В Рождество хотел зайти к старикам, поздравить. Подошел к крыльцу, смотрю — занавеска колыхнулась, и ее сразу плотно задернули. «Ладно, — думаю, — не хотят меня видеть». Продукты у меня есть, с Нового года много осталось. Спасибо Наташке. Я прикинул, до середины апреля хватит. Если что — можно по озеру до города дойти. Я прошелся по льду, снега там немного, в валенках идти можно.

Как-то в солнечный день на берегу озера появился сигнал. Написал Варе и Никите, что я жив, здоров, кушаю хорошо. Варя ответила сразу, написала ласковое, Наташа ее хорошо успокоила. Никита сообщил, что тоже хорошо кушает и что Наташка с Панкратом приходили к нему в гости, меня вспоминали. И еще Колян, его сосед, узнал, что я в деревне, и захотел ко мне приехать, рыбу на озере половить. Вот только денег у него маловато, да и жена не отпускает. Только я собрался его жену похвалить, как сигнал исчез. Так жена Коляна осталась без моих комплиментов. Мне тут только Коляна не хватало!

Полюбил тишину. Зимой неправдоподобно тихо. Есть радио, я как-то включил и в ужасе выключил. Такое инородное ворвалось в комнату. Мысли рождаются в тишине. Обратное не всегда верно: в тишине мысли могут не рождаться.

Привыкаешь ко всему и боишься перемен. Ники Дзюмпэй из романа Кобо Абэ «Женщина в песках» привык к своей яме и решил там остаться, когда научился добывать воду из сырого песка. Остаются в армии сверхсрочники, когда им предлагают зарплату и больше свободы. Есть заключенные, которые боятся выйти на волю. Мы опасаемся уехать из родного города, где все так привычно и знакомо. То же самое со мной. Я тут привык, рад, что остался.

Часто просто сижу, тупо смотрю на огонь в печке. Нравится мне это. Со стороны может показаться, что я погружен в философские раздумья. Это не так, голова пустая. Просто завораживает пляска языков пламени. Так же у меня на берегу моря. Могу час смотреть на волны, а в голове пустота. На яхте было похоже. Вечером сижу, смотрю, как щука гоняет всякую мелюзгу, оставляя круги на воде, и ни о чем не думаю. Ни о щуке, ни о мелюзге. Просто тупо смотрю на воду и мне хорошо.

Никакие гениальные мысли в голову не приходят, зато нахлынули воспоминания. Появилось даже желание написать книгу о своей жизни. Желание неправильное — это никому не интересно, разве что внукам, если они у меня будут. Перед глазами часто появляется та ноябрьскую ночь, когда я решил уехать из Москвы. Страшная была ночь. Проснулся я тогда от боли. Сердце прихватило так, что не вздохнуть, не пошевелиться. Стало трудно дышать, казалось, что сердце остановилось, горло сжал спазм, стало страшно, перед глазами темнота, потом в груди как-то гулко бухнуло, что-то горячее разлилось по телу. Я вздохнул, но не до конца, как хотелось. Вздохнул еще, еще… стало легче, страх начал проходить. И так я отчетливо ощутил скоротечность жизни, ее бессмысленность, что даже глотать не мог. Все застыло от какого-то животного ужаса. Смотрю в окно на желтое от фонарей небо, слушаю тишину, надеюсь, что какой-нибудь звук раздастся, путь хоть сосед в туалете воду спустит. Но нет, ни звука. Только в ушах звенит, да сердце стучит. Полежал я так с час, о чем только не передумал. Вот уйду в лучший мир, а что после меня останется? Детей нет, посты мои в соцсетях через месяц забудут. Наследство… Да, Варе кое-что перепадет, но сделает ли это ее счастливее? Она не бедствует, долгов нет, зарплаты ей хватает. Так что, если выкарабкаюсь, то завтра пойду на работу, чтобы очередной раз порадовать Панкрата и руководство банка? Не будет меня — найдут другого, еще лучшего балабола, который может уговорить бедолаг клиентов. Нет, думаю, надо что-то менять. А что? Написать книгу, философскую такую, умную, нагадить в вечность, как кто-то говорил. Ничего другого не придумал. Своих мыслей, правда, как воробей чихнул, но обзор могу написать хороший.

Долго я так лежал. А потом вдруг понял: если я останусь в Москве, то утром позавтракаю, пойду в банк, и ничего в моей жизни не изменится. Нахлынут мелкие заботы и дела, вспомню, что надо купить продукты, помыть окна (все лето собирался), скопировать некоторые файлы на внешний диск, что-то написать в соцсетях, навестить Варю… Такие мелочи позволяют уйти от грустных мыслей, являются маленькими спасательными кругами. Один такой круг не поможет, а если их десяток, то голова уже занята, ты плаваешь на поверхности, забываешь о темной глубине, куда ты чуть не погрузился бессонной ночью.

Помню свою решительность — встал, как только отпустила боль, аккуратно заправил постель, вымыл оставшуюся с вечера посуду, зачем-то вытер пыль, принял душ, собрал сумку и пошел к машине. Я знал, что ночные решения всегда неправильные, но я очень боялся утра. Но еще я знал, что спонтанные решения иногда самые правильные. Наука это объяснить не может, но и бес с ней, с наукой. Я еще не знал, куда поеду. Тогда вспомнился Степан Трофимович из «Бесов» Достоевского. Он тоже решил уйти из города и непременно пешком. Что его гнало от сытой жизни, от забот Варвары Петровны, пусть даже ставших менее значительными? Он, правда, кончил плохо в результате своего побега, но у Достоевского всегда все плохо. Сейчас для меня было главным — уехать подальше от Москвы, чтобы даже мысли не возникло о возвращении и поездке на работу. Тогда сразу начнется мелочная суета, постоянные хлопоты, без которых можно было бы прожить. Надо ехать куда-нибудь на север по Ярославскому шоссе — такое решение пришло, когда машина оказалась на проспекте Мира. Ехать через центр к другим магистралям не хотелось. А сейчас пустой проспект сам указывал направление. Направиться в Митяевку, которую мне описывал Никита, я решил после Пушкино. Именно деревня, решил я, никаких больших городов, где появятся новые мелочи, новые заботы, которые будут мало отличаться от московских.

Ладно, хватит! Не хочу больше об этом вспоминать. Свою философскую книжку я почти дописал и забросил. Даже перечитывать не стал. Никому это не надо. Сейчас даже классиков не читают, а я кто такой? Самое интересное у меня — это цитаты из книг других мыслителей. Мои рассуждения примитивны, стыдно такое людям показывать. Начать другую книгу, о своей жизни? Страшно ее писать, придется в чужие головы залезать, а что там крутится, какие картинки мелькают? Сижу и думаю: ведь я свои мысли буду им присваивать. Все герои будут мыслями на меня похожи. А может так оно и есть? Какие у нас могут быть мысли? Все одни и те же мультфильмы в детстве смотрели, в школе всех учили одинаково, во дворах в одни и те же игры играли. И первая школьная любовь у всех похожая была. Так что и мысли у всех похожие. Разница только в темпераменте и способностях, что от папы с мамой достались. После школы нас жизнь разводит. Кого в армию, кого в ночные клубы, кого в библиотеки. Знания у всех разные, слова произносим тоже разные, но когда один на один с собой, то черное у всех черное, а белое — белое. Реагировать на черное-белое будут все по-разному, но где-то в глубине мысли как под копирку. Может я не прав, обсудить это не с кем.

Ночь, в трубе гудит ветер, трещат горящие поленья, я листаю блокнот. Не бумажный, конечно, все в компьютере. Читаю свои заметки, чужие воспоминания, свои мысли. Перебираю свои ошибки, хочется вернуться, выбрать правильную дорогу на перекрестках. Ничего не получается — правильные дороги скучны, после них не будет воспоминаний. Не совершая глупостей, мы не сделаем ничего значительного. Будет одна серость, череда дней, похожих один на другой. То, что выбрали они, не привело к счастью. А что такое счастье? Кто-то сказал, что это отсутствие несчастья. Жив, здоров, есть крыша над головой и еда на столе — больше ничего не надо. Остальное у тебя в голове. Можно грызть черный сухарь и быть счастливым. Но есть нюансы — если каждый новый день хуже предыдущего, то это сигнал, что скоро будет беда. Плохие тенденции — это несчастье. Почему? А потому, что мы слишком много думаем о завтрашнем дне. А как думаем? Сравниваем сегодняшний день со вчерашним и предполагаем, что тенденция сохранится. И если такая тенденция и не сохраняется, то приходит беда. Не извне, беда приходит из своей же головы. Жизнь уже не кажется правильной, про счастье и говорить не приходится. Мы чаще всего опасаемся, что завтра станет хуже. Это сильнее, чем мысли о лучшем завтра. Кто поумнее, начинает готовиться к будущему. Каждый готовится по-своему. Кто-то закупает продукты, кто-то копит деньги, экономя на всех удовольствиях, которые деньги могут доставить. Другой начинает жертвовать церкви, надеясь, что это позволит получить потерянные радости в лучшем мире.

Кстати о будущем: сколько у меня дров? Топить печь придется до середины апреля. Двух электрических отопителей на весь дом не хватает. Я оделся, вышел на улицу, пошел к сараю. Мороз, небо звездное, от луны остался узкий серпик. Вот и поленница. Если экономить, то в день будет уходить двадцать поленьев. А тут… при таких темпах дров хватит только на два месяца. Это что, баба Маша ошиблась? Не может быть, она всю жизнь топит печь. Что-то я делаю не так, придется или уполовинить расход дров, или идти в лес. Санки у нее я видел. Ну что ж, днем — это даже интересно. Топор и пила у нее есть. Я вернулся домой. В комнате жарко, русская печь долго держит тепло, на сегодня хватит, растоплю печь завтра утром.

Почему я тогда решил ехать в Митяевку? Почему, например, не в Вологду — это по той же дороге. Отдохнуть в Ярославле и через день полюбоваться Вологдой, выбрать глухую деревушку и не спеша туда отправиться. Пожить там немного, привести мысли в порядок, начать писать книгу. Тем более, что Ярославль я исходил вдоль и попрек, а в Вологде ни разу не был. Там есть с кем поговорить: Батюшков, Можайский, Шаламов… И вообще русский север у меня начинается с Вологды.

Нет, это будет похоже на туристическую поездку. Это я еще успею, это потом. Сейчас в Митяевку. Почему я так решил? По моей теории на решения влияют только внешние факторы. А тут вроде решение пришло из головы. Просто захотелось, вспомнил, как Никита расхваливал эту деревню, лес, озеро, болото. Значит, Никита и был таким внешним фактором, который на «развилке» около Пушкино направил меня туда? Или это пустые поля и голые стволы деревьев, мелькающие в свете фар? Захотелось быстрее оказаться в лесу, побродить по мокрым тропинкам, успеть вдохнуть запах прелых листьев, пока их не накроет снегом. Да… и это тоже. Были такие мысли. Хотелось этого быстрее, не тащиться до Вологды, узнавать там о ближайших деревнях, ехать туда, не зная, смогу ли найти в этих деревнях жилье. А в Митяевке чудесная баба Маша, как говорил Никита. Будем по вечерам пить с ней коньяк и петь «Вот кто-то с горочки спустился». И парное молоко со свежей сметаной у какой-то бабы Насти. И рядом лес, точно такой, как сейчас на обочине, куда так хочется зайти.

Все так и получилось. И коньяк по вечерам, и парное молоко каждый день. Песни, правда, мы не пели, но баба Маша потребовала подробный рассказ о Никите и Алене.

— Такая славная, такая славная, — вспоминала она Алену. — А жена у Никиты серьезная, держит, наверное, его в ежовых рукавицах. Вот от таких мужики и гуляют.

В один из вечеров к бабе Маше пришла в голову идея. Мы поели с ней гречневой каши со шкварками, выпили коньяку, закусили солеными огурцами и за чаем она сказала:

— Вот ты по заграницам мотаешься, так съезди в Италию, найти Алену и уговори ее приехать в Россию к Никите. Что ей в этой Италии делать? Я видела ее на карте — сапог-сапогом. Пешком за день можно перейти. Да кто там живет? Безработные и бездомные из Африки. А тут просторы. Пойди в наш лес. Будешь три дня идти, никого не встретишь.

Тогда я посмеялся, а потом задумался. Эти слова бабы Маши заставили меня пойти по новой дороге. Только это или план путешествия в Италию был у меня в подсознании и ее слова просто четко обозначили необходимость такой поездки? Конечно, я не собирался никого уговаривать. Разве можно брать на себя такую ответственность, не зная, какие планы у Никиты? Но познакомиться с Аленой мне захотелось. Насколько она славная, как описывает ее баба Маша?

Я закрыл в печке дверцу и отправился спать, не написав ни строчки. В постели я решил завтра на ужин сварить гречневую кашу со шкварками — немного сала еще оставалось. Уж очень хорошо мне припомнился тот разговор с бабой Машей после такой каши. Но на следующий день случилось непредвиденное.

Глава 22. Вдвоем

Где-то около четырех часов пополудни я услышал за окном треск. Снегоход! И кто это к нам в гости? Я вышел на крыльцо и увидел Костомоева! С двумя сумками, рюкзаком и с чем-то длинным в брезентовом чехле он направлялся к дому.

— Привет! — сказал он. — Принимай незваных гостей.

Я скорее ожидал, что какой-нибудь волк принесет мне в подарок зайца, чем такое явление. Надолго он тут? Что собирается делать? В сумках что-то звякнуло — а, понятно, что именно. Только это мне не хватало.

— Какими судьбами? — спросил я.

— Не бойся, мешать тебе не буду. Взял удочки, блесны, ледобур. Буду окуней ловить. Ты как к окуням относишься?

К окуням я относился хорошо. Особенно, когда они в жареном виде. Впрочем, и в ухе они тоже замечательные.

— Как лед на озере, ходить уже можно?

Я кивнул.

— Ну и отлично. Поживу у тебя какое-то время, покормлю рыбкой, а ты пиши свои книги, разводи философию, потом мне расскажешь.

Я опять кивнул — а что мне оставалось делать? А дальше произошло неожиданное. Костомоев достал из сумки коробку, положил на стол и как-то буднично сказал:

— Это тебе подарок. Старт-джампер, он поможет тебе завести машину, когда аккумулятор разрядится.

К моему удивлению, Костомоев был молчалив, ничего не критиковал, ничему меня не учил. По утрам он тщательно проверял рыболовное снаряжение, заваривал чай, наливал в термос, делал себе бутерброды (еды он много привез, в том числе финские ржаные сухарики) и исчезал практически до темноты. Рыбаком он оказался неплохим, и вскоре наш ужин состоял из жареной рыбы или ухи. Пил он мало — одну-две рюмки за ужином. На рыбалку, правда он брал фляжку с коньяком, но выпивал из нее немного. Разговоры за столом у нас сначала были о рыбах, их повадках, местах для лучшей зимней ловли.

— Омуты надо искать, — говорил он. — Там рыба где-то в метре от дна стоит. Я сначала глубину мерю, потом уже леску нужной длины делаю. А блесны нужны разные…

Тут он начинал рассказывать, какую блесну на какую рыбу надо использовать. Я слушал, старался запоминать — кто знает, вдруг пригодится? Пока его не было дома, я читал и вспоминал свои путешествия по Европе. В этот раз все началось с Парижа. Почему Париж? Ведь после беседы с бабой Машей я захотел поехать в Италию…

Париж возник неожиданно, как и все в моей жизни. Я из деревни добрался до ближайшего города, оставил там машину и поехал в Шереметьево. Заранее билет не покупал, знал себя — вдруг поменяю планы? Так и получилось. Подошел к кассам, и оказалось, что есть дешевые билеты до Парижа и что самолет отлетает через два часа. А самолет до Рима улетал только завтра. Короче, вскоре я сидел в салоне авиалайнера и беседовал с соседом, который летел в Париж по делам своего отеля.

— Где ты будешь жить, — спросил он. — А то давай ко мне в отель. Это в Сен-Жермене, городок такой есть. Оттуда электричка до Триумфальной арки ходит. А в самом городе куча музеев, там короли жили и писатель этот, который о мушкетерах написал.

Короли меня не интересовали. Мне вдруг захотелось поселиться в квартире, которую Никита снял для Алены. Это где-то на набережной, напротив Лувра. В парижском аэропорту я включил телефон и нашел эту квартиру. Хозяйку звали Натали. Я позвонил.

— Квартира свободна на три дня, — сказала она. — Потом…

Потом меня не интересовало, дольше в Париже я жить не собирался. Взял такси, о чем потом сожалел — парижские пробки почище московских. Наконец, добрался, прошел через три двери с кодовыми замками, ограждавшие двор от улицы, поднялся на второй этаж, позвонил.

Натали оказалась миниатюрной, но хорошо сложенной блондинкой, с деловым, немного хищным взглядом. Строгий брючный костюм, со вкусом подобранная бижутерия, немного косметики, делавшей ее весьма привлекательной.

— В командировку или отдохнуть? — спросила она.

Услышав, что я сам не знаю, она улыбнулась, сказала, что это самый прекрасный ответ и что Париж всегда открыт для таких незнаек. И она всегда готова посоветовать, куда пойти, где перекусить и где можно увидеть то, что обычно пропускают туристы.

Мы ходили по квартире, Натали говорила непрерывно:

— Тут у меня гостиная-спальня. На полках книги по искусству, есть даже на русском языке. Статуэтки имеют ценность, будьте осторожны. Под скатертью клеенка, не убирайте ее, стол старинный, я его у антикваров купила. Будете уходить — закрывайте окно, внизу козырек подъезда, сюда могут забраться. Двор закрыт, но для профессионалов, сами понимаете. Постельное белье из хлопка, дорогое, вам будет комфортно. Камин декоративный, раньше он был действующим, но сейчас времена другие. Отопление можно регулировать вот этим термостатом. На кухне есть все, чтобы приготовить полноценный обед. Бокалы для вина на полочке, эти не трогайте, это антик для красоты.

Я слушал, говорил, что все понятно, стараясь понять главное — зачем я сюда приехал? И почему именно в эту квартиру. Наконец, после долгих инструкций о пользовании душем образовалась пауза.

— Мне вашу квартиру рекомендовал Никита. Он здесь был несколько лет назад, приезжал с женщиной.

Натали остановилась, задумалась.

— Никита… бизнесмен? Помню, он приезжал с любовницей, но что-то у них пошло не так и они уехали раньше срока. Но заплатил он полностью, даже не стал спорить. Это он?

Я кивнул.

— Мне он хвалил и квартиру, и вашу заботу.

— Да, помню, мы с ним ходили в кулинарию, а потом вместе поужинали. Странный он.

— Странный?

Натали усмехнулась.

— Чтобы сделать любовницу счастливой и радоваться самому, необходимы четыре вещи: деньги, ум, крепкие нервы и немного наглости или уверенности — называйте, как хотите. Кроме денег у него не было ничего из перечисленного. Ваш Никита — романтик. Это самое плохое, что может быть у мужчины в такой ситуации. Романтика затмевает разум, ум уже не работает, нервы ни к черту, о наглости и речи быть не может. Цветы, лунные ночи, длинные письма и сюсюканье — это все годится для первой любви, когда тебе шестнадцать. Когда мужику за сорок — он должен решать проблемы женщины, поддерживать ее в трудную минуту, защищать от окружающей несправедливости. Все остальное уже вторично. Если нет поддержки и она не такая дура, чтобы это не чувствовать, то все заканчивается крахом, разболтанными нервами, неудачами на работе и кошмаром в семье. Кстати, чем у него закончилось с этой женщиной? Я говорю закончилось, потому что почти уверена в этом.

— Они расстались, — сказал я.

— А в семье как? У него жена вроде была его заместителем на фирме.

— Развод. Фирмы больше нет.

Натали кивнула, ничего не сказала, подошла к шкафчику, достала бутылку вина.

— Это мой традиционный подарок гостям. Давайте выпьем по бокалу за знакомство.

Она ловко вынула пробку каким-то хитрым штопором, достала бокалы, наполнила их до половины.

— Давайте за мужчин, достойных иметь любовниц, — предложила она тост.

Мы выпили. Она достала из холодильника кусок сыра, сказала, что это осталось от предыдущих гостей, быстро нарезала, наполнила бокалы еще раз.

— Давайте ваш тост, — сказала она, жуя сыр.

— За женщин, которым повезло иметь любовников со всеми четырьмя качествами, — предложил я. — Пусть их будет больше и пусть они будут счастливы.

— Согласна, — сказала Натали. — Пусть они будут. Давай на брудершафт.

Мы выпили и поцеловались.

— А семья, — сказала Натали, — это просто. Она держится только на любви, которая стала приятной привычкой. Это не я сказала, но это правильные слова. Моя семья держалась только на страсти. Это самое ненадежное, что только может быть.

Вскоре бутылка опустела, Натали сходила к себе еще за одной, принесла какую-то закуску. Потом как-то получилось, что ночь мы провели с ней вместе, оба остались очень довольными, но ни я, ни она не придали этому большого значения.

На следующий день я прошел по маршруту, о котором мне рассказывал Никита. Повторить все в точности мне не удалось — на площади Сен-Сюльпис заканчивалась подготовка к Рождеству. Со стороны это выглядело как большая стройка. Фонтан со львами был закрыт, непрерывно подъезжали грузовики, загруженные какими-то металлическими конструкциями, за забором жужжали электрические сверла и отвертки, слышен был лязг от падающих железных труб, окрики рабочих. В общем, находиться на открытой веранде кафе, где блаженствовал Никита, мне не удалось. Да и день выдался туманным, сырым, совсем не подходящим для холодного пива. Я выпил кофе, прошел мимо собора Парижской Богоматери, где-то съел пиццу и направился на площадь Вогезов. Там сел на скамейку, надеясь, что именно тут сидел Никита, пытался задремать, но ко мне никто не подошел, никто не спросил, что со мной случилось.

На следующий день я прошелся по своему любимому маршруту вдоль бульвара Сен-Жермен, пообедал в любимом кафе Камю и Сартра, попытался с ними «побеседовать», но беседа не клеилась. Сартр завел свою шарманку об абсолютной свободе выбора, что надо поступать так, как подсказывают собственные ценности и убеждения, а не следовать за мнениями толпы и текущей моде. Камю сказал, что надо исходить из того, что мир бессмыслен, и смыслы надо создавать самому через действия. Старые песни, которые я не вполне понимаю. Вот что должен быть сделать Никита, если следовать их учениям? По Сартру он не должен был даже думать об Алене — вряд ли его убеждения были сделать Ирину несчастной. По Камю ему надо было переспать с Аленой, а потом найти в этом глубокий смысл. Все это я сформулировал после бокала коньяка, остался очень довольным, что положил обоих философов на лопатки, решил, что Парижа мне достаточно и надо лететь к Алене.

Глава 23. Дрова и книга

— Дров у тебя маловато, — сказал Костомоев, сваливая поленья на железный лист около печки. — Надо бы в лес сходить. Я в сенях пилу и топор видел. Ты как?

Ну да, если так топить, то дрова закончатся через месяц. Костомоев любил тепло и дров не жалел. Я не противился, думал, что его отпуск скоро закончится, он уедет, и можно опять начать режим экономии.

— В лес можно, у бабки есть санки, — сказал я. — Давай завтра с утра.

Костомоев покачал головой.

— С утра самая рыбалка, лучше вечером. А давай прямо сейчас? Фонарь у меня есть, хоть одни санки привезем, все спокойнее будет.

Я представил ночной лес, стаю волков, непонятные огни.

— Волков не боишься?

Костомоев хмыкнул.

— Нас двое, ружье возьмем. Ты заметил, что по вечерам уже никто не воет? Дед, наверное, их вожака подстрелил, они и ушли.

В чем-то он был прав. Вечера были спокойными, тихими. Пару раз я выходил вечером на улицу, но никаких огней в лесу не заметил. Все так, но идти ночью в лес, пусть даже с ружьем…

— Нормально все будет, — голос у Костомоева был бодрым, даже веселым. — Один с ружьем, второй с топором. Мы так на медведя можем пойти.

Трусом я себя не считал, но какой-то холодок по спине пробежал. Представил, как мы с ружьем и топором отбиваемся от стаи волков, решивших отомстить за смерть вожака. Сказать ему об этом?

— Я один могу завтра днем сходить, — предложил я. — Ты на рыбалку, я в лес.

— Ну, как знаешь, — Костомоев поднял руки, — ты хозяин, я помочь хотел.

Тут он заметил ноутбук, который я забыл убрать с обеденного стола.

— Много написал, — спросил он, показывая на ноутбук пальцем.

— Так…, — я пожал плечами, — хотелось бы больше.

Костомоев сел за стол, закурил.

— Больше не надо. Сейчас ни у кого нет времени длинное читать. Я иногда у своих сотрудников страницы в соцсетях просматриваю. Хочу знать, какие у них проблемы, о чем думают. А то сам понимаешь, времена такие, кого-то нужно вовремя остановить, а то и нагоняй дать. Мне нравится, когда они коротко пишут. Вот я на фоне пляжа, вот моя собака тапок сгрызла, вот я кино посмотрел и другим не советую. А один умник постоянно целые простыни накатывает. Было бы по делу, а то философствует, других учит. Надо, говорит, перед собой цели ставить и из зоны комфорта выходить. А сам весь в кредитах, в офис бутерброды на обед носит. Тебе бы философу сначала в зону комфорта самому попасть, а потом учить из нее выходить. А то он такие зоны только в сериалах видел. Я в его опусах дальше десяти строк ни разу не продвинулся. И пишет, главное, все подряд. Ни тебе абзацев, ни пустых строк. Читать невозможно. Потом я подумал, что всяким вольнодумцам не надо писать иносказательно. Пиши вот так — предложения в десять строк и весь текст сплошной строкой. Никто не прочитает, это лучше всякого шифра.

Закончив этот монолог Костомоев, включил радио, послушал минут пять новости, выключил.

— Неужели этому кто-то верит? — спросил он. — На полных дебилов рассчитано.

— Есть и другие источники информации, — сказал я изъезженную фразу.

— Кому охота ковыряться, сравнивать и думать? — мгновенно ответил Костомоев. — Думать никто не хочет, а тут включил и уже знаешь, как именно надо думать и во что верить. Ладно, все это старо. Я знаю, чем закончится эта пьеса, ее сценарий мне не нравится, но я ничего не могу изменить. Хрен с ними, скажи лучше, куда ездил? Я слышал, ты в Европе побывал, перед тем, как тут застрять.

Я рассказал про Никиту и Ирину. Костомоев слушал внимательно, не перебивая. Когда я дошел до Алены, он поднял ладонь, попросил остановиться, достал из сумки бутылку коньяка, налил полстакана, залпом выпил, закурил, минуты три молчал, потом медленно произнес:

— Я эту историю от Натальи знаю. Вот только продолжение у нее хреновое. Я так и думал, что Никита дурак. Говорят, что он был неплохим физиком, так и сидел бы в лаборатории. Протоны всякие, электроны, осциллографы… Людей он не знает, никто не может понять, как он свой бизнес раскрутил. Почему потерял — это понятно. Но как раскрутил? Думаю, что, если бы не Ирина, сидел бы он где-нибудь в подвале, графики рисовал, да статейки бы кропал. «К вопросу о новых свойствах…», например. Ирина как-то сказала, что он романтик. Тьфу на него, романтики — это из девятнадцатого века. Сейчас надо людей понимать, чтобы жить нормально. Что за мужик, если он ничем не интересуется. Я бывал у них, как-то даже Новый год вместе встречали. О чем не начнешь с ним говорить, он только плечами пожимает. Охота, рыбалка, автомашины — все мимо. Да и на свою фирму он большой хрен положил, ходил, страдал непонятно от чего. А с Аленой он вообще попал. Неужели не понял, что она из себя представляет?

Ага, сейчас начнет самое интересное! Я закрыл компьютер, приготовился слушать.

— Знаю я таких девиц, общался по самое не могу. Поговоришь минут пять — сплошная романтика. Италия, Тоскана, кипарисы, лунные ночи, звезды над холмами. И никаких разговоров о деньгах или побрякушках. А внутри дикая смесь этой самой романтики с эгоизмом и расчетом. Думаешь, почему она на Никиту запала? А потому, что у него фирма и он на «мерседесе» приехал. А будь он водителем трамвая, то вся романтика была бы побоку, кормила бы сухими омлетами и пусть говорит за это спасибо. И никакого вина при заезде. Вот вам ключи, ваш дом за углом направо. Говоришь, что она своего Андреа в Москве отловила? Бедного фотографа на удочку поймала? Ха, она узнала, что у него усадьба в Тоскане. Будь он поваром в пиццерии и жил бы в какой-нибудь студии, то никакой бы Тосканы у нее не случилось. Водила бы она по Москве экскурсии, да искала бы того, кто решит ее проблемы.

Я решил заступиться за Алену.

— Ее баба Маша и баба Настя обожали. До сих пор с теплотой вспоминают.

— Да это никаких проблем, если голова на плечах, — сказал Костомоев. — Она артистка, я сразу это понял, когда Наталья рассказала. Кому надо улыбнуться, кого обнять нежно, пылинку с плеча стряхнуть — много ли старухам надо. Они за всю жизнь никакой ласки толком не видели. Горбатятся с утра до вечера, какие тут нежности. Людьми манипулировать легко — хвали их, и они растают, последнюю рубашку тебе отдадут. А она, понимаешь, страдала в Италии. Молодец Андреа, что на кухню ее определил. Там ей самое место, за все надо платить, а не сопли по стене размазывать. Неужели Никита не понял, что это за штучка? Нахрена он эту Алену сюда в деревню приволок, он что, совсем сдурел?

Глава 24. Алена

Я не стал возражать. Жизнь сложнее, чем представление о ней Костомоева, так что зачем спорить, не зная всей истории. Да и что он мог понять об Алене с чужих слов, не видя ее, не слушая ее сбивчивого рассказа, не побывав на усадьбе, где она днем работала на кухне, по вечерам плакала у бассейна, а ночью писала свои грустные сказки?

Добравшись до Рима, я, как и Никита, взял напрокат «мерседес». Машина была не новой, и я подумал, что именно в этой машине и поехали Никита с Ириной. Адрес усадьбы, где жили Алена и Андреа, я нашел в сети, забил его в телефонный навигатор и отправился в путь. День быстро угасал, солнце уже скрылось за холмами, но продолжало освещать облака, раскрасив их в розовый цвет. Через час стало совсем темно, машина мчалась по широкой магистрали, слева мелькали огни городков на вершинах холмов, прямо передо мной поднималась огромная красная луна. Я прикинул, что до усадьбы доберусь часам к одиннадцати. И что я там буду делать? Скажу, что заблудился и попрошусь переночевать в гостевом домике. А если он занят? Я даже не проверил на их сайте свободен ли он. Ну и ладно, тогда извинюсь и вернусь в Пиензу — должны же там быть отели. Сейчас не сезон, место найду. А если что — переночую в машине под каким-нибудь кипарисом.

Навигатор сообщил, что надо съехать с магистрали, повел меня по узким дорогам, вывел на окраину Пиензы и направил на разбитую дорогу, вьющуюся между темными холмами. Минут через двадцать он сообщил, что я уже у цели. Я вспомнил рассказ Никиты, проехал немного вперед и нашел грунтовку, ведущую, как я понял, к цели. Ага, вот и парковка, дорожка с гравием, фонари, старый каменный дом, увитый плющом. Приехали! Я нажал кнопку звонка.

Тишина. Я позвонил еще раз, и в соседнем с дверью окне зажегся свет. Мужской голос спросил что-то по-итальянски.

— Это Андреа? — спросил я по-английски.

Дверь открылась, в проеме стоял мужчина лет сорока, с коротко стрижкой, в длинном теплом халате.

— Кто ты? — спросил он по-английски.

— Я хотел бы снять у вас жилье, — сказал я. — Мой друг жил у вас с женой и рекомендовал вас.

Мужчина кивнул, сказал, чтобы я подождал и ушел в глубь дома. Минут через пять на крыльцо вышла женщина в спортивных брюках и белой футболке. Такой Алену и представлял: красивая, стройная, подвижная, темные блестящие глаза.

— Алена? — спросил, вернее почти утвердительно сказал я. — Слышал о вашем доме от друзей, простите, что не зарегистрировался заранее. Могу я пожить у вас несколько дней?

— Проходите, — сказала Алена, улыбнулась, пропустила меня внутрь дома, а сама направилась к деревянной стойке. — Ваш паспорт, пожалуйста.

Я протянул ей паспорт и кредитную карту.

— Я друг Никиты, — сказал я. — Он как-то отдыхал у вас.

Алена вздрогнула, но головы не подняла, продолжая вносить паспортные данные в компьютер.

— Все в порядке, — сказала она, протянула паспорт, кредитку и ключи, прицепленными к тяжелому латунному шарику. — Будете уезжать — отдавайте ключи мне. Перенесете вещи и перегоните машину на парковку у входа. Ваш дом с номером два за углом, идите по дорожке мимо фонтанчика. В доме кухня, маленькая гостиная и две спальни — выбирайте любую. Утром приходите на завтрак. Это на веранде слева от входа. Завтрак с восьми до десяти. Потом я убираюсь и веранду закрываю.

— У вас есть еще гости? — спросил я.

— Да, семейная пара из Франции. Они обычно приходят к восьми. Я буду благодарна, если вы тоже придете к этому времени.

Все это она говорила, не поднимая головы, перебирая на стойке рекламные проспекты. Окончив инструкции, она подняла голову и внимательно посмотрела мне в глаза. Я хотел передать ей привет от Никиты, но вовремя сдержался. Никакого привета он не передавал, да и звучало бы все это весьма некстати. Спросит — скажу. Алена смотрела на меня, молчала, как будто что-то ждала. А может просто хотела, чтобы я быстрее ушел — женский взгляд всегда весьма неоднозначный.

— Ну, я пойду? — спросил я, чтобы молчание не затянулось.

— Спокойной ночи, жду вас утром на завтрак, — сказала она и отвернулась.

Показалось мне или и правда ее глаза увлажнились? Показалось, наверное. Время позднее, мы оба устали. А когда устаешь, то многое может померещиться. Я посмотрел на бутылки, стоявшие на полке за ее спиной.

— Могу у вас попросить бутылку вина? — спросил я.

Алена кивнула, протянула мне бутылку, сказала, что занесет ее стоимость в счет, спросила, не хочу ли я сыру или вареной колбасы.

— У вас на кухне вы найдете сухарики, чай, кофе и сахар, — сказала она и, услышав, что я хочу сыр, пошла к холодильнику и протянула мне кусок сыра, упакованного в фольгу.

— Возьмите план Пиензы, — сказала она, протягивая рекламный проспект. — Я там отметила хорошие рестораны и супермаркет.

Я поблагодарил и отправился к своему домику. Кухня в нем была частью гостиной и представляла из себя прилавок с электрической плитой и раковиной. В шкафчике, висевшем над раковиной, я нашел сухарики, нарезал сыр, открыл вино, налил бокал и пошел обследовать спальни. В этой из них у окна стоял небольшой стол, рядом большое кресло, двуспальная кровать и огромный шкаф из светлого дуба. Во второй спальне стола не было, а на стене висели портреты Алены. Андреа был, конечно, мастер. Юная красавица смотрела на меня почти со всех фотографий. От ее глаз нельзя было спрятаться. Я отошел к двери, но и там, неотступный взгляд Алены говорил, что жизнь прекрасна и что любая женщина среди тосканских холмов обязательно будет молодой и счастливой. Я представил, как злили Ирину эти фотографии, допил вино, перегнал машину на парковку и пошел спать в комнату со столом.

Холодный ветер, на холмах туман. Завтрак на открытой веранде не обещал удовольствий. Я положил на поднос ветчину, апельсиновый сок, йогурт, налил из термоса кофе. За ближайшим к буфетной стойке столиком, закутавшись в пледы, сидели пожилой мужчина и молодящаяся старушка. Они кивнули мне и сразу отвернулись. Подошла Алена. Черные брючки, белый свитер, цветастый фартук.

— Из горячего сегодня омлет с овощами или овсяная каша. Если хотите, могу разогреть пиццу с грибами.

Я вспомнил, как Ирина ругала омлет.

— Мне омлет, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнула Алена. — Вы будете у нас обедать? Я приготовлю бефстроганов с печеным картофелем и салат. С бокалом вина и кофе это будет стоить пятнадцать евро.

— Отлично, — сказал я. — Я пообедаю у вас. На вашем сайте я прочитал об экскурсиях. Это сейчас в силе?

Алена как-то пристально посмотрела на меня, потом на французов.

— Да, — медленно сказала она, — у меня три экскурсии. Первая — на моей машине по окрестным городкам и местам, где фотографы делают красивые снимки. Вторая — пешеходная, по улицам Пиензы с заходом в собор. Третья — город Ареццо и Бенедиктинское аббатство. Это долго и дорого. Первые две по пятьдесят евро.

— Давайте по окрестным городкам, — сказал я. — Можно сегодня утром?

Алена кивнула.

— Мне нужен час, чтобы все убрать и переодеться. В девять тридцать я буду вас ждать у главного входа.

Отлично! Мы будем вдвоем и сможем поговорить. По ее взгляду я понял, что ей хочется узнать, как сложилась у Никиты жизнь. Как я это понял? На ее лице не было волнения, вообще никаких эмоций, но взгляд был внимательный, изучающий. Вскоре она принесла омлет и улыбнулась, пожелав хорошего аппетита. Черт, что означала ее улыбка? Радость, что будет возможность поговорить или то, что ее обязанности на кухне заканчиваются? Омлет, кстати, был неплохим — овощи хорошо поджарены, яйца свежие, соус необычный, острый и очень вкусный.

Как я и ожидал, сначала мы заехали в Банья Виньоне. Побродили по всем трем улицам, обошли бассейн на главной площади и направились к ручьям, где Ирина лечила суставы. Ветер стих, среди туч показалось солнце, стало тепло. Я попробовал воду в ручье — теплая, почти горячая.

— Хотите полечить суставы? — спросила Алена. — Приезжайте сюда сами, тут надо сидеть не меньше часа.

Я огляделся. Ручьи, а их было несколько, журчали среди желтых плит известняка, шумно падали водопадиками в ущелье, солнце освещало холм, где желтели постройки небольшого городка. Райское место, отсюда не хотелось уходить. Я понимал Ирину, тут и правда хотелось побыть одному. Но ведь я не за этим сюда приехал.

— А у вас суставы в порядке? — спросил я Алену.

Она рассмеялась.

— Спина побаливает, когда долго на кухне вожусь. А ноги пока ходят, не скрипят.

Намек не поняла. Или она волнуется, что не отработает пятьдесят евро? Ну что ж, надо говорить прямо.

— А давайте закончим экскурсию здесь, уж очень место хорошее.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Поняла, наконец? Ну, давай, Аленушка, садись рядом, поговорим.

— Странная у нас экскурсия получилась, — сказала она и присела на теплый камень. — Но желание клиента для меня закон. Разувайтесь, можете снять брюки и погрузиться до колен. Я смотреть на буду. Если я вас смущаю, то пойду в город, попью там кофе.

Что ж, вежливость соблюдена, теперь можно идти напрямик.

— Давайте вместе полечимся, одному тут скучно. Расскажите о себе, не каждый день встречаешь русских за границей.

Я отошел в сторону, разулся, снял брюки, незаметно включил в телефоне диктофон, положил его в карман рубашки, сел так, чтобы карман оказался с ее стороны. Алена сняла кроссовки, закатала брюки, погрузила в воду ступни.

— Моя история не такая интересная. Я сюда приехала на все готовое, итальянский язык знала. Другим тяжелее — чужой язык, работу найти трудно. Эмиграция — это почти всегда шаг вниз. В России ты уважаемый человек, связи, родственники, друзья. А тут ты сначала одна, твой диплом никого не интересует, акцента боятся, по-английски говорят неохотно, даже если его знают. Италия — очень «семейная страна». Тут важны родственные связи. У меня все было проще. Работу я почти не искала — небольшие деньги у нас были, усадьба требовала постоянных забот. Эти заботы бесконечны, даже сейчас их не стало меньше. Мы вот решили сделать виноградник за бассейном, а это для меня совсем новое. Какую купить лозу, как за ней ухаживать, как делать вино, как его хранить, где покупать пустые бутылки. Не улыбайтесь, это все серьезно, иначе, не стоит и браться.

Она сорвала травинку, пожевала ее, бросила в ручей.

Я сказал, что хорошо знаю Никиту. «Соседи», — добавил я, увидев ее вопросительный взгляд. Потом она отвернулась, помолчала.

— А вы давно Никиту знаете? — спросила она, не поворачивая ко мне головы. Спросила, стараясь быть равнодушной, но голос ее дрогнул.

— Мы живем в одном доме, познакомились на собрании жильцов. С тех пор встречаемся, с ним интересно. Никита — физик, я от него много узнал нового. И про вас он мне часто рассказывал. Он любил вас. Наверное, и сейчас продолжает любить.

Повернула ко мне голову. Щеки покраснели, глаза потуплены, сорвала новую травинку, стала ее теребить.

— Расскажите о ваших отношениях, если вам не тяжело. Никита мне многое рассказывал, но я так и не понял, почему вы расстались.

— Вам это зачем?

Правильный вопрос, зря я так прямо, но как еще ее разговорить?

— Сам не знаю. Никита переживает, а я вместе с ним. Есть еще немного эгоизма. У меня не складываются отношения с женщинами, хочу понять, какие я делаю ошибки.

Алена рассмеялась.

— Тогда может лучше вы про себя расскажете, и мы проанализируем ваши ошибки?

Я силой заставил себя рассмеяться. Получилось нескладно, но попытка была засчитана. Алена сказала, что ее история не очень интересная, но рассказать она может. Если Никита все узнает, то может лучше ее поймет.

Я не помню, сколько мы с ней сидели. Представьте картину: мужчина средних лет и средней упитанности, в трусах и в куртке, ноги в воде, рядом красивая женщина с закатанными брюками, шевелит пальцами ног в ручье и, опустив голову, что-то непрерывно говорит. К нам подходили туристы, с изумлением нас разглядывали, но близко не подходили. Один американец (шорты, кроссовки с высокими белыми носками, бейсболка с принтом американского флага) украдкой нас сфотографировал. Я даже хотел узнать какие у него странички в соцсетях, чтобы почитать комментарии под его фото, но не хотел прерывать Алену.

Но вот рассказ окончен, Алена вытерла слезы.

— Не судите меня строго, — сказала она, посмотрев мне в лицо. — Я не могла иначе. Повторю, что дело не в том, что Никита потерял бизнес и теперь живет в Ростокино. Андреа серьезно болен, ему запретили поднимать больше пяти килограммов. Он почти не выходит из дома, все хозяйство на мне. У меня сейчас осталось только радоваться самой себе, тому, что я жива, здорова и нужна Андреа. Знаете…

Тут она замолчала, подняла из ручья ноги, вытерла их салфеткой, обулась. Потом медленно сказала:

— Говорят, что если ты видишь на дороге забор, то не спеши его перепрыгивать. Подумай, для чего его поставили. У меня такой забор — Андреа. Не зря же вершитель моей судьбы его поставил, я не могу этот забор перепрыгнуть. Вы спросите, люблю ли я еще Никиту? Не знаю. Знаю только, что любовь была. Почему я знаю? Если расстаешься с человеком, то возможны три варианта: ты его забываешь, вспоминаешь с теплотой или ненавидишь. Если быстро забываешь, то любви не было. Если ненавидишь или тебе приятно вспоминать время, когда вы были вместе, то любовь была. У меня была, я рада, что у нас все было хорошо. Пусть недолго, но я была тогда счастлива. Очень счастлива.

Я взял ее за руку, она уткнулась лбом в мое плечо.

— Я рада, что вы приехали. Мне надо было выговориться. А Никите передайте привет, скажите, что я помню его.

Глава 25. В лесу

— Не копайся, самый клев только по утрам, когда рыба голодная после сна, — торопил меня Костомоев. — К обеду она уже нахватается всякой дряни и на наживку не обращает внимания.

Мы наспех перекусили, погрузили на санки рыболовное хозяйство, пилу, топор и направились в лес. Ружье болталось у меня на плече.

— На хрена такую тяжесть взял? — ворчал Костомоев. — Волки днем отсыпаются. А санки хороши, я с ними на озеро буду ходить.

— Волки разные бывают. Не каждый волк по домам ходит и картошку ест. А еще тут…

Я рассказал ему о ночных огнях в лесу. Костомоев засмеялся.

— У тебя галлюцинации от сидения за компьютером. У меня в конце дня тоже искры перед глазами прыгают.

— Все видели, — сказал я.

— Что ж ты мне сразу не сказал, — Костомоев совсем развеселился. — Надо было ночью в лес идти. Представляешь, приходим, а там феи и нимфы с фонариками. Молодые, крепкие, веселые. Научили бы нас волшебствам всяким, я бы у них здоровья попросил, да отпуск побольше. Значит так, сегодня вечером идем в лес к феям. Шампанского у нас нет, возьмем коньяк. Угостим девушек, поболтаем о жизни и любви. Глядишь, какая-нибудь согласится стать твоей музой. А я их попрошу Наталье мозги вправить. Короче, нам будет чем с ними заняться.

— В этом лесу только леший живет.

Я рассказал о встрече бабы Насти с лесным чудовищем.

— Тоже годится! — у Костомоева было прекрасное настроение. — Какой-никакой, а волшебник. Пусть нам лесные клады покажет или ходы тайные к пещерам сказочным. Ты, главное, не сразу в него пуляй, доверься мне, я умею с нечистой силой разговаривать. У меня на работе таких леших каждый второй. Клады они не показывают, но меня уважают. Главное, кормить их надо. Хороший хозяин всегда корову и лошадь кормит. Это у него главные инструменты. Так и мои лешие — хочешь, не хочешь, а надо кормить и по голове раз в неделю гладить. Так от них хоть какая-то польза.

— Ты же говорил, что их надо в страхе держать.

Костомоев ухмыльнулся.

— Одно другому не мешает. Страх должен быть постоянным, а забота периодическая. Баланс, понимаешь, нужен. Приходи ко мне на работу, сам все увидишь. Я тебя не обижу. Нравишься ты мне. С другими говоришь, так они могут только рассказать, что по телевизору видели или что им другие насплетничали. А у тебя свои мысли есть, в наше время — это редкость.

Мы подошли к месту, где лежал убитый волк. Свежий снег скрыл все следы. Тело волка исчезло уже на следующий день после ночного выстрела. В лес тянулась наполовину занесенная снегом волчья тропа.

— Идем, не бойся, — сказал Костомоев и, увязая по колено в снегу, потянул санки по тропе.

Снег скрыл мелкие поросли, мы шли среди колоннады огромных сосен. Все деревья были живыми, найти подходящий сухой ствол оказалось непросто.

— Хороший лес, — Костомоев остановился, огляделся. — Летом тут благодать, конечно. Да и сейчас хорошо дышится. Вот только пилить тут нечего. Этот чертов старикашка хорошо поработал — ни одного упавшего дерева. Придется глубже забираться. Накрылась моя рыбалка, я чувствую.

Дальше снег стал глубже, Костомоев проваливался в сугробы, тихонько матерился.

— Твои волки совсем гордость потеряли, не хотят за своего братана мстить. Я бы на их месте окружил бы дом старика, чтоб он и носа не мог на улицу высунуть. А тут они с неделю как не ходят. Это я тебе как охотник говорю. Видал я волков, всякое видал.

Наконец, мы увидели небольшую сухую сосенку. Я достал топор из санок.

— Первый удар топором, и ты несешь административную ответственность, — весело сказал Костомоев. — Для физиков штраф около четырех тысяч.

— Физиков? — не понял я.

— Физических лиц. Сухостой рубить нельзя, это не валежник. Ты как, потянешь четыре куска? Если что, половина штрафа моя. Давай, начинай. Сначала посмотри, с какой стороны ветки гуще — в ту сторону дерево и будет падать. С этой стороны и руби, старайся вырубать клин.

Я тюкнул топором по стволу, отскочила маленькая щепка. Ударил еще раз, но не попал в нужное место.

— Так, писатель, это явно не твое, — Костомоев забрал у меня топор, приказал мне спрятаться за ближайшей сосной, притоптал около ствола снег, снял куртку и начал рубить. Вскоре сосна упала, подняв столб снежной пыли.

— Теперь пилим по очереди, — распорядился Костомоев. — Отпиливаем чурбаки длиной примерно на два полена, дома допилим нормально.

Ножовка бабы Маши оказалась тупой, и только через час отрезанные куски ствола были привязаны к санкам.

— Ты тянешь, я толкаю, — приказал Костомоев.

Мне нравилось его руководство. Была в нем какая-то уверенность. И еще знания и опыт. Руководителем он явно был неплохим. Чем-то он напоминал Панкрата — деловой, знающий все наперед, имеющий план на все случаи жизни, ничего не боящийся, не отвлекающийся на лишнюю в данном случае романтику. Чертыхаясь, я тянул тяжелые санки, не обращая внимания на красоту зимнего леса. Ветер разогнал облака, светило солнце, узоры теней на синем снегу должны были напоминать о сказках и чудесах, но нам было не до сказок. Санки норовили опрокинуться, бревнышки, еле схваченные тонкой веревкой, то и дело сползали на бок. Костомоев шел молча, я слышал его сопение и радовался, что мы пошли в лес вдвоем. Одному бы мне это мероприятие не осилить. На улице мы остановились.

— Давай уж до дома, — сказал Костомоев. — Один ты не дотащишь… О, смотри, к нам воин идет!

Он толкнул меня в плечо. К нам с насупленным видом, не предвещавшим ничего хорошего, приближался дядя Ваня. Помимо грозного выражения на лице он был вооружен двустволкой, висевшей на плече. Метрах в ста от нас он остановился, как бы ожидая нашей реакции, постоял, сплюнул и пошел назад.

— Старикашка на страже, — усмехнулся Костомоев, — чем-то мы ему не угодили. Наверное, главный его секрет узнали. Кстати…

Он повернулся ко мне.

— Писатель, а где твое ружье?

Ружье я забыл в лесу. Снял, когда начал рубить ствол, прислонил его к какому-то дереву.

— Давай назад, а я пока покурю, дух переведу.

И я пошел назад. Скажу, что одно дело в лесу, где хозяйничают волки, идти с ружьем и в компании, и весьма неприятно идти одному. За каждым сугробом мерещится серая мохнатая спина, упавшая с веток снежная шапка заставляет вздрогнуть, исчезла зимняя сказка, лес стал чужим, опасным. Да еще набежавшие тучи вдруг закрыли солнце, стало темно и тревожно. Задул ветер, сбивая с деревьев снег, зашумели и закачались сосновые верхушки, под куртку к вспотевшей спине пробрался холод. Я оглянулся — Костомоев с санками скрылся за серыми стволами, я остался один на один с неприветливой чащей.

Что со мной? Ведь ничего не происходит, скоро я найду ружье и тогда страхи исчезнут. Вот еще пять метров, след от опрокинувшихся санок, вот еще немного — эту елку я помню, непонятно, как она оказалась в сосновом лесу. Но что это, елочные лапы шевельнулись, что-то сверкнуло. Нет, ничего страшного, это упала снежная лепешка. Вспомнились ночные огни. Вернее, я все время о них думал, но в тот момент эти воспоминания кольнули в сердце. Немедленно прекратить, быстрее вперед. Я побежал так быстро, насколько можно бежать по снегу. Вот тут мы повернули, еще немного. Все, пришел! Ружье на месте, даже не упало.

Я взял его в руки, провел перчаткой по стволам, переломил. Все в порядке, стволы чистые. Вставил патроны с красными гильзами, накинул ружье на плечо. Стало спокойнее. Ну кто тут может быть? Волки? Они разбегутся после первого выстрела. В рассказ старухи о лешем я не верил. К тому же это случилось далеко отсюда — до Щучьего озера километра три.

Я стоял, придерживая ружье двумя руками. Так было как-то спокойнее. Мысли были простыми: одному хорошо в тепле, когда в погребе еда, когда по вечерам можно включить электрические лампочки и зарядить компьютер. И главное — когда хорошо заперта дверь, а около нее висит заряженное ружье.

Глава 26. Письмо

В сенях я нашел напильник и стал затачивать ножовку.

— Правильно, — сказал Костомоев, — один раз помучаешься, потом будет легче.

Сам он пошел варить уху из вчерашнего улова.

— Лучше меня в Москве никто уху не варит, — сообщил он перед уходом. — Если, конечно, рыба правильная.

Уха у него и правда получалась вкусной. По мне немного жидковата, я бы добавлял больше картошки и макарон, на что Костомоев, услышав про макароны, презрительно хмыкал и говорил, чтобы меня даже близко нельзя подпускать к плите. Я молчал, вспоминал уху, которую мы с Панкратом варили на яхте, и которая заменяла не только второе блюдо, но даже хлеб — такой она была густой и сытной.

С заточенной ножовкой пилить бревнышки было проще, и уже через полчаса я любовался добавкой к поленнице в сенях. Костомоева я застал за столом. Он сидел и читал какие-то письма.

— Уха будет готова через пять минут, — сказал он, сложил письма в стопку, встал и положил их в ящик комода.

— Интересная вырисовывается картина, — сказал он. — Я тут решил заочно познакомиться с твоей бабой Машей и знаешь, что узнал? Ей сын пишет. Редко, пару писем в год, судя по стилю и ошибкам по русскому у него была тройка с минусом, но интересно другое.

Он подошел к плите, поднял крышку кастрюли, понюхал, взял ложку, снял пробу.

— Нормально, — сказал он и вернулся к столу. — А узнал я следующее. Сын у нее работает в Москве охранником в каком-то магазине, женат, ребенок у него, но главное…

Тут он вынул сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой.

— Любопытное мне письмецо попалось. Интересные вещи он про нашего деда пишет. Дядя Ваня — так вы его зовете? Так вот, просит он, чтобы поменьше она с ним общалась. А лучше, чтобы вообще его дом стороной обходила. Я так понял, что твоя баба Маша за каким-то стариком ухаживала, так этот дядя Ваня ее за это люто ненавидел. Да так ненавидел, что раз по пьяни грозился ее дом поджечь. Я смотрю в этой Митяевке прямо шекспировские страсти разгораются.

Он сидел и смотрел мне в лицо. Смотрел бесстрастно, как будто сообщал нечто будничное, никак нас не затрагивающее. Когда он замолчал, я рассказал ему историю со стариком и то, что случилось в новогоднюю ночь.

— Надо же, — хмыкнул Костомоев, — выходит, что я проспал самое интересное. Наталья мне сказала, что вы нашли стариков в каком-то пустом доме, а тут такая история.

— Дело прошлое, — сказал я. — Жена дяди Вани справлялась о бабе Маше, сочувствовала.

Костомоев усмехнулся.

— Никогда не верь словам. Особенно жалостливым. Письмо-то свежее, в прошлом августе полученное. Я так понял, что сынок к бабке летом приезжал и с этим дядей Ваней плотно пообщался. Ты говорил, что он одной пулей волка уложил. Причем, в голову попал. И это ночью, в полной темноте. А про огни в лесу ты его не спрашивал?

— Никита спрашивал. Сказал, что нам померещилось.

— Но огни и другие видели. Всем вам померещилось? Ну-ну!

Костомоев встал, взял поварешку, разлил уху по тарелкам. Какое-то время мы ели молча.

— Огни — это старик балуется, — вдруг сказал он, вынимая окунька и снимая с него кожу. — Нет тут больше никого. Берет фонарь и светит. Мощный у него фонарь. Может специально страху на вас нагонял.

— Не нравится мне эта Митяевка, — продолжил он, водя ложкой по дну тарелки. —— Я вот что думаю. Через пару дней я поеду в Москву и возьму тебя с собой. Нечего тебе тут делать. Нехорошо тут, а одному даже опасно. Поверь мне, старому волку. Я много чего в жизни видел, людей разных встречал. Не хочу тебя одного с этим стариком оставлять. Нравишься ты мне, приедем, я тебя на работу устрою, спасибо потом скажешь. А весной вернемся за твоей машиной. Можем даже твоего Панкрата прихватить, пусть свой «лексус» из оврага вытаскивает. Ты как?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Разлюбил я большие города. Там начнется суета, мысли разбредутся. Ты не волнуйся, старик ко мне нейтрально относится, ничего со мной не случится.

Костомоев задумался, молча доел уху, потом встал, включил газ под чайником.

— Как знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Если хочешь, я на снегоходе махну через озеро в город, привезу тебе лыжи. Если что, то ноги в руки и бегом отсюда.

От лыж я тоже отказался. Никаких соблазнов — только так я смогу придумать что-то новое. Какое новое я не знал, но надеялся, что длинными темными вечерами мой мозг начнет работать в полную силу. Один, без интернета, запертый в четырех стенах — идеальные условия для работы. Трудности? Не видел я трудностей, потребности у меня минимальные, вполне смогу обойтись без сметаны, сала и яиц. Старика я не боялся — вряд ли он будет против меня что-то замышлять: дорогу я ему не переходил, зла не делал. А его отношения с бабой Машей — это не мои проблемы.

— Ну, как знаешь, — сказал Костомоев. — Мое дело предложить, а твое — сожалеть, что не послушался. Самое страшное, когда тебя не замечают, а сидеть дома или одному мотаться по разным городам, где ты никому не нужен… Так тебя, как пенсионера, все забудут. Ладно, живи, как знаешь.

Вечером перед отъездом Костомоев провел ревизию. Он слазил в погреб, исследовал шкафчики, потом сел за стол, что-то посчитал на телефонном калькуляторе и объявил:

— С углеводами у тебя все в порядке. Но жиров и белков до весны тебе не хватит. Ты или иди пешком через озеро в город, или мирись со стариком. Иначе, в апреле-мае даже машину вести не сможешь.

Я заверил, что мне всего хватит, и чтобы он уезжал спокойно. Костомоев кивнул и стал собираться. Уже ложась спать, он вдруг встал, подошел ко мне, сел на край кровати и сказал:

— Знаешь поговорку про волков, с которыми надо самому выть, чтобы жить нормально. Я стал замечать, что стал думать и говорить не так, как раньше. Прихожу домой, вижу немытую посуду и думаю, что надо решать эту проблему. Понимаешь разницу? Я не посуду буду мыть, а проблему решать. Прихожу в магазин и приказываю продавщице показать, где чай продается. Не прошу, а приказываю. Выхожу на улицу и понимаю, что все неправильно, что во мне уже начальник сидит, из всех щелей прет, а человек куда-то пропал. Вот с тобой мне хорошо, я тут оттаял немного. Поэтому сюда и вернулся. В общем, ты мне правда на работе нужен. В Москве нам тесно пообщаться не получится. Я занят с утра до вечера, да и тебе со мной неинтересно будет. На работе — совсем другое, там мы рядом, одно дело будем делать. В общем, подумай. Я визитку на столе оставил. Работой загружать не буду, платить буду хорошо.

Утром меня разбудил треск мотора снегохода. Я вышел на крыльцо, увидел свежую колею, уходящую вдоль улицы, и пошел готовить завтрак. До обеда я занимался дровами, потом прилег отдохнуть и тут снова услышал звук мотора. Выскочил на улицу и увидел, что на снегу лежит большая сумка, набитая мясными и рыбными консервами. Я добежал до калитки, помахал вслед удаляющемуся снегоходу, но Костомоев не обернулся. Я опять остался один.

Глава 27. Старик

Старик пришел на следующий день. Я сидел за компьютером, услышал стук в дверь, открыл и увидел его — хмурого, какого-то всклокоченного, с двустволкой за плечами.

— Не уехал? — спросил он.

— Привет, дядя Ваня, — я старался говорить как можно мягче. — Как здоровье? Как баба Настя?

Старик отвернулся. Так отворачиваются коты, когда слышат что-то неприятное. Стоял он неподвижно, молча, и было непонятно, зачем он пришел.

— А рыбак, значит, уехал, — наконец, то ли спросил, то ли констатировал факт старик. — Он, значит, уехал, а ты, значит, остался.

Мороз стал пробираться сквозь свитер и тонкие брюки. Я поежился, кивнул и стал дожидаться, что он еще скажет. Приглашать домой мне его не хотелось. На комоде стояли консервные банки, привезенные Костомоевым, и показывать их я посчитал ненужным.

— До сухой земли, значит, остался, — старик посмотрел на «фольксфваген», почти скрытый огромным сугробом. — Машину свою охранять будешь. Да кому она тут нужна, эта машина. Да и не заведешь ты ее весной. Придется тебе дачников дожидаться. До конца мая, значит, сидеть тут будешь. Запасы бабкины съешь, вернется она, голодать, значит, будет.

Говорил он спокойно, словно рассуждая сам с собой. Злобы в голосе не было, была какая-то неприязнь. Странно, осенью с ним общался нормально, что случилось? Спросить? Не ответит, это точно. Только разозлю его больше.

— Машину заведу, бабе Маше привезу из города продукты, — сказал я.

— Химию всякую… — старик говорил, не глядя на меня. — Не станет она это есть. А может ты специально ее в больницу отправил, чтобы в ее доме хозяйничать?

Старик зыркнул на меня прищуренными глазами, скривил губы. Помолчал, не дождавшись ответа, продолжил.

— Лишний ты тут, езжай в свою Москву, ешь там шашлыки, в кино ходи, с девками гуляй. А тут не место тебе. Мне сказали, что ты книгу пишешь? Вот это зря. Не то ты напишешь, не то.

Повернулся, поправил ружье, пошел к калитке. Там остановился, обернулся.

— Городские на озере появились, рыбачат, на снегоходах гоняют. Иди к ним, в город иди. Нечего тебе тут делать. Нехорошо тут зимой.

Ушел. Настроение мне испортил. Он этого добивался? В комнату я вернулся злой. Уехать? Нет уж! Теперь точно не уеду, хотя иногда мысли о походе через озеро меня иногда посещали. В таких ситуация для меня самое лучшее — посмотреть в небо. Лучше ночью, когда видишь тысячи звезд и понимаешь, что на самом деле их триллионы. А наша Земля — лишь маленькая песчинка во Вселенной. И тогда все мои проблемы сразу кажутся ничтожными, как у муравья. Да что там муравья — амебы, бактерии, вируса. Я представляю, что сижу на Марсе, вокруг красная пустыня, в небе серпик нашей планеты, а на ней дядя Ваня с двустволкой ходит по деревне и ему очень не нравится, что некий Макс живет на краю улицы, топит печь, пьет чай и пишет книгу. Сразу становится смешно.

Я плеснул в стакан виски, глотнул, почувствовал, как тепло пробежало по пищеводу, опустилось в желудок, разлилось по всему телу. Вот так нормально. Исчезло чувство, что из окна на меня кто-то смотрит, а кто-то невидимый вошел в комнату и остановился за моей спиной. Я убрал бутылку в шкафчик, решил, что хватит, и открыл ноутбук.

Но перед этим я проверил, заряжено ли ружье, и поставил его у двери. Так, на всякий случай.

Однажды после обеда, когда от компьютера в глазах стали мерцать голубые искры, я решил прогуляться. Какая тут прогулка — только до озера и обратно. Мимо дома старика, будь он неладен. Ну не в лес же идти. Оделся, взял ружье, пошел по улице. Ружье мешало, но без него я решил из дома не выходить. Не волков я боялся, а чего-то непонятного, о чем говорил старик. Нет, не говорил, намекал. А сам-то он не боится? А ну его к черту!

Вот конец улицы, поворот, его дом. Из трубы дымок, окна занавешены, к колодцу аккуратно расчищена дорожка. Не надо туда смотреть, чужим стал этот дом, быстрее в нашу траншею. Ее начало заносить снегом, но в валенках идти легко. Под ногами похрустывает снег, в голубом небе солнце — яркое, но не греющее. Ветер гонит холодную белую пыль поземки. Но вот и озеро. Белое поле с темной рваной полосой на далеком берегу. Снег на льду неглубокий, часов за пять можно дойти до города, где рестораны, гостиница, горячий душ, работающий телефон…

Телефон… Я включил телефон — сигнала не было. Ну что ему надо? На небе ни облачка, лети сигнал через море и леса. Выключил, убрал в карман, прислушался. Да, не кажется, это не ветер свистит, я слышал явный треск мотора. Ага, вот он. Черная точка надвигалась на меня по озеру, увеличивалась и вскоре превратилась в снегоход. Им управлял мальчишка, по виду старшеклассник. Подъехал, остановился, заглушил мотор.

— Привет, — сказал я. — Классная машина!

— Батин, — сказал парнишка. — Он рыбу ловит, дал прокатиться.

— Сам из города? — я кивнул на противоположный берег.

— Ну, — услышал я в ответ. — А вы в Митяевке живете?

— Да, — я был рад, что парнишка знает нашу деревню. — У бабы Маши.

— Знаю, — сказал парнишка. — Это на краю. Наш дом рядом. Мы сюда раньше летом приезжали.

— А почему перестали?

— А че тут делать? У бати машина, мы можем за грибами или покупаться в любое место поехать. Продаем мы дом, да никак продать не можем.

— А что так? — меня почему-то это очень заинтересовало.

— Дед Иван все к рукам прибрал. Вернее, его сын, Митяй. Покупателей отваживает, пугает. Митяй в нашем районе опер, так вся деревня под ним. Сам он раз в месяц приезжает, за огурцами с помидорами, да за деньгами. Ходит по деревне пьяный, будто за порядком следит.

— За деньгами? — удивился я.

— Ну, — парнишка сплюнул. — Он половину домов в деревне купил, да дачникам сдает. Говорил, что купит наш дом, да такую цену предлагал, что батя его по матери послал.

— Ничего себе, — я был ошарашен. — А я думал, что дед бедно живет.

— Бедно, — согласился парнишка. — Митяй ему ничего не отстегивает. Говорит, что старому деньги не нужны, помирать скоро, пусть лучше грехи замаливает. Дед этот терпеть не может алкашей. Дедов брат был алкаш, мотоцикл его утопил, с тех пор и ненавидит. И Митяя ненавидит, но ничего поделать не может. А вы сами не из Москвы? Говорите как-то по-московски.

— Из Москвы, — подтвердил я. — Застрял тут на зиму.

— Застряли… — парнишка задумался. — А то садитесь, я вас мигом в город отвезу.

— Спасибо, — я покачал головой. — Поживу тут до весны, дела у меня.

— Какие тут дела? — усмехнулся парнишка. — Ну, как знаете. Я бы с ним один в деревне не остался.

Он отвернулся, завел снегоход и исчез в облаке снежной пыли.

Глава 28. Ночь

В окно постучали.

Спал ли я? Не знаю. Стук я услышал с закрытыми глазами. Полежал, прислушался, — тихо. Я открыл глаза, посмотрел на окно, через которое лился свет лунного серпика. Силуэт оконной рамы темнел на полу. Я тронул экран телефона — два часа ночи. Показалось? Я встал, подошел к окну. Луна освещала сарай, почти занесенный снегом забор, чернели ветки старой яблони. Никого. Ноги на холодном полу замерзли. Я надел тапочки, накинул куртку, прошел в гостиную, потрогал остывшую печку. Разжечь? Нет, не хочется возиться с дровами. Сел на стул, прислушался. Кажется, за окном скрип снега. Посмотрел — никого. Яблоня, забор, сарай… На небе луна, рядом созвездие Ориона с красной звездой Бетельгейзе. Тихо. Я уже хотел отойти от окна, как услышал стук в дверь. Негромкий, осторожный, как будто кто-то хотел привлечь внимание, но не создавать панику.

— Кто там? — спросил я, открыв дверь в сени.

Тихо.

— Кто там? — спросил я громче.

— Максим, беда!

Старик? Но вроде голос не его. Сдавленный, сиплый.

— Дядя Ваня, ты что ли?

— Да, беда!

Только этого не хватало! Я вошел в сени, ощупью нашел засов, щеколду, открыл дверь. Старик стоял в распахнутой телогрейке, без шапки. Лицо в тени, не разберешь.

— Что случилось?

— Бабка моя… Лекарство бы какое. Сердце прихватило. Лежит, еле дышит. Я валерьянки накапал, не помогает.

Нитроглицерин у меня был. Недавно сам трясущимися руками вытряхивал из стеклянного цилиндрика белые, рассыпающиеся таблетки.

— Есть таблетки, погоди.

Побежал в спальню, нашел коробку с лекарствами, достал цилиндрик. Старик вошел следом, стоял рядом. Я заметил, что руки у него трясутся.

— Держи, путь таблетку под язык положит. Но потом надо к врачу.

Осекся, как это к врачу? Вспомнил белую пустыню озера и еле видные силуэты городских зданий. Старик махнул рукой.

— Какое тут к врачу. Если бы летом.

Он пытался засунуть цилиндрик в карман, но руки тряслись, никак не попадали в прорезь.

— Давай сюда, — я взял цилиндрик. — Подожди, оденусь и пойдем вместе.

Мороз мешал дышать. Очень хотелось вдохнуть полной грудью, но ледяной воздух обжигал легкие. Я вернулся в дом и вынес шерстяной платок.

— Накинь, а то и ты заболеешь.

Старик кивнул, закутался, застегнул ватник, и мы пошли. Луна светила сзади, мы шли, наступая на собственные тени. До конца улицы дошли спокойно, вот поворот к дому старика, рядом темная стена леса, виднелась тропа, по которой мы с Костомоевым волокли санки с дровами, вот еще немного и…

— Черт! — выругался старик. — Только их тут не хватало!

Волки! Пять хищников стояли у колодца. Стояли неподвижно, луна освещала их морды, покрытые инеем. Впереди самый крупный. Пасть приоткрыта, я увидел клыки, желтые глаза. Нехорошие глаза, злые, как будто он пришел мстить за погибшего товарища. Остальные волки стояли сзади, не сводя с нас глаз, в ожидании команды вожака, готовые к прыжку, чтобы вцепиться в горло, рвать плоть, захлебываясь от потока крови.

— А ну пошли отсюда!

Старик махнул рукой, сделал шаг вперед. Волки не шелохнулись. Только вожак шире открыл пасть, еще больше оскалил зубы. Я огляделся в поисках какого-нибудь орудия. Забор далеко, выломать штакетину не успею. Колодец? Я подошел, снял ведро с цепи, поднял и с силой ударил им о сруб колодца. Металлический звук прозвучал как выстрел. Вожак закрыл пасть и оглянулся на других волков. Те стояли неподвижно, как будто ожидали команду. Я ударил еще раз, подвинул старика и с поднятым ведром пошел на волков. Те попятились. Вожак посмотрел в сторону, снова на нас и не спеша пошел к траншее, ведущей к озеру.

— Вот так-то! — старик не то похвалил меня, не то просто констатировал свершившийся факт.

Мы вошли в дом. Старуха лежала на диване, прикрыв лицо рукой. Увидев нас, она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, вымученной.

— Лекарство принесли, — сказал старик. — Щас мы тебя вылечим.

Я вытряс таблетку, протянул старухе.

— Надо под язык, — сказал я. — Воды не нужно, просто положите и сосите.

Старуха попыталась протянуть руку, охнула, рука опустилась на лицо, по щеке потекли слезы. Я положил таблетку ей в рот, посмотрел на старика. Он стоял рядом, руки подрагивали, казалось, что ноги его еле держат.

— Сядьте, — я постарался придать голосу твердость и уверенность. — Скоро ей станет лучше. Но нужен врач. А еще лучше — переправить ее в больницу.

Старик сидел на стуле с отрешенным видом. Ничего не сказал, посмотрел на старуху, перевел взгляд на меня. В глазах вопрос: а как? Как, как… надо идти в город. Идти сейчас. Через ночное озеро. На городские огни. По колено в снегу. Где больница я знал, отводил туда бабу Машу. А как иначе? Никак иначе. Справлюсь? Надо справиться. Ну, приду, а что дальше? Машина сюда не доедет. Вертолет? Нет у них вертолета. Искать МЧС? А есть у них вертолет?

— Надо идти в город, — сказал я.

Старик сверлил меня взглядом. Молча. Долго так смотрел, потом медленно сказал:

— Я не дойду.

— Есть теплые штаны? — спросил я. Свои я забыл надеть.

Почему спросил? Ведь я еще ничего не решил. Слова как-то сами вырвались. Кто-то внутри принимал решение помимо моей воли.

— Найду, — старик с трудом поднялся, пошел в соседнюю комнату.

— Вот, — сказал он, передавая мне новенькие ватные штаны. — Фонарь еще возьми. Американский, аккумулятор заряжен. Он кого хочешь ослепит.

Фонарь был тяжелый, видно, что мощный. Я включил, яркий луч ударил в стену, комната осветилась, обнажив ее убогость, старость и грязь.

— Вот тут покрути, — сказал старик. — Можно лучом, а можно широко освещать.

Я покрутил линзу. Вместо луча появился сноп света, старик прикрыл глаза ладонью.

— Выключи, этим светом убить можно, — сказал он. — На волков посветишь, они сразу ослепнут.

Старик постоял, подумал, снова пошел в соседнюю комнату, принес толстые рукавицы.

— Возьми, пригодятся. А ты правда в город пойдешь?

Я кивнул, стал одеваться. Старик протянул мне платок.

— Завернись, а то твоя шапочка в такой мороз… Я с тобой выйду, волков шугану.

Мы стояли на крыльце. Старик держал в руках двустволку. Было тихо, серый в лунном свете снег, темные сосны на опушке леса, в небе холодные звезды.

— Щас, я их пугану, — старик поднял ружье и выстрелил. Надо ли это было делать? Кто знает. Я вспомнил слова Костомоева — пусть решение неверное, но, возможно, иначе было бы еще хуже. Я включил фонарь, тонкий луч забегал по стволам сосен. Казалось, что на стволах вспыхивали зеленые и желтые огни. Что-то промелькнуло в голове, но мысли сразу переключились на предстоящий путь. Километр до озера по траншее, куда ушли волки. Потом четыре или пять часов по колено в снегу. Хотя есть след от снегохода, на котором уехал парнишка, но черт его знает, какие кренделя он выписывал, вряд ли он ехал по прямой. Да и в город ли он ехал?

— Ружье возьмешь? — спросил старик. — Тяжелое, но с ним спокойнее.

— Давай, — сказал я. — Кто знает, что там впереди.

В детстве, начитавшись книг о героических полярниках, я любил зимой прийти в парк Лосиный остров и шагать там по снежной целине, продираться через сугробы, представляя, что мои спутники погибли, я остался один, но мне надо обязательно дойти до полюса, поставить там флаг, сфотографировать его и вернуться домой усталым, но гордым героем. Мама бы охала, поила горячим чаем с малиновым вареньем, а отец бы хлопнул меня по плечу и сказал, что он бы так не смог. Замерзший, с мокрыми ногами я возвращался из парка домой, мама ругала меня, говорила, что я теперь точно заболею, а отец ворчал, что меня нельзя больше отпускать из дома одного. Сейчас, когда я шел по нашей траншее, жмурился от яркого света фонаря, оглядывался назад, чтобы убедиться, что нет преследования, холодел от страха, оказаться среди волчьей стаи или лицом к чему-то непонятному, что могло появиться из черного леса. Мои детские мечты превратились почти в реальность. Впереди, правда, был не полюс, а снежная равнина замерзшего озера, вокруг ночная темнота, а я несу с собой немного света, вижу только то, что освещает фонарь, а за пределами светового конуса неведанное, опасное, притаившееся в темноте, готовое внезапно проявиться, наброситься, искалечить и убить.

— Черт! — пройдя метров двести, я остановился. — Патроны!

В стволе остался один патрон. Вернуться? Я оглянулся. Дома деревни скрылись, я стоял в траншее глубиной около метра и смотрел на свои следы поверх волчьих. Как же не хотелось возвращаться! Еще немного и траншея станет не такой глубокой, идти будет легче и не так страшно. Пойду быстрее, выйду к озеру, а там уже легче. Вряд ли волки выйдут на лед. И огни города будут видны. Надо быстрее уйти подальше от леса, тогда страх пройдет. Впереди кусты и камни — там будет спокойнее. Фонарь мощный, будет видно далеко. Я постоял и пошел дальше. Сердце стучало, это все, что я слышал. Шапка и платок гасили остальные звуки. Казалось, что я такой маленький, сижу у кого-то в голове, поглядываю вокруг, а этот кто-то шагает, не слушая меня, идет и идет. Я прибавил шаг, стало тепло, даже жарко. Усталости не чувствовалось. Шаг, еще шаг, вот траншея стала мельче, уже по колено. А вот волчьи следы пошли в сторону, на опушку леса, который остался позади. Фонарь осветил кусты, снежный холм, траншея свернула вправо, еще немного, вот камни, а за ними серая равнина, над ней чернота, звезды, луна, к которой подкралось темное облачко. Все! Дальше уже понятно и совсем не страшно. Вон огни города. Еле видны, но для ориентира сгодятся. Теперь прямо, снег не такой глубокий, можно идти спокойно.

Глава 29. Через озеро

Я начал петь. Когда поешь, то не страшно и не чувствуешь усталости. Можно, конечно, думать о чем-то приятном — это тоже помогает, но только не среди ночи. Мысли среди ночи только простые — быстрее бы все это закончилось.

Я спел про красную кавалерию, о которой ведут рассказ былинники, о пони, который бегает по кругу, о том, как тяжелым басом гудит фугам и о солдате, который всегда здоров и на все готов. На этом мой репертуар закончился. В других песнях я знал только по две строчки, пытался дополнить их мычанием, но это не вдохновляло. Тогда я попытался представить, как я романтично можно описать эту ночную прогулку. Получалось что-то вроде «он оставлял следы на белоснежном покрывале, будто описывал на нем свою историю в безмятежной тишине ночи. Мерцающие звезды — тайные свидетели его странствия, наблюдали его путь». «Какой ужас! — подумал я. — Надо будет написать проще: «ему хотелось совершить небольшой подвиг, хотя он понимал, что все это бесполезно». Вот так ближе к делу. Приду в больницу, согреюсь, послушаю, что они бы рады были помочь, да вот…

Шаг, еще шаг, и с каждый шагом все труднее вытаскивать ногу из снега. Снег неглубокий, но его так много на моем пути. Я старался экономить силы, вытаскивать ногу наполовину, перенося ее дальше, разгребая рыхлый снег. Не знаю, было ли это лучше. Мне казалось, что да. Холода я не чувствовал, зато чувствовал тяжесть ружья за спиной. И с каждым шагом ружье становилось все тяжелее. Надо было оставить его на берегу. Может воткнуть в снег и забрать на обратном пути? Нет, не найду. Вдруг метель занесет следы? Старик тогда меня точно убьет. Без ружья в волчьем крае очень неуютно. А ребята прошли бы через озеро без проблем, как и было задумано. Первый делает тропу, потом меняются. Вот только лед тогда был тонкий, не то, что сейчас. Хоть об этом можно не думать.

Огни города стали ближе. Уже видны отдельные здания, башня водокачки, столбы с фонарями. Где там больница? Кажется, на правом краю, вдали от берега. Надо туда и поворачивать. А что тут темнеет? Чистый лед, лунки рыбаков. Значит, уже близко. Еще немного. Ноги еле слушаются, хочется сесть в снег, отдохнуть, выпить чего-нибудь горячего. Нельзя, быстро замерзну. Вперед, только вперед, писать дальше «свою историю в безмятежной тишине ночи». Еще немного, вот уже пристань лодочной станции, на берегу лодки вверх дном, покрытые толстым белым покрывалом. Желтые фонари освещают пустые улицы, снег убран, кое где даже виден черный асфальт. Иду по центру улицы, на тротуаре скользко, балансировать нет сил. Вот перекресток, церковь — да, помню, больница рядом. Вот ее кирпичное задние. Дорожка посыпана песком, через стеклянную дверь белый свет. Закрыто. Надо стучать. Стучу. Наверное, есть звонок, но искать его нет сил. Ну давай, приходи кто-нибудь. Ага, вот! Охранник. «Чего надо?» Пытаюсь говорить, но губы не слушаются. Показываю на дверь — открой! Открыл. «Чего надо?» Чего, чего. Человеку плохо, сердце. «А ружье тебе зачем?» «Волков отгонять». «Какие ту нахрен волки? Оставь на улице». Охранник смотрит, куда я поставил ружье, пропускает меня внутрь, говорит что-то про скорую помощь, это за углом, там звонок. «Ты чего такой закутанный?» «Из Митяевки через озеро шел». «А больной в Митяевке? Иди в скорую помощь». «Нет, зови дежурного врача, мне надо проконсультироваться». «Щас, хрен с тобой, жди». Жду, вот шаги, врач идет рядом с охранником, они о чем-то разговаривают. Я узнал его — он принимал бабу Машу. Рыжий, на крепких руках веснушки. Много веснушек. Голубой халат. Трет глаза — дремал, наверное. Спросил хрипло: «Больной в Митяевке?» «Да», — ответил я, не узнавая свой голос.

Глаза у врача расширились.

— Вы, значит, пешком ночью через озеро? А я вас помню, вы осенью бабу Машу привозили. А сейчас кто? Баба Настя? Вот беда… Ты садись, садись. У тебя колени дрожат. Пешком через озеро… Ну, ты герой. Знаю я бабу Настю.

Врач сел рядом.

— В скорую идти бесполезно, они не поедут. Их машина по городу еле ползает. Баба Настя, говоришь.

Он замолчал. Потом вздохнул, тихо произнес:

— Знаю я бабу Настю. Дом у меня в Митяевке. К Ивану я бы не поехал, сволочь он. А Настя хорошая, когда мужа нет рядом.

— Как вы поедете? — в тепле губы оттаяли, я уже мог говорить спокойно.

Врач посмотрел на часы.

— Сделаем вот что, — сказал он. — Мое дежурство кончается через полчаса. Ты пока иди к лодочной станции и жди меня. Я на снегоходе подъеду.

— А как баба Маша? — спросил я.

— Нормально баба Маша. Сын ее в Москву забрал, сказал, что весной привезет обратно в Митяевку. А может и у себя оставит. Ты сам-то как туда зимой попал? Хотя, ладно, потом расскажешь. Мне надо обход сделать.

Ветер местами сдул снег с пристани. Я нашел скамейку, сел. Потом не выдержал, сполз и присел на колени, опустив голову. Темные доски пристани были ледяными, но мне было все равно. Стоять и сидеть уже не было сил. Где-то на востоке появились розовые облака, сзади проехала машина, кто-то прошел рядом, что-то спросил. Я покивал, не поднимая головы. И вот треск мотора снегохода.

— Садись, герой!

Доктор в теплой куртке, лицо замотано шарфом, глаза закрыты горнолыжными очками с желтыми стеклами.

— Тебе помочь?

Я, стараясь на кряхтеть, с трудом встал, подошел к снегоходу. В морозном воздухе запах выхлопа был нестерпимым. Я еле сдержал рвотные позывы.

— Держись крепче.

Я сел сзади, обхватил доктора руками. Снегоход дернулся, мы поехали.

— Еду по твоим следам! — доктор был весел. Как это ему удавалось после ночного дежурства?

Ехал он осторожно, не гнал, аккуратно поворачивал, что-то говорил, но так, чтобы мне не надо было отвечать. Я уткнулся носом в его спину, чтобы ветер не мешал дышать. Краем глаза я заметил темные камни, кусты. Доктор медленно въехал на берег, обернулся.

— Сейчас потрясет, держись!

Вот наша траншея, для снегохода слишком узкая, но рядом следы от снегохода Костомоева, доктор обернулся, что-то спросил. Я не расслышал, но вопрос понял.

— Тут друг проезжал, сейчас он в Москве.

— Понятно! — крикнул доктор.

Старик стоял на крыльце.

— Привет, Иван, — доктор вынул из багажника сумку, подошел к крыльцу. — Как Настя?

— Жива покуда.

— Ну, давай, посмотрим.

Я сидел на стуле и смотрел, как доктор возится с бабой Настей. Старик стоял в дверях и потирал грудь.

— Ну что? — спросил он. — Что у нее?

— Надо в больницу, — доктор достал из сумки таблетки. — Это под язык, — сказал он бабе Насте.

— На снегоходе? — удивился я.

— Есть другие варианты? Посадим сзади, привяжем и поедем. Давление у нее в порядке, доедем потихоньку.

Старик вздохнул.

— Алексей, ты это… Прости меня. Одичал я тут, наговорил лишнего.

Доктор махнул рукой.

— Одень ее потеплее и ищи веревку.

Глава 30. У Никиты

— И что было дальше?

Панкрат допил коньяк из рюмки, посмотрел на Макса.

— Ничего не было, — сказал Макс. — Все наши страхи от незнания. Знаешь, проснешься иногда ночью от стука в окно, и тебе страшно. Потом поймешь, что это град в стекло стучит, и дальше спишь.

— Ты рассказал, что случилось в январе, но ведь ты жил до мая. Неужели не было ничего интересного? — спросил Никита.

Теперь действие моего рассказа переместилось в квартиру Никиты. Друзья сидели за столом, в открытую дверь балкона просачивался запах молодых тополиных листьев, машинного выхлопа и шум проспекта Мира.

— Завязка была мощная, — сказал Панкрат. — Письмо сына бабы Маши, пацан этот на снегоходе, доктор тоже что-то знал. Еще этот знаток человеческих душ, Костомоев, на что-то намекал. Старик с ружьем не расставался — почему? Про ночные огни мы поняли — это старик американским фонарем баловался. А волки что, больше не появлялись? Ты там почти четыре месяца один куковал — давай, колись. Что со стариком?

Макс налил в стакан кока-колы, плеснул туда коньяка.

— Да ничего не было! Как доктор уехал, то старик сказал, чтобы я обращался к нему, если что. Ну, там сало, сметана, молоко. Блинов не обещал, их баба Настя пекла. Я что-то буркнул — на ногах почти не стоял. Вроде спасибо сказал и домой пошел. Там рухнул в постель и спал, наверное, сутки. Проснулся от холода — печка остыла. Я встал, зубами стучу, кое-как печку разжег, что-то поел и опять в кровать. А дальше из дома только за водой и дровами выходил. Зарядку стал делать, упражнения всякие, а то совсем бы ослаб. Старика почти не видел. За сараем доски старые были свалены — я их на дрова пустил. Так до мая и прожил. Писал, думал, снег разгребал. Это никому не интересно.

— И на озеро не ходил? — поинтересовался Никита.

— Ходил несколько раз. Нашу траншею заметало, но я немного расчистил. Бабу Настю доктор через месяц привез. Потом она ко мне со стариком пришла, блинов со сметаной принесла, мяса копченого, спасибо сказала. А озеро… Знаете, приду я на берег, посмотрю на город, пойму, что в любой день могу туда отправиться, и так мне спокойно станет. Это как на самолете летишь, а у тебя парашют за спиной. Или на лодке в спасжилете. Никуда тебе из самолета или лодки не хочется, но так лететь или плыть спокойнее. В марте тепло стало. Крыльцо подсохло. Я иногда выйду, сяду на доски, небо голубое, солнце светит, с крыши вода капает, воробьи чирикают. Хорошо было. Сижу, думаю, вспоминаю. Потом домой иду записывать. Время незаметно летело.

Панкрат сходил на кухню, принес чайник, разлил по чашкам.

— Хреновый у тебя рассказ получился, — сказал он. — Замах был, а все кончилось пшиком. Ты бы придумал что-нибудь таинственное. Например, девиц, которые в лесу жили и по ночам огни зажигали. С волками они дружили, а тебя хотели извести, потому как ты с ружьем ходил и готов был всех убить.

— Жизнь всегда проще, чем в книгах, — вздохнул Макс.

— Ну да, — добавил Никита. — А так бы Наташка была из этой девичьей стаи, связной между ними и Москвой. Ты вспомни, как она с волком общалась. В столице у них штаб-квартира, они хотели стать ночными царицами во всей России. Ну а Наташка была бы у них самой главной.

— Она сможет, — согласился Панкрат. — Платье подходящее подберет и не то сможет.

— А если серьезно, — сказал Никита, — то Макс что-то не договаривает. Не может быть, чтобы день сурка длился четыре месяца. Что-то важное ты пропустил. Макс, я прав?

Из дневника Макса

Сегодня собрались у Никиты, чтобы… Да нет никакого «чтобы», просто давно не виделись. Есть нам что вспомнить. Этих воспоминаний хватит надолго. Никита говорил что-то про «день сурка», который тянулся у меня четыре месяца. Ну да, утром каша, потом расчистка дорожек к колодцу и сараю, на обед суп, потом работа, ужин, снова работа… И так всю зиму. Дни похожие один на другой, но это если смотреть на меня со стороны. А внутри никем не видимые взлеты и падения, радости и огорчения, эйфория и депрессия, любование собой и презрение, осознание своей ничтожности. Чего мне не хватало? Пожалуй, критика. Объективного, но доброжелательного. Который не только бы ругал, но и находил что-то хорошее в моей философской писанине. Кто-то писал, что критика вызывает сомнение. Это если неправильная критика. Хорошая критика стимулирует, работает, как муза.

Скучал ли я без женского тепла? Не очень. Когда много работаешь, то это уходит на второй план. Однообразная еда? Да, иногда хотелось что-то новое, но поешь супу, погладишь набитый живот и выкинешь такие мысли из головы. Дни и в самом деле были похожи один на другой, но однажды…

Я не стал им рассказывать о тех трех днях в феврале, когда услышал треск мотора снегохода. Тогда я не был готов. А все потому, что Никита выглядел спокойным, на работе у него все хорошо. Похоже, что он смирился, — никаких разговоров о новых проектах. Какие-то туманные намеки о том, как хороша одна из его сотрудниц, как она его понимает. Ну что ж, удачи тебе. Не хотелось его огорчать моим рассказом. Потом он все узнает, но это потом. А те три дня… После них меня перестал интересовать старик со своими проблемами, волки с лешими тоже вылетели из головы — живут в лесу и пусть живут. Хемингуэй писал о парнях, прошедших войну, — у них изменились моральные ценности. Война и любые экстремальные условия хорошо прочищают мозги. А у меня мозги прочистились по другой, более приятной причине. А все потому, что в один из солнечных февральских дней я принес дрова, сложил их около печки и начал готовить обед. Треск мотора снегохода меня не удивил — подумал, что опять приехал Костомоев вместе с Коляном. Оба любители зимней рыбалки, а Костомоев говорил, что на нашем озере рыбалка одна из лучших. Я был бы рад увидеть их обоих. Честно говоря, общения мне не хватало. Оделся, вышел на крыльцо и увидел не Костомоева, а Наташку с незнакомой женщиной. Красивой, стройной, элегантной даже в зимнем наряде. Синий пуховик с белым пушистым воротником, белая шапочка, серые варежки… Женщина посмотрела на меня, улыбнулась. Черт, как она улыбнулась! У меня даже сердце застучало.

— Макс, привет! — закричала Наташка, вынимая из багажника увесистую сумку. — Решили тебя подкормить. Кстати, знакомься, это Ирина.

Ирина… Бывшая жена Никиты. Она уже приезжала в этот дом. Зачем опять? Ведь тут нехорошие для нее воспоминания. Сразу два удара: измена мужа и проблемы с фирмой. Да, тогда она была спокойна, но ведь это только внешне. Она что, решила так убить эти воспоминания? Заменить их новыми?

Ирина подошла, протянула руку.

— Заочно мы уже знакомы. Рада увидеть вас.

Я что-то пробормотал, хотел поцеловать руку, но не сообразил — можно ли целовать руку в варежке, или сначала надо ее стянуть? Ограничился рукопожатием, взял у Наташки сумку, пригласил их в дом. Хорошо, что утром я затеял генеральную уборку и мое жилище выглядело весьма пристойно. Ирина вошла первой, огляделась.

— Тут вроде была веранда? — спросила она.

Я кивнул и открыл дверь.

— Это здесь, но я тут не топлю, сейчас холодно.

Ирина ничего не сказала, оглядела стены, поправила картинку с аистом, провела пальцем по клеенке на столе, присела на диван, посмотрела на отопитель.

— Можно включить? — спросила она. — Я буду спать здесь.

Я включил, загорелась красная лампочка. Ирина смотрела на нее и молчала.

— Здесь вы можете простудиться, — сказал я.

Ирина продолжала смотреть на лампочку, молчала, потом медленно подняла голову и тихо сказала:

— Я взяла с собой теплое белье. И потом, я закаленная, холода не боюсь.

Я смотрел на нее и вдруг понял, что она мне очень нравится. Уверенный взгляд, сначала подумаешь, что сидишь с серьезной женщиной, потом она вдруг улыбнется, в глазах мелькнут искорки, повернется к тебе и такой станет родной, понятной. Куда делась серьезность?

— Максик, — крикнула Наташка, — иди сюда, будем продукты разбирать.

Дальше началась суета. Деловая такая суета, от которой меня отстранили. Ирина начала готовить обед, а Наташка затеяла большую стирку. Я натаскал и согрел воду, Наташка притащила из сеней оцинкованное корыто, сказав, что она еще в декабре его заприметила и приехала сюда специально, чтобы все перестирать, а заодно научить меня этому важному делу.

— Сколько можно спать на грязных простынях! — возмущалась она.

Я смотрел на нее и радовался, что Панкрат окажется в хороших руках. Ирина помогла ей с полосканием, вымыла полы, заново перемыла всю посуду. В общем, к вечеру все блестело, на улице морозилось на веревке белье, стол был уставлен мисками и тарелками, в рюмках золотился французский коньяк. Даже лампочки в протертых плафонах старенькой люстры светили весело и празднично.

— Мы к тебе на три дня, — сказала Наташка после первой рюмки. — Я все рассчитала. Завтра будет день здоровья. Пройдем по вашей траншее до озера, расчистим, если надо. Вечером побеседуем с волками…

Я не стал ей рассказывать об убитом волке.

— Послезавтра займемся дровами и зайдем к в гости к дяде Ване, — продолжила Наташка. — У меня для них есть подарки.

Я рассказал о бабе Насте — доктор привез ее четыре дня назад.

— Тем более, надо поддержать старушку. А потом еще погуляем и уедем в Москву. Если хочешь, можем отвести и тебя. Снегоход трехместный, специально такой взяла.

Я покачал головой. Наташка еще спросила, не будет ли мне скучно. Странный вопрос. У меня были скучные дни, и именно их я хорошо помню. Серое небо, дождь, по оконному стеклу ползут капли. Или я жду девушку, она должна приехать из отпуска на море. Я сижу на пляже у реки, зеленая трава начала желтеть, мошки летают…

— Мне надо еще кое о чем подумать, — сказал я. — Тут нет связи, нет интернета — где сейчас такое найти. Идеальное место, чтобы заглянуть в себя.

Ирина подошла, кивнула.

— Я согласилась сюда поехать именно по этой причине. Хоть три дня пожить без новостей, без звонков.

— Может ты останешься тут до весны? — засмеялась Наташка.

— Может и останусь, если Макс не будет против, — улыбнулась Ирина.

— Вот уж нет! — сказала Наташка. — Ты ему весь зимний праздник испортишь. Начнешь философствовать, найдешь проблемы. Оставь мужика в покое. Макс, я правильно говорю?

Я сказал, что желание женщин для меня закон, что я буду рад любому их решению, вот только таким красивым тут будет скучно. В общем, молол всякую чепуху, но мне было хорошо. Две красивые женщины, вкусная еда, прибранная комната, новые запахи — пахло не дымом и кислятиной, а свежестью и нежными духами. И главное, все московские проблемы очень далеко и отсюда казались незначительными.

Не буду подробно описывать, как мы проводили время. Разговоры были пустыми, но веселыми. Женщины постоянно были в прекрасном настроении. В гости к старикам мы сходили, Наташка там была на уровне, всех развлекала и развлекалась сама. Ирина тоже была весела и мила. Старик явно влюбился в обеих и пребывал в необычно хорошем расположении духа. Старушка даже прослезилась, когда мы уходили. Расскажу о другом, главном для меня, о том, что перевернуло мою жизнь. Вечером перед отъездом Ирина спросила, о чем я пишу.

— Книгу о том, как мы выбираем путь на развилках.

— Много написал? — спросила она.

— Все написал, сейчас переписываю. Хочешь посмотреть?

Мы сидели на веранде. За окном падал снег, но было не по-зимнему тепло. Я принес компьютер и открыл вордовский файл.

— Да… — сказала Ирина, просмотрев текст. — Я читала и вспоминала, что делала на своих развилках. Как будто не я сама принимала решения.

— Я об этом и пишу.

— Я это поняла, но что подталкивала меня на развилках?

Она посмотрела на меня, долго не отводила взгляд. У меня пересохло в горле.

— Расскажи, — попросил я.

Мы просидели до трех утра. Чай с сушками, бутерброды с сыром и колбасой, вино, немного коньяка…

— Ну вот и все, — сказала Ирина, — я устала и тебя заболтала. Ты, наверное, понял, что все свои решения я принимала в каком-то сомнамбулическом состоянии. Как-будто не я сама решала. Про свою сегодняшнюю жизнь рассказывать не буду. Это никому не интересно, а для меня слишком чувствительно.

Я поблагодарил, взял ее руку, поцеловал. Она на секунду прильнула ко мне.

— Ты хороший, — сказала она. — Поцелуй меня, а то что-то стало грустно.

Мы поцеловались. Ее губы были сухими и теплыми. Я встал, погладил ее плечо и пожелал ей спокойной ночи.

— Не уходи, — вдруг сказала она. — Я долго не усну, побудь со мной.

Мы проснулись в девять утра.

— О, Боже, — сказала Ирина, потягиваясь. — Наташка уже встала. Ты как?

— Счастлив! Мне кажется, что еще сплю, — сказал я.

— Я тоже, давай скорее одеваться.

Мы вошли в комнату. Наташка сидела за столом и намазывала маслом будущий бутерброд. Увидев нас, она вскочила, подбежала к Ирине, обняла ее, поцеловала. Потом все это проделала со мной.

— У меня только чай готов, — сказала она. — Печку долго растапливала.

Глава 31. Тополиный пух

— Скоро тополиный пух полетит, — сказала Ирина.

Мы шли по улице, засаженной тополями. Деревья были обрезаны, на вершинах толстых старых стволов круглились зеленые шапки.

— Как вы тут с Никитой живете? — Ирина взяла меня за локоть, прижалась, я почувствовал ее грудь. — У меня на пух жуткая аллергия. Глаза красные, нос сопливый, голова раскалывается, жить не хочется.

Я высвободил руку, обнял ее, погладил по спине.

— У тебя красивая крепкая спина, ни капли жиринки.

Ирина улыбнулась. Моя рука скользнула ниже.

— Веди себя прилично, видишь, молодежь на нас смотрит.

— Пусть учатся.

— А где окна Никиты?

— Третий этаж, видишь балкон со стремянкой?

— Вижу, он единственный без цветов.

— Не мужское это дело. Мой балкон с другой стороны, он тоже без цветов.

— Ну да, вам, путешественникам, это лишнее. А давай кота заведем? У Наташки знакомая котят раздает.

Я замешкался.

— Но ведь ты…

Ирина засмеялась.

— Где трое, там и четверо. Справимся, не бойся. И знаешь, что… Давай в выходные переедем ко мне. Я не могу жить рядом с Никитой. Понимаю, что это глупо, но я все время боюсь его встретить. А твоя квартира будет кабинетом. Захочешь побыть один, поработать, подумать — будешь сюда приезжать. Обо мне не беспокойся. Я привыкла быть одна, скучать буду, но не трагично.

Я кивнул. Я был согласен на все. Кота, так кота. Переехать, так переехать. Философская книга закончена, о чем писать дальше, я не знал. Да и не хотел. Мне было хорошо и без моей работы. Умных мыслей никаких — и это замечательно. Когда счастлив, то мысли простые — завтра должно быть лучше или так же. Даже мой блог был заброшен, а число сообщений, которые я даже не открывал, превышало сотню. Ладно, сейчас не до этого. Чтобы сделать нечто значительное, надо слегка свихнуться, ночами сидеть за компьютером, жить текстом, его смыслами. Это когда-нибудь потом, сейчас у меня в голове другое, что-то пьянящее, заставляющее улыбаться и радоваться даже будущему коту в квартире.

И тут у меня звякнул телефон, сообщая, что пришло письмо.

— Что-то срочное? — спросила Ирина. — Ты чего-то ждешь? Прочитай, ответь, а я пока в магазин зайду. У нас масло и сыр кончаются.

Она легко вбежала по ступенькам и скрылась за стеклянной дверью. Я достал телефон и открыл письмо. Прочитал. Наверное, я пожал плечами или хмыкнул — не помню. Но что-то такое обязательно сделал. Хотел сразу отправить письмо в мусорную корзину, но внутренний голос прошептал: «Не торопись, подумай, а лучше включи его в книгу. Ведь дальше описывать историю ты не будешь, а это хоть как-то расставит точки». «Какая книга?» — удивился я. «Новая, которую ты напишешь», «И какие точки? — продолжал удивляться я — это больше похоже на многоточие, странное такое многоточие». «Почему странное, ты не ожидал такого письма?» — сказал внутренний голос. «Не знаю, но оно мне сейчас не нужно», — я сопротивлялся, не понимая, почему это письмо такое важное. «Отвлекись на минуту от мыслей о коте и переезде, — сказал внутренний голос. — Хотя, тебе это сейчас трудно. Ладно, думай, о чем хочешь, но письмо не стирай, а когда будешь писать, то включи его в текст, пусть оно завершит твою книгу. Потом поймешь, зачем это нужно». «Хорошо, — сказал я. — Включу». Вот это письмо.

«Максим, здравствуй! Прости за наглость, но я хочу… Нет, прости, я просто приглашаю тебя приехать к нам в сентябре. Я зарезервирую две недели — напиши, когда тебе удобнее. В сентябре в Тоскане чудесно. Мягкая, но теплая погода. Я покажу тебе все окрестные городки, ты ведь толком ничего не видел в свой приезд. Часто вспоминаю, как мы сидели у ручья. Я тебе не все рассказала. Поверь, тебе будет тут хорошо и интересно. Если честно, то я скучаю без тебя. Мне тут некому рассказать, что я чувствую, о чем думаю. В Москве, наверное, скоро понесется по улицам тополиный пух, тротуары покроются июньским снегом. Расскажи мне об этом. Мой телефон ты знаешь. Звони, я буду очень рада поболтать с тобой. Целую, Алена».

Книги Владимира Дарагана

Игра на бирже

Можно ли заработать, покупая и продавая акции?

Женщины и мужчины

Эта книга о любви, написанная мужчиной. Какие-то рассказы и повести могут показаться грустными, даже трагичными, но такой бывает жизнь. Ничто в ней не вечно. Однако это не означает, что у нас нет надежды. Хорошее случается редко, если мы только вздыхаем и ждем неизвестно чего. Или ищем замену незаменимого.

Однажды

Это сборник рассказов о жизни во времена развитого социализма и перестройки, лихих 90-х и спокойных нулевых. Веселых рассказов много больше, чем грустных, — ведь почти в любой ситуации можно улыбнуться — и жить станет легче. Книга могла бы стать автобиографической, будь у автора хорошая память. Однако в своей памяти автор не уверен, поэтому предлагает вам рассматривать эти записи как истории, которые могли случиться с каждым, кто родился во времена СССР.

Идеальная Катя

Повесть «Идеальная Катя» о трудной любви девушки с необычными способностями. В сборник включены также рассказы, эссе и миниатюры о людях, которые больше других стараются думать о том, что их окружает, ироничные зарисовки, наблюдения и немного философских размышлений о повседневной жизни.

Накапливаемая внезапность

Книга заставит вас улыбнуться. Это сборник эссе и миниатюр о труде писателя, литературе и просто о жизни. Автор старался говорить о серьезных вещах как можно проще. Кажется, это получилось.

На машине по Италии

Эта книга рассказывает о трех автомобильных путешествиях по Италии. Десятки городов в Сицилии, Тоскане, Умбрии, Марке, где нет толп туристов, где средневековье перемешалось с двадцать первым веком. Автор влюблен в Италию и постарался разделить с читателями это чувство.

Медленным галопом по Святой земле

Эта книга об автомобильном путешествии по Святой Земле. Прочитав книгу, вы побываете в Иерусалиме, на берегу Средиземного моря, в Акке, побродите по окрестностям озера Кинерет, посетите чудесный городок Цфат в горах Галилеи, Мертвое море, Кумран, Массаду, окрестности Эйлата. И как бонус совершите путешествие по Иордании в сказочную Петру.

Российские этюды

Эта книга первая в серии о путешествиях по России. Автор открывает для себя новую страну, которую не видел несколько лет. В книгу вошли прогулки по Москве, Санкт-Петербургу и путешествие по Золотому кольцу России. Старое переплетается с новым, вызывая противоречивые чувства, о которых автор и попытался рассказать.

Мы и наши гены (совместно с В. Полуновским)

Книга состоит из бесед физика и биолога о генетике и природе человека. Что определяет нашу личность и нашу судьбу: гены, среда или случай? Как устроены гены, как они спят и работают? Гены и душа, гены Адама и Евы, гены и любовь, что не так с мужчинами, генетический контроль интеллекта и многое другое.

Ладога

Ладога, трое мужчин на яхте. Философские и лирические заметки бравого матроса, написанные под руководством капитана и боцмана.

Париж, Амстердам, Вена, Мюнхен и др.

Эта книга о путешествиях по Европе: Париж, Амстердам, Вена, Мюнхен, Хельсинки, Таллин, Юрмала, Рига. Автор старался сделать текст не только познавательным, но и веселым. Кажется, у него это получилось.

Надо что-то менять

Короткие и длинные рассказы, эссе, миниатюры, фразы. Все о повседневной жизни, которая не так проста, но и не так сложна, если есть чувство юмора.

Российские этюды — 2

Москва, Питер, Кисловодск, Пятигорск, Железноводск, Ессентуки, Псков, Печоры, Изборск, Пушкинские Горы, Тарту, Сестрорецк, Комарово. Репино, Зеленогорск, Углич, Кострома, Ярославль, Тутаев, Калязин, Плес, Калуга, Тула, Ясные Поляны, Рязань, Константиново, Пушкино, Таганрог, Ростов-на-Дону. Это не путеводитель. Книга о том, что автор почувствовал и подумал в этих городах.

Рассказы об Америке

Автор долгое время жил в Америке. Работал в трех университетах, в большой корпорации, занимался бизнесом. Но книга не только о работе. Быт простых американцев, их отношение к жизни и деньгам, медицина, забавные истории, путешествия по стране — автор написал об этом интересно и весело.

Недосказанность

Это сборник миниатюр и эссе, написанных в разные годы. Немного философских, немного смешных, немного грустных. Как и наша жизнь.

Марсиане

Марсиане — миф или реальность? С чем столкнулись сотрудники марсианской станции? Почему вся информация о марсианах исчезла из Всемирной Сети? Есть ли избранные земляне, каково их предназначение? Что ждет нас в будущем? Все это предстоит узнать журналисту, попавшему в круговерть странных и загадочных событий.

На Верхнем озере

Это сборник рассказов о путешествиях по берегам Верхнего озера — одного из Великих американских озер. Скалы, розовые и черные пляжи, горные реки, водопады, дремучие леса — более 100 фотографий, сделанных во все времена года. Тут также найдете рассказы о поисках агатов, библейских гигантов и др.

Путешествия во время пандемии

2020-й год. Пандемия, маски, закрытые границы, путешествия ограничены. Но ведь можно пригласить друга, растопить камин, взять в руки глобус и начать с ним виртуальные путешествия по пространству и времени.

40 рассказов для мальчишек и девчонок

В этой книге нет драконов, волшебников, говорящих котов и шагающих грибов. Это сборник веселых рассказов о приключениях мальчишек в городе, в деревне, в школе… Они представляют себя сыщиками, играют в индейцев, неохотно учатся в музыкальной школе, играют в шахматы, участвуют в театральных представлениях, занимаются гидробиологией, делают ракеты, охотятся на гусей, исследуют старые чердаки, ходят в походы, рисуют картины, изготавливают «живую воду», покоряют Северный полюс… Прочитайте книгу, и вы полюбите веселых, неунывающих героев этой книги.

ФОТОГРАФИЯ — советы и идеи

В книге 160 советов и идей для фотографов. Построение кадра, всегда ли нужен фоторедактор, специфика съемки смартфоном. Как снимать людей, что искать фотографу в городе и на природе весной, летом, осенью и зимой. Какие интересные фотографии можно сделать, не выходя из комнаты. Как обрабатывать и продавать ваши работы в интернете. Все это вы узнаете, прочитав эту книгу.

Прованс

Вы посетите с нами 37 старинных городов и деревень на берегу Средиземного моря и в центральной части Прованса, посмотрите 180 фотографий. Десятки знаменитых писателей и художников жили или работали в этом чудесном крае. Всем ли понравился Прованс? Были ли они тут счастливы? Что говорили о Провансе Мопассан, Чехов и Салтыков-Щедрин? Как Прованс вдохновлял Пикассо, Моне и Синьяка? Над чем тут работали Бунин, Ницше и Петрарка? Где Нострадамус написал свои катрены? Любил ли Прованс Маркиз де Сад? Кто из знаменитых покупал тут замки? Где Ван Гог написал свои самые известные картины? Всё это и многое другое вы узнаете, путешествуя вместе с нами.

Нормандия и Бретань

Книга о путешествии по Нормандии и Бретани. 25 средневековых городов: замки, крепости, места, где жили и работали художники и писатели. Тут родился импрессионизм, образовались Сен-Симеоновская и Понт-Авеновская школы художников. Моне, Ван Гог, Синьяк, Гоген, Боннар, Бернар, Буден, Курбе, Серузье и многие другие любили эти края. Тут разворачивались события в книгах Марселя Пруста, Гюстава Флобера, Мопассана, Сименона, Акунина… Жанна д’Арк, Ричард Львиное Сердце, Франсуаза Саган, Эмиль Верхарн, Шарль Бодлер … — все они связаны с Нормандией и Бретанью — о них мы тоже расскажем. Открывайте книгу и путешествуйте вместе с нами. Будет интересно!

Российские этюды — 3

Москва. Хаотичные блуждания внутри и за пределами Садового Кольца. Что происходило за старыми стенами, о чем думал автор, что вспоминал? Впечатления от поездок в метро, трамваях и электробусах. Хорошо ли жить у Патриарших и где надо покупать холодец? Где же находился дом Маргариты? Где герои романа Булгакова пели песню «Славное море, священный Байкал?» А что нового автор увидел в Питере и на берегу Финского залива? Как он искал клад на Соловецких островах? Это и многое другое вы найдете в этой книге.

Блокноты

Блокноты… толстые и тонкие. В них фразы, абзацы, короткие рассказы о мужчинах и женщинах, о скучном быте и интересной работе, о жизни в палатке и мистике вокруг нас. Сказки для взрослых, наблюдения и попытки размышлять, о художниках, музыкантах и писателях, полезные и вредные советы. Местами смешно, иногда грустно, но это редко. Но автор надеется, что всегда интересно.

Блокноты — 2

Продолжение серии «Блокноты». Автор снова надеется, что читателю будет интересно.

Вокруг Парижа

Мы побываем в местах, где известные художники ставили мольберты, а писатели написали любимые нами с детства книги. Вот несколько имен: Дюма, Золя, Мопассан, Тургенев, Цветаева, Метерлинк, Мане, Моне, Писсарро, Ван Гог, Гоген, Сезанн, Лотрек, Ренуар, Сислей… — список можно продолжать и продолжать. Чем знаменит лес Фонтебло, где родился Людовик 14-й, почему в Петергофе есть дворец Марли, а во Франции от него остался только фундамент, где граф Игнатьев выращивал грибы, видел ли Тургенев из окна дом Полины Виардо… Это и многое другое вы узнаете, прочитав эту книгу.

Корпорация

Молодой программист-аналитик приезжает в странный город, чтобы начать работу в очень странной корпорации. Кажется, что он попал в коммунистическое общество, где все счастливы, где по вечерам на кухнях не ругают власть. Появилась любимая женщина, друзья, все вроде у него хорошо, но в корпорации начинает происходить что-то непонятное. Жизнь в городе меняется, наш геРой оказывается в центре событий и начинает меняться сам. Можно ли насильно сделать людей счастливыми? Вот вопрос, на который пытается найти ответ герой книги.

Лондон, Кентербери, Кембридж

Рассказ о знаменитых людях, живших и работавших в Лондоне, Кентербери и Кембридже. Два путешествия по улицам этих городов, где мы встретимся с Агатой Кристи, Чарльзом Диккенсом, Джоном Голсуорси, Александром Герценом, Зигмундом Фрейдом, Конаном Дойлом, Оскаром Уайльдом, Джеймсом Джойсом, Гербертом Уэлсом, Джорджем Оруэллом, Робертом Скоттом, Джеромом К. Джеромом, Марком Твеном, Аланом Милном, Исааком Ньютоном, Даниелем Дефо, Томасом Мором и многими другими.

Блокноты — 3

Продолжение серии «Блокноты».

Впечатления

Заметки о путешествиях: Мексика, Коста-Рика, Италия, Бельгия, Париж, Тель-Авив и город, где жил и работал Иероним Босх — Хертогенбос. В книге более 350 фотографий. Это не путеводитель по музеям и достопримечательностям и не исторический справочник, только впечатления во время странствий.

Оптимистические этюды

Автор хотел написать о чем-то хорошем и светлом. Да так, чтобы прочитать и сразу захотеть самому сделать что-нибудь хорошее и светлое. Почему этюды? А потому, что это не сборник рассказов или эссе. Это наброски, контуры рассказов и лирические зарисовки. В книге нет ужасов и описаний депрессии. Герои этюдов верят, что завтрашний день будет немного лучше предыдущего. Или стараются, чтобы он стал лучше. Такая вера, наверное, и называется счастьем.

Рой

Роевой разум — что это такое? Опасен ли он для человечества? Два программиста создали такое чудовище, увидели возможные последствия и начали думать, как от него избавиться. Возможно ли это?

Content

Развилки
Владимир Дараган

Предисловие

Часть первая

Глава 1. Ноябрь — лучший месяц

Глава 2. Пропавший

Глава 3. Отпуск

Глава 4. Холмы Тосканы

Глава 5. Как тесен мир!

Глава 6. В Париже

Глава 7. У озера

Глава 8. Святая земля

Глава 9. Охотница

Глава 10. Сложные решения

Часть вторая

Глава 11. Что дальше?

Глава 12. Деревенский отель

Глава 13. Учет и контроль

Глава 14. На опушке

Глава 15. Тревожный вечер

Глава 16. Траншея

Глава 17. Будни

Глава 18. Незваные гости

Глава 19. Новогодняя ночь

Часть третья

Глава 20. Первое января

Глава 21. Один

Глава 22. Вдвоем

Глава 23. Дрова и книга

Глава 24. Алена

Глава 25. В лесу

Глава 26. Письмо

Глава 27. Старик

Глава 28. Ночь

Глава 29. Через озеро

Глава 30. У Никиты

Глава 31. Тополиный пух

Книги Владимира Дарагана