Иличевский Александр

7 октября

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Авторский сайт Александра Иличевского – https://www.ilichevsky.com

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Ник Теплов

Корректоры: Наталья Федоровская, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Иличевский, 2025

Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

В мирное время сыновья хоронят отцов, а на войне – отцы сыновей.

Геродот

7 октября 2023 года отряд Рона Берковича, сержанта Армии обороны Израиля (IDF), был высажен с вертолета Black Hawk UH-60 в районе кибуца Нир Оз спустя три часа после того, как в эфире прозвучал позывной «Турецкий всадник» – «Рохев турки», – означавший появление террористов. Отряд Берковича еще при посадке вступил в бой с прорвавшимся из Газы спецназом ХАМАСа. После того как группа террористов была уничтожена, бойцы IDF приступили к осмотру местности. Сразу стало понятно, что они имеют дело с армией дьявола. Изнасилованные трупы, отрезанные женские груди, которыми играли в футбол, связанные тела детей, сожженных заживо, вырезанные из материнского чрева и обезглавленные младенцы – невиданные в истории зверства – вот что лицезрели солдаты. Командир отряда Рон Беркович держался дольше всех, в то время как его подчиненных рвало от ужаса и они не могли продолжать осмотр. Позже у десантников развилось посттравматическое стрессовое расстройство, а Рон Беркович ослеп и ничего не видел в течение пяти дней. Так случается психологическая слепота, когда приходится видеть невыносимое. Только через полтора месяца отряду Рона удалось вернуться в строй, чтобы воевать в Газе.

Озеро Кинерет у Тверии. Отец и сын сидят среди камышей на берегу, следят за поплавками и отмахиваются веточками от мошки и комаров. Время близится к закату. Вдруг появляются стрекозы. Воздушное полчище этажерчатых насекомых, чьи крылья сделаны из слюдяных витражей. Комары и мошка мгновенно пропадают в пастях крутящих фигуры высшего пилотажа стрекоз.

Ошеломляющее шуршание сменяется тишиной. Поплавки неподвижны.

– Пап, ты меня любишь?

– А ты вспоминал меня этим летом?

– Конечно. Как мы с тобой во Франции на гору с замком забирались. Как на развалинах ели бутерброды. А потом я потерял солдатика, которого брал с собой, и очень расстроился. Как вечером рыбу на углях в фольге запекали…

– Я люблю тебя.

– А что будет, когда ты умрешь?

– Я превращусь в ангела и буду охранять тебя.

– И никуда-никуда не исчезнешь?

– Нет.

Мальчик помолчал.

Рим, базилика Девы Марии Снежной. Он повернулся, чтобы двинуться обратно на выход, – и замер: пласт света, льющегося из приоткрытых створок дверей, оттеснил сумрак, и стало видно, как девушка в джинсах преклонила колени для исповеди. Тьма, скрывавшая ее лицо в пространстве исповедальни, казалась священной. Затем он вышел под снежное небо. Снег падал колоннами, и виделось, что Глухов распознаёт каждую кружащуюся снежинку в отдельности даже на страшной высоте. Прохожие, ослепшие от метели, шли по тротуарам, не замечая друг друга. Что их ждало по возвращении домой? Накрытый стол? Или потемки и холодный свет из окна, сочащийся над городом из снежного покрова? Иван Глухов зашел в подворотню, нырнул в подъезд. Лифт потащился вверх, но вдруг дернулся и замер – вместе с сердцем. Затем рванулся – и ушел вбок шахты, Глухова вжало в стенку. Скорость была набрана такая, что кабина вытянулась вдоль направления движения и превратилась в вагон поезда. Кто управлял локомотивом? Тот незримый в темноте исповедальни священник? Поезд мчался, поднимая с путей крылатые фонтаны свежего снега. Миновали пропасть, образовавшуюся на месте Европы, пронеслась Украина, потянулась Россия, Урал простучал под колесами, распахнулась тьма Сибири, затем надвинулся Тихий океан. Полная луна безучастно смотрела вослед вагонам.

Глухов проснулся от вкрадчивой сначала мелодии будильника; сон в поезде вырвался наружу и иссяк. Лабрадор Шерлок еще спал. Когда старый Шерлок спит и, похрапывая, поскуливает, он очень по-человечески это делает. Вот это и приводит к догадке: собачьи сны почти человечьи. Есть в снах нечто, что уравнивает немного всех, кому они снятся. Человек во сне глупеет, по его безволию нарушается все, что только может нарушиться, и люди становятся во сне немного животными; ну или ангелами. Во всяком случае, они несколько теряют человеческий облик. Что же мешает собакам становиться во сне немного людьми?

Будильник звенел каждое утро, кроме выходных, в 5:50. Первым делом Глухов впотьмах тащился в кухню и варил в джезве с двойным дном, заполненным морским песком, крепчайший Lavazza, смолотый обязательно накануне, перед тем как идти спать. Затем доставал из холодильника молоко, наливал треть чашки и ставил на сорок секунд в микроволновку. Тем временем всходил кофе. Соединив две жидкости, Глухов приступал к пробуждению. И только покончив с кофе, он сворачивал самокрутку и с наслаждением закуривал. Через минуту снимал с полки таблеточный контейнер, высыпал в рот содержимое ежедневной ячейки и запивал стаканом воды из фильтра. Оставалось только поздороваться со вскочившим к тому моменту с лежанки Шерлоком, умыться, пройтись с лабрадором по улице, облегчить собачку и накормить.

Ивану Глухову пятьдесят два года, и имя его – прибежище. Иногда ему казалось, что у него есть второе имя и он когда-нибудь узнает, кто он: например, Самюэль Вернон – бедный герой «Пятнадцатилетнего капитана» Жюля Верна. Или Бенджамин Уиллард – капитан разведки из «Апокалипсиса сегодня». Недаром Глухов был уверен, что у него есть двойник – простая вера, схожая с предрассудками древних египтян, считавших, что к каждому человеку прикреплена высшими силами сущность, чье имя особое – Ка. Этот Ка, точнее связанное с ним расщепление личности, как раз и отвечает за способность сознания к абстрагированию, к воображению вообще. В снах – действует Ка.

С 7 октября 2023 года прошло три месяца, и за это время Глухов был вынужден удвоить дозу венлафаксина и арипипразола. Теперь он не так часто погружался в состояние ужаса и ярости. Теперь он реже вскакивал среди ночи, бормоча: «Артемка, родной, как ты там, как, мой маленький…» Теперь он, пока допивал кофе, не погружался в телефон – в пришедшие за ночь новости из Газы. Теперь его ощущения напоминали собой то, что он однажды испытал, увидев фотографию, вынесенную на обложку книги французского философа, которым увлекался в юности: камбоджийского партизана подвергли страшной казни – посажению на кол; а чтобы человек не умер от болевого шока, его предварительно обкололи огромной дозой морфина, так что казнимый начал даже улыбаться. Да, Глухов теперь мог думать – и даже на посторонние происшедшему 7 октября темы, но все равно диэлектрическое его стекло, находящееся под чудовищным напряжением, время от времени пробивало, и тогда его охватывал клубок молний и искр, искореживавший все его тело и то, что осталось от души.

Сейчас Глухов смотрел с балкона на лесистую гору, за которой пролегает дорога на Хеврон, и думал случайную мысль: есть ли любовь с первого взгляда? Что он вообще знает о любви, кроме любви материнской, сопряженной с ежемгновенной заботой и участием? Мать любила его, он восхищал ее с младенчества. Она дрожала над ним и его сестрой и говорила: «Что такое счастье? Счастье – это когда дети не болеют». Любовь к женщинам Иван относил к иному миру, в котором есть место искусству. В юности любовь понималась им как боль и предел устремления, сочетаемые с высшим сексуальным наслаждением. Иными словами, это была в его жизни пчелиная история: ведь трутни, чтобы настичь королеву, увлекаемые ее запахом, взмывают на немыслимую для них – но не для королевы – высоту. Тот лучший самец, что не падет жертвой своих усилий и окажется в чести внести веер спермы в специальные резервуары в теле матки, станет обладателем будущего семенного фонда, зачав одним махом целый рой. Здесь нам и элемент естественного отбора (выше, дальше, быстрее), и осколок трубадурной культуры: воздушная гора, на вершине которой происходит соитие, оказывается метафизической горой, наполненной прозрачными частями охоты, устроенной влюбленным человеком, – чтобы уловить Бога. Любовь и есть ловушка для Бога. Но чаще в расставленные людьми тенета попадает чепуха или дьявол. Что же касается любви с первого взгляда – тут не было сомнений, что с любовью, точнее с ее перспективами, становится понятно все сразу. Глухову обычно требовалось секунд десять-двадцать первой встречи, чтобы выяснить, в каких отношениях он окажется с человеком когда-нибудь, когда им придется расстаться навсегда. Неважно, что будет происходить между ними в любой период знакомства, – общий знаменатель останется тем же, что успел сформироваться в первые мгновения. Вероятно, так устроен не только мозг, но и некий его отпечаток в эфире ноосферы: что-то, относящееся к высшим силам, в которые Глухов, впрочем, если и верил, то в тех пределах, в каких метафизика способна стать физикой или наоборот. Научное образование не мешало Глухову мыслить незримое. Напротив, иногда оно просто обязывало его верить в ангелов и Творца, но не в таких, какими привыкли потусторонний мир изображать люди. Для Глухова ангелы хоть и были этическими сущностями, но состояли преимущественно из формул, никакой плотью, кроме математической, они не обладали, в них ничто не могло сломаться, они только имели разные области обитания (применения) и всего две или три структурные косточки, к которым крепились метафизические маховые перья. Единственное, что его всерьез занимало в этом ангельском деле, – каким образом математика становится обладательницей энергии, иными словами, как математические формулы и теоремы становятся стихией: землей, огнем, воздухом, эфиром…

Вторую жену, мать Артемки, Глухов любил недостаточно. При том что она сама его не так уж и любила. После семнадцати лет брака развод становится вероятен благодаря хотя бы износу чувств. Есть браки, в которых распределение несчастья неравномерно. А есть такие, где счастье одно на двоих.

Относительно любви к детям: здесь тяжелее, потому что долгое время ужас Глухова состоял в том, что вдруг его ребенок окажется лишь тем лучшим, что ему удалось в жизни создать. Увы, сын Артем своей тотальной безучастностью к мирозданию постоянно приземлял мысли Глухова – при любой попытке романтизировать свое потомство и себя заодно. Увлечение рэпом и компьютерными играми не в счет. Отсюда следует, что любовь вырабатывается не вполне безусловно – дети разные, иначе их любили бы одинаково.

Глухов собрал рюкзак, захлопнул дверь, вышел из подъезда и стал искать свой автомобиль в окрестностях – ниже по улице он вчера встал или выше?.. А пока бродил туда и сюда, вдруг вспомнил и понял: а ведь все началось еще в далекой юности. Он обнаружил тогда: люди настолько уникальны, что мир ретируется перед избранностью каждого отдельного человека. Но как единый мир, с одной математикой на всех, включая ангелов, способен вынести столь глубинное разнообразие – и вообще может при его наличии существовать? Так Иван думал часто – и в том числе в этом переулке по дороге в магазин детских игрушек на улице Бялик, где сын годами скупал какие-то особенные машинки, а он не мог устоять перед уговорами. Артемка тащил его в магазин игрушек, над которыми зависал, и потом по дороге домой еще пару раз тянул его за руку, возвращался, чтобы изменить свой выбор (в какой-то момент мальчику стали нравиться бетономешалки, он называл их «бамба»).

Jeep нашелся в соседнем переулке, и Глухов нажал кнопку открывания дверей, чтобы усесться и завестись. Все началось с того, что… Но и там и там столько было пролито крови и спермы. В реальности здесь нужен трактат о любви мужской и женской – к Богу в том числе. Да, к Нему тоже. Глухов не понимал, почему теперь так уж неприлично говорить о Боге. На свете есть мало что настолько же интересное, как область темной материи, область тайны в ауре понимания, на место которой человечество норовит поставить что-то свое, как кустарь – товар на свободный прилавок на рынке. Мир могут счесть конечным только сволочи с амбициями, превышающими их способности. Когда-то Иван работал с одной набожной еврейкой – медсестрой, которая исподтишка обожала христианскую музыку и тайком слушала Баха, Генделя, Вивальди («Вань, зацени!» – и протягивала наушники). Кто бы ее осудил? Музыка – единственный язык, с помощью которого можно обратиться напрямую к Богу.

А пока что Глухов проголодался. Он доберется до госпиталя, и там к десяти часам можно разжиться принесенными сестрой-хозяйкой творожками и вареными яйцами. Когда-то, еще до ковида, в столовой выдавали довеском свежие огурцы и помидоры. Но как давно это было. Так давно – не столько по времени, сколько из-за тьмы происшедшего, – что невозможно себе представить массу прошлого времени, разъятого на винтики и шестеренки – когда и что, – и тем более осознать. Чем дольше живешь, тем плотнее события набиваются в грудь и их не разобрать – так же как не понять, чем отличаются известные зимние вальсы у Свиридова и Хачатуряна.

А началось все с того, что однажды изнурительно жарким Апшеронским августом он забрел в Баку в книжный магазин, находившийся на первом этаже того самого высотного дома, в котором жил чемпион мира по шахматам Каспаров[1]. Он увидел ее, склонившуюся над разложенными книгами, и стал держаться поблизости. В те времена евреи покидали город и страну и букинистические отделы были завалены прекрасными изданиями. Он бросил фразу-приманку – продавцу, но, по смыслу, ей: «Скажите, у вас есть неоплатоники?» Она подняла на него глаза от страницы. Через минуту он влетел вслед за ней в троллейбус. Оба кинули пятачки на панель водителю, и Глухов, качнувшись от рывка на светофоре, выдавил из себя: «Вы бывали когда-нибудь в Париже?» – «Нет». – «Я тоже. Видите, сколько у нас общего. Давайте познакомимся?»

Так Аня оказалась его первой белой дамой. Нет ничего более загадочного, чем влечение. Вопрос не в том, почему оно существует, но как происходит выбор торжества, с которым богиня решает воплотиться в той или иной особе для того или иного мужчины. Последовали дни и недели равнинного берега Каспия: отвесное солнце, купание далеко-далеко почти в открытом море, где, исчезнув из виду для всех, кто мог случайно появиться на пустынном берегу, они занимались любовью, хождения по ресторанам и чайханам в прибрежном парке, медленное, зачарованное возвращение по домам в разных концах города – он всегда провожал, в том числе и ради мучительных поцелуев на прощание под позывные незримого сверчка в подъезде, – «Зеленый театр» под открытым небом, где они смотрели гремевшую тогда перестроечную пьесу о ленинградских проститутках, мечтающих за иностранцев замуж – такая помесь Pretty Woman и «Москва слезам не верит». Актрисы, неосторожно сгоревшие днем на городском пляже, стягивали с себя одежду, морщась от боли, но все равно обнажались на сцене, показывая пунцовые от свежего загара шеи, бока, бедра.

Артемка теперь представлялся ему не девятнадцатилетним юнцом-новобранцем, а младенцем. Иван мысленно прижимал его к себе, целовал, кормил молоком из бутылочки, купал, вытирал, подкармливал снова и укладывал спать…

Сына жена назвала в честь своего старого друга и одноклассника – добряка Коваленко. А Глухова мать именовала в честь Вани Григорьева из «Псов Андромеды». В этом романе главный герой в детстве страдает от загадочной немоты. И мать потом не удивилась, когда ее Иван заговорил только в пять с половиной лет. «Немтыря!» – так его называла ласково бабушка, изъяснявшаяся на своем особом русском языке, вывезенном ею после голода 1933 года со Ставрополья. Она произносила так же необычно: «стула», а не «стул», «у комнате», а не «в комнате», «буряк», а не «свекла», «расстрастить», а не «разбавить горячую воду холодной», сделать менее страстной. Иван тогда и заговорил, когда однажды бабушка забыла расстрастить и вылила на него кастрюлю слишком нагретой воды. Немтыря испугался и завопил, да так, что бабушка едва не грохнулась в обморок при его крике: «Тьфу ты, черт! Чуть не утопила!»

В детстве Глухов был одержим воздухоплаванием. Страстно читал все о Линдберге и Амелии Эрхарт, а «Планета людей» Экзюпери ему и до сих пор казалась важнейшей книгой не только в его жизни, но и в истории человечества. Он был уверен, что когда-нибудь подобный манускрипт, исполненный нового зрения, появится и из-под пера астронавта. Влекомый беспрекословной интуицией, на каждом клочке бумаги Иван вырисовывал самолеты и устройство турбин, воображал, что конструирует новые летательные аппараты и движители, был зачарован физикой ламинарных потоков, на пальцах объяснявшей возникновение подъемной силы крыла. Ходил в авиамодельный кружок, где лобзиком из шпона выпиливал элероны, обтягивал крыло лавсаном и, зажав в тисках, заводил благодарно взвизгивающий движок ударом пальца по винту, жадно втягивая ноздрями керосиновый аромат чуда полета. Кордовые модели наматывали круги под тополями вокруг футбольной площадки все детство Глухова, а поступать он думал в младших классах совсем не в физтех, а в Тамбовское летное училище. Однако наступившая из-за беспрерывного чтения книжек близорукость уберегла его от военщины – с тех пор польза библиотек ему была очевидна: прежде чем что-то сказать или сделать, надо сначала хорошо вчитаться. Тем не менее в полете самолета ему до сих пор виделась бесконечной красоты магия – он не мог оторвать взгляд, когда ехал по шоссе в то время, когда с полосы аэропорта параллельным курсом медленно поднимался грузовой кашалот – Boeing 747. А если приходилось летать, одним из самых ценимых им моментов полета был тот, когда при отрыве вдруг вся планета под ногами превращалась в обозримую карту. Он считал этот эффект тоже волшебным преображением – событием, некогда недоступным человечеству. «Вот почему Экзюпери произвел неизгладимое впечатление на читателей – тем, что обрел этот удивительный, не то птичий, не то божественный взгляд, осознающий, что каждый огонек на суше – это отдельная планета среди бесчисленной россыпи обитаемых планет, на каждой из которых хочется пожить, – так думал Глухов и добавлял: – Дальние мореплаватели, первопроходцы вообще очаровывали тем, что были приближены к сонму богов – силой выживания и преодоления и, конечно, добычей. Иные отправлялись не только за золотом. Недаром некоторые мистики забирались в неприступные горные районы – в надежде обрести магические способности гиперборейцев. Тут вспоминаются, конечно, Алистер Кроули, таскавший с собой на вершины, населенные только духами, рюкзак с книгами, и баварский король Людвиг, любивший в Альпах залечь на оттоманку перед стеклянной стеной своего монплезира с трубкой опиума в зубах. Гиперборейство порой выходило за рамки не только человеческих усилий, но и человеческого в принципе. Стоит вспомнить и брошенных на пути к вершине умирающих альпинистов, и то, что собак Амундсен кормил их же собратьями, таким образом уменьшив груз саней на пути к полюсу. Насколько я помню, из всех первых полярных предприятий лишь экспедиция Шеклтона обошлась без человеческих жертвоприношений. Скорее всего, без испытаний человечности не обойдется и инопланетная колонизация. Ибо человек, конечно, прежде всего есть "испытатель боли"…»

Иван поздно понял, что счастливо женатым можно быть только на белой богине, – и развелся лишь после того, как Артемке исполнилось одиннадцать. А перед его рождением шесть лет Ирина детей не хотела, все размышляла о чем-то. Из тех ее мыслей выходило так, что Глухов должен был перестать хотеть быть евреем (мать Глухова была из семьи катакомбных субботников, претерпевших от сталинских времен и ссылку, и лишение прав, так что набожностью он был вскормлен вместе с материнским молоком). Ирина хотела венчаться, но Глухов не столько ритуально, сколько онтологически был против. Ему не очень было понятно, почему его предки во многих поколениях старались быть евреями, а он должен сдать оплот сопротивления. Тогда Ирина отправилась к некоему старцу в монастырь под Тверью и тот повелел: «Не спи с ним, пока не повенчаетесь».

Так они и жили: ни под хупой, ни под венцом. Два года целибата, затем Иван переломил ситуацию, после чего все-таки родился сын, но любовь долго еще оставалась для него драматической составляющей жизни. Впрочем, как и стремление понять себя евреем, ради чего он изучал традицию и стал исповедовать религиозно-сионистские идеи, точнее, стал последователем рава Кука, поэтического гения преобразования иудаизма в современную модернистскую теорию жизни. Ясное дело, такие браки, в которых есть религиозные, мыслительные и пищевые противоречия, скорее являются перемирием, чем союзом. Однако на белой богине жениться рискованно и спорно, но тут уж либо пан, либо пропал. Поди еще ее найди.

Иван так бы и не развелся, если бы они не собрались в Израиль – после принятия «сиротского закона». Это стало последней каплей, да к тому же все и так шло к разрешению ситуации, а тут мадам Варда – семейная психологиня, к которой они наведывались во дворы близ Смоленской площади в попытке не то в самом деле развестись, не то счастливо зажить дальше, – возьми да скажи: «А что? Поезжайте. В Израиле многие создают новые семьи».

И они уехали. За три года пережили два периода улучшения отношений. Но на третий год летом Ирина вместе с Артемкой отправилась на дачу в Мозжинку на каникулы, после которых не вернулась в Израиль: вдруг перед началом учебного года она сообщила, что все кончено и теперь Иван сам решает, как ему жить дальше.

Созванивались по скайпу, Ирина сидела в геймерском кресле Артемки, закутавшись в теплую кофту и шарф – будто облачилась в латы перед решающим боем. Правда, август в Подмосковье тогда выдался дождливый. Говорила она бледно, безучастно – и он быстро понял, что на этот раз поезд ушел, никаких дискуссий. Испытал ощущение облегчения и провала одновременно. Настолько бездонного провала, что даже заглядывать в него было страшно. Но делать было нечего, и он поплыл потихоньку-полегоньку, стараясь не думать, какая под ним синяя, как вечернее небо, глубина. И – выплыл.

Впервые он увидел ее в общаге – в коридоре она восседала в позе лотоса перед приоткрытой дверью в комнату, из которой доносились завывания Роберта Планта: Led Zeppelin уже тогда были главной рок-группой жизни. На Ирине был красный спортивный костюм Adidas – недостижимый для смертных предмет моды его юности. Он подсел к ней и попросил прикурить. Он и сейчас помнит сладковатый привкус крепчайших Ligeros без фильтра, бумага которых делалась из сахарного тростника. Вскоре он увидел ее в факультетском клубе на дискотеке. Пьяная от счастья и шампанского, которое студенты пили по темным закуткам перед танцполом, она одиноко танцевала под Atom Heart Mother с лившимся шарфом в руках, подобно Айседоре Дункан – любительские движения тела, выражающие не то душу, не то пустое и неизъяснимое. Потом они отправились на ранней электричке в Москву и целый день гуляли по городу, к вечеру вернулись пешком в Долгопрудный. Это была большая прогулка, во время которой он не понял ничего, кроме того, что существует счастье жизни в весенней столице, где бульвары уже были усыпаны клейкой шелухой тополиных почек. Но что он помнит еще – первое впечатление тогда так и не сформировалось, и это было странно: вот Ирина курит на корточках, прищурив карие глаза (с пятнышком в левом) под челкой, вот они босиком бегут под ливнем по Сиреневому бульвару, вот она кладет голову ему на плечо в электричке и он замирает от важности момента и… непонимания, потому что это – не белая богиня. Такой загадочной, но скудной она для него и осталась, непроницаемой, как душа Айседоры Дункан. И смириться с тем, что имя его ситуации – «нелюбовь», ему пришлось только недавно.

А что такое любовь к детям? Животное чувство, смешанное с невротической досадой?

Вдруг Иван вспомнил, что Шерлоку недолго осталось. Года два – едва-едва. Но собачка прожила отличную жизнь. Он купил пса незадолго до отъезда в Израиль. Сделка состоялась под Ногинском, у заводчицы Натальи Петякиной. «Петякинские лабры» – хорошее название для псарни. Помнил, каким глупым был в первый год щенок. Сгрыз в доме все, до чего смог дотянуться. Кажется, рынок бытовой техники, сожранной лабрадорами, в одной только Америке превышает два миллиарда долларов. По лестнице его нельзя было спускать на поводке, поскольку сызмала слабые суставы – такая порода, – и Иван таскал его на руках. Пошли как-то по грибы в Мозжинке, так на обратном пути Шерлок настолько устал, что залез в ручей по уши и сидел там – отмокал, неженка. И снова Глухов вынужден был нести его на руках до дома. Но ничего, подрос и стал пловцом: неустанно гонял в озеро-реку-море за брошенной палкой или на треть наполненной пластиковой бутылкой.

Из детства Артемки он помнил четыре эпизода. То, как не уследил, как прозевал, когда сынок побежал по лужайке, споткнулся и стукнулся лбом о бетонную дорожку. Как отчаянно мчался по проселочному бездорожью в аптеку перед закрытием, потому что у ребенка поднялась температура. Как Артемка учился плавать и никак не мог пересилить себя и нырнуть, а тренерша макала его, макала, и как до слез было его жалко. Как он привел его в детсад – еще пустой, детей еще не доставили, – раздел, отвел в комнату для игр, а Артемка тихонько подошел к окну, взялся снизу за подоконник и стал с тоской смотреть на голые деревья, на ворон, в свете утренних сумерек кружащихся над ними.

В Москве они жили на Пресне, в купеческо-мещанском районе Малой Грузинской и Столярного переулка, рядом со Щукинским особняком, где в начале ХХ века во время визита в Москву бывал Анри Матисс. Многое Глухов на Пресне сумел, но главное – успел полюбить: лавки, сугробы, кафе, дворовые тропинки, магазины. Он ходил в гастроном «Мяснов» за венскими сосисками, в то время как Ирина из-за своего веганства питалась отдельно. Да и жили они словно рыба с собакой, по-вегански – такая разность темпераментов. К тому же Ирина мерзла при любой погоде, а Глухов изнемогал от малейшей оттепели. И тем хуже для него оказалась акклиматизация в Израиле, в Гуш-Дане, знаменитом своей влажной морской жарой: жизнь в нем возможна только вблизи кондиционера, который на Ближнем Востоке стал заменой семейного очага для бедняков. Но человек не блоха – ко всему привыкнет. Вот и Иван обучился летать на велосипеде по Тель-Авиву во влажных сумерках, выход из-под кондиционера в каковые, скажем на балкон покурить, равносилен был падению зассанного щенками матраса на голову: Шерлок в Рамат-Гане не пропустил ни одного бетонного угла – не миновали эти углы и другие собаки, обитавшие в городе чуть не в каждой квартире. Глухов научился терпеть во время пробежки по парку Яркон к морю и покрываться литрами пота. Еще и хозяин квартиры оказался незабываем, его звали Илан. Этот человек из Марокко регулярно повышал цену за съем и выкручивал Ивану руки, когда тот съезжал. Илан заставил его сделать ремонт, взял за каждую перегоревшую лампочку по сто шекелей и остался в памяти Глухова мучителем, ответственным за формулировку: «Лендлорд в Израиле страшнее, чем жизнь». В остальном квартира и житье в ней были прекрасны: соседство виллы английского посла придавало шарм местности, а когда Глухов выгуливал в ночи Шерлока, то, проходя у посольской калитки мимо подсвеченного герба Великобритании размером с щит Ахилла, невольно расправлял плечи – если бы он не был тем, кем являлся, то непременно был бы англичанином, потому что, будучи англичанином, легко быть немного сумасшедшим.

Конечно, Глухов скучал по Москве, вспоминал Пресню – баснословный все-таки район: когда-то бывшие мещанские огороды, зады Белорусского – выхода в Европу, главного военного вокзала страны, места стоянки цыганских таборов, места первого столичного зверинца, злачных притонов и водяных мельниц, красильных производств и портомоен, места баррикад и адреса «Облака в штанах» – Иван прожил в этой местности пятнадцать лет, и чего там только с ним не приключалось.

Жил он в Столярном переулке. Его пес, нынче завсегдатай Иудейской пустыни и Голанских высот, на Пресне обрел свой щенячий дом. Первой дрессуре его и Ивана обучил сосед по этажу Серега, купивший однокомнатную квартиру в столице, прибыв из лесов Белоруссии. Заработал он на нее поставками меда и картошки.

Мать Сереги – мужеподобная, коротко стриженная, вечно в джинсах – была сильно пьющей. Имелся у нее друг, с которым они частенько прикладывались к бутылке в конце дня, после работы на Ваганьковском рынке. Коренастый усатый мужик, имени которого за годы Ивану не суждено было узнать, он ладил с Серегой, но смертельно ругался с его матерью. Орали они на весь подъезд, однако до мордобоя не доходило.

Заядлый рыбак и охотник, Серега внушал уважение своими уловами, с которыми возвращался с подмосковных водохранилищ, и знанием собачьей жизни. Шерлока он любил как своего, всегда готов был приласкать и научить полезному.

Однажды Глухов заметил, как мать Сереги – Марья – вдруг переменилась. Она протрезвела и ходила теперь какой-то посветлевшей. Марья словно бы вспомнила, что женщина: стала носить платье, причесываться. Нелепые голубенькие сухоцветы появлялись то в ее коротких волосах, то приколотыми на платье. И все казалось, когда Иван здоровался с ней, что она хочет что-то сказать. Она кротко улыбалась про себя.

Как вдруг Серега поделился: «Мать ходила по врачам. Сказали, жить ей – месяц-другой».

Иван не поверил. Эта рослая грубая, крикливая женщина, казалось, не способна была умереть.

Порой Глухов задумывался, что же она ему сказала бы, если б смогла? Что умирает? Что смерть облагораживает при своем приближении?

Марья умерла, друг ее куда-то делся, и Серега стал жить один.

Перед отъездом Глухова он купил щенка русского спаниеля и назвал его Макаром. Шерлок теперь иногда гуляет по пустыне, Макар носится по лесам и Пресне.

А Иван все чаще задумывается о том, что звезды понятнее, чем самые простые сухоцветы жизни.

Вот он и добрался: спустился по змеистой дороге в долину Эйн-Карема и въехал на территорию госпиталя. Машину (Jeep Patriot, 2009, серебристый металлик) Глухов ставил на «банане» – так называлась вытянутая вдоль косогора площадка – стоянка для сотрудников и студентов, которая находилась горным ярусом ниже основного комплекса зданий университетского госпиталя. Преодолев крутой подъем, он показал охраннику рабочую карточку, отметил время прибытия и спустился в бункерный – минус четвертый – этаж под землю, где были установлены медицинские ускорители для облучения онкологических больных. Пройдя мимо лифтов и «аквариума» регистратуры, Глухов свернул в длинный коридор, ведущий к самому новому (из трех) ускорителю, и увидел, что ему навстречу бредет мощная фигура в серой майке и джинсах, сильно намекающих на то, что их владелец недавно вставал на колени перед своим автомобилем: менял пробитое колесо. Сделав еще несколько шагов, Иван поднял приветственно руку и тут же опустил: начальник его отдела, а это был он – Джош Фердман, – не любил ни здороваться, ни прощаться и каждый раз отовсюду уходил по-английски, без послесловий. Это ему шло, как и то, что родители произвели его на свет в Лондоне, где он прожил до пяти лет. Иван иногда про себя называл Джоша «наша маленькая Англия» и тоже с ним не прощался, но порой здоровался, как сейчас. Характер главного физика госпиталя «Хадасса» четко укладывался в формулировку Глухова: англичане либо совершенно, даже в квадрате, нормальные, либо отчаянно сумасшедшие. Третьего не дано, третьим был, наверное, сам Глухов, а вот Джош был, конечно, сумасбродом. Одной из его выходок значилась поездка с семьей по Шотландии в доме на колесах. Туман, дождь, узкие горные дороги, непривычное левостороннее движение, холодрыга и плохо переключаемая коробка передач не были преградой для Джоша Фердмана, но стали ею для его жены и четырех детей, среди которых один был тогда грудничком, так что пришлось повернуть обратно. Ненормированный рабочий день придавал главному физику «Хадассы» летучей непредсказуемости: Джош появлялся на работе подобно коршуну над цыплятами, но иногда и зависал у себя в офисе внеурочно, в том числе среди ночи, особенно если в реестре скапливались сложные лечения, которые он не хотел, да и не мог выпустить из-под своего контроля. Любимой поговоркой Джоша было: «Жизнь не бывает лишней», а предложение своей жене он сделал у берегов Синая, где они, студенты Университета имени Бен-Гуриона в Беэр-Шеве, учились нырять с аквалангом: Джош развернул под водой пластиковый плакат, который притащил откуда-то с глубины, где запрятал под камнями накануне, – Will You Mary Me, Inbal? И вот тут надо два слова сказать об Инбаль, его жене: она выросла в магрибских трущобах Бейт-Шеана (именно там на античных раскопках снимали рок-оперу Jesus Christ Superstar, там до сих пор стоит на обрыве сухое дерево, на котором в фильме повесился Иуда), выучилась физике в университете пустыни Негев, где и познакомилась с суженым. В день свадьбы по марокканскому обычаю, чтобы жизнь была тучной, она полила маслом ступени всех лестниц в доме, в котором они уединились после церемонии, и голый Джош навернулся на самой крутой и длинной. Джош частенько утверждал, что марокканская кухня самая калорийная в мире, и в качестве доказательства сообщал, что на магрибском камбузе всегда два крана: один для воды, другой – для масла. Уж лучше умереть от фрикасе и пищи во фритюре в объятиях дочери Магриба, думал при этом Глухов, чем от одиночества, женатым на веганке. И тем более на Ирине, которая была веганкой во всех отраслях без исключения и в начале семейной жизни ходила на прием к сексологу…

– А, Джош, ты уже тут? – Иван явно еще не до конца проснулся, он снова мечтал о кофе; говорил, подавляя зевок. – Или еще тут? Совсем заработался?

– Нет, не совсем. Вообще-то совсем нет. Я заснул на клавиатуре. И мне приснился другой мир, с недискретным алфавитом. Он состоял не из букв, но из неоднородной субстанции. Она была сочетанием звука и смысла. Слово состоит из букв, но звукосмысл непрерывен, если его прочитать вслух. В этой субстанции обитали орлы, пожиравшие все, что блестело на поверхности земли. Поэтому все живое постоянно вываливалось в грязи, чтобы не отсвечивать. Но выжили только слепые: глаза блестят при любом условии. В общем, люди – это не просто мешки с элементарными частицами. Есть новости?

– Нас снова кормят «завтраками». Я плохо спал, – ответил Иван отрешенно.

– Зайдешь ко мне на кофе? Мы не можем позволить Varian прогнуть нас по сервисному обслуживанию, – заметил Джош почти без паузы, убедившись, что Иван идет за ним. – Сейчас я завершаю сделку с Electa – ты даже не представляешь, как с этими кадрами трудно договариваться: немцы чванливы даже с евреями; я сейчас на связи с Амстердамом и с Пало-Алто.

– Ну, с Varian все будет в порядке, – сухо отозвался Иван.

Пало-Алто – калифорнийское местечко, где находился главный офис Varian Medical Systems, в котором когда-то Иван провел месяц на курсах повышения квалификации. Калифорния была для него родной сторонкой, там он прожил благословенные пять лет в конце девяностых годов, завершая образование. Тогда он начал работать в Intel (Platform Component Division в Фолсоме), но Москва стала к тому времени снова привлекательной: казалось, что именно там закладывалось будущее России, формировалось гражданское общество. Он не мог противостоять искушению принять участие в эпохальных изменениях в отчизне.

– В последнее время в Varian собралась вполне исключительная команда, – продолжал Джош, словно отвечая сам себе.

– Я бы съел чего-нибудь, – сказал Иван, – зря не позавтракал.

– Правда?.. У меня скоро совещание с Alpha-Tau, они обычно выставляют сэндвичи, я принесу тебе парочку.

Они вошли в кабинет, и Джош обернулся.

– Совсем забыл, я шел в брахитерапию за счетчиком Гейгера. Подождешь минутку?

Укрепленный бокс, где они лечили пациентов методом брахитерапии – способом, основанным на непосредственном введении радиоактивного источника в ткани тела, – находился в другом крыле отделения, путь туда и обратно занимал минут пять-семь.

А тут, в небольшой комнатке, Джош обустроил себе офис: стол, кушетка, стойка для принтера и кофе-машины, мощный комп с двумя дисплеями, развернутыми наподобие книжки, панель телевизора на стене, нужная, чтобы проецировать zoom-конференции, а сейчас транслирующая панорамное изображение веб-камеры, установленной на крыше госпиталя; крыша была оснащена вертолетной площадкой – над ней то надувался, то обмякал оранжевый чулок на шесте, показывающий силу и направление ветра. Стены комнатки были увешаны полками, где хватало личных предметов: там были семейные фотографии, старые приборы, пригодные только для воспоминаний о том, как развивалась радиотерапия в начале XXI века, древние учебники и монографии времен их студенчества, пара дезодорантов, распечатанная упаковка носков и полчище папок, где документировалась работа отделения на протяжении последних двадцати лет. Помигивал стационарный фильтр, стояли три пустые бутылки из-под пива Goldstar, в холодильнике с прозрачной дверцей были уложены бутылки вина. Снаружи светало – подземное солнце на телевизионной панели появилось над лесистым ущельем, переходившим в долину Эйн-Карема, заполненную густым утренним туманом. Скоро солнечные лучи разгонят облачные клочья и вдали на террасном склоне проступят известняковые замшелые кубики строений францисканского монастыря, построенного на том месте, где родился Иоанн Креститель. В этой местности находится несколько пещер, выточенных водными источниками, – они издавна использовались для ритуальных омовений. Кроме этого монастыря, в Эйн-Кареме, сохранившем османскую застройку, существовало еще несколько обителей, посвященных предтече нового времени, с головой которого когда-то плясала Саломея, держа ее на блюде. Обители эти тоже относились к пещерным доисторическим баптистериям. Иван заметил на кушетке свернутый спальный мешок, служивший хозяину то подушкой, то одеялом.

Он снова всмотрелся в панорамный вид на долину. Туман понемногу рассеивался и тек над лесистыми склонами. Внизу просматривался железобетонный желоб трамвайной эстакады, а справа открывался Горненский монастырь, слепивший золотым куполом с православным крестом. По кольцевой дороге, шедшей вокруг госпитального комплекса, рывками текло автомобильное движение, взвывали «неотложки», сердито сигналили торопящиеся работники госпиталя, подгоняя замешкавшихся новых пациентов, еще не ориентирующихся в системе парковочных площадок у корпусов. Утренний свет все больше заполнял горную чашу. «Утешительное зрелище, не только для больных…» – подумал Глухов.

Когда Джош вернулся со счетчиком Гейгера в руках, Иван стоял у полок, погрузившись в изучение фотографий. На одной из них юный Джош торчал по пояс в море и держал в руках серфинговую доску, на днище которой было выведено: INBAL = JOHN × C^2.

– Эта формула по-прежнему верна? – спросил Глухов.

– По-моему, я тогда погорячился.

– Забавно.

– Да, было дело. Куда все делось?

Джош принялся сетовать по поводу Varian, мол, компания движется вперед по пути технологий, в то время как сервисное обслуживание по-прежнему оставляет желать лучшего, а Глухов размышлял, стоит ли рассказать ему о задуманном. Он знал, что Джош сочувствует ему глубоко и страшится, как бы его друг и сотрудник не подвинулся умом от происходящего. В жизни частной и профессиональной Джош Фердман был лидером. Его назначение почти восемь лет назад вызвало шквал возмущения в мире медицинской физики: и в других госпиталях, и в Министерстве здравоохранения. Будучи парвеню, Джош никогда не мог быть милым, то есть соответствовать образу гнилого интеллигента, так популярному в академической среде. Его не любили в той же степени, в какой признавали его способности в практике и менеджменте. Биография Джоша Фердмана была незамысловатой, но насыщенной. К сорока годам он дослужился в армии до майора инженерных войск – командовал подразделением военных бронированных бульдозеров, предназначенных для разрушения всего, что встречается на пути, разминирования и прокладывания дороги для идущих следом танков. Параллельно защитил вторую степень в Англии, работая на университетском ускорителе в Честере и время от времени мотаясь в Гренобль с исследовательским материалом – облученными мышами, на которых ставились коллаборационные эксперименты по коррекции генетических заболеваний с помощью радиоактивного излучения. Работая в госпитале, Джош добился явных успехов, и, когда правление «Хадассы» вошло в конфликт с Жаннет Лапид – тогдашним руководителем команды медицинских физиков, устроивших по ее инициативе саботаж на ровном месте (как это обычно водится в Израиле, знаменитом своей гремучей смесью звериного капитализма и социалистической наглости), – единственным человеком, который не отказался от работы, был Джош. Какое-то время он в одиночку круглосуточно тянул все отделение и вскоре стал новым главным физиком госпиталя, после чего начал собирать свою команду. А поскольку в стране не существует образовательных программ, которые на выходе обеспечивали бы студентам специальность медицинского физика, он испытывал трудности с набором персонала. К тому же едва ли не все профессиональное сообщество объявило ему бойкот: никто не желал с ним работать. В силу этого Джош вынужден был брать людей со стороны: ему нужны были сильно мотивированные физики. И Глухов после развода оказался в его распоряжении (Иван давно понял, что все главное в жизни происходит помимо его воли): друзья его друзей (с Атлантического побережья США, Marblehead) сарафанным радио озаботились, чтобы он не остался не у дел после такой семейной передряги. И Джош не прогадал: в первый же год отделение принесло госпиталю на четверть больше доходов, что утвердило Джоша (и Глухова) на новом месте в глазах высшего менеджмента больницы. Джош подражал бульдозеру: двигался напролом и, нарвавшись на мину, вздрагивал и пережидал, оглушенный, но невредимый, чтобы ломиться дальше, освобождая проход для основных сил. Для Ивана в том числе. За три года он расширил и перестроил отделение радиотерапии благодаря вгрызанию в ложе скалы, в недрах которой находились нижние этажи госпиталя, купил и откалибровал два новых ускорителя, в том числе и новомодный Ethos с искусственным интеллектом. Джош был выраженным сангвиником с неспокойной психикой и скандальной несдержанностью, которую, впрочем, начальство склонно было ему прощать. Как и Глухов, будучи религиозным сионистом, Джош принимал участие в ежедневной минхе – молитвенном собрании, которое устраивал заведующий отделением профессор Арон Поповицер, непременно приглашая всех физиков, Глухова в том числе.

Джош Фердман оказался, как никто другой, способен принять вызов. Не прошло и пяти лет, как он чуть ли не перевыполнил свои обязательства. Самым впечатляющим его успехом, о котором больше всего говорили и в прессе, и в самом госпитале, стало эффективное оздоровление и выстраивание всей логической цепочки лечения. Глухов еще помнил, как когда-то приходилось искать по всему отделению папку с историей болезни, бегать за врачами, чтобы внести и верифицировать те или иные изменения в прескрипции, – сейчас же все делалось с помощью системы заданий и рекомендаций, представленных в электронном виде. Это стало настоящим прорывом в деятельности отделения. Во всей стране не было такого продвинутого оборудования, как в «Хадассе»: новенький Ethos был установлен в Европе только в семи городах.

– Где это? – спросил Глухов, показывая на фотку.

– Дахаб.

– А я так и не был на Синае.

– Много потерял.

– Сейчас уже и не поедешь.

– О «сейчас» нет и речи.

По-видимому, Джош давно не всматривался в эту фотографию. Он взял ее в руки, повертел и поставил обратно. И снова принялся говорить о Varian, а Глухов продолжил думать, не сказать ли о своих планах. Джош его поймет, но из осторожности обеспокоится и встанет на рога…

Джош действовал по принципу «под лежачий камень вода не течет». Сколько в этом было театра, не так важно, потому что результат имелся, а победителей не судят – или судят, но позже. Иными словами, Джош Фердман рвался по карьерной лестнице вверх: ему уже не хватало положения главного физика госпиталя, и намерения его состояли в том, чтобы продвинуться в эшелоны управления больницей. Какой должностью это могло быть, остается только догадываться, но, вне всякого сомнения, две трети обязанностей заведующего отделением выполнялись именно им, и никем другим, при том что зарплата, хотя и была хорошей, не могла сравниться с заработками завотделением радиотерапии доктора Шимона Лапида (владельца одной виллы в Иерусалиме и другой – в Монпелье), мужа той самой Жаннет, которая некогда наскандалила в начале взлета Джоша Фердмана, что, впрочем, стало пороховым зарядом в стволе его продвижения.

Глухов эти перипетии наблюдал со стороны, подобно тому как дети со слабым вестибулярным аппаратом вынуждены с завистью смотреть в луна-парке на аттракционы, связанные с кручением, переворачиванием и другими центробежными пытками.

Вообще, при всей своей внешней включенности в различные аспекты функционирования радиотерапевтического отделения Глухов находился в выгодном для себя положении, потому что многое, что произносилось на иврите, с легкостью проходило мимо его ушей из-за слабых знаний бытового (но не технического) языка, которые он не форсировал, чтобы не замутнять сознание. Он уже не был в том возрасте, когда новые слова производят новые мысли. Новизна в его случае обеспечивалась отстраненностью, вынесенностью точки зрения за пределы событийного (и карьерного в том числе) ринга. Ему не только нравилось находиться над схваткой, но он получал от этого и пользу, поскольку существенная часть сознания оказывалась на открытом пространстве и становилась еще одним органом восприятия. Такова была его личная эволюционная особенность. Этот дополнительный орган напоминал ему глаз, который, согласно замечанию Паскаля, являл собой часть мозга, предоставленную воздуху.

Окончательно Глухов подружился с Джошем, когда оба оказались на конференции по радиологии в Барселоне. В Испании они должны были пробыть неделю, и уже в самолете стало понятно, что начальник – нормальный мужик. Летели они из скромности дешевой израильской авиакомпанией Arkia. Самолет был настолько древним, что годился в экспонаты музея авиации. В нем тряслось, скрипело и стучало почти все – начиная с обшивки и крышек багажных отделений, продолжая крыльями и заканчивая челюстями пассажиров. Неспокойная погода в тропосфере преследовала их в течение всех шести часов полета. После сорока минут ужаса, поняв, что тряска будет вечной, они переглянулись и Джош достал бутыль восемнадцатилетнего Talisker, купленного в дьюти-фри аэропорта «Бен-Гурион». Именно тогда Глухов впервые почувствовал симпатию к начальнику. Когда самолет после болтанки в низких облаках громыхнулся о полосу, подскочил и снова шарахнулся оземь, Джош посмотрел на Ивана и сказал: «Надо было взять с собой памперсы. И я взял! У тещи…»

Глухов в те времена пытался избавиться от венлафаксина, постепенно снижал и снижал дозу и отказался совсем, но на третий день, проведенный по-сухому, его в Барселоне накрыло. Джош сразу сообразил, в чем дело, и помогал как мог: нянчился с ним – и они вместе решили не сдаваться в больничку, хотя где-то все же надо было взять транки. Сначала Глухов пытался справиться в одиночку. Он не ел, не пил, носился по городу, но боялся потеряться и поэтому наворачивал круги вокруг квартала старой больницы, где у них проходила конференция, в то время как в актовом зале Джош изучал премудрости планирования лечения онкологических больных. На одном из ребер квартального периметра Иван пробегал мимо неотложной помощи и каждый раз, пролетая быстрым шагом мимо, вглядывался жадно в больничный тусклый коридор, панически соображая, во что ему обойдется сдаться психиатру в Каталонии, о которой он знал только из писаний Оруэлла и трансляций кубка UEFA. Это было чревато, потому что в таком гиперболическом состоянии его могли упечь в буйное отделение. Джош отличился тем, что, видя, как мучается товарищ, как питается только бананами, как делает дыхательную гимнастику, пытаясь утихомирить тревожность, сам пошел в скорую и попросил транквилизатор – и ему не отказали, выдали без вопросов, – так что Иван навсегда запомнил, как после таблетки, взятой из толстых пальцев Джоша Фердмана, он возвращается в свое тело – после недели бессонницы и деперсонализации, – запомнил, как душа-ребенок встает на место под ребра и вздыхает, успокаивается с дрожью после плача.

Приходя в себя, Глухов завистливо смотрел на здоровых людей, на компании в кафешках, на котлы с паэльей, выложенной здоровенными креветками – этими скарабеями морского дна… Таксист – отчаянный парень из Курдистана – вез их в аэропорт, в машине кисло пахло потом и специями – тем специфическим запахом третьего мира, присадкой к восточному фастфуду, к которому давно уже привыкла Европа; машина глохла и подскакивала на каждом перекрестке, и Иван решил, что его мучения никогда не закончатся. Гауди, каталонские бульвары, пластилиновые – перекосившиеся или скомканные – дома-монстры, гаспачо, пакет с которым он зажимал между колен и прихлебывал как микстуру (последнюю таблетку алпразолама припас на перелет)… И еще он вспоминал, как они с Джошем в первый день, накануне припадка, валялись на пляже, обсуждая принцип, по которому великий каталонец навешивал на протянутые бельевые веревки мешочки с песком, чтобы по крутизне отвесов вычислить предельный угол, на который еще можно было безопасно для всей конструкции устремить ввысь конусы и шпили Саграды Фамилии.

7 октября скомкало душу, и естество стало неотличимо от тела. Джош снова оказался тем человеком, что вывел его из ступора в первые дни, – направил его к Оферу Володянскому. Первая помощь, оказываемая семьям заложников, состояла из нескольких центнеров транквилизаторов, антипсихотиков и антидепрессантов. С подачи Офера Иван стал принимать арипипразол, отодвигавший мир на безопасное расстояние, помещавший его под непробиваемое стекло, так что до него, до мира, при ясной видимости нельзя было дотронуться. Однако, сколь бы ни была крепка эта преграда, события метили в нее прямым попаданием, следы на стекле оставались подобно пулевым отметинам – трещины расходились густо, будто в окно бросили снежок, и еще, и еще.

Через три дня Джош позвал его в свой кабинет и протянул кусочек мелованной бумаги размером с почтовую марку.

– Положи под язык, – сказал он.

Так острая психотическая фаза, постигшая Глухова, когда он все-таки осознал, но еще не принял произошедшее, была вытеснена «кислотой»[2].

Переболевший когда-то ДЦП Офер Володянский обладал нетипичной походкой: приволакивал по очереди обе ноги, идя на полусогнутых, подмахивал себе руками. Идя за ним, Глухов испытывал физическое неудобство – настолько мучительны и упорны были усилия Офера, что Ивану хотелось ему подражать, идти так же, как он, и невольно у него иногда получалось тоже приволакивать ступни, тоже помахивать кистями рук, – и от этого становилось немного легче. Уже совершенно седой в свои сорок лет, в прямоугольных очках, подавшись в участливой позе вперед и опустив широкие, как у пловца, плечи, Офер Володянский не знал, что за его спиной в зрении Глухова распускается павлиний глазастый хвост, а по стене и потолку циклически бегут панорамы кратера Мицпе-Рамон, на дне которого с бесшумной головокружительностью проносится на бреющем самолетное звено F-16.

Володянский поначалу не понимал, чем занять Глухова, как к нему подступиться, и держал разговор, разглагольствуя о психопатологии творчества, которой сам увлекался. Иван смотрел на него и видел, как у Офера растут из головы рога – два пламенных луча света, о которые можно было обжечься. В очках доктора шло кино: бегал Чаплин и дубасил по голове какого-то усатого толстяка в подтяжках. Стекла блестели, и Иван наблюдал во всех подробностях, как идет в них снег, как дети катаются с горки, слетая с вершины на салазках и пакетах, набитых снегом, чтобы попе было мягко, – это был сквер у Белого дома на Пресне. Дети исчезали в густых сумерках у подножия горы, слышны были смех и восторженные визги. Артемка плюхался на санки, оборачивался и кричал: «Пап, подтолкни!»

– Аристотель утверждал, что нет талантливых людей без присоединившегося безумия, – говорил Володянский, автор сомнительных исследований на тему «психопатология и творчество». – А Ломброзо отмечал в своей книге «Гениальность и помешательство», что способность к творчеству – результат деградации, тесно связанный с психопатологией, передаваемой по наследству. Мне кажется, при всей проблематичности деятельности Ломброзо он прав больше, чем нейтральный Аристотель. Подобно тому как розы благоухают не в период юности, а в период умирания, – красота есть аромат тлена, трупный запах отслужившей нормы. Как это согласуется с теорией эволюции, как декаданс способен сделать вклад в будущее – это отдельный неисследованный вопрос.

– А вы разве не видите, что это рассуждение вписывается в обоснование «дегенеративного искусства»? – очнулся насторожившийся Глухов.

– Да?.. Но Ломброзо в этом вроде бы не замешан… Надо проверить. Во всяком случае, мне эта мысль не столько близка, сколько ясно, что она подлежит изучению.

– Для меня лично Аристотель прав вне всяких сомнений, ведь его утверждение научное. Смысл в том, что все гении безумны, но не наоборот: далеко не все безумцы – гении. И даже более того: почти все они просто безумны и с гениальностью рядом не стояли. То есть гениальность – это исключение из правила, но несравнимо более редкое, нежели простое безумие. Что до книги Ломброзо (не касаясь других его идей, о которых в приличном обществе не принято говорить), то, читая ее, невозможно отделаться от мысли, что автор подгоняет отдельные, выбранные из неисчислимого множества других факты и слухи о великих под свою теорию. Лично у меня такой подход вызывает отторжение. Как, впрочем, и красивое, но ложное утверждение о розах. В моем детстве у бабушки в саду росло больше пятидесяти кустов роз, в том числе «хоросанские», из знаменитого Апшеронского питомника. Они цвели с мая по декабрь и благоухали с первого дня цветения. Даже несрезанные, на кустах.

Володянский был обеспокоен состоянием Глухова. По его наблюдениям, люди, способные реагировать – еще сохраняющие на это силы, – наиболее подвержены риску суицида. Если сил нет совсем, если их нет на то, чтобы лишить себя жизни, – эта ситуация хуже, но безопаснее. В свободное время он сам приходил в отделение радиотерапии и приглашал Глухова сопроводить его в кабинет для разговора. Самостоятельно Иван не был способен до него добраться не только из слабости (подкашивались ноги, все вокруг крутилось как во сне): госпиталь представлял собой помесь двух лабиринтов, горизонтального и вертикального, коридоры вели в неизвестность, лестницы обрывались, и открывались подполья. В самом начале работы, много лет назад, Глухову понадобилось два месяца, чтобы выучить незамысловатый путь в столовую. И теперь он плелся за Офером и отчасти был рад тому, что Володянского в толпе было трудно потерять – благодаря походке, которая делала его похожим на гребца в небольшой лодке. Пока они шли тайными туннелями, Иван видел, как заблудившиеся санитары провозят мимо труп, слышал, как шуршит по трубам и щелкает на стыках пневматическая почта, как крысы шмыгают по лоткам с кабелями. Они шли по вспомогательным и складским зонам, мимо грохочущей прачечной, мимо пошивочной, завешанной бело-зеленым морем халатов и заставленной стопками стерильной униформы, мимо ремонтных мастерских, где чинили всё – от дверных замков до поломоечной машины; шаг вправо, шаг влево – и можно было наткнуться на операционную или попасть в законсервированный подземный район, где в ожидании массированных боевых действий были приготовлены и мерцали датчиками реанимационные боксы. Кабинет Володянского находился в самых глубинах госпиталя, и казалось, что Иван спускается не в недра, а внутрь себя.

Покуда Глухов не разговорился, Володянский много поведал неизвестного, но получалось у него так, будто Иван слушал о ком-то очень знакомом. Глухов знал, что Пушкин не образец здравомыслия и психического здоровья, но не догадывался, что тот попросту был несносным психопатом, развратником и игроком, то и дело дергавшим людей на дуэли, которых за его жизнь Офер насчитал двадцать девять (sic!). Врубель, Саврасов, Левитан – его любимые художники – страдали кто чем: кто маниями, кто хандрой, кто пытался бороться с депрессией выпивкой и становился алкоголиком; все они были людьми трудными, время от времени находившимися на грани суицида. Как-то раз Левитан исчез в лесах под Воскресенском с собакой и ружьем, а Чехов летал по окрестностям в поисках великого русского живописца, в очередной раз выселенного из Москвы вместе с другими евреями. У Врубеля есть три варианта Демона, и каждый из них связан с определенным душевным строем, в котором художник находился в тот период. Сидящий Демон, скорее всего, свидетельствует о специфическом состоянии, именуемом в психиатрии онейроидным, когда человеку кажется, что он в космосе, и все окружающее приобретает преувеличенно большие размеры. Особое место Володянский в своей теории отводил Гоголю, о смерти которого ходило много легенд, говорили, что якобы людям, проводившим его вскрытие, впоследствии снились кошмарные сны. Что же касается реальности, Гоголь страдал биполярным расстройством. Незадолго до смерти пребывал в тяжелой депрессии, не мог принимать пищу и умер от истощения. В период с 1831-го по 1836-й, отмеченный расцветом творческой активности, писатель находился во власти маниакальных состояний; с 1837-го по 1841-й при участившихся сменах настроения и появлении галлюцинаций произошла стабилизация творчества; с 1842-го по 1847-й, когда увеличилась длительность депрессивных состояний и появились суицидальные мысли, он занят был больше перепиской, нежели созданием новых произведений, в этот же период Гоголь предпринял первую попытку сожжения второго тома «Мертвых душ». И наконец, последний период жизни, с 1848 по 1852 год, – однообразный и малопродуктивный с незначительными колебаниями; перед смертью – депрессивный ступор, отказ от лечения и еды. В 1852 году Гоголь сжигает второй том «Мертвых душ».

Горе набрасывалось на Глухова, как приступы лихорадки: ты вроде бы уже здоров, работоспособен, но вдруг какое-то воспоминание или случайная поза твоя либо сотрудника, необязательное слово – что угодно, – и ты снова рушишься в туннель горловины песочных часов и, не успевая пролететь в колбу, понимаешь, что кто-то опять перевернул их.

Однако все-таки план Офера сработал. Когда Иван услышал рассказ о Врубеле, он оживился, потому что недавно вообразил себе Артемку в то время, когда тот был только что зачат – и представлял собой буквально туманное скопление клеток, окруженных космической тьмой одиночества… Он вообразил одиночество Демона как эмбриона духа. А после рассказа о том, что Гоголь, борясь с безумием во время поездки в Палестину, писал: «Я смотрю на Святую землю как во сне безразличия», Глухов стал понемногу говорить с Володянским, потому что он тоже с некоторых пор смотрел на все вокруг как во сне, смотрел онейрически, будто был спутником, запущенным в глубины Вселенной, пролетая над и около устрашающе укрупняющихся космических тел.

Так, понемногу, он (благодаря еще и венлафаксину с арипипразолом, позволившим, наконец, увидеть себя со стороны в отрешенности от тела) разговорился и за несколько посещений рассказал Оферу многое.

Офис Володянского находился рядом с офисом компании Pelefone, чьи сотовые передатчики обеспечивали телефонную связь внутри горного массива, в котором коренился комплекс госпитальных зданий, – и подпольным магазинчиком овощей, о существовании которого имели понятие только старожилы, не боявшиеся рискнуть отправиться в малоисследованные внутренности госпиталя.

В тот день Глухов явился к Оферу Володянскому без спроса; он миновал еще один ориентир – комнату, в которой обосновалась благотворительная организация Yad-Sarah – «Память Сары», где происходила выдача под залог разных необходимых немощным людям вещей: костылей, жестких бандажей, колесных ходунков, инвалидных колясок… В последний момент он понял, зачем пришел к Володянскому: не столько признаться в рамках дружеской исповеди в том, что планировал сделать, сколько попросить помощи. Вторую неделю грудь сдавливала тяжесть и хотелось выть. Выходило так, что друзья заменяли ему психиатра, и наоборот: принявший в нем участие Володянский представлялся в образе священника, причем оставалось гадать – какой именно конфессии. На этой мысли он и поймал себя, когда постучался в офис Офера. И постарался держаться к ней, этой мысли, поближе, чтобы совсем не проговориться, не спалиться, как говорили в его детстве мальчишки, когда хотели уберечься от родителей в случае курения или запретного раннего купания в реке, после чего необходимо было высушить волосы и трусы, и потому на берегу разводился костер и в пламя помещалось дымящееся паром знамя, сделанное из трусов, навешанных на палку.

Ивану сочувствовали многие сотрудники Института Шаретта – в другом случае он этим тяготился бы, а сейчас был не в силах замечать. В кабинете Володянского стояли: два американских кожаных кресла, раскладывавшихся почти горизонтально при желании пациента поговорить в рамках психоанализа; незаполненный шкаф, по полкам которого были раскиданы несколько толстенных томов справочных и энциклопедических изданий; низкий комод с бесшумно выдвигающимися ящиками, полными лекарств; на стенах висели дипломы в рамках (Офер Володянский – доктор медицины, заслуженный сотрудник и так далее). При определенной интенсивности воображения кабинет можно было счесть поздней версией исповедальни, особенно учитывая рваные потемки в коридоре, который к нему вел.

В двадцать с небольшим Глухов переживал период, когда он непрерывно размышлял о Боге – подобно рыцарю, приверженному словом, делом, мыслями своей Даме сердца. Когда-то мать воспитала в нем уважение к таинственному и прекрасному. Она не говорила с ним о Боге непосредственно, но рассказывала о своем интересе к проблеме инопланетян, тайне скрытых в Гималаях поселений, в которых обитают мудрецы, хранящие знания о самой сердцевине устройства Вселенной; говорила она также и об Атлантиде, и о загадочном знании Пифагора – иными словами, мать в меру своих сил привила ему жажду познания тайны. С той поры Глухов был убежден, что тайна в ауре понимания – это главный атрибут Всевышнего, хотя он и рано понял, что Бог – это не то и не это, что любое определение, кроме одного – Христос – умаляет Божественную природу.

Глухов сызмала не способен был заниматься чем-то, что ему не было интересно. А о Боге думать оказалось увлекательно. Однажды, оторвавшись от страниц «Теории поля» Ландавшица, он вышел в тамбур мчащейся по полям Подмосковья электрички и стал думать, каким образом Бог способен ежемгновенно удерживать каждую частицу своего творения в состоянии мысли. Солнце садилось за горизонт и тонуло в облаках. В какой-то момент сквозь заиндевевшее окно Иван оказался озарен пробившимся через стекло лучом – и понял, осознал, как может происходить вот эта всемирная мысль, удерживающая в расчетах вечности простора, состоящего из бесконечно малых частей.

– Как вы думаете, зло есть? – угрюмо спросил Глухов. – Или в мире есть только добро, а зло – это его, добра, недостаточность?

– Зло – это прежде всего нездоровье, – парировал Володянский.

Юность Глухова была озарена проповедями отца Александра Меня. Похожий скорее на иерусалимского первосвященника, чем на сельского батюшку, Мень был светом в окошке для множества людей, хоть сколько-нибудь связывавших свою внутреннюю жизнь с интеллектом. Некоторые пассажи из лекций отца Александра Глухов запомнил навсегда: «В силу какой-никакой достоверности необходимо понимать, что многие герои Достоевского решительно некрасивые люди, совсем непригодные для киноэкрана. Почти все они просто обязаны обладать недостаточным выражением лица, обеспокоенного изъяном. И все эти Грушеньки и Настасьи – максимум "цыганские красавицы", не обладающие одновременно необходимой возвышенностью, оторванностью от земных форм – и влечением. Вместо влечения у Достоевского одна нервотрепка. Ничего подобного не происходит у Толстого – граф пишет смело: этот хорош собой, тот хлыщеватый, и если княжна Марья некрасива, то она такова, что просто видишь ее как родную. У Ф.М.Д. же изобразительность хоть и имеет место, как полагалось эпохой, она настолько не работает, что ее лучше бы не было. Вот почему читатель проецирует на облик представленных героев изъяны их внутреннего мира, о которых мне до сих пор непонятно, зачем надо было говорить (откуда автор их брал – другой, более интересный вопрос). Мне вообще не только не близка патологичность созданных Достоевским проблем, мне кажется он, этот клубок нездоровья, совершенно вредным, причем в масштабах эпохи. Какая все-таки дичь – убить топором несчастных женщин ради выдуманной нравственной выгоды. Зачем такое вообще читать? Маркиз де Сад и то прекрасней, потому что прямодушен. Таким образом, закрадывается догадка, что проблема русской классической литературы – трудность антропологическая. В ней встретились не на жизнь, а на смерть – три вида сапиенс: герои Толстого, уроды Достоевского и усталые люди Чехова. Кто победил – мы знаем. Более того, мы знаем, кто побеждает и сейчас».

Эта мысль про уродов и людей озаглавливала для Глухова эпоху 1990-х годов. В сущности, именно благодаря этому своему пониманию, отталкиваясь от него, он впервые покинул Россию.

Глухов изначально был хромой лошадью – а таких пристреливают, особенно на переправах. Его хандра была такова, что отнимала у него душу и оставляла наедине с телом. Впервые она настигла его в сорок, но он подозревал, что нечто подобное с ним случалось и раньше, просто тогда еще оставались силы не заметить приступ и, следовательно, не отнести его к клинической категории. Глухов помнил, как после особенных нравственных и эмоциональных перегрузок он думал не без спортивного самодовольства: как это только я еще не спятил, вот ведь чудо! И наконец он сошел с ума – так, что еле тогда выбрался. Теперь он был нежнее папиросного листика, в который заворачивал табак, и судьба, писавшая на нем мелким почерком свои детали, могла при любом неосторожном нажиме изорвать его в клочья.

В юные годы Глухов размышлял о Творце и в таком ключе: как столь общее существо с такими глобальными задачами способно быть личностным Богом, способно подобрать песчинку «я», заброшенного в пучину времени? Наверное, так происходит рождение Христа, когда Творец решает обратиться не к народу, а к личности. Ветхозаветный Бог, получается, это как бы классическая механика, а новозаветный – квантовая; особенно это так, если учесть смену масштабов направленности богоявления, со многими вытекающими из этой аналогии следствиями. С возрастом Бог становился для Глухова все более умозрительным, все более математическим, изгнанным опытом из этики и нашедшим прибежище в красоте. Это было ошибкой и искушением, но и приобретением. Однако, очевидно, математика существовала до создания Вселенной, но кто-то же ее, математику, создал? А в результате творения материи математика каким-то образом преобразуется в стихии. Так каким невероятным способом абстрактные невесомые тела Платона становятся материальными категориями? Как тетраэдр становится огнем, куб – землей, додекаэдр – вакуумом? Значит, математика – свет. Это более или менее понятно. В отличие от Того, кто воспринимал ее, кто ее мыслил.

И еще так он говорил в одну из встреч Володянскому: «Взгляд на эволюцию стоит пересмотреть сначала хотя бы в плане масштаба: не от молекул к белкам и потом от клетки к человеку – а от Большого взрыва к сознанию. То, что человек есть "пыль остывших звезд", – это не только метафора. Вероятно, сознание наследует чему-то чрезвычайно важному в точке создания Вселенной. Проблема не только в том, что мы часто слишком верим в наши теории, но и в том, что иногда слишком легкомысленно к ним относимся».

Володянский вынырнул из размышлений и произнес:

– Блаженный Августин утверждал, что зло есть недостаточность добра. И я с ним скорее согласен, чем нет.

Глухов поморщился.

– Есть зло, зло есть. И это не манихейство, а объективность. О зле перестали говорить с середины шестидесятых годов. Либералы после революции объявили, что все есть «добро зело», к чему ни поворотись. Естественно, для них было разумно также перестать различать части тела, утратившего благодаря этому половые органы окончательно. В силу и этого тоже зло стало выступать под маской добра. И теперь все мы находимся в ожидании Антихриста – первого из первых человека, согласно определению Ницше, который сначала убедит человечество в том, что зло вполне можно перетерпеть, а потом устроит такое, что никакой ХАМАС не сравнится с тем апокалипсисом, что мы увидим.

– Разве? А евреи здесь при чем? – Володянский неловко постарался усесться удобнее, чем вызвал сотрясение стола и кресла.

– Евреи – единственный вид сапиенса, который воспротивится воле первого человека, хотя он и будет перед ними заискивать, претендуя на звание еврейского мессии.

– Почему вы не хотите поговорить о вашем сыне? – вдруг спросил Офер.

Глухов сначала посмотрел на свои ладони. Как он вообще попал к Володянскому, как удержался в его обществе? В первые недели доктор действительно стремился выговориться. Офер сначала толковал ему о русской литературе, потом Глухов выложил ему душу, все, кроме того, что думал сейчас – и всегда – об Артемке.

– Во-первых, разве мы не говорили о нем? Во-вторых, какой в этом смысл?

– Слова приводят к облегчению. Даже если сначала кажутся невозможными.

Глухов сложил руки на груди и снова вспомнил юность, когда не набожный, но понимающий величие икон, он узнал, что его учитель, профессор теоретической физики Александр Белавин был крестным сыном отца Александра Меня, и тогда сам решился креститься. Он хотел это сделать с полной осознанностью, но вышло все вполне буднично и не с той серьезностью, на которую он рассчитывал. Глухов записался на крещение в церкви на Речном вокзале, у которого тогда снимал квартиру. Среди небольшой группы взрослых людей с несколькими младенцами он стоял в майке, ему было неловко, но вот священник прочитал что-то, помахал пучком иссопа, обмакнутого в чашу с водой, помазал ему голову кисточкой с прохладным пахучим маслом, его окунули головой в купель, и после он обсыхал и зяб, наблюдая, как то же самое проделывают с плачущими младенцами в белых рубашонках. После чего вышел и направился к метро, соображая, что мир теперь изменился, но как и насколько – здесь он не понимал ничего. Стояла весна, листья клена полностью распустились и разрослись с ладонь, но еще были нежны. Он сошел с тротуара и посмотрел на солнце сквозь листву. Каждая прожилка каждого листа ему представилась космической рекой, по которой сплавлялась его душа сейчас… Потом он не раз думал о том, что не против был бы креститься заново, чтобы глубже осознать извлекаемые этим священнодействием перемены.

– Я уже слышал от вас, – сказал Офер, – что Израилю не хватает христианства.

Глухов поднял на него глаза с таким выражением, будто не был согласен с тем, что услышал.

– Это, может быть, единственное, чего не хватает и миру в целом, – произнес Иван. – При том что разница между иудаизмом и христианством состоит, примерно как и в известном вечном споре, в том, брать детей на руки или не брать, когда их укладывают спать. Христос и Матерь Божья всегда берут души на руки. А так – я не различаю иудаизм и христианство по большому счету. Спаситель и мать Его были евреями, Отец – еврейским Богом. Так что никакого противостояния я не нахожу. Но это ерунда. Если думать, что именно ХАМАС делает сейчас с моим сыном и другими заложниками.

– Мне кажется, вот об этом и надо говорить. Их насилуют, насилием над ними торгуют. Зло потому и не существует, что мы можем об этом говорить. На вашем месте я бы решил для себя, что все заложники мертвы.

– И мой сын.

– Да, и ваш сын. Это самое разумное, что можно предпринять.

Глухов помолчал.

– Я не согласен. Зло есть зло. И дерзости ему противостоять всегда не хватало, а теперь особенно. Вот почему именно сейчас необходимо выйти в последний с ним бой – с оружием в руках, как рыцарь против дракона. Когда-то в Афганистане американские военные вернули на родину техасца – ярого протестанта в хламиде; он с какой-то железякой, которую называл мечом, бродил по пустыне и горам в поисках бен Ладена. Вот теперь какое-то такое дерзновение требуется от каждого – и от народа.

– Что для вас значит «апокалипсис»?

– Эсхатологическое понятие, и, наверное, лучше всего описывается музыкальным термином «кода». Эсхатология понимает историю и время как нечто целое – как некое произведение с определенной композицией. Скрябин оставил по себе незавершенное произведение «Мистерия» – некое творение, с помощью исполнения которого где-то в Индии, в сакральном ашраме, – подобно заклятию – композитор надеялся вызвать реальное завершение истории со всеми вытекающими отсюда ужасами. Я не знаю, насколько такое желание психически легитимно, но сам факт очень интересен. События нашего времени – чрезвычайного масштаба. В сущности, случившееся на границе с Газой является холокостом. Последние десять лет происходят вещи, тесно связанные с пониманием мира. Это не значит, что такое чувство не посещало цивилизацию в двадцатом веке. Давно написан «Закат Европы». Но это не отменяет общего острого ощущения тупика, испытанного на собственной шкуре. Мы смотрим изнутри катастрофического замедления времени, самой истории. Некогда нашумел прогноз Курцвейла – это была программа технологического развития цивилизации. Сейчас этот прогноз почти сошел с рельсов. Хотя сейчас мы повсеместно имеем дело с искусственным интеллектом. Мы удачно боремся с тяжелыми болезнями. Но в то же время орды варваров трагически успешно навязывают миру племенной образ жизни, сопровождая это актами чудовищной жестокости. О том, что нынешние события носят библейский характер, говорит история человечества, вновь сосредоточившаяся на евреях. Когда-то я подумал: если сложить передовицы израильских газет (или даже только заголовки) от их появления до наших дней, то они составят новую Книгу Царей или Судей… Вообще, израильтян можно поделить на две большие партии: тех, кто видит эту библейскую карму, и тех, кто ее не видит. Сейчас на карту поставлен смысл существования Израиля. Он, этот смысл, словно бы снова стал краеугольным камнем цивилизации. С чего началось – из того и образуется историческая кода. Об эсхатологии нам тут говорит цикл возвращения: два тысячелетия мир о евреях читал только на страницах Библии, а теперь история еврейского мира не покидает сводки новостей. Причем не слишком воодушевляющих. Время в нынешнюю эпоху замедлилось. Авель на шаг дальше ушел от Каина, цивилизация двинулась вперед после того, как стало понятно, что Каин поступил плохо. Но в то же время мы – потомки Каина. Цивилизация выбирает Иакова, но не Эсава, поскольку Эсав хамоват. Однако Иаков выкупил первородство своим умом, и цивилизация выбирает ум, а не силу. В этом смысле развитие цивилизации всегда сталкивалось с архаичным, грубым способом поведения.

Ирина бросила Глухова в неподходящее для Артемки время. Вопрос, с кем собирается жить ребенок, они решили отложить на более близкое к суду время. От своей доли квартиры Глухов отказался в пользу сына, обязался платить алименты – здесь у него не было вопросов, – и вот настал момент, когда они созвонились по скайпу и Иван услышал: «Папа, я тебя люблю, но жить буду с мамой». Прошло три года. Это был важный и сложный период пубертата, и Артем провел его бестолково: забросил учебу, полтора года просидел в комнате взаперти, полностью погрязнув в играх; питался исключительно фастфудом, особенно любя куриные премудрости из KFС на Белорусском вокзале, но главное – оказался заброшенным матерью, у которой не находилось сил что-либо изменить в своих отношениях с миром, каковых, на самом деле, не было вовсе: диагноз ее назывался дистимией и заключался в неспособности получать от жизни хоть какое-то удовольствие – идеальное химическое состояние для постоянного поиска смысла существования. Ирина и подспудно, и наяву отождествляла Артемку с Глуховым: настолько они друг на друга походили во всем, от манер до комплекции, и даже тем, что большие пальцы на руках у них были разной длины – вот только тот, что короче, у Глухова был на правой, а у Артемки – на левой. Это ее раздражало, Глухова, напротив, восхищало. В результате Ирина поместила сына на две недели в психиатрический диспансер на Каширском шоссе, где ему поставили диагноз: расстройство аутистического спектра. С этой справкой она собиралась отправиться в школу для определения особенного статуса для Артемки, а также использовать ее в военкомате. Иными словами, Ирина, в отличие от Ивана, была не против того, чтобы их сын стал обладателем «белого билета»: так ей было не только проще, но и выгодно признать, что отпрыск Глухова – ни на что не годный ребенок. Узнав, что она упекла сына в психдиспансер, Глухов тут же вылетел в Москву. Из Домодедова прямиком отправился на Каширку и в долгих-долгих выкрашенных темно-синей масляной краской коридорах, с унылой тревожностью попахивающих хлоркой, отыскал похожую на каземат палату, в которой Артемка, сидя на продавленной койке, провалился от страха в смартфон. Несколько дней он отказывался от больничной пищи. Завотделением (ухоженная, с пышной прической рослая женщина с жемчужным колье на морщинистой шее) пригрозила принудительным кормлением – в присутствии Глухова. Иван спорить не стал, взял сына на прогулку и прямо в больничной пижаме запихнул его в такси.

Еще через полгода Ирина сообщила Глухову, что совсем перестала справляться с Артемкой, что тот сильно набрал в весе, что все ее попытки отправить его в школу заканчиваются скандалом, распахиванием окна и вставанием на подоконник, – в общем, она не знает, что с ним делать, кроме как отправить ребенка к нему, Глухову, на перевоспитание, иными словами, избавиться от обузы.

Это было уже время ковида, аэропорт «Бен-Гурион» работал в карантинном режиме, внутрь никого не пускали, и немногочисленные встречающие переминались снаружи. В густых сумерках Глухов стоял под огромной золоченой менорой – репликой храмовой утвари, восстановленной по барельефу, который он видел на Триумфальной арке Тита в Риме. Сквозь мутную топь панорамных тонированных стекол он заметил потерянно бредущего на выход Артемку – и поразился, настолько тот показался ему укрупнившимся до пантагрюэльского безобразия. И в то же время он увидал перед собой распахнутое в осень окно, Пресню за ним, ясени-клены, раскачивающиеся угрожающе на ветру, скаты мокрых крыш, срывающуюся от порывов ветра листву, дрожащего от страха ребенка на подоконнике… Слезы навернулись у Глухова, и он их наскоро вытер кулаками, прежде чем обнять сына.

Иван не стал запрещать Артемке общаться с виртуальным миром, и тот продолжил читать бесконечные манги, смотреть Миядзаки и все глубже погружаться в несовершенное будущее человечества. Но вместе с тем последовали занятия в «Фоксфорде» – системе онлайн-обучения, – долгие спортивные прогулки по иерусалимским горам, диета, основанная на гречке, тушеных и свежих овощах и куриных грудках без панировки, походы в пустыню, во время первого из которых, присев на валун перекусить, Артемка вдруг повернулся с бутербродом в руке к Глухову и осторожно, дрожащим голосом спросил: «Пап, ты меня любишь?» Иван вспомнил, как они с ним когда-то карабкались на замковую гору под Сен-Матье, и снова чуть не заплакал, обнял сына, целовал его в щеки, в шею.

Когда с Иваном случился первый психотический эпизод, он работал на радио редактором научно-популярных программ. Работа была любимая, связанная напрямую с его образованием, и если бы не это – непонятно, как бы он вообще пережил ту зиму. Офис бюро находился в Старопименовском переулке, в центре старой Москвы, всегда насылавшей на него по дороге умиротворенное настроение. Зима была одной из тех московских зим, что лишали человека солнечного света на два-три месяца, – заснеженно-обледенелой, сумрачной, серой, – и, если бы не вечерние яркие огни, его сетчатка совсем не справилась бы с выработкой серотонина, столь необходимого для людей, беспомощных перед унынием.

В те дни они отправились на новогодние каникулы на дачу в Мозжинку. По неопытности Глухов не имел понятия, что с ним такое происходит, впервые в жизни прислушивался к самым своим глубинам – не внимает ли он уже, как написано в учебниках, несуществующим голосам – и вздрагивал от доносившегося с Москвы-реки колокольного перезвона; страшась, готовился к галлюцинациям и думал, что бесповоротно спятил. Тогда Иван еще не догадывался, что есть венлафаксин и арипипразол, что такое психиатрия вообще, панически относился к любому медикаменту и в принципе не мог себе представить, что в определенном смысле он теперь калека и должен до конца дней принимать определенные вещества. И одним из невыносимых утр (а ранние часы – время беса тревожности) они пошли гулять – стояло серое, снова наполненное зашкаливающей тоской-тревогой утро, в березовой роще оглушительно галдели галки, низкое небо неприступно льнуло к земле. На детской площадке пятилетний Артемка забирался на железную горку с избушкой на вершине и с отчаянным азартом съезжал с нее раз за разом. Когда сын в очередной раз побежал на горку, Глухов сказал Ирине: «Я хочу пойти к врачу. Если меня упекут в сумасшедший дом, выходи замуж: ребенок без отца оставаться не должен». В ответ Ирина что-то пробормотала – нет, она не стала убеждать, что он выздоровеет, что ничего страшного, она справится, сумеет вытащить его из болезни. Вместо этого, как ему показалось, она вообразила, не смогла отогнать это от себя – и предалась представлению, как она действительно снова выходит замуж, оздоровляет брак.

Услышав это его признание, Володянский хмыкнул и откинулся на спинку кресла, что-то мыча себе под нос.

Январь в Иерусалиме – месяц дождевых бурь, ранних потемок и облаков, волочащихся по склонам гор. Выйдя от Володянского, Глухов отправился домой, но сначала спустился на террасу ниже – на стоянку. Следуя тропе, он в который раз – не сосчитать – подивился тому, насколько живописна расположенная под его ногами долина городка Эйн-Карем. Склоны окружавших долину холмов ближе к вершинам были покрыты россыпями огней пригородов – особый состав атмосферной линзы удивительным образом преобразовывал исходящий от далеких окон свет. Все вместе создавало эффект гигантской, тщательно выделанной драгоценности. Что там – за каждым окном? Какая жизнь, какое горе или счастье? Он знал, что те отдаленные наделы – районы бедноты, почти трущобы, улицы с экзотическими названиями: Уругвай, Боливия, Мексика, была даже улица Исландии – по названию стран, когда-то первыми признавшими независимость Израиля. Днем те места выглядели проигрышно и уныло, но сейчас прямо-таки пылали звездного масштаба роскошью. «В Израиле многое так: двоится между полным провалом и царственным величием», – подумал Глухов. Дорога стала набирать высоту, и в темноте не в первый раз показалась взлетным коридором, проникающим сквозь облачную тьму, в которой он поднимался по светящимся на торпеде приборам подобно пилоту самолета.

На гаражной стоянке ему позвонил Йони («А, черт, договаривались же» – «Отпирай!») – и вскоре подвальный этаж огласился сдержанным рокотом, издаваемым великолепным антрацитовым Ducati Diavel. Иван совсем забыл, что обещал отвезти друга, как обычно, в аэропорт, а тут он, Йони, и сам нарисовался. Мотоцикл был самой ценной вещью в его жизни, соперничая разве что со снайперской винтовкой. Место жительства – барак-бунгало в пустыне, в Ницане, на границе с Египтом, где они когда-то познакомились на раскопках, – было не в счет, потому что поставить холодильник с пивом и газовую плиту посреди песков можно и бесплатно, была бы солнечная батарея. Мотоцикл Йони, по справедливости, являлся произведением искусства (дизайна и технологии) в не меньшей мере, чем его владелец. На Ducati Diavel можно было смотреть неотрывно, как на некую вещь из музея в Милане. Глухов не раз давал мотоциклу друга приют на своем парковочном месте и отвозил Йони в аэропорт, потому что рейсы Фонда дружбы, в котором тот работал, привозя из Украины и Молдовы новых репатриантов, требовали регулярности. Сам Йони был под стать байку – умеренный плейбой, отлично держащий форму в свой полтинник. Любимец женщин, действительный и действенный патриот Государства Израиль, человек думающий и вызывающий размышления – и лидер патриотической молодежи, которой он верховодил в молодежном центре в Ницане.

Часы тогда остановились. И стрелки с тех пор не двигались. На одной из них он висел, подцепленный под кожу. Сняться с нее не удавалось. Получится это только, когда время снова сдвинется с места.

В последовавшую после 7 октября ночь ему снова снилось, что он кит. Этот сон он уже видел – в первые дни после рождения сына. Сновидение состояло из тишины, парения в толще темнеющей впереди и вглубь бездны, из слабых зовов самки и детеныша – протяжно-тоскливого и тонкого, – на них он устремлялся всем существом, хоть и не мог уловить направление, по инерции бездна набегала, влекла. Он зависал в одиночестве пустоты, ждал, когда опять услышит стон, чуть подвигался и трогался дальше в величественной нерешительности, синее сердце тьмы поворачивалось внизу бескрайней сферой. Огромный и невесомый, сильный и некрасивый, но мощный величественной огромностью, он трепетал всем существом, когда вдруг вновь раздавался зов, и пульсировал навстречу. Кит рыскал, он без усилия поспевал за ним, менял курсы, чтобы запеленговать точнее – по тому, как стон наполнял голову и сердце, – под разными углами. Но вот тревожное видение стало иссякать, тишина, пронизанная тоской, истончилась, нахлынула глухота, горизонт тьмы возвысился, застил даль, пустота сгустилась в просторном сердце – и, задохнувшись всхлипом, он рванулся с кровати, поискал на тумбочке сигареты, жадно закурил, дрожа, размазывая слезы, стараясь отдышаться… Схлынувшая волна сна почудилась ему одухотворенной.

Из-за беспомощности он стал ездить на митинги у театра «Габима» в Тель-Авиве. Собрания семей заложников в центрах психологической помощи быстро стали его добивать еще больше: как и Артемка, он не любил обниматься, он чурался ласки, тем более от незнакомых людей, а там этого было навалом и в целом чем-то напоминало собрания анонимных алкоголиков, из любопытства когда-то посещенные в Иерусалиме на площади «Давидка». Он еще сильнее чуял во всем этом непоправимость. Где-то глубоко и вне связи с реальностью он понимал, что люди просто не способны перенести ту боль, которую приставили к нему как оружейный ствол. Ни от него самого, ни тем более от психологов-добровольцев нельзя требовать хотя бы малой серьезности, хотя бы толики погруженности в то, чему они вызвались сопереживать своими объятиями и разговорами. Беседы были в пользу бедных – совсем не как у Володянского (вот когда Глухов понял, что Офер – профессионал, способный не только лечить, но и выстоять, прислониться спиной к спине больного для круговой обороны). Скорбящие демонстранты были бодры, и это тоже его оскорбляло. Добровольцы психологической помощи вели разговоры чаще советами – какие таблетки принимать, – чем смыслом, наверное, это и было нужно в первую очередь, по крайней мере честно и действенно. А так – «мы с вами», «мы победим только вместе», «вместе мы победим» и так далее – это мало чем отличалось от тех слоганов, что звучали в общественном транспорте, произносимые мужественным, глубоко прочувствованным тоном сразу после объявления следующей остановки. «Каково водителям-арабам это слышать?» – не раз задумывался Глухов, и его подташнивало и от этого тоже, хотя, понятно, тут от всего есть повод умереть. И от стыда, и от ужаса – потому хотя бы, что Артемка не переносил никаких прикосновений – это было следствием «аутистического спектра», благодаря которому многое в детстве его сына шло не слишком правильно, а на коррекцию у Глухова не хватало ни ума, ни опыта, при том что позже он обвинил в этом себя, поскольку сам в детстве поздно заговорил, а не генетику. Прикосновение – будь оно ласковым или грубым – вызывало у Артемки приступ неприязни. Это им скрывалось, чтобы попасть не в «джобники», то есть к тем, кто выполняет малоответственную работу в штабах, а в среду нормальных солдат, может быть, не в боевые части, но хотя бы в инженерные. Два письма от двух психиатров (школьного и какого-то еще, к которому послал школьный врач для second opinion) Артемка утаил от военного психолога по своей инициативе – те же, кто желал откосить, мечтали о таких письмах. Однако главное в том, что Глухов был с ним заодно: он сам хотел, чтобы ребенка взяли в боевые части.

Но ведь верно: вначале Глухов был растерян. Не понимал, где находится и что с собой делать. На первом митинге у «Габимы», где был сооружен свечной мемориал заложникам, он вышел из подземной стоянки под площадью, зашел в кафе Babka Bakery совершенно машинально – и только там, в очереди, вспомнил, что со вчерашнего дня во рту не было маковой росинки. Тогда он купил бейгеле с лососем и фетой, виноградный сок и вышел в толпу, чтобы раствориться в ней и так хоть немного отгородиться от самого себя. На митинги у «Габимы» он ходил сначала с флагом Израиля, который в первый раз вручил ему какой-то активист, бодрый толстяк: «Это бесплатно?» – «Конечно!» Потом бросил эту затею и просто стоял со сжатыми кулаками, бесслезно.

Иногда обратно ехать не хотелось. Тогда он шел к набережной, миновал Gordon Pool, где в подогретой морской воде бороздили дорожки очкастые пловцы, миновал исторические мужской и женский раздельные пляжи, вот уже век прятавшиеся за забором, и спускался на полоску берега перед отелем Hilton. Конструктивистская вафельная громада стояла на железобетонных раскосинах, когда-то призванных создавать ощущение левитации. Но прошло полвека, и то, что предназначалось красоте, стало данью вычурности, и теперь громада отеля приземлялась, а не взлетала. К этому позднему часу пляж под отелем уже пустовал, лежаки были собраны в белевшие в темноте колонны, но ресторан еще работал. Поужинав рыбой и салатом, с неизменной бутылкой шардоне Gamla, Глухов вместе с чеком об оплате получал прописку у охранников и ночевал на лежаке, постелив пенку, завернувшись в летний спальник, спасавший его и от бриза, и от предутренней прохлады.

Сначала он хотел ночью заплыть так далеко, чтобы не вернуться, – пусть кончатся силы, пусть схватит, в конце концов, судорога и утащит его в бездну, он и так там находился. Но может быть, там – в отраженной звездной бездне – он встретит сына и больше не отпустит. Получалось, что со дна своего отчаяния он винил во всем только себя – все, что произошло, весь ХАМАС, все было обращено к нему, и только к нему лично. Конечно, это уже было болезнью, очередным приступом, но это то, с чем он имел дело, хотя и понимал всю ненормальность и ситуации, и себя самого, и своей улетучивающейся души.

Кем только не работал Глухов первое время! Разнообразие его начальных занятий можно объяснить только пытливостью, с какой он бросился исследовать Святую землю. Первая его работа была – разнорабочий на раскопках Иродиона. Конусообразный холм на границе Иерусалимских гор и Иудейской пустыни живописно виднеется с окраин Иерусалима, прилегающих к дороге на Хеврон. Набатей по происхождению, царь Ирод отличался тем, что яростно стремился вызывать любовь у своих подданных. Евреи же питали к нему как к чужаку непреложную ненависть. Так имя Ирода в мировой культуре стало нарицательно обозначать последнего подонка, способного отдать приказ об уничтожении младенцев. Недаром Ирод волновался за будущность памяти о себе, попытавшись скрыть местонахождение своей гробницы. В одном из дворцов, разбросанных по всей Палестине, он устроил себе тайный склеп, приказав его потом засыпать. Гробницу и дворец как раз и раскапывала команда, которой помогал Глухов. Наполненный невыносимым июльским зноем воздух, плывущие в солнечном мареве холмы, спускающиеся в самую глубокую впадину на планете, белесое небо, вечерами проницаемое звездными глубинами, – все это тревожило Глухова. Не нравилось ему, что археологи вошли в клинч с духом Ирода. Ничего он не мог с этим страхом поделать: когда-то в юности на него произвел впечатление фильм «Зловещие мертвецы». По сюжету в заброшенном доме в лесах Теннесси, где раньше жил некий археолог, исследовавший на Ближнем Востоке древние загадочные ритуалы, обнаруживается странная книга, заклятия которой пробуждают древних шумерских духов, обитающих в окрестностях и способных вселяться в людей и устраивать мрачную резню. Еще он помнил фильм «Омен», в котором тема Антихриста получила продолжение на раскопках в Иерусалиме: бородатый тучный археолог рассуждал, сидя на руинах древнейшей базилики, о том, как правильно убить Антихриста, каким кинжалом, на каком алтаре. На Иродионе эту мрачность заслоняли истошный зной и миндальные сады у поселения Текоа, ущелье под которым было испещрено нишами – кельями монастыря византийских времен. В одной из этих пещерок когда-то молодые арабы забили камнями двух еврейских мальчиков. И вот на Иродионе, во время работы под руководством болтливого бородато-косматого археолога Геры – а жара и болтовня несовместимы, точнее, жара совместима исключительно с каннабисом[3] – Глухову впервые пришла в голову мысль, что где-то тут, на склонах этой горы, в гробнице свирепого царя таится абсолютное древнее зло, которое лучше не тревожить. И теперь Глухов вспоминал и мрачно об этом думал, поскольку сейчас где-то поблизости обитало чистопробное зло, как будто его теперь-то уж точно растревожили и раскопали.

Другая работа состояла в том, что он был помощником геодезиста, таскал по горам теодолит и GPS-приемник – но недолго, поскольку быстро сгорел на солнце. Сразу после он обрел посильную должность – младшего научного сотрудника в физической лаборатории университета в Ариэле. Там его задача заключалась в том, чтобы проводить эксперименты по остановке лазерного луча в плотных средах, а также участвовать в семинарах, на которых помимо научных докладов читались и доклады по еврейской футурологии, точнее эсхатологии. Это было привилегией и пристрастием начальника лаборатории Шимона Левина. Глухову нравились его научные занятия благодаря случайной, казалось бы, метафоре: луч света замедлялся в специальной среде подобно тому, как, он был уверен, в нынешние времена замедлилась мировая история, придя к своему эсхатологическому завершению. Умный и талантливый, религиозный сионист и физик с философским уклоном – разносторонне образованный Шимон прилагал все возможные усилия, чтобы наполнить университетскую среду в Ариэле правильными и даже выдающимися участниками научно-исследовательского процесса. Это было непросто, потому что Ариэль находился на «территориях» – в Шомроне, то есть в Самарии, благодаря чему европейский путь развития его сотрудникам был заказан. Единожды засветив свое имя в Ариэльском университете, вы вычеркивали себя не только из списков претендентов на европейские гранты. Вы не могли отныне поехать на конференцию даже в Китай. (Сам Шимон как-то все-таки получил приглашение от великого Янга поработать в Шанхайском университете, но при условии никуда не выезжать в течение всего времени контракта.)

Дорога из Иерусалима в аэропорт долго шла под гору, двигатели почти не расходовали бензин, а электромоторы за время спуска щедро наполняли батареи. Машины летели как на крыльях, лишь изредка оттормаживаясь на особенно затяжных спусках, благодаря чему река автомобилей впереди вспыхивала алым отсветом стоп-сигналов. Где-то на середине пути, всегда в одном и том же месте, сразу после канареечно-желтой заправки PAZ, в салоне любой машины щелкала мембрана неполной пластиковой бутылки с водой, если таковая имелась, отмечая особенно резкий перепад высоты, а значит и давления. И у многих в этом месте закладывало уши. Почти километр резкого спуска и смена климатических зон вместе с потеплением чуть ли не на десять градусов придавали дороге ощущение телепортации. Горы за монастырем молчальников в Латруне сменялись равниной, и по обочинам начинали нестись заросли розового олеандра. Недлинная очередь на КПП продвигалась в виду спецподразделения снайперов, стоявших на изготовку под козырьками, после чего следовала долгая – километров семь – петля подъезда, специально устроенная так, чтобы у службы безопасности было время для перехвата и обезвреживания террористов, вздумай они напасть на аэропорт. Вдоль дороги по правую руку темнели зеленью сады грейпфрутовых деревьев, огромные желтые плоды на них напоминали елочные новогодние шары. На островках безопасности вереницей мигали аварийками автомобили встречающих, которые так экономили на оплате стоянки. Дальше, после въезда под шлагбаум, возвышались железобетонные этажерки двух парковок: Orange и Vineyard. Глухов отправился на эстакаду для вылетающих пассажиров и высадил Йони там же, где его обычно подбирал: перед входом под огромным номером «32». Помогая вынуть из багажника чемоданчик, Иван спросил друга: «Можно я поживу у тебя в Ницане?» Чуткий Йони заподозрил неладное, но не сморгнул: «Живи. Ключи дать?» – «Давай». – «Шерлоку – привет, почеши его от меня за ушком», – произнес Йони, протягивая связку ключей, после того как снял с нее здоровенный ключ от оружейного сейфа.

Да, время остановилось, и Газа теперь влекла Глухова, как отсвет ядерного взрыва наводит полет мотылька. Начал он с того, что подвизался в группу волонтеров – возить еду солдатам на «Трехречье», на перекресток за Офакимом перед въездами на три военные базы. Обеды готовила Лиора, бездетная женщина лет пятидесяти, религиозная, с мужем, изнывавшим от безделья, благодаря чему он один за другим регистрировал патенты на фантастические изобретения. Так что один раз Глухову пришлось отбояриваться от покупки прибора, исцелявшего сердечно-сосудистую систему, – для лечения надо было прикладывать источник лазерного света к запястью. Лиора собирала деньги на обеды в фейсбуке[4], и Глухов явился к ней сначала с тысячей шекелей, на которые они вдвоем отправились в супермаркет за мясом для котлет. После он помогал ей раскладывать еду по индивидуальным подносам с ячейками из фольги, грузил триста обедов в свой Jeep Patriot и мчался в Негев. Дикая, по его понятиям, пустыня начиналась за Беэр-Шевой, он сворачивал на едва заметную на карте прерывистую дорогу – малолюдную в обычное время, но не в военное. Здесь теперь тянулись вереницей танковые тягачи, военные на личном транспорте откатывали с базы или возвращались из увольнения, бешеные «хаммеры» на обгоне уходили резко на обочину и так – справа – объезжали пробку. По обе стороны от дороги тянулись запретные полосы полигонов, на которых тренировочная стрельба иногда достигала такой интенсивности, что с непривычки люди глохли. Полигоны от дороги были отделены брустверами выше человеческого роста, обсаженными живой изгородью из опунции – ветвистого кактуса, абсолютно непроходимого, надежного и иногда единственного источника влаги в этой пустыне. Глухов увидел мигающий аварийками «хаммер». Как и все остальные армейские машины такого типа, автомобиль был без дверей, вместо которых в проемах имелись навесные поручни – провисшие канаты на съемных кольцах. Они напоминали ему ограждение в музее перед особо ценными картинами – веревку в бархатном чехле: в детстве он обожал ходить с родителями в Пушкинский музей, и благодаря этому «хаммеру» Иван, остановившись рядом отлить, вспомнил счастливое детство – да, он был мамин сын, абсолютно, и когда брал на руки Артемку, представлял себе, как и с каким восторгом на руки брала бы внука мама. Как его самого когда-то.

Расстегивая ширинку, он сунулся на бруствер, но был отброшен живой изгородью, обжегся о колючки. У мигающего, но заглохшего джипа сидели два солдата: судя по доносившемуся запаху и звукам, один, сгорбившись, курил в кулак и горько плакал, второй стоял над ним и успокаивал. «Наверное, погиб кто-то из знакомых», – подумал Глухов и снова уселся за руль.

Подъезжая к «Трехречью», он позвонил Еве, и она уже ждала его у КПП с группой солдат. Потертые, грязные, замученные, спящие на пенках под навесами для машин или там, где придется, где упадешь после возвращения из Газы, они разобрали стопки еще теплых подносов в мгновение ока, стоило только открыть багажник, и Глухов остался наедине с Евой – корпулентной рослой девушкой с тремя серьгами в одном ухе и с плохой кожей, – с которой он познакомился несколько дней назад благодаря Лиоре, ее дальней родственнице.

– Спасибо вам, – устало сказала Ева.

– Скоро еще подвезу, – отвечал Глухов. – Может, вам что-нибудь другое надо?

В своей части Ева отвечала за складской учет снарядов для танкистов. Но, как и многие в армии, была мастером на все руки – однажды Иван видел, как она самостоятельно разгружала тягач: забралась в танк, завела мотор, высунулась из люка и с криком «Поберегись!» скатила махину на дорогу, чтобы газануть на развороте и, лязгая гусеницами, умчаться на базу.

– Нам нужны раскладные ножи, такие multitools, если знаете. В них пассатижи и разные отвертки. В танках полно всякой мелочи, которая постоянно развинчивается от тряски и надо завинтить обратно.

– Я понял, – ответил Глухов, повернулся, сел за руль и через неделю привез в часть десять коробок с ножами Leatherman и десять коробок с пиццей «Маргарита».

– Спасибо, – кивнула Ева, распаковав одну коробку c Leatherman, – как раз то, что надо.

Йони был холостяком, убежденным в собственной неприкосновенности, к которой относился как к непреложной ценности, едва ли не единственной, что имелась в его жизни. Только снайперская винтовка Beretta 501 (прицельная дальность – восемьсот метров), которую он называл «Нессия», «Несс», то есть с иврита – «чудо», и Ducati Diavel могли хоть как-то сравниться по значимости с его мужским одиночеством. Жилище Йони было, в сущности, бараком – црифом, оснащенным кондиционером и газовым котлом и самодельно выпестованным до самой последней детали дизайна. Цриф славился на всю Ницану (крытая стоянка перед входом была отделана пальмовыми листьями для шика). Йони звал домик гордо: бунгало. В нем было много всего такого, что можно найти в пустыне, подобно тому как дом рыбака оказывается полон выброшенных на берег предметов: замысловатых по форме просоленных коряг, напоминающих звероящеров, корабельных досок, бутылок, затертых до матовости волнами, и среди всего этого есть даже штурвал, из которого можно сделать круглый стол. Пустыня же дарила в основном монеты, принадлежавшие землям, соединенным когда-то караванными путями, и военное железо: в бунгало к дивану-раскладушке был придвинут стол со стеклянной столешницей, под которой в деревянном коробе с песком, как в террариуме, с подсветкой, были красочно разложены осколки мин с хвостатым оперением, горсти старых монет, пулеметная отстрелянная лента, погнутые пули с целым капсюлем и другая всячина, способная заинтересовать мальчишек, одним из которых навсегда остался хозяин этого жилища. Приглашения посетить цриф удостаивался лишь круг друзей, среди которых было много бывших учеников, прикипевших к педагогу. Вот и Глухов к Йони прикипел. Многое в бунгало было предназначено для кайфа и отдыха. Барная стойка под полками с початыми бутылками, перемежаемыми статуэтками тоненьких нубийских женщин, очаг с книгами на каминной полке, несколько нарядных кальянов на стеллажах из IKEA. Из камина иногда с оглушительным шорохом ссыпалась сажа, стояла чугунная газовая печь, зимой завораживавшая бегущими по огнеупорному стеклу языками пламени, по стенам были развешаны постеры фильмов Серджо Леоне и «Грязного Гарри», тоже с Клинтом Иствудом, два горных велосипеда на рэках и верстачные полки со столярными инструментами, даже три спиннинга, служившие хозяину во время редких выездов на побережье. Но главным убранством были разнообразные ковры, добытые в девяностых годах на блошином рынке в Яффо, – ими были застелены полы, кушетка и диван. И посреди этого тускло-пыльного великолепия на желтоватой шкуре небольшого белого медведя стояло бабушкино пианино, когда-то вывезенное родителями Йони вместе со шкурой контейнером из Таганрога. На обшарпанных лакированных поверхностях инструмента в нескольких местах была выцарапана свастика, и на крышке имелась надпись: Guter Gott von Foxtrott, behalte Andreas Tretner im Krieg. Глухов так и видел, как в оккупированном Таганроге компания пьяных фашистов собиралась вокруг многострадального пианино и лупила по клавишам, окутываясь сигаретным дымом. Да и здесь, в сионистской пустыне, вдрабадан расстроенный инструмент иногда осторожно и глухо крякал под пальцами выпившего нового гостя или по ночам, все еще храня в ссохшихся чреслах станины напряжение, издавал дергающие нервы звуки, похожие на произведение некоего авангардного композитора.

Шерлока Глухов решил с собой не брать: слишком старый и нежный – обуза. И отдал его на передержку в Рамат-Ган – Ирине: она пса любила больше, чем бывшего мужа. Работала Ирина помощницей по хозяйству: по заданию собеса ухаживала за стариками, в данный период – за французской семьей, состоящей из престарелой женщины и ее не очень здорового сына, которые учили ее южно-галльской кулинарии, а она убиралась по дому и пробовала готовить по новым рецептам.

Приехав на следующий день в Ницану, Глухов крепко выпил (неизменный Grey Goose), а в последнее время он, когда напивался, плакал. Накануне он тоже, хотя и трезвый, хотел плакать, потому что завез старину Шерлока Ирине и пытался ее успокоить: увидев Ивана, она стала рыдать. Тогда он подумал, что это хорошо, что он привез ей собаку, поскольку Шерлок может отвлечь. Утром Иван похмелился и снова разревелся, заметив среди фотографий на стене портрет женщины в черном платке с Казанской иконой Божией Матери в руках. Лицо женщины, лет шестидесяти, одновременно выражало страдание и лучилось светом облегчения. И тогда Глухов вспомнил рассказ Йони. Будучи когда-то помощником консула в Украине, тот столкнулся с удивительным казусом. Единственный сын этой женщины на фотографии, Марии Прилипко, рожденный от еврея, с которым она давно развелась, отправился по учебной программе МАСА, старающейся заинтересовать молодых людей жизнью в Израиле, в Землю обетованную и сразу пошел служить в армию. На втором году службы он был убит на перекрестке Тапуах в теракте против солдат IDF. После гибели Виталия Прилипко-Зейденфельда его органы были распределены между шестью пациентами, ожидавшими пересадки: кто печени, кто почек, кто сердца, кто мочевого пузыря и легких. И консул не смог отказать этой женщине в репатриации, потому что по факту она являлась матерью сразу шести евреев, в чьих телах частично обрел новую жизнь организм ее погибшего сына.

В пустыне близ Халуцы Глухов сначала нашел черепаху, а потом, последовав за ней по песку, обогнул пригорок и наткнулся на полузасыпанный, едва початый ящик с патронами. Черепаха уползла, а он так и остался сидеть на корточках, перебирая в горсти боеприпасы к винтовке М-16, посматривая вокруг, размышляя, сумеет ли дотащить находку до автомобиля, стоящего у въезда в национальный парк с руинами Халуцы. Когда-то этот город служил одной из стоянок на Дороге благовоний и еще не был поглощен песками, на краю которых, подобно ему сейчас, останавливались патрули и солдаты, обязанные ежемесячно отстрелять на полигонах норму – определенное количество патронов, дабы закрепить навык, – и поливали веером выстрелов древние стены. Глухов смотрел поверх песков на бледное небо, на бедные, выщербленные пулями руины базилики, театра и, кажется, гончарной мастерской, судя по количеству керамических осколков, попадавшихся там под ноги. Пустынное, бескрайнее почти пространство вновь завладевало с помощью магии загадочного одиночества сознанием Глухова. Он вспомнил фотографии английских офицеров в пробковых шлемах верхом на верблюдах – эти патрули, курсировавшие между полицейскими участками, охраняли дорогу от шаек бедуинов и одновременно присматривали за сионистами, норовившими то и дело без спроса поселиться на отшибе Земли обетованной. В эти края некогда прибыл Леонард Вулли, знаменитый и удачливый археолог, к нему позже присоединился Лоуренс Аравийский – восходящая звезда Ближнего Востока, и в четыре руки они разметили и зарисовали все, что осталось от созданного набатеями в III веке до эры Христовой поселения, упомянутого еще Птолемеем и отмеченного на Пейтингеровой таблице в семидесяти милях от Иерусалима. Во времена британского мандата вблизи руин, перед которыми застыл сейчас Глухов, был основан арабский поселок Эль-Халаца, на постройку которого пошли камни древнего города. В каталоге выставки в Кёльне, посвященной созданию мифа Лоуренса Аравийского, где Глухов случайно оказался несколько лет назад, были фотографии вагонов, до сих пор стоящих на рельсах взорванной Лоуренсом кайзеровской дороги, снабжавшей турок из Дамаска. И он понял, что порой хотел отправиться по следам не то шпиона, не то археолога, но реального корифея метафизики, время от времени всплывавшего на поверхность его жизни, начиная с того момента, когда в детстве в книжном шкафу его бабушки, перед которым он располагался на полу комнаты, как перед алтарем, среди томов собраний Чехова, Сервантеса, «Памятников мировой литературы», сборников «Знаменитых речей адвокатов» обнаружилась книга «Восстание в пустыне», произведшая на детское сознание впечатление огненное. В ней пули рикошетили о скалу с жужжанием ленивых злых шершней или поднимали облачка пыли, видные в лунном свете…

Отцы хотели пристроить своих непутевых сыновей в экспедиции. Археологические предприятия Британской империи напоминали геологические партии империи Российской, где сходились сразу несколько романтических вызовов: военная разведка и исследовательский интерес. Благодаря разведчикам из Восточного бюро мы имеем не только «Семь столпов мудрости», но и «Александрийский квартет». Ведь философ – всегда шпион, а писатель тем более: авангард смысла просто неизбежно связан с пониманием. И поскольку понимание лежит в основе реальности, отсюда мы имеем более нетривиальную и глубокую связь – поэзии и объективации сознания. Иными словами – без поэзии нет реальности, а следовательно, писательское ремесло непреложно присуще разведке и философии. Разведчик и писатель всегда работают на стыке словесности (донесения Богу) и реальности.

Итак, невесть откуда взявшиеся кочевники-набатеи примерно в начале III века до нашей эры осваивают прибыльную поставку благовоний с Аравийского полуострова в Европу. Со временем в Негеве появляются места, отмечающие расстояние дневных переходов, – караван-сараи, форты… Впоследствии некоторые из таких стоянок дорастают до настоящих городов. Ницана (названная потом арабами «Ауджа аль-Хафир» была основана в ранний период набатейского заселения Негева. Затем на месте этой стоянки построили небольшой форт, охранявший дорогу на Синайский полуостров, которой пользовались и паломники, направлявшиеся на священную для евреев гору дарования Торы, в новейшие времена отмеченную знаменитым монастырем Святой Екатерины. После 106 года, когда римляне включили бывшее Набатейское царство в состав империи, форт был заброшен и заселен снова только при Диоклетиане. Ницана благополучно пережила арабское завоевание, но к середине VIII века снова была заброшена. Однако именно Ницану имел в виду пилигрим Антонин из Пьяченцы, описавший свой путь на Синай: пройдя двадцать миль от Халуцы, Антонин прибыл в крепость, в которой был постоялый двор, названный в честь святого Георгия; и вот уже после этой крепости, пишет Антонин, начиналась совершенная пустыня. На рубеже XIX и ХХ веков турки организовали в Аудже полицейский пост, а в Первую мировую построили военную базу и приступили к прокладке железной дороги на Синай. Сменившие турок британцы учредили систему полицейского надзора, и один из постов опять же располагался в Аудже.

Для Глухова главной особенностью пустыни была оглушительная, титанических размеров тишина. Ради этой сердцевины – тишины – стоило побыть подольше одному на дороге, которой римские легионеры при осаде доставляли из ущелья Цеелим воду к Масаде. И вот вы выходите поверху в горловину ущелья, и перед вами с высоты открывается небо над зеркальным лезвием соленого жгучего штиля, наполнившего трещину Афро-Аравийского разлома. Горный массив Иордании освещен закатом – теплое мечтательное золото далеких скал и глубина синевы видны на три десятка километров. Пронзительное одиночество и раскат пустынных склонов под ногами вокруг хранят полное, налитое всклянь, до макушки небес, ни с чем не сравнимое молчание. Не шелохнется ничто: ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка зонтичной акации, стройной, как вскинувшая в танце руки Саломея. Только слышно, как тлеет сигарета, и, может, кусачая муха звякнет над ухом. Гигантский молчащий неподвижный простор, тождественный самому себе в течение вечности, по-настоящему обретшей исток, сотворенной человеческим сознанием именно здесь, в этой смысловой точке географии цивилизации, производил гипнотическое впечатление. В этот гигантский хрусталик прозрачности и незримого Глухов мог вглядываться часами. А ночью в ущелье, в завале валунов и обломков скал, некогда расколотых и зализанных селевыми потоками, с пробуравленными, телесно изгибающимися желобами, с которых сейчас там и тут сочится вода, звезды в разломе были густы настолько, что, казалось, только протяни руку… И от мысли, что свет их совокупный состоит из реальной плоти времени творения (та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта – из сотни миллионов, и обе, вероятно, уж более не существуют), становилось жутко.

Шерлок особенно любил весеннюю пустыню, когда можно было не носиться по ломкому периметру шакальих меток на пыльных тамарисках, а совать нос в цветы, чихать и фыркать и гонять пчел. В сумерках он исчезал, отправляясь к бедуинской стоянке, куда подтягивалось стадо овец, пахнувшее сыром и пометом. Поднимая пыль, овцы топтались, семенили и, шарахаясь от суетившихся овчарок, втягивались в загон из сложенных камней. Псы встречали лабрадора звонкими, басовитыми и охрипшими голосами, но не рвали – иногда даже позволяли приблизиться к течной суке. Под лунным светом овцы казались грудой валунов. Луна превращала пустыню в широко раскинувшийся сон, обрамленный поверху огнями иорданской, более населенной стороны, возвышавшейся над лезвием ртутного блеска Мертвого моря. Глухов сидел над косогором, поджидая, когда Шерлок вернется после своего весеннего моциона, обычно под присмотром какого-нибудь пса, следившего, чтобы гость наверняка покинул границы владений.

Летом Шерлоку по душе был Негев: перепончатые лапы водяной собаки созданы для песка, тогда как Иудейская пустыня вколачивала в них колючки и камешки, и после марш-броска до заветной стоянки, скажем в Нахаль-Цеелим, перепонки начинали кровить – на последнем этапе Шерлок то и дело припадал мордой к земле, чтобы их вылизать. Воды для него требовалось, как для взрослого человека, а в теньке пес первым делом разгребал верхний, горячий слой почвы, прижимался к грунтовой прохладе пузом – отдышаться – и вывешивал розовый прапор языка из запенившейся пасти.

Единственное, чего Шерлок всерьез боялся в пустыне, – падучие звезды. Метеорит чиркал по небу, как спичка по коробку. И тут пес вздрагивал, поднимал уши и, сиганув было к месту падения звезды, вдруг вставал как вкопанный и поскуливал.

Часто в пустыне Шерлок брал на себя обязанности вожатого, но не вожака. На развилках тропы Глухов давал псу возможность выбирать, и только если тот сомневался, доставал GPS с «километровкой». Что-то чуял Шерлок в пустыне, чего еще не мог разглядеть Глухов. По возвращении пес дня два благоухал пустыней: загривок, уши, грудь были напитаны запахами костра, каменной пыли, шалфея.

Чем же дьявол мог искушать Христа в пустыне, какие богатства мира приоткрыл Ему для соблазна в совершенной пустоте, где нет ни клада, ни обломка? И Глухову казалось, что он понимает, как никто в мире, какие из-под песка и камней можно добыть сокровища – слова, ибо нет ничего в мире дороже слов, речений, сотворивших саму Вселенную.

Джибриль, родившийся в Хан-Юнисе, отец двух сыновей, исчезнувших один за другим в Газе, два десятилетия проработал уборщиком в одной из школ Ашкелона. С незлым лицом, небольшого роста, коренастый, с залысинами на большой голове, с длинным ухоженным ногтем на мизинце левой руки, в неизменной серой униформе, он был хозяйственным, инициативным и услужливым, ценился руководством и пользовался доверием.

9 октября, в понедельник, он пришел к директору школы Керен Шошан (полная крашеная блондинка, за пятьдесят), поздоровался и спросил:

– Как же получилось, что вы так облажались?

– Кто это «вы»? – воззрилась на него заплаканная Керен.

– Ну вы – евреи.

– Евреи?.. Ты уволен, Джибриль.

– Хорошо. Очень хорошо.

– И что ты, Джибриль, будешь теперь делать?

– Сначала я перестану за вами дерьмо убирать. Потом мы вас всех убьем. Потом земля опять будет нашей и мы начнем править.

Директриса заплакала снова.

В тот же день Джибриль на дряхлом пикапе Mitsubishi L200, загнав в кузов по доске четырех овец, проехал со стороны штормового моря на территорию кибуца Зиким. На горизонте стоял военный корабль и время от времени резкими ударами долбил по дымящейся Газе, обозначаясь в море вспышками. Поскольку когда-то Джибриль подвизался на бетонировании водоразборного узла на берегу большого сельскохозяйственного пруда, пополнявшегося опресненной водой, и затем в частном порядке поставлял свежую баранину жителям кибуца, номерные знаки его автомобиля все еще оставались внесены в базу данных КПП. Несмотря на то что нападение ХАМАСа три дня назад унесло пятнадцать жизней на территории Зикима, несмотря на то что там велись следственные действия и готовились к эвакуации, массивный желтый шлагбаум сдвинулся в сторону, но остановился, и знакомый охранник, при котором теперь находились трое военных полицейских, два раза мрачно кивнул: сначала Джибрилю, затем магавникам, игнорировавшим этот знак и отправившимся обыскивать пикап.

– Разворачивайся! – резюмировал старший полицейский и протянул Джибрилю его документы.

– Тогда можно я овец оставлю? Я должен их Давиду. Он их потом заберет.

Давид Бахчиян был председателем комитета пайщиков кибуца и занимался распределением парного мяса среди желающих. Овцы среди кибуцников ценились особо, как живые консервы. Их держали во дворах, с ними приходили играть дети, а к празднику Джибриль являлся и за отдельную плату резал и свежевал скотинку.

– Проваливай со своими овцами, баран ты сам.

– Я мигом: туда и обратно…

Магавники переглянулись, и старший махнул Джибрилю со словами: «Ставь машину, дальше пешком». Тот подхватился и сдал назад так, что овцы со стуком опрокинулись в кузове друг на друга.

На юге дрожала и зыбилась столбами взрывов Газа. Садилось солнце. Со времен строительства водоразборного пруда Джибриль сохранил при себе ключ от замка насосной будки, в которой был смонтирован насос, перегонявший в засушливые времена воду на поля и в теплицы. Железный ставень, скрывавший доступ к узлу колонки напорной трубы, обнажал створку, которая была началом туннеля, проложенного под прудом два года назад. Находясь в секретном резерве, туннель был узким, и 7 октября не пригодился для нападения. Грунт вынимался в сторону Газы, к строительству Джибриль отношения не имел, а был лишь наводчиком, завербованным собственными сыновьями. Никто не знал об этом туннеле, кроме командира его сыновей. И мало кто, кроме полицейских, видел, как Джибриль вытолкал из пикапа четырех овец, а потом они не мешкая засеменили по дороге и за пригорком, исчезнув для всех из виду, резко, бегом свернули в сторону пруда. Там, на берегу, Джибриль затолкал овец за дверь насосной подстанции. Два боевых вертолета, принимавших участие в патрулировании побережья, низко, тяжко, с оглушительно стрекочущим грохотом прошли над Зикимом в тот самый момент, когда Джибриль закрывал за собой и овцами ставень, пропадая навсегда.

Ни о чем в своей жизни он так не мечтал, как о том, чтобы кто-нибудь за ним убирал. Вот как Джибриль с помощью «экономики» (чистящее средство, хлорный раствор) драил в школе полы и унитазы, так и за ним в его мечтах склонялись со щетками и швабрами в руках евреи. Джибриль был изобретательным уборщиком: щегольски пользовался пером страуса для смахивания пыли, всегда следил за наличием соли и сахара в учительской, иногда придумывал разные полезные, но нелепые приспособления, например подкладку из линолеума под кофейную машину. Не гнушался протянуть в курилке кому-нибудь пачку сигарет – он курил контрабандный «мальборо» и время от времени снабжал им Ицика – учителя английского, заядлого курильщика. В дни, когда у Джибриля было хорошее настроение, он напевал и приплясывал, особенно завидя в конце коридора кого-нибудь из учителей. 7 октября он читал новости и мечтал, как мечтали его предки, обзавестись пленными рабами-евреями, ему нравилось думать об этом. В Газу к сыновьям он отправился с гостинцами, потому что надеялся упросить их командира – Аймана Салеба – продать ему двух пленных. Айман как раз и нанимал его в наводчики – заведовать подводным туннелем под Зикимом. Сыновья звонили, рассказали, что за каждого пленного берут по тысяче долларов, – для своих.

Айман только хмыкнул: мужик с арбы – ослу легче. Тем более никуда от себя – из тюрьмы – он пленных отдавать не собирался. Но потребовал: «Джибриль, ты сначала их мухаси, потом – они твои».

Джибриль, не промедлив, закивал: «Yes, please. Хорошо, очень хорошо». Он всегда невпопад прибавлял два-три слова по-английски, когда у него было хорошее настроение.

Подземная тюрьма, основанная Айманом Салебом, командиром отряда, где служили сыновья Джибриля, была одним из множества разбросанных по Газе общежитий и напоминала ту же школу, в которой теперь навсегда закончились занятия, только закопанную на пятьдесят метров под землю. В качестве надзирателя Джибриль исполнял те же обязанности, что и в мирной жизни: оттирал и подклеивал кафель, обваливавшийся от бомбовых ударов, после подметал и мыл полы – на восточный манер, поливая водой и загоняя ее резиновым скребком в дренаж, – мыл посуду, следил за наполнением титана кипятком и, казалось, был исполнен нормальности, производя успокоительную и в то же время дикую, словно спрятанный под рубашку распоротый живот, обыденность. Он привязался к Артемке и отчасти к Асафу – к сожалению, от этого поджарого, высушенного солнцем человеком резко чем-то пахло: воняло страхом, неким запахом, который редко чувствуется человеком в обычной жизни. Асаф был родом из Реховота, работал геодезистом, с напарником они делали съемку дренажных акведуков неподалеку от Нир-Оза и были захвачены вместе с оборудованием: у самого ни царапинки, напарник убит.

Однажды Джибриль вошел в камеру к Артемке и Асафу с инструментом и сумкой, в которой были сложены четыре взрослых памперса. Инструментом служили проверенный при холощении баранов разъемный слесарный ключ и бейсбольная бита, обернутая в лоскут овечьей шкуры. Оба заложника дремали под морфином, который Джибриль замешал им в хумус полчаса назад на ужин. Два удара каждому по темени окончательно решили дело – мухаси, – а памперсы он приложил к окровавленному паху, обмотал малярной клейкой лентой, и вскоре пленные очнулись от собственного крика и вопля товарища – от боли, – но только для того, чтобы обнаружить себя примотанными к нарам ремнями безопасности, хозяйски срезанными с брошенного автомобиля, и увидеть склоняющегося над ними по очереди Джибриля, вводящего им в вену лошадиную дозу морфия.

Пленники были разбросаны по всей Газе: распределены по хамулам – большим семьям, составлявшим основу того или другого клана. Пропавшие в Газе сыновья Джибриля последовали общему примеру и отстроили своим семьям подземное общежитие при тюрьме – часть военной грибницы, предназначенной выигрывать не территории, но время, нужное как рычаг политического давления. Это было не просто «секретное метро» – это был огромный подземный город со своими предместьями и окраинами, со своей транспортной системой, сведения о которой были малодоступны самим ее пользователям. Комнаты со спортивными снарядами, склады продовольствия, наполненные сухпайками из европейской гуманитарной помощи, водяные цистерны, генераторы, баки с топливом.

Асаф – лет сорока, отец двоих детей-подростков, ездивший на пижонской белой красавице Alfa-Romeo Giulia, хозяин старенькой лохматой собачки Ричи, подобранной когда-то на заправке в Галилее и названной в честь Ричи Блэкмора, недавно начавший изменять жене с ее коллегой по телекоммуникационной компании Bezeq, – никак не мог оправиться от происшедшего с ним. Он почти не разговаривал с Артемом и большей частью лежал лицом к стене. Артем интуитивно старался не вспоминать жизнь на свободе, но вспоминал ее косвенно, например, пользуясь методом отца: засыпать с какой-нибудь геометрической задачкой в уме, чтобы утром обнаружить в голове решение. Мать он тоже вспоминал, представляя иногда, как она сейчас убивается. Вспоминал Леру, свою первую любовь, как они ездили на Кипр, в Грузию и Париж, где забирались на Триумфальную арку и грелись в конце ноября, держа по очереди пакетик с дымящимися жареными каштанами. Асаф часто плакал, Артемка тоже втихаря поскуливал, но все-таки пробовал не столько Асафа развеселить, сколько самому отвлечься – приглашал товарища играть в нарды, пробовал пересказывать ему любимую книжку детства – «Пятнадцатилетний капитан», в которой самостоятельно выдумал дополнительную главу про путешественника Самюэля Вернона, – но на Асафа мало что действовало, так что Артем заканчивал раунд бодрости и, беззвучно плача, тоже отворачивался к стене, чтобы ложкой еще глубже процарапать на ней буквы S.V. – Samuel Vernon.

Артем служил в отделе координации в штаб-квартире дивизии «Газа», и среди прочего в его обязанности входил досмотр грузов на КПП. Все началось с жужжания. Он был дежурным на своем КПП, не работавшем по субботам. Только что позавтракал дошираком, заварил кофе в стаканчике, и раздалось жужжание – дроны с камерами зависли над узлами вышек связи, потом захлопали взрывы, появились мотоциклы, пикапы. Упали навзничь ворота. Его оглушили прикладом, связали стяжкой для проводов и забросили в кузов. Очнулся он в темноте и провел в ней еще сутки. Но началось все с жужжания – это было мгновение, в которое не он, а какая-то часть его вспомнила, как они с отцом с первым их дроном приехали в Мицпе-Рамон и отсняли с воздуха первый свой ролик. Им повезло: над кратером в тот час проходили учения ВВС и звено истребителей с режущим уши ревом прошло далеко у них под ногами, а один F-16 дал свечу в зенит, так что где-то в финале с заднего фона ворвался в кадр. Вот это он вспомнил, когда в темноте связанными затекшими руками ощупывал стены и дверь каменного мешка.

Какое-то время Джибриль держал овец вместе с пленными. На пленников и так приходили посмотреть дети, а теперь они зачастили из-за овец. Асафу это не нравилось, хотя он настолько трудно жил в плену, что, казалось, ему должно было быть все равно. Асаф мученически морщился, когда овцы тыкались в его ноги мордами, и однажды буркнул: «Мы скоты. Не хочу подыхать скотиной». Артемка, напротив, обрадовался живому соседству, тем более что овечий помет не вызывал у него брезгливости, а напоминал, как они с отцом ездили на каспийский Апшерон, где отец вырос. Он привел сына на пустырь в конце улицы своего детства, и под высоченным тутовым деревом, вокруг которого среди верблюжьих колючек и солодки паслись в то время овцы, они лакомились вместе с животными упавшими ягодами, проворно выбирая их липкими пальцами меж катышков помета. Почему-то детство отца, точнее, его рассказы, книги, которые он тогда читал, музыку, которую он тогда слушал, Артем воспринимал как содержание райского времени. Наверное, потому это так было, что у него самого детство оказалось несчастливым из-за постоянной ругани матери с отцом. Он гладил овечек, тискал, давал им легкого пинка, когда они слишком наглели, иногда прижимался к мягким их бокам, вдыхал овечий мирный – теплый и сытный – запах, который заглушал спертую сырую вонь подземелья.

После мухаси Джибриль принес заложникам тарелку с медовой фисташковой пахлавой. Они не притронулись, но Джибриль и не надеялся, что приношение пойдет в ход.

Асаф покончил с собой на третий день после того, как с них сняли ремни, тут же, едва Артем снова, после еще одной порции морфия, заснул. Первое, что он увидел, когда открыл глаза, – расшнурованные солдатские ботинки.

Джибриль что-то бормотал себе под нос и цокал языком, когда вынимал Асафа из петли. Вытащив тело под мышки, он вернулся и забрал ботинки и полотенце Артема.

Палестинские мальчишки почитали за развлечение отрывать голубям головы и потрошить скотину. С малых лет они умели взять нож и спустить овце кровь через глотку, затем сделать разрез от основания грудной клетки до нижней челюсти, обнажив пищевод и бледную гофру трахеи. Им нравился солоноватый запах свежатины. Далее: вспороть брюхо, аккуратно, чтобы не задеть кишки или желудок. Бережно, чтобы не разлилась желчь, вынуть внутренности, отложить печень, почки, легкие. Овца тряско колышется всей свалявшейся грязной шкурой, густой настолько, что для того, чтобы прощупать жир, требуется сноровка. Только что зарезанный баран начинает бежать, сначала дергаются задние ноги, затем спазмы охватывают его всего, и скоро он с уже остановившимися глазами затихает; кровь впитывается в землю, под ним прочерчены копытами по грязи аккуратные бороздки-дуги.

Артемка сначала скулил, потом стал вспоминать. Асафу было тяжелее: он умел мечтать только о прошлом.

Под землей еще проблемой было время: отсутствие дневного света перемешало ночи и дни, и спали здесь, не считаясь с временем суток. Циферблаты были отменены. Все более бредовое состояние овладевало в этом общежитии всеми без разбору. Сначала Джибриль еще хоть как-то ориентировался на сыновей, иногда спускавшихся с поверхности поспать. Затем и этот ориентир исчерпал себя и время все больше стало походить на остановившийся в часах песок – тот самый, в котором вырезаны были катакомбы.

Артемка спасался тем, что вспоминал школу, а больше всего ему там нравилась математика – он хотел после армии пойти учиться на преподавателя. И нравилась ему не только сама наука, его кумиром был математик, работавший в «Атид Разиель» – школе, где много было русских учителей и учеников, – Владимир Натанович Дубровский. Он умел заинтересовать математикой, говоря о по-настоящему интересных вещах. Например, как-то обмолвился, что в шутку обдумывал когда-то «Загадки Лукоморья», точнее, почему Пушкин писал про ученого кота на цепи («У Лукоморья дуб зеленый; Златая цепь на дубе том; И днем и ночью кот ученый Все ходит по цепи кругом…»). Рассуждал учитель так: «Заметим прежде всего, что египтяне обожествляли кошек не только благодаря их красоте и изяществу. Была еще и практическая причина: кошки спасали от грызунов и, следовательно, от голода, поскольку хранилища зерна оставались в неприкосновенности. Вероятно, геометрия – прародительница всей математики и метафизически, и в реальности, и не только потому, что первые вычисления были сделаны человечеством при подсчете площади и границ сельскохозяйственных полей, земельных владений вообще. Если так думать, то можно спорить, был ли складской учет первым, – тут, в подсчете количества запасов ячменя, как раз и кроется происхождение письменности. Кстати, коты именно потому ученые в большинстве своем, что были при деле: охраняли от мышей точность подсчетов. Иными словами, учеными они были не напрасно. По крайней мере, собаки точно не имеют никакого отношения к математике, может быть, имеют к геометрии, потому что бегают по местности и метят, но никак не к теории чисел. В самом деле – откуда взялся кот ученый, который ходит на привязи кругом? Не бред ли это сказочный изначально? Нет, не бред. Этот образ где-то архетипически хранился в закромах сознания, если он так без вопросов и зазора лег на наше восприятие. Не шумерское ли это изобретение в том смысле, что кот при амбаре знает, сколько в амбаре хранится зерна, и отвечает за то, чтобы это число оставалось неизменным?.. Ведь в самом деле, математика на то и наука, чтобы сто равнялось ста и сегодня, и завтра».

«Дорогой мой сыночек, любимый Артемка, кровинушка моя! Я решил написать тебе это письмецо, потому что когда-нибудь оно сможет тебе пригодиться. По крайней мере, я смею надеяться, что это произойдет. Родной мой, понимаешь, то, о чем мы сегодня говорили по телефону, – отсутствие мечты, точнее образа будущего, – это поправимая вещь. Надо просто попробовать что-то делать. Только действие вызывает стремление, желание свершения. В моем детстве было так – четкая линия стремления возникла в моей биографии следующим образом. Я учился в провинциальной обстановке, полной хулиганов и людей с низменными желаниями, а точнее, среди большого числа разгильдяев. Ими была полна школа и мой класс, но у нас, к счастью, были приличные учителя. Многие из соучеников состояли на учете в детской комнате милиции: воровали у соседей, перелезая с балкона на балкон, разрезали в Доме культуры обивку у двадцати кресел, участвовали в коллективных побоищах и так далее, то есть вели себя как малолетние преступники. Об употреблении никотина и алкоголя я уже не говорю. В советские времена власти на этот случай имели трудовые изоляторы для малолетних, и время от времени туда мои одноклассники и отправлялись. И вот представь себе мое детство. При всем том, что у меня были самые лучшие в мире родители, среда во дворе и школе была не самая прекрасная. Путешествия в лес и на реку были отрадой. Природа была радостью и наслаждением. Мы лазили по заводским складам, свалкам, стреляли по бутылкам и крысам из рогаток, мастерили из велосипедных насосов воздушные ружья, купались на карьерных озерах, в общем, я занимался чем угодно, только не делом. И вот однажды я приношу домой дневник, в котором стоит тройка по математике и написано: "Родители, обратите внимание – Ваня не знает порядок действий в алгебраическом выражении!" Отец был очень расстроен. Он каждую неделю расписывался в дневнике в качестве свидетельства того, что родители следят за учебными успехами своих детей. Он мрачно посмотрел на меня и сказал: "Что ж! Пойдешь в ПТУ". А ПТУ – профессионально-техническое училище – это как раз было собрание для таких кретинов, которые пили водку и совершали правонарушения в свои пятнадцать лет. И что ты думаешь? Я так испугался, я так не хотел иметь с ними ничего общего, что взялся за учебу и через год – всего только год! – оказался в Москве, в интернате для одаренных детей при Московском университете. Это было все равно что вознестись на небеса. Так вот – при всем том, что я уверен в твоей гениальности, в твоих выдающихся способностях (а математика есть прямой их показатель – вспомни, как ты всегда был в ней хорош, как ты схватывал решения задач, когда занимался с Владимиром Натановичем, дай Бог ему здоровья), я настаиваю на этой парадоксальной формулировке: для того чтобы чего-то захотеть, надо начать это делать. Невозможно обладать образом будущего, если не начать его, будущее, создавать. Это трудный момент, признаю. Но этот парадокс работает на протяжении всей моей жизни, и, может быть, мой пример когда-нибудь тебе пригодится. Итак, вдумайся: "Чтобы сделать дело, надо начать его делать". Вот примерно и все, что я хотел тебе сказать на данный момент. Давай думать вместе. Давай пробовать формулировать и мечтать – вместе. Давай, по крайней мере, попробуем этим заняться. Целую тебя, люблю бесконечно. Папа».

План Глухова был прост и невероятен: он собирался проникнуть в Газу, найти вход в туннели и там обнаружить кого-нибудь, кто мог бы взять выкуп за сына. При себе у него кроме рюкзака, пистолета Glock 17 и снайперской винтовки Beretta 501, добытых из оружейного сейфа в бунгало Йони с помощью газосварочного аппарата и «болгарки», которые он обнаружил в гараже, имелся аванс в десять тысяч долларов наличностью – еще двенадцать он спрятал в тайнике, устроенном в комплексе археологических раскопок в Ницане. Для этого Глухов у дельца-соседа (лысый плечистый дядька с кубическим черепом, похожий на своего питбуля-саквояжа, с которым он гулял три раза в день, из рычажной катапульты бросая ему на собачьей площадке теннисный мячик) взял в долг – на «сером» рынке – под залог квартиры. Для проникновения в Газу он надеялся в районе Ауджи перебраться по ту сторону границы с Египтом и затем под Рафиахом просочиться в систему туннелей, где мог бы встретить нужного человека. На что он полагался? Как собирался остаться живым и незамеченным? Об этом бесполезно было его расспрашивать, потому что без Артемки он жить не приготовился.

Весеннее русло все еще украшали пестрые пятна анемонов, маков и разбросанные среди нежной зелени крокусы с гиацинтами. Тамариск уже успел окутаться лиловым облаком цветения, а солнце будто торопило природу еще больше. Глухов в течение всего дня невольно любовался этим бурным расцветом, шагая без устали и поглощая глазами каждую новую деталь. К вечеру он был рад остановке: не успел костер догореть, как дремота сморила его.

Проснулся Иван, когда за горой показалась большая красная луна, осветив пустынные просторы. Ландшафт вдруг проступил силуэтами спящих холмов, а по линии горизонта стала заметной полоса обрывов, за которыми призрачно вырисовывались величественные склоны. Где-то жалобно застонали шакалы, перекликаясь во время охоты, и им вторили собаки на далекой бедуинской стоянке. Совиное «ух» раздалось совсем рядом. Луна постепенно поднялась, побледнела, а вся пустыня приобрела голубоватый оттенок. Рассыпанные по округе бледные пятна – это анемоны, тюльпаны и колоски пушистых злаков, сверкавшие словно искры. Постепенно стыл воздух, и холод добрался до спальника. Легкий порыв ветра принес с собой мелодичный перезвон, напоминавший звук серебряных колокольчиков. Догадываясь, откуда он может идти, Глухов незаметно уплыл в сон.

Наутро его разбудили звонкие удары, будто кто-то колотил по металлу. Солнце уже стояло высоко, однако скала заслоняла Глухова от прямых лучей. В каких-то двадцати метрах на залитой солнцем зеленой полянке сцепились несколько черепах: одна, массивная, точно бронированная машина, спрятав голову, с нарастающей скоростью надвигалась на соперника. Удар о панцирь был столь силен, что «противник» отлетел в сторону. Еще толчок – и тот, кому досталось, поспешил ускользнуть. Победитель тем временем нацелился на следующего «бойца». Вот он – «бом»! И новый участник конфликта кубарем летит прочь, а неподалеку, на небольшом пригорке, чинно ожидает финала схватки «дама». Видимо, это была прелюдия к черепашьему брачному ритуалу.

Глухов принялся подниматься вдоль обрыва. Внизу, словно миниатюрная декорация, раскинулась котловина с чем-то готически таинственным: голубоватые озерца, высящиеся шпилями конусообразные скалы и глубокие впадины вокруг. Верхушки скал оставались далеко внизу, а в отдалении все тонуло в легкой дымке. Плавные пастельные оттенки голубого, зеленого и желтого перетекали друг в друга, создавая ощущение безграничного простора и мягкой тишины.

Следующие несколько дней Глухов привыкал к окружающему рельефу. Шагать можно было куда угодно – пустыня расстилалась, казалось, бескрайне. В ней росли невысокие злаки, желтела горчица, а ветвистые кусты тамариска отливали фиолетовым. Сверху звучали трели жаворонков, парили орлы, а солнце висело над головой почти неподвижно. У немногочисленных родников земля была покрыта следами – тут ночами собиралась вся здешняя живность: волки, шакалы, гиены, лисы, птицы. Теперь и Глухов добавил к этому набору отпечатки своих ботинок.

Когда он забрался на очередной холм, ему открылось зрелище: всего в двадцати шагах стояла группа винторогих нубийских козлов, подивившихся его внезапному появлению. В следующий миг они сорвались с места и умчались, но потом притормозили, чтобы внимательно оценить, не опасен ли этот человек. На фоне голубого неба их розоватые рога смотрелись изысканными коронами.

Ночью пустыня прекрасна, но не менее чудесно ее утро, когда ты еще в полудреме и не вспоминаешь о своей тоске. Иван проснулся под пение тристрамий, раскатисто звучавшее между каменистыми уступами. Луч солнца скользнул по его лицу – он зажмурился и сразу ощутил касание чего-то прохладного и шероховатого. Мысль о змее мелькнула в голове, но оказалось, что это всего лишь маленькая ящерица, ухватившаяся за переносицу коготками.

Вскоре он двинулся по тропинке горных козлов, замечая, как небо приобретает странную запыленную окраску, а дальние горы словно затянуло красноватым маревом. На юге становилось все темнее, и он почувствовал: надвигается хамсин – горячий ветер с пыльными тучами. Солнце превратилось в пламенеющий круг, а летящая пыль въедалась в глаза и неприятно скрипела на зубах. Вдруг через тропку перед ним прокатилось «перекати-поле», принесенное порывом ветра, но, едва он подошел ближе, из путаной массы шерсти мгновенно вывернулся зверь и исчез за гребнем. Опущенный хвост, тяжелая голова, полосы на грязновато-рыжей шерсти не оставляли сомнений: это была гиена.

Пыль висела на горизонте непроглядной завесой, склоны ущелья теряли очертания, а солнце просматривалось лишь мутным пятном. Глухов решил спуститься в овраг, где ветер не столь свиреп. Там он продолжал путь, то и дело натыкаясь на черепах; агамы провожали его вялыми кивками, а один громадный варан вообще стал преграждать дорогу, раздуваясь и угрожающе шипя, норовя при этом ударить хвостом. Но потом вдруг развернулся и, покачивая боками, быстро убежал.

Чуть дальше встретилась россыпь бабочекбелянок, а еще чуть погодя попалось стадо «нубийцев». Они было заерзали, собираясь бежать, но Глухов замер на месте, давая им успокоиться. Подобравшись на двадцать шагов, он заметил, как козлы степенно потянулись прочь, выстроившись в линейную колонну.

А вскоре его внимание привлек птичий гам: золотистые щурки, сизоворонки, каменки и даже мелкие хищники кричали наперебой, кружась над одним местом. Подойдя ближе, Иван увидел не то пыль, не то легкий дымок – это наверх из термитника непрерывно поднимались крылатые насекомые. Рабочие особи буквально выпихивали их, заставляя взлетать. Стрижи с громкими криками пикировали сквозь облако, успевая схватить лакомую добычу. С нахальцей к термитнику приблизилась и лиса, косясь на Глухова, но не желая отказываться от угощения. Природа пировала[5].

Трудное было начало: тяжко было погружаться в пустыню. Если поначалу он думал, что займется прежде пристрелкой винтовки, то на деле оказалось не до того. Он убрал анемометр в футляр, сунул в рюкзак и понемногу набрал ход.

В какой-то момент Глухов перестал думать. Он смотрел под ноги, и то, что видел, становилось его драгоценностью. Он будто погрузился в огромную песочницу, в которой можно было найти странные, забавные вещи, порой полные значения и смысла. (Подобно тому, как взрослая жизнь имеет дело с бетонными замками, на три четверти состоящими из кварцевой крошки.) Он ощущал себя, как в раннем детстве, посвященном отчасти игре с песчаными творениями: когда натыкался в песке, завезенном во двор с карьера, на «чертовы пальцы» – мизинчиковые куски доисторических моллюсков, сохранивших вороной перламутр, – или на обломки плоских камешков, несущих отпечаток хвоща, или на катышки высохших кошачьих экскрементов. Сейчас он рассматривал кочки цветущих растений, следы живности, присматривался к анемонам и диким тюльпанам, и это отвлекало его от жизни. Успокаивало еще и то, что теперь он твердо находился на пути к избавлению, может быть невозможному, но избавлению. Глухова не тревожило, что он спускается в безвестность, он был уверен, что это – единственный способ спасти сына. Иван понимал, что у него нет выбора, что он спасает себя, но также осознавал, что мир устроен таким образом, что без эгоизма нет любви: любовь к ближнему – это вывернутый наизнанку колодец любви к себе. «Душа – она и есть ребенок. Заботясь о дитяте, ты сберегаешь себя», – думал Глухов, и от таких мыслей ему становилось немного легче.

Тут он увидел мертвую черепаху, взял в руки, постучал по панцирю согнутым пальцем и сел на землю с ослабевшим сознанием, не понимая отчаяния, потому что оно было несоразмерно больше его рассудка и мира. Задумка состояла в том, чтобы исчезнуть из виду огромного зверя, которым была его беспомощность. Ему надо было попробовать сопротивление пустыни. Он стучал все громче, пока не раскровил костяшку пальца. После чего закричал, и крик его затонул в трех шагах от него в песках и камнях. Никто его не слышал. Он кричал еще и еще, пока не убедился в том, что он действительно один на один с пустыней. Рюкзак с припасами и водой, винтовка, в сущности, полная выкладка в полтора пуда, с ней нельзя было торопиться, и это было обоим на руку: и ему, и пустыне. Стук собственного сердца – вот что было его метрономом, с помощью которого он двинулся вперед. Заряда батареи в телефоне должно было хватить на сутки. За это время он обязан был отыскать голубую верблюдицу. Поскольку он плутал, солнце склонялось то в одну, то в другую сторону, а его нужно было держать все время по левую руку.

К вечеру Глухов настолько устал, что уснул, не разложив вокруг себя ленту, вырезанную из овечьей шкуры, – так делать научил его Йони, и так он делал обычно на ночевке в пустыне, чтобы запах овец отпугивал пауков и змей, поскольку копыта домашних животных нечувствительны к ядовитым укусам и несут смерть всякой нечисти. Пока спал, Иван чувствовал вокруг себя неясный гул ночи, разное волнение вокруг, тревожное движение звезд, крупных в пустыне настолько, что ощущалось движение ангелов, сообщавшихся с ними, чтобы спустить летучую лестницу на землю.

На вторую ночь он был уже глубоко внутри пустыни и почувствовал себя легче.

В виду пока еще невидимой границы он шел размеренно, внимательно, его задача состояла в том, чтобы найти верблюжью тропу, по которой верблюдицы, наученные контрабандистами, пробирались через пограничные ограждения с грузом. Такие дрессированные животные назывались голубыми верблюдицами. Дело в том, что бедуины знают каждого верблюда «в лицо», точно так же, как и каждый холм, каждый овражек в обширнейших своих владениях. Легенда о голубой верблюдице сообщает, что есть среди верблюдов каста, тщательно оберегаемая разведением, – это верблюдицы с высоким интеллектом, способные ориентироваться в пустыне. Голубые верблюдицы нужны бедуинам для различных целей (волшебное целительное молоко, матриархальные качества в стаде), в частности и для автономных действий. Рассмотреть лик пустыни на порядок сложнее, чем сквозь телескоп разобраться в карте звездного неба. Процедура обучения начинается с создания верблюжьего рая: в определенном тайном месте, вне стойбища, за верблюдицей ухаживают как за принцессой – вдоволь кормят, поят, ласкают. Затем, когда она совершенно привыкнет к такому образу жизни, переходят с ней границу в обычном порядке пограничного контроля, не способного отличить одного верблюда от другого. На новом же месте, прежде чем отправить животное с грузом обратно, устраивают верблюжий ад: не поят, не кормят, бьют, и, когда ситуация становится невыносимой, опасной для жизни, верблюдица снаряжается в обратный путь. Такой самостоятельный, целеустремленный транспорт пограничникам трудно перехватить, но, если они это и сделают, с бедуинов взятки гладки. Оказавшись наедине с пустыней, голубая верблюдица совершает чудо: она выбирается благополучно из затерянности, распутывает своим умом пути, проламывается через границу и возвращается туда, где ей было хорошо. Глухов подумал еще, что эта легенда о голубой верблюдице описывает определенную метафизическую ситуацию, когда, не зная ни ада, ни рая, сдвинуться с места едва ли возможно. Вот он и сдвинулся – из ада в ад.

Ближе к закату Глухов наткнулся на островок тамарисков и сырой песок под ними. Вокруг кустарника в низинке имелось множество следов животных и свидетельств воинственной возни между ними: кто-то кого-то уничтожал здесь ради пропитания. Глухов понял, что это место, где можно ожидать диких верблюдов. Йони рассказывал ему, что одичавшие домашние животные, даже старые ослы, которых бедуины за ненадобностью выгоняют погибать, чтобы не иметь дело с костями и шкурой, долго, пока не умрут, ходят кругами по пустыне и собираются у таких небольших оазисов, чтобы разгрести передними ногами песок – пожевать сырой грунт, утоляя жажду. Здесь и надо ожидать путеводную верблюдицу.

Глухов устроил привал у тамарисков и лег, чтобы подремать. Во сне жизнь казалась легче. Когда просыпался, тоска набрасывалась ему на плечи. Пока спал, Глухов верил, что способен терпеть. Не имея радости в реальности, он обретал некую опору во сне. Внезапно он подумал, что ошибся, что верблюдица могла найти сырой песок в другом месте – ведь грунтовая вода под землей течет, и теперь животные находятся там, где его нет. Он снял с лица очки (Сook Shark, были куплены им для рыбной ловли на пирсах Тель-Авива) и осмотрелся, что-то почуяв. Вдали, почти у самого горизонта, отставленного вторым и третьим планом холмов, тонувших в дымчатом контрсвете низкого солнца, он увидал силуэт. Ни одно существо, кроме верблюда, не способно в пустыне увидеться настолько издали человеку. Глухов расчехлил винтовку и рассмотрел верблюда в прицел, снова пожалев, что не имеет бинокля.

Иван собрал вещи, разложенные для привала, и пошел навстречу блуждающей верблюдице. Сначала он шел обыкновенно, но потом, когда солнце стало скрадываться ночью, побежал скорее вперед, чтобы наутро быть ближе. Изредка он останавливался, но потом опять спешил. Когда стало совсем темно, Глухов бежал, низко согнувшись, чтобы иногда припадать к земле и чувствовать пальцами особую сырость: это было направление, где могла ходить верблюдица, – иначе он мог бы сбиться в сторону.

На рассвете Глухов открыл глаза, его мозг узнал рассвет и опять погас, он снова заснул, чувствуя тепло и забвение. Умная верблюдица, подобрав ноги, лежала рядом и согревала его своим жестким пахучим теплом.

Верблюдица не спешила. Она держалась у сырого места, и Глухов не решался отдаляться от нее, понимая, что без нее границу ему не пересечь. Пока животное отдыхало и раздумывало, Глухов в сыром песке руками попробовал изобразить то, что видел: мелкие вади, ряды холмов, островок, где они сейчас находились, черту предполагаемой границы. Он посматривал на верблюдицу и представлял себе, что она думает о нем, а думала она, что ей с встреченным человеком интересно, она давно не видела погонщика, давно не подчинялась чужой воле. Были времена, когда грузы она переносила раз в две недели. Но теперь она постарела, да и многие тропы теперь контролируются военными. Так что с некоторых пор она ходит вхолостую, по старой привычке, повинуясь знакомым направлениям.

К концу дня она все-таки решила, что человек этот совсем не погонщик и никуда ее не поведет, что, напротив, он сам нуждается в путеводном наставлении, и, отчасти скучая, направилась к горизонту сама. Глухов быстро собрался, чтобы не отстать, и в тот момент, когда солнце коснулось планеты, находился подле животного. Увидев человека, верблюдица даже обрадовалась – привыкшей к одиночеству и качелям счастья и несчастья, ей было сейчас приятно быть рядом с человеком, нуждающимся в ее опыте. В эту ночь Глухов придумал верблюдице имя: Генриетта.

Проход в пограничной стене самостоятельно найти невозможно. Он был замаскирован и незаметен с расстояния уже десяти шагов: клубы и спирали колючей проволоки, и только. Тем более вся стометровая полоса вдоль забора была подвержена реагированию датчиков обнаружения, не говоря уже о случающихся наземных и воздушных патрулях. Единственный способ попасть на ту сторону заключался в том, чтобы в хорошем темпе выйти на кратчайший путь до известной прорехи и не мешкая проникнуть на нейтральную полосу. Возможно это было только при абсолютном знании точного местоположения перехода, ибо к нему не было троп и не существовало понятных примет. Иначе пришлось бы рыскать вдоль стены, обрекая себя на немедленное обнаружение пограничниками. Вот в чем состояла уникальная способность верблюдицы – вывести человека ровнехонько к проходу.

Границу они перешли как-то незаметно, само собой. Продравшись с рюкзаком и винтовкой через прореху и оказавшись по ту сторону, Глухов бросился бежать, чтобы верблюдицу патрули засекли без него – и оставили преследование. Четырехвинтовой военный дрон, похожий на огромного черного летающего на невидимых нитях паука, не заставил себя ждать. Он раскачивался и приседал над верблюдицей, от испуга припустившей прочь. Глухов наблюдал за дроном издалека – из-за пригорка, успев прикопаться среди камней в песок. Найти снова Генриетту заняло у него два дня.

Также верблюдице были известны карты подземных вод, и многие ее перемещения соответствовали направлениям течения грунтовых ручьев, сообщающих поверхности питание, которое выражалось хотя и в малозаметном, но для животного очевидном изменении типа растений, их сочности, и подсказывало, насколько близко находится оазис. Глухов этого не осознавал, но привычка, которую он приобрел за последние дни, – быть рядом с Генриеттой – облегчала ему тяжесть отчасти бесцельного блуждания. Во всяком случае, ему тоже было одиноко и страшно в Египте. Несколько раз в обрывистых вади Иван обнаруживал кельи древних – византийских времен – монастырей. При такой находке Глухов укладывался на край обрыва и тщательно рассматривал в прицел устройство лавры. После чего начинал пристреливать винтовку по ступенькам, соединяющим разные ярусы (достать анемометр, таблицы, записать новые результаты, внести корректировки, подкрутить прицел), – и постепенно Глухов привык, что пустыня – это некий океан Солярис: она была полна видений, в том числе ему встречались колышущиеся шатры, возле которых никого не было, но отчего-то вот эти растворяющиеся при приближении миражи не оставляли сомнений, что это стоянки древних евреев.

Если духи где-то и обитают, думал Глухов, то в неприспособленных для обыкновенной жизни местах. «Недаром философ Соловьев на встречу с мировым духом мудрости – с Софией – отправился в пустыню, а не, скажем, в библиотеку или храм. Это интересно, поскольку места, непригодные для жизни, всегда ближе к черте, за которой начинается потустороннее существование. В аду Данте ледяное озеро Коцит заставляет вспомнить о льдах Арктики и Антарктики, вспомнить Амундсена, скормившего этим льдам своих верных собак. Вершины Гималаев, семитысячники Памира – это, прежде всего, символ преодоления небытия, абсолютного термодинамического нуля, царства неподвижных молекул. Ни эскимосам, ни памирцам, ни непальцам, прожившим тысячелетия у подножия бездны, никогда не объяснить, что пытаются, женившись на смерти, обрести покорители полюсов и горных вершин – в нежилом царстве духов». Когда-то Глухов провел лето на Памире и там услышал загадочную легенду о «верхних людях», обитающих на нежилых высотах. Они прозрачны, но на закате их иногда можно заметить в виде золоченого отблеска множества граней. Они великаны, в два-три раза выше обычных людей, их кони питаются снегом. Время от времени они спускаются в долины и забирают к себе в рабство мужчин и женщин, также и для продолжения рода. Эта легенда возникала еще и в связи с историей о погребенном под водами из прорвавшейся плотины ауле. Оставшиеся случайно в живых после этой трагедии жители верили, что накануне вечером в их селение явились верхние люди и увели с собой всех; что теперь их сельчане обитают где-то высоко на заснеженных, пронизанных пургой вершинах, являясь в нижние миры от тоски; что есть в одном селении женщина, к которой по ночам приходит исчезнувший муж.

Глухов жил на краю Иудейской пустыни, на двадцатом этаже, достаточно высоко, чтобы видеть из окна далеко расстилающийся складчатый ковер верблюжьего цвета, который вел путника в самую глубокую впадину на планете. И не раз, слыша на закате далекие, но пронзительные вскрики цикад и могучий стрекот акрид, он всматривался в это сакральное пространство. При этом возникало ощущение, вполне пригодное для рождения мифических историй. Со стороны Вифлеема иногда мог доноситься глуховатый колокольный звон, и тогда Глухов испытывал легкость на сердце, особенно если вглядывался в витки грунтовой дороги, по которой когда-то люди направлялись в Иерусалим, – и будто выныривал из сумрачной зоны необитаемой глубины, чтобы выбраться на палубу реальности.

Ночью Глухов лежал под звездами, на этот раз без луны, не смея зажечь костер, и смотрел в ночную мглу: что там делает сейчас Артемка? – далеко за этой тьмой и во тьме подземелья пустыни – или он уже мертвый лежит там? что тогда осталось от его робкого большого тела?.. Глухов приподнялся, потому что от глубокого свечения Млечного пути закружилась голова – казалось, он начал падать в небо. Стало уже поздно, горизонт просветлел, всходила луна, и, чтобы отключиться до ее появления, Глухов завернулся в спальник, согрелся и уснул.

Утром верблюдица исчезла. Судя по следам на дюне, она ушла в Синай, оставив по себе пустоту и одиночество.

Перемещение Глухова по преддверию Cиная было труднее, чем по Негеву: теперь он шел ночами, по холодку, днем прячась от патрулей в пещерках или на дне ущелий. Встречались ему издали и люди – контрабандисты или беженцы, кто его знает, – он предпочитал не вникать. Однажды над головой страшно пролетели огромные кашалоты – грузовые самолеты, опорожнившиеся над Газой: американцы там сбрасывали на парашютах поддоны с гуманитарной помощью. Ливневые паводки, песчаные бури, встречи с шакалами и гиенами, исследование отшельнических келий, закопченные стены которых были испещрены вырезанными надписями («Спаси мя, Господи, и помилуй!» – и так сто раз), – вот что случалось с Глуховым по дороге. Теперь его задача состояла в везении, и оно случилось.

В один из паводков после целого дня дождя обильно наполнилось мелкое ущелье, лежавшее на его пути на север. Он пошел вдоль него, ища безнадежно брод, и вдруг увидел, что вода на глазах исчезает. Он остановился, прислушиваясь, как еще ворочаются и стучат камни в потоке. И когда ручей пропал совсем, Глухову открылся размытый вход в туннель. Он двинулся сначала по лодыжку в воде – километра два-три, пока не выбрался в сухой проход, где стали попадаться ответвления. Так он оказался в подземелье по ту сторону границы.

Туннели во многих местах перебило бункерными бомбами, и поэтому километры их были обесточены. В сводчатой темноте, где-то с проложенными по бокам кабелями, где-то с голыми шершавыми стенами, ему не было страшно, страшнее было наверху. Он так приноровился, что, завидев где-то впереди слабое свечение или еще только начав различать собственные руки, сдавал назад, в уже известный его телу лабиринт, где он с таким упорством прочерчивал своими перемещениями имя сына. Таким образом, он подолгу находился в полной тьме, различая только колбочки и палочки – зеленоватый узор на собственной сетчатке, похожий на лягушачью икру, появлявшуюся по весне в подмосковных лужах. И все-таки он верил, что когда-нибудь, пусть и не скоро, икра эта сначала проклюнется хвостатыми головастиками, а затем видения обретут свою особенную световую зернистость. В конце концов из-за пребывания в полной тьме, в геометрической неразберихе туннельных проходов и странных подземных структур, где он побаивался включать фонарик, Глухов полностью растворился в грунте, в топологии адского подземелья, которое понемногу стало напоминать некую очень-очень знакомую страну, со всеми ее особенностями рельефа, перепадами климата, розой ветров, отражавшейся в странных, берущихся ниоткуда ручьях сквозняков.

Глухову нравилось под землей прежде всего потому, что здесь было тихо. Тишина, подобно пустыне, позволяла ему проникать в самого себя. Лишь изредка откуда-то с востока доносился подземный гул, близкий к почти неслышимому инфразвуку, означавший, что где-то не слишком далеко работают глубинные бомбы. И тогда он слышал, как бьется его сердце. Под землей он становился слышим самому себе. Он вслушивался в звуки, которые издавало его тело: дыхание, размыкающиеся губы, подошвы, растирающие каменную крошку, шуршание на швах одежды.

Длительное пребывание под землей привело Глухова к сенсорной депривации, изоляции и измененным состояниям сознания. Добавился сюда и отказ от венлафаксина и арипипразола. Иван решил, что обязан быть в данный момент вплотную к миру. Так что в условиях тьмы и потустороннего покоя разум, чтобы справиться с психологической блокадой, был вынужден производить галлюцинации и яркие образы. Эти видения были продуктом подсознания, пытающегося разобраться в окружающей обстановке. Под землей мозг оказался погружен в сны и воспоминания настолько, что они стали основой видений.

Естественно, почти ничего из того, что представлял он себе о подземной Газе, не осуществилось. Здесь было даже разветвленное метро – узкоколейка, по которой перемещалась дрезина, на палубе которой он никого никогда не видел. Продвижение ее надо было пережидать в каком-нибудь аппендиксе, отворачиваясь к стене, чтобы глаза не блестели. Граффити изображали названия станций – «Улица Жаботинского», «Улица Бялика», «Рынок Кармель», «Стена Плача», «Квартал Мамилла» и так далее, – так что казалось, создатели подземелья стремились запрятать в недра весь Израиль, присвоить его – в меньшем масштабе, но с безумной полнотой. Встречались здесь и колодцы-небоскребы – так Глухов называл про себя попадавшиеся ему пропасти, в которые трудно было провалиться, поскольку шли они сначала ступенями, но глубина этих узких котлованов впечатляла: свет фонарика не доставал до дна, будто ты находишься на крышах Манхэттена. Однажды Глухов, вглядываясь в такую подпольную бездну, думал восточную пословицу: «Если хочешь построить минарет, выкопай колодец и выверни его наизнанку». В целом почти вся подземная Газа, все увиденные им интерьеры напоминали один огромный автобусный вокзал – Тахану Мерказит в Тель-Авиве, вероятно, специально построенный так, чтобы удивить Всевышнего своей титанической бессмысленностью.

В общем-то под землей было не так уж страшно, не страшнее действительности, царившей на поверхности. Ощупывая впотьмах гигантскую пустоту, он представлял целое и части в качестве видений. Вот почему он повсеместно встречал привычный и фантастический опыт, привычное и фантастическое прошлое. Поначалу его забирал испуг, будто его путешествие настолько безгранично, что в конце концов он не найдет Артемку. Но вскоре Глухов понял, что то, что он видит, – это подлинный Израиль, в котором убили всех людей. И осознал тогда он: Бог освящает оба храма Своей славой, проявляющейся как в свете, так и во тьме; вот только в отличие от света темнота дарит пророчества.

И вот он наткнулся на что-то по-настоящему поразительное. Это случилось в одном из нижних павильонов, освещавшихся скудно двумя-тремя ртутными лампами. Как правило, это были неясного назначения резервуары, забранные под купол, с низкими скамьями, расставленными по периметру, как в спортзале. И однажды он наткнулся в таком резервуаре на макет Второго храма и оторопел. Это был плененный Храм, это была модель размером примерно сорок шагов на тридцать, и поначалу Глухов долго рассматривал крохотные камушки кладки, ощупывал зубцы стен, башни, пробовал кладку пальцем на прочность, к Стене Плача он прикоснулся ладонью и наконец, присев на корточки, решился заглянуть внутрь галереи, из которой Христос изгонял торговцев… Он весь день, возвращаясь снова и снова, поражался филигранности отделки, точности копии, включавшей в себя подробности интерьеров, которые он мог разглядеть, подсвечивая фонариком, сквозь крохотные оконца – на них были крепко установлены черные металлические (он обстучал ногтем) решеточки. Глухов привставал, поводя фонариком по сторонам, подобно луне высвечивая мрачный зубчатый абрис древней храмовой крепости.

Конечно, ни о каком равном масштабе конструкций или о подобии Израиля своему подземному отражению речи быть не могло. По его подсчетам, объем всего грунта, вынутого при строительстве даже московского метро, – пятьсот двадцать два километра путевых туннелей, шестьдесят два километра эскалаторных спусков и сто пятьдесят вестибюлей – не превысил семи горок под стать пирамиде Хеопса.

Но все равно обширность здешних подземелий раздавила его воображение. И не только потому, что лабиринт всегда больше своего развернутого пространства… Это была система подземных коммуникаций, включавшая в себя и автомобильные туннели, и водные каналы, выполнявшие не только функции водохранилища, но и транспортные. А как еще тогда объяснить наличие понтонных грузовых платформ у швартовых площадок, на которых он ночевал, после долгого перехода успокаиваясь мягким журчанием воды и запахом речной свежести?

Под землей он находился в зримом сне, в обмороке, словно недра, породы древних периодов, вещество первоистока, никогда не знавшее человека, проникали в него своей мертвой, влекущей энергией. Подобно тому как известковые воды напитывают живую ткань будущей окаменелости, ему казалось, аура, эманация доисторических пород входит в его плоть. Он замирал при одной мысли о том, что Неживое вдыхает в него собственный смысл, уподобляя сознающей себя неорганике. И от того было просто постичь целесообразность подземного организма, что ее не было. Все мизерные функции скрытой побочной системы туннелей сводились к эвакуационным сообщениям с убежищами. Никто особенно и не заботился о сверхсекретности подземной Газы. Глухов повсюду обнаруживал какую-то жизнь, следы костров, стоянок, находил схроны припасов, не раз ощущал себя под разведывательным наблюдением. Потом понял, что подступы ко всем более или менее занимательным пунктам, возможно прямого военного назначения, были тщательно запечатаны. Не раз, распутав труднодоступный лабиринт многоэтажных переходов, он утыкался в глухие, крашенные голубой краской железные двери без единой щелочки или отверстия, открывавшиеся, очевидно, изнутри. Понятно было, что за этими дверьми находились объекты высокой секретности.

Глухов давно потерял ориентир, с некоторых пор он и не пытался оценивать свое местоположение. В тот или иной день, когда требовалось подняться на поверхность, чтобы пополнить запасы влагоупорных спичек, батареек, сухарей, орехов и сухофруктов, он просто выходил наружу и уже не удивлялся тому, куда попал, – все было пустыней или руинами, где все-таки можно было поживиться чем-то полезным для дальнейшей жизни…

Постепенно Глухов понял, что в подземельях есть сталкеры, и совсем не факт, что они хамасовцы. Он стал за ними наблюдать, потому что сам обратился в духа, незримого никому, – рюкзак и винтовку он схоронил в одном из мест, где устраивался на ночлег, возвращаясь из вылазок. В темноте сталкеры выглядели просто сгустками телесного запаха – и в конце концов Глухов шел по следам их, по запаху человека и железа. Волки чувствуют привкус стали за километры – вот почему опытные охотники всегда до последнего момента держат ружье в футляре или завернутым в тряпку. Он познакомился с двумя сталкерами, различаемыми по запаху, – даже научился понимать их будущий путь. Одного выследил – тот привиделся ему в качестве торговца голубями при Храме, промышляющего мелкими жертвоприношениями. Сначала сталкер испугался Глухова, но потом рассказал, что отбился от других мирных жителей подземелий, которые прячутся в отдаленных туннелях вместе с семьями, чтобы уберечься от бомбежек. Еда у них – из гумпомощи, сбрасываемой на Газу. ХАМАС не подпускал их к ней, потому что верил, что в упаковках запрятаны жучки, с помощью которых спутники вычисляют карты туннелей, где исчезают продукты. К тому же ХАМАСу было на руку создавать дефицит и торговать провизией втридорога. Килограмм сахара стоил семьдесят шекелей. В основном в гумпомощи имелись шоколад, батончики из прессованных сухофруктов, искусственное молоко, обеззараживающие воду таблетки, бензиновые генераторы, фонарики, батарейки и так далее. Попробовав сухое молоко, Глухов вспомнил, как у Ирины кончилось грудное и они были вынуждены кормить Артемку искусственным; вспомнил, как вставал два-три раза за ночь, как отмеривал количество воды и мерной ложечкой черпал порошок, пока сын орал и канючил, требуя прикорма…

Сталкера звали Айман Сальхаб – он был пятым ребенком из семи, сын сеида-рыбака из Рафиаха. Еще ребенком Айман стал лазить с мальчишками по подземельям и постепенно осваивать новые строящиеся – почти никто не знал, как он, карту туннелей, а отец запретил ему связываться с ХАМАСом. Многие друзья канули в боевики, а ему не очень хотелось ни свет ни заря выходить в море, у него от солнца болели глаза, поэтому Айман все время, и даже в подземельях, был в темных очках. Понемногу он стал отшельником, он был немного не от мира сего и воображал, что когда-нибудь под землей отыщет сокровища – о них рассказывали пацаны когда-то, и этот слух питался редкими находками монет и хамасовских схронов. На таких сталкеров боевики охотились, и приходилось быть умнее и незаметнее. С начала войны нельзя стало выйти в море, а есть было надо, и Айман занимался тем, что искал склады продовольствия под землей и приносил домой запретную еду. Несмотря на уважение к его отцу, Айман Сальхаб слыл в своей хамуле дурачком, потому что читал комиксы и грыз школьный мел как фруктовый лед.

А еще, говорили пацаны, где-то под землей есть тайные жены ХАМАСа, то есть пленные еврейки, и Айман желал только посмотреть на них, потому что евреев никогда не видел и тем более еврейских женщин. Хотя он и ненавидел евреев, подобно всем в Газе, но ненавидел их не по-настоящему, а как тех, кто обитает в сказках.

Это Айман рассказал Ивану, что у его четвероюродного дяди Джибриля есть два пленных еврея. И несмотря на исчезающе малую вероятность того, что речь идет об Артемке, Глухов в своем отчаянии уверился в том, что, найдя этого Джибриля, он обретет путь к сыну.

Артемка голодал. После смерти Асафа, оставшись в камере один, он совсем отказался от еды. К нему в какой-то период регулярно захаживал внук Джибриля, странный мальчик лет десяти, с игрушечным автоматом. Он постоянно шмыгал носом и с улыбкой подносил Артемке липкий пакет со сладостями: сникерсом, заветренной фисташковой пахлавой, конфетами, рассыпанными разноцветными драже «Скитлс»… Артемка глотал слюну, малец показывал угощение, что-то лопотал со смехом и тут же уносил, останавливаясь в дверях и снова хохоча. Но однажды Джибриль сам принес сладости и поставил перед пленником. Артемка стал их есть, он плакал и заглатывал сладости, показавшиеся ему безвкусными.

Финиковые рощи: солнце и пустота. Вот где было не по себе. Но здесь Глухов вспомнил, как до года сына купал его каждый вечер, как они гуляли с ним по Пресне в коляске, как он укладывал его днем спать. Какой у Артемки был восторженный взгляд, обращенный на любой новый предмет, появлявшийся в поле зрения.

Солнце коснулось горизонта в тот момент, когда управляемый снаряд пробил здание и оно, будто чулок с женской ноги, осыпалось в черный дымный прах. И только потом земля толкнула Глухова, и он завалился с рюкзаком набок. Наконец Глухов выпутался из лямок рюкзака, встал, шатаясь, и поспешил к руинам, движимый неведомой ему самому силой: возмущением или желанием помочь неспасшимся.

Он бродил среди дымящихся руин и беспокоился о том, что он здесь один. Вывороченный жалкий быт, разбитая панель телевизора, этажерки, опрокинутая на разбитый в щепу платяной шкаф мойка – и тут раздался секущий рев вертолетного винта. Глухов замахал пилоту – мол, вот, обрати внимание, но остался незамеченным из-за завесы пыли и дыма. «Что ж, – решил он вскоре про себя, – поживу здесь на руинах: второй раз снаряд в ту же воронку не попадает».

Запах гари, пыли, праха развеялся лишь на следующий день. Отчего-то Глухову страшно было уйти с этих руин, стоявших отдельно от всего жилого. Он наслаждался солнечным светом и относительным спокойствием, с каким солнце двигалось слева направо, а птицы перелетали с ветки на ветку. Военных действий поблизости не велось. Вдали он замечал движение беженцев, вереницу пеших людей, повозки: автомобили давно вышли из употребления из-за отсутствия топлива. Здесь быстро передвигалось только военное железо. Но и беженцы иссякли. Первые ночи он слышал детский плач. Это тревожило его, и он несколько раз принимался обходить руины. Стоявший здесь раньше дом относился к заброшенной ферме. Остовы теплиц, прямоугольники когда-то распаханных полей днем виделись ему вокруг. Скорее всего, дом был разрушен снарядом на всякий случай, чтобы исключить вероятность нахождения в нем наблюдательного пункта.

А потом в какой-то момент вообще все стихло. А он все сторожил развалины. Пытался представить, что когда-то он жил здесь, внутри, и ничегошеньки от этого не осталось. Думал он не только об Артемке, думал он и о матери. Она умерла в Калифорнии, как и бабушка, как и прадед, пустивший себе пулю в висок в центре Лос-Анджелеса, выйдя в очередной раз от доктора, теперь сообщившего ему о том, что его онкологическое заболевание неизлечимо и что впереди мучительная смерть. Мать просила Глухова быть поблизости от ее могилы, на всякий случай, – такое странное, казалось бы, желание, ведь духи вездесущи. И в какой-то момент Иван засобирался в Калифорнию, ему надо было закрыть свой особенный гештальт – быть ближе к могилам бабушки, матери, прадеда, – ибо что-то всерьез проникало в него в те мгновения, когда он думал о родном прахе, что-то уверенно первобытное и стержневое влекло его на тихоокеанский берег, где были упокоены кости тех, кто его любил больше жизни и кого он так любил, что весь был сделан из их о нем представления: неграмотная бабушка в шутку дразнила его «академиком», а мамочка попросту любила почти все, что он делал и говорил. И любовь ее была главным рычагом, благодаря которому он оказался зашвырнутым в Газу: испытанная им любовь матери двигала всем его существом, была тем огнем, которым он пылал по отношению к Артемке, и, возможно, этот огонь служил сейчас его сыну. Как? Он не знал, но верил. «Все сущности в мире суть вера, все до последнего атома». И еще он подумал, что за ним, за Глуховым, стояла нескончаемая вереница детей и некоторые из них были детьми собственной мысли. Был ли Глухов ребенком своей мысли? Ему это еще предстояло узнать. А мысль его была такая: «Смерть других ставит под сомнение ваше собственное существование. Особенно если это родители. Струна, связывавшая вас с теми, кто произвел на свет ваши боль и наслаждение, звучит при обрыве пронзительно и нестерпимо. Тем не менее некоторые пытаются этот звук развернуть в элегию. Когда умирает мать, рвется еще и пуповина». Глухов все время слышал мамин голос: делай то, не делай это. Мать – особенно тревожная мать – это проблема для ребенка и, следовательно, для мироздания. Семья его мамы – сплошь ссыльные, иными словами, пришибленные, жители городов Пришиб: этому названию небольших населенных пунктов несть числа на границах империи. Сталинское время – страх быть сосланным снова (и теперь в более прохладные края) – вот что владело членами семьи в течение ХХ века. Естественно, печать тревоги осталась на потомках. Когда Глухов с мамой должны были встретиться в городе, это происходило всегда на одном и том же месте: на Тверской у телеграфа. Однажды он поднимался от метро мимо гостиницы «Интурист» и увидел маму, стоявшую на тротуаре посреди московского июня с дорогущими лайковыми перчатками в руках. Мама стояла и плакала. В тот день объявили результаты зачисления студентов в МФТИ, и она не знала, что Глухов поступил, всегда предполагая худшее. Перчатки она купила, потому что он всегда о них мечтал, обходясь варежками. Заплаканная, она протянула перчатки, а Глухов обнял ее, и они пошли на телефонный переговорный пункт сообщать отцу об удаче. Когда умирает мать, обваливается половина мира, исчезают стены между тобой и пустотой.

Одиночество сына Глухов понимал как нахождение в звездной тьме. В совершенной, жестокой отделенности от всего на свете: от Создателя, родителей, от того, что могло хоть как-то связывать живое существо с обитаемой планетой, со Вселенной как таковой. Происшедшее на святой когда-то земле так осквернило эту святость, что на ее месте образовалась чудовищная бездонная пустота, способная засосать в себя все живое. Глухов не понимал, как эта нечистота могла произойти в присутствии Бога. И самое главное, что из этого ничто и была сделана пропасть, которая поглотила его вместе с сыном.

«Папа, папа, где ты, папа? Я люблю тебя, но где ты? Почему ты медлишь? Почему ты – нет, ты не сильный, ты добрый. Ты пьяница, ты маму не любил, ты со мной мало возился, но я люблю тебя, папа, потому что ты папа, ты добрый. Ты никогда меня не наказывал всерьез, наверное, по большей части потому, что тебе было на меня наплевать. Так я думал. Когда я вырос, я понял, что дети, скорее, не любят своих родителей с каким-то свободным умыслом. Папочка, миленький, я должен сказать тебе… Мне отрезали писюлю, не ругай меня за это, пожалуйста. Я почти не виноват. И я виноват… Они пришли внезапно. Это – люди, которые здесь меня кормят. Мне сначала было очень больно. Но потом они мне что-то вкололи и мне стало все равно. Только потом я понял, что произошло. Папочка, милый, не ругай меня. Я не смогу исправиться, но, может быть, ты сможешь забрать меня отсюда. Будь, пожалуйста, добреньким, ты же никогда меня не обижал, милый папочка. Только однажды, в детстве: я капризничал, ты утром поддался моим просьбам, моему канюченью и купил мне настольный футбол – жестяной прямоугольник с фигурками футболистов на пружинках, – да, я был несносен, и ты решил меня наказать, получилось очень плохо – вожделенную игру ты разбил ногой: приставил к стене и сложил ударом вдвое. О, как я плакал, как горько было – я помню это. Господи, все мы дети, все мы дети своих родителей до самого последнего вздоха. И если бы у меня когда-нибудь родился сын, я бы тоже его так наказал – не то в память о тебе, не то в назидание, не то ради мести, не то просто в качестве подражания. Как хорошо, что теперь у меня не будет сына! Папочка, любимый, ты многому меня научил, но я мало что умею: например, умею паять, зачищать проводок от изоляции, отскребать лак на жилках, облуживать их в канифоли и припое и только после этого спаивать концы с концами. Но теперь концы с концами мне не спаять никогда. Мне недолго, папочка, осталось, но я хочу еще повидать Новую Зеландию, очень хочу увидеть те места, в которых снимался «Властелин колец». Новая Зеландия – это место, которого нет. Я хочу туда. Наверное, таким нам представляется рай – местом, которого нет. Но мне нравится «Властелин колец»: это мой мир, потому что там добро непременно побеждает зло, непременно эльфы и хоббиты справляются с Сауроном. И то, что я сейчас такой маленький хоббит, слабый, но смелый, пусть даже и такой, как сейчас, – вот что спасает меня и позволяет не принимать ни себя, ни то, что со мной случилось, всерьез. Папочка, скажи мамочке, что я не виноват. Я нисколечко не виноват в том, что вы привезли меня в эту страну. Ты говорил, что эта страна течет молоком и медом, и я верил, верил, особенно когда увидел, как на тротуарах в Реховоте растут апельсиновые деревья, полные плодов солнца. И мне это показалось чудом, и первые годы я считал, что мы попали в рай, и нисколько не думал о Новой Зеландии. Но теперь я вижу, что эта страна течет дерьмом и кровью. Иногда я представляю себя юнгой на корабле. И что я никогда не сойду на берег, и никто не узнает, что сделалось со мной. Но лучше всего мне, когда я представляю себя Самюэлем Верноном. Помнишь, как мы играли в "Пятнадцатилетнего капитана"?»

Разрушенный дом стоял над овражком, в котором росли пять тощих пальм и ржавело какое-то сельскохозяйственное оборудование, – Глухов обнаружил там борону, водяную помпу ручного привода, зубчатые обода допотопного трактора, но ничего полезного. Кусты олеандра и тамариска были населены желтоклювыми дроздами, перебегавшими, подлетая, с места на место и оглушительно при этом пересвистывавшимися. За те дни, что Глухов прожил на руинах, он не видел, чтобы сюда кто-нибудь приходил. Он потихоньку бродил среди завалов, как в музее праха, а в кустарнике сделал что-то вроде шалаша, чтобы спать незамеченным с воздуха. Вокруг дома на песке лежали только его собственные следы – и кошачьи: он наконец выследил мяучившую, будто в бреду, кошку – пестроцветную, облезлую, приходившую к дому по старой памяти. Тогда он понял, что за детский плач он слышал по ночам – это был плач домашнего животного.

По ночам он бродил среди заброшенных полей, на рассвете возвращаясь в свое убежище, чтобы залечь в нем спать, точнее дремать, прислушиваясь иногда к яростному реву турбин уходивших на разворот истребителей, пугаясь снижающегося свиста вертолетного винта, боясь, что с воздуха его обнаружат. То, что примут за цель, его не волновало. Он питался дичками тыкв, огурцов и кабачков, попадавшихся на ощупь ночью среди грядок заброшенных теплиц. Воду набирал из пожарного крана. Иногда спать он не мог, но все равно лежал на своей подстилке под маскировочной кровлей из травы. Случалось, ему было все равно, что его обнаружат, – так ему не хотелось снова отправляться в подземелье. Бывало также, что эти страхи казались ему никчемными, он ясно сознавал, что, оторвавшись от людей, стал в определенном смысле не человеком, а просто ищущим что-то важное для продолжения жизни бессловесным существом. Задача найти сына, задача повиноваться своему инстинкту обостряла в нем все то животное, против чего в течение жизни работал его разум. Он словно вновь поместился в детство, снова был близко от смерти, как старик. Глухов был теперь настолько далек от общества, насколько никогда еще не удалялся. Он будто встал на четвереньки. Сотни тысяч людей в этой стране переживали сейчас день за днем войну как нечто чужеродное, как нашествие тьмы. А он совсем не боялся войны, как не боится мышь кота, зажавшего ее в угол, – она вся мокрая от смертного пота, и она уже не мышь, а только кусочек бесконечной силы жизни. Где-то в этой земле существовали люди, находившиеся близко к тому, что он сейчас понимал о себе. Он расчеловечился, его разлучили с человечностью обстоятельства – точно так же, как оказались ближе к праху, чем к птицам, те люди, что попали в заложники. Он опять вспомнил потревоженную могилу Ирода, откуда, возможно, разлилось, как желчь из печени, абсолютное зло…

Шло время, но никто не появлялся. Светило солнце, дрозды перелетали от куста к кусту. Уходить с руин он собрался, только когда появился неприятный, помоечный запах и стали шастать крысы. Он отстреливал их, тщательно целясь, но потом ему надоело. Чего он ждал – Глухов сам не понимал, но и не знал, что делать дальше без этого ожидания.

Но вот нагрянули военные – он вовремя укрылся от них, услышав шум разболтанного двигателя. В сумерках они приехали с выключенными фарами и долго шарили фонариками по руинам. План у него созрел немедленно. Отстреливая крыс, Глухов давно выбрал удобную точку обзора и теперь залег в ней, надеясь дождаться рассвета. Люди, вероятно, искали то, что стало причиной уничтожения дома, – оружие. Их было двое: постарше и помладше. Стало светать, но они уже раскопали тайник и начали перетаскивать оружие и боеприпасы в допотопную Subaru, на которой приехали. Первый выстрел скосил старшего: Глухов целился в левую икроножную мышцу, и он в нее попал безотказно. Старший рухнул вместе с ящиком патронов, который тащил к машине. Младший было кинулся к нему, но отец ему что-то прокричал и мальчик упал на землю. Второй пулей Глухов его совсем отогнал. Тогда мальчик заелозил в прицеле, но ползти среди руин ему было трудно. Он перебежками кинулся к машине, и та с ревом, подпрыгивая и виляя, покатила куда-то. Когда Subaru отдалилась, Глухов встал во весь рост и, держа в одной руке пистолет, а в другой за приклад винтовку, приблизился к раненому. Тот выл и закатывал глаза, не имея возможности встать. Увидев Глухова, пленный заерзал и покосился на лежавшую рядом с ним M-16. Глухов покачал головой, выпростал из джинсов ремень и связал ему сзади руки. От мужика сильно несло самцовым запахом немытого тела.

«Зовут тебя как?» – спросил Глухов. Человек не понял и продолжал мычать от боли. На глазах его были слезы. Глухов протянул ему пластиковую бутылку, которую использовал в качестве фляги. Человек отмахнулся. «Как зовут тебя?» – терпеливо повторил Глухов и сам выпил мутной воды, после чего нагнулся за M-16 и закинул ее на плечо.

– Ахмад.

– Пойдем, что ли, Ахмад, – сказал Глухов, помолчав.

– Куда? – спросил раненый человек, обнажая от боли зубы.

Глухов вытянул из рюкзака моток шнура, который они с Артемкой использовали когда-то для скалолазания. Он укрепил на себе джинсы, продев в шлевки и обмотав вокруг талии шнур, а другой конец привязал к ремню, стягивавшему сзади руки Ахмаду.

– Слушай, Ахмад, внимательно. Мы с тобой спускаемся в подземелье, и ты приводишь меня к тому, кто знает Джибриля, отца братьев Басема и Халеда аль-Абузи. Понял?

– Понял, понял, – закивал Ахмад, хотя он совсем не понял. – Я не знаю никакого Джибриля; братьев аль-Абузи знаю.

– Вот и веди меня туда, где я найду их.

Ахмад повиновался.

Они шли неторопливо, перед ними вставало солнце.

Шагов через триста они проникли в туннель.

Погрузившись во тьму и привыкнув к ней, Глухов велел Ахмаду отдыхать.

Через полчаса они снова пошли.

Ахмад едва передвигался, но Глухов никуда не торопился.

«Меня подстрелили. Ты, собака, был когда-нибудь одноногим? Хасану я велел бежать, и он сбежал. Вины его нет, что я один. Этот еврей говорит, что его сын у какого-то Джибриля. Я не знаю Джибриля – сыновья его вроде бы командиры, но в ХАМАСе почти все командиры, крутые точно. Этот еврей спятил. Самому мне не страшно: все равно помирать. Он гонит меня по туннелям. Какие-то мне известны, какие-то – неотличимы от тех, где я был. Время от времени мы показываемся на поверхности, там всюду бомбят, и мы зарываемся снова в землю. Я отведу его к братьям Сальхаб, они убьют его, а я выживу. Рану он мне обработал. Кормит. И мы ковыляем дальше. Странно, но мне уже не хочется впиться ему в глотку. Два раза он стрелял, когда впереди ему что-то показалось. Чуть не угробил рикошетом. Ненависть, с какой мы прем против евреев, гаснет. Бойцы устали, я устал. Какого Джибриля ему надо? Ладно, братья Сальхаб разберутся.

Голова болит. Мало воды. Хочу жрать. А он меня гонит и гонит. Мне уже все равно, подстрелят меня те, кто нас испугается при встрече, или промахнутся. Еврей – русский, русская собака – говорит, что где-то ждет его сын.

Меня никто не ждет. Я одиночка. Хасан мне за сына и помощника, пусть поживет.

Вчера нас накрыло, завалило, меня швырнуло на русского, и мы оба вырубились. Туннель впереди рухнул, нам надо было выбираться. Очнулись один за другим от контузии. Лежим в обнимку. Дышать вроде можно. Я попробовал сдать назад, русский стал помогать. Но оба были слабы, лежим, передохнуть чтобы. Взрывы наверху прекратились, но зато усилился рев танков и пулеметный огонь. Мы прислушивались к бою; каждый из нас старался понять, чья сила берет верх. Но бой, судя по выстрелам, стоял на месте. Русский заворочался, отыскивая вокруг себя выбитое взрывом оружие.

– Зачем тебе сейчас винтовка? – спросил я у него.

– Воевать с тобою, – сказал русский. – Ты цел?

– Сейчас узнаешь.

От удара взрыва лопнул ремень, державший мои руки сзади. Мы подвинулись один к другому, и я его схватил за плечи, а он меня за горло. Я хотел выгрызть ему кадык, а он – выдавить мне глаза. Каждый из нас хотел убить или повредить другого, но стесненные навалившейся на нас почвой мы быстро обессилели от недостатка воздуха, который был нам нужен для дыхания в борьбе, и замерли от слабости. Отдышавшись, я потрогал русского – не отдалился ли он от меня, – и он меня тоже тронул рукой для проверки. Наверху войска прошли вперед и все стихло.

Я старался как можно скорее отдохнуть, отдышаться и затем схватить русского, убить врага, пришедшего откуда-то, чтобы убить меня. От него пахло псиной и хлебом.

У него тоже не было сил – ни чтобы убить меня, ни чтобы жить дальше. Тогда он стал разговаривать со мной, не знаю зачем. Он говорил, что пришел за сыном, чтобы я помог ему забрать его, и он уйдет.

– Ты зачем сюда пришел? – спросил тогда я у него. – Зачем копаешься в нашей земле?

– Я не знаю. Некоторые говорят, что евреи организуют здесь вечное счастье, довольство, порядок, пищу и тепло для себя и арабского народа.

– А мы где будем? – спросил я.

– Арабский народ будет процветать как сосед богатого народа, – недоуменно сказал он. – Все, кто смирный будет и признает в евреях добрых людей, станет процветать.

– Что ты делал в России раньше? – спросил я его.

И он с готовностью объяснил:

– Я был физиком. А теперь я лечу больных раком, теперь я совсем против смерти, мы в госпитале всех лечим: и арабов, и евреев – без разбору.

– В чем же будет спасение евреев? – спросил я у своего врага.

Помолчав, он ответил:

– В мире на земле.

– А ты в чем счастлив будешь? – спросил я у русского.

– Я не знаю ничего, я не должен знать, я сына хочу вернуть.

Я спросил его еще:

– А ты сам-то уверен, что тогда будет хорошо? А вдруг тебя обманут?

Русский ответил:

– Вся моя вера, вся моя жизнь принадлежит сыну.

– Если ты все отдал твоему сыну, а сам ничего не думаешь, ничего не знаешь и ничего не чувствуешь, то тебе все равно – что жить, что не жить, – сказал я и снова кинулся на него.

Над нами, поверх сыпучей земли, в которой мы лежали, начались взрывы. Обхватив один другого, мы ворочались в грунте, давящем нас. Я хотел убить русского, но мне негде было размахнуться и, ослабев от усилий, я оставил врага; он бормотал мне что-то и бил меня в живот кулаком, но я не чувствовал боли.

Пока мы ворочались в борьбе, обмяли вокруг себя землю, и у нас получилась небольшая удобная пещера, похожая на могилу, и я лежал теперь рядом с врагом.

– Как же ты посмел воевать с нами? Кто же вы такие есть и отчего вы такие? Как вы могли пойти против нашего народа, власть которого распространится – уже распространилась – от Бомбея до Гибралтара?

Русский отбился и, выдохшись, тихо произнес:

– Я не знаю…

– Говори – все равно! Как это ты не знаешь, раз нас убивать пришел! Говори – нас обоих, может, убьет и завалит здесь, – я хочу знать!

– Я не знаю, – повторил русский. – Я боюсь, что умру и не спасу сына.

– Ты никуда не пойдешь! – предупредил я его. – Ты у меня в плену! А не я у тебя. Земля, в которой мы лежим, – моя земля. У нас все народы будут в плену вечно! – добавил я убедительно то, чему меня учили с детства. – Говори, – приказал я русскому, – говори, отчего ты такой непохожий на человека, отчего ты неверный?

Во тьме я не видел лица русского, и я подумал, что, может быть, его нет, что мне лишь кажется, что он существует, – на самом же деле он один из тех ненастоящих, выдуманных людей, в которых мы играли в детстве и которых мы одушевляли своей жизнью. Поэтому я приложил свою руку к лицу русского; лицо его было теплое, значит, этот человек действительно находился возле меня.

– Это всё сионисты тебя напугали и научили, – сказал я противнику. – А какой же ты сам по себе?

Я почувствовал, как русский вздрогнул.

– Я не сам по себе, я весь по воле Бога! – сказал русский.

– И я не сам, я тоже по воле Аллаха.

– Разные, получается, у нас боги, – сказал русский.

– Да, разные! И я тот, кем назначит меня быть мой Аллах! Я раб. – И при этих словах мне снова стало хорошо и гордо.

Для меня наступила пора пробираться к своим, но прежде следовало истребить врага, которого я держал своей рукой.

– Говори скорей! – сказал я русскому. – Мне некогда тут быть с тобой.

Он понял, что я должен убить его, и припал ко мне, чтобы задушить.

– Пусти, мне нужно тебя убить.

Он взял меня рукою за шею и привлек к себе обратно.

– А если ты не убьешь?

– Убью, – сказал я. – Мне надо убивать, чтобы самому жить. Аллах знает все, он считал: мы вперед убьем еврейский народ и нам счастье будет.

– Дурак ты, идиот и холуй, – сообщил мне русский. – Ты и детей своих согласен обречь на рабское существование.

– Я согласен, – сказал я, промолчав, что у меня нет никого, кроме Хасана. – Мои дети получат тогда вечную благодарность и славу отечества.

– Я не буду помирать за тебя, – сказал русский. – Мне нужно сыну дать жизнь.

– Будешь! – сказал я. – Мудрецы сказали: евреям – смерть. Как же ты не будешь?!

– Не будет нам смерти! – сказал русский и обхватил и сжал мое тело в своих руках.

Затем мы в борьбе незаметно миновали порог пещеры и вывалились наружу, под свет звезд. Русский видел этот свет, но я смотрел на них уже немигающими глазами: я был мертв, и я не запомнил, как русский умертвил меня, как я стал неодушевленным. Мы оба лежали, точно свалившись в пропасть с горы, пролетев страшную высоту молча и без сознания. Но выжил из нас двоих только русский».

В тот день после работы – четыре часа в день, с девяти утра, в Гиватаиме, у старухи-француженки и ее сына-шизофреника, увлекающихся кулинарией и мучивших Ирину экскурсами в национальные кухни, – она встречалась с подругой, работавшей костюмером в Опере[6].

Встречи их обычно проходили на задворках цеха декораций, где на крепких ящиках с реквизитом удобно было расставить стаканы, бутылку, разложить закуску. Перед ними свисал огромный холст с пейзажем: городок, холмы, поля, ветряная мельница и приближавшиеся к ней всадники – силуэты Дон Кихота и его слуги.

Тогда они с подругой крепко выпили, съездили на автобусе к морю проветриться, расстались поздно.

Дома Ирина легла на тахту, снова достала фотоаппарат из чехла. И в который раз застыла, не то стараясь удержаться, не то сосредотачиваясь, вновь и вновь пытаясь понять, зачем она это делает… Наконец сердце опустилось из горла, рычажок под пальцем вырос в гору, объектив продавил грудину, потек хрустальной рекой через позвоночник – но вдруг экран дрогнул, и она приподняла тубус, упершись локтем, еще на деление стронула рычажок.

Снимки эти чудом сохранились на одной из флешек – их всегда лежало несколько в кармашке футляра, к ним лет десять никто не прикасался. Тогда она снимала себя сама, на седьмом месяце, потрясенная преображением. Словно, фотографируя, снова и снова искала подтверждения у тела, пыталась подступиться к тайне, овладевшей ее существом, уже взволнованная смущением души, с которым та принимала свою частичку, поднятую в мир ростком, укорененным в лоне. Где-то там, под сердцем, чувствовала, как тело переходит в душу. Тяжелая рама зеркала – тусклого омута, тинистого от пятен сношенной амальгамы, – поднимала к поверхности глубину спальни, этот матовый слоистый свет, просеянный сквозь марлевую занавесь, фасад комода, расписанный морилкой – доколумбовую карту Глухов раскинул по сосновым доскам: два ящика Европы хранили ее белье, две части Азии он занимал своим, плюс краски, диски, кляссеры; пустующая Африка недавно стала заселяться ползунками; коляску он купил, но в дом не внес, на складе оставил до востребования (чек предъявить), его мать научила – таков обычай, чтоб не сглазить… Ирина снимала со штатива, тайно, и теперь немного ревновала к матрице и объективу – к той неживой сетчатке иного, подменившей ее собственный взгляд. Светящаяся сфера живота, полного неизъяснимым; вывернутый туго пупок, тонкие щиколотки, узкие голубые ступни; очерченный тенью профиль, поджатые губы, ни толики онемения, цельная сосредоточенность, будто предстоит экзамен; только на одном уголки губ чуть тронуты внутренним взглядом, словно кто-то постучался к ней: «Ну, улыбнись!» На последнем снимке она стояла у окна, вполоборота, и тень наползала силуэтом, скрадывала скулу, руки текли к животу, на который неизвестно откуда – отраженный в зеркале? – ложился косо луч; они еще не знали, кто у них родится: сын или дочь.

Эти фотографии, когда в ней зарождался ее еще безымянный сын, она просматривала теперь вместо молитвы о нем, пропавшем в бездне, разверстой чуть южнее по побережью от их дома…

Наплакавшись, Ирина задремала. Но прежде, чем она провалилась в глубокий сон, взошла луна в окне и, сужаясь к зениту, взяла в фокус, вобрала все видное из этой нагорной точки Яффо море, оба берега, затем горы, затем щит Малой Азии и надвинулась на горизонт Леванона.

Наконец Глухов напал на след. В одном из отсеков подземелий, в одной из комнат, усыпанных катышками бараньего помета, в свете фонарика, заряженного подобранными из груды гумпомощи батарейками, он обнаружил на стене выцарапанные две большие буквы: S.V.

Никто на земле, кроме его сына, не мог оставить этот знак.

Иван нашел сына умирающим калекой.

Джибрилю надоело таскать за собой пленника, скрываясь от наступления израильской армии. Он подумывал избавиться от него, потому что, если Джибриль попадет в руки евреев, они точно не дадут ему спуска, узнав, что у него содержался заложник.

И тут явился этот русский. Его привел к нему один из племянников. Русский предлагал денег за заложника.

Иван протянул пачку купюр.

Джибриль подпрыгнул на топчане и стал ожесточенно считать деньги. Глухов смотрел на него, осматривал, подумал, полез за пазуху и вдруг вскинул пистолет и выстрелил Джибрилю в лицо. Тот почернел и закинулся назад, не разжав пальцы. Затем Иван смахнул посчитанные сотенки и вырвал из рук мертвеца оставшиеся. Умяв деньги в клапан рюкзака, подхватил с кровати Артемку под руки и потянул его прочь.

Задача теперь была ночами выйти к своим и сделать так, чтобы военные обнаружили Артемку, а самому незаметно уйти обратно в Ницану. Только так Глухов мог попробовать избежать проблем с законом. Он объяснил это Артемке, и тот, кажется, понял, хотя и находился в обморочном состоянии. Даже если на вопрос «Как ты сюда попал?» он ответит: «Отец привел», – военные решат, что он бредит.

Когда выбрались на поверхность, Глухов первые часы до заката тащил Артемку на себе: у того ноги не слушались от слабости. К ночи, при луне, они наткнулись на стоянку десантников.

Патрульное подразделение ночевало в пустыне так: в час ночи освободившиеся от несения службы машины собирались каждый раз в новом месте, становились кругом, чтобы как минимум свои же танки не налетели на спящих бойцов. Спали вповалку – на карематах, прямо на земле, иногда удавалось костром прогреть землю, но чаще командиры запрещали разводить огонь. В ту ночь Глухов с Артемкой приблизились к такой группе: рядом со своими ночевать было спокойнее. Здесь Глухов, если повезет, должен был улучить момент передать Артемку.

Вот почему они залегли за пригорком, и Иван всмотрелся в тянувшиеся от костра мечущиеся тени. Пламя плясало: было ветрено, перед Пасхой апрель еще не оправился от холода. Продувало насквозь. У костра остались сидеть четыре человека: Эдик, Стас, Йорам, Ицхак. Эдик – рослый десантник, когда-то не прошедший отбор в «морские котики», хотя с детства занимался плаванием, а сейчас мечтавший получить отпуск и отправиться к другу в Таиланд. Вырос в Беэр-Шеве, после универа работал на химзаводе, стоявшем на берегу Мертвого моря, где не снимал с себя маску, потому что вокруг круглосуточно висело зеленоватое облако выбросов производства. Стас закончил тот же Университет имени Бен-Гуриона, работал в разных компаниях спецом по радиационной безопасности. Йорам – электротехник, специалист по установке оптоволоконного оборудования. Женат был на тучной грузинской еврейке, родившей ему двух детей, сам рос сиротой: отец сгинул, уехав обратно в Ливию, мать рано умерла от рака. Низкорослый Ицхак – немного аутичный программист из Эфиопии, вырос в трущобах нищего Кармиэля, любил выпить, обожал детей, мечтал обзавестись семьей, читал в юности Декарта, с которого началась его сознательная жизнь. Прозвище у Ицхака Дарраса в армии было Черный Хуй. Семь лет Ицхак думал, что это что-то вроде Зоркого Глаза, но однажды его русские сослуживцы объяснили ему, что к чему с прозвищем, и он сначала обиделся, но потом долго вместе со всеми ржал.

Разговор шел сначала о том, как на прошлой ночевке на Эдика упал осколок мины, достигший их стоянки на излете. Причем Ицхак уверял, что проснулся от крика Эдика, потому что осколок угодил тому точно в пах. Эдик отнекивался, но все равно давал шанс парням посмеяться. Йорам сидел с печальным сосредоточенным лицом.

Перед сном Йорам решил отойти отлить, после чего сдвинулся подальше на чистое место, чтобы помолиться, глядя в телефон на текст псалмов. Но не успел он начать, как в свете фонарика на стволе, которым он подсвечивал себе путь, обнаружил лежащего человека с оружием, протягивавшему к нему, заслоняясь, руку. Йорам испугался и, вскинув автомат, выпустил в его сторону очередь. Несколько пуль убили Глухова, успевшего прикрыть собой сына.

Артема в ту же ночь доставили в больницу «Барзилай» в Ашкелоне со страшной раной в паху. Лишь спустя два месяца врачи сумели узнать от него обстоятельства пребывания в Газе.

Война продолжалась еще полгода.

Рекомендуем книги по теме

Исландия

Александр Иличевский

Волшебный хор

Евгений Кремчуков

Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий

Василий Голованов

После конца

Юрий Мамлеев

Сноски

1

Внесен в реестр иностранных агентов и в перечень террористов и экстремистов.

2

Незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, оборот аналогов наркотических средств и психотропных веществ, а также незаконное культивирование наркосодержащих растений влечет административную и уголовную ответственность, незаконное потребление наркотических средств и психотропных веществ, их аналогов влечет психические расстройства, расстройства поведения и иные заболевания.

3

Незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, оборот аналогов наркотических средств и психотропных веществ, а также незаконное культивирование наркосодержащих растений влечет административную и уголовную ответственность, незаконное потребление наркотических средств и психотропных веществ, их аналогов влечет психические расстройства, расстройства поведения и иные заболевания.

4

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

5

Данный отрывок – со слов «Весеннее русло все еще украшали пестрые пятна анемонов, маков…» – основан на травелоге Владимира Мурзина. – Прим. авт.

6

Данный отрывок – со слов «Меня подстрелили…» – основан на рассказе Андрея Платонова «Неодушевленный враг». – Прим. авт.

Content

Иличевский Александр
7 октября

Рекомендуем книги по теме

Сноски