Целитель. Долгая заря

Глава 1

Четверг, 19 июля 2001 года. Утро

Москва, проспект Калинина

Генерал-майор госбезопасности, начальник Управления СБС, ее сиятельство княгиня Елена фон Ливен частенько получала удовольствие от собственной непубличности. Даже Борюсик, хоть и редко мелькал в новостях, стал узнаваем, а вот она до сих пор прячется в тени.

Это давало повод для маленьких житейских радостей. Например — вот, как сейчас, — гулять по улицам без охраны, в шумной толпе непоседливых москвичей, встречаясь с людьми глазами, касаясь их в сутолоке метро… А не шарить скучающим взглядом, лениво изучая ближних, что суетятся снаружи, за пуленепробиваемым стеклом лимузина.

Княгиня вышла на «Арбатской», и дерзко улыбнулась молодому, спортивного вида человеку, что следовал за нею с нарочито рассеянным видом.

«Наверное, прикрепленный, — подумала она мельком, спускаясь в подземный переход. — Разве ж Борюсик оставит меня в покое…»

Обойдя желтый угол «Праги», Елена зашагала по Арбату, в утренний час исполненному лирической умиротворенности, будто тихая провинциальная улочка. Так и ждешь, когда тротуар перебежит квохчущая курица или буренка издаст протяжное мычание…

В «Гамме» Арбат «офонарел», став пешеходным, стянул на себя «нэповские» лавки и кафешки, а вот в «Бете» и здесь, в родимой «Альфе», всё по-прежнему.

«Да будет так…»

Поднявшись к шумному и деловитому проспекту Калинина, фон Ливен свернула к подъезду дома-«книжки». Всё. За этими стальными дверями, как за кулисами театральной сцены, она выходит из образа моложавой, слегка загадочной столичной стервы. И начинается реальная жизнь. Реальная служба.

— Здравия желаю, Елена Владимировна! — браво рокотнул пожилой спецназовец Кузьмичев. Скучавший на пенсии, он с удовольствием занял место вахтера.

— И тебе не хворать, Кузьмич, — улыбнулась княгиня, толкая турникет. Гулкий лязг гнутых никелированных трубок угас сразу, словно впитавшись в стены крошечного фойе.

— Антон Алёхин вас в приемной дожидается.

— Да? Замечательно…

Начальница вошла в кабину лифта, отделанную зеркально блестевшим металлом, и тут же стоялый воздух зазвенел порывом высокого женского голоса:

— Ой, стойте, стойте!

Часто цокая каблучками, в лифт заскочила высокая черноволосая девушка. Широкие штанины ношенных, иссиня-белых джинсов и мешковатая рубаха пытались упрятать стройность длинных ног и узину талии, но это у них плохо получалось, а яркое, броской красоты лицо вполне обходилось без макияжа.

— Скрываетесь, капитан Ивернева? — усмехнулась Елена, угадывая в себе тающую зависть.

— От кого? — Распахнулись бездонно-синие глаза напротив.

— От приставал мужеска полу.

— А-а! — смутилась девушка. — Да нет, просто в этом удобно.

— Ну, да, — согласилась фон Ливен. — И йоко-гери удобно, и бросок через стройное бедро…

Ивернева засмеялась, блестя безупречными дужками зубов, и в душе ее сиятельства ворохнулось тоскливое сожаление.

— Нет, товарищ генерал-майор, — заговорила Тата, улыбаясь открыто и ясно, — в вашей пространственно-временной фазе мне спокойно. Я тут отдыхаю!

— В фазе? — вздернула бровь Елена.

— А, да это так в «Бете» принято. У нас там возобладала теория… В общем, наши ученые считают совмещенные пространства всего лишь различными фазами единой пространственно-временной структуры в биполярной Вселенной…

Фон Ливен выделила в голосе Таты умело подавленную эмоцию, и сказала сочувственно:

— Скучаете по своему миру?

Ивернева коротко вытолкнула:

— Скучаю! — Подумав, она негромко выговорилась: — Вроде бы, в «Гамме» всё то же самое… Разотрешь смородиновый лист — тот же запах! И небо… И луна… А внутри всё просто ощетинивается! Другой мир! Совсем другой! И люди, и… И вообще!

Старый неторопливый лифт дотянул до самого верха, и с шелестом растворил дверцы.

— Пойдемте, Тата, побалакаем…

Взяв Иверневу под ручку, княгиня повела ее к себе. Управление Службы Безопасности Сопределья занимало весь этаж, а вот народу тут толклось мало — лишь отдельные голоса вырывались в коридор, да вразнобой клацали клавиши.

В полупустой приемной, развалясь на широком кожаном диване, высиживал Антон Алёхин. Модные штаны и цветастая рубашка, расписанная пальмами, парусами, да силуэтами сочинского вокзала, болтались на нем, как на вешалке. Явно не красавец, «Антонио» походил на кого-то из итальянских актеров, так же бравшему не внешними данными, а бездной обаяния.

Юля Алёхина, смеясь, но и гордясь, показала однажды Елене запись, сделанную Антоном в ее альбоме — миленькую терцину, в которой муж попытался объяснить, отчего ему в жены досталась такая красавица и умница:

'Костлявый, длинный и худой,

Он покорил воображенье

Своею дивной высотой…'

— Ваше сиятельство! — Алёхин проворно вскочил, склонился в манерном поклоне, и заворковал, подлащиваясь: — Заждался увидеть вас!

— Кова-арный! — улыбнулась Елена, отпирая дверь в кабинет. — Тата, не верьте лести этого донжуанистого проныры! Для «Антонио» существует лишь одна-единственная девушка в мире — его жена. Всем прочим прелестницам он разбивает сердца и оставляет их, безутешных, страдать… Вот, пожалуйста — делает вид, что не замечает вас, Тата!

— Чего это — не замечаю? — возмутился Антон. — Я очень даже наблюдательный, и вижу всех красивых девушек! Просто не пялюсь на них, а любуюсь исподтишка, как то и подобает отличному семьянину…

Ивернева рассмеялась, весело и беззаботно, ощутив себя среди друзей.

— Проходи, отличный семьянин… — заворчала фон Ливен, впрочем, весьма благосклонно, пропуская Антона в гулкий кабинет, пустоватый, но заставленный цветочными горшками. — Помнишь, зачем я тебя вызвала?

— Помню, — посерьезнел Алёхин, осторожно подсаживаясь на диванчик, где уже расположилась Тата.

— Помнит он… — Княгиня устроилась за маленьким письменным столом, размером с ученическую парту, уместившим на себе лишь пару телефонов. — В общем… В общем, начальница «бетовского» УСБС сегодня отсутствует, и ее заменит Наталья Ивернева — капитан госбезопасности из «Беты» и сотрудница тамошнего УСБС. О себе лучше расскажи — Тата не в курсе твоих работ.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — смиренно ответил Антон. Поерзал и заговорил, лишь изредка взглядывая Тате в глаза: — Как меня зовут, вы уже слышали, а фамилия моя — Алёхин. Кандидат физико-математических наук, разработчик бифуркационного анализа исторических явлений, внештатный гражданский эксперт КГБ, — не без гордости перечислив свои регалии, он задумался. — Всё началось с того, что я частенько пересекался с Васькой… э-э… Василием Гариным, братом моей Юльки. Мы с ним в шахматы рубились или пульку расписывали. Вась… с-силий как раз получил диплом «Бауманки» и разрабатывал софт для нужд Госплана… М-м… Кажется, под задачи многомерной оптимизации. Да и не куда-нибудь, а на ЭВМ «Ольхон», первый комп с гель-кристаллическим процессором. Оказалось, что гелевая архитектура идеально подходит для задач линейного и нелинейного программирования. И мне как-то пришло в голову помараковать над шахматной программой для «Ольхона» — я предположил, что в шахматы такой софт будет играть лучше любого Карпова с Корчным. В общем-то, я оказался прав, но и обнаружил интересный побочный эффект — гель-кристалл, «желейка», как небрежно говорил Васька, идеально подходил и для генеративных нейросетей, и для бифуркационного анализа исторического процесса. Короче говоря, у меня тогда впервые появилась надежда нормально рассчитывать те самые «минимально необходимые воздействия» для изменения реальности!

— Ого! — уважительно воскликнула Тата.

— А вы как думали? — ухмыльнулся Антон, но тут же скис: — Василий всё мечтает о наклейке «Gel-Crystal inside» на панели «Ольхона», но там еще работы… Море! Года полтора-два, как минимум. Так что на «желейку» я только облизываюсь. Пока! Алгоритмы бифуркационного анализа с большим трудом реализуются на полупроводниковых процессорах, они как бы изначально заточены под нейристорную архитектуру, и… В общем, я ее эмулировал на многоядерной рабочей станции «Байкал-4» — первой такой от «Совинтеля». Причем, пользовался тем же приемом, что и Наташа… — Он странно посмотрел на Тату, и будто проглотил фамилию. — Ну, когда она писала «Исидис» — подключала ядра видеопроцессора для решения неграфических задач. Короче, допилил я свой бифуркационный анализ, и тут Елена Владимировна подкидывает мне задачку для серьезного теста…

— Мегатеракт одиннадцатого сентября? — негромко спросила Тата. — В Нью-Йорке?

— Он самый, — кивнула княгиня, разлепляя сжатые губы, и без выражения процитировала данные из «Особой папки»: — Пассажирские самолеты станут врезаться в здания Всемирного торгового центра. Сотни тонн керосина сгорят, ослабив металлоконструкции обоих небоскребов, и те рухнут, похоронив тысячи человек под развалинами… Не знаю уж, — проворчала она, — почему неведомые террористы и в «Альфе», и в «Гамме» так возлюбили авиалайнеры! Хм. В принципе, события, являющиеся неотвратимыми, предотвратить невозможно… Такие попытки приведут лишь к тому, что данное событие произойдет либо немного раньше, либо немного позже. Я правильно поняла результат тестов?

— Увы, — горестно вздохнул Антон. — Я буквально загонял станцию, просчитывая все варианты события! А попытки предотвратить… Ох… МНВ даже с вероятностью 0,01 не просчитываются!

— А если по-русски? — насупилась фон Ливен.

— Если по-русски… Результаты расчета весьма неутешительны: попытаемся помешать мегатеракту — и он случится, максимум, на пару недель позже, а вот число жертв возрастет многократно! Причем все попытки информировать спецслужбы, Конгресс или неполживую прессу ни к чему хорошему не приведут. — Антон стыдливо и беспомощно развел руками: — Вот… как-то так…

Повисло то самое молчание, которое в романах называют гнетущим.

— Антон, — подала Тата негромкий голос. — Простите… А вы… полностью уверены в своих расчетах?

Алёхин впервые прямо глянул ей в глаза.

— Полностью! — отрезал он.

— Следовательно, — строго сказала княгиня, — сидим и не вмешиваемся. А то хуже будет…

Пятница, 4 июля 2003 года. Условный день

Луна, станция «Порт-Иридиум»

Сам Дворский, вместе с Бур Бурычем, высадился в «Порт-Голконде» еще в июне, ясной лунной ночью — Земля блистала на небосводе, пригашивая слабые звезды. Даже дальняя дорога «за море» не утомила — новый луноход-тягач катил за собой вагончики не простые, а с гермокабинами.

Или трястись пятнадцать часов в скафандре, или посиживать в легком комбинезоне, на мягком диване, да дуть чай из стакана-«груши»! Чем не СВ?

Отгрейдерованную «Муравьем» грунтовку дожди не заливали, поэтому инженеры-водители не знали луж и ям. Ровное полотно «шоссе» уводило на другой край Моря Дождей — светлая полоса перелопаченного реголита.

А вот академику Янину повезло больше — его ЛК садился на новенький космодром 2-го класса, рядом со станцией «Порт-Иридиум», на обширном лавовом поле.

— Вверху, — буркнул Кудряшов, задирая голову в шлеме. Золоченый светофильтр не давал Федору Дмитриевичу рассмотреть лицо товарища, но сама поза… Вон, как изогнулся!

— Вижу, — улыбнулся Дворский, замечая искорку в черных небесах. На Луну снова опустилась долгая двухнедельная ночь.

— Вот, ей-богу, сговорюсь с Валентином Лаврентьичем, — заворчал Бур Бурыч, — и упремся оба! Не воротимся на Землю, и всё тут!

— У Янина здоровье пошаливает… — осторожно вступил Федор Дмитриевич.

— Как будто я помолодел! Здесь легко, и сердцу, и вообще… Курорт для пенсионеров! А эта… врачиха еще и ехидцы подпустила! Дескать, полет на Луну дорого обходится государству. А ничего, что это мы открыли Урановую Голконду⁈ Ничего, что теперь СССР просто купается в трансуранидах? Атомные электростанции, атомные теплоцентрали, атомоходы, атомовозы!

— Вдо-о-ох… Вы-ыдо-ох… — прервал его Дворский.

И Кудряшов не вспылил — свирепо засопел носом, успокаивая расходившиеся нервы.

Золотистый промельк «элкашки», между тем, вырос в солидный лунный корабль, зависший в небе, словно сверкающая новогодняя игрушка. Пламени из дюз, как рисуют посадку на Луну безграмотные художники, Федор Дмитриевич, естественно, не заметил, зато глазам давался бешеный муар истекавшего горячего водорода. Выхлоп сдул пыль, будто чистюля, сметающий невидимую грязь с парковой скамьи, и ЛК сел.

Пара краулеров, накручивая гусеницы, подлетели к суставчатым опорам.

— Встретим академика на станции? — неуверенно поинтересовался Дворский.

Кудряшов насмешливо фыркнул.

— Плохо ты знаешь Лаврентича!

Юркий «ползун», подобравший пассажира, затормозил возле парочки, и в наушниках забился нетерпеливый, взволнованный голос Янина:

— Падайте! Быстрее! Что вы там нашли, не томите!

— Сам увидишь! — хихикнул Кудряшов, ловко вскакивая на платформу краулера, и хватаясь за раму.

— Чертовы медики! — негодовал Валентин Лаврентьевич. — Полгода отпуск! Да я чуть не чокнулся на этой даче, на этом пляже! Вот же ж, инквизиторы…

Всю дорогу молодой, зубастый водила гнал вездеход по настоящему тракту, пока не выехал на серый матовый простор, закольцованный останцами купола.

За несколько лет все его обломки, почти утратившие прозрачность, вывезли, а круглую площадь зачистили до основания, просеяв каждую щепоть реголита.

Посередине инопланетной базы темнел квадратный провал, уводивший на нижние, подлунные горизонты. Прямо над «черным квадратом» серебрилась ферма на опорах, удерживавшая подъемник — он опускался в подобие атриума, как ведро в колодец.

Дворский покачал головой — это ж сколько месяцев они разгребали завалы! Верхние три горизонта обрушились еще в мезозое, когда грянул планетоид. Правда, и на минус четвертом ярусе лестниц не водилось — рептилоиды предпочитали пользоваться пандусами…

— Мы думали, что и пятый горизонт развалился, — ворчливо излагал Бур Бурыч, — ан нет! Завал мы расчистили за одну лунную ночь…

Подъемник опустил всех троих на глубину метров сорока. В мечущемся свете налобных фонарей гнулись и шатались наклонные стены, уходившие к «обычному» потолку. Янин не сдержался, сиганул вперед — и малая гравитация тотчас же наказала его. Академик упал и перекатился.

— Осторожнее! — вскрикнул Дворский.

— Разучился! — отдалось в наушниках смущенное кряхтение.

— Да будет свет! — торжественно провозгласил Кудряшов, и трапециевидный объем залило резким голубоватым сиянием.

— О-о-о… — молитвенно затянул Янин.

Дальней стены не существовало. Возможно, что огромный проем миллионы лет назад перекрывался створами, но сейчас он был полон ломаных балок и крученых труб. Они блестели, как новенькие, с синеватым отливом.

— Наверху, точно над этим местом, мы обнаружили круглую площадку, — рассказывал Бур Бурыч. — Предполагаем, что это огромный лифт… А все эти балки выплавлены из местного «нифе»… Валь, да ты не туда смотришь! Дался тебе этот прокат… Сюда глянь!

Академик круто развернулся, едва не упав, и боком, нетерпеливой припрыжкой, окунулся в тень гигантского контрфорса. Ему открылись огромные формы, нездешние и суровые — сочленения шаров, усеченных конусов, тонких цилиндров, облеплявших два куба, каждый размером с комнату.

Левый куб пустовал, отливая стенками, как будто облицованными черным стеклом, а в правом громоздился параболоид из тонкого, толщиной в палец, металла. Внешняя его поверхность тускло матовела, зато внутренняя отразила Янина в скафандре, словно кривое зеркало — фигура ученого исказилась и расплылась по окружности.

— На Землю не радировали? — спросил он отрывисто.

— Нет, конечно, — забрюзжал Кудряшов. — Понимаем, не маленькие.

— О-о! — восхитился Валентин Лаврентьевич. — Тут что-то написано!

По круглому боку чужепланетного шара, по боковой панели правого куба тянулись строчки неведомых письмен, сложенные из простеньких значков, вроде букв «Г», «П», «О», «I», «L»…

— Не прочитаешь, — фыркнул Борис Борисович, — и не надейся. Внеземная культура!

Выдохнув свои научные восторги, академик проговорил спокойно, хотя и с подъемом:

— Мы тут можем долго щупать слона, но так ничего и не поймем. Нам нужен ученый-инженер, лучше средних лет, немного авантюрист и дьявольски талантливый!

Сознание Дворского сразу же запрудила память. Тысяча девятьсот семьдесят пятый. День, когда его младшая представила юного Мишу Гарина.

…Они все сидели за столом, и сестрички зажали Инкиного одноклассника. Лариска игриво привалилась к нему, интимно допытываясь: «Наверное, мечтаешь стать ученым? М-м?» А Миша не очень-то и смутился, ответил спокойно, с легкой улыбочкой уверенного в себе человека: «Я им и так стану. Это не мечта, это цель».

Та сценка из семейной жизни запомнилась Федору Дмитриевичу, и он потом часто крутил ее про себя. А из-за разрыва Миши с Инной переживал больше всех. Такие надежды были, такие надежды!

Судьба, как водится, сыронизировала: Миша — отец его внука…

— Есть у меня на примете одна кандидатура, — тонко улыбнулся Дворский.

Бур Бурыч неуклюже развернулся к нему.

— Я его видел?

— Да.

— На той конференции, с Дэ Пэ?

— Именно!

Кудряшов пришатнулся к Янину, и удовлетворенно сказал, будто так выйдет слышней:

— Считайте, мы утвердили кандидатуру!

Понедельник, 7 июля. Утро

Лондон, Букингем Пэлэс роуд

Хазим Татаревич был самым обычным боснийским мусульманином — исправно творил намаз, старался сильно не грешить, но, если честно, об Аллахе думал в последнюю очередь.

И без того хватало дел. Семья и работа отнимали весь день, от зари до зари.

Всю свою жизнь Хазим прожил в Сребренице, и был доволен судьбой. Милая, хлопотливая жена, ласковая дочь, крепкие сыновья — что еще нужно для счастья? Даже престарелого отца приютил Татаревич — дом у него большой, всем места хватит.

Ах, до чего же было хорошо возвращаться вечером под родную крышу, слушать гомон детских голосов и радоваться утекающему дню! Тогда в комнатах звучал и хрипловатый смех самого Хазима…

Обычно, после ужина он усаживался на веранде вместе с отцом, и они выкуривали свои трубки — молча, со смешной торжественностью, как будто следуя ритуалу.

Хазим мог быть суровым и жестким, но близкие знали его другим — мягким и добрым, прощавшим детские шалости, исполнявшим женские капризы. Лицо Татаревича расплывалось в улыбке, а морщинки у глаз собирались в лучики…

Но всё это было тогда, давно, словно в иной жизни. Больше Хазим не улыбается. Он не улыбается с того самого черного дня, когда английские собаки убили всю его родню. И милую, хлопотливую Гайду, и ласковую Амиру, и крепких Ильгиза с Тахиром, и старого Карима.

Каково отцу хоронить своих детей? Лучше не знать такого…

Татаревич продал свой дом, и уехал. Сюда, на землю своих врагов. В проклятый Лондон, пухнущий от награбленного золота и выпитой крови…

Хазим напрягся. Королевские гвардейцы в своих дурацких медвежьих шапках важно вышагивали по аллее к Букингемскому дворцу. Толпа туристов защелкала фотокамерами, а Татаревич мрачно глянул на серую громаду королевской резиденции.

Они там. Его враги.

Те гаденыши, что душили Сребреницу боевой химией, всего лишь исполняли приказ, отданный то ли королевой, то ли принцем Чарльзом. В общем, змеиной семейкой Виндзоров…

— Салям, Хазим. — Сбоку пристроился Ахмет Бехоев, эмигрировавший из России, стало быть, русский.

— Салям, — буркнул Татаревич, хотя на душе у него потеплело.

Ахмет — настоящий друг. Он приютил вечно угрюмого боснийца, кормил его и даже одевал, а на смущенное бурчание Хазима махал рукой: «Все люди — братья! Только не каждый помнит об этом».

А ведь реально трудно приходилось. И с работой, и с языком.

Однако хватило полугода, чтобы собрать мобильную группу — не террористов-ассасинов, уродливых детей Иблиса, и не гангстеров, а воинов, молчаливых и собранных мужиков, у каждого из которых имелся неоплаченный счет к «старой доброй Англии».

Шон Килкенни — рыжий ирландец, Виджай — смуглый индиец, Саид — араб… «Полный интернационал!» — как выразился Ахмет.

Сейчас, по первому сигналу Хазима, соберется полсотни бойцов, вооруженных и готовых на всё. Но этого мало.

Нужна разведка и боевая фосфорорганика — та самая, что вырывалась из мин, падавших на мечеть в Сребренице.

— Хазим, — тихонько сказал Ахмет, незаметно осмотревшись. — Не смотри так на дворец, нам его не взять. Можно, конечно, обстрелять самодельными ракетами, или сбросить пару бомб с лёгенькой «Сессны», а толку? Этот Букингемский сарай слишком велик, чтобы разом покончить и с Елизаветой, и со сворой принцев… Сколько их там… Филипп, Чарльз, Эндрю, Эдвард, Ричард, Майкл! Да и принцесс до кучи…

Посопев, Татаревич заговорил, ворчливо и чуток натужно:

— Ахмет, ты скучаешь по своей России?

— Я кавказец, Хазим. Горец, — улыбнулся Бехоев. — И скучаю по горам, по их воздуху и тишине…

— А сюда тебя как занесло? Я никогда об этом не спрашивал…

Ахмет помолчал.

— У русских в ходу такое присловье: «Англичанка гадит»… — медленно проговорил он. — Когда на Кавказе было неспокойно, британцы пакостили, как могли. Подкидывали тамошним бандосам оружие и деньги — подбрасывали дровишек в огонь войны. Но куда больше было тихих врагов — днем они улыбались русским солдатам, а ночью доставали припрятанные винтовки… Вот эти «тихие», уважаемые люди, изнасиловали и убили мою сестру. Я выследил их всех, и зарезал, как баранов! Тем самым ножом, который всадили сестричке под сердце. Вот и пришлось бежать, ведь милиция не признаёт закон гор…

Хазим понятливо кивнул. Поднял голову и уставился на Букингемский дворец.

Говорят, ненависть — это перегной страха. Может быть.

Вот только он пережил свой страх. Ах, как он боялся, что его деток заденет чужеземная отрава! Как тискал холодеющее тельце Амиры! Как плакал, глядя в мертвые глаза Гайды, когда-то игривые, смеющиеся, счастливые!

Татаревич сжал мозолистые кулаки.

«Убить! — рвалась неистовая мысль. — Убить Виндзоров!»

Глава 2

Вторник, 15 июля. День

Московская область, Ново-Щелково

Громадное белое здание Объединенного научного центра выгибалось дугой, следуя берегу, обнимая блещущее на солнце озеро.

Мне из кабинета хорошо было видно гнутие мощеной набережной вдоль рустированного фасада, «скобки» сосновой аллеи и желтого пляжа, утыканного разноцветными зонтиками. Кандидаты и доктора наук трудолюбиво купались или мокли на палубах остроносых яхточек — косынки парусов реяли у дальнего берега, голого и унылого. Тамошние пустоши помаленьку зарастали травой, а вот лесопосадки значились в планах лишь на следующий год — первым делом мы озеленяли проспект Козырева, улицы Колмогорова и Александрова.

Спецмашины выкапывали в окрестных лесах деревья выше человеческого роста — и, прямо с огромным комом земли на корнях, увозили, чтобы опустить в готовые копанки, обильно удобренные и водичкой напоенные. А на субботниках мы высаживали молоденькие елочки из питомника.

Тяжело, конечно, зато какой простор для ландшафтных дизайнеров!

Отсюда проспект Козырева не увидеть, но глаза помнят и широту его, и прямизну. И два ряда зданий вдоль нашей главной улицы.

Архитектор словно побоялся строить высотки, возводя объемы в восемь-десять этажей, зато они и уступами шли, подставляя солнцу обширные террасы, и круглились стеклянными цилиндрами. А на том месте, где стоял кинотеатр «Тахион», вздувался колоссальный фасетчатый купол, сложенный из треугольников Фуллера. Там и кино покажут, а рядом — споют и спляшут. Концертный зал на четыре тысячи мест! «На вырост», — как Вайткус ворчит. Я вздохнул.

Ромуальдыч у нас больше не работает. Состарился мой незаменимый техдиректор… Увез Маруату к себе в Ялту, и бурчит по «Византу», когда соскучится: «Етта… Скоро она не женой мне будет, а сиделкой…»

Ни фига! У нас дедов делали крепких!

Я замер. В приемной затопали, и дверь тут же распахнулась. Рома Почкин, встрепанный и взмыленный, в мятом белом халате, не на ту пуговицу застегнутом, ввалился в кабинет.

— Всё готово! — бурно воскликнул он. — Можно начинать!

— Ну, наконец-то, — заворчал я, будто пародируя Вайткуса. — Володька где?

— Там уже! Ждет!

Ждал доктор физматнаук Киврин в лаборатории у «межпространственников». То есть, солидно сидел на столе, болтая ногами, и грыз яблоко.

— Здорово, шеф! — невнятно воскликнул он. — Какие проблемки?

— Главная моя проблема — это ты, — ответил я брюзгливо.

— Увы, она неразрешима! — глумливо ухмыльнулся Владимир, сочно хрупая.

— Да, легче прибить.

— Ше-еф! — жизнерадостно взвыл Киврин. — Это же не наш метод! Где человек — человеку?

Встав в академическую позу, он вытянул руку и разжал пальцы — огрызок спланировал в урну.

— Всё! Готов к труду и обороне.

— Ром, — кисло сказал я, оборачиваясь к хихикающему Почкину, — где данные лунных детекторов?

— Вот! — засуетился тот, подхватывая ворох регистрограмм. — Я всё свел уже, чтобы с дисплея читать.

— Ага… — не отрываясь от экрана, я нашарил рукою стул, и уселся. — Ага… Короче. У меня, наконец-то, руки дошли до одной… хм… проблемки. За что мы тут орденами увешались, помните? Как «прокол» схлопнулся? А теперь давайте посчитаем реальное энерговыделение при взрыве стандартного 30-килотонного плутониевого боеприпаса в «Дзете»…

— Уже, шеф! — картинно ответил Володька. — Больше двухсот килотонн.

Почкин выразительно хмыкнул:

— А не многовато ли?

— Рома! — голос Киврина обрел покровительственный тон. — Во-первых, плутоний распался в дзета-пространстве на все сто процентов, а не на треть, как это происходит здесь, у нас. А, во-вторых, в «Дзете» ядро Pu-239 при делении распадается не на два, а на четыре осколка, что высвобождает значительно больше энергии! Понимэ?

— Не верю! — театрально провозгласил Почкин.

— Ладно вам, актеры из погорелого театра, — забурчал я, излучая начальственную вредность. — Мне тоже без дела не сиделось. По моим расчетам, спецбоеприпас рванул с тротиловым эквивалентом в двести десять килотонн. Но! Я вас почему сегодня собрал? Вчера дозвонился Ванёк… э-э… контр-адмирал Гирин. Они, с генерал-майором Зенковым на пару, трясли с экрана армейской методичкой Зельдовича-Харитона, по которой и определили, что тротиловый эквивалент взрыва составил всего сто килотонн, но никак не двести десять! Вопрос знатокам: куда делись сто десять килотонн? Пропажа материи, однако, причем недостача существенная — пять грамм!

Я даже зажмурился от удовольствия, наблюдая, как у Володьки вытягивается лицо, а Ромкино плющится будто. Киврин глянул на меня с подозрением, глаза у него блеснули, и он пихнул Почкина локтем в бок:

— Ром… Шеф знает ответ. Но с нами не делится! С верными товарищами, с лучшими друзьями…

— Версии есть? — прищемил я хвост птице-говоруну.

— А как же! — браво хмыкнул Владимир. — Материя ушла в совмещенные пространства.

— Теплее, — мои пальцы перебрали воздух в неопределенном жесте.

— Но не в сопредельные… — медленно выговорил Роман, и заслужил мой одобрительный кивок.

— Горячо!

— Шеф…

Упруго встав, я прошелся к окну, выходившему на стоянку и сквер с памятником погибшим ученым.

— Не уверен, что мои суждения так уж истинны, тут еще пахать и пахать…

— Не прибедняйся! — фыркнул Владимир.

Полюбовавшись чистыми и незамутненными горизонтами, я сунул руки в карманы, и повернулся к коллегам.

— Помните, как мы под новый год спорили о структуре взаимопроникающих пространств?

— Еще бы не помнить! — воскликнул Роман. — Стоим, как дураки, с шампанским, а на часах уже полпервого!

— А я тогда додумался до сингонии миров… — вымолвил я с таинственным видом.

— Это по-каковски? — озадачился Киврин.

— А это я у минералогов нахватался, — хмыкнул я с долей ностальгии. — Сингония — это такая группа симметрии кристаллов. Какая у кристалла система координат… ну, там выбираются его оси симметрии или ребра… к такой сингонии он и принадлежит.

— Ух, ты! — неумеренно восхитился Почкин. — Великие Кристаллы!

— Стоп! — вскинул руку Володя, заговорив напряженным голосом: — Я, кажется, понял… «Альфа», «Бета» и «Гамма» — это сингония? А «Дельта»?

— Дельта-пространство тоже синхронное, поскольку у него с нашими мирами единое время. В «Дельте» лишь немного иная гравитационная постоянная. Поэтому тамошнему человечеству и не повезло — актинидный планетоид протаранил Луну на встречном курсе. Даже что-то вроде иерархии просматривается… Наше пространство только зовется «Альфой», но эталонным миром следует все же признать «Бету» — тамошние константы и размерности максимально близки к идеальным… Ну, это так, для общего развития. Ром, мне нужно, чтобы ты исследовал все данные лунной установки…

— Все⁈ — не поверил Почкин.

— Все, — хладнокровно подтвердил я. — Подумай сам, как из кучи индексов вычленить те, что прямо или косвенно указывают на связи Сопределья с иными пространствами, и каков характер этих связей.

— Ла-адно… — протянул Роман, потихоньку загораясь. — Надо придумать новые инструменты, новые детекторы… Четырехмерный преобразователь пространства очень неизбирателен! «Эпсилон», «Дзета», «Эта», «Тэта», «Йота», «Каппа»… Мы нащупали уже шесть миров, а что они такое — понятия не имеем. — Его губы повело в кривую усмешку. — Лучше всего изучено дзета-пространство!

— Вот и тебе задание, товарищ Киврин, — хищно улыбнулся я. — Подумай, покумекай над пятимерным ПП. Вопросы есть? Вопросов нет.

Пятница, 18 июля. День

Севастополь, борт ТАВКР «Новороссийск»

«Море хихикало», — подумал Гирин, перефразируя Горького. Севастопольский рейд переливался блеском мелких волн, в ясном небе плыли раздернутые облачка, а легкий бриз сдувал духоту.

— Вира! — Командир «Новороссийска» даже в синей робе выглядел щеголевато. — Помалу, помалу…

Могутный плавучий кран как будто поднатужился, и плавно поднял в воздух боевой хроноинвертор «Перун». Кольчатые кабели бессильно свисали с него, болтаясь, словно корневища.

«Выдрали…», — с неудовольствием подумал Иван, вспоминая, как лично «высаживал» эту самую установку на место артиллерийской спарки… Когда это было-то? Так и тянет сказать: «В молодости»! Не дождетесь…

…В начале лета американцы подсуетились — зазвали в Нью-Йорк не только русскую делегацию, но и немцев из ГДР, англичан, французов, даже японцев с итальянцами — всех, кто имел или мог создать инверсионное оружие. И все дружно подписали международный договор о его запрещении…

Главком флота тогда успокоил Гирина. Вертя в пальцах бокал с дорогущим шампанским, он сказал, пародируя Сталина: «Ви, товарищ контр-адмирал, не волнуйтесь — свято место пусто нэ будет, нам есть, чем замэнить эти дорогие игрушки!»

Хроноинверторы и впрямь стоили немало, да и энергии на них не напасешься. А на флотские склады уже завозили сверхсекретные ракеты «Циркон» — гиперзвуковые…

Иван стянул промасленные верхонки, и протянул руку командиру корабля.

— Дальше уж вы сами! — скупо улыбнулся он.

Лощеный капдва смущенно отзеркалил его улыбку.

— Спасибо, Иван Родионович! А то я боялся, думал, что до выходных прокопаемся…

— Жалко? — Гирин кивнул на развороченную палубу.

— Да как сказать… — затянул командир «Новороссийска». — Нет, тогда, у Гвинеи… у Экваториальной Гвинеи… «Перун» нам здорово помог — мигом смахнул в океан парочку «камикадзе». Слух прошел, что за штурвалы старых «сушек» усадили самых настоящих зомби! Ну, не знаю, зомби там или не зомби, а «Си-4» в фюзеляжах хватало… — Он пожал плечами. — Наверное… Нет, не жалко. Сколько раз бывало — щупаю кабели, а они горячие! Не-е… Без инверторов спокойнее! Знаете, небось, как матросы «Перуна»… того… переиначили?

— Догадываюсь! — рассмеялся контр-адмирал.

Пронзительно закричали драчливые чайки, свиваясь рассыпчатым облачком, а из Севастопольской бухты, словно видение из детства, выплывал белоснежный барк «Товарищ». Море улыбалось…

Тот же день, позже

Севастополь, проспект Гагарина

Когда Гирины выбирали квартиру, им предлагали любой район Севастополя — хошь в Ленинском или в Гагаринском, хошь — в тихом Балаклавском или в старом Нахимовском.

Настя взялась за дело серьезно — объездила за неделю весь город, и остановилась на Стрелецкой бухте, «Стрелке», как местные говаривают. И море рядом, и до центра недалеко. Выйдешь на лоджию — синяя даль за плоскими крышами, за курчавым парком… Красота!

Закруглившись в штабе ЧФ, Иван доехал до дому часам к пяти. Ему, как командующему 5-й ОпЭск, полагалась «персоналка», но контр-адмирал любил сам вертеть баранку.

Мягко урча, «Волга» скатилась в подземный паркинг, и свернула на свое законное место. Гирин улыбнулся: Настина «Шкода» блестит, заботливо «умытая» и протертая. Стало быть, и сама хозяюшка дома.

Лифт вынес его на светлую лестничную площадку, совмещенную с просторной террасой — шезлонги пустовали, ветрено сегодня. Полупрозрачный навес вздувался и опадал, беспокойно заполаскивая, словно недобранный парус.

Зато квартира встретила моряка тишиной и покоем. К стыду своему, не таким уж сдержанным и суровым он оказался…

Нет, в самом начале, когда Макс заявил, что поступает в училище, Гирин даже порадовался, но стоило «Иванычу» сообщить, в какое именно…

«Да зачем тебе в Ленинград тащиться, сына? — заюлил тогда еще капраз. — У нас же, под боком, Нахимовское!»

Но Максим Иванович был непреклонен.

«Весь в папу!» — грустно вздыхала Настя…

— Вань, ты? — донесся нежный голос с кухни.

— Я! — с готовностью отозвался контр-адмирал, быстро переодеваясь в домашнее, и как будто становясь другим — мягким, послушным женской воле.

Настёна, напевая, перемывала брякающие тарелки.

— Ух, ты… — растерялся Иван.

Жену роднил с кухней лишь маленький кокетливый передник, повязанный на длинное платье, красиво облегавшее фигуру.

— У нас праздник? — поинтересовался Гирин, живо перебирая в уме даты.

— Праздничек! — рассмеялась Настя. Закинув руки за спину, чтобы развязать передничек, она добилась того, что ткань приятно обтянула груди. — Миша звонил! Сказал, что пробил-таки финансирование!

Контр-адмирал завис.

— Ну, помнишь свою идею — снять «Час Быка»?

— А-а… — стало доходить до Ивана.

— Бэ-э! — хихикнула Настя. — Сценарий напишет Сергей Павлов — он, вроде как, ученик Ефремова, а снимать будет Викторов…

— Пэр?

— Сын! Николай Ричардович. Главное, всё, как ты хотел! Рита — воплощение Фай Родис, Инка — Чеди Даан… О-о! Мишеньке удалось даже Наташку уговорить! Да-а! Он ей: «Воплотишь образ Эвизы Танет!», а она: «Не хочу! Не буду! Не умею… Боюсь…» Уболтал, я свидетель. Мы с Маруатой как раз в Малаховке гостили, когда режиссер приезжал. Увидал нашу Вайткене — мигом нашел для нее эпизодическую роль Сю-Ан-Те… — Повесив передник на крючок, Настя мечтательно договорила: — А Оллу Дез буду играть я!

Воскресенье, 20 июля. Ближе к вечеру

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Коттедж директора ОНЦ отстроили на старом фундаменте. Только сосны высадили новые — невысокие, под три метра, но густые и пушистые.

Дом даже выше стал — два полноценных этажа плюс обширная мансарда. До потолков и в прыжке не дотянешься — масса воздуха гуляет по комнатам. Хорошо!

Старую мебель расставили на прежние позиции, насколько позволяла иная планировка, а знаменитый диван занял почетное место в холле перед камином…

Наташа вздохнула, глядя из окна кухни на Лею. Девочка неприкаянно бродила по двору, словно ища приметы былого, но не находя.

«Да не такая уже и девочка!» — улыбнулась Талия. Приятные округлости натягивали платье на груди дочери, а второй размер они переросли еще весной…

Лея скучала по Коше. Старый котяра тихо помер на даче в Малаховке. Девочка, всхлипывая, гладила его тусклую шерстку, Коша жмурился и мурлыкал. А потом затих. И Лея разревелась…

Решительно отложив посуду, Ивернева спустилась во двор. Вблизи дочь не казалась печальной или подавленной — она покачивалась на скамье-качелях, лениво отталкиваясь ногой. Наташа присела рядом, и Лея молча уложила ей голову на колени. Закрыла глаза и слабо улыбалась, чувствуя материнскую руку, что гладила ее густые волосы. Талия пощекотала дочь за ухом, и та смешливо фыркнула.

— Ты меня, как киску!

— Папа же зовет тебя «киской».

— Нет, он говорит: «Моя маленькая киска!»

— Моя маленькая киска… — проворковала Наташа.

— Мур-мур-мур… Хи-хи! Мам, я тебе не рассказывала… В общем, я досаждала кискам своими психологическими экспериментами еще в детском саду! Да-а! Например, я выяснила совершенно точно, что кошки позволяют нам чесать себя за ушами и гладить животик не потому, что это им нравится, а для того, чтобы доставить удовольствие людям! Правда-правда! И вообще, кошки очень эмпатичны, они великолепно ощущают наши эмоции, и даже на расстоянии чувствуют то, что вы с папой зовете психодинамическим полем… — Помолчав, она добавила: — А Кошу я убедила, будто я — его мама-кошка. И он постоянно бегал за мной, как цыпленок за курицей, и слушался беспрекословно, как Наталишка — моего папу… — заерзав, Лея слегка напряглась. — Мам… А можно пересадить одному человеку сознание и память другого?

Талия испытала мгновенный шок — ведь данная тема в Институте мозга идет, как совершенно секретная! Малость справившись с собой, она задала встречный вопрос:

— Хм… А с чего тебе вдруг такое в голову пришло?

— Почему — вдруг? — Вскинулись девичьи бровки. — Не вдруг… Давно об этом думаю… Понимаешь, у папы как бы мысли и память одной личности, а желания и чувства — хоть и похожей, но другой. Он думает и рассуждает, как дед Филя, а эмоции и чувства у него, как у Антона! Я читала в Интерсети про психическое расстройство шизофрению, то есть про расщепление сознания, но это совсем не то. При шизофрении раздваивается именно сознание, а подсознание остается нетронутым. А тут… — Она затруднилась. — Раздвоение происходит не по горизонтали, а как бы по вертикали, и это состояние даже расстройством назвать нельзя — оно просто очень необычно. И… — Лея перешла на шепот: — Я думаю, что Наталишка это тоже чувствует!

Талия облизала губы. Впервые в жизни она не знала, что же ей ответить дочери. Разглашать сведения под грифом «Особая папка. Закрытый пакет» школьнице? Не имеет никакого права! Обмануть или заговорить зубы? Не выйдет, Лея сразу почувствует ложь. Вздохнув, Наталья решила взять тайм-аут, и спросить совета у ее сиятельства.

— Дочь, а давай я сначала кое-что уточню, а денька через два скажу? Давай?

— Давай! — легко согласилась Лея, снова укладывая голову на мамины колени.

Понедельник, 21 июля. Утро

Ново-Щелково, проспект Козырева

Аллочка «прижилась» в моей приемной, и за годы стала прямо-таки виртуозом в секретарском ремесле. Всякий посетитель мужеска полу сразу обращал внимание на длину ее ног, и даже не думал измерять глубину женского ума. А зря.

Большую часть своей почты я бессовестно перебрасывал Томилиной, и та весьма сноровисто отвечала адресатам. Часть писем отправлялась в «корзину», но я никогда не проверял Аллу — знал, что ничего мало-мальски важного она не выбросит.

Вот и сегодня то же самое. Я прилежно ответил на пару писем — от ректора Второго МГУ и от Марчука, а остальные скинул Аллочке. Наташка меня вчера огорошила, хотя мы, вроде как, всё обговорили еще во время «следственного эксперимента».

Признаться, я с облегчением поддержал Талию — пускай фон Ливен разбирается с моей «тайной личности». Мы ей доверяем…

Я прислушался. Тихая, мягкая поступь вошедшего в приемную выдавала Рахимова. На мой взгляд, Рустам-джон идеально вписался в образ начальника охраны. Понятия не имею о его методах, но он навел-таки порядок в ОНЦ, и нынче даже младшие научные сотрудники улыбались начохру умильно и чуть заискивающе.

Корректно постучав, Рахимов заглянул в кабинет, блестя круглой бритой головой.

— Салом, Михаил Петрович! — пропел он, расплываясь в белозубой улыбке. — К вам важный гость! Настоящий подполковник…

Недовольно вздохнув, я встал и вышел из-за стола, готовясь встречать очередного сановника, спустившегося к нам с кремлевских холмов. Порог переступила Марина Исаева.

— Маринка! — реально обрадовался я.

Женщина ослепительно улыбнулась, и бросилась ко мне, как девчонка, сдавленно пища. Смеясь, я обнял ее — и заработал жаркий поцелуй.

— Я тебя почти год не видел! Ты где пропадала?

— В иных мирах, Мишенька! Ох… — Марина горячо задышала мне в шею. — Тридцать лет тому назад, Миша, я совершила самую большую глупость в моей жизни…

— Двадцать девять, — мягко поправил я.

— Ну, да! — коротко рассмеялась «Росита». — Ты дважды спасал ее, эту мою жизнь, а я всё упорствовала… Меня тянуло к тебе, а я всё спорила, всё бубнила: «Долг… Разница в возрасте…»

— Ну, однажды-таки притянуло, — ухмыльнулся я.

— Да! Видишь, — похвасталась Марина, рукой перебирая черные пряди волос, — почти нету седых волос! И морщины малозаметны, хотя я не крашусь, и не мажусь… Это всё из-за тебя! Из-за того раза. Первого и последнего…

Я легонько притиснул ее.

— Не расстраивайся, Маринка, правда. И у тебя есть Искандер.

Женщина грустно вздохнула.

— Искандер в Багдаде… Прилетал на майские, задержался аж до Дня Победы… Миш, ты извини, что гружу тебя своим минором! Просто… — «Росита» пожала плечами. — Ты единственный, кому не надо ничего объяснять — и так всё поймешь… И помнишь. И знаешь…

— Не преувеличивай, — кривовато усмехнулся я. — Мне лишь в последние годы открылось, что главное достижение в моей жизни — это Рита. А главное открытие — Наташа. Но сколько же было сомнений, сколько метаний! Мне до чертиков не хотелось повторить ошибки, уже допущенные однажды… — Я прикусил язык, но Исаева понимающе кивнула.

— В «прошлой жизни», да? — Она негромко засмеялась. — Не удивляйся! Я с апреля замещаю Елену фон Ливен. И у меня допуск к теме «Ностромо». Я знаю, откуда ты, из какого времени и пространства…

— Ну, вот и хорошо, — заворчал я, отводя глаза, — а то надоели мне эти фигуры умолчания!

Неохотно отстранившись, Марина поправила прическу, одернула глухое платье восточного кроя, с длинными рукавами и с зауженным подолом ниже колен.

— Вообще-то, я по делу. Даже по двум делам, — немного важничая, сообщила она, и выглянула в окно. — Отсюда не видно…

— А что ты ищешь?

— А там у вас отдельное здание стоит… такое… замкнутый квадрат в четыре этажа, с внутренним двориком…

— А-а… Административный блок! Там наша бухгалтерия, отдел снабжения…

— А Институт внеземных культур где?

— Это секрет! — авторитетно хмыкнул я, и тут же выдал тайну: — В Раменском. На базе ВВС.

— И все артефакты там? — быстро спросила Марина.

— Ну, да. Целее будут.

— Именно! — энергично кивнул «настоящий подполковник». — Лондон в последнее время ведет себя очень нагло. Белый дом оставил Европу в покое, и на Даунинг-стрит решили, что теперь они главные! Знаешь, что там потребовали на днях? Немедленной интернационализации базы пришельцев на Луне! А все обнаруженные артефакты должны-де находиться под полным контролем «мирового сообщества». Нормально?

— Надо им посоветовать не тужиться так сильно, — брезгливо поморщился я, — а то не только вонь пойдет… Хм… Кажется, до меня дошло. Ты опасаешься, что Лондон примет меры? Защищая цивилизованный мир от русских варваров, стяжавших инопланетные технологии?

— Ну, я ж говорила! — довольно воскликнула «Росита». — Ты всё понимаешь. Да, Мишенька, да! Давай в вашем административном блоке откроем фальшивый ИВК? А в «спецсекторе объектов невыясненного назначения» выставим муляжи и копии? Давай?

— И зазовем прессу на презентацию! — подхватил я.

— Да! — хихикнула Марина, блестя чернотою глаз.

— Принимается! Бедный Рустам… Джеймсы Бонды попрут без очереди!

— Ага! — развеселилась моя гостья. — Будут кричать: «Мне только спросить!»

Любуясь смеющейся женщиной, я погрустнел. Мне в этом году сорок пять стукнет, а ей — пятьдесят два… Проговариваю в уме эти цифры, и даже не верится…

Скрывая свои упаднические мысли, я бодро сказал:

— Будем считать, с первым делом порешали. А второе какое?

— Да так… — смутно ответила Марина. — В КГБ поступил срочный вызов с Луны. Там ждут-не дождутся одного ценного специалиста… Гарина Михаила Петровича.

Глава 3

Воскресенье, 3 августа. Утро

Туркменская АССР, Мирза-Чарле

Ракетодром «Мирза-Чарле» располагался на юге Заунгузских Кара-Кумов, в трехстах километрах севернее Ашхабада. Сам поселок всегда числился важным пунктом на караванных путях между Мервом и Хивой. Шоссе к ракетодрому как раз и проложили по следам верблюдов, набивших за века колею.

После того, как в двадцатых годах здесь перебили басмачей, Мирза-Чарле снова стал узловым центром — отсюда страна получала каракуль. А теперь, когда Байконур перегружен, со стартовых площадок местного ракетодрома взлетают супертяжи, а с орбиты прибывают «Бураны». Еще один узел затянулся…

В аэропорту меня подхватил крутобокий автобус, и я ехал, как на экскурсии. Унылые пески за окнами, хоть и встопорщенные вечно осенней порослью саксаула, не занимали моего сознания.

Память услужливо подсовывала пленительные образы «трех граций», дружно провожавших драгоценного Мишеньку, или обращала в сувениры долгие незабвенные дни в Центре подготовки космонавтов, где меня крутили и отжимали, как белье в «стиралке».

«Долгие дни!» — фыркнул я насмешливо, привлекая рассеянное внимание соседей.

Мои девчонки полгода готовились к полету, да и то по укороченной программе! А я, как тот Незнайка, чуть ли не тайком пробираюсь к ракете…

Врачи ЦПК огорченно разводили руками: «Здоров, как Гагарин!» Перегрузка его не берет, а невесомость доставляет удовольствие. Сердце ритмично отстукивает шестьдесят в минуту.

Годен…

…Из-за мутного горизонта всплыл «утопающий в зелени городок с обязательной высотной гостиницей на окраине», и пассажиры оживились.

За огромной сардобой — то ли подземной цистерной, то ли колодцем — по обеим сторонам дороги потянулись бетонированные арыки. Вдоль арыков густо росли пустынные акации, а в их зыбкой тени расплывались плоские белые домики.

И только ажурное плетение сетчатых параболоидов антенн, сверкавших выше развесистых чинар и пирамидальных тополей, напоминало о времени и месте.

Покидать кондиционированную прохладу автобуса не хотелось, но меня встречали — трое молчаливых и спокойных мужчин, одетых неброско, но былая военная выправка в них чувствовалась.

— Здравствуйте, Михаил Петрович, — вежливо поклонился средний встречающий. Левый с правым лишь кивнули. — Старт через четыре часа ровно, должны успеть.

Я молча пожал руки всем троим и, повинуясь жесту Среднего, уселся в «Татру» неприметного светло-оливкового цвета. И опять потянулось серое шоссе, красные песчаные дорожки, журчащие арыки…

Короткая остановка у шлагбаума. Кивок офицера в панаме — и машина заскользила в перспективу, рассекая пустыню по прямой.

А я перебирал давешние мысли, как бусины четок.

Признаться, до меня не сразу дошли Маринины речи — ее слова о вызове на лунную базу словно блокировались в голове. Разумеется, я верил «Росите», но совершенно не соотносил космос со своей особой.

Да, мне, как и всякому советскому мальчишу, мечталось о ракетах, подхваченных черным ветром пространства, о том, чтобы подняться выше неба, стать чуть ближе к звездам, но это значило отдать всего себя космонавтике, без остатка и на всю оставшуюся.

Я так не мог. И не хотел. А каково пришлось тем из отряда космонавтов, кто годами выкручивал себя на тренировках, но так и не услышал заветного слова: «Старт!»?

Забавно то, что я не слишком задумывался о причинах вызова. Знаю, что Федор Дмитриевич мне благоволит, да и с Борис Борисычем мы в хороших отношениях, но не настолько, чтобы ради моих хотений организовывать полет на Луну! Стало быть, повод у них по-настоящему серьезный. Прилечу — разберусь.

Да, именно так — отмахнулся мысленно, и заново копаюсь в себе. Навидался я всякого, даже в соседнем пространстве дважды побывал, но за атмосферу не заглядывал… О, только сейчас меня осенило, с чего это я старательно обхожу тему полета — боюсь!

Боюсь, что его отложат, отменят — и как тогда пережить разочарование? Сказка вот-вот переформатируется в быль…

— Михаил Петрович, — заговорил Левый, небрежно руливший «Татрой», — вы уж простите, что всё так скрытно, да окольными тропами. Не хотим светить ни вас, ни вашу командировку. Кому надо, тот знает, а прочим знать не обязательно.

— Так даже лучше, — солгал я. — Шума не люблю.

Левый кивнул, а Средний подал голос с заднего сиденья:

— Командиром корабля, которому скоро на орбиту, назначен Павел Почтарь. Он хорошо знает вас, а мы хорошо знаем его. Однажды Почтарь даже участвовал в секретной операции. До Луны и обратно отправится он же — в данном случае необходимая секретность сочтется с надежностью…

— Я понятия не имею, что там отыскали на Луне наши старики-разбойники. — Мой голос звучал в меру ворчливо. — Но может возникнуть еще одна необходимость — доставки артефактов на Землю…

— Без проблем! — забасил Правый. — Доставим спецбортом в Раменское.

Я поймал его спокойный взгляд в зеркальце, и кивнул. О’кей, не буду усложнять себе жизнь. Пускай за всё волнуются большие дяди, освободив мои мозги от сует…

…Ракетодром не возник вдруг — высоченные башни обслуживания постепенно вырастали за волнистой линией барханов, вплетая в выцветшее небо решетчатые кружева.

«Татра» заехала в гигантскую тень, отброшенную МИКом, и меня провели в обширное, очень чистое помещение, похожее на операционную для великанов — повсюду белый пластик, полированный металл и беспощадный голубоватый свет.

Мои сопровождающие куда-то пропали, зато откуда-то возник Пашка Почтарь.

— Здорово! — осклабился он, крепко тиская мою руку. — Вот и тебя на небеса, хе-хе…

— За грехи мои! — фыркнул я.

Отвеселившись, Паха подобрал мне мягкий спецкостюм, и торжественно вручил пакет с перчатками — эту деталь скафандра изготавливали персонально.

— Жаль, что ты не отлил на колесо автобуса! — захихикал он. Увидев в моих глазах непонимание, Почтарь изложил давнюю историю: — Это началось в Штатах еще… У нас Гагарин полетел, а янки всё хитрили — нормальной ракеты, чтобы разогнаться до первой космической, у них еще не было, а та, что имелась — «Редстоун-3», кажется, — еле дотягивала до ста километров высоты. Короче говоря, Алан Шеппард, первый астронавт, даже витка не накрутил над Землей — взлетел и приводнился. Только вот перед стартом бедняга намучился — четыре часа проторчал в консервной банке «Меркурия»! Помнишь, что Юрий Алексеевич сказал перед стартом? «Поехали!» А от Алана Бартлетовича услышали: «Don’t fuck up, Shepard…» Как бы это…

— «Не облажайся, Шепард…», — перевел я.

— Во, точно! Но это фигня! Не выдержал Алан четырех часов, приспичило ему! Но не отменять же «недополет»? И Алану скомандовали: «Мочись в скафандр!» Представляешь? Гагарин-то умней был, он по дороге на космодром из автобуса вышел, скромненько так притулился у заднего колеса автобуса — и сделал свое мокрое дело…

— Славная традиция! — прыснул я.

— А то! Ну, всё, вроде… Объявлена двухчасовая готовность! Готов?

— Всегда! — выдохнул я.

Там же, позже

К стартовому столу мы с Почтарем добрались пешком. Прогулялись в скафандрах, топая по шпалам. В конце путей высились исполинские башни, зажимавшие…

Нет, это был не обычный супертяж с челноком «на спине». В моей «прошлой жизни» (а затем в «Гамме») Валентин Глушко, генеральный конструктор сверхтяжелого «Рассвета», решил прогнуться перед Горбачевым, и переименовал свою ракету в «Энергию», в честь «энергии перестройки». Не помогло.

Михаил Сергеевич увлеченно лизал иные задницы, и живо покончил с советской космонавтикой, зарубив перспективнейшие проекты во имя «нового мы́шления».

Но следует признать таланты Глушко — даже в условиях буржуазно-либеральной контрреволюции, то бишь «перестройки», он создал «Энергию-2», полностью многоразовую двухступенчатую ракету. Четыре боковых ускорителя — первая ступень — поднимали в небо вторую, к которой приделали киль и крылья от «Бурана».

Разгонные блоки отделялись и садились на парашютах, а центральный блок — полноценный орбитальный корабль! — выводил в космос сорок тонн и садился на аэродром, как всякий уважающий себя шаттл.

Затем Глушко еще чуток напрягся… Навесные ускорители «научились» разворачивать крылья и садиться по-самолетному, а вторая ступень сделалась пилотируемой. И получился…

— «Ураган»! — воскликнул Павел. — Хороша птичка?

— Хороша!

Две пары разгонных модулей обнимали «Ураган», как коротышки — баскетболистку. Между их круглобоких тушек высовывались лишь концы крыльев орбитера, да перо киля.

Космодромная команда не дала нам полюбоваться рукотворной громадой — суровые дяди в комбезах погнали командира корабля и пассажира к лифту. Вы на часы, дескать, смотрели? В космос уходят без опоздания!

Тесноватая лифтовая кабинка поползла вверх, и Почтарь, выглядывая в окошко, быстро договорил:

— Первая модель! Вторая только строится. Обещают сдать «Тайфун» будущей весной… Прошу!

С верхней площадки открывались знойные пейзажи — волнистая рябь красных песков вдали, а под ногами — четкие серые плоскости, залитые бетоном. Неподалеку высилась мачта, увешанная несчетными рядами прожекторов, а еще выше задирались иглы молниеотводов, плетенные из металла.

— Объявляется готовность тридцать минут! — разнесли динамики весть с жестяным призвуком.

Мы с Пахой по очереди сунулись в люк, и по лесенке поднялись в пилотскую кабину. Бортинженер Римантас Станкявичюс, не оборачиваясь от пультов, махнул нам рукой.

В ложементы приходилось укладываться — с непривычки я справился последним. А вот переживать перед стартом как-то не довелось, уж слишком всё было интересно и ново для меня.

— Пуск!

— Есть — пуск.

— Зажигание!

— Есть — зажигание.

Земля и борт обменивались скороговорками, в суть которых я не вникал, полностью отдавшись ощущениям. И вот откуда-то снизу нахлынула дрожь и приглушенный гром.

— Предварительная… — диктовал дежурный офицер, перебирая величины растущей тяги. — Промежуточная… Главная… Подъем!

— Есть — подъем! — вытолкнул Пашка, и всё сдвинулось в мире.

Я почти чувствовал, как «Ураган» завис — и медленно, перебарывая гравитацию, потянул вверх. Навалилась перегрузка, стало трудно дышать, но я блаженно улыбался — всё было «по правде».

— Десять секунд — полет нормальный.

— Двигатели первой ступени работают устойчиво.

— Двадцать секунд — полет нормальный.

— Параметры систем управления в норме. Стабилизация изделия — устойчивая.

— Тридцать секунд — полет нормальный.

— Давление в камерах сгорания — в норме.

— Сорок секунд — полет нормальный.

— Тангаж, рысканье, вращение — в норме.

— Пятьдесят секунд — полет нормальный…

Мое внимание рассеялось, а мысли спутались. Я думал о том, что нынешним космонавтам пока что далеко до звездолетчиков. Даже звания межпланетников они пока не достигли.

И всё же мне скоро болтаться в невесомости — вне Земли, вне той привычной и размеренной жизни, которую мы ведем и устраиваем под зыбкой броней атмосферы. И — Луна…

«Don’t fuck up, Garin…»

Синева стратосферы понемногу темнела, замещаясь чернотой бесконечности, и я даже вздрогнул, когда двигатели смолкли, а тело утратило вес.

— Четыреста восемьдесят секунд. Корабль достиг заданной орбиты. Скорость полета — расчетная.

Тот же день по БВ, позже

Борт ТМК «Заря-3»

«Какая же она здоровенная!» — дивился я на «Салют-8». Целая гроздь блоков и модулей висела в пустоте, расправив на длиннущих фермах, словно паруса, плоскости радиаторов и солнечных батарей.

Примерно такой должна была выглядеть станция «Мир-2» в моей родимой «Гамме». Не дали.

«Энергию» отменили. О «Буране» забыли. «Мир-1» и вовсе утопили ради МКС, нам не нужной совершенно.

«Всё во имя американцев, всё для блага американцев!»

Думаешь об этом, и делается душно — от стыда за наших восторженных дураков и улыбчивых предателей.

Воистину, советская эпоха — самая великая в истории России, но до чего же позорны ее последние страницы!

И что толку в неприкосновенности «Альфы» с «Бетой»? Да, нас не затронуло бесстыдство «святых» 1990-х, но «Гамма»-то осталась мерзка и затхла…

Я коротко выдохнул, словно избавляясь от мутного негатива, да и некогда впадать в минор — за толстыми передними окнами круглилась Земля, сияя голубым и белым.

Прежде, чем состыковаться с орбитальной станцией, «Ураган» плавно откинул носовой обтекатель, выпуская наружу очередной модуль. Работники «Салюта» на маленьких, юрких космоскафах мигом подлетели — и уволокли груз, пыхая маневровыми движками.

— «Ураган», — донесся высокий женский голос, — вам разрешается стыковка. СУ «Надир».

— Есть — стыковка… — мужественным тоном ответил Почтарь, и не удержался: — Леночка, ваш голосок надо записывать — и слушать в дальних странствиях, смахивая скупую слезу…

— «Ураган», не засоряйте эфир всякими глупостями! — строго отчитала Паху невидимая Лена, но чувствовалось, что девушка улыбается. — А то всё Анечке расскажу!

— Молчу, молчу…

Челнок медленно, очень медленно приблизился к доковой палубе «Надир».

— Видим узел станции, — разлепил губы Римантас. — Идем на стыковку.

— Есть захват!

— Касание! — вытолкнула Лена.

— Есть касание! Есть стык! Есть механсоединение!

Корабль легонько вздрогнул, и затих.

— Приехали, — буднично сообщил Павел, рассупониваясь. — А вы, товарищ командированный, дуйте как бы наверх — моя «Зорька» на «Зените», пятый узел.

— Дую, — покладисто сказал я. — А груз?

— Контейнер уже на месте. Дуй.

Кое-как я выплыл, ныряя в люк, и оказался словно внутри железнодорожной цистерны, только чистенькой, облицованной мягкими панелями и вкруговую увешанной терминалами.

Никого. Пусто. Или народ специально услали подальше, чтобы любопытные не углядели таинственного пассажира?

Круглая крышка люка разошлась передо мной, как диафрагма фотоаппарата, и пропустила в нижний блок. Тишину нарушал лишь шелест вентиляторов, да отдаленные голоса — тонкие пластметалловые шторы не глушили акустику.

Оттолкнувшись, я полетел «как бы наверх» — главная ось станции, сочлененная из трех базовых блоков, вытягивалась от Земли по вертикали. Ничем не перекрытый атриум на стыке между нижним и средним базовым впустил меня в знаменитый «садик», разросшийся в переходном отсеке, а единственного человека, встреченного мною по дороге, я заметил в просторном верхнем базовом блоке — некто в серебристом комбинезоне просунулся в спальную капсулу, и что-то там перетряхивал.

А прямо передо мной, на сегментированной крышке люка, значилось: «Орбитальный док 'Надир». Ниже висела табличка с намалеванным черепом и грозной надписью: «Проверь герметизацию!»

Я боязливо крутанул ручку — воздух не зашипел, вырываясь в вакуум — и потянул крышку на себя. Вцепившись в залючину, оглядел блок. Пусто.

Неужто население станции и впрямь попряталось? Или просто занято работой?

«Во-во…»

Пятый стыковочный узел открылся легко и просто, как дверца моей «волжанки». Цепляясь за поручни, я вплыл в тесный кессон. Закрыл внешний люк и отворил внутренний. Пахнуло нежилым запахом, какой отстаивается в брошенной квартире.

Служебный отсек. Точно такой же, как в тренажере «Зари» — там, на Земле, в ЦПК. Только в том было тесно, а тут объем трехмерный. Я заглянул в командный отсек, и отплыл в обитаемый, где мне и место, командированному.

ТМК — значит «тяжелый межпланетный корабль». «Зорька» реально нелегка — семьдесят тонн, но вот насчет межпланетных сообщений конструкторы поторопились. Пока что «Заря-2» слетала лишь к Венере. Ученые вдоволь поснимали планету с орбиты, спустили ровер на Землю Иштар и еще пять зондов вдобавок. Однако человек пока что не ступил на раскаленный венерианский грунт, на дно углекислого марева.

Упорно ходят слухи, что наши вот-вот полетят к Марсу, но секретарю ЦК по науке известно лучше. Проект есть, но на его реализацию лет десять уйдет точно. Полноценной ядерной ракеты у нас пока нет — «Буревестник» не в счет…

Покрутившись в воздухе, я быстро нашел оправдание неуемному любопытству — надо же проверить, на месте мои приборы или где!

И я храбро сунулся в рубку. Осторожно проплыл мимо главного пульта с темным обзорным экраном, и втиснулся в маленький переходной отсек — он вел в носовую часть, в пристыкованный посадочный модуль. На месте…

Я пошлепал по серебристому боку грузный контейнер. Скорей всего, мы перестарались с Кивриным — напихали всего подряд. Диагностеры, тестеры, детекторы…

Какие кудеса и диковины подкинула Бур Бурычу Луна? Да он и сам не знает…

Обратно я возвращался, задумчив и серьезен. Вовремя — в кессон по очереди пролезли Римантас с Пахой.

— Командированный! Принимай!

В мою сторону поплыл пластмассовый ящик с пищевыми рационами, а следом — плотно упакованный тюк.

— Почта, что ли?

— Она, родимая! Плохо выбритые луняне с тоской смотрят на Землю бессонными ночами…

— … Роняя скупую мужскую слезу, — подсказал я, и Станкавичюс захихикал, вплывая в командный отсек.

— Молчи, презренный, — величаво помавая руками, как плавниками, Почтарь завис надо мною. — К старту готов?

— Всегда готов! — я бойко вскинул руку в пионерском салюте…

…Получасом позже «Заря-3» отстыковалась и выдала тридцатисекундный импульс, восходя на орбиту повыше.

— Двигатели на разгон! — скомандовал Пашка.

— Есть — двигатели на разгон, — будничным голосом отрепетовал Римантас.

Внизу вертелась Земля, незаметно отдаляясь. В правый иллюминатор светила Луна.

Там же, позже

Посадочный модуль скользил над кратерами, плавно снижаясь. Почтарь сидел ниже палубы, горбясь над пультом, и был виден по пояс.

— Сядем сразу у «Порт-Иридиума», — сообщил он. — Бур Бурыч сейчас ходит в начальниках станции, а Янин с Дворским у него в помощниках. Так что… Встреча пройдет в теплой, дружеской обстановке… — Его голос построжел: — Готовность к посадке! Высота семьдесят пять метров… Вертикальная скорость снижения — ноль четыре в секунду…

ПМ завис, подрагивая, и опустился с быстротою лифта. Суставчатые опоры толкнулись в древние базальты, сгибаясь и гася удар.

— Станция «Порт-Иридиум», — бодро объявил Почтарь. — Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны…

Мозг мой еще сомневался, в действительности ли его на Луну занесло, или это иллюзия, а вот сердце частило — оно верило.

Скафандр нисколько не стеснял движений, хотя его вес и ощущался. На Земле в этом «Кречете» тяжко было бы, а на Луне… Полное впечатление, что у тебя за плечами битком набитый рюкзак.

По очень несерьезной, тоненькой лесенке я спустился на ту самую лунную пыль. Впечатал свои космические сапоги в рыхлый реголит — выхлоп не разнес его, вычистив лаву лишь в кругу под дюзой.

— Прием, прием… — толкнулось в уши. — Проверка связи!

— Маленький шаг для человека, — с пафосом выразился я, — он и есть маленький шаг! Как слышно?

— Как в театре! Вон, едут уже…

— Ты мне грузовой люк откроешь?

— Щас!

Квадратная плита обрисовалась четким контуром на белом борту модуля, и мягко опустилась, как аппарель. А от далеких куполов и лежачих цилиндров станции неслись танкетки-краулеры. Они нещадно копотили пылью, но та вела себя явно не по земному — не висела, клубясь, а тут же оседала. Падающая пыль…

«Да-а, такое только на Луне увидишь!»

— Михаил Петрович? — проскрипели наушники.

— Он самый, Борис Борисович! — порадовался я. — Прибыл в ваше распоряжение!

— Привет, Миша!

— О, Федор Дмитриевич! Вам привет от Инны! И еще гостинец — пирог с малиной!

— У-у-у!

— Зря признались, Михаил Петрович, — послышался ехидный голос Леонова. — Пирог я реквизирую, как контрабанду!

Дружное хихиканье перебил задышливый баритон:

— Обжо-оры… Товарищ Гарин, меня зовут Валентин Лаврентьевич, я тут… скажем так… пытаюсь вести раскопки… У меня вопрос: вас куда подбросить? На станцию сначала, обсудить за обедом, или сразу на базу?

— Сразу! — твердо ответил я.

В эфире зафыркали.

— Алексей Архипович, вы проспорили!

— Ладно, ладно… — заворчал директор базы. — С меня пирог.

— Како-ой пирог?

— Контрабандный!

Когда хохочущие светила подкатили, я их сразу запряг:

— Там почта и мой багаж. Осторожно — и не кантовать!

Неуклюже пожав руки в перчатках, занял место Леонова, пока тот перетаскивал тюк с письмами и бандеролями.

— О, как! — комически изумился Алексей Архипыч, присаживаясь на решетку багажника, и спросил с подковыркой: — Михаил Петрович, а это правда, что вы у нас член Политбюро?

— Еще не член! — рассмеялся я. — Кандидат только. Трогайте!

Краулер отозвался вибрацией, развернулся на месте и помчал, набирая скорость.

Меня спрашивали о чем-то, я отвечал «на автомате» — Залив Радуги стелился вокруг, удивительно плоский, с наметами реголита, а в небе плыла половинка яркой Земли, словно мяч в черной воде.

Посмеиваясь, старички-разбойнички умолкли, а оба краулера неслись по набитой колее, заворачивая от станции к Юрским горам.

Меня впервые за всё время покинуло нетерпение — сказочным было всё вокруг! Море Дождей за спиной, ясный земной свет, блестящие фигуры в скафандрах… Чудом больше, чудом меньше — какая разница? Я и так полон впечатлений, как бокал, в который перелили квасу!

И все же, стоило «ползунам» заехать в кольцевые пределы базы пришельцев, как у меня сбилось дыхание. Равнодушное время давно стерло всякие приметы цивилизации рептилоидов — там, по ту сторону галактики, — а здесь, на Луне, иной разум оставил свои следы.

Похоже, что встречающие испытывали нечто подобное — наушники доносили смущенное покашливание.

— Нам вниз, — буркнул Кудряшов, досадуя на слабость духа, и вся наша пятерка уместилась на площадке подъемника.

Секунда — и мы погрузились в тень. Мимо проплывали пологие пандусы, и я понял, что полной тьмы нет — резкий голубоватый свет пробивался снизу, не рассеиваясь.

— Это здесь!

Наклонные стены подлунного горизонта уводили к хаосу металлоконструкций в дальнем проеме, но человек в скафандре поворотил меня в сторону. Мельком я углядел нашивку: «В. Л. Янин».

— Вот! — выдохнул Валентин Лаврентьевич.

Я медленно обошел вертикальную связку шаров с отчеканенными буквицами по «экваторам», провел перчаткой по скользкому черному нутру левой кубической камеры, глянул в параболическое зеркало, занявшей почти весь объем правой. Качнул параболоид, и глухо спросил:

— Федор Дмитриевич, помните тот маленький отражатель из Шейтан-Кала?

— Мезовещество? — резво спросил Дворский.

— Похоже… На том уцелел лишь один зеркальный слой, да и то местами. Тем не менее он отражает луч мощного лазера и выдерживает температуры в сотни тысяч градусов. Да, мы предположили, что в веществе отражателя электрон нижней орбитали заменен искусственно стабилизированным мюоном… У мю-мезонов тот же заряд, но они в двести раз массивнее. Они ближе к ядру, соответственно, и энергия химической связи в веществе из мезоатомов выше. Проблема в том, что мюон живет всего лишь две миллионные доли секунды! Но исхитрились же как-то рептилоиды… Так… Где мой «сундук»?

Федор Дмитриевич с Борис Борисычем приволокли контейнер, и на следующие восемь часов я выпал из реальности.

Понедельник, 4 августа. Утро

Москва, проспект Калинина

Марина Исаева нащелкала код, и дверца сейфа клацнула, отворяясь. На полке лежала пухлая папка в неприметной картонной обложке. Дело «Ностромо».

«Росита» мягко улыбнулась. Уж какими путями ее сиятельство скопировать изволили сверхсекретный документ, лучше не допытываться…

Положив папку на стол, Марина уселась, и торопливо пролистала подшитые листы, густо фиолетовые от грозных печатей. Прежнее волнение нахлынуло, будто и не пропадало вовсе.

Двадцать девять лет тому назад она впервые встретилась с Мишей. При обстоятельствах далеко не романтичных, но помнится всё очень четко, резко, ясно…

А пройдет еще каких-нибудь пятнадцать лет… «Росита» скривила губы. «Каких-нибудь»! Да ей тогда будет под семьдесят!

Уняв скулящие мысли, она вернулась к папке. Что-то ей вчера показалось… Нет, не показалось.

Княгиня права — именно им предстоит совершить небывалое прежде. Переместить сознание пожилого Михаила Гарина в юного Мишу… Вот!

Дочка и внучка — Лея и Натали — будут заниматься папочкой и дедушкой… Елена уверяет, что скоро они сами придут к этой идее, их даже подталкивать не нужно. Время еще есть… Время…

Марина задумалась. Тогда выходит, что надо обязательно вводить в будущую операцию еще одну опергруппу — она отправится в тысяча девятьсот семьдесят четвертый, в Первомайск! Как именно произойдет пересадка «взрослой» личности в юного реципиента, «Росита» представляла себе очень смутно… Ну вот, уже ошибка!

Личность — это сумма, сознание плюс подсознание. И как раз подсознание пересадить методами «ментографии» невозможно — оно гормонозависимо и тесно переплетено с «заводскими настройками» тела. Поэтому произойдет пересадка «взрослой» памяти в мозг реципиента, а вот подсознание юного Миши останется прежним. И получится та самая химерическая личность, со всеми ее прелестями и изъянами, влекущая к себе, несмотря на семь лет разницы…

Марина нахмурилась, тряхнула головой, отгоняя назойливые мысли. Всё! Тема закрыта и опечатана.

Да и «ментография» пока лишь зачалась — этим занимаются Света Сосницкая, Наталья Ивернева и Василий Гарин…

«Васёнок!» — улыбнулась Марина.

Когда Лиза Векшина «по большому секрету» выдала, как в семье Гариных зовут Василия Михалыча, она долго смеялась. Этого огромного красивого человека — и Васёнком! Так по-домашнему, по-доброму…

Она задумалась. А что? Хм…

Кто лучше справится с «аутотрансплантацией сознания», кроме Васёнка? А ему в помощь — Талию… Она не откажется, это точно.

А спасти мир от возможной аннигиляции…

«Ладно, ладно! — нахмурилась Исаева. — Надо будет всё продумать досконально, учесть даже самый мелкий фактик! Время еще есть…»

Тот же день, позже

Луна, станция «Порт-Иридиум»

Вчера меня увели с базы, деликатно напомнив, что кислород в скафандре имеет конечный объем. Накормили, и спать уложили.

Проснулся я по естественной надобности, и не сразу сообразил, куда идти и как быть. А когда разобрался и утолил позыв, то заблудился, лишь со второго раза найдя свой спальный отсек. Долго лежал, крутился, приманивая сон, но мысли лезли и лезли в голову, лишая покоя.

Те здоровенные камеры на базе пришельцев можно как бы вынести за скобки — обычная керамика, пусть и хитро выделанная. Необходимо сосредоточиться на трех артефактах, не считая отражателя — готового изделия. Ну, или отремонтированного.

Во-первых, это тот усеченный конус над правой камерой. Сходство с душевой лейкой ему придают соты из маленьких трубочек-микроускорителей. Допустим, это мезонный генератор… Нет… Ну, тогда инжектор! А генерирует мюоны тот здоровенный шестигранник, который, во-вторых. В таком случае связка шаров является стабилизатором… В-третьих.

«Хм… Всё правильно, если сама версия верна! Тогда откуда на стенках обеих камер потеки? Плавилась керамика, легко выдерживавшая нагрев выше четырех с половиной тысяч градусов. И, потом, что проку от мезонного „душа“, если мюон не протянет и миллисекунды?»

Условным утром я проснулся, и чуток постоял под обычным душем. Только собрался добавить тепленькой, как вода кончилась, а вежливый голос автомата злорадно сообщил:

— Ваш водяной лимит на сегодня исчерпан.

— Обойдемся, — буркнул я.

Натянул комбез и поскакал в столовую — нормально ходить при лунной гравитации у меня не получалось. Организм постоянно терял равновесие, упорно желая уйти в кувырок. Я не падал лишь потому, что переходник был узким — шагал и колотился о стенки, пока не выбрался к тамбуру-перекрестку. А там сразу три входа в галереи, как перед богатырем из русской народной: прямо пойдешь — в столовую попадешь, направо свернешь — в лабораторию селенологов явишься, налево двинешь — в ангаре очутишься. Я заскакал прямо…

В столовой чинно завтракали старички-разбойнички. Леонов с раннего утра убыл на базу «Звезда», и их осталось трое.

— Как спалось? — поинтересовался Дворский.

— Средне, — постно улыбнулся я.

Янин щелкнул дверцей микроволновки, и протянул мне разогретую порцию каши в стандартной упаковке.

— Овсянка, сэр! Какие планы?

Я умолол половину «Геркулеса», и лишь затем признал со вздохом:

— Гипотез — вагон и маленькая тележка! Персонал вашей станции, Борис Борисович, набросал мне массу версий, перебрав всех фантастов, начиная с Уэллса. А я понял одно — пока мы сами, своим умом не дойдем до мезоатомной химии, «подсказки» рептилоидов мало чем помогут… А планы… Надо придумать, как разобрать те камеры! Объекты «Связка шаров», «Шестигранник», «Усеченный конус» и «Отражатель» аккуратно пакуем — и отправляем на Землю. Слой мезовещества необходимо исследовать под электронным микроскопом, артефакты просветить рентгеном… В общем, от кавалерийского наскока толку не будет!

— Согласен. — Кудряшов церемонно коснулся губ салфеткой. — Не будем устраивать пикник на обочине! За неделю управимся, как думаете?

— Должны, — сдержанно кивнул я, ликуя в душе: «Ух, ты! Целая неделя! На Луне! Ура-а…»

— Ну, тогда чайку? — Бур Бурыч крепко хлопнул в ладоши.

— С контрабандным пирогом! — рассмеялся Дворский. — Наливай!

Глава 4

Вторник, 12 августа. Ночь

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Наташка до того бурно реагировала на мои «развратные действия», что ее стоны, то протяжные, то задышливые, полнили всю мансарду, упадая до самого холла.

«Пусть стенает, пусть пищит!» — думал я ласково. Всё равно в доме никого, кроме нас с нею, а родные стены должны впитывать и шепот любви, и крики страсти…

Мы нарочно откладывали «слияние», занимаясь любовью, «как все», но нам ли тужить, паранормам? Расплетя ноги, расплетя руки, я лежал, унимая биение сердца, а Талия привалилась ко мне, опаляя шею горячим дыханием. Гибко потянувшись, она уютно уложила голову на мою грудь, легонько целуя и водя ладонью.

— Знаешь… — Ее чисто девчоночье хихиканье отозвалось во мне умильной дрожью губ. — Ритулька очень хотела сама тебя встретить, но… Не сложилось! Боюсь, она мне не поверила, когда я изобразила огорчение…

— Лгунья! — заклеймил я ее.

— Ага…

— А Инка?

— Да они все умотали в Ялту! И Лея с ними! Там же киностудия, и какие-то супер-пупер-декорации. Если я правильно поняла — интерьеры звездолета «Темное пламя». Лея звонила вчера — выкипала восторгом. Говорит, как в будущее попала! И Маруата там, и Настя, и Павлов прилетел, и Викторов… Хотели в гостинице заночевать, но Ромуальдыч был резко против — и всех заманил к себе домой…

— А ты почему не с ними? — моя рука, рассеянно оглаживавшая Наташкино плечо, бессильно соскользнула на большую, тугую округлость, всею ладонью уминая лакомую плоть.

— А я… — пробормотала Талия, слабея. — А я хитрая… До «читки» еще далеко, а твой спецборт уже вылетал в Раменское… Миш! — тихий женский голос сорвался в прерывистый шепот: — Ты ко мне пристаешь?.. Или просто так?..

— Просто так пристаю…

— Я тоже очень соскучилась! — жаркий выдох коснулся моей щеки. — Очень!

* * *

Любопытная Луна заглядывала в чердачное окно, наполняя мансарду всамделишным неземным сиянием, а я до сих пор странно ощущал себя, словно находился сразу в двух мирах.

После несерьезной лунной гравитации, которую так и тянуло назвать «силой легкости», земное притяжение угнетало, как давящая перегрузка. Даже в мягкой постели…

…На базу «Звезда» я так и не попал, но шесть дней «командировки» осели в памяти навсегда. И пологие Юрские горы, осиянные мягким светом Земли, и заря после долгой ночи, когда звезда по имени Солнце жарила окоченевший реголит, вытягивая длинные, провально-черные тени с четким обрезом краев.

В одиночку, пускай и со старичками-разбойничками, я бы долго провозился, но стоило Дворскому бросить клич, и на «субботник» явился целый взвод инженеров и техников с «Урановой Голконды».

Всей дружной компанией мы аккуратно разобрали обе камеры и перегрузили нужный «хабар» в ПМ. И ненароком сделали открытие — раскопали еще одну шестигранную колонну, только расколотую пополам. Она оказалась чем-то вроде атомного реактора или энергоблока, а внутри, в ее керамической утробе, спеклась мешанина из тория-232, остатков урана-234, плюс стабильные изотопы бария, стронция, цезия — «зола» от «выгоревшего» ядерного топлива…

…Целая толпа провожала меня, махая на прощанье — Солнце обливало их слепящим свечением, и металлизированная ткань скафандров, чудилось, отекала расплавом.

«Ну, давайте! Пока!» — «Внимание! Старт!»…

…Пересадка на «Салюте-8» прошла мимо меня — я ударно трудился грузчиком, потея и борясь с инерцией. Веса у «хабара» не было, но масса-то никуда не делась… И всю эту массу мы с Пашкой и Римасом перетаскали на «Ураган», отдышались — и отстыковались. Сели на аэродроме «Юбилейный», под Байконуром. Осторожно, бережно, на руках перенесли драгоценные пластмассовые ящики на борт «Ил-76», и тут же вылетели в «Раменское»…

Я ощущал себя изнуренным и хилым, но медикам не дался — разве бывает лучшая реабилитация, чем от женской любви и ласки, да еще дома?

Глянув на Талию, чье тело будто фосфоресцировало в лунной светлыни, я шепнул:

— Спишь?

— Не-а… — Наташа придвинулась ко мне поближе, и заерзала, навалилась — овал ее лица неразличимо темнел, а распущенные волосы сияли голубоватым нимбом. — Совсем забыла тебе рассказать! Светланка, похоже, скоро защитит докторскую, и пусть проставляется — она же на нас с тобой карьеру сделала!

— И как «диссер»? — Я обеими руками пригладил Наташкину прическу.

— Очень интересно, захватывающе даже! Оказывается, метакортексы паранормов, состоящих в кровном родстве или испытавших «слияние», проявляют что-то типа квантовой запутанности. Наверное, поэтому отец в семьдесят пятом вдруг ощутил, что настоящей Таты больше нет. Для него это было жуткое потрясение… — Талия сложила руки у меня на груди, будто ученица за партой, и уложила на них подбородок, из-за чего речь ее стала чуть невнятной. — Кстати, про «запутанность» метакортексов… Ее ощущал маленький Васёнок по отношению к тебе, и Лея тоже, даже ещё сильней, но самым поразительным образом это свойство «вылезло» у Наталишки. Она же не зря всё время рвётся к «Мигелу», да и к Лее тоже. Знаешь, почему? Твоя внучка не просто паранорм, она — «энергетик»!

— Ага… — затянул я, и пальцем коснулся кончика Наташиного носа. — А это уже, помню, из твоей докторской!

— Да! — выдохнула женщина, смешливо морщась. — Метакортекс у Наталишки способен, подобно маршрутизатору, соединять метакортексы паранормов из её клана в «генеративный эгрегор»… М-м… Как бы тебе… Ну, его можно представить, грубо и зримо, в виде локальной виртуальной сети — «домена» — из связанных между собой нейронных кластеров. А через эгрегор открывается доступ ко всей психодинамической энергии клана! Получается, что Наталишка подключает к своему «генеративному эгрегору» метакортексы всех «родных» паранормов, до которых только может дотянуться, и которые вызывают у нее доверие: до тебя, до Васёнка, до Леи или меня… Причём для инициирующего подключения требуется активное согласие Наталишки, после чего она запоминает как бы «слепок ауры», а он у каждого метакортекса индивидуален, и все последующие обращения к эгрегору проходят уже «на автомате»…

Женщина подтянулась, нависая, и шары грудей дразняще качнулись надо мной. Я попытался поймать их губами.

— Не балуйся! — хихикнула Талия, ежась, и показала мне флакончик с «молодильным зельем». — Давай?.. — мурлыкнула она. — М-м?

— Давай! — согласился я. — Только ты сверху! А то я боюсь тебя раздавить…

— Нет, давай, ты! — закапризничала Наташа.

Я притиснул ее, и твердо заявил:

— Ни. За. Что. Зачем мне раздавленная «златовласка»?

— Ну, ладно, ладно… — капитулировала женщина. Капнув пахучего эликсира, она растерла его ладонями.

— Наверное, этим средством пользовалась Таис, когда соблазняла Александра… — пробормотала Талия, накладывая руки мне на грудь. — Помнишь, у Ефремова?..

— Помню… — выдавил я.

Мир вокруг уже плыл и качался, завораживая карусельным кружением. Сердце колотилось часто и гулко, а дикое, неистовое желание поднималось с кипучих, первобытных глубин обеих душ, сплетаясь и сливаясь воедино…

Среда, 20 августа. День

Лондон, Букингемский дворец

Принц Чарльз терпеть не мог пышную и уродливую королевскую резиденцию, этот серый, невзрачный монолит в конце Мэлл. Ему был куда милее уединенный Кларенс-хаус, но там сейчас ремонт, а поместье Хайгроув в Глостершире слишком далеко от Лондона.

«Хотя мамочке это не мешает!» — зло усмехнулся Принц Уэльский.

Август и сентябрь ее величество проводила в Виндзорском замке, поэтому и не колышется королевский штандарт над Букингемским дворцом. А когда он сам увенчается короной, одному Богу известно…

Лицо Чарльза перетянуло гримасой раздражения. Самое, пожалуй, неприятное заключается в том, что мамаша лишь царствует — устраивает приемы, пышные церемонии, а правит-то он! Из тени.

Высокая дверь, отделанная бронзовыми завитушками, приоткрылась и голос, исполненный почтения, прошелестел:

— Ваше Королевское Высочество! Сэр Дирлав…

— Проси! — резко кивнул Виндзор.

Ричард Дирлав четвертый год занимал должность, известную как «С», то есть руководил МИ-6. Не выносил Тони Блэра с Даунинг-стрит, но легко вошел в доверие к Принцу Уэльскому.

Невысокий пожилой мужчина, полноватый, с круглым, сытым лицом и обширной блестящей лысиной вошел и сдержанно поклонился, как всякий рыцарь, завидевший принца крови.

Его Королевское Высочество загодя вскинул руку:

— Просто «сэр»! Помните, Ричард?

— Да, сир, — усмехнулся Дирлав, по-своему интерпретировав повеление. — Вы велели незамедлительно информировать вас о всех важных событиях в России, если они относятся к темам, упомянутых в списке «Зет»…

— Так-так… — напрягся Чарльз Филипп Артур Джордж Виндзор, Принц Уэльский, граф Честер, герцог Корнуолльский, и прочая, и прочая, и прочая. — Выкладывайте, Ричард, не то я лопну от желчи!

— Слушаюсь, сир. Две недели назад, в научном городке Нью-Счелково русские с помпой открыли Институт внеземных культур. Это большое четырехэтажное здание с уютным внутренним двориком. Мои люди были на презентации, затесавшись в толпу газетчиков и телевизионщиков… Не стану вас утомлять перечислением увиденного, но восемь мумий рептилоидов, образцы инопланетной древесины, «объекты невыясненного назначения»… — Дирлав покачал головой. — Русским будет, чем заняться в секретных лабораториях ИВК, куда прессу, разумеется, не пустили.

— Так… — тяжело обронил Виндзор.

— А два дня назад, сир, — неторопливо излагал директор МИ-6, — в ИВК завезли большой контейнер. Мы предположили, что это научное оборудование, но буквально вчера агент «005» передал ценную инсайдерскую информацию — русские в самом деле доставили оборудование… только внеземного происхождения! Тайно переправили с Луны три артефакта общим весом в восемьсот фунтов.

Принц Уэльский похолодел. Снова проблема выбора… Снова ответственность… Но кто еще примет решение, кроме него?

— Ричард, — заговорил он негромко, — вы верите, что эта дурацкая инициатива Блэра… насчет интернационализации лунной Зоны Посещения… стоит той бумаги, на которой написана?

— Нет, сир.

— Следовательно, нам не оставляют выхода, — лицемерно вздохнул Чарльз. — Получить артефакты с Луны мы не можем, но и допустить, чтобы русские распоряжались ими, изучая технологии пришельцев, нельзя. — Помолчав, он заключил с непримиримостью Катона Старшего: — ИВК должен быть уничтожен!

— Да, сир, — поклонился Ричард Дирлав.

Воскресенье, 24 августа. Утро

Московская область, район Балашихи

Алекс Уоррен, он же Лёха Воронов, он же агент «005» человеком был осторожным и весьма умеренным. То есть, он знал и чувствовал меру во всем — в еде, в выпивке, в отношениях с женщинами, в опасной ситуации. Как раз последнее и объясняет, почему Алекс стал вдруг работать на правительство, да еще полевым агентом — он всегда просчитывал риски, а смекалка вкупе с изворотливостью досталась ему от русских предков.

Ходили такие слухи в его семье — дед по матери, Мередит Блейк, утверждал, будто некий русский моряк, причем дворянин, угодивший в плен еще во время Восточной войны, женился на Элис Уоррен, разогрев жидковатую кровь угасавшего рода.

Было ли это правдой или стариковскими выдумками, Алекс не слишком интересовался. Он-то жил здесь и сейчас! И, если уж искать причину его поступления в МИ-6, то кроется она в том романтическом флёре, что окутывал тайные миссии «двойных нулей». Недаром же он выбрал для своего оперативного псевдонима кодовый номер «005»! Начальству без разницы, а ему приятно. И пускай «лицензия на убийство» всего лишь ловкая побасенка от Йена Флеминга, та самая романтика все еще не облезла. Греет душу, так сказать…

…Алекс докурил дешевую, но забористую «Приму», и обошел новенький «КрАЗ». Стиль «вестерн». Самая удобная модель для дальнобойщиков, что там не говори.

Бесспорно, «КамАЗы» катят мягче, но у «кразистов» есть большое преимущество — просторная кабина. Проберешься между сидений, за узкую дверку, а там и койки откидные, и холодильничек, и плитка. Хочешь — готовь немудреный обед. Хочешь — спи, пока сменщик рулит. А магистраль «Москва — Владивосток» длинна…

Уоррен пошлепал по капоту тягача — кабина отливала агрессивным красным лаком — и протер ветровое стекло.

— Воронов! — послышался визгливый голос тети Кати. — Держи!

Капитальная тетка, чьи необъятные телеса распирали синюю униформу, протянула ему путевку.

— Распишись, — буркнула она. — Бегай тут за вами…

— Забыл совсем! — Алекс покаянно приложил пятерню к сердцу. — Но я исправлюсь!

— Ну-ну… — проворчала тетя Катя. Человеком она была отходчивым. — Езжай. Время уже…

— Всё-всё! — засуетился Уоррен.

Наскоро вытерев руки ветошью, он боязливо обошел прицеп — огромный 40-футовый контейнер пугал его. От стальных гофрированных стенок как будто исходила потаенная угроза.

Еще вчера место на трейлере занимал точно такой же синий гробина с броской белой надписью «Совтрансавто». Ночью его перегрузили на «КамАЗ» и куда-то увезли, а вот этот бережно опустили на «трал». Сопровождающий — мужик средних лет, налитой здоровьем, — опустил до глаз капюшон и прогудел: «Тоже оборудование. Научное. Хрупкое. Понял? — В этом слове он ставил ударение на второй слог. — Так что не гони, и не тряси. Доставишь в Ново-Щелково, в Институт внеземных культур, прямо во внутренний двор. Понял?»

«Понял», — буркнул Алекс, ударяя на букву «О»…

…Хмурясь, Уоррен залез в кабину. Сегодня он едет без болтливого напарника, и слава Богу. Рейс короткий, до Ново-Щелкова, и обратно. К вечеру вернется. Да раньше…

И все же непонятная суета вокруг ИВК напрягала. Понятно, что лондонское начальство нервничает, боится — а вдруг русские откопают на Луне что-то такое… Тако-ое!

«Им бы по ИВК прогуляться, — кисло усмехнулся Алекс, — сразу бы дошло!»

Ну, что «такого» может сохраниться со времен динозавров? А те замысловатые детальки из гафния или циркония, или кристаллы с редкоземельным напылением… Лежат себе, полеживают за толстым стеклом. Только вот… Какой от них толк?

Вот, скажем, разбился самолет, где-нибудь в горах Новой Гвинеи. И от его навороченного турбореактивного двигателя отлетел патрубок. И что? Ну, наткнется на него местный папуас, покрутит, дунет в дырку, понюхает… Прихватит, конечно же, с собой — вдруг, да пригодится в хозяйстве? Вот только сможет ли он, даже собрав всех сородичей, додуматься до идеи ТРД?

А русские ксенологи находятся в том же положении, что и дикари — вертят артефакты с умным видом, строчат статьи по закрытой тематике, а что за детальки перепали им от рептилоидов, понятия не имеют…

Приободрившись, отогнав смутные тревоги, Алекс выжал кнопку стартера. Мощный дизель ворохнулся, и взревел, клокоча лошадиными силами.

Улыбаясь от удовольствия, Уоррен погонял мотор, и тронулся. С ворчанием «КрАЗ» покинул гулкий гараж, пропахший соляркой, и выехал за ворота автобазы.

Еще немного… Пара поворотов — и трасса.

Тягач поднял обороты, и разогнался. Красный капот с места водителя казался носом корабля, гонящего асфальтовые волны.

Алекс, не глядя, щелкнул клавишей магнитолы, и бойкие детские голоса зазвенели в кабине:

Взлетая выше ели, не ве-едая преград,

Крыла-атые качели летят, летят, летя-ят…

Тот же день, позже

Ново-Щелково, берег озера

Мои «грации» умотали на «Мосфильм», прихватив с собою Настю и Марину-Сильву. Сестричка чмокнула меня мимоходом, а «малышка из Рио» целовалась до того самозабвенно, что я даже забеспокоился. Зря. Просто Марине-Сильве не с кем было оставить Наталишку…

«О, Мигел! — страстно выдохнула она, юркнув в Ритин „москвичонок“, и посоветовала, умильно улыбаясь: — А вы сходите на озеро! Погода такая хорошая… Пока-пока!»

И мы дружно помахали красоткам вслед — я, Наталишка и моя младшенькая…

* * *

— В Крыму было так классно, папочка! — оживленно повествовала Лея, помогая себе руками. — Настоящая киностудия! А какие там декорации… О-о! Я сидела в кресле… в самой настоящей пилотской кабине «Темного пламени»! И два передних обзорных экрана, а вот так, на вертикальной перегородке между ними, как бы в вершине дуги пультов — четыре огромных круглых шкалы! Та-ак здорово! А у тети Насти были пробы… Она стояла, такая красивая-красивая, вся обтянутая пластиком, будто статуя, и грудь такая больша-ая! Высокая! Как у мамы, даже больше!

К озеру мы шагали дворами, не выходя на жаркий проспект. Лея шла впереди, постоянно оборачиваясь и жестикулируя, а я, ведя за руку прелестную внучку, любовался дочерью.

Она здорово вымахала за лето, скоро Талию догонит. Девичьим округлым бедрам было еще далеко до амфорной крутизны, как у мамы, да и длинные ножки, хоть и ровные, худоваты, зато груди под маечкой догнали и перегнали третий размер.

— Помнишь, как ты волновалась, что у тебя не вырастут? — лукаво улыбнулся я.

— Ага! — жизнерадостно согласилась Лея, наклоняя голову и скашивая глаза, а затем шагнула ко мне. Прижалась, обнимая за руку, вздохнула: — Папочка, всё так хорошо…

Наталишка звонко рассмеялась, блестя глазенками, и тоже обняла меня, где смогла — за ногу. Шагать стало трудно, но не пенять же за любовь!

Словно учуяв, что я думаю о ней, девочка подняла взгляд.

«И впрямь, как темные вишни…» — мелькнуло в голове.

Наталья Васильевна росла весьма ревнивой особой — кроме «трех граций» и Марины-Сильвы никого ко мне не подпускала, даже Настю. А вот для Леи делала исключение.

Впрочем, девушка и сама привязалась к Наталишке, убеждая меня, что та очень умная, просто у нее слов мало в запасе, вот и не может выразить свои мысли.

— И озеро у нас замечательное! — воскликнула Лея, вскидывая руки. — Мы в Черном море купались — и Рита, и Инна, и тетя Настя! А Маруата, вообще, как рыбка! Она, там, в Океании, за жумчугом ныряла…

Я смешливо фыркнул. Моя младшенькая пошла по стопам старшенькой — Риту с Инной звала по имени, будто не замечая разделяющих лет, а вот Настя у нее — тетя! Наверное, оттого, что видела ее редко. Как и Юлиус…

Мне чуточку взгрустнулось. Я знаю, что Юлька очень скучает и по мне, и по маме, но и с Антоном у них всё наладилось… В последний свой приезд Юлиус нашептала мне на ушко — мне одному! — что уже подумывает об «Антоновиче». Ну, или об «Антоновне». А «папусечка» весь день ходил, очень гордый оказанным доверием…

Сощурившись, я осмотрелся. Изогнутый стеклянный фасад ОНЦ словно собирал солнечное тепло в фокусе — на пляже. Поодаль белел фальш-ИВК, в его широкую «подворотню», уравновешенную рядом колонн, как раз въезжал темно-красный тягач с контейнером на трале. Белым по синему: «Совтрансавто»…

— Искупнись, — сказал я Лее, — вода теплая, как в Ялте!

— Не-е… — огорченно вздохнула девушка. — Я купальник забыла! А мы ж тут не одни… Жалко, что озеро быстро остывает. Уже сейчас холодновато как-то…

— Подожди лет семь, — расплылся я. — Видишь экскаватор? Во-он, на том берегу?

— Ага! — пригляделась Лея.

— Там, году к десятому, выстроят мини-АЭС мощностью пятьсот мегаватт, с реактором БРЕСТ-500, а для охлаждения внешнего контура подведут воду из озера. И тогда здесь круглый год будет теплая вода, а купальный сезон — с апреля по октябрь!

— Здорово! — впечатлилась Лея.

Посмеиваясь, я уселся на лавочку, и Наталишка мигом залезла на мои колени.

— Привет, шеф! — крикнул мне Киврин, щеголяя в плавках и черных очках.

Его Наталья, придерживая одной рукой шляпу, вскинула другую, приветствуя. Я ответил, а Наталишка, добросовестно помогая мне, замахала обеими ручонками сразу.

Ойкая и ловя равновесие, в воду вошла Лиза Векшина.

— Ви-ить! — провопила Ядзя, зайдя по пояс. — Вода такая теплючая!

— Хорошо, Мигел, правда? — залучилась Наталишка.

— Правда! — согласился я.

Там же, позже

Алекс Уоррен направил «КрАЗ» между газонов к служебному входу, на край внутреннего дворика, и заглушил мотор. Никто его тут не ждал, да и то сказать — у всех законный выходной. Охраны, и той не видать…

Тревоги, залегшие в голове до поры, леденили снова, и тут вдруг запиликал навигатор ГЛОНАСС, получив сигнал со спутника. Алекс нервно глянул на экранчик — и холодный пот протек по спине.

«Объект зафиксирован», — горели буквочки. Горели зловеще-багровым светом.

«Да нет, что за ерунда! — замельтешили мысли. — С чего бы вдруг? Я агент, а не камикадзе!»

Однако невозможное, немыслимое отлично складывалось в паззл, как всякая верная версия. Просто в Лондоне решили — раз артефакты из Зоны Посещения нельзя украсть, как заморские сокровища в Британском музее, награбленные по всему миру, то пусть и русские их лишатся!

Хватило доли секунды, чтобы все эти думки промелькнули в голове, а Уоррен уже выскакивал из кабины, и мчался, до боли в связках напрягая ноги.

«Наверное, я смешно выгляжу со стороны… — прыгало в сознании. — Пусть… Если чуйка подвела меня, я вернусь… А если нет⁈ Лучше быть живым шутом, нежели мертвым королем…»

Алекс успел добежать до проезда. Порскнул мимо мощных квадратных колонн, и тут в спину ударил сокрушительный гром. Тугая волна раскаленного воздуха вынесла его, вращая в воздухе, как кленовое семечко.

Контейнера больше не существовало — «зафиксированный объект» мгновенно раздулся губительным шаром огня, всесокрушающего пламени…

Тот же день, чуть ранее

Ново-Щелково, берег озера

Я млел под солнцем, глядя на блещущее озеро, и мне неожиданно стало грустно. Княгиня уверяла меня, что всё-то у нас выйдет хорошо, просто прекрасно, что пятнадцать лет спустя мы всё сможем, успеем, одолеем…

Верю. Всё так и будет. Вот только к тому времени мне снова стукнет шестьдесят. Снова жизнь пройдет…

А сейчас? Разве она не минует меня? Ну, хорошо, я немножечко изменил курс корабля «СССР», уводя его от буржуазно-либеральных рифов и мелей. Ну, а я сам?

Регалий у меня полно, лет через пять и в члены Политбюро выйду, и академиком стану. Но в том ли было мое предназначение? Стоило ли вообще тратить силы на спасение СССР? Зачем целителю надо было переквалифицироваться в физики? Может, не страну надо было спасать, а людей?

— Мигел! — вздрогнула Наталишка, тараща испуганные глазки. — Мне страшно!

— Ну, чего ты, маленькая? — заворковал я, гладя девочку по головке.

И в этот самый момент раскололось небо. Чудовищный взрыв сотряс землю, а этажи фальш-ИВК выгнулись, словно надутый бумажный пакет, и лопнули. Торцовая стена ОНЦ осыпалась грудами стекла под напором воздушной волны, а дымящиеся обломки бывшего административного корпуса разлетелись во все стороны. Они рушились в озеро, вздымая пенные фонтаны, врезались в пляж, швыряясь песком — и убивали.

Эхо взрыва еще гуляло, когда ужасные крики заметались вдоль берега. Грузную даму догнал кусок бетона и пронзил ее гнутой арматуриной, будто на вертел насадил. Вынырнувший усач оторопело следил за падением вертевшейся глыбы, пока она не расплющила ему голову. Лязгающая металлоконструкция, скрученная и вывернутая, прошлась колесом по пляжу, чертя борозду, догнала убегавшую девушку, и отбросила ее, изувечив…

Я дико озирался, прикрывая Наталишку и высматривая падающие отломки, но лишь туча пыли клубилась вокруг, да щелкали порой мелкие камешки.

— Маленькая, посиди здесь! — еле выговорил я, сипя от избытка адреналина.

— Нет, нет, Мигел! — заверещала девочка, цепляясь за меня.

— Надо, маленькая! — взмолился я. — Там люди! Понимаешь?

Наталишка всхлипнула, но разжала пальчики. Освободившись, я бросился на пляж, сходу разглядев Лею.

«Жива!» — облегчение было так велико, что у меня ноги дрогнули, подкашиваясь.

Искать раненых не пришлось — песок впитывал пролитую кровь. Грузной даме помощь уже не требовалась — рифленый кусок арматуры прободал ее насквозь, порывая сердце. Финита.

Рядом лежала девушка с мокрыми рыжими волосами, испачканными в песке; руками она зажимала распоротый живот. Я упал на колени, с ходу накладывая ладони поверх страшной раны.

— Б-бо-ольно… — прохрипела рыженькая.

— Сейчас, сейчас… — вытолкнул я, снимая боль. — Убери руки…

Часто дыша, девушка отняла скрюченные пальцы от увечья. Сунув руки в теплую, трепещущую мокроту, я первым делом залечил раздавленную селезенку, убрал пару грязных камушков, вынул чешуйки ржавчины, и срастил края раны.

— Лежи, не двигайся! — велел я, и на коленках отполз к девчонке лет одиннадцати. Она носила бюстгальтер, хотя прятать в него особо было нечего.

Глубокий порез рассекал тощее бедро почти до кости. Думал я недолго — метнулся к озеру, и набрал полный рот тепловатой, безвкусной влаги. Когда вернулся к девочке, вода уже зарядилась, и я выпустил тонкую струйку губами, смачивая разрыв для пущей регенерации. Полминуты хватило, чтобы рана затянулась тонкой пленочкой, и я впервые, помнится, удивился — энергия легко и просто исходила из меня, не оставляя даже следа утомления.

— Спасибо… — девчонка разлепила бледные губы.

— Пожалуйста, — улыбнулся я. — Лежи спокойно, а то ты много крови потеряла.

Вскочив, я быстро огляделся, выбирая того, кому помощь нужнее.

Мальчику с окровавленной головой.

Его мать или сестра протяжно выла над ним, стоя на коленях и покачиваясь.

— Хватит голосить! — я резко привел ее в чувство. — Живо вызывайте «скорую»! Пусть шлют все машины, какие есть!

Я повел ладонями по кровавой корке, запекшейся на мальчишеских лохмах. Внутричерепная гематома… Ага…

— Доктор, спасите, спасите его! — запричитала женщина.

— «Скорую»! — рявкнул я. — Быстро!

— Да-да-да…

Минут через десять прибыла первая карета «скорой помощи». Фельдшер, выйдя из кабины, так и села на ступеньку от потрясения, но резво собралась, и затараторила по радиофону, повышая голос:

— Нет, товарищ главврач, это вы меня послушайте! Здесь десятки раненых и травмированных! Вызывайте машины из Москвы, из Фрязино! Вертолеты? Да! Хоть все сюда!

Еще минут двадцать я бегал по пляжу, на какие-то мгновенья пересекаясь взглядом с Леей, успокоительно улыбаясь Наталишке, по-дружески кивая незнакомым людям, которые помогали ближним — не жалели «Столичной» для дезинфекции, потрошили аптечки из машин со стоянки, лишь бы наложить тампон или лубок, повязать бинт или просто утешить умирающего.

Белые фургоны с красными крестами подъезжали один за другим, вот уже целая бригада врачей деловито сновала по пляжу, и бегали голенастые медсестрички с пузатыми чемоданчиками или с капельницами в руках. Бледные санитары катили носилки к вертолетам, садившимся прямо на проспект…

Беда пошла на спад.

«Ну, это как сказать…», — горько усмехнулся я, глядя на неподвижные тела, покрытые черной пленкой.

Улетели «вертушки», укатили «скорые», а вот и Лея нашлась. Увидев ее на берегу, я содрогнулся — дочечка была с ног до головы заляпана чужой кровью.

— Папа!

Я сходу обнял ее, и она расплакалась.

— Киска моя маленькая… — ласковости сами шли на язык. — Страшно было?

— Очень! — всхлипнула Лея. — Но… Чувствую же — дам волю эмоциям, и это точно будет кому-то стоить жизни! И сдерживаюсь, сдерживаюсь изо всех сил… Папочка… — она быстро, обратной стороной ладони размазала слезы, и спросила тихо, почти шепотом: — А ты… Ты, правда, из будущего?

Я не стал увиливать от ответа, поправил только:

— Да, маленькая. Только не в том смысле, что весь я оттуда, а лишь мое сознание, моя память…

— Твоя душа! — благоговейно выдохнула Лея, и хихикнула: — Ты боишься, что ли? Боишься, что я тебя разлюблю? Да ты что! — она крепко, с неожиданной силой обняла меня. — Я теперь еще больше тебя люблю! Правда-правда! А когда вырасту, пойду в медицинский, как тетя Света…

Я нежно улыбнулся. Нашел на ее хорошеньком личике местечко, чистое от крови и сажи, и поцеловал.

— Пойдем к Наталишке. А то она уже вся испереживалась!

— Пойдем! А ты чувствовал, как эта пигалица нам помогала?

— Так, еще бы! Я бы после такого… целительского марафона лежал бы в лёжку! Без сил совершенно! А тут…

Стоило мне протянуть руки внучке, как она живо прижалась, дрожа.

— Мигел! — тянула Наталишка, тараща глаза. — Так странно было! Прямо через меня, от ушей до пяток, как будто тепло протекало! Целый поток! Настоящая река! А потом, когда вы всех за… заштопали, всё иссякло…

— Спасибо тебе, носса сережейра! — с чувством выразился я.

Понедельник, 25 августа. Утро

Москва, Кремль

— Ну, что? — буркнул Романов, и криво усмехнулся: — Давайте соображать на троих!

Иванов с Чебриковым кивнули в унисон, не улыбнувшись.

— Погибло девятнадцать человек, — глухо проговорил Борис Семенович, — еще десять в тяжелом состоянии… Такого прощать нельзя.

— А я и не собираюсь! — повысил голос президент СССР.

— Григорий Васильевич, — негромко сказал председатель КГБ, — предлагаю заслушать подполковника Исаеву, Марину Теодоровну… Вы не так давно назначили ее замом начальника Управления СБС по «Альфе» и руководителем проекта «Ностромо»…

— А-а… Ну, как же! — заерзал Романов. — Помню… Так «Исаева»…

— Ее девичья фамилия.

— Ясно, — сделав знак помощнику, президент устроился поудобней.

Подполковник Исаева вошла в кабинет четким шагом, одетая в глухое платье, которое, впрочем, лишь подчеркивало женственность фигуры.

— Здравствуйте, товарищи, — ровным голосом сказала она, и спокойно взглянула на Романова, ожидая сигнала.

— Слушаем вас… товарищ Исаева, — мягко сказал тот.

— У нас есть неопровержимые доказательства, — начала Марина официальным тоном, — что вчера в Ново-Щелково произошел теракт, организованный МИ-6. Хотя можно трактовать ЧП и как диверсию…

— «Англичанка гадит»… — усмехнулся президент.

— Совершенно верно, — кивнула «Росита». — Мы задержали водителя, что пригнал в административный корпус ОНЦ тот самый взорвавшийся грузовик. Шофер был в шоке, закатил истерику… Собственно, и его самого деятели из Лондона, по сути, приговорили — он вовремя сбежал с места преступления, и еле успел. Два перелома, ушибы, сотрясение… Его зовут Алекс Уоррен, он агент МИ-6 и рассказал нам всё. Задача Уоррена состояла в шпионаже, он должен был доставить в фальш-ИВК оборудование, напичканное «жучками». Но в последний момент контейнер с электроникой подменили другим, набитым взрывчаткой. Агент рассказал, что в позапрошлом году лично встречался с директором МИ-6 Ричардом Дирлавом. Тот и приказал ему внедриться в службу снабжения ОНЦ, вербовать агентов из числа сотрудников Центра, собирать сведения об ИВК… При этом Дирлав прямо указал, что эта миссия на контроле у самого Чарльза Виндзора, принца Уэльского!

— Простите, что перебиваю, — вмешался Чебриков. — Эти данные подтверждает наш человек из обслуги Букингемского дворца. Двадцатого августа Дирлав являлся на доклад к принцу Чарльзу. Наши аналитики дружно предположили, что внезапная активность начальника МИ-6 связана… — он раздраженно повел кистью, словно устав от канцелярских оборотов, и закончил обычным голосом: — В общем, англичане каким-то образом узнали о доставке артефактов с Луны…

— … Почти, как в «Бесприданнице», — подхватил Романов, кривя рот. — Так не достаньтесь же вы никому! Ла-адно…

— Григорий Васильевич… — негромко заговорил Иванов, блеснув очками. — Я, хоть и ушел из разведки, но все еще поддерживаю связь… — он пожевал губами, словно проглатывая лишние слова, и сказал: — В Лондоне работает агент Бехоев. Он… Да, он разыскивается за кровную месть… и все равно сотрудничает с нами, контактируя напрямую с Еленой фон Ливен. Около года Бехоев состоит в группе некоего Хазима Татаревича, боснийца, всю семью которого убили в Сребренице. Цель несчастного босняка — выследить Виндзоров и обстрелять их самих минами с фосфорорганикой! Татаревичу не хватает разведданных… и той самой боевой химии.

Романов задумался. Он не хмурился, в движениях его глаз и пальцев не сквозила нервность. Президент СССР прикидывал варианты.

— Вот что… — вытолкнул он. — Обеспечьте Татаревича и разведданными, и той самой фосфорорганикой. Желательно, английского происхождения… В «Портон-Дауне» хватает страхолюдной химической дряни. Ну, и деньжат подкиньте…

— Сделаем, Григорий Васильевич! — повеселел Иванов. — Воздадим так, что короновать некого будет!

Глава 5

Воскресенье, 31 августа. День

Московская область, Малаховка

Лето угасало. Теплынь все еще накатывала, но зной и духота больше не донимали. Август как будто повел обратный отсчет: качнется маятник, отсекая полночь — и «00 ч 00 мин»…

Застрекочут первые секунды осени.

Хотя «унылая пора» не соблюдает календарь. Еще на позапрошлой неделе лес позволил себе томное увяданье — пышная зелень кое-где бесстыдно зажелтела…

Втянув носом воздух, я качнул головой — рано еще любоваться прощальными красами. Шатучий ветерок разносит смолистый дух хвои, а вот запахом прели не веет. Лето чем-то напоминает молодую женщину, не верящую, что цветенье конечно…

Аккуратно заехав во двор, я вышел из машины, и прикрыл решетчатые ворота — кованный металл приятно грел ладони.

Похоже, во мне незаметно выросло новое отношение к нашей «даче» — истинная привязанность к этому огромному домине, крепкому, как рыцарский замок, ставшему убежищем в недолгие дни космического катаклизма.

У соседей и шифер срывало, и заборы валило, «разбирало» на досочки сараи, а цитадель Гариных держалась до последнего, как утёс.

Выглядывая, не едут ли мои девчонки, я быстренько накачал воды в бак и растопил печку. Часа через два жару нагонит изрядно…

«Что и требовалось доказать!»

Даже в прошлый выходной, испорченный диверсией, когда мы с Леей отмывались от людской крови, я мечтал о бане в Малаховке. Ванная с горячей водой и набором шампуней отмоет тело, но очистить душу, снять с нее черную накипь стресса, способна лишь хорошо протопленная парная!

На той неделе нам это не удалось — сплошная кутерьма и суета. Погрузчики бодро нагружали «КамАЗы», разгребая завалы на месте фальш-ИВК, а коллектив Объединенного научного центра с директором во главе дружно генералил, наводя чистоту — мы выметали и проезд вдоль фасада, и стеклянные россыпи с торца, и старательно просеивали песок пляжа…

Лица у всех были красные от злости или, наоборот, бледные — мы же ничего не забыли! Все разговоры в курилке — как бы «наглосаксам» воздать, раз уж нам отмщение, а я всех уверял, что вражины свое получат! Хотя и сам ничего не знал толком — сжав зубы, бурлил надеждами… И ударно трудился, с метлой наперевес.

Аквалангисты из институтского клуба умудрились даже поднять со дна убойные бетонные глыбки, а бригада строителей срочно меняла битые стеклопакеты, да не простые в рамы вставляла, а пуленепробиваемые.

Работы — море! Но вот, перед самым первым сентября, я сподобился-таки заехать на «дачу», растопил баньку…

Послушав, как гудит пламя, подкинул пару поленьев, и вышел во двор. Перепад градусов невелик — тепло по обе стороны двери в предбанник. Зимой, конечно, получше бывает — выскочишь из парной, разогретый до невозможности, и в сугроб! Но и в последний день лета — хорошо…

Краснокорые сосны надменно шуршат под ветром — что им, укутанным в хвойные шубы, какая-то осень! А березки никнут плакуче, осинки и вовсе в дрожь кидает — пикируют первые листочки, трепещут бледной желтизной…

Услыхав знакомое взревыванье, я встрепенулся. По улице прокатил Наташкин джип, замерев у ворот. Красавицы мои пожаловали…

— Папочка! — зазвенел Леин голосок.

— Мишечка! — засмеялась Талия, изящно покидая место водителя.

— Мишенька! — строго поправила ее Инна и, пихнув раздумчивую Риту, заворчала: — Вылезай! Расселась…

Отряхивая опилки, я пошел встречать «четырех граций». Тихое элегическое очарование уступало место веселому, дружному шумству.

«Житие мое…»

* * *

Влезать на верхний полок я так и не осмелился — без того распалился, как Змей Горыныч. Инка с Ритой стегали меня вениками в четыре руки, а Талия, «тепло одетая» в войлочную буденовку, еще и ковшик квасу плеснула на раскаленные камни…

— Даёшь парок! — Она присела, уходя от жгучих клубов. — У-ух!

— Фу-у-у… — выдохнула Рита, ошалело мотая головой. — Миша сейчас стечет!

— Как часы у Дали! — захихикала Инна, гоняя веником тягучий волглый жар.

Из парной я буквально выполз, зато вся грязь с потом вышла, и телесная, и духовная.

До вечера было еще далеко, и Инка отправила нас с Леей в магазин — в доме не было ни хлеба, ни чая, ни овощей на салат…

* * *

Банный день не расслабил тело и дух, как бывает после тяжких трудов, а наоборот, взбодрил — я молодецки вышагивал, помахивая хрустящим пакетом с полустертой надписью «80 лет ВЛКСМ». Дочка поглядывала на меня с улыбкой, пока не прыснула в кулачок:

— Па-ап, ты так и не причесался! На чертика похож, хи-хи…

— Да? — мои пальцы изобразили расческу. — А, ладно! Так быстрее высохнут…

Лея легонько прижалась ко мне.

— Пап… Всё так здорово… Несмотря ни на что. Я иногда думаю — это в самом деле так или просто оттого, что я… Ну, не совсем взрослая еще?

Я покачал головой, выговаривая с умным видом:

— Ты уже не ребенок, Леечка. Мне тоже кажется, что все хорошо. Только вот… Понимаешь, я за жизнь накопил кучу тошных воспоминаний — достаточно, чтобы испортить любую радость, как тот деготь в бочке меда. А горизонты твоей памяти чисты…

— А это правда, что ты никогда не обманывал девушек? — осведомилась младшенькая со странной поспешностью.

— Увы, — вздохнул я, — правда.

— А почему — увы? — Леины бровки удивленно вскинулись.

— Потому что девушкам хочется порой, чтобы их обманули, — коварно улыбнулся я.

— А-а… Ну, да. — Дочкины ушки зарделись. — Пап… А, давай, никогда и ничего не таить друг от друга? Совсем! Давай?

— Давай, — согласился я, с интересом поглядывая на Лею.

— Тогда я тебе раскрою один секрет! — выдохнула она, побледнев, и пробормотала: — Нет… Я не могу так, сразу… — и тут же деланно оживилась: — А хочешь, расскажу, как узнала твою тайну?

— Хочу, — улыбнулся я.

— Ну, мы тогда в Ялте были, у Арсения Ромуальдыча… — минутная скованность покидала Лею. — Купались с Маруатой… Потом Рита с Инной в гости уехали, к тете Насте, а я в садике сидела, там, где виноград всё заплел… Ну, ты видел, должен помнить. И тут прибегает мама, вся такая смущенная: «Поехали на киностудию!» Я сразу вскочила: «Ура! Ура!» О-о, так классно было! Мы там Анну Самохину видели — она как раз пробовалась на роль Неи Холли, и Жанну Фриске — ее уже утвердили, будет играть Менту Кор. А мама начала нервничать… «Помнишь, — говорит, — Елену Владимировну?» — «Ее сиятельство, что ли? Помню, конечно!» — «Она хочет тебе что-то рассказать…» И опять она чего-то стесняется будто! Или боится… Я даже запереживала тогда! А мама отвела меня в съемочный павильон, в тот самый, где пилотская кабина звездолета. И вот кресло командира корабля разворачивается — и я вижу княгиню. «Здрасьте, — говорю, и делаю книксен. — Очень эффектно!» Елена Владимировна засмеялась, хотя глаза у нее серьезными остались, внимательными такими, и чуточку грустными. Она предложила нам сесть, и я заметила, что мама, хоть и присела, остается напряженной. А княгиня, с таким чувством: «Лея, твоя мама обещала тебе рассказать о папе… Прости, что выражаюсь так по-детски, и вообще, может показаться, что лезу не в свое дело, но, видишь ли… — тут она нервно потерла ладони, и рассердилась на себя: — Да что я мямлю! Вот же ж… Лея, веришь ли — весь день прикидывала, как мне вести себя, а сейчас подумала, что лучше всего просто быть честной…» И тут я ее сама спрашиваю напрямик: «Елена Владимировна, с моим папой связана какая-то тайна? Постыдная или позорная? Все равно ведь не поверю!» Она сразу руками замахала: «Нет-нет, что ты! У тебя очень хороший папа! Просто… Когда ему исполнился шестьдесят один год, а случилось это в две тысячи восемнадцатом году… причем, не в нашем, а в гамма-пространстве… его сознание перенесли в тысяча девятьсот семьдесят четвертый — сюда, в „Альфу“, и пересадили в юного Мишу Гарина, чтобы спасти СССР…» Княгиня словно выдохнула главное, но и после говорила долго. Рассказала про Лену Рожкову и Наташу Томину, про ментальный перенос, и… Знаешь, пап, я сразу поверила! Всё сложилось идеально, без зазоров и натягов. Я мигом успокоилась — и обрадовалась! Вряд ли смогу объяснить причину той радости… Я и жалела тебя, и восхищалась, и очень гордилась! Мы же проходили историю в школе, и мне тогда стало ясно, что учебники чего-то не договаривают. Вот закончилась эпоха Сталина. Хрущев, этот жирный троцкист, навредил, как только мог, а Брежнев, по сути, избегал сложных решений, оставался как бы арбитром. И вдруг, где-то с семьдесят пятого, всё потихоньку пошло в рост! «Партия и правительство» уже не шарахались по тупикам и глухим окольным тропам, а выводили страну на светлый путь… А я, наконец-то, поняла, кто у них был проводником! Ты, папочка!

— Твои прекрасные глазки до того сияют, — мягко улыбнулся я, — что мне впору стыдливо кряхтеть.

Лея заливисто рассмеялась — и увяла.

— Я так и не рассказала тебе тот секрет, — забормотала она, отводя глаза. — Болтаю о тайне личности, словно зубы заговариваю… В общем… — отчаянно глянув на меня, девушка выпалила: — Я сделала психокорректировку Инне! Давно уже, еще когда она к полету готовилась! Вот…

Я ласково обнял пожухшую Лею, и она вздрогнула, глянула, часто моргая.

— Ты не сердишься? И ругать не будешь?

Я покачал головой.

— Однажды мне самому пришлось делать… м-м… «операцию на сознании». Переживаний было… Ты хотела разбудить эмпатию в Инне?

Доча быстро закивала.

— Тебе это удалось. — Я притиснул Лею сильнее. — Только будь осторожнее… Потом.

— Я больше не буду, папочка! — пообещала девушка, тут же поправляя себя: — То есть, буду, но как врач! Обещаю! — пылко вытолкнула она, и лукаво улыбнулась, подлащиваясь: — Ты меня простил? А поцеловать?

Я честно чмокнул Лею в подставленные губки, и мы, просветленные, направились к стекляшке «Гастронома».

Вторник, 23 сентября. Утро

Бонн, Херман Эйлерс штрассе

«Бундесхаус» не отличался державностью, как Кремль или Вестминстер, и не вызывал почтение «вторичными признаками» парламента — обычная высотка в тридцать с лишним этажей, более подобающая отелю или офису крупного банка.

Туристы, азартно щелкавшие «лейками» и «кэнонами», обычно удивлялись, когда гид им объявлял — здесь, мол, вот в этой самой многоэтажке, заседает бундестаг ФРГ.

«Да-а⁈» — вытягивались лица краснолицых фермеров со Среднего Запада или бойких итальяшек, и взвизгивания затворов сливались в длинную очередь…

Герхард Шрёдер, покачиваясь с пяток на носки, усмехнулся, глядя за окно кабинета. Если приложить усилия, действуя умно и не спеша, то вполне можно перенести парламентскую «говорильню» обратно в Берлин. Времена меняются. Всем довольные «осси» уже строят самолеты, собирают компьютеры, а обозленные «весси» орут на митингах и потрясают плакатами «Gib mir die Arbeit!»…

Герд расстегнул пиджак и ослабил узел галстука, уловив свое бледное отражение на стекле. Победа на выборах горячила лишь в первый день — Дорис визжала от радости, а он лишь смутно улыбался, чувствуя странное разочарование. Ведь долгий путь к вершинам власти окончен, еще шажок — и Западная Германия свяжет свои надежды с новым канцлером… С ним. С Герхардом Шрёдером.

Одно плохо — выше дороги нет. Остается только топтаться на пике славы, изображая мудрого государственного мужа, а затем… А затем будет спуск.

Впрочем, зря он расстраивается — и в политической текучке хватает борьбы. Его противники уже закопошились, в эти самые дни и недели, пока СДПГ сколачивает крепкую коалицию. Вот у них-то цель точно есть — обойти канцлера Шрёдера на следующих выборах…

Герд усмехнулся, и подмигнул своему отражению: а это мы еще посмотрим, кто кого! Так уж получалось, что он с самого начала выбрал курс, почти смыкаясь с коммунистическими воззрениями. Любой буржуазный политик шарахнулся бы от подобной «линии партии», как вампир от запаха чеснока, а вот Герхард Фриц Курт Шрёдер возглавил «Молодых социалистов» — этакий «комсомол» ФРГ. И народ его поддержал…

Даже смирные бюргеры устали от вечного вранья! А сейчас «тикает» самое удачное время, чтобы наладить прочные связи с Восточной Германией, с «Общим рынком СЭВ», с СССР. Ведь недаром самой страшной головной болью для Британии и США была возможность российско-германского единства! Обобщить советские ресурсы и немецкую индустрию… Что может быть лучше?

Да подобное объединение всего за пару лет выведет ФРГ в мировые лидеры! Советские газ, нефть, металл, лес, микросхемы, станки… «Золотые головы» в России плюс «золотые руки» в Германии! А потом можно будет и вовсе речь заводить о мирном воссоединении с ГДР… О Германском Союзе…

«Deutsche Union!»

Разволновавшись, Шрёдер и вовсе стянул галстук, расстегнул две верхние пуговицы белой нейлоновой рубашки, вдохнул глубоко. Перспективы столь ослепительны, что напоминают мираж…

Всё так, но есть два фактора, очень и очень серьезных. И они придают ему смелости, а планам — реализма. Прежде всего, «оккупационные войска США» выведены с немецкой территории. Спасибо миссис Даунинг — эта энергичная и весьма практичная особа вплотную занялась стабильностью и благополучием самих Штатов, трезво рассудив, что безопасность Европы — дело самих европейцев.

И надо еще сказать «спасибо» Андропову и Хонеккеру! Когда ГДР бесцеремонно «аннексировала» (по выражению «Бильд») или «освободила» (как с глубоким удовлетворением писала «Правда») Западный Берлин, в Бонне визжали, брызгаясь слюной и стуча кулаками. На долгих десять лет разорвали дипломатические отношения, опустили глухой «железный занавес»…

А в объединенном Берлине всего лишь презрительно скривили губы. «Осси» было не до истерик Запада — они строили сотни заводов, «онемечивали» поляков на возвращенных Восточных землях, прокладывали бетонные автобаны «Берлин — Москва — Свердловск» или «Минск — Прага — Будапешт — Белград — София». Росло благосостояние трудящихся — и «весси» ощутили «мягкую силу социализма»…

Задумчиво потирая щеку, Герд дошагал до письменного стола, но нервный подъем не унимался, не давал спокойно сесть и рассудить. Все эти цели и наметки хорошо заряжают, придают куражу, но и уводят от главной проблемы. Проблемы выбора.

Коалицию они сколотят-таки, это близко к формальности… И займет Герхард Фриц Курт вакантную должность канцлера. И окажется он перед развилкой, между двумя концепциями преодоления кризиса…

Направо пойдешь, куда назойливо заманивают неолибералы — крупный бизнес ублажишь, а социальные программы порежешь. Налево пойдешь, куда указывает Оскар Лафонтен, «вождь» социал-демократов — повысишь налоги богатеям, чтоб «социалку» укрепить.

Насупившись, Герд опасливо выдвинул ящик письменного стола. Письмо от Маркуса Вольфа лежало сверху — убийственный компромат. Если только оппозиция узнает о его связях со Штази, то восторженно взвоет!

«Не узнает», — губы Шрёдера дернулись в ухмылке.

Всесильный Маркус Вольф, «человек без лица», скучает на заслуженном отдыхе. Наверное, потому и не сдержался — передал письмецо с верным человеком.

Туманные слухи о предикторе Ностромо, который якобы снабжал Кремль знанием будущего, ходили давненько, и к нынешнему времени стали легендой. Вроде россказней о графе Калиостро или о бабушке Ванге.

Однако Маркус на полном серьезе писал, что лично встречался с предиктором, что тот реально «вангует»! И предупредил: двинешь вправо — дождешься разрыва с Лафонтеном и утратишь народное доверие. Причем, структурные экономические проблемы так и не решишь! Вопрос: «А оно тебе надо?»

Держа письмо на весу, Герд щелкнул зажигалкой — огонь растекся по вздрагивавшему листу. Быстро дошагав до тесного санузла, Шрёдер успел сбросить похрустывающую бумагу в унитаз, и смыл пепел. Покивал своим мыслям, глядя на журчащую воду.

Маркус может действовать хитро, жестко, но любые проделки его хитроумных «шпицелей» искупает одна, определяющая черта характера Вольфа — он никогда не предаст своих.

Принюхавшись — запах горелого почти улетучился — Герхард вернулся к столу. Будто дождавшись очереди, в кабинет заглянул помощник — молоденький яйцеголовый очкарик с вечно встрепанными волосами.

— К вам дипломаты, господин Шрёдер, — проблеял он.

— Дипломаты? — Брови Герда, задравшись, словно смяли морщины на лбу. — Ну, давай своих дипломатов…

— Кофе?

— Потом, Ганс.

Очкарик втянулся в приемную, а порог переступили два важных господинчика. Стильно одетые и респектабельные, они вызывали оскомину своей вальяжностью. В одном из них, медлительном и надменном, с малоподвижным квадратным лицом, сразу узнавался джентльмен-островитянин. Ганс, будто герольд, представил его:

— Посол Ее Британского Величества в ФРГ сэр Питер Торри!

Торри сдержанно поклонился.

— Посол Французской Республики господин Клод Мартен!

Посланец президента Жака-Рене Ширака выглядел, как истый француз — мелкий, юркий, черный живчик.

— Гутен таг! — осклабился Шрёдер. Ни к Парижу, ни, тем более, к Лондону он не испытывал теплых чувств.

За Гансом щелкнула дверь, и сэр Терри заговорил на весьма приличном «хох-дойч». Лишь излишняя правильность речи выдавала в нем иностранца.

— Господин Шрёдер! — молвил он как бы свысока, встряхивая брылями. — Я и… мистер Мартен хотим выразить наши поздравления. Выборы прошли честно, и мы будем рады вести дела с новым канцлером. Надеемся, что Западная Германия под вашим руководством будет и дальше придерживаться позиций сотрудничества с Соединенным Королевством и… с Францией, будет всесторонне крепить атлантическую солидарность и сохранять мировой порядок, основанный на правилах… — Сэр Питер сокрушенно пожевал губами. — К нашему глубокому сожалению, заокеанские партнеры Соединенного Королевства и… Франции несколько охладели к европейским делам, поэтому кабинет Ее Королевского Величества и… президент Франции, выражая беспокойство и следуя союзническому долгу, были вынуждены принять на себя весь груз ответственности стран-победительниц…

Потихоньку зверея, Герд неласково усмехнулся, с пренебрежением кивая на Мартена:

— Это что же, и его страна — тоже победительница?

Лицо французского посла зарделось от гнева.

— Да, милостивый государь, — величаво проговорил он, — так распорядилась история!

— Не история, а Сталин с Рузвельтом! — отмахнулся Шрёдер, ощущая приятную свободу вне оков политеса. — Так что там гнетет королеву вместе с ее кабинетом? Какая тяжкая ноша?

— Ваш тон возмутителен, — выдавил Терри с тяжким недовольством, — но я продолжу. Отныне Лондон и… Париж будут сами следить за политической стабильностью и верностью демократическим ценностям в Федеративной Республике Германии. Хочу вам напомнить о тайном государственном договоре от двадцать первого мая тысяча девятьсот сорок девятого года, и официально заявить: отныне мы, Соединенное Королевство и… Франция, как державы-победительницы, требуем вашу подпись под «Канцлер-актом»!

— А если не подпишу? — глумливо ухмыльнулся Герд.

— Тогда через месяц его подпишет другой канцлер! — зло выпалил британец, изменив своей хваленой сдержанности.

— Вон! — коротко бросил Шрёдер.

— Ч-что? — маленькие голубенькие глазки сэра Терри изумленно вытаращились.

— Вон отсюда! — гаркнул немец. — Оба!

Булькая от негодования, послы удалились, напоследок хлопнув дверью, а Герд обессиленно присел на краешек стола. Вытянул руки перед собой — пальцы заметно дрожали. Он горько усмехнулся:

«Надо же… Канцлером еще не стал, а войну мне уже объявили!»

Герхард скосил глаза на фото в рамке, занимавшее уголок стола, сбоку от бронзовой чернильницы. Черно-белый снимок изображал его отца, Фрица Шрёдера, простого работяги из Моссенберга. В сороковом году Фрица призвали в ряды вермахта, а четыре года спустя он погиб, так и не увидав малолетнего сынишку.

Наци ужаснули весь мир своей запредельной жестокостью, но отец был честным солдатом, и уж одной-то заповеди, присвоенной Гитлером, оставался предан до конца.

— «Германия превыше всего!» — вытолкнул Герд. — Да, папа?

Вторник, 30 сентября. Вечер

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Дети просто обожают день рожденья, для них это великий праздник — гости, веселье, торт и подарки! А вот после тридцати «днюха» приобретает черты сомнительности. Ведь будущее просматривается уже насквозь, и ты понимаешь, что малолетнее представление о жизни, как о величине бесконечной во времени и пространстве, ошибочно. Да, большая часть жития еще впереди, но сие не слишком утешает.

Что уж говорить о сорока пяти, когда всей надежды — ах, минула лишь половина отпущенного тебе срока! Лучшая половина…

Правду говоря, я редко забивал голову подобными размышлениями. Здоров? Здоров! А «грации» выглядят, максимум, на тридцать. Чего тебе еще, старче? Живи да радуйся! Я и радовался…

Мой дом гудел от громкой музыки, голосов и смеха. Инна, молодчинка, накрыла аж два стола — в Голубой гостиной и в столовой, но гости разбрелись повсюду, кучкуясь по интересам.

Моя мама, «деда Филя» и Федор Дмитриевич оккупировали наш любимый диван в холле — «грели косточки у камина». Проходя мимо, я уловил отрывок разговора. Нет, дорогие наши старики вовсе не обсуждали детей — они увлеченно и вдохновенно судачили о работе. Счастливые люди!

А какая прелесть моя Лея! Она взяла на себя заботу о малых сих — детках моих сотрудниц, внучках и внучатах одноклассниц.

Время, время… Гадское время!

Очень серьезный, даже чуть мрачноватый Леонид Сосницкий, смешливая Даша Жукова, очаровательная Зося Корнеева, хорошенькая и немного загадочная Юля Зенкова — все они учились, очно или заочно, «по совместительству» строя отношения.

Наша Тимоша мало изменилась, хотя и вздыхала, что толстеет, что, как не встанет на весы — обязательно «плюс»! Плюс килограмм, а то и два…

«Да если б так, — тихонько ворчал Дюха, ныне директор „Автопромбанка“, — ты б давно лопнула! Тоже мне, гиппопо нашлась… Гиппо-попа!»

Близняшки, наобнимавшись, и даже всплакнув, разбрелись — Светланка болтала с Талией, а Маша шушукалась с Альбиной. Аля шумно и уныло вздыхала, волнуясь за Соню. Вот, мол, у всех уже внуки, меня одну еще в чин бабушки не произвели…

«Софи, бедная, наконец-то вырвалась из маминых удушающих объятий! — едко хихикал Изя. — Сонечка у нас по восточным языкам спец. Окончила с „красным“ дипломом, да-а! Могла бы и в Москве устроиться… А фиг! Умотала аж на Дальний Восток! Будет при штабе флота переводчицей с корейского и японского… — задумавшись на секундочку, он замотал головой: — А, нет, не умотала еще! Какие-то курсы у нее в Минобороны… Отучится, и умотает… А, вспомнил! В Раджин! Это такой порт в КНДР, незамерзающий, там у флотских база, вроде…»

— Дед, превед! — радостно воскликнула Наталишка, прижалась ко мне на секундочку, и ускакала, заливисто смеясь. Она уже раз пять «преведствовала» меня, и ей это действо ничуть не надоело…

Света с Наташей уютно устроились в закутке у аквариума, и кандидат медицинских наук азартно грузила доктора физико-математических «вкусными» подробностями:

— Дофаминовый шок… — с удовольствием тянет Сосницкая. — Вообще, дофамин, который еще называют «гормоном творчества», для паранорма имеет особое значение: большая часть вырабатываемого в мозгу дофамина потребляется именно метакортикальной структурой. А я в докторской как раз и хочу показать, что рецессивный ген паранормальности включает в мозгу совершенно иной механизм синтеза и обмена дофамина, без которого метакортекс попросту не вызревает, оставаясь в зачаточном состоянии, причем, у многих людей!

— Дофаминовая гипотеза паранормальности… — с пониманием кивает Наташа.

— Да! — горячо восклицает Светлана.

Слушая краем уха, я поежился. Выходит, встреча с Наташей определила, по сути, мою судьбу… Тот самый дофаминовый шок от встреч со «затовлаской» не только причинял мне сладкую муку, но и стимулировал раскрытие моего творческого потенциала. А иначе я так бы и почивал на шпаргалках из будущего… И недалеко ушел бы от Браилова!

«Воистину, чудны дела твои, человече…»

На кухне безраздельно правила Инна, а Рита царствовала, занимая гостей. Вон она, грядёт в длинном облегающем платье… А за нею, словно фрейлина, шествует Марина-Сильва. Обе одарили меня «мосфильмовскими» улыбками…

А Маришка молодец! Просияла в «Кровавом Благодареньи», очень похожей вышла у нее «Рита» — и внешне, и внутренне. А со вчерашнего дня, как Васёнок рассказывал, пищит от радости — ее взяли на эпизодическую роль Эйрин, дочери Фай Родис.

Павлов, когда давал интервью «Комсомолке», сказал, что «он так видит». Невозможно ефремовский роман тупо перевести в «картинку»! Продолжительные лекции или внутренние монологи нужно укорачивать, переводить в иной формат, и наоборот, добавлять новые линии для пущей выразительности. Как ту же Эйрин, например.

Мне показалось, что автор сценария специально ввел этот персонаж. Хотя бы для того, чтобы образ Фай не казался зрителю холодноватым.

— О-о! — навстречу шагал Зенков, нетвердо, но размашисто. Без генеральского мундира он показался мне чуть расплывшимся. — Мон шер, с тобой пер-рсо-нально я еще не пил!

Я взял с подноса рюмочку с коньяком, и чокнулся с Жекой.

— С парашютом сигаешь? — сурово осведомился я, как только «Двин» согрел мое нутро.

— А как же! — хвастливо фыркнул генерал. — ВДВ!

— С двумя парашютами зараз? — ехидно прищурился я.

Десантник задумчиво потер округлость живота.

— Штабная болезнь… — вздохнул он с уныньем. — Бегать начал! Представляешь? Да-а… А ведь, как лось носился… Повторим?

— Закусим!

Радиофон в кармане деликатно завибрировал, и я быстренько поднялся на второй этаж, в кабинет.

— Алло?

— Здравствуйте, Михель, — ответила трубка.

— О, Маркус! Рад вас слышать!

— Поздравляю с днем рожденья, Михель! Хотя и понимаю, что пора бесхитростных восторгов давно миновала.

— Увы! — вздохнул я. — Та же мысль посещала недавно… Время не считается с нами, не хочет замедлить гонку жизни даже на долю секунды!

— Да-а… — Маркус неожиданно хмыкнул, и мне представилась его легкая улыбка. — Михель, я хоть и на пенсии, но трудно отвыкаю от тревог. Помните, вы как-то рассказывали о Шрёдере?

— О, давно это было… Ну да, помню. Герхард не прост, но человек вполне достойный.

— Я тайно передал ему услышанное от вас тогда, и он внял… Всё бы хорошо, но в Лондоне и Париже решили, что, раз Вашингтон отошел от европейских заморочек, то теперь они «держат зону»! Послы Британии и Франции явились к Шрёдеру где-то неделю назад, и потребовали, чтобы он подписал «Канцлер-акт»…

— Волки́ позорные, — выцедил я. — «Лягушатники» — ладно, там после Де Голля пусто, а вот «наглосаксы»…

— Как-как? — засмеялся Маркус. — А-а! Шутки великого и могучего! «Наглосаксы»… Хм. Надо запомнить! Так они же устроили Шрёдеру тотальный буллинг! Да-а! Макают в дерьмо и в прессе, и в эфире! Доходит до сущего непотребства — намедни супруге Шрёдера, Дорис Кёпф, когда та заходила в магазин «Дуглас», подбросили в сумочку духи «Эсти Лаудер» — и обвинили в краже!

— Позорники!

— Да! А потом какой-то британский таблоид стал разгонять тему, что Герд симпатизирует нацистам, а еще наставлял рога своей жене с известной телеведущей Сандрой Майшбергер — и немецкие инфопомойки радостно подхватили эти вести. В результате за спиной Шрёдера — гнусные шепотки, а Дорис так и вовсе ревнует мужа к каждому фонарному столбу…

Я задумался.

— Михель? — осторожно воззвал Вольф. — Ау?

— Я тут. Маркус… Надо срочно переходить к «прямым действиям». Надеюсь, у вас найдутся верные мальчуганы в ФРГ?

— А как же!

— Смотрите… «Канцлерская папка», тот самый «Канцлер-акт», действительно существует. Есть такая «Бумага Рикермана», в которой всё изложено. Она находится у генерал-майора Герда-Хельмута Комоссы. Ее необходимо выкрасть — и разослать копии во все крупные газеты Западной Германии! Ход нужно сделать дерзкий — по сути, признать, что все канцлеры до Шрёдера являлись предателями! И лишь один Герхард не ездил в Вашингтон за «ярлыком на княжение». Только нужно обязательно добиться… Не, «прессуха» тут не годится… Лучше будет, если бундестаг организует что-то вроде спецкомиссии, а Комосса — и заодно Эгон Бар! — пусть скажут под присягой, существовал ли «Канцлер-акт». Генерал-майор Комосса числился начальником МАД, Ведомства военной разведки ФРГ, а Эгон Бар был ближайшим доверенным лицом Вилли Брандта, дослужился аж до статс-секретаря в Ведомстве федерального канцлера и министра по особым поручениям. Люди серьезные и, думаю, только их слова смогут перевесить брехню продажных медийщиков…

— Danke, danke schön! — Маркус Вольф от волнения перешел на немецкий. — Спасибо, Михель! Я немедленно займусь этим. Счастья вам, любви, добра и долгих лет жизни! Пока!

— Пока…

Я отложил радик, и поглядел за окно, на темнеющее небо. Закат отгорел, и в густой синеве игольчато просияла первая звезда.

— Миша-а! — воззвал Ритин голос. — Мишечка! Ты где? Девочки хотят танцев!

— Обжиманцев! — плотоядно ухмыльнулся я, и крикнул: — Иду-у!

— Танцуют все! — взвился Дюшин призыв, и грянул модный синхрозонг…

Глава 6

Среда, 8 октября. День

Франкфурт-на-Майне, Хеллерхофштрассе

Юргена Штёбе повысили не так давно, отчего свои хлопотные обязанности он исполнял весьма ревностно, как будто благодаря руководство «Франкфуртер альгемайне цайтунг» за то, что заметили и продвинули.

Юрген начинал простым корреспондентом, выделяясь из общей массы усердием и особой пронырливостью. Само собой, нередко погоня за сенсацией окрашивалась в циничные желтые тона, зато какое торжество ощущаешь, раздобыв пикантный снимок или первым «застолбив» горяченькую новостишку!

Редактор отдела новостей ухмыльнулся, быстро перебирая распечатки. Не то, всё не то… На передовицу не тянет.

Озабоченно выпятив нижнюю губу, он потеребил ее. Время, время… Где б раздобыть или прикупить пару-тройку лишних часов…

Верстать пора, а первая полоса пуста. Заерзав, редактор с мрачной тоской поглядел в окно. Солнце село… Опять домой затемно возвращаться… Да какое «домой» — работа не сделана!

— Господин Штёбе? — зарокотал басистый голос.

Юрген крутнулся в разболтанном кресле к посетителю, рослому блондину с глазами льдистого голубого цвета, настоящей «белокурой бестии».

— Вы ко мне? — нетерпеливо осведомился он.

— К вам. — Блондин, не чинясь, занял скрипучий стул. — Хочу предложить вам материал… Можно сказать, «гвоздевой».

— Вот как? — Штёбе отвалился на податливую спинку и сложил руки на животе.

— Вот так, — твердых губ посетителя коснулась мимолетная улыбка, холодноватая и безразличная. — Здесь, — он выложил на стол файлик, набитый сканами, — копия так называемого «письма доктора Рикермана» от четырнадцатого сентября девяносто шестого года. Да, безусловно, в письме можно найти определенные странности, начиная с того, что никогда человек с фамилией Рикерман не занимал пост государственного министра, как тут указано. К тому же… это явствует из текста, «доктор Рикерман» работал в контрольном управлении Федеральной разведывательной службы, и тогда он или она могли бы состоять в должности руководителя департамента, но никак не министра. — Скупая улыбка тронула губы гостя, искривив их, будто в гримаске неудовольствия. — Я не зря перечисляю те изъяны, которые вами, как человеком опытным, сразу же будут отмечены. Добавлю еще, что письмо отпечатано на машинке старого образца, без стандартного шаблона, да и обязательная отметка о принятии документа отсутствует. Однако все эти придирки совершенно не важны. Важна суть, изложенная в письме! А в нем разглашается информация, проходящая под грифом «Строго секретно»… Конкретно — о «Канцлер-акте».

— Ага… — скучающий, рассеянный взгляд Штёбе моментально сфокусировался. — А подробней? Кстати, как мне обращаться к вам?

— Зовите меня Хольгер, — прогудел визитёр. — Этого достаточно.

— Я внимательно слушаю, Хольгер.

Тот кивнул. Выложил ксерокопии из файлика, и опустил на них мощную пятерню.

— Можно сказать, что в письме вскрывается правда о «Канцлер-акте», об этом постыдном документе, унижающем и власти Германии, и ее народ. Двадцать первого мая сорок девятого года американцы заключили с Германией секретный договор, после чего каждый вновь избранный канцлер, еще перед присягой, должен был сначала посетить Вашингтон и подписать тот самый «Канцлер-акт». — Хольгер криво усмехнулся. — Ну, для владык прогибаться — в обычае. Насколько помню, мелкие русские царьки ездили к монгольскому хану за ярлыком на княжение, а наш Генрих IV на коленях вымаливал корону у ворот Каноссы… Но нация-то чем заслужила этакое поношение? Но вернусь к письму. Итак… Ну, не буду касаться всех пунктов и подпунктов, сразу выделю основное — согласно условий секретного договора, союзники по антигитлеровской коалиции изымают золотой резерв ФРГ в качестве «гарантии»… и сохраняют контроль над средствами массовой информации Германии вплоть до две тысячи девяносто девятого года! Не верите? — сощурился он. — А вы подумайте! Зря, что ли, и ваша газета, и «Ди вельт», и «Бильд» так усердно полощут Шрёдера? Ведь все канцлеры, кроме него, все — от Аденауэра до Коля! — подписали «Канцлер-акт», соглашаясь с ущемлением суверенитета ФРГ! И кто они после этого? Да не более чем пешки в руках союзных держав! — Хольгер обеими руками сгреб бумаги в сторону Штёбе. — Пользуйтесь.

Юрген, словно тасуя, перебирал сканы и «ксеры».

— И сколько вы хотите за всё это? — пробормотал он, все смелее размышляя о роскошной передовице.

— Один пфенниг! — ухмыльнулся посетитель.

* * *

На следующее утро «Франкфуртер альгемайне цайтунг» вышла с аршинными заголовками: «Все послевоенные канцлеры — предатели?» Да еще и фотографии подобрали самые невыгодные — у Эрхарда лицо глупое, Шмидт рот перекосил, Коль дурачится, язык показывает, хоть и рядом с Эйнштейном не стоял…

Юрген, шагая на работу, любовался номерами своей газеты, выставленной за стеклами киосков и на развалах. Издание разбирали весьма живо, но самую большую толпу Штёбе застал у супермаркета «Лидл», напротив большого рекламного панно, состыкованного из десятка телевизоров «ВЭФ». Толкаясь и задирая головы, люди жадно следили за трансляцией — Герхард Шрёдер громил неприятеля в прямом эфире:

— Если в Лондоне и Париже считают нормой не считаться с мнением немецкого народа, то лично я не имею на это права! Меня поливают помоями, оскорбляя в моем лице всю нацию, лишь за то, что я посмел отстаивать свободу и независимость Германии! Мои соратники знают, что я не собирался унижаться за океаном, подписывая «Канцлер-акт». И уж тем более я не намерен лететь на поклон в Лондон! Чувствую, что на посту канцлера мне придется не только создавать новые рабочие места, не только догонять и перегонять ГДР по уровню жизни, но и бороться за коренные суверенные права Германии! Да, знаю, что меня часто обвиняют в симпатиях к Третьему рейху. А разве Англия, Америка, Франция не приложили руку к разгулу нацизма? О-о! — мефистофельская усмешка исказила губы Герда. — Я уже чую, как борзописцы, повизгивая от восторга, строчат про «коммунистическую изнанку Шрёдера», обзывают «красным канцлером» и «жертвой советской пропаганды»! Это их обычная реакция на правду. Ну, пусть уж простят меня лжецы и клеветники — я не согласен извращать истину в угоду кому-либо! А моим девизом, пускай и охаянным, было и остается: «Германия превыше всего!» О, я уже вижу, как мои противники довольно потирают руки — проговорился, мол! Отнюдь нет! Эта строка из «Песни немцев» не содержит великодержавного смысла. Как и написавший ее поэт, Гофман фон Фаллерслебен, я толкую припев как призыв к национальному единству, а это действительно — превыше всего на свете!

Толпа одобрительно загомонила, а Юрген подумал, что он, в кои веки, оказался прав, голосуя за Шрёдера.

«Красный канцлер»! — ухмыльнулся редактор, поторапливаясь. — Надо запомнить…'

Понедельник, 13 октября. День

Москва, улица Мосфильмовская

Заморозками природа не отметилась, однако ночь прошла холодная. Солнце с самой зари отогревало столицу, благо, ветра не задували, снося зыбкую теплынь.

Люди кутались в шарфы, коты пушили шерстку, а деревья, словно назло грядущему «минусу», скидывали последние одежды — жухлая листва бессильно опадала, шурша под ногами, как пожелтевшие страницы старой и скучной книги.

Я вылез из черной «Волги», и бросил, наклонясь:

— Вы езжайте, наверное… Чего здесь скучать зря?

— А вы как же, Михал Петрович? — просунулся водитель в окно.

— Довезут, — усмехнулся я, примечая на стоянке и «Ниву-Тайгу» Талии, и Ритин «Москвич». Захлопнул дверцу, и неторопливо пошагал к проходной «фабрики грёз».

Обычно я ощущаю свою «трудовую деятельность» в ЦК КПСС как некую общественную нагрузку. Понимаю, что пользу приношу немалую, ergo, и смысл появляется, но внутренняя досада всё равно «бухтит», пеняя на потерю времени.

Однако, порой моя высокая должность дарит приятные бонусы. Вот, как сегодня. Престарелый Машеров, хоть и уступил место генсека, но заделался вторым по счету (после Брежнева) председателем партии. Еще на той неделе Петр Миронович задержал меня в фойе ЦК, и велел вплотную заняться «съемками советского суперблокбастера».

«Ты не просто курируй, — строго наставлял он, — а вникай! Как… как продюсер! Не люблю это слово, какое-то оно… желудочно-кишечное, но другого не знаю. Мы же как договаривались? Что „Час Быка“ — не для коммерческого проката! Будем его старшеклассникам в школах показывать! Ну, а ты же у нас по науке, да по образованию? Вот и следи, чтоб буквально каждый кадр проработали, выложились, а шедевр сняли! Каждому времени — своя киноэпопея…»

И как такого наказа ослушаешься? Я всё бросил, и на служебной «Волге» — к «Мосфильму». Вахтер на въезде аж привстал от почтения… Мои губы сжались, запирая улыбку.

Студию посещать редко удавалось. Последний раз меня сюда Маришка затащила, когда тут доснимали «Кровавое Благодаренье». Хорошо у них получилось. Правда, не знаю, что испытывал обычный зритель, а я как будто перенесся в ту пору.

Лос-Анджелес… Лас-Вегас… Высоты Джеронимо…

Натурные съемки как бы сочетались с моими воспоминаниями, и давние, полузабытые эмоции затапливали мозг чувственным прибоем. Я узнавал «места боевой и трудовой славы» — в Калифорнии, Неваде, Нью-Мексико, Техасе — и то мурашки одолевали, то озноб холодил. Классно, как Лея говаривает…

Забредя к павильонам, я пожал плечом, и повернул обратно — над входом горело строгое табло: «Тихо! Идут съемки!» Ну, не буду мешать процессу, а то еще всех здешних муз распугаю…

Радиофон зазвонил тихонько, словно стесняясь громких звуков. Выцепив плашку новенькой «Теслы», я спросил, загодя смягчая тон:

— Алло? Маринка, ты?

— Я, — донесся нежный отзыв. — Привет… У тебя на радике шифратор стоит?

— Строго обязательно! Мы верны мудрому лозунгу НКВД: «Лучше перебдеть, чем недобдеть»!

— Молодец! — ласково похвалила «Росита». — Я почему тебя дергаю… Звонили из Белого дома, предупредили, что миссис Даунинг желает с тобой приватно побеседовать…

Мой рот растянулся в горделивой улыбке — недаром я озадачил Антона! Как чувствовал…

— Ну, можешь передать им, что я, так и быть, уделю время Синти.

— Какой ты добрый! — хихикнула Марина. — Ладно, Миша, жди звонка, в Вашингтоне уже утро. Пока-пока!

— Пока…

Я сунул «Теслу» в карман, и вздохнул. Находит на меня порой…

Ведь вся моя жизнь могла бы потечь совсем иным руслом, будь «Росита» покладистей… Нет, вот вбила себе в голову, что слишком стара для меня…

…А из омута памяти уже выныривал тот заснеженный пионерлагерь, где я маялся раком мозга — в полутемных коридорах плохо протопленного спального корпуса дышала Вечность…

До сих пор довольно улыбаюсь, как Чеширский кот, объевшийся сметаны, стоит лишь вспомнить, как я Маринку затащил в постель! Она поначалу не воспротивилась, слишком уж была ошеломлена, а затем ее саму подхватила волна влечения.

Хорошо было… И странно. Я-то в те прекрасные мгновенья был уверен, что полностью утратил свои паранормальные способности, ан нет! Мне Светланка потом всё растолковала по секрету: гадская астроцитома нарушила синаптические связи между корой и метакортексом, но сам метакортекс функционировал! Единственное, что я не мог, так это сознательно управлять Силой, а вот омоложение «сексуальной партнёрши»… Это, наверное, один из «основных инстинктов» паранормов и срабатывает на уровне подсознания. Ведь от такого омоложения зависит выживание «хомо новусов», как биологического подвида человека разумного.

Женщина, хотя бы однажды переспав с паранормом, сохраняет не только внешнюю молодость, но и фертильность — в среднем, лет на пятнадцать, а то и на двадцать дольше. Таков суровый ход естественного отбора: надо, чтобы паранорм оставил после себя как можно более многочисленное потомство — тогда хотя бы часть из его детей унаследует метакортикальную аномалию.

«Надо, хомо новус, надо!»

Но это касается «обычных» подруг. У женщин паранормальных всё ещё интересней, не зря их в Средние века на кострах жгли…

Заскучав, я вышел в холл, где по-прежнему клацал автомат, торговавший пивом в банках, но киношники толпились не за «Бархатным» и «Жигулевским», а за новостями — на стене висел громадный телеэкран, сливавший инфу.

Судя по толстому орлу на стене, транслировали заседание спецкомиссии в бундестаге. Первым вызвали Эгона Бара.

Тот присягнул, спокоен и невозмутим. Зачесанные назад волосы открывали широкую залысину «свидетеля», а тяжелые очки как будто подчеркивали крутизну его лба.

Мелькнула смена кадра — Эгон Бар говорил, медленно и внятно, без суетливости:

— Это произошло в один из первых вечеров во дворце Шаумбург после того, как туда переселился Вилли Брандт… Я принёс проект письма, которое предстояло отправить его

советскому коллеге Алексею Косыгину, которому он хотел предложить неформальный обмен мнениями. Но для Брандта более важным было рассказать о том, что в этот день с ним

произошло. Один из высокопоставленных чиновников передал ему на подписание три письма. Они были адресованы послам трех держав — США, Франции и Великобритании — как верховным комиссарам. Подписывая эти письма, он должен был подтвердить те обязательные оговорки, которые послы сделали в своем тайном письме относительно Основного закона от двенадцатого мая одна тысяча девятьсот сорок девятого года. Как обладатели неотъемлемого права победителей, распространяемого на всю Германию, а также на Берлин, верховные комиссары тем самым приостанавливали, то есть сделали недействительными действие тех статей Основного закона, которые они рассматривали как ограничение своих полномочий. Это распространялось в том числе и на статью сто сорок шесть, которая предусматривала после объединения Германии принятие Конституции вместо Основного закона…

«Ублюдочного Основного закона, — криво усмехнулся я. — Немцы даже канцлера избрать не могут…»

Пока у меня лицо перетягивало, экран снова мигнул: подошла очередь Герда-Хельмута Комоссы.

Прямой и упрямый, генерал-майор в отставке разговаривал с политиканами, как с новобранцами на плацу.

— Меня раздражает тот факт, — гремел он, — что прямые оскорбления славной памяти наших отцов и дедов бросают тень и на современную армию Германии, лишая ее при этом чести и самоуважения! Нелишне было бы напомнить, что Бундесвер создавался не в качестве инструмента для массовых убийств, и в него призывались добросовестные и ответственные солдаты, готовые служить своей стране на поле брани!

Оскар Лафонтен, сидевший в президиуме, постучал молотком, унимая ропот депутатов, и хладнокровно спросил:

— Господин Комосса, скажите, вы подтверждаете, что «Канцлер-акт» действительно существует?

Старый вояка вздернул голову, и рубанул:

— Да! И это позор для Германии!

Деятели кино немелодично взревели, и бурю эмоций высверлил одинокий пронзительный голос:

— Я же говорил! А вы не верили!

Из-за шумства мне не сразу удалось расслышать звонок.

— Алло? — я резво зашагал к павильонам.

— Хэлло, Майкл! — голос Синтии Даунинг был узнаваем и звучал бодро, а ее русский стал даже мягче, утратив ту четкость, что выдает иностранку. — Не помешала?

— Синти! — я изобразил глубокое изумление. — Да как вы можете помешать?

«Тесла» донесла смешок с Пенсильвания-авеню.

— Вы все такой же любезный, Майкл! А я… Ох… Сижу в Овальном кабинете, и думаю. Вы следите за скандалом в Западной Германии?

— Послеживаю, — усмехнулся я, косясь на экран.

— Майкл… Мой пресс-секретарь уже предупредил меня о темах скорого брифинга. Я выйду к прессе, и меня обязательно спросят, реален ли этот чертов «Канцлер-акт»! Не подскажете ли верный ответ, Майкл?

Тональность вопроса соскользнула в игривость, но я догадался о том, что президент США нервничает.

— Синти, — начал я серьезно, вспоминая результаты давешнего бифуркационного анализа, — отрицая наличие секретного договора, вы рискуете тем, что политический кризис в ФРГ всё равно загасить не выйдет, а вот лет через восемь-десять оппозиция, на знаменах которой изображен осел, обвинит вас в обмане, и созданная вами «Национальная партия» проиграет выборы президента — в Белый дом опять придут «демократы»… А оно вам надо?

— Нет! — резко ответила миссис Даунинг. — А если я скажу правду?

— Ну-у… Скрывать не стану — подтвердив наличие «Канцлерской папки», вы ускорите на пару лет процессы объединения Германии и развала НАТО. Зато сохраните свою репутацию — и власть Нацпартии.

— Второй вариант для меня дороже, — вздохнула Синтия. — Спасибо, Майкл, выручили!

— Рад стараться! — ухмыльнулся я.

И тут же, едва успев сунуть радик в карман, услыхал знакомый голос Павлова:

— Михаил Петрович! Вы к нам?

— А як же! — обертоны Юга России вырвались словно сами по себе.

Мы неторопливо зашагали к съемочным павильонам.

— Давно хотел спросить… — пробормотал сценарист. — Скажите, а название вашей операционной системы…

— «Ампара»? — я невинно улыбнулся. — О, это просто совпадение! Хотя, если честно, тот ваш роман меня разочаровал. После «Лунной радуги»…

— Ах, Михаил Петрович! — скривился Павлов. — А мне каково? Так и хочется сбросить вину на законную супругу! Сама-то идея «Волшебного локона Ампары» принадлежала Наденьке, и писали мы книгу вместе… Я потом клялся и божился, что роман ни в коем случае не сиквел «Лунной радуги» — это, мол, самостоятельное произведение, но читатели сочли иначе… Попытаюсь реабилитироваться, — невесело рассмеялся он. — Пишу настоящее продолжение! «Белый всадник» — пока так, дежурное название. Время освоения Марса, дальнее Внеземелье…

— Горячо поддерживаю и одобряю! — выразился я.

Павлов смущенно крякнул, отступая, и всё гнул прежнюю линию:

— А вот новая ваша… м-м… «оська»… Почему «Ампарикс»? «Ампара-Икс»?

— О, это совсем иная операционка, многозадачная и мультипользовательская, 64-битная. И я к ней никаким боком — её разработали Линус Торвальдс и Наталья Ивернева. Да, та самая, что утверждена на роль Эвизы Танет! «Ампарикс» они написали под рабочую станцию «Байкал» в девяносто шестом, это мудреное сокращение от A sse M bled P a R allelizing I nformation and C omputing S ystem. Наташка очень любила делать вставки в программный код на Ассемблере — это была ее «фишка».

— Здорово! — шумно вздохнул писатель.

— Сергей Иванович… — осторожно спросил я. — Может, работа над сценарием отвлекает?..

— Не-не-не! — замахал руками мой спутник. — Что вы! Не отвлекает, а вдохновляет! — Он повел рукою. — Покручусь тут, в мире четвертого тысячелетия — и терзаю дома бедную «клаву»! По две-три страницы за вечер выдаю на-гора! Знаете… — Павлов доверительно понизил голос. — Иногда возникает удивительное ощущение… Будто бы там, за стенками павильона, действительно прорастает грядущее… Смычка между ЭРМ и ЭВР! Хотите посмотреть?

— Помешаю же… — забормотал я, впадая в смущение.

— А мы тихонько! — хихикнул Сергей Иваныч.

В павильоне номер восемь горел яркий свет, и мне с автором сценария удалось прошмыгнуть в тень декорации, изображавшей гигантский зал — людей, занявших в нем места, и прочую детализацию «Исидис» нарисует позже.

— … Но всем известно, — разносился милый и приятный голос Риты, — что семьдесят два года назад мы получили по Великому Кольцу первое известие о странной планете красного солнца в созвездии Рыси. Историк Кин Рух, извлекший из-под спуда времен первоисточник мифа, назвал новую планету Тормансом — символом тяжкой жизни людей в неустроенном обществе…

— Сцена «В Совете Звездоплавания»! — нашептал Павлов.

А я почти не слышал его — передо мной, в свете «юпитеров», стояла живая Фай Родис.

Небрежно касаясь пальцами низенькой трибуны, Рита воплощала в себе строгое изящество, недоступную, а от этого еще сильнее влекущую красоту землянки, но в то же самое время — опасную женскую силу и торжествующую власть разума.

Затем на трибуне появился Вел Хэг — худой человек с непокорно торчащими рыжими волосами. Сосредоточенный до мрачности, в своем широком белом плаще, он смахивал на Воланда перед балом.

— Вычисления закончены и не противоречат гипотезе Фай, — сочным баритоном заговорил Вел Хэг. — Несмотря на колоссальную удаленность Торманса, вполне возможно, что те самые три звездолета, которые ушли с Земли в начале ЭМВ, достигли этой планеты. Безумное предприятие беглецов-фанатиков, не захотевших покориться неизбежному ходу истории, увенчалось успехом… — Подумав, он продолжил: — Большинство землежителей высказалось за посылку экспедиции. Ведь речь идет о Тормансе, о возможности соединиться с нашими людьми, частицей человечества, случайно заброшенной в безмерную даль пространства!

Вел Хэг покинул трибуну, и его место занял председатель Совета.

— После такой аргументации решать Совету нечего — мы подчиняемся мнению планеты!

Сплошное сияние зеленых огней в «зале» было ответом на слова председателя. Тот продолжал:

— Если жизнь у тормансиан так трудна, как считают Кин Рух и его сотрудники, тем более мы обязаны поспешить. Но! Напоминаю еще и еще раз: мы не можем применять силу, не можем прийти к жителям Торманса ни карающими, ни всепрощающими вестниками высшего мира. Заставить их изменить свою жизнь было бы преступлением, и потому нужен совсем особый такт и подход в этой небывалой экспедиции…

— Стоп! — крикнул уверенный голос режиссера. — Снято!

Я отмер, и вернулся в пятый период ЭРМ…

Вторник, 14 октября. День

Лондон, Ист-Энд, Эммет-стрит

Сюда, в район бывших доков, даже полиция не заглядывает. А нынче особенно — арабы, индийцы и африканцы облюбовали здешние места. Белые «сахибы» для них — добыча.

Черномазые и самого Хазима задирали, но стоило отметелить негра-здоровяка, «державшего» Миддлсекс-стрит, как мигранты прониклись к нему почтением. Хорошо ничего не бояться…

Босниец дернул губами в усмешке. Так уж вышло, что черные и цветные нынче по его сторону баррикад. А вот белые англичане…

Ну да, нищих и обездоленных среди них полно, однако жалости все эти «островитяне» не вызывают. Что, тутошние старики замерзают зимой? Молодежь спивается? Феминистки вытравляют в себе всё женское? А наплевать! Так им и надо.

Нет, он не злорадствует, отнюдь. Просто все эти подданные Соединенного Королевства — отцы и матери его врагов, их братья и сестры. Те, кто постарше, сами когда-то причиняли зло людям в чужих землях, а младшие готовы легко и просто отринуть понимание с милосердием, творя гнусности в стиле «трех Б» — безнаказанно убивать безоружных с безопасного расстояния…

«Да и черт с ними, со всеми!»

…Татаревич выглянул на улицу в грязное окошко — пусто. Руки, конечно, чесались — взять, да и отмыть стекла! Только вот к чему выделяться? Чтобы потом светиться? «Будь, как все» — главный принцип тутошней жизни.

Хазим порылся в рассохшемся комоде. Под тряпьем нашлись хрустящие пачки бумажек с портретом королевы.

Нормально! Даже на сердце потеплело…

…Когда к нему прибежал радостный, почти счастливый Ахмет и выпалил, что русские им помогут, Хазим сначала не поверил.

Зачем русским ввязываться в опасную авантюру? Бехоев долго его убеждал, что в Советском Союзе своих не сдают, а врагов не прощают, пока не разозлился. Хлопнул дверью и ушел.

А на другой день, когда Татаревич опять, в который уже раз остался без работы, и брел в районе Уайтчепел, с ним поравнялся невозмутимый человек малоприметной наружности с «дипломатом» в руке.

«Хазим?» — обронил он.

«Ну?» — буркнул босняк.

«Меня зовут Брюс, Эндрю Брюс, — сказал незнакомец, щурясь безмятежно. — В этом чемоданчике — сто тысяч фунтов стерлингов. Мы разделяем ваши чувства и оправдываем ваши цели… Сейчас свернем в переулок — и заберёте „атташе-кейс“. Кстати, передайте товарищу Бехоеву, что дело против него закрыто».

Татаревич шагал, как заводная кукла, мало что соображая. Послушно свернул в узкий проулок — и ухватился за теплую ручку чемоданчика. Русский неспешно удалялся, а Хазим не знал, что и думать.

Прибежал домой, торопливо щелкнул замками… Ее королевское величество холодно глянула с пухлых пачек, обтянутых тонкими резинками…

Часа два Татаревич искал «товарища Бехоева». Притащил надутого друга домой — и сунул ему деньги.

«Да ладно… — забурчал Ахмет, отходя. — Что тюрьма не светит, это хорошо, конечно. Только ни в какую Россию я не вернусь. По крайней мере, пока не завершим наше общее дело здесь! Между прочим, на меня тоже вышли… Велели ждать подарков!»

Лязг замка и грюканье засова развеяли воспоминания.

— Ахмет, ты?

— Я, я… — глухо донеслось в ответ.

Бехоев затопал по скрипучим ступеням.

— Хазим, подарочки! — выдавил он, еле сдерживая восторг. — Пошли смотреть!

* * *

В арендованном гараже стояли рядком четыре миномета Л16.

— Восемьдесят один миллиметр! — задыхаясь, бормотал Ахмет. — Разбираем на ствол, опорную плиту, двуножник с прицелом — и грузим! А у нас как раз четыре пикапа! Минимальная дальность стрельбы — сто метров… А вон — гляди! Только руками не трогай!

Хазим, чувствуя, как колотится сердце, присел перед пластиковыми ящиками, набитыми оперенными тушками мин.

— Не принюхивайся, — криво усмехнулся Бехоев, — не учуешь. Боеприпас тоже здешний, заряженный на базе «Портон-Даун». Видать, «томми» потеряли нечаянно, хе-хе… А вон те — видишь? — болванки. Будем на них мужиков тренировать! По три человека на миномет. Четыре расчета… «Учебку» устроим, чтоб с одного залпа цель накрывали!

— Нормально… — вытолкнул Татаревич и, уперев руки в колени, встал. — Знать бы еще, где и когда бить по той цели…

— Нам сообщат, — голос Ахмета был негромок, но тверд.

— Ты… это… — закряхтел Хазим. — Прости, что ли… Ну, не привык я доверять! Понимаешь?

— Понимаю, — усмехнулся Бехоев. — Только русские… Мы народ особенный. Нам верить можно. Мир?

Он протянул руку, и Татаревич с чувством пожал ее.

Глава 7

Среда, 15 октября. День

КНДР, Раджин, база ВМФ СССР

В пути Соню Динавицер радовало всё! И в первую голову — долгожданная свобода от маминой опеки. Папа, тот привык еще со школы справляться с вечными поучениями «домоправительницы» — характер у него такой, легкий, необидчивый. А вот Соне приходилось куда труднее.

Сколько горьких детских слез впитала ее подушка… С тем не гуляй, туда не ходи, это тебе еще рано смотреть…

И даже голос на маму не повысишь — она же по доброте своей воспитывает семью, кормит, заботится, создает уют. Ну, любовь у нее такая, принципиальная!

И в Шереметьево мамулька плакала, некрасиво кривя лицо: как же это ее кровиночка, ее любимая доченька — и улетает так далеко? На край света!

А доченька вся уже была там, на берегу Тихого или Великого…

Восторги начались сразу после регистрации и посадки — до самого Хабаровска ей лететь на сверхзвуке!

Чтобы охватить взглядом стремительный очерк «Ту-244», надо было задирать голову. Острый нос авиалайнера не изгибался по-гусиному, как у «Ту-144», а гордо прямился, всегда готовый пронзить облака — летчики всё отлично видели на обзорных экранах.

Загремели могучие двигуны, и триста двадцать пассажиров вжало в мякоть кресел. А у триста двадцать первой пассажирки буйно колотилось сердце — то, к чему она готовилась, к чему так долго шла, начало сбываться!

Что ждет ее впереди, радости или горести? Кто встретится на пути, какие ветра задуют, завертят разноцветье дней?

«Делай, что должна, — твердила девушка про себя, — сбудется, что суждено. Поняла? Всё хорошо будет, как дядь Миша говорит, и даже лучше!»

…Четыре часа спустя она спустилась по высоченному трапу в аэропорту Хабаровска, и села в «Волгу» с шашечками, смешливо фыркнув под удивленным взглядом таксиста — а вот мамочка обязательно отчитала бы ее за зряшную растрату. «Можно было и на автобусе доехать!» — ворчала бы…

«А я на такси хочу!»

С ветерком домчавшись до вокзала, Соня пересела в «Сапсан», и в тот же день, ближе к вечеру, сошла во Владивостоке. Здесь она, по совету бывалых товарищей, переночевала в гостинице «Золотой Рог», а утром, бодрая, умявшая скромный завтрак, села на поезд «Владивосток — Пхеньян».

Забавно, но именно в вагоне она переволновалась сильнее всего, соседствуя с живыми носителями корейского языка, однако помаленьку успокоилась и повеселела — у нее были хорошие учителя!

А вот сама Северная Корея поразила Соню не слишком — те же пологие сопки вокруг и холодное Восточное — Японское — море. Когда состав миновал станцию Хасан, и под колесами загудел пограничный мост, само понятие рубежа размылось — за окнами купе как будто длилось советское Приморье.

Китайская обзорная вышка завиднелась, смахивая на пагоду… Но это Софии так объяснили попутчики, что за рекой — КНР, сама бы она ни за что не догадалась. Пограничная станция Туманган…

Там Софию Израэлевну Динавицер местные сразу зауважали — девушка щеголяла в черном флотском мундире, крапленом лейтенантскими звездочками (обмытыми, как полагается, с девчонками-сокурсницами).

Дальше ее повез автобус, обычный «пазик» — по серой бетонке между полей. Пассажиры делились четко — рядом с молчаливыми, застегнутыми на все пуговицы северокорейцами, советские военморы выглядели разбитными болтунами. И ведь не матросы ехали — молодой, стеснительный каплей в компании мотористов из БЧ-5. А вот с какого корабля, Соня постеснялась спросить. Вроде бы, с ТАКР «Свердлов».

Их в Раджине аж три стоят, тяжелых атомных крейсера — «Свердлов», «Калинин» и «Железняков». Это ей уже потом капитан-лейтенант рассказал, когда справился с мальчишеским смущением — автобус как раз к Сонбону подкатывал, пригороду Раджина. Хотя, где кончается один и начинается другой, Софи поняла нечетко. И там, и там — многоэтажки на фоне бурых, по-осеннему скучных сопок. Расон.

А вот портретов «Великого руководителя КНДР, Вечного Генерального секретаря ЦК ТПК» Ким Чен Ира было совсем мало, да и то красовался он не один, а в паре с «Великим Вождем» Ким Ир Сеном.

По улицам разъезжали целые толпы велосипедистов, причем, все велики — с номерами, масса юрких такси… Пешеходов в ярких куртках тоже хватало. Что интересно, все женщины поголовно — в брюках.

«Наверное, им так удобнее, — решила Соня. — Мода чучхе…»

На территорию военно-морской базы автобусу хода не было, и флотские гуськом прошли через КПП. Девушка робко предъявила свои бумаги суровому усатому капитану 3-го ранга, а тот обрадовался:

«Ты дывысь! Военный специалист корейского языка 1-го класса… военный специалист японского языка 1-го класса… военный специалист вьетнамского языка 2-го класса! Добре… — и трубно взревел: — Максим!»

Из караулки выскочил здоровенный, ладный парень с погонами лейтенанта, и получил от старшего по званию строгий приказ:

«Проводишь товарища Динавицер в штаб! И проследишь, чтоб не обижали!»

«Есть!» — рявкнул лейтенант…

* * *

Соне понравилось, что Максим не распускал хвост перед нею, не пыжился, а оставался самим собою. Правда, он частенько поглядывал на спутницу — искоса, как бы невзначай, но как раз этот его плохо скрытый интерес спутнице был приятен.

Мальчишеская прямота всегда отталкивала Софию. Надо было до предела заморочить себе голову, чтобы за нагловатой самонадеянностью углядеть твердую мужскую уверенность в себе. Ведь у всех этих хамоватых молодчиков как тавро на лбу: «Примитивный инфантил».

Максим был… Ну, по крайней мере, казался не таким.

Девушке не довелось испытать амурные терзания и неистовства — робкая школьная любовь или поцелуи украдкой не в счет. Порой она завидовала подругам, не укротившим свое влечение, однако иное тоже виделось — жгучие слезы, срамная боль, тяжкое разочарование, пугающие задержки…

Соне делалось плохо, стоило ей только представить, как она признается маме, что беременна! У-ужас…

Наверное, все страхи, все тревоги схлынут, когда ей встретится ОН. Единственный. Любимый — и любящий. Нет, не принц. Зачем ей разбалованное высочество? А вот в каком образе явится ОН… Разве поймешь, пока не встретишь? И сразу новый страх: а вдруг не узнаю суженого? Свижусь, ничего не дрогнет с первого взгляда — и разминусь с НИМ, потеряю навек?..

София сердито насупилась. А не слишком ли много переживаний из-за того, чего нет? Подумаешь, морячок… Ну, офицер. Ну, высокий… Симпатичный…

— А вы сами откуда, Соня? — голос Максима перебил суетное беспокойство в мыслях.

— Я? — девушка собралась. — Из Москвы. А вы?

— Сложно сказать! — широко, по-гагарински улыбнулся лейтенант. — Родился-то я в Ленинграде, только ничего не помню — маленький совсем был, когда родители увезли меня в Мурманск. У меня батя тоже моряк. Служил на Северном флоте, потом его на Черноморский перевели… Да, мы еще с год, наверное, в Белграде жили, а сейчас мои в Севастополе. — В его улыбке заиграло наивное, немного детское хвастовство: — Батя мой в вице-адмиралы вышел! Ага… Когда я ему сказал, что тоже на флоте служить хочу, обрадовался так! А я его тут же огорчил — в Нахимовское не пошел, поступил в ленинградское. Не надо мне, чтоб думали про «адмиральского сыночка»! Ну, вот… «Фрунзенку» окончил, хоть и самый младший на курсе — и сюда, на Тихий океан… Видали?

За разговором Максим увлек Соню с прямой дороги ближе к пристани, и девичьим глазам открылась обширная бухта. Ее гладкий простор вольно дышал под солнцем — сопки, хоть и смутно, отражались в разливе вод. Чайки кружили под тоскливые выкрики, то касаясь гребешков волн, то взмывая в бездонную синь.

— Красиво как! — выдохнула София.

— А то! — подбоченился «молчел», как будто это он сотворил залив. — Главное, что не замерзает! Во-он там — торговый порт, а здесь — мы.

У пирсов недвижно почивали громадные крейсера — никакие волны не могли раскачать тяжелые «Орланы».

— Ого! Ничего себе! — восхитилась Соня, махнув сумочкой в сторону рейда. — А тот еще больше! Или мне только кажется?

— Не, — мотнул головой Максим, — взаправду! Это БАЗРК «Памир», разведчик. Проект «Титан»! Видишь, по надстройке — здоровенные белые сферы? В них — антенны. Таких кораблей всего три — этот здесь, «Урал» во Владике, а «Кавказ» — в Севастополе. И это ты еще авианосцы не застала! «Харьков» сейчас в Камрани, а «Тбилиси»… Должен скоро подойти к Никарагуанскому каналу…

— А ты на каком? — девушка легко и просто переняла обращение спутника, нечаянно соскользнувшего на «ты». Ветер шаловливо встрепал ее прическу, и Соня, жмурясь, пальцами отмахнула прядь, лишь теперь уловив пристальный взгляд Максима.

— Я? — забормотал лейтенант, словно только что бродил душою где-то очень далеко, и покраснел. Даже уши, не прикрытые фуражкой, зарделись. — Да я… А вон, отсюда видно!

Большого опыта общения с противоположным полом у Сони не было, но состояние Максима она уловила врожденным женским инстинктом — и возгордилась.

— Мой УДК, — забормотал храбрый военмор, поводя рукой в сторону огромной серо-синей махины, что высилась рукотворным стальным утесом. — Универсальный десантный корабль «Владивосток»! Видишь, у него нос не острый, а как бы срезанный — там, выше, взлетная палуба. Семь ударных Ка-52К «Катран», двенадцать десантных конвертопланов «Ми-30К»… э-э… сами конструкторы говорят: «винтопланы»… И больше эскадрильи «вертикалок».

— «Як-141»? — блеснула эрудицией Соня.

— Не, у нас поновее стоят — «двести первые». Боевой радиус под тыщу километров, и сверхзвук… А внизу, на палубах — восемь десантных катеров на воздушной подушке и сорок БТР… мы их «водоплавающими» зовем…

Максим всё еще хвалился своим кораблем, но было заметно, что прежний задор в нем угас.

— Пойдем-те, наверное, в штаб… — забормотал он, отводя глаза. — А то, смотрю, заговорил вас совсем…

— Мы опять на «вы»? — изобразила Соня огорчение.

— Я… Нет! — встрепенулся лейтенант, мучительно краснея.

Помогая ему выбраться из стыдной ловушки, девушка поспешно спросила:

— А как ваша… твоя фамилия?

— Моя? Гирин…

— Максим Иванович⁈ — ахнула Софи, и бурно обрадовалась: — Так я же знаю твоего отца! Ну, да! А маму Настей зовут, да? Анастасией Петровной? И у нее девичья фамилия — Гарина?

— Точно… — смешно изумился Максим. — Она еще смеялась, говорила, стоило ли паспорт менять из-за одной буквочки… А откуда… ты…

— Да всё просто! — легко рассмеялась девушка, чувствуя приятную непринужденность. — Брат твоей мамы, дядя Миша, учился в одном классе с моими папой и мамой! Он часто к нам заходит с тетей Ритой, ну и мы — к ним! А Ивана Родионовича я дважды видела — один раз в Крыму, а потом — в Москве! Вот здорово! — отвеселившись, она сказала, важничая: — Всё, веди меня в штаб, а то мы до самого вечера проболтаем…

* * *

В штабе ВМБ «Раджин-2» Софи задержалась, максимум, минут на двадцать. Переводчицу с корейского и японского быстренько оформили, поставили на довольствие и выдали ключ от «гостинки».

«Комната ма-ахонькая, — певуче разрекламировала жилплощадь комендантша, — зато одноместная и с собственным санузлом!»

Покончив с формальностями, Соня заторопилась к выходу, сама себе удивляясь: откуда тревога, откуда непокой? Неясные страхи растаяли, как только она прикрыла за собой тяжелую дверь, чтобы та не хлопнула. Девушка отчетливо выдохнула.

Гирин-младший никуда не делся. Он топтался возле стенда с газетой «Боевая вахта», но не читал, а поглядывал в сторону штабного крыльца с печальным выражением брошенной собаки. Вон как заулыбался…

— Ты еще здесь? — воскликнула Софи с деланным оживлением.

— Ага! — Максим зарумянился. — Сонь… А что ты делаешь сегодня вечером? Ой… Вот балбес… Тебе же устраиваться надо!

— Да ладно! — отмахнулась девушка, гадая, пригласят ли ее на свидание. — Комендантша сказала, в комнате все есть, надо только белье у нее получить. Так что после шести я совершенно свободна! А что?

— Может, тогда… — замямлил Гирин. — Может, в кино сходим? Сюда, в наш клуб?

— А что будет?

— Э-э… «Ограбление по-итальянски» или… — Максим побурел, бормоча: — Ну да, вот его и покажут, там про гангстеров…

— А что «или»? — коварно улыбнулась Соня.

— Э-э… — моряк глянул куда-то вбок. — «Как избавиться от парня за десять дней»…

— О-о! — восхитилась девушка, озорничая. — Давай на него сходим, а то я не знаю, как!

Гирин потупился.

— Сонь… — выдавил он. — Я не хочу, чтобы ты от меня избавлялась…

София накрыла ладонью его крепко сжатый кулак, и ласково сказала:

— Я тоже не хочу. Сходим лучше на гангстеров!

Четверг, 16 октября. День

Шотландия, Глазго, Байрс-роуд

Артур Шоу Стюарт, бизнесмен средней руки, владел небольшой фирмочкой «Пэн Контролс», и всем был доволен. Внешне.

И жена его убеждала постоянно, твердила и твердила: «Всё у нас хорошо, Арчи! Просто замечательно! И дети здоровы, и мы не болеем… Тьфу-тьфу-тьфу! И твое дело приносит доход, и… и, вообще, всё прекрасно!»

Артур согласно кивал, и на людях держался уверенно — не важничал особо, но и не скромничал зря. А что? Всего в жизни он добился сам и, можно сказать, преуспел…

Но, чем дольше, чем настойчивей он уговаривал себя, тем сильнее терзали сомнения. Сперва Артур всё списывал на кризис среднего возраста, а теперь…

Он хмуро покачал головой. Неудовлетворенность росла в нем медленно, но не сбавляя накал. Чего-то ему не хватало в этой жизни, чего-то важного… Чего⁈

Не скучных матблаг, это точно. Он не богатей, даже не миллионер, просто человек состоятельный и платежеспособный. И, кстати, не слишком стремящийся к большим деньгам. Зачем ему большие проблемы?

Крепкий дом в два этажа, три автомобиля, солидный счет в банке, вот этот офис в Вест-Энде… Что еще нужно для счастья? Соседей подобный расклад устраивает вполне, а вот ему этого мало…

— Чего тебе еще, Арчи? — забрюзжал Стюарт, глядя в зеркало на холеное, породистое лицо. — Какого рожна?

Краткий звон колокольчика озвучил приход посетителя. Артур сразу приосанился, а в малую приемную вошел мужчина средних лет, помахивая плоским чемоданчиком. Визитёр не отличался броской наружностью: попробуешь описать такого — и не вспомнишь ни единой приметы. Но улыбка спокойная, располагающая…

— Чем могу служить? — бодро заговорил Артур, вставая. — Э-э…

— Меня зовут Брюс, Эндрю Брюс, — наметил улыбку гость, и уселся в предложенное кресло. — Артур Шоу Стюарт? Я не ошибся?

— Нет, — слегка насторожился хозяин, — а что?

Не ответив, Брюс достал из чемоданчика довольно пухлую пачку бумаг.

— Моя миссия, мистер Стюарт, иногда напоминает будни Санта-Клауса, — заговорил он, мягко изгибая губы в улыбке. — Ну, или волшебника Гэндальфа… Я приношу благие вести. Ученые-генетики… М-м… Нет, сперва обратимся к историкам…

— Не понимаю! — нахмурился Артур, чувствуя нарастающую тревогу.

— Я объясню, а вы, пожалуйста, выслушайте, — тонко улыбнулся неприметный Эндрю. — Стюарты, которых Саксен-Кобург-Готская династия… то есть, Виндзоры, довольно нагло и бесцеремонно «подвинули», ведут свое происхождение от Алана Фиц-Флаада, прибывшего в Британию то ли вместе с Вильгельмом Завоевателем, то ли еще до него. Его сын Уолтер Фиц-Алан попал в немилость и перешел на сторону Давида I, короля Шотландии. А тот пожаловал его наследственной должностью Верховного стюарда, то есть, управителя шотландского королевского двора. От слова «стюард», кстати, и происходит фамилия Стюартов. М-м… Шестой из лордов-стюардов, Уолтер Стюарт, отличился в сражении при Бэннокберне, и женился на Маджори, дочери тогдашнего короля Роберта I Брюса, породнившись с царствующим домом. Их сын Роберт II и унаследовал шотландскую корону, после того как потомок династии Брюсов умер бездетным… А теперь немного об открытии ученых из местного университета Стратклайда. Король Роберт III Шотландский, как стало известно благодаря генетическому анализу останков, найденных в его могиле, являлся обладателем необычной однонуклеотидной мутации, затронувшей некий участок генома. Используя эту мутацию, как маркер, генеалоги из универа смогли проанализировать вашу ДНК, мистер Стюарт, хоть и без разрешения. Ну… — Он развел руками. — Не знаю уж насколько знатен я сам, но вы, сэр Арчи, являетесь прямым потомком Роберта III по мужской линии.

Стюарт, чувствуя, как бьется его сердце, облизал пересохшие губы. Вот оно! Вот оно, то, что не давалось ему, ускользало, как тень сна! Голова обрела невесомость, плавно кружась…

Его незваный гость, и впрямь походил на Гэндальфа. Как он взбодрил, как искусил простого мохноногого хоббита…

— И… что теперь? — выдохнул Арчи.

— Сэр… — Брюс почтительно склонил голову, хоть и не покидая кресла. — Отныне именно вы — единственный и полноправный претендент на шотландский трон!

Суббота, 18 октября. День

Англия, Беркшир, Большой Виндзорский парк

— Ты уверен? — насупился Хазим, трясясь рядом с Ахметом в тесной «Тойоте». Он не трусил, просто очень боялся ошибиться в выборе, спутать подходящий случай с единственным шансом.

— Уверен! — сердито обронил Бехоев, крутя баранку. — Опять ты за свое?

Татаревич смолчал, воздыхая в плену тревог.

Подвывая, битая, мятая «Королла» пересекла Длинную аллею, которой больше подходило название «Широченная» — стелясь прямо и не сворачивая, она упиралась в башни Виндзорского замка.

«Тойота» нырнула в заросли парка, а за нею, как вьючные лошади в поводу, юркнули пикапы. Заросли, впрочем, скоро сошли на нет — множество деревьев вырубили в войну, и нынче прятаться можно было лишь в разрозненных рощах, между травянистых возвышенностей или в тени старинных дубов.

— Мне передали донесение агента прямо из замка, — напористо излагал Бехоев, — и я же тебе показывал снимок со спутника! А эти все — на поляне в южной части парка, чуть в стороне от озера Вирджиния Уотер! Все разом! Королева, выводок принцев и принцесс, разные, там, герцоги с герцогинями, долговязый Тони Блэр и куча министров в придачу! Половина поляны укрыта легкими шатрами, где эти пьют и жрут! Кстати, лондонцев сегодня в Большой Виндзорский парк не пускают — дескать, тамошним оленям делают прививки… Хазим! Это наш шанс! Накроем их всех, к такой-то матери!

— Да что ты меня убеждаешь? — кисло поморщился Татаревич. — Сам же знаешь, мы ведем в бой неопытных бойцов! А там охрана!

— Охрана⁈ — гаркнул Ахмет. — Ха! А ты в курсе, что все эти королевские гвардейцы два раза лопухнулись в Букингемском дворце? Дважды в спальню к королеве проникали мужики с улицы! Вот так вот, запросто! Дважды! Нашел стражей… — он притормозил, и заглушил рокотавший движок. — Приехали, вроде… Дальше нельзя, услышат шум моторов. Внешнее оцепление мы сняли, да там всего двое бдело, а внутреннее… Сейчас мы им и займемся! Проредим, хе-хе…

Боевики покидали пикапы — вылезали из кабин, аккуратно прикрывая дверцы, или лихо перескакивали невысокие борта.

— Всё, парни, — подсевшим голосом сказал Хазим, — сегодня наш день! Сегодня мы накажем Виндзоров — выведем, как тараканов! Только помните… Знаю, что вам всё это по десять раз говорили! Послушайте и в одиннадцатый! Окончится обстрел — сразу надевайте противогазы. Хрен его знает, куда ветер подует! А теперь, что по плану… Занимаем позиции метров за двести-триста от цели, с четырех сторон света. Шатры будут видны хорошо, белые на зеленом, но цельтесь тщательно! Отстрелялись — уходите, по машинам — и газу! Хм… Итак. Север, позиция у озера Вирджиния — группа Чидози…

Громадный негр, чьи бугрившиеся мышцы распирали камуфляж, зловеще улыбнулся.

— Юг, позиция у «Двух дубов» — группа Омара.

Молчаливый араб со рваным шрамом через всю щеку слегка поклонился, и поправил ремень с увесистым револьвером «Магнум».

— Восток, позиция у римской руины — группа Даррена.

Шустрый рыжий ирландец весело ухмыльнулся, и рукавом подтер нос.

— Запад, позиция у какой-то часовни — моя группа. Датч Хоган! Твоя группа в резерве. Удачно отстреляемся — изобразите санитаров…

— Добьем, не беспокойся, — кивнул тощий голландец с узким острым лицом, бледный, как ангел бездны Аббадон.

— Не сомневаюсь… — Хазим оглядел всех напоследок, и скомандовал: — Выдвигаемся! Группа Ахмета — впереди! И чтоб все были на связи!

* * *

Мобильная группа Татаревича шла быстро, но скрытно, следуя местности — низинкой между холмов, через рощу платанов, промоиной… Объевшиеся местные олени лишь сонно глядели на людей, но не мешали их охоте.

Трое из расчета тащили на спинах разобранный миномет, Хазим волок боеприпас, а двое посматривали кругом, готовые открыть огонь, задавленный глушителями. Во избежание.

У часовни минометчики, кряхтя, собрали «средство доставки», подкрутили, подвинтили, нацелились, ориентируясь на белевшие вдали шатры и тенты. Глянув по сторонам, Татаревич прижал усик микрофона к губам, и негромко сказал:

— Первый на связи. Доложить готовность.

— Второй — Первому. Готовность раз.

— Третий — Первому. Сняли двух гвардейцев, или кто они тут… Всё тихо. Будем готовы через полминуты.

— Понял… Четвертый!

— Четвертый — Первому! — отозвался запыхавшийся голос. — Нарвались на группу спецназа! Двоих положили, третий дохнет. У нас все готово, в принципе. Ждем команды!

— Первый — Пятому.

— Все норм, — приглушенно сказал Ахмет. — Троих… того.

— Третий — Первому! Готовы!

— Вас понял… — Хазим прикрыл глаза набрякшими веками, чуя, как душит горячая кровь, и перещелкнул тумблер. Каркнул заветное: — Всем! Огонь!

Минометчики из его группы мигом ожили. Первая мина канула в ствол…

Хлопнуло по ушам, а боеприпас взвился по крутой дуге. Второй ушел — все разом пригнулись. Третий… Четвертый…

— Всё! — резко выдохнул Хазим. — Сэм, «подарок» в ствол — и уходим!

Сэм, черный как сажа, сверкнул белыми зубами, и сунул в миномет плитку «си-четыре» с примотанным взрывателем. Две минуты в их распоряжении…

Очередь из автомата оглушила и опрокинула Татаревича. Мелькавшие пятнистые фигуры едва узнавались, всё плыло перед глазами, а в груди плеснулась резучая боль. Вдали глухо бухало…

…Хазим ощутил себя лежащим на траве. Рядом маячила облупленная стена часовенки. Как злой дух, возник громила в полном боевом, следом материализовались еще трое, пощуплее. Самый худой, наставив на боснийца свой автомат, взвизгнул:

— Встать!

— Чертям привет передавайте, ребята, — ухмыльнулся Татаревич, пуская розовые пузыри.

Ствол миномета рванул, как снаряд, сметая троицу автоматчиков. Осколки провыли над Хазимом, и он возвел глаза к небу:

— Да, вроде, и не к чему уже, Господи… Но все равно… Спасибо…

Босниец ощутил умиротворение и благодать. Он же всё видел — мины падали кучно, накрывая цель… Шатры вздувались, лопались, опадали, а тяжелые клубы газа свивались в убийственное облако — оно расплывалось, мгновенно отнимая жизни.

'Засмотрелся… — подумал он с мимолетным огорчением. — Вот и утратил бдительность… Ребят жалко… — веки с трудом поднялись, открывая глазам бледно-синее небо.

«Гайда… Амира, доченька… Скоро свидимся…»

* * *

«Лендровер», угнанный у офицеров почетного эскорта, домчался с дрифтом, звеня поршнями. Ахмет выпрыгнул, кинулся к товарищу, падая на колени, и засмеялся хрипло:

— Живой! Ты живой!

— Нет… — прошелестел ответ. — Как… там?

— Всех положили, Хазим! Всех! Наповал!

— Это хорошо… — выдохнул Татаревич, и умер.

Глава 8

Понедельник, 20 октября. День

Москва, улица Мосфильмовская

В павильоне скучились потёмки, изрезанные лучами на тени, недвижные и шатучие. Уютный, теплый полумрак наполнялся отголосками — лексемы, то высокие и звонкие, то глухие и низкие, но одинаково невнятные, сливались в живое шумство.

Павлов поманил меня за собой, и мы на цыпочках поднялись по гулкому трапу на узкий балкончик с дырчатым полом, заставленным «юпитерами». Осторожно переступая вязки кабелей, я бочком протиснулся в закуток, откуда открывалась вся съемочная площадка, ограниченная декорацией — полукруглой переборкой звездолета. На ее фантастическом фоне толклись и Рита, и Талия с Инной.

А над площадкой, прямо напротив «нашего» с Павловым балкона, упруго покачивался мостик, изображавший верхнюю палубу — там топтались Саша Дьяченко, игравший Дива Симбела, инженера-пилота, и Фриске в роли Менты Кор, второго астронавигатора. Ослепительно улыбнувшись, Жанна помахала мне рукой и даже подпрыгнула, отчего мостик угрожающе заколыхался.

Я отзеркалил ее улыбку. Мы с Леей на днях пользовали «темненькую из 'Блестящих». В четыре руки «сварили» рак мозга, а после я лечил Жанну от бесплодия…

Гладить стройные бедра красотки занятие приятное, но не самое легкое — ладони Фриске лежали у меня на плечах, и я чувствовал, как вздрагивают тонкие пальцы. Всё ближе, ближе к моей шее…

Спасибо Лее — она заняла оборонительную позицию у меня за спиной, «чтоб эта не полезла с обнимашками!» Так, вот, и выстоял…

— Приготовились! — гулко разнесся голос режиссера, усиленный мегафоном. — Мото-ор!

— Есть мотор…

— Сцена три — «Перед стартом». Кадр два, дубль один!

— Камера!

— Есть!

— Начали!

…Рита стояла в спокойной подтянутой позе, с бумажной книгой в руках. Суровая смелость выражалась во всей ее гибкой фигуре, одетой в свободные брюки и обтягивающую блузку с засученными рукавами. Только толстый сигнальный браслет выше локтя левой руки выдавал в ней звездолётчицу.

Она смотрела поверх книги, крупные пряди густых волос спадали на нахмуренный в усилии мысли лоб. Та же напряженная дума отражалась в скорбном изгибе полных губ и черточках вокруг глаз.

Коротко вздохнув, Рита отложила книгу на чехол машины для чтения, и огляделась. В круглом зале, тоже по центральной оси корабля, прямо под пилотским сфероидом, уже собирался экипаж. Ожили циферблаты дублерных приборов, и в тот же миг из люка в потолке скользнул диск, спустивший Менту Кор и Дива Симбела.

Тихо запела настроенная на си бемоль струна ОЭС, озвучивая, что охранители электронных связей работают в штатном режиме. Звездолет более не требовал внимания и шел по заданному курсу в направлении галактического полюса.

— Красное солнце Торманса находится в созвездии Рыси — темной, бедной звездами области… — нарушила Фай выжидательную тишину, оборачиваясь к огромному экрану. На его вогнутой черноте круглился Торманс — шар густо-синего цвета, местами — фиолетового. Под ним, едва заметный, плыл пепельный диск спутника. — Такой запечатлела планету чужая экспедиция с планеты в созвездии Цефея. Видите? Под алым солнцем нет зелени, вся растительность — коричневого цвета…

В разрывах облаков рябили свинцовые моря, желтели хребты, стелились шоколадные равнины с пыльными пустошами и черными зигзагами рек.

— Здесь должны отсутствовать резкие перемены климата, землетрясения или ураганы, которые нам пришлось так долго смягчать, — немного важничая, как будто изображая более солидного ученого, заговорил Лёша Комашко, он же Тор Лик, астрофизик и планетолог. — Если так, то на Тормансе жить легко!

— По-видимому, вы правы, — согласился Гриф Рифт, командир звездолета. Его мужественное, словно рубленое лицо затвердело в выражении хмурой заботы. — Но зачем же тогда Торманс? Может быть, состояние планеты не так уж плохо и учитель Фай Родис только воскресил миф прошлого? Говорили, что он чересчур смело наименовал планету, основываясь лишь на предварительных данных. Орбитальные демографические профили экспедиции цефеян показали численность населения порядка пятнадцати миллиардов человек. Оборот водной массы и характер рельефа свидетельствуют о невозможности процветания столь большого числа людей. Избежать голода можно, если на планете открыт или принят по Кольцу аутотрофный синтез пищи, минующий посредство организмов высшего порядка. С Великим Кольцом они не сообщаются, а отказ в приеме чужого звездолета целой планетой говорит о существовании замкнутой централизованной власти, для которой невыгодно появление гостей из космоса. Следовательно, эта власть опасается высоких познаний пришельцев, что показывает низкий ее уровень, не обеспечивающий должной социально-научной организации общества. Никто другой не ответил на зов звездолета цефеян. Это значит, что олигархический строй не позволяет пользоваться мощными передатчиками никому, даже в чрезвычайных случаях.

Грифа Рифта играл Александр Бухаров — в гриме, в полном костюме астронавта, то есть легкой куртке со стоячим воротником и свободных брюках, он выглядел достаточно брутально — «капитан, обветренный как скалы».

— В таком случае, на планете имеет место подавление индивидуальных интересов, ведь звездолет — такое событие, на которое должны были откликнуться миллионы людей. — Вертикальная морщина легла между бровей Фай Родис. — А из истории планет известно, что такая система всегда совпадает с научной отсталостью и техническим регрессом…

Инна, вошедшая в образ Чеди Даан, социолога-лингвиста, живо воскликнула, еле сдерживая молодое нетерпение:

— Кин Рух прав! Огромное население без ускоренного прогресса быстро истощит ресурсы планеты, ухудшит условия жизни, еще ослабит прогресс — словом, кольцо замкнулось!

— Подобными словами мой учитель обосновывал свое наименование планеты, — согласно наклонила голову Фай, послав Чеди легкую улыбку, — ибо мучение людей по формуле инфернальности в таких условиях неизбежно.

— Вы подразумеваете старую формулу или ее новую разработку, данную Кин Рухом? — деловито осведомилась Чеди.

— И то, и другое, — дрогнули губы Фай. — Теория выдвинута и названа одним философом и ученым ЭРМ.

— Я знаю, — быстро ответила Чеди Даан, — это был Ефремов, живший в пятом периоде!

— По-моему, — шепнул я Павлову, — в романе был указан Эрф Ром.

— А, по-моему, — ухмыльнулся автор сценария, — я перевел правильно! Тс-с!

— … Обсудим теорию позднее, — мягко сказала Фай. — Став спутником Торманса, мы сможем наблюдать его жизнь. А сейчас разделимся на две группы. Каждый будет готовиться к многогранной просветительской деятельности, которая ждет как остающихся охранять «Темное Пламя», так и тех, кто ступит на запретную почву планеты.

— Но если они снова не захотят? — вскинул бровь Див Симбел, что придало его смуглому, чеканному лицу мефистофельское выражение.

Неласковая улыбка тронула губы Фай.

— Я придумала прием, который откроет нам доступ на планету.

— Кого вы возьмете из команды корабля? — заинтересованно спросил Соль Саин, инженер-вычислитель.

— Кроме меня и трех специалистов экспедиции, то есть Чеди, Тивисы и Тора, необходимы врач, технолог и вычислитель высшего класса, владеющий методами стохастики. — Голос Фай Родис, как будто в попытке устранить личные пристрастия, зазвучал в официальной тональности. — В качестве технолога высадится Гэн Атал, обязанность которого по броневой защите корабля возьмет Нея Холли, вычислителем будет первый астронавигатор Вир Норин, а врач — она у нас одна.

— Благодарю, Фай! — пропела Талия в роли Эвизы Танет, врача Звездного Флота, и послала воздушный поцелуй. Она для полного соответствия образу даже волосы хной перекрасила в огненно-рыжий цвет…

Вир Норин — его играл Даниил Страхов — обрадованно кивнул, не сводя с начальницы экспедиции глаз, и легкий румянец окрасил его щеки, бледные от напряженной работы последних месяцев в тесных отсеках корабля. Гэн Атал лишь плотно сжал тонкие губы.

— А как же я? — недовольно воскликнула Настя, по-моему, лет с семнадцати вошедшая в сексуальный образ Оллы Дез, инженера связи. — Я подготовилась к высадке и нахожусь в самой лучшей форме! Я думала, что тоже смогу выполнять двоякую роль исследователя и демонстратора! Показать Тормансу пластические танцы…

— И вы покажете, Олла, несомненно… — возразила Фай, пряча улыбку в ямочках на щеках. — Через экран нашего корабля. Вы нужны здесь — для связи с личными роботами и отдаленной съемки. Впрочем, если всё будет благополучно, то каждый из нас станет гостем Торманса.

— А пока расчет на самое худшее, — поморщилась Олла Дез.

— На худшее, — усмехнулась Фай Родис, — но не самое…

— Стоп! — крикнул режиссер, что сидел на краешке стула, напряженный, весь подавшийся к съемочной площадке. — Снято!

— Перерыв, товарищи! — огласил его ассистент, худой и длинный парень. Определение «высокий» или «рослый» к этому дрищу-очкарику не подходило никак.

Мы с Павловым спустились со своего насеста. Мне перепал Ритин поцелуй, а Сергею Иванычу досталась лишь беглая улыбка. Но он и той рад был.

Николай Ричардович подошел, отпыхиваясь, и крепко пожал мне руку.

— Как будто мешки тягал с картошкой! — нажаловался он. — Уф-ф… Ваша Рита — просто чудо какое-то! — режиссер глянул на «четырех граций», оживленно щебечущих с Жанкой и Аней Самохиной. — Нет, правда! Я помню ее в роли Литы Сегаль, вышло бесподобно, но все же Гайдай загрубил образ, не дал раскрыться в Маргарите ее драматическому таланту, а он таков, что пугает меня… Да! — он развел руками. — Я чувствую порой собственную беспомощность… Помню, как папа ругался, и клялся, что больше ни за что не станет возиться с актерами-детьми! «Москва — Кассиопея» вымотала его. А тут… Взрослая, красивая женщина… Она всё понимает с полуслова, и не играет даже, не перевоплощается… Рита — живое воплощение Фай Родис! Вот так смотришь иногда — и немеешь. И декорации кажутся реалом! Эх, сюда бы режиссера покруче…

— Нормальный вы режиссер, — утешил я Викторова. — Если хотите знать, то ваши сомнения в собственном таланте даже успокаивают — значит, думаю, не зазвездился, не упокоился, а готов расти! Лично мне очень понравилось, как вы «осовременили» отцовскую «Через тернии к звездам», как вписали графику и прочие спецэффекты. Получилось круто!

Режиссер слабо, хотя и довольно улыбнулся.

— Так это не моя заслуга, а Натальи и ее «Исидис»! А я так, с боку припека… Даже пошутить на экране по-отцовски не умею!

— Николай Ричардович, — серьезно заговорил я, — ваш отец лучше всех снимал кинофантастику. И даже его ирония была уместна. Но где? В «Отроках во вселенной»! Согласитесь, что шуточки неприменимы к «Часу Быка», там слишком много горькой, страшной правды. Лишь кое-где можно улыбнуться… Хотя бы в той сцене, что в заповедном лесу, по дороге в Кин-Нан-Тэ — там Гэн Атала призывают к действию, а он с сожалением смотрит на свою уютную надувную подушку. Не дают, мол, покоя! А так… — я пожал плечами. — Понимаете… Для меня ваш фильм не только и не столько киношедевр, сколько наглядная агитация. Плоско, да? А вы представьте себе то множество юных, неокрепших мозгов, что увидят, впитают вашу картину! Да она просто обязана стать «эпохалкой», иначе я не дождусь никакого воздействия на тех, кто готов к Подвигам Геркулеса!

Посмеиваясь, Викторов расслабился. Скользнул по мне взглядом, и молвил осторожно:

— Слух прошел, что на фильм, хоть он и не снят еще, уже кляузу накатали… Этот… как его… Зибель… Зигель…

— Цигельтруд, — усмехнулся я. — Да там и Улицкая подписалась, и Ахеджакова какая-то… Позавчера разбирали в отделе по культуре. Ни за что не догадаетесь, какой изъян эти писучие деятели выискали в вашей картине! А вы азиатов унижаете! Да-а! На Торманс же, в основном, не европейцы подались, а китайцы — те самые, у которых «муравьиный лжесоциализм». Ну и… Вот, мол, Викторов позволяет себе разнузданный шовинизм с расизмом, а Гарин это безобразие «крышует». Короче, «редиски» мы с вами, нехорошие человеки…

— Фу-у… Вонь! — режиссер брезгливо поморщился. — Отстой…

— И не говорите!

Мимо пробегал Нигматуллин в лиловой накидке, вышитой причудливо извивающимися золотыми змеями, занятый в роли Яна Гао-Юара. Шутя, он нанес мне стремительный удар-укол. Я рефлекторно выставил блок — и пожал протянутую руку.

— Знаете, стоило дать почитать сценарий тайкунавтам из Звездного городка и сказать, кто в главной роли, как они вылупили свои узкие глаза от восторга! Вместе ж с Ритой тренировались, соки из себя выжимали на центрифуге! Вот такая реакция от униженных и оскорбленных… — Моя легкая улыбка приобрела неласковый оттенок. — А этим… «светлоликим» я еще устрою!

Помолчав, покусав губу, Викторов заговорил тихо, но взволнованно:

— Скажите, Михаил Петрович, а вот вы сами… Вы верите в коммунизм? Конечно, глупо спрашивать об этом секретаря ЦК КПСС, но все-таки?

— Коммунизм — не та экстенция, чтобы верить, — спокойно ответил я. — Это высшая форма общества, до которой ни нам, ни нашим правнукам не дожить. Мы можем лишь наметить верный путь развития, а уже наши потомки, двигаясь по осевой, станут коммунарами… если не собьются с дороги! — уголок рта у меня дернулся в усмешке. — Изобилия, того самого «…каждому по потребностям», достигнуть несложно, но коммунизм — это другое, это всеобщее духовное благоденствие! «Душное», как кривятся наши оппоненты… Я как-то беседовал со Стругацким — с Борисом Натановичем. Для него коммунизм — такое общественное устройство, которое обеспечивает каждому гражданину возможность свободно заниматься любимым трудом. А для меня и этого мало! Хотя, если честно, Мир Полудня представляю себе очень смутно. Ну-у… — я неопределенно покрутил кистью. — Всю однообразную, поддающуюся алгоритмизации работу делают машины, а люди заняты только творческим трудом. Когда и если возникают критические ситуации, бросается клич — и в прорыв устремляются — с охотой и удовольствием! — многочисленные добровольцы… Вот только всё портит главная проблема, главная проблемища «прекрасного далёка»: чем занять миллиарды людей, труд которых перестал быть необходимым для общества? А выход один — надо создать Высокую Теорию Воспитания и начать подготовку Учителей. Задача на ближайшие сто лет!

— И наш фильм — наглядное пособие? — тонко улыбнулся режиссер.

Я мотнул головой, и воздел палец:

— Урок! Урок добрым молодцам и красным девицам.

— Внима-ание! Свет! Приготовились! — разнесся голос ассистента, и я прекратил дозволенные речи.

Вторник, 21 октября. Утро

Лондон, Пикадилли

Мощный пикап «Додж» был загружен с горкой — две бочки бензина, ящики с провизией, лекарствами, патронами… Пара пистолетов в бардачке, «калаши» под сиденьями, а сзади, довеском, гранатомет и убойный «ручник».

Эндрю Брюс вел машину красиво, умело, и моторизованный зверь слушался хозяина — рычал на пеших беженцев, шугал велосипедистов; нетерпеливо взрыкивая, обгонял машины лондонцев, набитые домашним скарбом. Исход.

Столица Великобритании стремительно пустела — те, кто побогаче, давно вылетели на континент, кратно переплачивая за билеты, бросая движимое и недвижимое. И лишь теперь, когда обрушившийся на острова хаос стал корежить всех и всё подряд, в бега ударился средний класс. А городом овладели мигранты…

Бехоев мрачно посматривал в окно на чадящие «Бентли», на битые витрины дорогих магазинов, откуда черные и цветные оборванцы тащили короба с телевизорами, тряпьем от кутюр и прочим барахлом.

— У варваров праздник, — хмыкнул Эндрю. — Империя сокрушена, грабь награбленное!

На дорогу перед пикапом нетвердой походкой вышел чернокожий в толстовке и фантастических розовых лосинах, обмоченных до колен. Под мышкой он волок навороченный «бумбокс», а свободную конечность выпростал из рукава, продемонстрировав Брюсу средний палец.

Водитель мягко улыбнулся. «Додж» вильнул, краем бампера сбивая невежливого африканца.

— Спасибо, что меня подобрали, — пробурчал пассажир. — Напился, наклюкался… Разве что не обделался, как это чмо…

— Пустое! — повел кистью Эндрю. — Вы, вероятно, не мусульманин?

— Я — осетин, — кривовато усмехнулся Ахмет. — И скорее православный, чем правоверный. Вот и надрался…

Водитель понимающе кивнул, его тонкие губы скривились в горестном изломе.

— Я прекрасно вас понимаю, Ахмет Рамазанович. Татаревич был вам другом, а терять друга всегда нелегко. Но и вы поймите — Хазим умер не сейчас, а тогда, в Сребренице… Да он мне с первой встречи напоминал призрак, не упокоенную душу! И вот свершилось отмщение, и сошла благодать… Дать пивка?

— Само пройдет… — Бехоев отер лицо, будто вознося молитву. — Я сильно ругался? Бил кого-нибудь?

— Да нет, — улыбнулся Брюс. — Орали только. «Всех пере-р-режу! Всем кр-ровь пущу!» — качнув головой, он захмыкал: — Обожаю русский язык! «Да нет»! До чего ж восхитительный сюр! О, нарисовались…

На площади Пикадилли, будто обороняя фонтан Антэроса, глыбились угловатые БТР натовского патруля. Из окон огромного особняка напротив валил дым, но патрульных это не касалось. Нахохлившись, надвинув каски, они выглядывали из люков, пошевеливая пулеметы.

— Через центр не проедем, там всё блокировано… — Эндрю свернул в проулок. — Королевские гвардейцы со всех сил реабилитируются, стерегут подходы к Вестминстерскому дворцу! Кстати, королева выжила.

— Что-о⁈

— Не дергайтесь, мой друг! — суховато рассмеялся Брюс. — Елизавета полностью утратила память, стала овощем. Да и много ли на ней вины? Она лишь царствовала, то есть была символом монархии, полностью отказавшись от своей собственной жизни, а если и правила, то лишь в кругу семьи. Вон, бедную Диану до смерти зашпыняла… М-м… Тоже вкусное слово…

Перед мостом пикапу пришлось-таки встроиться в общее автостадо. Машины тащились бампер к бамперу — монструозные джипы, кургузые малолитражки, поюзанные седаны, придавленные тюками и ящиками, беленькие грузовички, как будто вставшие на цыпочки…

А вот лица у отъезжающих выглядели одинаково — испуганными, усталыми, растерянными. Чего им ждать? К кому приткнуться? Как пережить напасть?

За мостом поток автомобилей делился надвое — одна половина гнала к Евротуннелю, а другая устремлялась в глубинку — там и со съестным попроще, да и валежника полно, на всю зиму хватит…

— И куда мы? — небрежно спросил Бехоев, принимая верховенство Брюса.

— В Шотландию, мой друг. Едва отгремели взрывы под Виндзором, как я позвонил Алексу Салмонду — и он мне поверил! Наплевал на все кодексы, да и стал собирать ополчение, завел милицию из местных, выставил блок-посты на дорогах… Само собой, крикуны с болтунами и в Эдинбурге нашлись! Ничего… Стоило десяток самых ретивых повесить на площади, как крики стихли, а болтовня прекратилась. Но больше всего мне понравилась даже не решимость, а сноровка Алекса! Он ведь и Ольстер под себя загреб! Да-а! Жестко насадил простой и доступный «закон револьвера»… Ну, в нынешних реалиях, скорее, «закон крупнокалиберного пулемета», хе-хе…

За городом стало чуть спокойней. Лондон грузно серел позади, клоня шлейфы пожаров, а нескончаемые колонны беженцев дисциплинированно катили по разрешенным полосам.

Затейливо выругавшись по-русски, Эндрю резко взял вправо — и погнал по встречке. Мотор торжествующе заревел — рыком хищника, обгоняющего покорное стадо.

Бехоев криво усмехнулся, глядя на изумленные лица за стеклами новеньких или чиненных авто — от дорогущего «Ягуара» до винтажного «Моррис Минора» — и хрипло рассмеялся, словно переболев тоской и грустью.

Виндзоров они стерли из Книги Судеб, но Англия-то, вот она. Надо, значит, и ее вычеркнуть, чтоб не гадила больше!

* * *

Брюс хорошенько подумал — и съехал с широких автострад, руля по старым узким шоссе, что петляли, огибая дубравы, мимо старинных усадеб и запущенных ферм.

Провинция затаилась, попряталась, боясь нашествий горожан. Мелкие деревушки словно вымерли — не видать никого, не слыхать, даже собаки помалкивали. Частенько витрины лавок и окна домов были заколочены фанерой, но Бехоева не отпускало ощущение, что за ним наблюдают, пусть и боязливо, но чей-то палец ласкает-таки спусковой крючок ружья.

Подъезжать к мотелям Брюс и не пытался — даже семиэтажный «Холидэй Инн» стоял, зияя выбитыми окнами, ограбленный и пустой. Там же, впервые за все время, Ахмет увидал полицейскую машину — изрешеченную длинной очередью и брошенную.

Англия, как обезглавленный динозавр, чудовищный и живучий, все еще тыкалась обрубком шеи, скребла когтями, стегала шипастым хвостом.

Леди и джентльмены, некогда чопорные, спустили с поводка тех жутких тварей, что жили внутри них, прячась под смокингами и модными платьями. «Белые сахибы» как будто состязались в запредельной жестокости с ордой мигрантов, легко превосходя дикарей — опыта в генах хватало, а все табу долой.

Вечерело, когда Брюс свернул с пустынной дороги, залегшей среди лугов и рощ. Пикап с коротким треском повалил легкий заборчик со строгой надписью «Частная собственность», и проехал к аккуратному, словно игрушечному амбару, полному душистого сена.

— Всегда мечтал попрать священное право землевладельца… — благодушно ворчал Эндрю, тормозя. — М-м… Как это… хорошее такое слово… А-а! Сварганишь ужин? Бутыли с водой в кузове, там же консервы. А я костерок организую.

— О’кей, — согласно кивнул Бехоев, заодно одобряя переход на дружеское «ты».

Если запарить сублимированную лапшу, да смешать ее с тушенкой, то получится вариация на тему макарон по-флотски…

Не прошло и получаса, как оба агента сидели у огня и наворачивали импровизированное яство, а над ними густо синело небо, заволакиваясь ночной чернотой.

Будущее обещало лишь опасности, да тревоги, но закаленные сердца бились ровно, гоняя по жилам горячую, неуемную кровь.

Четверг, 23 октября. Утро

Ново-Щелково, проспект Козырева

— Помнишь, я тебе рассказывал, как лечил тех бедолаг на нашем пляже? Ну, летом, помнишь?

— Помнишь, — с серьезным видом ответил Киврин.

Я оттолкнулся руками от подоконника, и присел за директорский стол, заставленный телефонами. Среди новеньких аппаратов выделялась старая «вертушка» с чеканным гербом — мечта любого сановника.

— Мне полагается ха-ароший втык за то, что так и не задался вопросом: откуда взялась уйма энергии, которая рекой текла через Наталишку в течение более чем получаса? — разгорячился я. — А ведь это практическое подтверждение одного из тезисов теории сознания Иверневой: энергия темпоральная может напрямую преобразовываться в энергию психодинамическую, причём практически со стопроцентным капэдэ!

— Генеративный эгрегор! — щегольнул Корнеев, бухаясь в мякоть кожаного кресла. — Это у паранормов такая… Ну, как бы структурированная виртуальная сеть, называется — домен.

— Чего-чего? — нахмурился Володька. — Я тебе не шеф, я просто норм!

— Домен состоит из связанных между собой нейронных кластеров… — терпеливо заговорил я. — Вообще, если уж разворачивать аналогию с компьютерами, то домен подразумевает наличие доменного контроллера — сервера, где установлен активный каталог. АК централизованно управляет ресурсами сети… Ну и юзерами, само собой, и их группами. А в генеративном эгрегоре роль доменного контроллера перенимает «энергетик» — вот, как моя внучка! Одно из ядер ее метакортекса и есть подобие активного каталога. А каждый из членов домена, как только «энергетик» его авторизует, может подключаться к сети, подзаряжаться, что ли! Тут самое интересное в другом — психодинамическая энергия домена превышает, иногда значительно, суммарную энергию всех его членов. Дополнительная психодинамическая энергия берётся как бы ниоткуда, налицо кажущееся нарушение закона сохранения, но оно именно что кажущееся! На самом деле, из ничего энергия не возникает — это самый настоящий виртуальный вариант «двигателя времени». Помнишь, как мы с ним бились?

— Да мы и сейчас с ним бьемся… — проворчал Киврин, мостясь на угол стола. — Получается, что твоя малышка, вот так вот, запросто, отбирает энергию у хода времени?

— Получается, что так! — развел я руками, мимолетно испытав смешную гордость за внучку.

— Надо Наталью Иверневу к нам пригласить! — заерзал Витёк. — Я пытался одолеть ее теорию сознания, да куда там…

— А ты этой идеей с Ядзей поделись, — ухмыльнулся Владимир. — Она просто обожает, когда ты на красоток заглядываешься!

— Ха! — презрительно отреагировал Корнеев, однако рдеющие уши выдали тщательно скрываемую истину, и он забарахтался: — Нет, ну а как еще-то? Это ж не просто в мозгу всё происходит, и даже не в этом… как его… метакортексе, а вообще в микромире! «Запутанные нейронные микротрубочки приводят к коллапсу квантовой волновой функции в соответствии с редукцией Пенроуза, образуя конденсат Фрёлиха в суперпозиции»… Каково⁈ И как тут подберешься? К живому-то мозгу, детскому тем более!

— Не пугай нас сложностями, Витёк, — забурчал Киврин. — Пуганные мы…

— Стоп! — сказал я, шлепая ладонью по столешнице, и словно ловя идею, носившуюся в воздухе. — Если метакортекс Наталишки выстраивает генеративный эгрегор, преобразуя темпоральную энергию в психодинамическую, то ее прелестная головка должна усиленно излучать тахионы…

— Детекторы! — выпалил Виктор в подскоке, и затараторил, будто на экзамене: — Любые реакции слияния или деления атомных ядер сопровождаются эмиссией нейтрино, а любые хронодинамические реакции — эмиссией тахионов!

— Садись, «пять»! — фыркнул я и задумался. — Вот, сбил меня с мысли… А! Если Наталишка реально отбирает темпоральную энергию, то время вокруг девочки течет медленнее — и тогда хронометр на ее руке будет слегка отставать.

— Ух, здорово! — хищно оскалился Витёк, и крепко потер ладони. — А еще можно проверить, как зависит интенсивность психодинамической флуоресценции ивернита от плотности тахионного пучка!

— А шеф с Наталишкой изобразит эгрегор! — Володька хлопнул себя по коленям. — Ну, и Талию можно позвать… И Васёнка до кучи…

— Всё, понятливые мои! — вскинул я руки. — Кыш отсюда! Готовьте приблуды и… и вообще — арбайтен! А меня в Кремле заждались.

— Яволь! — рявкнул Киврин.

— Аллес гут, — поддакнул Корнеев.

Тот же день, позже

Москва, Кремль

Мне уже намекали, что можно и на «Чайку» пересесть, но я хранил верность своей «волжанке». Лимузин «ГАЗ-15» красив и статусен, но это — понты, а мне ничего никому доказывать не надо.

Выехал я пораньше, соблюдая принцип «лучше обождать, чем опоздать», и катил не спеша. Гнать я умею, и поддаюсь порой желанию набрать скорость, чтобы стрелка дрожала у двухсот, но сегодня с утра меня одолела меланхолия.

Держа баранку одной левой, правой я утопил клавишу магнитолы и добавил громкости.

— … хард Шрёдер заявил, что обязательно проведет консультации с ГДР на тему создания в будущем единого союзного государства. Процесс этот, по словам канцлера, очень небыстрый, ведь экономические и политические системы Западной и Восточной Германии разные, но дорогу осилит идущий. В Берлине эту инициативу Бонна пока никак не комментируют… — В эфире послышался шелест бумаг. — Как сообщают наши корреспонденты, свет в окнах Вестминстерского дворца не гаснет третьи сутки. Поскольку в результате газовой атаки Великобритания лишилась не только королевской династии, но и доброй трети кабинета министров, парламент судорожно пытается сколотить хотя бы временное правительство. Однако неразумные действия как консерваторов, так и лейбористов лишь усиливают тяжелейший кризис…

— Так вам и надо, — проворчал я. — Обожаю зеркальные ответы…

Когда ко мне в кабинет ввалились зам с Аллочкой, Витёк с Ядзей, да скороговоркой, перебивая друг друга, выложили новость про Виндзоров, я молча достал бутылку «Хванчкары», и разлил по бокалам, шустро подставленных секретаршей.

«Не чокаясь!» — сказал сурово, но не об особах королевской крови была моя печаль. Я поминал наших. Жертвы имеют право на справедливость…

— … Только есть один нюанс, — продолжала дикторша с милым пришепетыванием, — массовые беспорядки охватили лишь Англию и Уэльс, а вот региональные правительства в Эдинбурге и Белфасте сумели сохранить порядок и законность. И что же Лондон? Вчера, на совместном заседании обеих палат, парламент цинично и грубо отверг предложение шестнадцати лордов Шотландии — передать корону Великобритании сэру Артуру Патрику Эйвондейлу Стюарту, 8-му графу Касл-Стюарт, тем самым похоронив реальный шанс выйти из кризиса и одновременно восстановить историческую справедливость.

В итоге на царство пригласили герцога Эрнста Августа Ганноверского, гражданина ФРГ и дальнего родственника королевы Виктории. Возмущённые шотландские лорды в полном составе покинули парламент и уехали в Эдинбург, заявив перед этим, что «Камень Судьбы» отныне принадлежит народу Шотландии и предоставлять его для коронации немецкого герцога они не намерены. К другим новостям.

Белый дом объявил накануне об изъятии в пользу государства контрольных пакетов акций сразу нескольких крупных корпораций военно-промышленного комплекса, в том числе «Локхид Мартин», «Боинг», «Рокуэлл», «Рэйтеон» и «Дженерал Дайнемикс». Как указывает американская администрация, эта крутая мера преследует две цели — борьбу с коррупцией и повышение обороноспособности…

«Молодец, Синти…» — рассеянно подумал я, проезжая пост у Троицкой башни. Строгий лейтенант в парадке ГБ проверил мой пропуск, и лихо козырнул — зеленый свет.

Оставив «Волгу» на стоянке, приткнув ее к черному боку «ЗиЛа», распластанного по брусчатке, я неторопливо зашагал к зданию, над обширным куполом которого вился красный флаг.

Обычно заседания начинались в одиннадцать, хотя могли и задержаться минут на пятнадцать, пока члены Политбюро сверяли мнения за круглым столом в «Ореховой комнате». Мне, как кандидату в члены, полагалось место лишь за столом длинным, уже в президентском кабинете. Всегда занимаю стул с краю, не потому что скромен, а просто не люблю сидеть между…

— Михаил Петрович!

Я остановился, и подождал энергично шагавшего Путина, недавно назначенного председателем КГБ. Мне было, не скрою, интересно наблюдать за этим человеком, узнавать в нем черты, знакомые по будущим временам. И в то же время присутствовала опаска…

Улыбаясь с непритворным дружелюбием, я пожал протянутую руку.

— Побродим? — предложил Путин. — Время еще есть…

— Побродим, — согласился я, слегка напрягшись.

Мы неторопливо зашагали по еловой аллее.

— Меня ознакомили с материалами из «Особой папки», — негромко заговорил ВВП. — Ну, о моих эмоциях в тот момент умолчу… А Елена Владимировна предоставила документы… М-м… Да просто, чтобы сравнить положение в нашей… «Альфе» и… в «Гамме». Простите, еще не привык к этой… хм… множественности миров!

Я невесело хмыкнул.

— А вы представьте, что мне было думать, когда стало ясно — вокруг не мой мир, не мое пространство и время!

— Да уж… — отозвался Владимир Владимирович, и как бы встряхнулся. — Вот что. Знаю, вижу, что и Елена, и вы довольно нервно отнеслись к моему назначению. Товарищ Чебриков, вероятно, смотрел сквозь пальцы на деятельность княгини в СБС… Налаживаются связи с товарищами из «Беты», и ладно. Тем более что из «Гаммы» исходит прямая и явная угроза, тут уж не поспоришь! — помолчав, он спросил обычным голосом: — Скажите, что может произойти с нашим миром, если не прибегнуть к «хронодиверсии»?

Я глубоко вздохнул, лишь бы успокоить разгулявшиеся нервы.

— Ретроаннигиляция, Владимир Владимирович. Мы просчитывали различные варианты. В лучшем случае… хм… как бы в лучшем, всё, что рождено или создано после августа семьдесят четвертого года, обратится этаким голубым туманом, взвесью вещества в доатомном состоянии. Плюс сверхмощный выброс гамма-квантов и рентгена, по интенсивности сравнимых с излучением Хокинга от черных дыр… После такой… «флюорографии» не то, что тараканы, даже вирусы не выживут. Земля станет стерильна, безвидна и пуста…

Мой спутник слушал внимательно, изредка косясь на меня.

— Я вас понял, Михаил Петрович… — медленно выговорил он. — Вот что. — Путин остановился и серьезно посмотрел, глаза в глаза. — Не тревожьтесь о судьбе вашего проекта, я умею молчать, когда надо. И можете полностью рассчитывать на меня осенью две тыщи восемнадцатого!

Мы обменялись крепким рукопожатием и зашагали обратно. Куранты Спасской башни готовились пробить одиннадцать.

Глава 9

Пятница, 7 ноября. День

Ленинград, улица Академика Павлова

На парад мы с Васёнком сходили не на Красную, а на Дворцовую площадь — вырвались. Стечение обстоятельств.

«Четыре грации» вместе с пятой, Мариной-Сильвой, махнули на съемки в Ялту, а Юлиус сманила малышню в гости к бабе Лиде и деду Филе (даже Лея снизошла, позволяя звать себя «малышкой»).

Ну, и что делать Михаилу Петровичу с Василием Михайловичем? Холостяковать на выходных? Не наш метод.

И мы, как истые «Люди Понедельника» — того, что начинается в субботу — выехали в город на Неве. Отправились с Ленинградского в пять вечера, двумя часами позже прибыли на Московский.

Спасибо Сосницким, приютили — кандидат медицинских наук и полковник госбезопасности недавно переехали в новую пятикомнатную на Парнасе, так что место для «столичных штучек» нашлось.

Я, признаться, всегда с недоверием относился к высоткам-человейникам, однако микрорайон застраивали со вкусом и умом. Усеченная пирамида в сорок этажей издали смотрелась белой в зеленую полоску — это цвели и пахли ярусы зимних садов. Да и всей гранью огромный домина примыкал к Шуваловскому парку. А неисчислимое автостадо загнали в подземные паркинги, чтобы не портили благорастворение воздухов.

Вечером мы с Васёнком так и не достали свой «презент» — не хотели перед Юраном светить, да и поздно было. Отложили на завтра. А с утра выбрались в центр, окунулись в трепетание красного с золотым. 86-я годовщина Великого Октября.

Огромные нарядные толпы словно качались на волнах революционных маршей — полоскали стяги, круглились воздушные шарики, толкаясь скрипучими гроздьями. То и дело красный или синий пузырь вырывался из детских ручонок, и всплывал в ясную холодную синеву, но даже надутую гелием потерю провожал счастливый смех. Праздник!

Печатали шаг дюжие парни в парадках, лязгали «Арматы» и «Драконы»; остроносые крейсера в убранстве флагов расцвечивания лениво разваливали мятущиеся волны Невы — цветистые гирлянды колыхались между мачт, придавая суровым боевым кораблям несерьезное сходство с новогодними елками.

Всего на воду спустили, помнится, десять РКР типа «Атлант». По четыре единицы досталось Северному и Тихоокеанскому флотам, «Москву» приписали к Севастополю, а «Октябрьская революция», флагман Балтийского флота — вот она! — крадется мимо набережной малым ходом — чтобы все успели налюбоваться…

Жаль, что стальные гиганты, вроде авианосцев, не впишутся в Неву — им и на Балтике тесно.

Промаршировали солдатики, прошли колонны демонстрантов, но аура радостного вдохновения, настроя карнавального, не спадала — народ по-прежнему хороводил вокруг Александровской колонны, шумно растекаясь к стрелке Васильевского острова, к Невскому, далее — везде…

А мы с Васёнком добрались до Института Мозга.

Выходной день, однако рабочий ритм за порогом хлопотного хозяйства Бехтеревой лишь замедлил свое биенье. Устоялась тишина на этажах, но легкие шаги раз за разом спугивали ее. Только заглохнет чуть слышный шум, как снова — то дверь клацнет, вынося в коридор гулкий свист центрифуг, то чей-то негромкий разговор запустит еле слышное эхо.

— А, вот вы где!

Я и Васёнок развернулись, как по команде, встречая улыбками Светлану — «близняшка» упруго шагала навстречу знакомым уже коридором. Губы ее повело в дружелюбный изгиб:

— Пойдемте, покажете ваш гаджет…

Она развернулась, и зашагала обратно, ладно затянутая халатиком, общаясь с нами через плечо. И о чем еще говорить «Человеку Понедельника», как не о работе?

— Я уже рассказывала, кажется, про рецессивный ген паранормальности? — оживленно болтала Светлана. — И как он включает в мозгу совершенно иной механизм синтеза и обмена дофамина? А, ну да… В общем, мы буквально пару месяцев назад выяснили, что без дофамина метакортекс просто не вызревает, оставаясь в зачаточном состоянии, причем это наблюдается в мозгу у очень многих людей. А вот активация «гена паранормальности» при отсутствии зачатков метакортикальной структуры, ведёт в лучшем случае к шизофрении, в худшем — к глиальным опухолям мозга. Слава богу, это не частый случай…

— Надо тебе еще пару докторских защитить! — ухмыльнулся я. — Фактуру мы тебе подбросим!

Светлана весело рассмеялась, отпирая дверь лаборатории.

— Ну, материала столько уже, что биохимический аспект, а, частично, и генетический, у меня вообще не тронут! Я в докторской делаю упор на эффекты, связанные с ассоциациями метакортексов… Ну, и с последствиями этих ассоциаций. Кстати, пока писала, успела выяснить любопытный факт: метакортексы устроены подобно микророботам из романа Лема «Непобедимый» — пара ядер выполняет совершенно определённые локальные функции, а остальные… они как бы универсальный паззл — собираются в общую виртуальную структуру с такими же ядрами других членов домена. И чем больше метакортексов вступает в эгрегор, тем больше возможностей у каждого. Как только достигается определённый порог — возрастает количество ассоциированных ядер плюс их суммарная пропускная способность — эгрегор становится генеративным, и начинает преобразовывать темпоральную энергию в психодинамическую. Но тут всё зависит от «энергетика»! Если он в наличии, достаточно ассоциации пяти метакортексов, а вот без такового может и полусотни не хватить. Так что… Повезло тебе с Наталишкой!

— И не говори… — обронил я, жестом фокусника доставая брелок, и хлопая Васёнка по плечу. — Наше совместное производство! Ивернит плюс хитрая схема на гель-кристалле. Получился детектор ПДП — психодинамического поля. Проверено! Меня или Лею засекает метров с пяти, даже через бетонную стену.

— Ух, ты… — прошептала Светлана. — Дай подержать!

— Держи. А идея такая… — я обернулся к Васёнку. — Чего молчишь? Выкладывай, давай!

Огромный парниша покраснел, как маленький мальчик, завидевший старшую сестру раздетой.

— Идея в том, — забасил он, — чтобы провести без лишней огласки… Ну, как бы «скрининг» всех детей СССР на предмет выявления… Э-э…

— «Паранормиков», — подсказал я с милой улыбкой, подмигивая Светлане.

Это же был ее проект! Она его года четыре вынашивала, но и отказать в первенстве Васёнку я тоже не мог — уж слишком глаза горели…

Светлана понятливо улыбнулась мне, чуть заметно кивая.

— Да! — тряхнул головой здоровенный мой сынишка, не замечая перемигиваний. — Причем, вести этот самый «скрининг» лучше незаметно, не привлекая излишнего внимания. Детектор реагирует на ПДП с расстояния двух-трех метров, в диапазоне от ста миллифрейдов и выше. Метакортекс паранорма, даже маленького ребенка, в невозбужденном состоянии «фонит» в пределах двух-пяти фрейдов. Думаю, просканировав всех детей в детсадах и школах во время плановых медосмотров, можно выловить, как минимум, пару дюжин потенциальных целителей и «ведьмочек». Возни, конечно, много, но оно того стоит.

— Очень, очень интересно! — молвила Сосницкая с воодушевлением. — Тут, как мне кажется, самое сложное уже не с технической, а с педагогической стороны. Надо буквально пройти по лезвию бритвы, придумывая специальные программы обучения таких детей. «Паранормики» должны получить возможность развивать свои способности, не ощущая себя ни «нечистой силой», ни наоборот — «детьми богов», как полагал Дерагази…

Светлана выкладывала сухой остаток долгих размышлений, но Васёнок внимал ей с молчаливым восторгом — эфемерная идея, прямо у него на глазах, облекалась плотью.

— Ну, что ж… — вздохнув, Сосницкая протянула ему брелок, тут же засветившийся в присутствии паранорма.

Василий Михайлович бурно замотал головой и вложил детектор обратно в женскую ладонь.

— Это вам! Первый экземпляр! Единственный пока, правда…

— Спасибо… — Светины глаза просияли благодарностью, и женщина нежно чмокнула Васёнка в щечку. Громила зарделся…

А уж как засиял детектор!

Мне тоже досталось ласковое касание женских губ, и оба Гариных откланялись.

* * *

— Влюбился? — я с прищуром глянул на Васёнка.

Тот не засмущался и не обиделся.

— Светлана — потрясающая женщина, — медленно проговорил сын. — Но, уж если говорить о чувствах… Это она была влюблена — в тебя, пап! Да и почему — была? Думаешь, причина ее постоянного внимания к нам — страсть к науке? Скорее, страсть к тебе! Неутоленная, потаенная, но не слишком тщательно скрытая. Мне даже кажется, что Светлана частенько вспоминает те дни, когда ты ее лечил… Когда массировал ей ноги от пояса до колен… Помнишь, ты как-то рассказывал? Гладил Светину попу, иначе говоря!

— Ну, да! — фыркнул я. — Бесконтактный массаж мне быстро надоел. Он же не такой эффективный…

— Ага! — ехидно хихикнул Васёнок. — Разумеется, ты только об эффективности и думал! Но толк был. И есть! Посмотри только, как Светлана шикарно выглядит! А всё твой массаж… Представляешь, сколько Силы ты вбухал в близняшку?

— Ты мне зубки не заговаривай…

— Да не, пап! — у сына на скулах заиграл румянец. — Какая там влюбленность… Стесняюсь просто, вот и всё! — он смолк в затруднении, а затем уже не выговаривал, а выталкивал слова: — Знаешь, когда я слышу намеки на мои амурные подвиги, то улыбаюсь — этак таинственно! А ведь… Вот, никому не говорил! У меня же, кроме Маришки, никого не было, она моя первая — и единственная женщина.

— И ты стыдишься, что не дал воли дон-жуанистым наклонностям… — медленно промолвил я. Мне мучительно захотелось сказать ему, что был таким же в своей «прошлой жизни», женившись на Даше. Но не решился. Тем более что княгиня намекала на «Учредительное Собрание» Приората Ностромо, и вид у нее был весьма загадочный… Хотя, похоже, я просто увиливаю. Трушу, потому что. Вибрирую.

— Да не то, что стыжусь… — затянул Васёнок. — Просто… Не знаю. Жалею иногда, что рано влюбился! Даже в школе ни с кем из девчонок не целовался. А теперь… Понимаю, конечно, что жизнь полна неожиданностей, но Марише изменять не хочу. И не буду. Наверное, я слишком расчетлив и не способен на любовные безумства… Как подумаю… Ну, вот, появится у меня… э-э… любовница… — Густо покраснев, он заговорил горячо и сбивчиво: — У меня никого нет, пап! Да и не нужна мне другая! Вот честно! Я очень люблю Маришку, и хочу быть только с ней одной. Но — допустим! Допустим, появится другая… И надо будет лгать! Выкручиваться, притворяться, помнить о том, что уже наврал, а то и запутаться можно… Не! Слишком противно!

— Вот поэтому я никогда и не обманывал девушек, — подхватил я с назиданием, — чтобы совесть не мучала! А хранить верность — не стыдно. Я тебе потом расскажу… Будет время! — Мне даже полегчало от того, что чуток приоткрылся. Легкие выхватили долю свежего ветра, гулявшего над Большой Невкой. — Сына, тебе в жизни очень и очень повезло — ты встретил настоящую принцессу. О таком только сказки сочиняют, а у тебя — быль!

— Ага! — залучился Васёнок, а я хлопнул его по широкому плечу и молвил глубокомысленно:

— Вон оно как, Михалыч…

Четверг, 20 ноября. День

Ялта, набережная им. В. И. Ленина

…Инна, она же Чеди Даан, выскользнула в круговой коридор, где чуть не столкнулась с астронавигаторами.

— Идемте с нами, Чеди! — пригласила ее Жанна в образе Менты Кор. — Мы с Виром бежим потанцевать. Сегодня работа шла хорошо! Мы заложили последнюю кохлеарную программу, но внутри всё кипит от напряжения!

— Ладно, только я позову себе партнера, — кивнула Инна-Чеди, — Гриф Рифта. — И она подняла перед собой циферблат сигнального браслета.

Мента прикрыла его рукой.

— Не надо… Он поднялся на «веранду». — Астронавигаторша замялась, опустив взгляд. — Зачем тревожить Рифта?

— Как раз и нужно его отвлечь. Видимо, вы не знаете, что он пережил. Гриф Рифт потерял любимую женщину. Она погибла при вскрытии древнего склада биологических ядов. Мудрость людей ЭВР спасла всех от ужасной катастрофы ценой всего одной жизни. Но эта жизнь была самой драгоценной для Рифта.

Чеди уверенно поднялась на лифте, и вышла на «веранду» — так называлось пространство под куполом вокруг сфероида пилотской кабины. Там уже носились неистово и порывисто Тивиса Хенако и Тор Лик.

Чеди увидела Рифта, склонившегося на перила галереи и уставившегося на серебристое зеркало бассейна для гимнастики.

— Потанцуем? — с лукавым задором предложила девушка, за руку уводя инженера-аннигилятора вниз.

И хмурый повелитель звездолета невольно улыбнулся, глядя сверху вниз в разрумянившееся лицо Чеди. Они танцевали медленно и молча. Девушка почувствовала, как напряженные движения Гриф Рифта стали свободней.

— Еще несколько дней, и они, — Чеди кивнула на астронавигаторов, — получат все данные. Тогда приметесь за дело вы. — Она притворно вздохнула. — Говорят, что нет ничего страшнее, чем входить в нуль-пространство. Может быть…

Гриф Рифт наметил улыбку.

— Я найду для вас место в пилотской кабине, — мягко сказал он. — Там есть маленькое кресло за охладителем индикатора скоростей. — Его губы дрогнули в слабой улыбке. — Надо же социологу взглянуть на корни вселенной, беспощадной и убийственной для жизни, пролетающей в ее черных глубинах, как чайка в ночном урагане.

— И все же летящей! — воскликнула девушка.

— Да, — задумчиво кивнул Рифт, — в этом и заключается величайшая загадка жизни и ее бессмысленность. Материя, порождающая в себе самой силы для разгадки себя, копящая информацию о самой себе. Змея, вцепившаяся в свой хвост!

— Вы говорите как древний человек, живший узко, мало и без радости познания, — запальчиво парировала Чеди.

Мужчина повел могутными плечами.

— Все мы, как и тридцать тысяч лет назад, оказываемся узкими и малыми, едва встретимся лицом к лицу с беспощадностью мира.

— Не верю! — девушка упрямо тряхнула головой. — Теперь мы гораздо больше растворены в тысячах близких духовно людей. Кажется, что ничто не страшно, даже смерть, бесследное исчезновение такой маленькой капли, как я. Хотя… простите, говорю только о себе.

— Я и не ощутил вас учительницей второго цикла, — уголок губ Рифта дрогнул, словно в попытке улыбнуться. — Но знаете ли вы, какое страшное слово «никогда» и как трудно с ним примириться? Оно непереносимо, и я убежден, что всегда было так! С тех пор как человек стал памятью воскрешать прошлое и воображением заглядывать в будущее.

— А мир построен так, что «никогда» повторяется в каждый миг жизни, пожалуй, это единственное неотвратимо повторяющееся, — подхватила Чеди.

— Тогда примите же борьбу эмоций против мгновенности жизни, беспощадной бесконечности вселенной как естественное, как одну из людских координат человека, — с силой произнес Гриф Рифт. — Но если человек совместил в себе глубину чувств и «никогда», не удивляйтесь его печали…

— Стоп! — гулкий, с жестяным призвуком голос режиссера разнесся, загулял по павильону. — Снято!

* * *

Рита устала — съемки шли с раннего утра и без обеда. Правда, вдохновение накатывало постоянно, как близкий черноморский прибой. Порыв, задор, упоение — всё горело одним накалом.

Наташка, и та втянулась по-настоящему, «прониклась», по ее выражению. Вероятно, подействовала сама личность Ефремова — не столько даже писателя, сколько мыслителя. И перенести на экран… Нет, не готовые ответы, а те мучительные вопросы, коими задавался экипаж «Темного Пламени» — вот, где была задача задач!

Хотя… Что толку в самом переносе? Вся съемочная группа во главе с Викторовым задавалась иным: как пробить глухую оборону отроков и отрочиц, всех этих максималистов-ниспровергателей, с их гонором, великой жертвенностью и простодушным эгоизмом? Как задеть, зацепить чувства юнцов и юниц, увлечь их бунтующий разум? Пусть плачут, пусть переживают и пытаются хотя бы спрашивать!

…Рита долго мокла под душем, а после завернулась в махровый халат, толстый и длинный — он укутывал, как шубка, грел тело и давал роздых душе.

Шлепая пушистыми тапками, «Фай Родис» зашла в комнату отдыха и плюхнулась на диван, с удобством облокотившись на пухлый валик. «Чеди Даан» притулилась в другом углу — уютно поджав ноги под себя, листала газету.

— Помнишь, — фыркнула она, хрустя страницами, — как Миша ругал этих… в Лондоне? «Англичанка гадит под себя!» И что ты думаешь? Короновали-таки этого немца! Теперь у них новый король, Эрнст Август V Ганноверский…

Напуская банного духу, продефилировала Наташа. Повертелась у зеркала, расчесала гривку.

— Теперь… — заговорила она. — Теперь нового короля заставят готовиться к войне! Шотландцы — слышали? — объявили референдум о независимости. Все дороги перекрыли, выставили охрану на нефтяных платформах, и даже блокировали военно-морскую базу Королевского флота! Эту… как ее…

Пошелестев газетой, Инна выискала название:

— Клайд!

— Во-во… — Талия отложила «массажку» и, довольно стеная, умостилась на диване.

— А вы смотрели «Международную панораму»? — оживилась Дворская. — Шотландцы, мало того, что взаправду хотят отделиться, так еще и реставрацию задумали! Нашли прямого потомка короля Шотландии!

— «Панораму» не смотрела, — заерзала Ивернева, — но что-то такое читала. ДНК-экспертиза, не придерешься! — ее губы изломились в мягкой улыбке. — Помните, княгиня всё пыталась рабби Алона растормошить, хотела каким-то образом провести генетический анализ! Ведь, если Миша — Мессия, то у него должно быть кровное родство с царем Давидом. Только как тут проверишь? Шотландцы нашли своего короля по редкой мутации, а какой маркер искать израильтянам?

Инна вздохнула, и томно потянулась.

— Не хватает мне Мишечки…

— Нимфоманка! — заклеймила ее Наташа.

— Ой, а сама-то?

— Девочки, не ругайтесь, все мы одинаковы, — улыбнулась Рита. — Подумайте лучше, что нам говорить и показывать на «Звезде КЭЦ». Выпуск скоро совсем, а у нас — по нулям. Может, и вправду, по генетике пойти?

— Не успеем, — мотнула головой Талия.

— Вот балбесины! — насмешливо фыркнула Инна. — Давайте снимем… съемки! Покажем, как из ничего создают фильм! Возьмем интервью у Викторова, у Павлова, покажем готовые отрывки — и обязательно Наташкины экзерсисы… — ее губы растянулись в хулиганской улыбке. — Ой, что я говорю… Не Наташки, а «Исидки»!

Талия ущипнула Дворскую за попу и, перекрывая бурное возмущение подруги, воскликнула:

— Точно! И Жанку спросим, и Аньку… Маруату! Надо, кстати, зайти к этой мадам — все эпизоды с ней уже отсняли: «Встреча Вир Норина и Сю-Те»… «Выезд на Пнег-Киру»… Еще что-то…

— «Ве-едьмочка, ве-едьмочка!» — ворчливо передразнила Инна Мишу, поглаживая ущемленное место, и припечатала: — Ведьма! Синяк теперь будет… А вы в курсе, что Маруата беременна?

— Да ты что⁈ — восхитилась Рита. — Ну, Ромуальдыч… Ну, молодец!

— А Маруата хнычет… — вздохнула Дворская. — Всё, говорит, жалеет ее, да себя клянет. Зачем, мол, пацаненку дед вместо отца? Мальчику, говорит, нужен молодой папа, чтобы и в футбол с ним гонял, и грести научил… плавать, по горам шарахаться, как хулиганью накостылять! А я, типа, старый уже…

— Типа? — вздернула бровь Талия.

— А-а… Это я у Миши позаимствовала!

— Ну-у… — затянула Гарина. — С одной стороны, Ромуальдыч как бы прав, но…

— Вот именно, что «но»! — напористо сказала Инна. — Вы поглядите, какая Маруата счастливая! Помните, как Маринка сболтнула, что Арсений — старый? А Маруата ей: «И никакой он не старый, он большой!»

— Это какая Маринка? — нахмурилась Наташа. — Исаева?

— Да нет, какая Исаева! Ким! Ну… Тивиса! Она как раз что-то такое выиграла на конкурсе телеведущих, а Ричардович ее и сманил.

— Артистичная девочка, — кивнула Рита, соглашаясь.

В дверь деликатно постучались, и тут же, без особых церемоний, просунулась чубатая голова ассистента режиссера. Голова растянула ротовое отверстие в медоточивой улыбочке, и заблеяла:

— Девушки-и! Обе-ед!

— Юноша-а! — пропела Талия. — Иде-ем!

Рдеющее лицо исчезло, будто истаяло, как морда Чеширского кота, и «грации» весело рассмеялись. Дружным трио.

Пятница, 28 ноября. День

Москва, Старая площадь

Я как раз готовил бумаги к открытию трех лицеев в Киеве, Минске и Свердловске — согласно «Долгосрочной правительственной программе создания современной базы подготовки педагогических кадров высшей квалификации» — когда ко мне заглянул милейший Марк Самойлович, заведующий отделом культуры ЦК КПСС.

Виновато улыбаясь, товарищ Гинсблит протянул мне потертый конверт, обрученный скрепкой с парой листов плоховатой бумаги, рябившей частыми строчками.

— Опять он, Михаил Петрович…

— Цигельтруд? — хмыкнул я, отвлекаясь от нудной бюрократии. — Он же Коровьёв?

Марк Самойлович стыдливо повел правой рукой, левую прижимая к сердцу, и вздохнул:

— Как-то, знаете, срамно даже равняться с ним в пятой графе!

Хмыкая, я пролистал густо исписанные листки. Опус касался генеративной нейросети «Исидис», разработанной, как выразился Цигельтруд, «многолетней любовницей товарища Гарина».

Я жутко обиделся, прочитав такое — Талия была для меня значительно больше, чем любовница, но разве убогому писаке это втолкуешь?

Тихонько покашляв, товарищ Гинсблит прояснил суть претензий Коровьёва к «Исидис»: в «нейронке» якобы отсутствует «родительский контроль», то есть несовершеннолетние, по мнению уважаемого литератора, могли с помощью «Исидис» изображать реалистичную обнажёнку безо всяких ограничений — и развращаться.

Кроме того, лично товарищ Цигельтруд утверждал, что «Исидис» аморальна изначально, ab ovo: когда он обратился к «нейронке», чтобы проиллюстрировать свою новую книгу, то «Исида» выдала ему образы жутких голых монстров с лошадиными головами, с коровьим выменем вместо грудей и с лисьими ушами (распечатки монстров прилагались).

— Да-а… — ухмыльнулся я, рассматривая «веселые картинки». — Босх отдыхает! Вот что, Марк Самойлович… Этого писучего товарища я аккуратно размажу в соцсетях, а что касается сути сего момента… Понимаете, «Исидис» не нуждается во внешнем «родительском контроле» — это не «протез мозга» для тех, кому лень думать, и не рисовальная машина в помощь тем, кто не владеет кистью. «Исида» — реально искусственная личность, обладающая всеми атрибутами таковой: органами чувств, объектным и ассоциативным мышлением, долговременной памятью, интуицией, эмоциями — в той мере, в какой их можно было алгоритмизировать… «Исидис» безошибочно определяет возраст, пол, интеллектуальный уровень, интересы собеседника — и соответственно строит общение с ним. Проще, знаете, обмануть полиграф, чем эту «искусственную женщину»! Так что… Не будет «Исидис» рисовать детям голых баб, пусть даже не надеется! Она очень деликатно «съедет с темы», изобразив что-нибудь иное, нейтральное. А что касается монстров товарища Коровьёва… — я развел руками. — Ну, значит, он реально сам хотел намалевать что-то подобное, просто стеснялся себе в этом признаться!

Хихикая и потирая сухонькие ручки, товарищ Гинсблит удалился, а я, энергично шурша ладонями, словно пародируя завотделом по культуре, подключился к Интерсети.

Начну с «Контакта» и «Одноклассников»…

Вторник, 2 декабря. День

САДР, база ВМФ СССР «Дахла»

Гигантский «Руслан» шел на снижение — под необъятными крыльями стыл синий гофр Атлантики. Обливные валы катились в вечном своем движении, перебирая солнечные блики, а на востоке стелились иные волны — иссохшего красного песка, перевеваемого ветром.

В гулком грузовом отсеке копились негабаритные, но легкие пластмассовые контейнеры — транспортник вёз обмундирование, постельное белье, и самую ожидаемую поклажу — письма да посылки.

«А я — как Дед Мороз!» — усмехнулся вице-адмирал Гирин, поглядывая в иллюминатор.

Вчерашний приказ главкома застал его врасплох. Впрочем, если подумать, то это уже примета возраста — привык он к своему Крыму, к Черноморскому флоту, к 5-й ОпЭск.

Крейсируешь по Средиземке, грозишь буржуям от Тартуссы до Котора, или до Бизерты… Круиз!

И вдруг — «Здрасьте вам через окно!» — как в Одессе говаривают…

«Товарищ Гирин, принимайте командование 7-й ОпЭск. Выводите отряды боевых кораблей в океан — и курс на север!»

Главком явно чего-то недоговаривал… Или сам понятия не имел. Да нет, знал, скорее всего, но придерживал информацию до поры.

Хорошо, хоть с Настей успел попрощаться — так и прибежала в костюме звездолетчицы, любимая и желанная. Единственная…

— Товарищ вице-адмирал, — выглянул второй пилот, — пристегнитесь. Садимся!

— Есть! — обронил Иван Родионович, не думая, и затянул ремень.

Бетонные полосы аэродрома будто притянули «Ан-124». Вздрогнув, воздушный исполин сел, пустив из-под колес дымок паленой резины и клубы пыли.

На африканском солнце грелись трудяги «Ил-76», да парочка «Як-40» в ливреях «Сахара эйрлайнз». Вдали, мрея в горячем воздухе, белели «Ту-160».

Турбины «Руслана» еще глухо свистели, когда Гирин спустился по аппарели, окунаясь в тепло. Плюс двадцать!

После Заполярья, с его морозами и полярной ночью, Южный берег Крыма ощущался как курорт даже зимой. Он и разнежился. Но Дахла и вовсе рай! Летом — да, зной и сушь, но сейчас… Красота!

— Подвезти, товарищ вице-адмирал?

Иван вздрогнул, заслышав знакомый голос, и резко обернулся. Из окна новенькой «Волги» выглядывал, осклабясь, Тахмасиб Мехти, седой, сухой, но довольный.

— Тахмасиб Гасанович! — воскликнул Гирин, чуя, как лицо перетягивает радостная улыбка. — Вот это ничего себе! И вы здесь?

— Садись, подброшу! — Мехти хохотнул. — Это я у командования напросился. На пенсии скучно-о, сил нет, а здесь теплее, чем в Баку… — дождавшись, пока Иван сядет, он тронулся и покатил вдоль берега. — Вон твои лоханочки… Лазурное небо, синяя бухта и красный песок. Классика!

Гирин лишь кивнул, охватывая глазами корабли. Эсминцы типа «Сарыч» и «Лидер» швартовались у причалов и пирсов, к ним присоседились «Атланты» — «Комсомолец», «Россия» и «Слава». А вот «Орланы» стояли на рейде — «Жданов», «Дзержинский», «Киров» и еще один… «Фрунзе»? Точно, он… Старенький, да удаленький «Новороссийск», серая махина УДК «Ленинград»… А «Иосиф Сталин» даже громаду «Ульяновска» перерос, совсем загородил, один «остров» выглядывает! Еще бы… На «Осе» — девяносто самолетов. Два авиаполка!

— Сказали хоть, куда шлют?

Иван перехватил острый взгляд старого моряка, и покачал головой.

— Сказали: «Курс на север!»

— Ага… — каркнул Мехти. — Ну, я так и думал.

Гирин повернулся к нему.

— Думаете… Англия?

— Скорее, Шотландия… — медленно проговорил контр-адмирал в отставке. — Обстановочка там… Накаляется! На границе уже БД случаются. Ох, и зима у них будет… Жаркая! Но это всё так — мысли вслух! — построжел Тахмасиб Гасанович. — Москва, может, и контачит с Эдинбургом… Ну, тут… Сам же видишь — раскол пока неофициальный, шотландцы никакой «самостийности» не провозглашали…

— Силы копят, — усмехнулся Иван. — Эмиссаров шлют во все стороны… Вон, один уже засветился в Бонне! Некий Эндрю Брюс. Если верить «Би-Би-Си», советский шпион и посланник самозванца Роберта IV Стюарта.

— Ну, это еще разобраться надо, кто там у них самозванец! — хохотнул Мехти, тормозя. — Приехали, товарищ вице-адмирал! Небось, флагманом «Осю» выберешь?

— А вот и нет! — широко улыбнулся Гирин. — «Улю»!

Глава 10

Среда, 10 декабря. Утро

Шотландия, перевал Картер-Бар

Основная дорога из Англии в Шотландию — по магистрали А-1. Они с Брюсом выезжали на взгорья Каледонии именно тем путем — из Ньюкасла, и на северо-запад. Тогда еще беженцев пропускали…

Сейчас широкая четырехполосная автострада перекрыта наглухо. По обе стороны сложены угловатые блокпосты из массивных бетонных блоков, в амбразурах мрачно поблескивают вороненые стволы… А ежели англичанам моча в голову ударит, и они снова попрут на танках, то угодят под перекрестный огонь ПТО!

Опыт есть — многотонные «Челленджеры» весело и жарко горели в конце ноября, их потом оттащили на обочину — бронированные коробки всю ночь чадили белёсым вонючим дымом…

…Бехоев принюхался. Да, тянет гарью, но это, наверное, с фермы старого Уолта.

Встав, подсмыкнув камуфляжные шаровары, Ахмет покинул теплый вагончик КПП. Обычный фургон, просто наварили сверху и с боков листы добротной стали. Автомату не взять, а из пушки… Так пушку еще подкатить надо! С перевала-то всё видать, можно бить по тем пушкарям прямой наводкой… Граница на замке.

Бехоев смешливо фыркнул, вспоминая приказ заносчивого лорда Фэрли. Его светлость услал Ахмета с отрядом охранять шотландское пограничье чуть дальше Корбриджа, занюханного городишки, скучного и угрюмого, будто нахохленного.

От Корбриджа на север уходило шоссе А-68, проложенное поверх древней римской виа, прямой, как копье (зато вид сбоку — чисто синусоида! С горки на горку, с горки на горку…).

И дорогу, которую выкладывали рукастые легионеры, и близкий Адрианов вал растащили по булыжнику еще в Средние века. Зато вдоль А-68 тянутся и тянутся каменные мшистые изгороди, отмежёвывая пшеничные поля, давно скошенные и перепаханные, да буро-зеленые пастбища, где лениво бродят лошади и резвятся черномордые овцы. Пастораль. Буколика.

А уж перевал…

Он-то ожидал увидеть скалистые горы! Ага… Обычная возвышенность в гряде Чевиот-Хиллс. Господствующая высота.

К востоку — Англия, а на запад — Шотландия. До самого горизонта — покатые холмы, травянистые пузыри Земли, кое-где тронутые перелесками.

Чем-то этот край и душу трогал. Возможно, неким глубинным сходством с Россией — тут ведь тоже холод, суровость и неуют.

Даже надпись «Scotland» у пограничного въезда не на жестяном указателе намалевана, а на громаднейшем валуне!

Отзвенит короткое лето, зарядят стылые дожди, осаждая добротные фермерские коттеджи слякотью да распутицей. А скоро небеса все тутошние увалы выбелят и выгладят, как на рождественской открытке…

Бехоев глянул на провисшие тучи, принюхался к зябкому, сырому воздуху. Пахло снегом.

Дубоватые горцы Алан и Грант выскочили без шапок — леденящий ветерок перебирал их рыжие лохмы — и весело козырнули. Ахмет по привычке метнул ладонь к ушанке, и вздохнул с тающим огорчением.

Он уже пытался втолковать добровольцам, что к непокрытой голове руку не прикладывают. Бесполезно…

Зато горский патриотизм зашкаливал — вон, Алан плавно перебирает тросик, выше подтягивая шотландский флаг — белый косой крест на синем фоне — а Грант прямо дуется от гордости. Ну, хоть так…

— Сэр! — к Бехоеву, спотыкаясь, подбежал вечно небритый Дункан. — Сэр! Там четыре БТР, но вроде наши!

Командир опорного пункта мигом сосредоточился.

— Так… Дуй к Ивару, пусть наводит, на всякий случай. Только осколочным! И стрелять по моей команде!

— Да, сэр!

Алан с Грантом уже терлись рядом, тревожно заглядывая в глаза.

— В ружье! — коротко скомандовал Ахмет, и добровольцы испарились. Один бросился к левому блокпосту, другой — к правому.

А бронетранспортеры, взревывая, копотя черным маслянистым выхлопом, уже выворачивали, одолев поворот — место пристрелянное, трехдюймовка броню почикает на счет «раз». В крайнем случае, можно и «Джавелином» приветить, но ракет мало, да и дорогие они…

Один… Два… Три… Четыре старых «Саксона», и у всех на гибких антеннах мотаются, трепещут шотландские флажки.

Перебросив родимый «калаш» на грудь, Бехоев браво зашагал к шлагбауму — позавчера Глен выкрасил его в белый и синий.

Взрыкивая дизелями, БТР подъехали, затормозили — всё, как положено. Откинулась бронедверца… и на скрипучий гравий спрыгнул Эндрю Брюс. Генеральская форма ему шла.

Уж какие повадки у западного воинства, Ахмет знал весьма смутно, поэтому вывел среднее арифметическое, молодецки бросая ладонь к шапке:

— Лейтенант-полковник Акмет. Сэр, ваши документы.

Брюс широко улыбнулся, что было ему несвойственно, и протянул руку.

— Ладно, не шифруйся… полковник Акмет! — весомо сказал он. — Obmoem pozzhe, а пока… Давай, показывай, как вы тут устроились.

— Да как, — хмыкнул Бехоев, зашагав вдоль траншеи. — Как попало! Вон, танк отбили… Да чего там — отбили… «Томми» сами бросили, когда драпали. Тепленьким достался, даже двигатель не заглушен! Ну, лопаты в руки, валом обнесли… — он махнул рукой на свежую насыпь. Над нею высовывалась башня «Челленджера-2». — Влупим, как положено! Ты-то как, мон женераль? — Ахмет прищурился. — Говорят, вычислили тебя!

— Меньше «Би-Би-Си» слушай! — ухмыльнулся Брюс, и добавил со значением: — Так было задумано. Шустрик из Елисейского дворца новым Наполеоном себя возомнил, коалицию сколачивает. Видать, в Лондоне поняли, что в одиночку не совладают с «сепаратистами»… Италию уже подтянули, Испанию, еще какую-то мелочь пузатую… А вот ФРГ твердо держится нейтралитета! Смекаешь? Да и не с одним я Шрёдером вёл задушевные беседы… С Примаковым встречался. — Тонкие губы Эндрю повело в усмешку. — Спецпосланник короля со спецпосланником президента. Знаешь же сам, у русских в ходу такой лозунг был: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!» Ну, за всю КПСС не скажу, а вот у Евгения Максимовича все три качества в наличии. Seli ryadkom, pogovorili ladkom… М-да… — Он длинно вздохнул, переходя на русский: — Мы уже чуть ли не двадцать «опорников» объехали вдоль границы, и везде один и тот же вопрос: «Чего тянем⁈» А того, отвечаю, что мы блокировали базу Королевского флота Клайд — все четыре атомарины «Вэнгард» наши, вот только служить на них некому! И ладно, там, подлодки, мы же всё равно сделаем Шотландию нейтральной — «Трайденты» свезем на склад и сложим штабелем. А кто выведет в море пару патрульных кораблей — весь наш грозный флот? Нет, мы на месте, конечно, не сидим — подтягиваем народ, так ведь это сколько учить экипажи, да слаживать! Ну, еще мы блокировали авиабазу Лоссимут… И тот же вопрос: кому летать на «Тайфунах» с «Посейдонами»? Правильно товарищ Сталин говорил: «Кадры решают всё!» А мы, пока наберем моряков и летчиков, года два потеряем точно! Вопрос: станут ли англичане терпеливо дожидаться, пока мы сколотим вооруженные силы? Ответ отрицательный. Стоит только объявить суверенитет, как тут же нападут! И плевать они хотели на право самоопределения… — сквозь хмурость пробилась улыбка: — Нэ журысь, полковник! Выдам тайну: нам в помощь идет 7-я оперативная эскадра советского флота! Многие кривятся, знаю. Ничего, это пройдет. Как налетят Королевские ВВС, как начнутся бомбежки… Мигом запищат: «Уэлкам! Добро пожаловать, товарищи!»

— Когда? — разлепил губы Бехоев. Сердце заколотилось, словно газующий мотор.

— Перед самым Рождеством, — серьезно и негромко ответил Брюс. — Дня за два-три до подхода 7-й ОпЭск… Понимаю, выглядит это мерзко, но мы должны подставить людей под удар англичан, чтобы сплотить их! Чтобы не было вопросов, кто враг, а кто друг! Провозгласим независимость, коронуем Арчи Стюарта в эдинбургском соборе Святого Эгидия — и это как сигнал для Лондона… Понял, товарищ полковник?

— Понял, товарищ бригадный генерал, — усмехнулся Ахмет. — У нас, в лихие годы Гражданки, прапорщики в маршалы выходили, и ничего… Сдюжили. Только… — заметив, что любопытные Алан с Грантом совсем уж близко, а уши у них буквально шевелятся, он перевел разговор на «инглиш»: — Нам бы парочку орудий, а лучше САУ, и чего-нибудь зенитного… Желательно, с зенитчиками! — Полковник приосанился, и с чувством сказал: — Велика Шотландия, а отступать некуда. За нами Эдинбург!

Суббота, 13 декабря. Позднее утро

Московская область, Малаховка

Редкий выдался выходной — я был один, и в доме зависла тишина. По такому случаю заленился, даже на работу не вышел. Дайте человеку побыть наедине с самим собой!

Валялся я недолго, но в душ не пошел, отговорясь перед совестью — баньку, мол, истоплю. Разве ж сравнится калёный парной дух с убогим душиком⁈ И совесть, ворча для порядку, утихла.

А мне и впрямь пришлось в истопники да банщики подаваться. Морозец стоял легчайший, ветер не завевал. Раздерганные тучи — пасмурные составы, груженые снегом — тянулись по небу, напуская холод, но осадков не ожидалось. Я и разохотился.

Наколол дров, затопил печь, подкачал воду с колонки…

Огонь гудел, радуясь тяге; за щелью чугунной дверцы неистово металось пламя, и в выстуженном предбаннике теплело. Парная градус за градусом копила волглый жар.

— Нормально! — заценил я.

И тут же ультимативно пиликнул радиофон. Терпеть не могу звонков в неурочное время! Они предвещают неприятности — примета у меня такая… Или просто нарушают планы. И номер незнакомый…

— Алё! — сказал я резковато.

— Михаил Петрович? — неуверенно отозвался радик. — Извините, что беспокою… — Голос заторопился. — Это Стругацкий, Борис Натанович! Возникла оч-чень необычная ситуация… Мы тут вдвоем, я и брат… Скажите, как бы нам с вами пересечься? Это, вообще, возможно?

— Вполне! — ответил я, успокаиваясь. — А приезжайте ко мне, в Малаховку!

— Да? — «Тесла» донесла волну ободренности. — А когда?

— Да прямо сейчас! Я как раз баню растопил. Записывайте адрес…

* * *

Братья были похожи — круглолицые, очкастые… Только Аркадий Натанович отрастил усы и выглядел помогутней, хотя ему уже под восемьдесят.

Впрочем, в бане все равны, а я решительно отмел потуги «сначала поговорить», и всё у нас свелось к простейшим фонемам: старший брат в парной ухал, а младший охал.

Окатились колодезной водой — и марш одеваться! Или по второму кругу? Нет? Тогда… следующим пунктом плана мероприятий значится посещение гостиной и распитие… ну, скажем, чая.

Напаренные и довольные, мы еще пуще раскраснелись, сидя у самовара. Баранки свежие, чай крепкий, а коньячок — так, сугубо для запаха…

— Излагайте, Аркадий Натанович, — томно улыбнулся я.

Стругацкий покивал, пригладил растрепанные мокрые волосы, и начал звучным баритоном:

— Всё как-то… необычно. Такое впечатление, будто угодил в собственную книгу! А началась эта странная история неделю назад… Или раньше? — обратился он к Борису.

— Позже, — сказал тот, причмокивая, и добавил сахарку.

— А, ну да… — покивал старший брат. — На часах было полдесятого вечера, когда в дверь позвонили. Я, помню, почувствовал острое раздражение — опять, думаю, какой-нибудь непризнанный гений со своим неформатным шедевром! Это Борька любит возиться с молодыми и подающими надежды, а меня увольте… Открываю, а за дверью стоит маленький, щупленький мужичок с длинными, но редкими волосёнками… какой-то невыразимой сивой масти. Увидал меня, заулыбался и блеет: «Добрый вечер! Простите, что поздно, так я прямо с вокзала… Очень прошу: хоть ло-ожечку мафуссалина! О-очень надо!» У меня сразу голова кругом, а потом я его вспомнил! Мы в девяносто первом встречались… опять-таки, при странных обстоятельствах. Закатились как-то в Комарово, я себя неважно чувствовал тогда. Врач всё морщился — не нравились ему мои анализы! Велел заново сдать неделю спустя, чтобы понять динамику… Ну, и вот. Сидим мы вдвоем в столовой, и с отвращением ковыряем овсяную кашу. А этот… престарелый хиппи от нас наискосок — выедает кисель ложкой из стакана, да сёрбает смачно, да причмокивает в манере Варенухи. Бесил он меня! И тут входит Анна… отчества не помню… и ставит передо мной на стол бутылку «Боржоми». Говорливая была — страсть! Я тогда не всё понял из ее монолога… В общем, какой-то целитель передает сию минералку, якобы «заряженную», и настоятельно просит испить хотя бы стакан. Ну… — Он повел плечами и поправил очки. — Я эту публику не выношу, экстрасенсов всяких, знахарей с колдунами… Вон, Боря знает! Но тогда мне было не до материалистических понтов — налил полный стакан, да и выкушал. Не лезла в меня минералка, но я ее затолкал. И тут этот хиппи: «А чего это у вас?» Я глянул на него, как Ленин на мировую буржуазию, и огрызнулся: «Раствор мафуссалина!» А тот, видимо, читывал «Хромую судьбу», и аж затрясся: «А не плеснете ли? О-очень надо!» Я налил страждущему полстакана, и тот его мигом осушил…

— А теперь, значит, опять приспичило, — вставил Борис, — и он приперся к Аркаше на Вернадского!

— Именно, — кивнул Аркадий Натанович. — Ну, я руками вожу — нету, мол, эликсира! Ни ложечки, ни пол ложечки. А мужичок вздохнул только. «Ну, ладно, — говорит, — что ж тут поделаешь… У меня тогда, двенадцать лет назад, рак горла вылез. Вторая стадия. А выпил вашего „мафуссалина“ — и всё за какую-то неделю прошло! Спасибо вам, что живой!» Поклонился, и ушел. Ага… А я полночи не спал! То сижу, то хожу — и думаю. Вспоминаю. Под утро только заснул, а часиков в десять Боре позвонил…

Борис Натанович сходу принял эстафету.

— В тот же день я, как доктор Ватсон, съездил в Комарово, — повел он рассказ. — Думал найти хоть какие-то следы того целителя! Спрашиваю у персонала, где Аня, описываю ее, а мне и говорят: Анна Станиславовна уже третий год, как на пенсии! Сначала я огорчиться готов был, но быстро выяснил, что «свидетельница» проживает неподалеку, на 2-й Дачной, и заявился к ней домой. Она, представьте, меня узнала, говорила много и бурно, пирогом накормила — и показала фотографию, где она в халатике белом, в косыночке, вся такая улыбается, а за ее спиной — тот самый целитель! Лица не разобрать, но он как раз садился за руль «Волги», а номер виднелся четко… Московский номер!

— Только мне Боря дозвонился, — перехватил инициативу Аркадий, — только я номер записал, тут же тезку набираю, Вайнера: «Помоги человека найти!» Аркаша побурчал, но минут через двадцать звонит: «Пиши! Улица Строителей, „красный дом“… И телефон! Диктую…» А дальше… — он замялся.

Борис Натанович хихикнул.

— А дальше Аркадий заробел! И просит, чтобы я сам с вами связался! Ну, и… — младший брат развел руками. — И мы здесь!

Оба моих гостя, не сговариваясь, глянули на меня.

— Что вы так смотрите? — усмехнулся я. — Хотите, чтобы на манер Холмса, попыхивая трубкой, раскрыл тайну? А это, пользуясь вашими же наработками, тайна моей личности! Ну… Ладно. Сознаюсь! Да, это я передал бутылку с заряженной минералкой тете Ане, и очень рад, что вы ее выпили. Ну-у… Ну угораздило меня родиться целителем, хотя, если честно, душа к медицине не лежит абсолютно! — помолчав, подумав, решил, что разоблачаться не стоит. — Я ничего не понимаю в анализах и рентгеновских снимках, да мне это и не нужно — и так вижу, что не в порядке. У вас, Аркадий Натанович, тогда, в девяносто первом, набухала опухоль… Рак печени. Вы бы не дожили до девяносто второго — как я мог такое допустить? Но пугать вас, уговаривать на пару сеансов бесконтактного массажа мне не хотелось, вот я и подсунул вам минералку — такой, опосредованный способ, иногда даже действенней прямого целительства.

— Ага… — протянул, почти что выдохнул Стругацкий-старший. — Выходит, судьба у меня и впрямь хромая… Но все же надо ей шепнуть: «Мерси боку!» Хотя бы за то, что мы с вами случайно пересеклись…

Я уселся поудобней.

— Отнюдь не случайно, Аркадий Натанович! Ну, чем мы в своем Институте Времени занимаемся, как-то в газетах мелькало… Правда, журналюги всё перепутали, а мы их поправлять не стали! Но не о том речь. Мы, помимо нашумевшей хронодинамики, разработали теорию дискретного пространства и теорию взаимопроникающих или совмещенных пространств… Да-да-да! Вы их придумали, а мы — открыли! Каппа-пространство не исследовано вовсе, однако мы его не трогаем — там иная физика, как в «Дзете»… Самые же интересные изо всех — «Альфа», в котором мы с вами и пребываем, «Бета», «Гамма» и «Дельта». Все они синхронные, сопредельные и… Не знаю, как в дельта-пространстве, а вот в «Бете» и «Гамме» живут-поживают, да добра наживают более-менее точные реплики человечества. Почти у каждого человека из нашей «Альфы» найдется двойник в Сопределье… Не верите? — мои губы искривились в усмешке. — Я там был! Жил и в «Гамме», и в «Бете»… А свою сволочную копию отметелил!

Писатели недоверчиво запереглядывались, и набросились с вопросами — жадно, взахлеб! Глаза горят, стекла очков потеют…

Я поведал им печальные истории Инны Гариной и Мстислава Ивернева, рассказал об экипаже «Атлантиса», о чудовищном «проколе», учиненном Шкляренко-Карлайлом.

Отпыхиваясь, ошалело тряся головой, Аркадий Натанович воскликнул:

— Но, постойте, Михаил Петрович! Это же всё наверняка сверхсекретная информация, а вы ее… нам…

— Разболтал? — усмехнулся я. — Уверяю вас, с высочайшего разрешения! Товарищ Шелепин в «Бете» давно, хоть и строго дозированно, «сливает инфу» о Сопределье, чтобы народ не испытал однажды острый когнитивный диссонанс или шок. Надо и наших людей готовить, пусть привыкают к мысли, что прописаны не в отдельной квартире, а в коммуналке! Готовить через фантастику — научную, добротную. И кому же еще, если не Стругацким?

В этот момент я почти ощущал, как в писательских головах вихрятся мысли, генерируются идеи, плодятся сюжеты!

— «Сопределье»… — медленно выговорил Борис Натанович, щурясь и будто пробуя слово на вкус. Или название повести?

— Постойте! — беспокойно выпрямился Аркадий. — Это что же… И мы там есть⁈ За этим… за локальным барьером?

— А как же! Только… — я покосился на него.

— Договаривайте! — серьезно сказал старший брат.

— В «Гамме» ваш двойник, Аркадий Натанович, скончался осенью девяносто первого, — раздельно проговорил я. — А вот в «Бете»… Минутку!

Перебрав книги на полке, выложил на стол три потрепанных томика.

— «Страшная большая планета», «Операция 'Вирус» и «Родился завтра». Эти книги — из «Беты», переиздавались где-то в восьмидесятых… Конечно, доказательство их иномирности — так себе… Хотя… У нас-то действует Донецкое книжное издательство, а в «Бете» ХХ съезд вел не Хрущев, а Берия… Хрущева с Маленковым расстреляли. И ничего не переименовывали, а на Мавзолее по-прежнему две великих фамилии вместе, одна над другой — «Ленин Сталин»… Вот, адрес издательства! Донецко-Криворожский ФО… федеральный округ, наверное… город Сталино.

Борис Натанович неодобрительно поджал губы — в шестидесятые братья не избежали либерального поветрия.

— И Сталинград у них остался?

— И Сталинград, — усмехнулся я, — и Сталинабад, а в ГДР — Шталинштадт. Плохо? Зато у того СССР, что в «Бете», с китайцами дружба навек, как в песне! Да и сам советский народ не терпел разброда и шатания, как у нас после хрущевской брехни о «культе личности»! Не знаю, не жил тогда, чтоб судить, был ли культ, но личность — была! И что хорошего в том, чтобы по ночам, втихушку, демонтировать памятники вождю? Приезжают военные на тяжелых грузовиках — пока никто не видит! — вырывают статую автокраном, как зуб мудрости, и увозят в никуда! Хорошо это? — Во мне вскипало ожесточение. — А сказать вам, что сейчас творится в «Гамме»? Могу! В роковом девяносто первом там развалили Советский Союз. Расплодили буржуев, по блату раздали заводы, газеты, пароходы! И мафия завелась, и наркотрафик заработал, как часы. Девчонки-выпускницы мечтали стать валютными проститутками, а пацаны — бандитами! Хорошо? Кандидаты наук «челночили» — мотались в Турцию за шмотками, а на родине торговали женскими трусами, чтобы заработать на булку с маслом! Какая наука, если на Байконуре попы ракету святой водичкой кропили, а в «Бауманке» открылся факультет теологии! Какие идеалы, если в Москве демонтировали памятник Дзержинскому… — Мои губы зло дернулись. — Помню, как эти либерасты лазили по Железному Феликсу, опутывая его канатами, точно злобные лилипуты на Гулливере! Но это что… Вот на Украине развернулись, так развернулись! Тотальный снос изваяний — и Ленину, и Ватутину, и Пушкину — всем «москалям» подряд! А титульная нация радостно машет жовто-блакитными флагами: «Украина — цэ Европа!», и на освободившиеся постаменты громоздит Бандеру, в мраморе или в бронзе! Хорошо?

— Нет… — вытолкнул Борис Натанович, и промямлил беспомощно: — Но… он же фашист!

— Тысячи фашистов маршируют в Киеве — по проспекту Шухевича! — резко выговорил я. — С факелами… Зигуют… Зато свобода и демократия, права человека и частная собственность на средства производства… — Мне моментом взгрустнулось, даже плечи поникли. — Ах, Борис Натанович, я вас прекрасно понимаю! Сам переболел всеми этими идеями… их западным ветром надуло… пока не понял, что либерализм был и остается философией мещанства, писанной для той эгоистичной обезьяны, что сидит в нас. «Ты свободная особь! — нашептывают ей. — У тебя есть права, а обязанности зачем? Пускай их государство исполняет! Чего? Какой еще долг? Священный⁈ Запомни: ты никому ничего не должна! Танцуй и веселись! Жри и трахайся! Жизни?.. Чего — жизни? А, смысл жизни… Ха! Автомашину купи с магнитофоном, пошей костюм с отливом — и в Ялту!»

Я смолк, остывая, но и Стругацкие притихли. Аркадий Натанович глубоко задумался, лишь брови у него шевелились — то нахмурятся в затруднении, то вскинутся, словно поражаясь явленному мыслеобразу. А глаза Бориса Натановича, совсем недавно полные смятения, заволакивались подавленностью.

Меня отпустило, и я проворчал:

— Про «Гамму» — это зря, наверное…

— Нет… — младший из братьев покачал головой. — Вовсе нет… Конечно, наша юная вера в коммунизм отдавала наивностью девственных умов, но… Взять — и отринуть! Тоже, знаете ли…

— … Во-во… Отринуть — и остаться на пепелище, — забрюзжал старший, страдальчески морща лицо. — Да вы не волнуйтесь, Михаил Петрович, это у нас тот самый шок, который вы поминали давеча. Ничего, переживем. Передумаем, переосмыслим… Шибанули вы нас информацией… — он закряхтел, смущенно посмеиваясь. — С размаху шибанули…

— А давайте выпьем? — я хлопнул в ладоши, и крепко потер их, словно в предвкушении. — О, кстати! В продаже роль-мопс появился.

— Да вы что? — раздельно выговорил Аркадий Натанович.

— Пасифунчики! — утробно пророкотал Борис Натанович.

— Белый хлеб в наличии, — ухмыльнулся я. — И штук пять вареных яиц. Вкрутую!

— Тащите! — велели братья.

Пасифунчики суть кулинарный изыск, но простейший — маленькие бутербродики с ломтиком крутого яйца и свернутым анчоусом. В шесть рук мы их наготовили изрядно, а роль-мопсы выудили из стеклотары и аккуратненько разложили по тарелкам. Я украсил стол нездешними бутылками коньяка, текилы, виски… но тут в сенях затопали, дверь распахнулась — и «три грации» явили себя.

— Мишечка! — воскликнула Рита, облитая шикарным брючным костюмчиком. — Тебе мама шарлотку отполовинила, чтобы ты не схуднул… Ой! — замерла она, узрев гостей, и расцвела улыбкой. — Здравствуйте!

— А я вас сразу узнала! — воскликнула Инна, красуясь в платье ниже колен, но с умопомрачительными разрезами. — Здрасьте! Мишечка, — всполошилась она, стягивая коротенькую меховую курточку, — а ты гостей кормил хоть?

— Я? Э-э…

— Знаю, что ты «Э-э…», — хихикнула Инка, дефилируя на кухню. — Сейчас я!

Наташа вошла последней, щедро делясь синевой глаз.

— Здра-авствуйте… — пропела она, и озорно улыбнулась, оглядывая стол. — Горячего нет, но горячительное в наличии!

— Ну, вот и дожили, Борька! — хохотнул Аркадий Натанович, расправляя плечи и втягивая живот. — Окружили нас! Тройной красотой!

— Мы не пропускаем ни одного выпуска «Звезды КЭЦ», — оживленно заговорил Борис Натанович, переводя взгляд с Риты на Талию, и обратно. — И журнал «Телерадио» специально купили, с вашим интервью… Рита, да?

«Главная жена» обворожительно улыбнулась и присела в изящном книксене.

— Ваша мама была доцентом, как я понял?

— Да, она преподавала хозяйственное право в одесском универе.

— А мой папочка — знаменитый геолог, гляциолог и селенолог! — важно заявила Инна, внося поднос. — Сиди, сиди, Мишечка, я сама!

— А вы — Наталья? — подал голос Аркадий Натанович. — Помнится, в интервью к вам обращались по имени-отчеству… Наталья Мстиславовна? Уж не внучка ли вы того самого Максимилиана Федоровича, который в Мургабе «серые кристаллы» намыл?

Наташа улыбнулась неласково.

— Тут всё сложно, Аркадий Натанович. Дед умер задолго до моего рождения, бабушку я тоже никогда не видела, а с отцом… — она испуганно глянула на меня, но я успокаивающе кивнул.

— Они в курсе про «Бету», я им рассказал.

Успокоенная, Талия сдержанно договорила:

— Отца я увидела уже взрослой женщиной и… А! Что толку? Папа был нужен той, маленькой Наташе! — взяв коротенькую паузу, она коварно улыбнулась: — А мою маму звали Татой…

Аркадий стремительно наклонился.

— Татой Черных⁈

— Паспорт с такой фамилией достал ей Вильфрид Дерагази, — спокойно проговорил я, включаясь в Наташину игру. — На его усохшую мумию мы наткнулись в пустыне Негев, где снимали «Видео Иисуса»…

— И нашли там первые иверниты! — похвасталась Инна, освобождая еще один поднос. — Дэ Пэ… э-э… Дмитрий Павлович Григорьев не цеплял на себя лавры первооткрывателя. Я смотрю, с его подачи «ивернитом» называют все иттриево-алюминиевые гранаты подряд, независимо от цвета и опалесценции.

— «Великий и Ужасный» воспользовался своим приоритетом, как автор первого… опубликованного описания нового минерала, ну и положением зампредседателя Международной… Минералогической Ассоциации, — добавил я, с усилием откупоривая заветные сосуды. — Дэ Пэ справедливо решил, что иттрогранат должен носить имя его первооткрывателя, а им был Максимилиан Ивернев. Йодер с Кейтом тут как бы ни при чем, они в пятьдесят первом всего лишь синтезировали минерал, который за полвека до них обнаружил в природе дед Натальи…

И тут мне на ум пришли обстоятельства открытия психодинамической флуоресценции. Я хмыкнул, встретился глазами с Дворской — она поняла и опустила глаза.

— Картошка… Селедка… Бефстроганов… Котлетки я тоже подогрела… — Инна с наигранной озабоченностью оглядела стол. — Мишечка, нарежь хлеба, пожалуйста!

— Слушаюсь и повинуюсь…

Выждав минутку, она незаметно просочилась на кухню, где я усердно шинковал «Орловский».

— Я правильно тебя поняла, — резво зашептала она, — ты считаешь, что свечение ивернита в психополе надо назвать «эффектом Видова»?

— Ну да, тоже ведь справедливо… Олег, конечно, балбес и сам не до конца понял, что он случайно открыл, но, когда встанет вопрос, как назвать явление, а он когда-нибудь встанет, я не буду присваивать себе чужую славу и расскажу, как было на самом деле. А дальше пусть коллеги-физики решают…

— Ну, и правильно! — чмокнув меня в щечку, Инна громко воззвала: — К столу, товарищи! Наливаем и накладываем!

За большим овальным столом место нашлось всем. Я плеснул себе коньячку, и поднял рюмку.

— А какой тост сказать?

— Аркадий Натанович! — заерзала Инна. — А у вас какие любимые тосты?

Стругацкий-старший хохотнул. Рита подлила ему виски на два пальца, и он поднял бокал.

— Раньше, помню, был популярен тост: «Нехай все мы будем здоровы, а они нехай все подохнуть!»

Хозяева и гости рассмеялись, после чего вдохновился Борис Натанович.

— А в моей компании говорили так: «За превосходство советской науки!»

— Прекр-расный тост! — заценила Инна, подхватывая рюмку. — Ура-а!

Рассыпался тонкий перезвон.

— Кому пасифунчиков?

— М-м… — отведала Наташа. — Вкушно! Аркадий Натанович, о чем задумались?

— Переосмысливаю жизнь, Наталья Мстиславовна, — грустно улыбнулся Стругацкий.

— Просто Наташа!

— Понимаете, Наташа… — пригорюнился писатель. — Сегодня мне открылось столько всего… Наверное, за последние лет сорок я не узнавал столько чудесного, таинственного, достоверного! И… Знаете, мне стало больно на неделе, когда вы с Ритой вели свою программу, рассказывали о съемках «Часа Быка». Больно, гадко… А сегодня я вижу дочь той самой Таты! И мне снова горько! И обидно… Понимаете… мы же в молодости по-настоящему дружили с Иваном Антоновичем, и он нам помогал, и был для нас, как учитель. А потом мы написали «Улитку на склоне» — и разругались! Иван Антонович сказал… Как, Боря, помнишь точно?

— Дословно, — вздохнул Борис Натанович. — Сказал, что мы окончательно отошли от солнечной эстетики коммунистического Мира Полудня к сатире на социалистическое общество, чернухе и скептицизму! А «Улитку на склоне» назвал «кафкианством» и «мелкотравчатым возмутительством».

— А ведь он был прав… — еще шибче посмурнел Аркадий Натанович. — Отошли. Потом мы как будто помирились, но былое доверие уже… — он развел руками.

— Еще бы! — криво усмехнулся Борис Натанович. — Мы так далеко отошли, что заблудились в том самом Лесу! Иван Антонович это понимал, чувствовал, а мы нет… Ефремов был воистину огромным человеком — он и физически-то был огромен — без малого двухметровый человечище, ручищи, ножищи, мощный голос, — но он был еще и гигантом мысли, великим эрудитом, блистательным рассказчиком и бесстрашным бойцом!

— А вы вернитесь в Мир Полудня, — медленно проговорила Инна, чуточку бледнея. — И напишите что-нибудь такое… Тако-ое!

Стругацкие переглянулись.

— Напишем, — твердо пообещал старший брат.

— Напишем! — эхом откликнулся младший.

Рита пристально вгляделась в их лица.

— Наташ… А давай их обоих затащим на «Звезду КЭЦ»?

— Давай! — обрадовалась Талия. — И всё-всё-всё выспросим!

— А вдруг они будут против? — гибко потянулась Инна.

— Не устоят! — Наташины глаза просияли чистой лазурью осеннего неба. — Я им покажу мою семейную реликвию, и даже дам подержать!

— Подвеску Витгенштейна? — еле вымолвил Борис Натанович, недоверчиво и с изумлением.

— Её самую — с гелиодором и четырьмя ивернитами, теми, что дед в пятнадцатом году нашёл!

— Мы согласны! — прогудел старший брат. — Для нас подержать такой артефакт… Да это всё равно, что Леониду Когану взять в руки скрипку Паганини! — Он подлил всем, до кого смог дотянуться — Талии, Инне, Борису, и поднял граненую рюмку: — Ну, за присутствующих здесь дам!

Колкий переливчатый звон смешался с хрустальным женским смехом…

Глава 11

Вторник, 16 декабря. День

Москва, Большая Пироговская улица

Сегодня у Сосницкой знаменательный день — «близняшка» защищала докторскую. Сей факт был мне известен, но я почему-то думал, что ученый совет соберется в Ленинграде, а оказалось — в Светкиной альма-матер, в Первом медицинском имени Сеченова.

Об этом растрезвонила Талия, всех всполошившая и усадившая в свой безразмерный джип. «Чтоб не сбежали и не уклонились!» — ворчала Инна.

А Наташка и за Васёнком заехала, и даже Машу Зенкову подвезла — генеральша, не доверяя вкусу своей Юльки, сама прилетела в Москву выбирать для «дщери» свадебное платье.

По дороге я порядком иззавидовался — о таком средстве передвижения, как моя «Волга», «Волво» или «Мерседес» мечтали миллионы советских людей, а вот для меня именно Наташкина «Нива» стала воплощением несбывшегося.

Пластиковый тюнинг-обвес, ГЛОНАСС-навигатор, кенгурятник, запаска на задней дверце, промывочные дюзы, дворники на фары и даже ложемент для АКМ под сиденьем водителя!

Все мои робкие желания той далекой поры, когда я водил «Ижика», Наташа исполнила и переисполнила.

«Ижик-пыжик», где ты был…' — мотив дурацкой песенки уныло закрутился в голове.

— Видела тебя в новостях, — Инна шутливо пихнула Зенкову, — ты там блистала на каком-то приеме или рауте…

— Так это один разочек и было! — жизнерадостно фыркнула Маша, подавляя вздох. — В Алжире! По-моему, тогда как раз Кабилии автономию предоставили. А обычно мы крутились по четырем углам — Белград, Будапешт, Бухарест, София… То в штабах, то в гарнизонах. Ать-два, ать-два… Ну, пока Юлька в школу ходила, я особо не скучала, а как выросла дщерь, да поступила в свой МАИ… Брожу по дому, как неприкаянная! Почитаю — отложу. Ужин приготовлю — и давай опять бродить… А Женька, дурачок, еще и «подарочек» мне сделал — домработницу пригласил! Вот и взялась за прерафаэлитов…

Я покосился на одноклассницу. Зря говорили, будто «близняшка» располнела. Конечно, тонкая девичья талия вся Юльке «досталась», но никаких складок и отвисших «боков». Блюдёт себя. Хотя… Конечно, если сравнивать со Светланкой, то Сосницкая выглядит и стройнее, и моложе, и ухоженней. Ну, так сколько я на нее Силы истратил…

— А я читал вашу статью, — неожиданно вступил Васёнок. — В журнале «Искусство», верно?

— Совершенно! — рассмеялась Маша.

— Тогда вы… как бы… — сын перебрал подходящие слова. — Состоите в Союзе художников?

— Как бы состою! — зарделась «близняшка» от удовольствия. — Пятый год уже. А я хитрая! Начала с монографий по месту Женькиной службы. «Византийские традиции в иконографии Сербо-греческого царства»… «Буда и Пешт в венском модерне»… Но всё равно — Светка упорнее меня в сто раз! Выбрала свой путь — и идет по нему без остановок, задержек и прочих объездов…

— «Не ведаем бо дорог судьбы своей, ибо не дано нам узреть начертания сии», — нараспев продекламировала Наташа, и мягко притормозила. — «Сеченовка». Пошли скорее, будем болеть за Светланку!

* * *

Народу в гулком зале собралось немного — тема диссертации была закрытой. Нас вообще пускать не хотели, пока я не достал удостоверение секретаря ЦК. Работа у меня такая — советскую науку двигать.

Защита уже шла, и мы на цыпочках прокрались за спины светил — моложавых, изрядно облысевших, или сохранивших пышные шевелюры, но поседевших в научных бдениях.

Светлана держалась подчеркнуто сдержанно, не прибегая к женским уловкам. Даже платье надела глухое, ниже колена и с длинными рукавами. Впрочем, оно лишь подчеркивало стройность соискательницы.

Наш приход, казалось, почти не завладел вниманием «близняшки» — она лишь наметила улыбку. А вот я углядел больше — Светланкина сосредоточенность, что смахивала на зажатость, постепенно уступила место спокойной уверенности. Короткие нервные движения обрели плавность, да и сухой монотонный голос окрасился эмоциями, зазвучал с живыми перепадами — то повышаясь, как будто подводя к волнующей истине, то спадая в доверительную манеру. В общем, не зря приехали.

Почему-то мне представлялось, что будет скучно. Все-таки, в генетике и геномике, протеомике и прочей высоколобой поросли от биологического древа, я не шибко подкован. Но нет.

То, что понимал, было интересно и даже захватывающе — открывалась бездна перспектив, — а там, где меня донимала неясность, Наташка нашептывала мне, что к чему.

Светлана излагала дофаминовую гипотезу паранормальности, только не в том адаптированном варианте для отсталых технарей, коему внимали мы с Васёнком, а в полноценном, солидном виде, на языке, понятном ученым мужам — и единственной даме с регалиями де сиянс академии, Наталье Бехтеревой.

Недаром все они кивали в лад, как будто войдя в резонанс. Даже явление Маши не смутило профессорский синклит, а «близняшка» лишь невинно улыбалась, ловя удивленные взгляды. Честно признавшись шепотом, что «ничегошеньки не понимает», она все равно гордилась сестренкой. Я и сам, стоило отвлечься, понимал с пятого на десятое.

Вместе с мудреным разбором генетических аспектов, дофаминовая гипотеза стала как бы ядром докторской. Светлана напористо и азартно объясняла, какова природа паранормальности, и почему это явление в популяции хомо сапиенсов достаточно редко встречается, и что такое метакортекс — в общем, всё то, что нам, ее подопытным паранормам, уже было ведомо.

— Миш! — Рита с заднего ряда просунулась к моему уху, и горячо выдохнула, пробирая до дрожи. — Мне СМС-ка пришла — Светка заказала столик в «Арагви» на шесть персон. Вечером сегодня посидим! Нас четверо, Васёнок — и доктор медицинских наук!

— Бедная Светланка! — зашептала в свободное ухо Инна, давясь хихиканьем. — Её же еще и банкет ждет с академиками!

— Ничего, зато пообедает! — фыркнула «главная жена». — А с нами поужинает! Ох, и наужинается…

Тут седовласый профессор, сидевший напротив, неодобрительно покосился на нас. Наталья строго шикнула, и Рита с Инной тут же вошли в роль пай-девочек.

— … Данную работу нельзя назвать фундаментальной, то есть раскрывающей все особенности механизма дофаминового обмена в мозгу паранормов, — самокритично вещала Сосницкая. — Генетический аспект и вовсе оказался не тем, каким я его себе представляла изначально: локус гена, кодирующего моноаминоксидазу-Б расположен у человека в X-хромосоме, что ломало все мои прежние представления: в этом случае паранормальность наследовалась бы подобно гемофилии — как Х-сцепленный рецессивный тип мутации — и проявлялась бы в основном у мужчин-родственников по материнской линии. У паранормального отца все сыновья были бы обычными и гомозиготными, а все дочери — гетерозиготными носительницами «закладки» паранормальности, и передавали бы этот ген своим сыновьям. Метакортикальная аномалия у женщин могла бы проявиться, только если паранормальны оба родителя, да и то лишь в двадцати пяти процентах случаев. В реальности же картина совсем иная: наблюдаемый мужчина унаследовал «метакортикальную закладку» от деда по линии отца, его сын и внучка также получили «закладку» по отцовской линии. Следовательно, ген паранормальности имеет локус в одной из двадцати двух аутосомных пар и наследуется по аутосомно-рецессивному типу, независимо от пола ребёнка…

— Уважаемая Светлана! — прогудел тот самый седой профессор, вставая костлявой громадиной. — Вашей работы хватило бы на две-три полноценных диссертации, коллеги меня поддержат! — Коллеги одобрительно зашумели и задвигались. — Пожалуйста, не огорчайтесь тому, что ваша гипотеза не охватила все аспекты — оставьте же хоть что-нибудь неразгаданное и другим! Новых истин взыскуют все!

Академики сдержанно посмеялись, а Бехтерева заговорила с места:

— Светочка, я очень рада, что еще при моей жизни сделан столь гигантский шаг в разгадывании тайн человеческого мозга и мышления! Вам удалось вымести всю лженаучную, оккультную шелуху, и дать разумное, материалистическое объяснение психологическим феноменам. Будь моя воля, я бы вам дважды присвоила ученую степень! Ну, а раз нельзя, придется довольствоваться всего одним дипломом доктора медицинских наук!

Вечер того же дня

Москва, Советская площадь

Женский смех расходился от нашего столика неудержимо, как прибой — обтекал своды «Арагви» и плескался волнами не веселья даже, а чистой радости.

Здешние посетители людьми были вежливыми, и не оборачивались, но улыбки поневоле смягчали лица директоров, конструкторов, функционеров, обсуждавших свои дела, парочки генералов и кинорежиссера, «обмывавшего» Госпремию.

Ловкие официанты, и те скалились, выставляя нам цыпленка тапака или купаты, а счастливее всех заливалась Светлана. Ее день!

— Машка совсем не изменилась, всё такая же эмоциональная и сентиментальная! — болтала она, сияя. — Ка-ак набросится, как запищит! Генеральша наша… Ох, я уже пьяная!

— Скажешь Юрке, пусть на утро рассольчик готовит, — ухмыльнулся я.

— Да он опять в командировке! — отмахнулась Сосницкая.

— Тогда придется самой!

— Ничего! — засмеялась Инна. — Раз в жизни можно и потерпеть!

— Да ладно! — доктор медицинских наук повела рукой в отстраняющем жесте. — У меня на завтра отгул!

— Ну, долго валяться в постели, издавая душераздирающие стоны, мы тебе не дадим, — зловещим голосом предрек я. — Завтра ставим эксперимент с Наталишкой, так что будь добра присутствовать!

— Правда, что ли? — обрадовалась Светлана. — Ой, молодцы какие! Приеду, конечно! А Наташенька знает хоть?

— Наташенька прыгала до потолка, — расплылся Васёнок. — К деду, да еще и на работу! Верх блаженства…

— О, кстати, о детях… — Сосницкая, манерно отставив мизинец, наколола вилкой аппетитный кусочек. — Бехтерева пробивает в верхах проект «Дети Тумана»… Тот самый скрининг! Проверим всех малолеток в Союзе, а курировать будет… — она наклонилась и глухо выговорила, будто по большому секрету: — КГБ!

— Нормально! — заценил я. — А ты пробовала уже? К-хм… Оттачивала мастерство на живых людях?

— Да-а! — Света взмахнула вилкой, как дирижерской палочкой. — Для начала я просканировала весь персонал Военно-медицинской академии, и всех тамошних курсантов. По нулям! Взялась за Высшую школу МВД, а мне тамошний особист и присоветовал, смеха ради, заняться Петродворцовым общевойсковым командным. А я из принципа и занялась! И что вы думаете? Четверо курсантов — паранормы! Разумеется, их сразу в приказном порядке перевели в совсе-ем иное учебное заведение, относящееся к иному ведомству, но они не сильно возражали!

— Представляю! — фыркнул я. — Паранорм-нелегал!

— Тс-с-с! — Сосницкая приложила палец к губам. — Секрет!

Все прониклись, а я выплеснул всю бутылку «Киндзмараули» по бокалам, и поднял свой.

— Выпьем! А за что, никому не скажем!

Стекло радостно зазвенело, в тон улыбкам пуская рубиновые «зайчики».

Среда, 17 декабря. День

Ново-Щелково, проспект Козырева

Светланке мы постелили в гостевой, и хмельное блаженство доктора наук мигом перетекло в блаженство сна. Разумеется, никто ее не будил спозаранку — не монстры же мы, не изверги. Я и сам хорошо выспался, ибо не человек для работы, а работа для человека… В НИИВ я оказался даже позже, чем Лея с Талией.

Мы с Васёнком вели Наталишку, держа за руки, и девочка раз за разом поджимала ноги, чтобы дед с папой несли ее, а еще лучше — плавными махами переставляли, как в лунной припрыжке.

— И-и-и… Здорово! А еще? Пап, давай еще!

— Совсем тебя Мигел избаловал… — ворчал Василий Михайлович, послушно подхватывая пищащее дитя.

— А вот и нет! — звонко откликалась Наталья Васильевна. — Это я Мигела избаловала!

Так мы и допрыгались до лаборатории. Там уже вовсю крутились и вертелись Киврин с Алёхиным — подключали, линковали, стяжками вязали провода в пучки, чтобы валялись аккуратнее… Тихонько шелестел «Байкал-5», а два округлых «Ольхона» бесшумно перемигивались индикаторами.

Стендовое кресло больше всего походило на старое нескладное устройство, знакомое любой советской женщине, сушившей волосы в парикмахерской — тот самый стул с нависающим колпаком-феном. Только у нашего над спинкой блестел сканер тахионного излучения, похожий на опрокинутую чашу из надраенной меди — Корнеев уверял, что данная конструкция «подобна оболочке-пелюциде в яйцеклетке — реагирует на один сперматозоид… тьфу! На один тахион из двухсот пятидесяти миллионов!»

Еще четыре массивных детектора окружали сиденье, подвешенные на кронштейнах, а чуть дальше, на продавленном диванчике, зажатом между двумя грубыми шкафами, ерзала Лея, служа контрапунктом спокойно восседавшей Талии.

— Лея, привет! — возликовала Наталишка. — А на мне будут опыты ставить!

Наталья-большая рассмеялась, а Наталья-маленькая прыгала вокруг меня на одной ножке, руку мою не отпуская.

— Мигел, я тебя запутала!

Смеясь, я распутался.

— А Светланка где?

— Лиза ее отпаивает, — улыбнулась Талия.

Торопливо цокая, в лабораторию юркнули бледная Сосницкая и румяная Векшина.

— Начинаем! — я хлопнул в ладоши. — Лиза — за пульт! Наталишка, садись…

— Опыт, да? Мигел, я сама… — забравшись на сиденье, малышка глянула снизу на сканер. — Это на голову, да?

— Физиком будет! — умилился Володька.

— Приготовились! Фиксируем норму…

Ничего не изменилось — внучка по-прежнему болтала ногами, выглядывая из-под полусферы, детекторы мигали огоньками.

— Пять фрейдов… — пробормотал Васёнок, взглядывая на экранчик ментовизора. — Ничего себе норма…

— Лиза! — позвал я. — Запись?

— В штатном режиме! — поспешно откликнулась Векшина.

Я ни к месту вспомнил ее фото, где она стоит в прекрасной своей наготе, и скомандовал: — Эгрегор, стройся!

— Миша! — Наталья гибко поднялась, и глянула на Светлану. — А давай нашего доктора подлечим? Чего энергии пропадать зря?

— Да ладно… — слабо воспротивилась Сосницкая.

— Без «ладно», — кровожадно улыбнулся я. — Женский алкоголизм трудно излечивается!

Смущенно хихикая, Светлана легла на диван — я водил руками над ее головой, почти касаясь волос. Ладони Талии мягкими пассами скользили вдоль узкой женской спины, а Лее достались ноги в модных колготках.

— Наталишка, помогай!

— Ага!

И энергия нахлынула волной. Я даже ощутил легкое ошеломление. Каково это: стать под душ, а оказаться под водопадом?

— Одиннадцать фрейдов! — вытаращил глаза Васёнок. — Пятнадцать фрейдов! Семнадцать и три десятых… С ума сойти!

— Данные! — простонала Светлана. — Мне нужны все-все данные…

— Лиза? — я даже не напрягся.

— Пишем, пишем!

— Всё! — закряхтела Сосницкая, несолидно подбирая ноги, становясь на четвереньки, и садясь. — Фу-у… Всё-всё! Голова не болит, тонус… Готова кружок-другой по стадиону!

— Наталишка! — улыбнулся я. — Опыт закончен!

Девочка спрыгнула с кресла, уводя голову от сканера, подбежала ко мне, обняла за ногу и запрокинула симпатичное личико: — Опыт удался, Мигел?

— Удался! — я рассмеялся и подхватил малышку на руки.

Счастливый визг «энергетика» отразился от детекторов, и прянул под высокие своды…

Глава 12

Понедельник, 22 декабря. День

Эдинбург, Королевская миля

Что ощущал Артур Шоу Стюарт в день своей коронации? Еле сдерживаемый восторг? Или ужас, скрытый за бесстрастным выражением лица? Позже он рассказывал, будто с раннего утра им владело глубокое изумление поворотом судьбы, «вознесшей его на вершину Замкового утеса», но истинное чувство было иным — всё вокруг казалось хоть и дивным, но сновидным. Словно он угодил в добрую сказку, где исполнились и его невысказанные желания, и чаяния всех шотландцев.

Артур мерял шагами королевские палаты Эдинбургского замка уже не как турист — скоро, совсем скоро он станет полноправным хозяином старинной цитадели. Сувереном.

«Сбылось…» — в сотый, в тысячный раз прокрутилась мысль, стоило окунуть взгляд в старинное зеркало. Отразился немолодой мужчина в камзоле, расшитом шотландским чертополохом и северо-ирландским трилистником…

Королем его честно избрали на совместном съезде парламентов Шотландии и Ольстера. Да и кандидатура была не единственной — шестнадцать шотландских лордов и депутаты от Белфаста активно «топили» за 8-го графа Касл-Стюарта. А он-то, по сути, был креатурой Сэлмонда с Брюсом, хотя вся городская голытьба — за него…

После долгих дебатов большинство проголосовало все же за Арчи Шоу. И постановило, что впредь, в отличие от Англии, все последующие короли перед коронацией будут присягать парламенту на верность Конституции.

«Которой пока нет! — усмехнулся Артур, и зажмурился. — Сбылось…»

Даже странно делалось порой. Он никогда даже не мечтал о монаршьем величии, но стоило Брюсу передать благую весть — и как будто всё провернулось в мире, занимая единственно возможное, изначальное место; всё стало очевидным и ясным. Сомнения истаяли, словно туман под горячими лучами солнца.

«Мое предназначение… Вот оно!»

Редко кому из людей, пускай даже на старости лет, удается понять, в чем смысл их жизни, для чего они рождены на свет. Самые нетерпеливые — из тех, кто жалеет часы на размышления — суетятся, спешат исполнить свою миссию, и лишь под занавес, сломленные трудами, разочарованные провалами, осознают, что им было предначертано совсем, совсем иное. Но уже нет сил на исправление житейской ошибки, а время вычерпано до дна… Да есть ли истина горше?

А вот ему повезло, именно повезло — нашелся человек, который вывел его из замкнутого круга буден…

Почерневшая дубовая дверь мягко повернулась на позеленевших петлях, и порог переступил Эндрю Брюс, граф-маршал Шотландии.

«Ecce homo!»

С достоинством поклонившись, граф-маршал произнес с непередаваемо серьезной почтительностью:

— Карета подана, ваше величество. Можно начинать.

— Да, Эндрю… — голос короля дрогнул. — Спасибо, и… Надеюсь, ты понимаешь, что Лондон только и ждал сегодняшнего утра? То, что для шотландцев и ирландцев — праздник, для англичан — «казус белли»…

— Мы готовы, ваше величество, — твердо ответил Брюс. — Пускай Лондон развязывает войну. Пускай своими собственными руками англичане прольют кровь шотландцев, сплотят и закалят их дух!

Артур замедленно кивнул.

— Я готов, — выдохнул он.

* * *

Золоченая карета, запряженная шестеркой лошадей, миновала эспланаду у стен Эдинбургского замка и неторопливо покатила вниз — по недлинной Каслхилл, мимо музея шотландского виски, мимо самой высокой в городе башни церкви Святого Джона, чей темный камень мерещился очень древним, а это всего лишь свойство местного песчаника, уж очень здорово тот впитывает смог.

Королевская гвардия верхом сопровождала карету, хоть дюжим парням более приличествовали бронетранспортеры. А «задавали тон» трубачи, выдувавшие звонкую медь. Они скакали впереди, оповещая город и мир о великом событии — Шотландия и Ольстер очнулись от долгого тяжкого сна и сбрасывают проржавевшие цепи!

Толпы народа выстроились на всем пути — Артур милостиво улыбался подданным и махал им рукой. Его не покидало ощущение некоей игры, в которую были вовлечены все эти люди, но в то же самое время он чувствовал, что дни, часы, минуты вынужденного притворства истекают — коронация жестко поделит его жизнь, жизни миллионов людей на «до» и «после».

Проехав Лонмаркет до пересечения улицы с Бэнк-стрит, откуда открывался вид на мрачноватое здание Банка Шотландии и мост, ведущий к Маунду, карета по Хай-стрит, проложенной Давидом I восемьсот лет тому назад (даже в этом сквозила неявная преемственность!), вывезла Артура к собору Святого Эгидия.

Парламентская площадь, запруженная нарядными людьми, волновалась, роптала — и восторженно взревела, лишь только Артур Шоу Стюарт покинул карету и зашагал к храму, где его ожидали епископы в своих пышных облачениях и митрах.

Он не чувствовал ног, хотя всю дорогу думал лишь о том, как бы ему не споткнуться. Будь Арчи религиозней, чем есть, обязательно решил бы, что ангелы небесные страхуют его шаги.

«А народищу…»

Под сводами собора толпилась знать, нестройным каре замыкая королевский трон, между резными ножками которого покоился Камень Судьбы.

На память Стюарт не жаловался, и всё же коронация отложилась в ней раздёрганными кусками, отдельными кадрами долгого, причудливого действа.

Он воссел… Да-да, именно воссел, а не уселся на трон, и присягнул — поклялся править Шотландией и Ольстером, соблюдая закон, чтя справедливость и уповая на милосердие.

— То, что я здесь обещал, — твердо сказал Арчи, целуя Библию, — я исполню и сдержу. Да поможет мне Бог!

Архиепископ помазал его лоб, руки и грудь святым елеем, читая псалмы… Артур снова воссел на трон, его облачили в парадную мантию из шелка шести ярдов в длину, подбитую горностаем, вложили в правую руку золотой державный шар, а в левую — скипетр государя… Умащенную главу венчали старейшей шотландской короной времен Якова V, хор пел славу, а звонари били в колокола…

Его Королевское Величество Роберт IV Cтюарт, король Шотландии и Северной Ирландии, взошел на престол.

Среда, 24 декабря. Утро

Шотландия, перевал Картер-Бар

Говорят, ночами в гаванях Абердина, Инвернесса и Лита швартовались зачуханные сухогрузы под панамским и либерийским флагами. Мощные портовые краны выуживали из трюмов знаменитые «С-300», вместе с тэ-зэ-эмками, а рядом на причал аккуратно майнали старые, добрые «Шилки», да еще «Тунгуски», что поновей, но не добрей.

А уж откуда вывозили пусковые установки, история умалчивала. Советские зенитчики у себя дома работали с «С-400», конструкторы вовсю мараковали над «С-500», для них «трехсотка» — вчерашний день… Ой, да мало ли на планете официальных лиц и морд, готовых пожертвовать обороноспособностью любимой родины за советские рубли или за шотландские фунты?

Зенитно-ракетный комплекс пристроили в роще на пологом склоне Чевиот-Хиллз, а вот «Тунгуску» пришлось окапывать, городить вал. Ален с Дунканом уложили сверху нарезанный дерн: маскировка — высший класс! Лучше бы снегом присыпали, балбесы…

Экипаж ЗСУ был наполовину укомплектован местными, так что общий язык нашелся сразу, а вот ракетчики сперва приуныли. Все военспецы — из СССР, и владели «инглишем» на уровне средней школы. То бишь, на весьма среднем уровне.

Бехоев их очень обрадовал — свой! И работа закипела…

* * *

Ахмет оборудовал КП в настоящем дольмене — три вросших в землю валуна накрывала толстенная каменная плита. Чем не дот?

Опустив бинокль, полковник сжал губы. Шоссе пустынно, а плавные перекаты снежных полей девственно белеют или отливают синевой в низинах. Впрочем, англичане не попрут по целине…

Да и стоит ли ждать сухопутные силы? Натовская стратегия известна: первым делом, первым делом — самолеты. Пока не завоюют превосходства в воздухе, пехота и головы не подымет…

Бехоев зло ощерился, тут же вспоминая слова комбатра — Лёва восхищался этой гримаской: «Усы, бородка, орлиный нос и твердый взгляд — Иоанн Васильевич отдыхает!»

Ахмет уныло вздохнул. Он стоял в первом ряду на коронации, его качало волной всеобщего подъема и единения, но что все эти люди, лившие слезы гордости и счастья, скажут, когда на их дома обрушатся английские бомбы и ракеты? Русские сплотятся — и дадут сдачи. А шотландцы?

Да если бы отгородить Шотландию хотя бы дивизионом «трехсоток», был бы толк! Дивизион — это шесть батарей, семьдесят две ракеты в залпе! А тут… По всему гребню Чевиот-Хиллз одна-единственная батарея. Двенадцать пусковых…

Тренькнул радиофон. Звонил Лёва.

— Первый на связи.

— Готовься, Первый, — вытолкнул комбатр. — Мы засекли пятнадцать истребителей-бомбардировщиков «Торнадо». Их сопровождает эскадрилья «Тайфунов». «Торнадо», полагаю, будут прорываться, а вот «Тайфуны»… Эти будут работать по нам.

— Всегда готовы, Лёва, — пробурчал Бехоев. Выключил радик, и трубно взревел: — Боевая тревога!

Горцы забегали, нервно задергались стволы спарок. Ожила «Тунгуска», задирая 30-миллиметровые орудия.

— Ви-ижу! — заорал Глен. — Вон они! Вон!

Над мутным горизонтом сверкнули блестки — солнце, пробившись из-за туч, «подсветило» истребители. «Тайфуны» шли низко, хищно высматривая «укрепы» тех, кого «Таймс» клеймила «боевиками-сепаратистами», однако первыми ударили «Торнадо», невидимые за нависшей хмарью.

С пилонов под крыльями срывались увесистые «Мэверики», за ними опадали «Хеллфайры» — эти полегче, зато их больше.

Загрохотали пушчонки «Тунгуски» — пара «Мэвериков» лопнула в воздухе, вспухая белыми облачками, и тут же вздрогнула промерзшая земля. Боеголовки рвались с коротким ломким грохотом, разбрасывая грязный снег и комья глины.

Над рощей вознеслись плотные шлейфы дыма — зенитные ракеты, брызгая выхлопами в носовой части, стремительно уносились к целям.

Налетели «Тайфуны», пуская по снегу фонтанчики разрывов, и «Тунгуска» взревела, плюясь огнем. Маленькие, но очень злые снарядики порвали синее брюхо одному истребителю, перебили крыло другому… Парочка мелких ракет достала третий, разворотив «Тайфуну» кабину.

Подбитые самолеты перенеслись через холмы по инерции, падая и зарываясь в негостеприимную шотландскую землю.

— Ален! — орал Бехоев. — Па-атрик! Обе спарки — в одну цель!

— Да, сэ-эр!

Прорывая пепельно-серую облачность, вниз закувыркался горящий «Торнадо». Он взрывался прямо в воздухе, разбрасывая исковерканные ошметки, распадаясь на части. Следом посыпался второй, третий… Четвертый и пятый…

— Ур-ра-а! — хрипло завопил Ахмет, выскакивая из КП, как зомби из склепа.

Судьба хранила полковника — ему в спину ударила тугая волна жаркого воздуха, бросая в снег, и горсти раскаленных поражающих элементов провизжали над головой. А вот дольмену не повезло — под ударом ракеты верхняя плита раскололась надвое, грузно впечатываясь в утоптанную землю.

Отплевываясь, Бехоев поднялся и потряс головой. Контузило, что ли? Тихо как…

Выпрямившись, он оглянулся на запад. Самолеты Королевских ВВС уносились к Эдинбургу. Зло сплюнув, полковник подобрал шапку, отряхнул ее и напялил на голову. Запиликал радиофон.

— На связи! — рявкнул Ахмет, почти не сдерживая горькое раздражение.

— Не печалься, полковник, — толкнулся в ухо насмешливый голос комбатра. — Наглы потеряли полторы эскадрильи, так что… Мы свой долг выполнили и перевыполнили!

— Ладно, — буркнул Бехоев. — Утешитель…

— Сэр! — спотыкаясь, подбежал Ален. — Сэр! Группа Лэнса захватила парашютиста… Летчика сбитого! Куда его?

— В расход! — хищно изогнулись губы полковника. Замечая непонимание в глазах добровольца, он терпеливо перевел: — Расстрелять!

Пятница, 26 декабря. День

Шотландия, Эдинбург

С крепостной стены замка открывался стольный град. Выгорели целые кварталы… Пожарные метались по всему Эдинбургу, днем и ночью. Трясущимися руками запихнут в себя холодный гамбургер — и на выезд!

Англичане бомбили на свету, налетали в темноте — взрывы ухали, клубясь светящимся дымом, а крики боли и ужаса не доносились до Замковой скалы.

Закопченное лицо Брюса перетянуло кривой усмешкой. В одном они точно преуспели — победа в информационной войне за ними. Советское ЦТВ и пара немецких каналов выдают битву в прямом эфире, а через спутники ее видит весь мир.

Варварские бомбежки — и героическое сопротивление. Горе матерей — и гнев добровольцев. Священник на руинах храма, воздевающий руки к небу. Замурзанный, перепачканный в саже малыш, тискающий спасенного кота. Старушка, поднимающая шотландский флаг…

Эндрю сморщил лицо, и черная, запекшаяся кровяная корочка на щеке треснула, набухая вишневой каплей. Риск, риск, риск!

Они сговорились — и дали англичанам повод. Те ожидаемо начали войну… На Рождество!

Однако весь смысл состоял не в том, чтобы шотландцы гибли, а в том, чтобы сражались, чтобы держались вместе, и пусть борьба за свободу родной земли закалит их!

Хорошая, хотя и сомнительная идея… А если вся эта кутерьма перекалит людей? Пережжет их души?

— Что толку гадать? — вытолкнули губы.

Как будто у них был выбор! Люди отдали свои голоса за свободу и независимость Шотландии, за возрождение династии Стюартов! И только наивный идеалист мог в этом случае рассчитывать на гуманное отношение со стороны Лондона. С самого начала было ясно, что жить спокойно им не дадут, что за спокойствие, за самую жизнь надо биться! Так чего же он кривится, чего страдает? Всё сделано правильно!

СССР и Югославия первыми признали суверенитет Шотландии, и премьер-министр Салмонд, едва утвержденный королем, тут же обратился к Москве. А к кому еще? Америка который год занята собой, а Европа ополчилась на «плохих парней в килтах»!

А эти парни нынче держат оборону по берегу Твида, по цепи холмов Чевиот, по Адрианову валу! Отбиваются от полчищ «томми», жгут танки, сбивают самолеты и «вертушки»…

Но долго им не продержаться. Говорят, энтузиасты-летуны бегом, вприпрыжку готовят к вылету «Авро-Вулкан», последний британский «стратег». Набьют фугасками отсеки, и полетят бомбить Лондон…

Эндрю перекосился в усмешке, не жалея рану.

Великобритания… Да уж… Величие давно уж отпало от любимого острова англосаксов, валяется, как ветхий, рваный коврик, втоптанное в пыль былого. После войны Соединенное Королевство еще тщилось выглядеть, если не империей, то хотя бы великой державой — клепало авиалайнеры и стратегические бомбардировщики, строило крейсера, даже запустило спутник ракетой «Блэк эрроу». Но всё это в прошлом.

Знать, пришла пора разбирать одряхлевшее королевство на части…

— Всё переживаете, милорд?

Брюс отвесил поклон королю.

— Да, ваше величество. Я знал, что придется нелегко, но даже не предполагал, что положение окажется настолько тяжелым…

— Дорогой мой Эндрю, — с чувством выразился государь, — эти дни станут самыми славными в истории Шотландии! Мы выбрали свободу — и выстояли, когда ее пытались у нас отнять!

— Еще не выстояли, ваше величество… — почтительно парировал лорд.

— Вы слишком увлеклись противовоздушной обороной, Эндрю! У меня есть для вас две новости, плохая и хорошая. — Король лукаво прищурился. — С какой начать?

— С плохой, ваше величество… — длинно вздохнул Брюс.

— К нашим берегам движется целая армада, — бодро заговорил венценосец. — Английские корабли — вертолетоносец «Альбион» и авианосец «Дюк оф Эдинбург», французский «Тоннэр» — это УДК типа «Мистраль»… атомный авианосец «Шарль де Голль», испанский плюс итальянский легкие авиносцы — «Пренсипе де Астуриас» и «Джузеппе Гарибальди»… Ну, еще десяток эсминцев и фрегатов со всей Европы. Эскадрильи палубных «Рафалей» и «Си Харриеров» вот-вот налетят…

— А хорошая? — упавшим голосом спросил Эндрю.

— А хорошая… — король не выдержал, и расплылся в улыбке. — Прибыла 7-я Оперативная Эскадра ВМФ СССР в составе двух отрядов боевых кораблей! Первый ОБК вышел к Северному проливу — между нами и Ольстером, а второй миновал Оркнейские острова. Ну, и самое главное — командующий 7-й ОпЭск вице-адмирал Гирин установил над Шотландией бесполетную зону!

Тот же день, ранее

Вьетнам, Камрань

Если бы Соня дожидалась «семьдесят шестого», то перелетела бы во Вьетнам дня через три, не раньше, и тогда бы они с Максимкой точно разминулись. Спасибо летунам — подсадили на ракетоносец. Нашли местечко в проходе кабины, позади катапультных кресел пилотов. И шлемофоном обеспечили, и кислородной маской, и парашютом.

Правда, покидать кабину девушке пришлось бы после сброса входного люка — нырком головой вниз… Но всё же будет хорошо! А иначе и быть не может…

— Двадцать три часа тринадцать минут московского, — бубнит пилот слева. — Экипаж, взлетаем. Держать газ.

РУД плавно выводится на максимал.

— До взлета десять секунд, — скучно констатирует штурман. — Взлетаем третьими, с минутным интервалом в режиме радиомолчания.

— Газ держу, режим взлетный, — докладывает пилот справа.

— Взлет!

— Пошли, — левый отпускает тормоза, и самолет начинает разбег.

— Ветер справа под семьдесят градусов, пять метров в секунду, — толкается голос в наушниках. Это РП — руководитель полетов — дает подсказку. Замелькали огоньки по краю взлетной полосы…

— Скорость растет, сто тридцать… Сто сорок… Сто пятьдесят…

Обычно штурманы начинают отсчет со ста сорока километров в час, если скорость отрыва кратна двадцати, или со ста тридцати, если — десяти.

— Двести десять! — левый плавно разгружает переднюю стойку. Колесо перестало стучать на стыках плит. — Внимание! Двести девяносто!

Пару раз стукнули колеса основных стоек шасси.

— Триста десять. Отрыв!

Самолет не спеша пошел в набор. Несколько раз машину тряхнуло — задели спутную струю впереди взлетевшего.

— Торможу колеса. Убрать шасси, — командует левый правому.

— Убираю, — вручает квитанцию правый.

— Шасси убираются, — подает голос КОУ из хвостовой кабины.

— Шасси убраны, кран в верхнем, три красные горят, — докладывает правый.

— Обороты «Номинал», плавно по одному. Убрать закрылки импульсами по пять.

— Устанавливаю. Убираю. «Номинал».

— Закрылки убираются синхронно, — докладывает КОУ.

— Закрылки «ноль».

— Доворот вправо на курс сто девяносто, — командует штурман. — Разгон до пятисот пятидесяти.

— Пошли в набор до двух тысяч семисот.

— Дальнюю установил, квитанцию получил.

— Хорошо. Автопилот к работе.

— Автопилот к работе готов.

В голове у Сони завертелась уважительная присказка: «В кабине третий он пилот — трудяга наш автопилот». Девушка поежилась. Кабина еще холодная, хоть наддув и максимум. Ничего… Погреется в Камрани!

— Ведущего вижу, — докладывает 2-й штурман. — Удаление тридцать.

— Хорошо.

— Группа взлетела, — докладывает КОУ.

— Хорошо…

— Рубеж. Набор до шести тысяч.

— Пошли…

* * *

…Лишь только к люку подкатили трубчатый трап, Соня первой ступила на теплый бетон, под южное солнце. Тропики тут же напарили ее, и девушка рассмеялась — куртку она несла в руке, но, похоже, байковую рубашку тоже лучше снять. Плюс двадцать семь!

А в Раджине минус десять с утра… Бр-р-р!

София жадно огляделась, вбирая глазами невиданное — ласковый ветер перебирал перистые листья пальм… Раньше она их только на картинке видела!

— Эй! — послышался грубый, но добродушный голос. — Ты, что ли, переводчицей будешь?

Девушка развернулась, поджимая губы, и смерила взглядом широколицего здоровяка в «тропичке», бугрящегося от мышц, отчего его сложение казалось бесформенным. «Качок» выглядывал с водительского сиденья новенького «уазика».

— Представьтесь, — обронила Соня весьма прохладным голосом.

— Старшина 1-й статьи Рудак, — мускулистая длань метнулась к форменной кепке в ленивом, но четком жесте.

— Лейтенант Динавицер, — отчеканила девушка.

— Виноват, товарищ лейтенант! — старшина белозубо осклабился. — Исправлюсь. А меня за вами послали, приказано доставить в расположение! Садись… Э-э… Садитесь!

«Безнадежен», — вздохнула Софи, и полезла в тесную кабину.

— Ого! — подивилась она. — Кондиционер?

— А то! — мигом загордился старшина. — Не лаптем фо хлебаем!

— Чего-чего?

— Фо! Суп тутошний, с лапшой. Щей здесь не варят, а жаль…

«Уазик» развернулся, и покатил с аэродрома, открывая живописные виды на бухту, на горы, до самых вершин поросшие курчавой растительностью, на корабли, отразившиеся в водной глади. Здесь базировались корабли 17-й ОпЭск ТОФ и, частично, 8-й ОпЭск, в зону ответственности которой входил Индийский океан.

ТАВКР «Минск», ТАВКР «Новороссийск»… РКР «Варяг» и «Адмирал Горшков»… ПКР «Москва» — не старый, проекта «Кондор», а новый, метров на двадцать длиннее. Теперь крейсер не тесен ни экипажу, ни вертолетам… АТАВКР «Харьков»… Громадный БАРЗК «Урал»…

Соня невольно улыбнулась, вспомнив, как Максимка знакомил ее с кораблями на базе, и до чего ж она дивилась огромности «Урала».

— Старшина! А «Владивосток» прибыл уже? Не в курсе?

— УДК, который? — оживился водила. — На подходе! Часика через два причапает! Ждем-с.

Девушка смешливо фыркнула, и загляделась на блеск мелких волн, что разливался по всей бухте. Максим так ждал этого похода… И так огорчался, что долго не увидит ее!

«А вот… — Соня неслышно хихикнула, ладонью прикрывая рот. — Сюрприз будет!»

* * *

На базе «Камрань» даже казармы выглядели коттеджами, а уж офицерские «бунгало», утопающие в нагромождениях глянцевой зелени, и вовсе тянули на скромные виллы.

Правда, лейтенанту Динавицер полагалась всего лишь одна комната, зато с отдельным санузлом.

Покрутившись под душем, Соня развесила вещи, и плюхнулась на диван. Всё! На сегодня она свободна. И на все выходные! Вьетнамскую делегацию стоит ждать лишь в понедельник, а пока…

Дотянувшись до пульта, девушка включила телик. С экрана будто холодом потянуло — там перекатывались свинцово-серые волны Северного моря.

Военный корреспондент в камуфляже, в каске и «бронике», вещал с палубы ТАКР «Киров»:

— Король Шотландии высочайшим указом «прописал» советский флот на базе Скапа-Флоу! Это одна из самых удобных гаваней мира. В Первую мировую войну именно там базировался британский «Гранд флит», однако, после успешных атак германских подлодок, корабли были выведены. По приказу Главнокомандующего ВМФ СССР, в Скапа-Флоу направляются два судна-носителя глубоководных аппаратов и корабли спецназначения. Со дна бухты будут подняты английские линкоры «Ройал Оук» и «Вэнгард», а также кайзеровские — «Кёниг», «Маркграф», «Кронпринц Вильгельм». Их отбуксируют в Росайт на разделку и утилизацию… Но это планы на близкое будущее. Сейчас же отряд боевых кораблей под командованием вице-адмирала Гирина следует к Эдинбургу. Ситуация очень и очень напряженная! Английские войска продолжают атаковать пограничные укрепления на реке Твид и вдоль холмов Чевиот, отвлекая силы шотландских ополченцев. Главный же удар будет нанесен с моря — в этом сходятся все аналитики. К Эдинбургу направляется так называемая «Евроармада». Впереди идут десантные корабли «Тоннэр» и «Альбион», их задача — высадить морскую пехоту и захватить плацдарм. С воздуха морпехов прикроют палубные истребители — тяжелые и легкие авианосцы следуют в кильватере УДК. А эсминцы и фрегаты, собранные, как с бору по сосенке, со всей Европы, идут в охранении. Судя по хвастливым трансляциям, на мачтах «Евроармады» полощут флаги Англии, Франции, Италии, Испании, Нидерландов, Швеции, Норвегии… Боевые действия могут начаться в любой момент! Да, нам не видны вражеские корабли, но со спутника они, как на ладони…

Соня выключила телевизор. Нет, она не боялась, как мама, всех этих БД. Понимала, что иногда подступает край, и надо действовать жестко. Уже! Уже нет Великобритании, хотя Лондон и не признает новой реальности. Осталось потыкать Англию носом, как шкодливую кошку, чтоб не гадила больше — и тогда НАТО развалится окончательно. Сразу посвежеет, и жить станет лучше, жить станет веселей!

В дверь постучали, и в комнату просунулась хорошенькая головка соседки, молодой врачини:

— Привет! Я — Катя!

— Соня, — улыбнулась хозяйка. — Проходи!

— Ой, нет! Пошли лучше встречать «Владик»! У меня там жених!

— И у меня! — рассмеялась Соня. — Побежали!

* * *

Гигантский УДК не входил в залив, а именно вплывал, являл себя с замедленной торжественностью — буруны почти не пенились, расходясь «усами» от притупленного форштевня. Корабль как будто дрейфовал, сносимый течением к одному из трех пирсов, на любом из которых можно было бегать стометровку. Лет сорок назад их строили штатовцы для своих авианосцев. Ну, и нашим они сгодились…

«Владик» мягко причалил, и экипаж запрыгал по гулкому трапу — всем, от матроса до капраза, охота была ступить на твердую землю.

— Борис! — завизжала, запрыгала Катя. — Борька-а!

Кряжистый мичман, усатый, как Шевченко, гулко захохотал, подхватывая свою ненаглядную, закружил ее, завертел…

А Соня стояла спокойно, и ждала. Задумчивый Гирин едва не прошел мимо — девушка лишь улыбнулась.

— Соня⁈ — лейтёха засиял сверхновой. — Со-онечка! Ты здесь?

— Служба такая… — проворковала лейтенант Динавицер перед тем, как быть задушенной в объятиях. — Ох… Тебе… на вахту… кох-да?

— Завтра, — обронил Максим, продолжая сиять и тискать, — вечером… Со-оня…

— Макс…

— Сейчас ты скажешь мне что-то важное! — умилился моряк. — Ты всегда так обращаешься, если серьезна, а если не очень серьезна, то зовешь Максиком, а если ласкова, то Максимкой…

— Пойдем ко мне, Максимка, — сладко улыбнулась Соня. — Пойдешь?

— Д-да… — заробел офицер флота. Девушка еще ни разу не звала к себе.

— Только пообещай мне одну вещь…

— Ага! Э-э… Какую?

— Что останешься со мной на всю ночь… до утра.

Гирин ничего не ответил — горло пережало волнением. Он лишь притиснул покрепче самое дорогое на свете создание… самое красивое, самое милое… самое родное и любимое.

— Обещаю! — вытолкнул он, шалея от собственной смелости. — На всю ночь, на всю жизнь!

Глава 13

Пятница, 26 декабря. День

Северное море, борт АТАВКР «Ульяновск»

Вице-адмирал никогда не думал о себе, как о флотоводце, вроде Ушакова или Нахимова. Он был Гириным.

На войне, как на войне, но времена меняются, а с ними и стратегия с тактикой. Кому сейчас нужен «кроссинг-Т»?

Зато без глобальной космической МКРЦ «Лиана» — никуда. И ГЛОНАСС ему в помощь, и орбитальные платформы «Око».

Гирину даже в голову не пришло собирать на флагмане зама с начштаба, начальника политотдела эскадры, командиров дивизий ракетных кораблей или бригад эсминцев — для этого существует связь через спутник и программа «Визант». Чай, не XVII век. Они всё обсудили и утрясли он-лайн…

Иван усмехнулся, глядя с мостика на угрюмые зеленые волны. Нашли, кого пугать! Да по сравнению с суровым Заполярьем тут — юг!

— Иван Родионович… — осторожно напомнил о себе капраз Лукашин.

— Я слушаю, слушаю, Евгений Михайлович, — спохватился командир эскадры.

Капраз кивнул, и продолжил бубнить:

— … Самое тяжелое положение сложилось у Чевиот-Хиллс, особенно на перевале Картер-Бар, и на реке Туид — англичане ударили двумя танковыми колоннами при поддержке авиации. Наши ребята с «Риги» и «Баку»… э-э… по ту сторону Шотландии отогнали самолеты… «Опустили» девять или десять «Торнадо» с «Тайфунами», плюс «Посейдон». Затем занялись танками и пусковыми установками «Сторм Шэдоу»…

Гирин сосредоточенно кивал, пряча улыбку — уж больно любовно начштаба расписывал подвиги летунов. Лукашин служил командиром БЧ-6 на авианосце «Свердловск», и его дерзкий ум гармонично сочетался с похвальной бережливостью — Евгений Михайлович мог предложить свежее, не лежащее на поверхности решение, но первым делом его тактика предполагала не самолеты, а сохранение жизней пилотов.

Разумеется, капраз не тяготился повышением, а гордился им, но и скучал по летной работе.

— Шотландцы меня удивили, — заулыбался начштаба, — приятно удивили! Подшаманили старый «Авро-Вулкан», сколотили экипаж из ветеранов — и полетели Лондон бомбить! И отметились просто эпично — на Вестминстере! У Биг-Бена рухнула верхняя половина, с часами которая… Разрушена башня Виктории и зал заседаний Палаты общин. Напоследок отбомбились по другому дворцу, Букингемскому, но что там развалилось, неясно — сильный пожар в левом крыле…

— Молодцы, — скупо улыбнулся Гирин, и посмотрел на часы. — Что «Евроармада»? Молчит?

— Молчит! — хмыкнул Лукашин, кривя губы. — Срок ультиматума истекает ровно через час, а они не отвечают — и прут полным ходом к Эдинбургу! Полагаю, европейцы не верят, что мы пойдем на крайние меры. Думают и дальше волокитить. Вот, высадят десант, и тогда уже ответят! Начнут нудные переговоры, будут стращать последствиями… А под шумок займут Эдинбург!

— Ну, это они так думают, — усмехнулся вице-адмирал, — а мы свое слово сдержим… — Он снова сверился с часами. — Ракетная атака начнется ровно через пятьдесят две минуты.

Там же, позже

Время истекло.

Вокруг, от горизонта до горизонта, плескалось холодное Северное море. Ни шотландских берегов, ни кораблей европейской коалиции не видать, но у военного спутника куда больший обзор — ему открывалась вся колышущаяся студеная безмятежность…

С орбиты легко просматривались и русский ОБК, и натовская «Евроармада». Разделенные сотней миль, флотилии сходились…

Первыми воспряли системы наведения ракет П-700 «Гранит» — в их бортовые БЦВМ потекли данные о координатах точки пуска и оптимальном маршруте движения к цели, расчетная схема и способ атаки.

Раскрылись крышки наклонных шахт на «Ульяновске», «Иосифе Сталине» и на всех ТАКРах — «Андропов», «Киров», «Калинин» и «Фрунзе» готовились выдать залп.

С шумом рванулась в пусковые установки забортная вода — и тяжкий, протяжный грохот стартов разнесся над волнами. В клубах дыма и огня скользнули в небо хищные семитонные тела, «взмахивая» короткими стреловидными крылышками.

За ними из вертикальных шахт взлетали стремительные «Ониксы» и гиперзвуковые «Цирконы».

С крыла мостика Гирин различал лишь соседний «Киров», отмеченный факелами выхлопов. Силуэт «Оси» синел на горизонте, а уж обтекаемую сигару «Курска» не увидишь, и даже не услышишь — атомная субмарина подкралась ближе всего к «Евроармаде».

На борту у «курян» тоже хватает «Гранитов», но командиру подлодки, капразу Лячину, дан иной приказ — торпедировать авианосец «Дюк оф Эдинбург» парочкой «Китов».

Иван дернул губами в нервной усмешке. «Кит» — это да…

Если «Граниты» поражают своей мощью среди противокорабелок, то «Кит» держит первое место у «толстых» торпед. Вытягивается на одиннадцать метров, да шириной как бы не в два обхвата! И чуть ли не восемь центнеров взрывчатки… Убойная «посылочка»!

А время шло. Тикали секунды, слипаясь в тягучие минуты…

Европейцы зашевелились, заголосили, начали кидаться в «русских агрессоров» «Экзосетами», да «Гарпунами», доставая «Улю» на излете — по ним отработала система «Кинжал» и зенитный ракетно-артиллерийский комплекс «Кортик».

Навстречу советскому ОБК вывернули французские фрегаты типа «Лафайет» — «Сюркуф», «Флореаль» и «Жерминаль», в сопровождении итальянского эсминца «Франческо Мирабелли». С палуб «Шарля де Голля» поднялись «Рафали» и «Супер-Этандары», компанию им составили «Си Харриеры» с единственного английского авианосца.

Однако время было на исходе…

Акустики, горбившиеся в каморках «Дюка оф Эдинбург», завопили, срывая наушники, но поздно, поздно! Два «Кита» рванули ниже ватерлинии — в районе миделя и машинного отделения. Полторы тонны взрывчатки разворотили серый борт, обрушивая в море надстройку-«остров» и вышибая секции днища. Смертельно раненный авианосец не затонул, но накренился так, что о взлетах и посадках стоило забыть. Под кормой, в ангарах занялся пожар, на складах боеприпасов бухали бомбы, пуча палубу и сметая переборки…

— Ходовая — «центральный-два»! Цель воздушная, групповая, более пяти единиц, пеленг двести десять, уточняем параметры…

— Взять на сопровождение!

И тут же вызов с поста БЧ-7:

— Ходовая! Контакт! Пеленг на шум, двадцать градусов левого борта… усиливается. Пеленг не меняется, курс объекта ориентировочно на корабль! Дистанция — двенадцать. Скорость около сорока узлов! Более сорока! Торпеды! Две!

— У нас РБУ вне зоны покрытия!

— Внимание! Торпедная атака!

— Лево руля, ход до «полного»!

Ревун выдал боевую тревогу, а «Ульяновск» повело в резкий крен — корабль маневрировал, выходя с директрисы движения торпед, уклоняясь от узкого поискового луча их ГСН. Гирин ухватился за принайтованное сиденье, чтобы не упасть.

— Экипажам — взлет!

Почти тут же парочка «Ка-27» оторвалась от палубы, осеняя ее лопастями и ввинчиваясь в пасмурное небо.

— РБУ! Заградительно-упреждающий удар! Режим ведения огня — «залповый»!

Установки РБУ-12000 «Удав» развернулись и замерли в выдержанных углах горизонтального и вертикального наведения.

— Дистанция пятьдесят кабельтовых! Сорок девять…

— Торпеды идут с минимальными интервалами! Залпировать с обеих установок!

— Цели в зоне поражения.

— Скорость порядка… свыше пятидесяти узлов! Цель вышла на скоростной режим!

— Огонь!

Бомбометы в залповом отстреле подняли жуткий рёв, баковая часть авианосца окрасилась частыми вспышками, желто-оранжевыми хвостами пламени.

— Слышу подрыв! — ворвался в рубку ликующий голос акустика. — Два подрыва! Ура-а!

Выдохнув, Гирин с умилением наблюдал, как «эрбэушка» танцует фуэте — опустив пакет стволов на прямой угол, РБУ поворачивалась вокруг своей оси, поочередно загружаясь боеприпасами из погреба через люк подачи.

— Товарищ командир, подлодка… цель номер один в зоне поражения!

— Уничтожить субмарину! — резко скомандовал Гирин.

— Стрельба в настоящее место цели… Пеленг двести… Дистанция… Залп!

«Ульяновск» плавно ложился на прежний курс, разваливая холодные волны. Доклады и команды звучали по всей ходовой, складываясь в привычный рабочий говор.

— Радио от «вертушки»! По цели один данные подтверждают… свидетельствуют уничтожение ПЛ!

— Цель поражена. Отбой атаки.

* * *

Зато Лячин развоевался не на шутку, потопив «обычными» торпедами голландский фрегат «Карел Дорман» и корвет «Гётеборг», вписавшийся в состав «Евроармады» от щедрот шведского флота.

Гирин склонился над дисплеем, передававшим картинку со спутника, и усмехнулся: «На подлете!»

Один из «Гранитов», исполнявший роль «наводчика», летел по высокой траектории, чтобы по максимуму увеличить площадь захвата, а остальная стая ракет неслась низко над волнами, оживленно обмениваясь информацией — распределяли цели и классифицировали их по важности, выбирали тактику атаки и план ее проведения.

«Граниты» мчались на сверхзвуке, и каждый нес в клюве по семьсот кило бризанта.

«Акелу», наводившего стаю, французам или англичанам удалось сбить, но его место тут же заняла другая ракета, взмывшая с уровня волн под облака. «Граниты» из первого залпа целились на «Шарль де Голль», ракеты второй волны всем скопом набросились на огромный «Тоннэр», высоченный тупоносый УДК типа «Мистраль».

В суматохе боя осталось неясным, удалось ли европейским карателям сбить хотя бы одну П-700, ибо отстреливать сверхзвуковые цели можно чисто случайно, а вот «Граниты» гвоздили палубы и борта, как бронебойные снаряды, дырявящие ветхий дощатый забор.

Огромный «Шарль де Голль» сотрясся от своего атомного «желудка» до верхушки антенны на «острове». Взрыв изнутри вывернул палубу наружу, раздирая стальные плиты — взлетавший «Рафаль» подскочил, будто на трамплине, и закувыркался в море.

Глыбистому «Тоннэру» не повезло еще больше — все «Граниты» вошли ему в борт, будто «финки», всаженные под сердце. Вертолеты, стоявшие по линеечке на палубе, подпрыгивали и валились — настил шевелился, как живой, вспухая и бугрясь, порой сквозя огнем и дымом. А под палубой разгоралось истинное пекло — морпехи корчились, как грешники в аду, погибая в бешеном, неистовом пламени, что ворочало бронетранспортерами и подрывало боекомплекты. Взрывы «Гранитов» сносили ярусы и переборки, скручивая и распарывая металл. Внешне целый, «Мистраль» уже не шел, а плыл, как исполинский цинковый гроб.

А тут и «Ониксы» подлетели… Они впивались в развороченный борт английского недобитка «Дюка», сживали со свету фрегаты «Маэстрале» и «Санта-Мария»…

Командиры легких авианосцев «Джузеппе Гарибальди» и «Принсипе де Астуриас» первыми сообразили, что пора драпать, но от «Цирконов» не уйдешь: две ракеты на гиперзвуке будто пришпилили корабли к волнам — прошили их насквозь, и рванули под днищами. Вода ударила пенными гейзерами, взламывая палубы…

— Ходовая, СКП!

— Есть ходовая.

— Разворачиваю штурмовик для завода на посадку. Курс…

— Вас понял. Исполнительный курс — двадцать.

Возвращавшийся «Як-201» вышел на визуальный контакт, быстрым промельком махнув за остеклением ходовой рубки — стремительный темно-синий силуэт просвистел траверзом, для захода с кормы, а тут и сам авианосец довернул на ветер.

— Ходовая, СКП!

— Есть ходовая!

— Удерживать курс корабля!

— Вас понял, курс двадцать удерживаю.

— Товарищ командир! — Лукашин запыхался, взбегая по трапу. — Они уходят! Бросают тонущих, и ложатся на обратный курс!

— Европе-ейцы… — презрительно затянул рулевой, и выпрямился: — Виноват, тащ камдир!

— Так держать! — фыркнул Гирин.

Среда, 31 декабря. Утро

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Лея ускакала в школу на утренник, выпросив у меня пять рублей, а «грации» умотали в Останкино. Опять я один, а до Нового года… Ого… Четырнадцать часов еще.

Даже кот не путается под ногами… Я вздохнул. После Коши заводить другого усатого-полосатого? Ага… Сначала сюсюкаешь над пушистым комочком… Через какой-то год привязываешься к этому наглому котяре, любящему вытянуться на твоих коленях и громко мурчать… А потом любимец пропадает, или ты его хоронишь. В общем, сплошное расстройство…

Хм… Можно подумать, что одиночество меня угнетает. Отнюдь нет! Тишина в доме навевает покой и отдохновение.

Шлепая тапками, я прошествовал на кухню. Сегодня могу и покапризничать — Инна не станет настаивать, чтобы «Мишечка» обязательно «кушал кашечку», потому как завтрак должен быть полезным. А вот, сварганю-ка я себе яишенку! Да настрогаю туда «Краковской», колечками! И с помидорчиком… М-м…

Десять минут спустя, уплетая запретный изыск и слушая, как всё громче шипит самовар, я включил телик.

На экране тянули, вернее, дотягивали магистраль от Якутска до Хатанги. Путеец в меховых штанах и куртке вколачивал последний костыль, а вокруг, на фоне серебрящихся заснеженных гольцов, ветер раздувал краснознаменный накал и трепал растяжку, где белым по алому: «Даёшь северный Транссиб!»

— В новогоднюю ночь фирменный поезд «Север» впервые отправится из Петропавловска-Камчатского по трансполярной магистрали, — с подъемом заговорила симпатичная дикторша. — Через Магадан, Якутск, Хатангу, Норильск, Уренгой, Архангельск поезд прибудет в Мурманск, а его первыми пассажирами станут строители самой северной железной дороги. К другим новостям… Сегодня в Шотландии отмечают победу в короткой, но кровавой войне с Англией. Наш корреспондент передает…

Экран мигнул, сменяя картинку — вечерняя улица с броунизированной толпой пела и плясала.

— Авеню Эдинбурга, Глазго, Белфаста переполнены народом, люди танцуют под музыку волынок и машут флагами, редкие машины гудят, не переставая! — послышался оживленный голос спецкора. Затем показался и он сам, средних лет мужчина в джинсах, заправленных в унты, в пухлой «аляске», но без шапки. — Отовсюду доносятся крики «Виват, король!» и «Виват, Россия!», а в Эдинбургском замке сегодня чествовали советских моряков, разгромивших натовскую «Евроармаду». Более того, именно наши парни спасали экипажи кораблей «Дюк оф Эдинбург», «Тоннэр», «Шарль де Голль», брошенных верховным командованием. Многие матросы, мичманы и офицеры 7-й оперативной эскадры Северного флота были награждены медалями, а командиру эскадры, адмиралу Ивану Родионовичу Гирину, его королевское величество Роберт IV Стюарт лично вручил «древнейший и благороднейший» орден Чертополоха, легендарного символа Шотландии…

На экране замелькала хроника: Иван, красавец-мужчина в парадном мундире, с достоинством кланяется благообразному монарху. Крупным планом — ромбическая звезда ордена на груди адмирала. Адмирала!

— И вовсе недаром девиз ордена звучит подобающе одержанной победе: «Никто не тронет меня безнаказанно!»

Смена кадра, в фокусе — дикторша.

— Сегодня, по договоренности с президентом СССР и премьер-министром Шотландии, в Эдинбург прибыл авианосец «Джек Даунинг», девятый по счету корабль класса «Нимиц», — сообщила она с милой улыбкой. — По предложению президента США Синтии Даунинг, на палубе авианосца, как на нейтральной территории, будет подписан мирный договор между Шотландией и Англией. Согласно этому документу, Англия признаёт Соединенное Королевство Шотландии и Северной Ирландии, и будет обязана выплатить солидную компенсацию за ущерб, нанесенный в ходе боевых действий. Договор подпишут короли Англии и Шотландии, а также премьер-министры обоих королевств — Дэвид Кэмерон и Алекс Сэлдон…

«Адекватно!» — подумал я, лениво поднимаясь и наливая себе чайку.

Инна меня постоянно воспитывает, убеждая пить простую воду, но доводы «зожников» на меня не действуют. Всё можно есть и пить, но — в меру! А уж чай лучше дуть крепкий, с сахаром… И, вообще, я чай не пью, а ем! Где мои пирожные?

В холодильнике завалялась всего одна «Картошка». Сойдет…

— Министр иностранных дел товарищ Квицинский посетил Бамако, где собрались представители всех республик, вошедших в Федерацию Сахель. Речь на саммите шла о конкретных проектах развития, прежде всего — о строительстве трансафриканского шоссе и железной дороги от Массауа в Эритрее, что на берегу Красного моря, до сенегальского Дакара, выходящего к Атлантике. Таким образом, контейнеры с товарами, произведенными в СССР, попадая в порт Массауа обычным путем, через проливы и Суэцкий канал, или через Иран, по международному транспортному коридору «Север — Юг», будут перегружаться на железнодорожные платформы и доставляться на берег океана быстрее, чем по Средиземному морю. Для Сахеля же обе дороги означают крепкую связь всех регионов федерации и воистину взрывной рост экономики…

«Адекватно!» — повторил я, благодушествуя.

А ведь все эти великие перемены пошли с моего слабенького тычка… И Федерация Сахель, и Восточная Федерация, удержавшая от развала Сомали, и САДР… А Соединенные Штаты Южной Африки? А Никарагуа, наживающая миллиарды на трансокеанском канале? А Куба, занявшая восьмое место в мире по выплавке стали?

«А… А… — недовольно поморщился я. — Разакался…»

Хотя, почему? И чего тут скромничать? Именно с меня, с моего микроскопического воздействия, началось изменение реальности в «Альфе». А Объединенную Республику Ирака и Аравии ты забыл? Или мирный, в общем-то, Израиль, раскинувшийся от Суэца до Литани? А Иордания, приросшая Хиджазом? А сохраненная в единстве Югославия?

А если ГДР и ФРГ договорятся, и на карте Европы появится великий, могучий — социалистический! — Германский Союз?

«Адекватно, Миха!» — ухмыльнулся я.

Там же, позже

Радиофон помалкивал, и я чуток расслабился. А что? Елка в холле стоит, наряженная, с красной звездой на макушке. Правда, новогодний стол накрывать особо нечем, но не царское это дело — пиры готовить… Главное, что «Наполеон» возлежит на подоконнике, пропитывается…

Мы с девчонками так и не договорились, где будем провожать уходящий год и встречать новый. Что-то темнят «грации»…

Судя по загадочному виду Леи, она в курсе, но будет молчать, как партизан. Ладно, надеюсь, мне позвонят и сообщат, куда ехать. А не позвонят — и не надо, хоть отдохну от дружного женского коллектива…

Старенький «ВЭФ» коварно тренькнул. Звонила Елена фон Ливен.

— Алё? — ухмыльнулся я. — С наступающим, ваше сиятельство!

— И тебя, ваше величество! — энергично толкнулся женский голос. — Или как там величали султанов?

— Ах, княгиня…

— Прости, прости, не могла удержаться! — забился колокольчиком смех. — Миша, твои жёны… э-э… я хотела сказать — женщины, не звонили еще?

— Молчат, — буркнул я.

— Ну, не обижа-айся! Я, может, из зависти ехидничаю!

— Ага, так я и поверил.

Трубка хихикнула, и тон упал до серьезного:

— Миша, часов в шесть-семь вечера подъезжай к Институту Времени, мы все собираемся здесь…

— Все — это кто? — осведомился я, чуя подступающий холодок.

— Все — это все! Твои… женщины, и Юля с Антоном, и Васёнок с Маришей, и Настя… К вечеру должен пожаловать ее адмирал! Светлана со своим Юриком будут, Динавицеры, Киврин с Наташей, Корнеев с Ядзей… Марина Исаева, Тата Ивернева, Лена Браилова, Рустам… Обещали быть Олег с Рутой и малолетним Натаном — бабушкам они не доверяют… Короче, я созвала Приорат Ностромо, за исключением Лидии Васильевны. Подумала тут, и решила, что раскрывать тайну твоей личности ей — не лучшая идея…

Меня будто проморозило, но я сумел разжать сцепленные зубы:

— За маму — спасибо… — и, охваченный порывом малодушия, заныл: — А может, не надо, княгинюшка? Я больше не буду!

— Нет… — фыркнула фон Ливен, и настояла: — Надо, Миша, надо!

Глава 14

Среда, 31 декабря. Вечер

Ново-Щелково, проспект Козырева

До полуночи оставалось меньше двух часов, и машины заполонили проспект, учинив редкое для наших мест явление — «пробку». Старшие и младшие научные сотрудники ринулись по гостям, а то и по магазинам, торопясь выхватить забытый в суматохе хлеб или огурцы, а то и (стыдно, товарищи!) шампанское в универсаме «Центральный».

Да что там «Soviet sparkling»! Я лично видел за окном «Волги» поспешавших граждан с елками под мышкой!

Ближе к ОНЦ густой поток автомобилей поредел, и мне удалось прорваться к институтской стоянке, кое-как втиснув машину между кивринской «Шкодой» и Наташкиным джипом.

— Позаставили всё…

Зажужжали подворачиваемые зеркала, и я, кряхтя, бочком, вылез.

Стеклянная вогнутая стена, разграфленная на этажи, отражала лунное сияние, словно мутное черное зеркало, и лишь высокие окна актового зала светились яркой желтизной, выдавая людское присутствие.

Гляделось это необычно и странно, даже для Людей Понедельника, ведь истекал предпоследний час старого года! Новый, 2004-й, незримо наступал из туманного далёка — еще немного, еще чуть-чуть, и Земля дорисует виток вокруг Солнца.

…Долгие миллиарды лет она кружила по своей орбите — стягивалась, сжималась в исполинский шар холодной материи, безвидный и пустой, разогревалась, коптила вулканами, потом остужалась, терпела удары комет и астероидов, подхватывала гулящую Луну — но некому было считать круги.

А завелась жизнь, переболела ноогенезом, и хлопотливые носители разума не только расчислили траектории, но и додумались отмечать каждый оборот планеты вокруг светила, как великий праздник.

«Задумаешься если, всё выглядит смешным и странным, — дернул я губами. — А ты не задумывайся — пей, веселись и жди нового счастья!»

Разумеется, философические размышления одолели меня не зря. Сей высокодуховный налёт скрывал под собой малодушное желание спрятаться, забиться поглубже в норку — секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро, директор Объединенного научного центра и прочая, и прочая, и прочая — боялся признаться, кто он, откуда он, да еще публично…

Как люди отнесутся к тому, что их друг, товарищ и брат оказался гостем из будущего? Путешественником во времени, если вторить утонченной формулировке Уэллса? Попаданцем — по грубому и небрежному выражению какого-нибудь Большакова?

«Переживешь!» — вздохнул я, и храбро переступил порог ОНЦ.

На вахте меня встретил Юсупов в забавной шапочке Деда Мороза.

— С наступающим! — оскалился он.

— Шампанским запасся? — строго поинтересовался я.

— Так точно! Стынет в холодильнике! — браво ответил Умар, четко козыряя. — Есть установка весело встретить Новый год!

— Правильно!

Натужно посмеиваясь, я шагнул в гулкую кабину новенького «Отис-ЭМИЗ», отделанную полированным металлом. Лишь только сомкнулись дверцы лифтовой шахты, моя улыбка увяла — переживания изматывали, множа негатив.

«Настя поймет… А простит ли молчание? — мысли в голове толклись суетно и бестолково. — А что скажет Лиза? А Ядзя? Не придется ли мне заново выстраивать отношения? Вот же ж…»

Вознесшись, я прогулялся по коридору, безлюдному и полутемному, но не тихому — музыка пробивалась из актового зала этажом ниже. Моя любимая, давно распавшаяся «АББА» желала счастливого Нового года… Наперекор скучной, безысходной реальности, назло равнодушной судьбе — Happy New Year!

Я нервно разделся в кабинете — швырнул на диван куртку, туда же полетела шапка и шарф. Расчесавшись перед зеркалом, скорчил рожу своему отражению — и зашагал вон, вниз, всё глубже погружаясь в атмосферу радостного ожидания и восхитительной беззаботности.

Просторный актовый зал, запутанный вислым серпантином и усыпанный конфетти, вобрал меня в себя, с порога окуная в пестрое мельтешение лиц, нарядов, голосов… И витало, витало в воздухе новогоднее предвкушение чуда.

Я затравленно огляделся, как новичок, попавший в большую дружную компанию, но все мне улыбались, женщины по-приятельски чмокали в щечку, мужчины крепко жали руку — и вибрации в душе пошли на спад.

А княгинюшка — молодчина! Ряды и шеренги кресел, прикрученных к полу, будто в корабельной кают-компании, исчезли бесследно, освободив обширное пространство, зато в сторонке, у окон, вытянулись длинные столы, заставленные дивизионами салатниц и блюд, да батареями бутылок. Один вид котлет по-киевски или утки по-пекински будил аппетит даже у сытого.

Черные кубы акустических систем наяривали нечто в стиле рока — жестко динамичное высоких энергий, а народ отплясывал, всяк на свой манер.

Наталья с Ритой самозабвенно извивались, словно повторяя сцену из «Часа Быка», мгновенно ставшую знаменитой — фильм еще не сняли, а кадры с Фай Родис и Эвизой Танет уже набрали миллиард просмотров в Интерсети.

По сценарию, они танцевали перед Советом Четырех, сложив самую убойную пластику из эротического тверка или «ракс шарки», из ритуальных плясок — короче, суммировали все те простейшие или хитросплетенные движения, на которые способно гибкое женское тело, лишь бы заворожить противоположный пол.

На меня самого накатила пьянящая, растормаживающая волна томительного оцепенения, но поддаваться резким изгибам бедер или плавным пассам гладких ручек мешала Тата Ивернева.

Наташу я сравнивал со Златовлаской, а вот Тата — копия той самой принцессы, что наставляла семерых гномов у братьев Гримм — яркая брюнетка, светлокожая и голубоглазая. Недаром же оперативный псевдоним капитана Иверневой — «Белоснежка». Подчиненные товарища Семичастного глазасты!

Было невероятно интересно сравнивать сестер, разделенных гранью миров. Тата отплясывала не хуже Талии, с тем же диковатым блеском в глазах. Во мне жило отчетливое чувство, что Наташка ощутила родство буквально с первого касания, на уровне ауры. И это несмотря на то, что и внешне, и ментально Ната отличалась от Таты гораздо сильнее и глубже, чем, скажем, Инна от Ларисы: Златовласка очень вдумчивая, рассудительная и уравновешенная, а Белоснежка — воплощенная воительница-амазонка, вроде Руты Шимшони, Марины Исаевой или той же Елены фон Ливен. Хотя княгиня больше валькирия…

А вот и она сама — ласково тиская не седого даже, а белоголового Иванова, ее сиятельство покачивалась в темпе медленного танца, игнорируя напористые ритмы.

Рядом с пожилой четой, перед невысокой сценой, скорее даже подиумом, вальсировали Гирины. Я со смешной гордостью любовался кружащейся Настей, следил за тем, как сестричка ладно переставляет стройные ножки, а Иван уверенно и любовно ведет красавицу-жену.

«Адмирал! — подумалось уважительно. — Гроза морей!»

Сколько я не осматривался, ни одного постороннего не углядел. Все свои, родные, близкие. Даже в роли ди-джея выступал, по старой школьной привычке, Андрей Жуков.

В канун Нового года президент подписал указ о его назначении министром промышленности и внешней торговли. Но для нас «товарищ Жюков» всё тот же Дюха, добряк и шалопай.

Мне удавалось бродить по всему залу, нигде не задерживаясь, не вступая в разговор. Встретилась Юлька — сграбастал ее, покружил, заработал горячий поцелуй — и отпустил. Пересекся с Инной — прижалась, поцеловала, ускакала…

По знаку ее сиятельства Дюха завел музыку поспокойней, пуская легчайшим фоном, а я похолодел. Близился момент истины…

Елена фон Ливен энергично поднялась на сцену-подиум, и чуть склонилась к микрофону, тая тень улыбки в уголке губ.

— Дорогие товарищи! Знаю, что многие из вас удивлялись, отчего да почему я зазвала встречать Новый год именно сюда. А затем, чтобы соблюсти секретность! Посмотрите внимательно вокруг, и вы поймете — чужих здесь нет, только свои! Вы все, да и я в том числе, или друзья, или товарищи, или родные Михаила Петровича Гарина!

По нарядной толпе ветерком пронесся смешливый ропот. Княгиня коварно улыбнулась, и с чувством сказала:

— Среди вас хватает тех, кого Михаил спас от смерти или уберег от пожизненных мук… Наталья Фраинд!

А я только сейчас заметил худенькую женщину, сохранившую изящную фигуру. Обернувшись ко мне, она ласково улыбнулась, и сказала громким, вздрагивавшим от волнения голосом:

— Когда я была студенткой, то… Я ослепла! Полгода прожила во тьме! Как вспомню… этот мучительный ужас… этот нескончаемый кошмар… А Мишечка меня вылечил — я прозрела! Это было такое счастье, такое… — Наташа замотала головой.

В зале сгустилась тишина, поэтому все расслышали негромкий голос Сосницкой:

— А меня парализовало… Ниже пояса ничего не двигалось. В шестнадцать лет! Знаете, какая мысль тогда была самой кошмарной? Боже мой, думаю, я же еще лет шестьдесят проживу!

— А меня Миша спас, когда я истекала кровью… — проговорила Исаева с задумчивой, немного даже мечтательной улыбкой.

— И меня спас! — тряхнула волосами княгиня.

— И меня, — выдохнул Видов.

— А я смогла стать матерью! — воскликнула Инна. — И родить ребеночка! Вот этого! — она обняла смутившегося Васёнка, огромного детину, и по залу прокатился жизнерадостный смех.

— Их гораздо больше, — возвысила голос фон Ливен, — людей, которых Миша исцелил или спас. Спас от гибели в войнах, от голода и нищеты. Имя им — миллиард! — она усмехнулась. — Что вы так на меня смотрите? Не верите? Ладно… Раскрываю тайну личности Михаила Петровича Гарина! Официально товарищ Гарин родился в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, и это правда. Но не вся. Осенью две тысячи восемнадцатого сознание Михаила Петровича переместили в прошлое, в лето одна тысяча девятьсот семьдесят четвертое… В юного Мишу Гарина. — заулыбалась Елена. Видимо, ей нравилось выбалтывать секрет с грифом «Особая папка. Закрытый пакет». — Пожилой мужчина, прописавшийся в теле отрока, мог бы всю жизнь наслаждаться возвращенной молодостью, однако он не только исправил собственные житейские огрехи, но и помог партии и правительству проделать «работу над ошибками»… Мы избежали войны в Афганистане в семьдесят девятом. Внешние темные силы и внутренние предатели не устроили буржуазную контрреволюцию в восемьдесят пятом, а в девяносто первом им не удалось развалить СССР… Михаил Петрович! Скажите!

Мое лицо даже не дрогнуло. Страхи и тревоги покинули меня совершенно — я спокойно приблизился к ее сиятельству… взял увесистый микрофон… провел взглядом по лицам вокруг…

На душу давила печаль. Вся горестная, скорбная память распускалась в сознании черными траурными маками.

— Я вам очень завидую, люди… — медленно выговорил я. — Вашу родину не предавали и не продавали оптом и в розницу… Хотя всё это — так, слова! Их можно услышать, понять, но как прочувствовать то, что за ними стоит? Многолетнее унижение, инфернальную безнадегу, злобное торжество победившего мещанства? В девяностых я работал инженером, пахал без выходных на хозяина-частника, и полгода не получал зарплату. Ездил в Китай за дешевым ширпотребом, чтобы продать на базаре тряпки от кутюр и хоть как-то обеспечить семью. А в стране развал, распад, разруха… Буржуи наживали миллиарды, торгуя народным добром, чиновники хапали миллионные взятки, братались с бандитами… Милицию переименовали в полицию… Детские садики позакрывали, церквей понастроили и расплодили попов… Вы извините, что я сумбурно, просто перечисляю, что приходит на ум. Да я вообще не хочу говорить об этом — тяжко же, гадостно! Как вспомню… Понимаю, что вам, нормальным советским людям, трудно поверить в памятный мне беспредел, но ведь было, было! Все «братские республики» дорвались до независимости, Прибалтика вступила в НАТО, а на Украине к власти пришли самые настоящие нацисты, бандеровцы! Донбасс восстал, и тогда «нацики» стали обстреливать Донецк из пушек, из «Градов»… По жилым многоэтажкам, по школам, по людным улицам — «Огонь!» И в Молдавии резня, и в Грузии… В Азербайджане, в Средней Азии… А на Северном Кавказе калечили и убивали в двух Чеченских войнах подряд! — Я выдохнул. — Поэтому не слушайте Елену Владимировну — ничего геройского я не совершал! Просто мне до ужаса, до боли не хотелось повторять пройденное. И в том, что реальность изменилась к лучшему, моей личной заслуги мало — вы все строили лучший мир, даже не догадываясь об этом… О, кстати! — оживился я, и вытянул руку в плакатном ленинском жесте. — Иван Гирин! Прошел все ступени от матроса до адмирала, и расколошматил флот НАТО! Врезал «англичанке», чтобы не гадила больше! Не хмурься, Вань, пожалуйста! Что мне тут, одному краснеть? Да ведь я и не зря о тебе заговорил… Ты командовал эскадрой могучего флота! А теперь представь себе то, что помню я… АТАВКР «Ульяновск» украинцы порезали на металл, прямо на стапеле! Авианосцы «Киев», «Минск» и «Новороссийск» продали на металлолом по требованию американцев… Тяжелых крейсеров типа «Орлан» сохранилось всего два! А «Курск» затонул в двухтысячном, при странных и откровенно мутных обстоятельствах — то ли его таранила подлодка «Мемфис», то ли торпедировала другая субмарина того же типа — «Толедо». Нормально?

Иван поугрюмел, а Настя жалостливо воскликнула:

— Мишечка, бедненький! Как ты только жил в этих… в этих мерзостях⁈

— Да вот, выжил как-то, — криво улыбнулся я, и вернул микрофон княгине. Вспоминать было тошно.

Сестричка о чем-то шепталась с товарищем адмиралом, тот кивал ей и улыбался, и вот Настя сорвалась с места. Подбежала ко мне, обняла. Носом зашмыгала, прошептала горячо:

— Я всегда знала, что ты у меня самый-самый необыкновенный!

Тут и Ядзя подошла, и Наташка Киврина, и Лиза, и Марина, и Альбина с Тимошей, а Юлька грела мою спину, попискивая:

— Папусечка, папусечка…

«Три грации» реяли подальности, улыбаясь с милым снисхождением — ладно, мол, не ревнуем, пусть никто не уйдет обиженный!

Хорошо…

Жестом призывая ко вниманию, ее сиятельство молвила громко и проникновенно:

— Ну, тогда… позвольте учредительное собрание Приората Ностромо считать открытым! Сейчас, сейчас объясню и растолкую… Так вышло, что наш Миша всю свою… э-э… вторую жизнь вращался в кругу друзей и товарищей, коллег, соратников и даже однополчан. И поначалу… Вот, Светлана свидетель! И поначалу я называла эту общность кланом. Но только так неправильно, поскольку родня и одноклассники составляли лишь ядро ближнего круга…

— Извини, перебью! — неожиданно громким и крепким голосом сказал Иванов. — Мишиными соратниками и помощниками становились, иногда не желая того, люди, чьи портреты нынче на страницах школьных учебников истории. Андропов… Суслов… Брежнев… Устинов… Косыгин… Талызин… Громыко… Романов… Машеров… Колмогоров… Канторович…

— Иванов! — хихикнула по-девчоночьи княгиня.

— Ну, в какой-то мере и я, — добродушно проворчал Борис Семенович. — И Леночка нашла самый подходящий формат для всего… да, не клана, а дружеского союза. Приорат! Звучит немного выспренне, зато полностью раскрывает суть нашего тайного общества… Да, товарищи, именно так! И, вы уж извините старого чекиста, но всем вам придется дать подписку о неразглашении. Ибо то, что вы узнали сегодня, и то, о чем еще узнаете, является секретом особой государственной важности…

— Да согласные мы! — воскликнул Изя, отмахиваясь от шипящей Али. — Это же здорово — не просто жить-поживать, да добра наживать, а менять эту жизнь во всемирном масштабе, устраивать ее к лучшему! И, самое главное — знать, какой она могла бы быть, но, слава богу — нет, слава всем нам! — не стала. Жить не просто с пользой, а с целью и смыслом! Ну, здорово же! Только… А почему — Ностромо?

Веселое шумство, вызванное Изиным темпераментом, подутихло, а глаза и глазки устремились на Иванова.

— О, это как раз просто! — заулыбался тот. — Ведь КГБ в свое время устроило настоящую охоту на Мишу, как на сверхинформированный источник, и первое ДОР — дело оперативной разработки — носило кодовое название «Хилер». А последнее, не закрытое до сих пор, шло под кодом «Ностромо»… — Борис Семенович мигом утратил вальяжность и смешно засуетился: — Всё, всё, Леночка, молчу-молчу!

— Молчи-молчи! — фыркнула Елена Владимировна, и ее высокий звонкий голос разнесся по актовому залу. — А сказать осталось немногое! Товарищи! Та работа, которую начал Михаил, закончится только после две тысячи восемнадцатого года. В детали вдаваться не будем, время у нас еще есть… Да и для вас, для всех, почти ничего не изменится, кроме одного — вы будете точно знать, что, скажем, экономическая ситуация в стране или международное положение меняются в строгом соответствии с планом, а не под влиянием сиюминутных смыслов. Вы будете знать, что все ваши усилия, какими бы малыми и скромными они не казались, приближают будущее — желанное и светлое, несущее счастье для всех! А сейчас…

Ее сиятельство потянуло паузу, но Иванов живо прервал ее:

— Минуточку! Для зачина, как выражался Юрий Владимирович, тебя саму полагается назначить Магистром… пардон, Магистрессой Приората! Что я со всем удовольствием и делаю, на правах советника Президента и председателя Совета национальной безопасности, — дурашливо поклонившись, он забубнил: — Всё-всё, Ваше Преимущество! Молчу-молчу!

— Молчи-молчи! — молвила княгиня с деланной надменностью. Дотянула паузу, и торжественно провозгласила: — Всех мужчин, присутствующих в этом зале, я посвящаю в Рыцари, а женщин — в Дамы Приората Ностромо!

— Ур-ра-а! — завопили «три грации», явно по сценарию, и их радостный клич умножился десятками голосов, грубых или мелодичных.

— К столу, Рыцари! К столу, Дамы! С Новым годом!

Огромный телевизор на стене расцвел красками, живописуя ночной Кремль. Колокола перебрали гулкую медь, и густеющим набатом поплыл первый удар курантов.

— Наливаем! Наливаем! — засуетилась Ленка Браилова.

— Успеваем, успеваем! — смеялась Лиза Векшина.

Я ловко сдернул фольгу, раскрутил проволочную уздечку, удержал пальцами пробку… Шампанское испустило дух, и пролилось пенной струей.

Первой подставила свой бокал Тата Ивернева. В коротком белом платье, в расстегнутом кардигане, темно-синем, как камбоджийский сапфир, она была восхитительна. Я подмигнул красотке, и Тата ответила ясной улыбкой. А вот, что таилось в ее безоблачных глазах…

— Десять! Одиннадцать! Двенадцать! Ура-а!

— С Новым годом! С новым счастьем!

Наши с Иверневой бокалы сошлись, выпевая тонкий звон, и я сказал, будто заклиная судьбу:

— Всё будет хорошо и даже лучше!

Четверг, 1 января 2004 года. Ночь

Ново-Щелково, проспект Козырева

Лена Браилова реально подняла себе настроение — Новый год как будто уравнял былое с грядущим, оставив обиды в прошедшем времени. Даже память о самой большой своей ошибке, о «мерзавчике» Михе из «Беты», загладилась, затянулась, как старая рана.

В конце-то концов, то была не исключительно ее житейская помарка. Она влюбилась в тутошнего, «настоящего» Миху. Женатого. Вот и перенесла свою любовь на его точную копию…

И лишь годы спустя поняла, что неприятные мелочи из семейной жизни, беспокоившие ее, как нутряные занозы, были вроде вышних подсказок — ты спишь с врагом, бездушным и бездарным эгоистом.

О, сколько раз она уворачивалась от ужасной правды, закрывала глаза и затыкала уши, пока лавина доказательств не похоронила и любовь, и веру, и надежду!

Одно лишь грело одинокую, подмерзшую душу — злая, отчаянная обида на «мерзавчика» не коснулась детей. Денис сразу «занял вакансию» мужчины в доме, а Юля… Девушка никогда не вспоминала об отце, а вот к мачехе привязалась по-настоящему, и даже называла Лену мамой.

Когда это мягкое нежное слово сорвалось с детских губок впервые, Браилова расплакалась. Следом заревела Юля. Тискается к Лене, слезы капают… И обеим тепло.

Женщина посмотрела на себя в зеркало, и вздохнула. Да, она вычла «бывшего» из своей жизни, но внутри не разверзлась пустота… И разве она сохранила бы свою красоту и свежесть, если бы не спала с паранормом?

Поправив прическу, Лена вернулась в актовый зал, из условной тишины в веселое шумство. Опытный женский взгляд сразу выделил Тату Иверневу — хорошенькая капитан госбезопасности мигом завладевала мужским вниманием. Гена Векшин аж шею вывернул, глядя на «Белоснежку», но издали, боясь недобрых огоньков в глазах Лизы. Альбина тоже фырчала на своего Изю, как разозленная кошка — ты, вообще-то, женат, и нечего пялиться на посторонних красоток! А Динавицер, расплываясь в щедрой улыбке, отвечал, что все они теперь одна большая семья во главе с «крестной матерью»…

Подумав, Лена взяла со стола стакан холодного морса, и с удовольствием выкушала его. Некая залетная мысль назойливо теребила сознание…

Браилова рассеянно посмотрела в окно, ощупью проходя по цепочке давешних дум, и, как ей показалось, совершенно случайно связала несколько фактов.

Это было невероятно — мелкие с виду, лежащие на поверхности факты сложились в поразительное явление. В открытие.

Оставив стакан на подоконнике, Лена тщательно проверила и перепроверила несложное сочетание обычностей, затертых в буднях. Ошибки не было.

«Неужели… Я одна, что ли, такая умная?»

Быстрым шагом женщина обошла зал, потом коридор. Миша обнаружился в приемной, занятый важным делом — директор ОНЦ заваривал чай. Из кабинета волнами доносился галдеж — судя по всему, там бурно обсуждали асимметрические преобразования Киврина.

— Мы уже здоровались, или нет? — поинтересовалась Браилова, слегка нервничая. — На всякий случай — привет!

— Привет, Ленусик! — тепло заулыбался Гарин. — Проходи, я сейчас этих алкашей чаем отпаивать буду. С тортом!

— Знаешь… — вытолкнула женщина, как будто не слыша. — Я тут… Вот, посвятили меня в Дамы Приората — и хожу в каком-то смятении… Я уже давно догадывалась насчет твоего… м-м… происхождения. Ты спалился, еще когда мы ставили опыты на самой первой хронокамере. Помнишь? Но у нас не было доверительных отношений, и мне в свое время не хватило духу загнать тебя в угол…

— Ну, тебе это почти удалось, — мягко улыбнулся Миха. — Пошли, почаевничаем!

— Да я…

— Это приказ! — Гарин поднял палец, изображая начальственную строгость.

Народу в кабинет набилось, будто в вагон метро будним утром, и директор отворил окно, впуская свежий воздух. Между дверью и столами топтались Корнеев с Ядзей, вальяжный Киврин и несерьезный Рома Почкин, представительный Бельский из межпространственников и профессор Шатров, с осени возглавивший Отдел хронодинамики ЦИЯИ в Пенемюнде.

Корнеев возмущенно выговаривал Киврину:

— Ну, и что теперь? Складываем руки на брюшке, и садимся в позу Ждуна? Ты же помнишь наши опыты с юбилейным рублем! Дистанция заброса в прошлое — пять лет! Пять лет!

— А вот ты, Витёк, запамятовал, как мы потом пересматривали тот наш эксперимент, да всё по новой пересчитывали! — жестко парировал Володя. — И что ты уперся в эту энергосферу? Ну, да, у нас тогда получился кольцевой ретросдвиг с пятилетним радиусом! А чтобы запустить Т-кольцо, мы вывели на полную мощность новенькую хронокамеру, как ты сам выразился, четвертого поколения. И это она нам выдала энергосферу! Ну, такая конфигурация поля, сфероидальная! Вот и всё! И никуда нам от хронокамеры не деться — шаг влево, шаг вправо…

— Получается… — затянула Ядвига. — Получается, тот рубль — это как бы побочный эффект?

— Точно! — щелкнул пальцами Киврин. — Это, как паразитные лепестки локатора — часть энергии уходит в никуда… И у переноса объекта во времени уже случайный характер, нестабильный и неуправляемый. Да и толку с того рубля? Подумаешь, несколько грамм никелевого сплава! А пробуем переместить массу килограмм в сто — фиг! Надо или пару электростанций ставить, или… Не знаю…

Оглядев всех, кто обступил длинный стол для совещаний, директор занял свое место. Crossing the T.

— Ребята и девчата, — Мишин голос звучал очень прочувствованно, — дело вовсе не в массе. Я прекрасно помню тот юбилейный рубль, и как мы радовались переносу, не понимая сути. Та монета была перемещена в замурованную камеру. А вот, если попытаться забросить на те же пять лет человека… Энергетика? Ладно! Допустим, у нас тут, под боком, две электростанции, и мегаватт хватает. А переноса всё равно не выйдет! Сработает «защита от дурака», установленная самой природой — постулат причинности! Его еще называют «постулатом Новикова».

— Э-э… — затянул Корнеев. — Подожди… Ты имеешь в виду… а, ну да… Если мы отправим человека в прошлое, на дистанцию в тридцать лет, то ему просто негде будет финишировать — хронокамер тогда не было. Так?

— Всё еще хуже, — вздохнул Гарин. — Путешественник во времени, оказавшись в прошлом, нарушит естественный ход причин и следствий. Вот именно поэтому он и не сможет там оказаться — во избежание!

— Товарищи… — негромко заговорила Браилова, и все смолкли. Лена еще ни разу не брала слово на совещаниях — отсиживалась, внимательно слушая, но не вступая в полемику. — Или мне кажется, или вы все упускаете из виду маленький факт. Задайте себе один правильный вопрос: почему Мишино сознание перебросили именно в прошлое «Альфы»? Почему не в семьдесят четвертый год его родного пространства — «Гаммы»? Что этому мешало? Первое, что приходит в голову, это тот самый постулат Новикова, который утверждает, что перемещения во времени не должны вызывать причинно-следственных парадоксов. И тут… — она поморщилась. — Очень не хочу вспоминать о моем «бывшем» из «Беты», тема очень неприятная… Но разве вы не видите удивительного, даже невозможного в том, как он появился у нас?

— Ну… — Корнеев пожал плечами. — Переместился в прошлое на пять минут… М-да…

— Из «Беты» в «Альфу»! — повысила голос Лена. — Понимаете? Миша… Михаил Петрович считал его своим двойником из будущего, пусть и отделенного от настоящего минутами. Потом уже открылось, что «двойник» — из Сопределья. Но главное, главное-то совершилось! Михаил нарушил причинно-следственные связи, и никакой «постулат Новикова» ему не помешал! Реальный Гарин не мог переместиться из будущего «Альфы» в ее же прошлое, но Браилов из «Беты» смог! Понимаете? Перемещение в данном случае происходило не изнутри темпоральной системы, а извне, из сопредельного пространства!

Немая сцена.

— Да-а… — вымолвил Киврин. — Ну и дураки же мы все… Овны и козероги…

— Подождите, подождите! — Браилова вскинула руку и затрясла ею, как отличница на уроке, изнемогающая от желания выйти к доске. — Тогда… Тогда получается, что Мишу можно было переместить в прошлое «Гаммы»! — заторопилась она. — Используя… Ну, по аналогии с гравитационным манёвром — темпоральный транспозитационный манёвр! Это, когда объект из настоящего «Гаммы» перебрасывают в прошлое сопредельной «Альфы» или «Беты», а затем транспозитируют в исходное пространство!

— Лена, — торжествующе улыбнулся Гарин, — выпишу тебе премию! За то, что ткнула ученых мужей в незаметного слона! И… официально назначаю Елену Павловну заведующей лаборатории… сингонально-пространственной интерполяции!

— А я только темпоральную… — залепетала женщина. — Я только до нее… додумалась как-то…

— Ничего! — ухмыльнулся Миша. — Твоя должность — на вырост!

Глава 15

Воскресенье, 4 января. День

Ленинград, Пулковское шоссе

Очередной выпуск популярнейшей «Звезды КЭЦ» все ждали с нетерпением, а особенно — великая армия поклонников Стругацких. Увидеть на экране обоих мэтров советской фантастики, да еще в обществе красоток-ведущих… Чего же лучше?

А красотки-ведущие подошли с выдумкой даже к месту встречи, решив вести съёмки из Пулковской обсерватории, из тамошнего Круглого зала.

Стены обширного главного зала и впрямь замыкали окружность, в которую архитекторы вписали пилястры и высокие окна. А некие фанаты-умельцы осовременили интерьер, накрыв бронзовый знак меридиана шикарным — семиугольным! — столом, за что их зазвали в массовку…

Народу собралось порядочно. Первыми допустили жрецов науки из «обители на Пулковой горе», затем читающих и пишущих ленинградцев, да и москвичи «понаехали». В Советском Союзе всё еще бытовало собственное представление о «звездах» — в эту категорию включали не только волосатых рокеров или жеманных кинодив, но и ученых, космонавтов, поэтов и писателей. Sic!

Наташа, когда ее спросили о причинах интереса телевизионщиков к обсерватории, мило улыбнулась и напомнила, что именно здесь работал Борис Натанович, а Инна с пафосом добавила: «С чем же еще может сочетаться девиз нашей программы: „Propius ad astra!“ — „Ближе к звездам!“?»

…Привычно цепляя улыбку, Рита вошла в Круглый зал. За массивной столешницей уже сидели двое приглашенных — Изя Динавицер, квалифицированный читатель, нежно любящий тексты братьев Стругацких, но весьма разборчивый и въедливый, а рядом с ним — «Великий и Ужасный» профессор Григорьев. Для своих девяноста четырех Дмитрий Павлович выглядел весьма бодро. Усох, правда, поседел, однако тот самый бес, что бодает престарелых особей мужеска полу в ребро, давно внес Дэ Пэ в свои списки.

Пожалуй, с той самой видеоконференции в пустыне Негев, когда Дворская выпалила: «Звездные корабли!», Григорьев заделался главным поклонником Инночки-картиночки — регулярно ей названивал, по поводу и просто так, поболтать, а когда Театр Сатиры гастролировал в Питере, не пропускал ни одного спектакля с Инкиным участием. Любовь зла…

— Маргарита Николаевна! — хаотично запорхал Левицкий. — Всё готово! Будем снимать с четырех точек, операторы на местах, свет выставлен…

— Гримеры? — Гарина вопросительно приподняла бровь.

— Заканчивают с третьим приглашенным. Стругацкие только что подъехали… Займутся ими вплотную.

— Хорошо, — мягко сказала Рита. — Проследи, пожалуйста, чтобы не слишком увлекались. Не стоит ретушировать возраст…

Едва режиссер сорвался на грузную трусцу, как его догнал окрик:

— Эдик!

Левицкий будто споткнулся. Четко развернулся кругом, и замер, будто зайчик на детском утреннике. Только что лапки не сложил на весу. Ритины губы дрогнули, но усилием воли она загасила улыбку.

— Кто сегодня звукооператор?

— Линьков!

— Отлично.

Режиссер упорхнул в коридор, бочком мимо Эшбаха. Андреас как раз прилетел в Ленинград на презентацию своего романа «Кровавое Благодаренье», написанного по мотивам сценария к одноимённому многосерийному фильму. Обычно бывает наоборот, но тут его сам Джеймс Кэмерон уговорил.

— Андреас! — ослепительно улыбнулась Гарина. — Гутен таг!

— О, нет-нет, Маргарита, — бурно обрадовался Эшбах, — только по-русски! Исо фсех сил… Изо в-всех сил борюсь с акцентом!

— Ладно! — рассмеялась Рита. — Присаживайтесь!

— Третьим будешь! — ухмыльнулся Изя.

Пожав руки «коллегам на час», Андреас присел, поправил очки…

И сразу же, словно дождавшись непроизвольного движения, порог Круглого зала переступил Аркадий Натанович. Затоптался смущенно, усмехаясь в усы, заоглядывался…

Массовка истово захлопала в ладоши, а тут и Борис Натанович боязливо выглянул из-за широкой спины брата. Аплодисменты усилились.

— Прошу! — заулыбалась Рита, усаживая дорогих гостей. — А мы устроимся между… Наташ!

— Иду! — Ивернева не шла, а дефилировала. Строгий дресс-код не мешал ей озорничать — в рисунке походки четче выделились эротические штрихи, вроде дразнящего покачивания бёдрами.

— А Инна Федоровна? — огорченно спросил Григорьев.

Дворская, что усаживалась за отдельный стол между колонн, заставленный селекторами и пультами, весело ответила:

— А я сегодня за модератора, Дмитрий Палыч! Да вы не волнуйтесь, я и отсюда спрошу, если надо!

— Приступим! — тряхнула челкой Рита, мостясь между Григорьевым и Аркадием Стругацким. — Да, чуть не забыла! — Сплетая пальцы, она оглядела троицу приглашенных. — Товарищи, вы только не бойтесь сказать лишнее или затянуть паузу. Мы же не в прямом эфире! Любую оплошность вырежем, и всё будет гладко… Левицкий?

— Всё готово, Маргарита Николаевна! — бодро отрапортовал режиссер.

— Начали!

— Добрый день! — Талия сладко улыбнулась в объектив. — Сегодня у нас необычная встреча. Не с учеными или первопроходцами, а с теми, кто сорок лет подряд открывает для нас новые планеты, вступает в контакт с иными цивилизациями, и строит прекрасный, чистый и безопасный Мир Полудня. Аркадий Натанович и Борис Натанович Стругацкие!

Братья неловко поклонились, а Рита уловила в их глазах молодой блеск. Мальчики не взрослеют, стареют только…

— Мы не большие любители всяких интервью, — ворчливо, однако с улыбкой проговорил Аркадий Натанович, — но тут мы сами виноваты… Ну вот как откажешь двум прекрасным женщинам?

— Трем! — строго поправила его Инна.

— Извините, Инночка, — покраснел Стругацкий, прикладывая пятерню к груди. — Оговорился!

— Прощаю! — важно молвила Дворская.

По залу прошелестели добродушные смешки.

— Можно мне? — поднял руку Борис Натанович.

— Слушаем вас! — поспешно разрешила Рита, радуясь втихомолку. Хорошее начало — живое, человечье, без деревенеющего официала, зато на позитиве.

Стругацкий-младший немножко нервно поправил очки.

— Нас постоянно спрашивают, и часто — с горечью, почему мы отдалились от Мира Полудня, почему ударились в социальную фантастику, доходя до сюра и откровенной мистики… — постепенно успокаиваясь, писатель малость расслабился. — Признаюсь, у нас, у обоих, особенно у меня, не хватило иммунитета, чтобы противостоять поветрию либерализма… «Сказка о тройке», «Улитка на склоне», «Град обреченный» навеяны именно этой интеллигентской хворью. Нас крепко, и за дело ругал Иван Антонович Ефремов, но мы не вняли. Почему? — Он длинно вздохнул. — Знаете, лично мне сейчас очень хочется переложить всю вину на Хрущева, который врал про Сталина с трибуны ХХ съезда, а мы ему поверили. Поверили в Жданова, объедавшегося пирожными — в окруженном Ленинграде, в жутком сорок втором! –хотя Андрей Александрович страдал диабетом… Поверили в репрессии и «кровавую гэбню»… Рита, если нужно — вырежете!

— Нет, — Гарина серьезно качнула головой, — мы не вырезаем искренность.

— А в результате… — подхватил Аркадий Натанович, и поспешно перебил сам себя: — Спасибо, Рита! А в результате, Мир-Полудня-который-будет-обязательно-построен превратился для нас в Мир-Полудня-который-кто-то-выдумал. И ведь семидесятые годы как будто подтверждали этот унылый, упаднический вывод! А мы — вот, честное слово! — только к концу восьмидесятых начали замечать перемены. Как будто, знаете, покинули свою башню из эбенового дерева — и сильно удивились! А чай-то, который «со слоном», оказывается, в свободной продаже… И жена моя не давилась в дикой очереди за модными сапожками, не переплачивала спекулянтам, а просто зашла в обувной, и купила…

— А моему Андрею путевку в месткоме дали, как передовику… — неловко усмехнулся Борис Натанович. — Куда-то на Мальдивские острова…

— Да это еще… — махнул рукой старший брат. — Лет пять назад! Фото получились… Как будто из рая земного!

— А где Андрей Борисович сейчас? — живо поинтересовалась Наталья.

— В Чехословакии, — охотно откликнулся младший. — И он, и Светлана. Работают там вместе…

— В общем… — шумно вздохнул Аркадий Натанович. — Какая-то затянувшаяся инерция — и мышления, и ожиданий… Вы только не подумайте, что мы не стерпели житейских тягот или с жиру бесились. В блокаду я был комсомольцем — и кошек ловил, готовил из них жаркое… Вот когда трудно было! И всё же я твердо, как Мальчиш-Кибальчиш, верил в устои и скрепы. Просто истончилась, ушла наша вера, а за ней и надежда пропала. Но разве причина этого — в суровости Сталина или в троцкизме Хрущева? Нет же! Мы сами виноваты, несчастная «прослойка», с нашей потрясающей наивностью! Самый рафинированный образчик советской интеллигенции — академик Сахаров, престарелый инфантил… Да и мы с Борисом не лучше — «зависли» на все девяностые, словно залипли в безвременье! В наших книгах сгустилась меланхоличность, эмоциональная отчужденность и разочарование — вопреки мощному росту, вопреки прибывавшей свободе и окрепшему братству, вопреки реалу! Что мы тогда наваяли? Ну, домучили «Дни Кракена». Взялись за «Бессильных мира сего» и «Поиск предназначения». Года три писали и переписывали «Летят утки»… Но вот теперь, с высоты «нулевых», я воспринимаю то время, как пору стариковской усталости… но и выздоровления — реконвалесценции, как медики говаривают. — Хмыкнув, он неловко усмехнулся. — Знаете, девчата, если раньше мы морщились, завидя плакат «Наша цель — коммунизм», то теперь — задумываемся. Надеемся даже!

Рита серьезно кивала, вторя откровению. Тот настрой, которым «переболели» братья, окрашивал в безрадостные тона жизнь миллионов советских людей, убедивших себя, что СССР не способен одержать победу в экономической борьбе с Западом, что импортное — всегда со знаком качества, а наши не потянут… не обеспечат… не сумеют… не догонят…

Мама у нее была именно такой. Вот папа, тот верил, а мама… Гарина улыбнулась, вспоминая, как растерялась «баба Света», увидав внучку в изящном джинсовом костюмчике. Юлька смеялась, доказывала, что это никакая не «Montana», и не «Wrangler», а нашенская «Bolshevichka», а бабушка лишь головой качала в застарелом предубеждении…

— Аркадий Натанович! — громко заговорила Инна. — А что такое коммунизм лично для вас?

Стругацкий поправил очки, и солидно ответствовал:

— Мы уверены: коммунизм — это не жирный рай проголодавшегося мещанина и не сонно-розовая даль поэтического бездельника. Коммунизм — это могучее объединение человечества, человечества богатого и свободного. Богатого знанием и свободного от забот о хлебе насущном, от гнетущей эксплуатации; не зависящего от природы и диктующего природе свои законы. И будущее — это не грандиозная богадельня человечества, удалившегося на пенсию, а века разрешения последнего и вечного противоречия между бесконечностью тайн и бесконечностью знания.

— Отлично сказано! — украсилась улыбкой Талия, и перевела взгляд. — А ваше мнение, Борис Натанович?

— Я сначала напомню, откуда взялось название романа «XXII век. Полдень», — неторопливо заговорил тот. — Арк читал в затрепанном подлиннике, на английском, роман Андрэ Нортон…

— «Саргассы в космосе»? — вскинула руку Инна.

— Нет, Инночка, — издал смешок писатель, — «Рассвет. 2250 год». Постапокалипсис. Земля двести лет спустя после атомной войны… Проходят ядерная зима и ядерная ночь, теплеет и светает… Выжившие люди готовятся к решающей битве с мутантами-зомби… В общем, типичная хроника жития за Железной Стеной! И вот мы нарочно использовали похожее название, только нам виделся в будущем не хмурый рассвет, а горячий сияющий полдень над цветущей планетой, над миром, где счастье — обычно, а горе — светло! Миром чистых, добрых, бескорыстных людей, главной целью и главным наслаждением которых является громадный творческий труд!

Андреас поднял руку.

— Я могу вопрос?

— Задавайте! — лихо ответила Талия.

— Скажите, Борис Натанофич, — старательно выговорил Эшбах, — а как, по-фашему, прийти к Миру Полутня?

Стругацкий ответил, не задумываясь:

— Создание и реализация Великой Программы Воспитания Человека — единственный путь в Мир Полудня.

Григорьев спросил с места:

— Речь о Высокой Теории Воспитания? — в его четком голосе задребезжали нотки агрессии. — А вам не кажется, что отдавать детей в интернаты — значит, разрушать семью?

— Нет, не кажется, — спокойно прогудел Аркадий Натанович. — Высокая Теория Воспитания базируется на двух основных принципах… Во-первых, воспитанием детей должны заниматься профессионалы, а не любители. Вот, смотрите, — оживился он. — Если заболеет ребенок, мы же не ведем его лечить к тётке или к соседям! Нет, мы обращаемся к дипломированному педиатру! А тут какое-то странное отношение — за здоровьем ребенка должен следить специалист, а вот за его характером, способностями, чувствами, душой следят родители — неумехи и незнайки, которым вечно некогда заниматься детьми или вовсе на них наплевать! К-хм… Извините, отвлекся. Во-вторых же, главной задачей учителя является не обучить дитя писать и читать, а обнаружить и развить в ребенке его Главный Талант, то, что он умеет лучше многих. И, да, подразумевается, что большую часть времени мальчики и девочки проводят в школе-интернате. При этом они отнюдь не отрезаны от мира и от своей семьи — родители могут когда угодно приезжать к ним, брать к себе на каникулы, и сами дети регулярно ездят домой. Никакой секретности, никакой закрытости, но максимум приватности!

— Я и до сих пор считаю, — поддержал брата Борис Натанович, — что только Великая Теория Воспитания способна кардинально изменить человеческую историю, прервать цепь времен и роковую последовательность повторений образа жизни, повседневного житейского опыта, который систематически передается от родителей детям — и увеличить со временем процент умных, счастливых, добрых…

— Ну-у… — ворчливо завел Дэ Пэ. — В чем-то я с вами соглашусь, конечно… Кстати, и Ефремов говорил о тех же принципах.

— Вы только не забывайте, пожалуйста, — хмыкнул Аркадий Натанович, — что мы не какие-нибудь, там, гуру педагогики, мы всего лишь писатели! А принципы… — Он пожал плечами. — Постепенность. Взаимотерпимость. Эволюция. Столетняя программа внедрения Высокой Системы Воспитания.

— Дополню, — официальным голосом сказала Инна. — В СССР принята и действует, хоть и не столетняя, но долговременная правительственная программа создания современной базы подготовки педагогических кадров высшей квалификации!

Модератору жиденько похлопали, и Риту это покоробило. Что же получается — таланты воротили себе веру в прекрасное далёко, а их поклонники воротят нос от «совковых» прорывов?

«Творческая интеллигенция!» — выругалась Гарина, цепляя голливудскую улыбку.

— Не могу не затронуть одну из ведущих тем в вашем творчестве, — немного казённо выразился Григорьев. — Это тема прогрессорства. Ну, всю ее не объять, слишком уж она многогранна… Сосредоточусь лишь на одном аспекте. Земные прогрессоры подталкивают социальную эволюцию на Саракше, Сауле, Гиганде — по месту жительства внеземных человечеств, находящихся на низком уровне развития. Однако приносят больше вреда, чем пользы. По сути, прогрессоры уподоблены советским разведчикам, внедрившимся куда-нибудь в Абвер! Вот только полноценной инфильтрации не происходит — вы нарочно сохраняете за землянами высокую мораль коммунаров, убежденных, что жизнь человеческая бесценна. И неважно, идет ли речь о землежителе или о вшивом пантианине! Вы специально ломаете голову над Проблемой Бескровного Воздействия, по сути, подставляя посланцев КОМКОНа! Какой-нибудь дон Румата, якобы драчливый дуэлянт, блестяще владеет мечом, но не убивает своих противников! Я уж не говорю о том, что брезгливый землянин отказывает доне Окане… — Тут он не сдержался, взбурлив: — Да как можно, угодив в средневековье, вести себя, как чистоплюи⁈ Как можно выделяться? Господи, да если бы на месте дона Рэбы сидел министр хоть чуточку поумней, он бы живо упрятал Румату Эсторского в Веселую Башню, и тот мигом бы раскололся! А мясокрутка святого Мики оч-чень способствует многоглаголанию… И… Знаете, что меня больше всего возмутило? Даже не то, что Румата-Антон совершенно не пользовался «жучками», чтобы подслушивать и подглядывать. Просто… он не бог. Боги не только милуют, они еще и карают, но Румате запрещено применять оружие! «Низ-зя!» Цитирую: «ни при каких обстоятельствах!» А когда Антон — наконец-то! — после гибели Киры повел себя по-настоящему адекватно, устроив резню, вы живо эвакуируете его на Землю… Ну, а как же! Он же пролил кровь убийц! Ай-я-яй, как можно… Можно! И нужно. Не сиял бы под солнцем великолепный Мир Полудня, не победи мы в Гражданской, в Великой Отечественной! А коммунары даже не знают толком, как звали Гитлера…

Аркадий Натанович серьезно покивал головой.

— Согласен, — глухо сказал он. — М-м… Понимаете, мы искали иные пути контакта разумных рас, некий, более высокий, по нашему мнению, уровень отношений и решения конфликтов — без крови, без оружия…

— Товарищи, товарищи… — заспешила Рита. — А давайте эту тему как бы вынесем за скобки? Слишком она обширна!

— Или даже посвятим ей отдельную передачу, — согласно кивнула Наталья. — Ведь и Ефремов в «Часе Быка» рассматривал вопросы вмешательства и невмешательства в дела иных миров. А тут не только астрополитика, но и мораль, и этика… Нравственно ли хладнокровно наблюдать за страданиями людей, пускай даже инопланетян? Но, если вмешиваться допустимо, то каким образом? Открыто или тайно? А вправе ли мы творить добро без спросу, не зная даже, что именно разумные существа, якобы осчастливленные нами, считают злом?

— Кто за отдельную передачу? — улыбнулась Рита, поднимая руку. — Может, здесь же и соберемся…

Массовка пошумела, но приняла ее сторону.

— Инна Федоровна? — Григорьев обернулся к модератору.

— В Интерсети разворачивается весьма оживленная полемика, Дмитрий Павлович, — улыбнулась Дворская, отрываясь от дисплея. — Но подавляющее большинство — за отдельную встречу.

— Да будет так! — величественно кивнул Дэ Пэ.

Поозиравшись, Изя вскинул руку, и тут же задал вопрос:

— Ну, я человек простой, простодушный… Скажите… М-м… Вот вы однажды сказали, что «За миллиард лет до конца света» — ваша лучшая вещь. Вы не изменили своего мнения?

— В общем-то, нет, — писатель с лукавым интересом глянул на Динавицера. — А что?

— Ну-у… — затянул Изя, и пальцем очертил как бы букву «О». — В кругах так называемой творческой интеллигенции бытует суждение, будто в «Миллиарде» описана ситуация в СССР, где истинному таланту не пробиться. Это правда?

Аркадий Натанович расхохотался, а его брат лишь фыркнул:

— Это что-то новенькое! Хотя, в принципе, и такой смысл можно углядеть между строк.

— Тогда… о чем повесть?

— О выборе, — тонко улыбнулся Борис Натанович.

— У нас вообще главная тема — поиск правильного выбора в критической ситуации… — высказался его брат. — Ситуация морального выбора! То есть, прежде всего имеет значение поведение человека — каким образом ситуации влияют на его нравственность. Вот что интересно!

— Тогда… — не унимался Изя. — Что такое Гомеостатическое Мироздание?

Аркадий Натанович довольно крякнул.

— Помните, что сказал Вечеровский? — прищурился он. — «Мироздание сохраняет свою структуру» — вот основная аксиома. По его же словам, законы сохранения энергии и материи всего лишь частные проявления закона сохранения структуры. Закон неубывания энтропии противоречит гомеостазису мироздания, ибо нарушает структурность и ведет к хаосу. Поэтому он является законом частичным, а не всеобщим. Дополняет его закон непрерывного воспроизводства разума… Правда, разумная деятельность тоже нарушает заданную гомеостазисом структуру мироздания, ведь у непрерывно развивающегося разума может быть лишь одна цель: изменения природы самой Природы. Вот как раз сочетание и противодействие этих двух частичных законов и обеспечивают всеобщий закон сохранения структуры, суть которого в поддержании равновесия между возрастанием энтропии и развитием разума.

— Добавлю, — ухмыльнулся Борис Натанович, — что Гомеостазис Мироздания носит квазистохастический характер.

— В таком случае, сверхцивилизаций нет и быть не может, — Изя оживлялся всё сильнее. — Ведь это разум, развившийся до такой степени, что он уже преодолевает закон неубывания энтропии в космических масштабах! Верно? А как же Странники?

— А вы заметили, — парировал Аркадий Натанович, — что в наших книгах описаны лишь следы деятельности сверхцивилизации Странников, но не их самих? Это всё потому, что мы представляли Странников, как сообщество всех разумов вселенной, совершивших превращение в люденов — паранормов или метагомов, как хотите, называйте. Каждая разумная раса делала свой вклад в сверхцивилизацию Странников каждый раз, когда внутри нее зарождались свои людены…

— О! — просияла Наташа. — Хочу озвучить версию вашего читателя, адмирала Алексея Федоровича Надеждина. Знаете, что он предположил? Что странники-людены являются расой негуманоидных ментальных паразитов-энергетов, своего рода сгустками психодинамического поля, которые могут внедряться в мозг некоторых, очень немногих людей, обладающих определённой аномалией, подчиняя их поступки своей воле. А вот с мозгом расы киноидов планеты Саракш «Странники» оказались несовместимы! Причем, Голованы все до единого обладали паранормальными способностями, и умели управлять психодинамическими полями — это заметил ещё Максим Каммерер при первом контакте с ними. Более того, их чекпойнты сознания передавались детенышам. Для «Странников» такие «ментальные носители» были бы просто лакомыми огурчиками, но именно тут их ждал жестокий облом: мозговые структуры киноидов Саракша отторгали непрошеных гостей! Сами же «Странники» в ходе эволюции утратили способность к размножению — они внедрялись в подкорковые области мозга паранормов, гуманоидов и не очень, жили в них, пока носители не умирали естественной смертью, а затем с оказией переселялись в новые тела. И к такому вызову человечество Мира Полудня оказалось совершенно не готово. Как вам версия?

— Немного неожиданно… — растерялся Борис Натанович.

— Ну, вообще-то, версия не нова, — усмехнулся старший брат. — О пришельцах-паразитах Хайнлайн написал еще в сорок первом. Да и вызов… Разве это вызов? «Кукловоды» у того же Хайнлайна подчиняли себе волю всех подряд, а товарищ адмирал говорит лишь о паранормах. Вызов же предполагает прямую и явную угрозу, глобальную опасность и борьбу, но ведь людены дистанцируются от людей, а после и вовсе уходят, покидают Землю! Хм… Ну, да, у самого сейчас мелькнул контраргумент — Исход лишает землян ценного генофонда. Сначала инквизиторы пожгли на кострах тогдашних паранормов, теперь их выживших потомков Странники сманили… Ну, не знаю! Даже если людены ведомы… э-э… ментальными паразитами, то… Что? Запретить исход и удерживать «хомо новусов» силой, лишь бы удалить… э-э… «мозговиков»? А скажут ли «спасенные» людены спасибо? Вдруг, да симбиоз со «Странниками» для них — цель, счастье и благо? Ведь живем же мы, обычные человеки, с микрофлорой, и хорошо живем — отличное пищеварение нам в подарок, и здоровый гормональный фон!

— А разве людены не способны подчинить… ну-у… в вашем случае — Мировой Совет? — наступала Талия. — Расставить на стратегические посты своих марионеток — и подчинить Землю?

— Могут, — хладнокровно ответил Аркадий Натанович. — Только зачем им наша планета? Вы поймите, сверхцивилизации не нужны жизненное пространство, месторождения или рабы! Если потребуется, Странники сотворят планету, а рядом зажгут звезду, чтобы в новом мире было тепло, светло и мухи не кусали…

— Один-один! — фыркнул Динавицер. — Ничья. Аркадий Натанович… Я слыхал, что вы очень не любите свою первую повесть — «Страну Багровых Туч». Вот, знаете, я читал и старый вариант, и новый, без купюр… Согласен, в те годы цензура отличалась не только свирепостью, но и глупостью. Почему бы, в самом деле, не выписать Быкова военным? Главное, тогда практически все космонавты пришли из ВВС! Им, значит, можно? Ну, да ладно! — махнул он кистью. — Всё равно, роман мало что потерял, ведь героизм-то остался! Да даже не в этом дело. Просто… Я как-то перечитывал старые повести об экспедициях на Венеру — Беляева, Онашко, Мартынова, Владко, Забелина… И не смог их осилить! Ни одну! Кроме той, что написана братьями Стругацкими.

— Приятно слышать, — улыбнулся Борис Натанович.

— Да я не расшаркиваюсь, — отзеркалил Изя его улыбку. — Просто ставлю «палец вверх». М-м… Хотел прикопаться к «Жуку в муравейнике», но не буду. Скажу только свое веское слово насчет Абалкина. Либералы хором воют, обзывая Сикорски убийцей, а сам КОМКОН-2 не иначе, как «тайной полицией». Ну, что сказать… Придур… э-э… глупцов всегда хватало. У повести открытый финал, и не ясно, кем или чем оказался Лёва Абалкин — обычным дураком или действительно биороботом Странников, у которого едва не сработала программа. Но вот к Экселенцу вопросов нет — это настоящий охранитель бестолкового человечества, человек с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем. Он не убивал Абалкина, он исполнял свой долг! А тем, кто думает иначе, надо встречаться с другими авторами — Войновичем, Астафьевым, Ерофеевым, Аксёновым…

Робкие хлопки усилились, и Динавицер дурашливо раскланялся.

— Риточка, Наташенька, — заворковал он. — Простите за долгий монолог, но я еще не закончил…

— Продолжайте, товарищ Динавицер, — улыбнулась Рита.

— Аркадий Натанович! — вдохновился Изя. — Сказать по правде, не лежит у меня душа к далеким временам! Я ж историк, мне или прошлое подавай, или настоящее. Например, то, в котором жил-поживал Алексей Быков, командир рейсового планетолета «Тахмасиб». О нем написаны три повести… А четвертую можно? Где Быков улетает с экспедицией к Трансплутону?

Массовка азартно задвигалась, а Стругацкий добродушно рассмеялся.

— Не обещаю! Но мы с Борисом подумаем.

— А над чем вы рапотаете сейчас? — подался вперед Эшбах.

Стругацкие переглянулись, и Борис Натанович растянул губы в улыбке:

— Мы пишем роман! Дежурное название — «Сопределье». О чем, не скажем, но… Помните, в «Полудне» мы упомянули теорию взаимопроникающих пространств? Так вот, в «Сопределье» эта теория будет реализована!

Массовка впала в рептильный восторг, и разговор за семиугольным столом уже не тёк, а клокотал шумливой речкой, бурля энтузиазмом, вскипая пеной эмоций или разливаясь плавными пересудами.

Рита почти не влезала в перехлёст толкований, лишь улыбалась, позируя и пленяя. Наташа, сидевшая напротив, занималась тем же, и обе понимали — программа удалась.

Еще один маленький шажок к звездам…

* * *

Запись передачи окончилась, «юпитеры» погасли, и народ, шумно кучкуясь, начал помаленьку расходиться. Кто-то бубнил:

— Не верю я в Мир Справедливости… Даже не в сам по себе мир, а в то, что он наступит. Человек Воспитанный — это, конечно, хорошо и здорово, но… Как-то уж слишком просто!

— Ничего себе — «просто»! Да люди веками болтают о том, как надо воспитывать детей, тысячи томов накатали всякие макаренки и сухомлинские, а четкой методики, как в ребенке выявить и развить его талант, как не было, так и нет!

— И не будет.

— Нет, ну, почему? Никто же не занимался всерьез Теорией Воспитания, все только и знают, что практиковать!

— Во-во… Незнайки и неумехи…

— Да ерунда это всё… Не о воспитании нужно думать, а бороться с мещанством! И стройными рядами идти к обществу всеобщего духовного благоденствия.

— Ну, ты и сказанул… «Бороться»! Как⁈ Перестрелять всех нищедухов?

— Ага… Строчишь донос на соседа — у того, дескать, мелкобуржуазные склонности! Соседа — к стенке, а ты улучшаешь жилищные условия…

— Не, старик, братья правы. Воспитание — это как прививка от обывательщины!

Улавливая обрывки мнений, «три грации» поманили Стругацких в одну из боковых галерей обсерватории. Те переглянулись и пошли, как бычки на веревочке, а Наталья отстегнула подвеску князя Витгенштейна, которая всё время передачи висела у нее на груди, и дала братьям в руки.

— Мурашки по коже… — выговорил Аркадий, любуясь переливами света на гранях. — Не сказка, а быль… На, держи, — сказал он, передавая украшение брату.

— Быль! — кивнул Борис, бережно принимая подвеску. — Но куда чудесней всякой сказки… Странно! — удивился он. — Желтый камень холодный, а серые — теплые, почти горячие…

— Тебе показалось! — фыркнул Аркадий Натанович.

Женщины переглянулись. Рита, уловив Наташин взгляд, и верно поняв его, изобразила оживление.

— Мы вас проводим! — сказала она, беря старшего Стругацкого под руку.

Писатель мигом подтянулся, демонстрируя былую выправку, а Талия обаяла младшего.

— Борис Натанович, возьмите, — заворковала она, выуживая из сумочки рабочую визитку Светланы Сосницкой. — У меня к вам огромная просьба — свяжитесь с нею, не откладывая, это реально очень важно…

Стругацкий удивленно наморщил лоб, вчитываясь в титулы и регалии:

— Хм… А зачем мне завлаб Института Мозга, пусть даже доктор медицинских наук? У меня, вроде, всё в порядке с обоими полушариями…

— Разумеется! Но вы всё же позвоните доктору Сосницкой, — мягко возразила Талия.

— Ладно… — заворчал Борис Натанович.

— Обещаете? — мурлыкнула Ивернева, сладко улыбаясь.

— Обещаю! — писатель отставил локоть, и женская рука нежно завладела мужской.

Понедельник, 5 января. Условный день

Луна, Море Дождей, ДЛБ «Звезда»

Солнце поднялось высоко над горизонтом, и бесконечные тени, нарезавшие кромешную черноту, укоротились. Полдень.

Федор Дмитриевич, поглядывая в толстый иллюминатор, усмехнулся — сверху окно прикрывал бронекозырек, мешая любоваться звездным небом. Хотя, какая разница? Пока в небе царит звезда по имени Солнце, иных светил не разглядеть. А Землей лучше любоваться снаружи, задирая голову к черноте бесконечности…

Дворский присмотрелся, и повел головой. Забавно… В первые дни на Луне он не разбирал всех красок, которыми расцвечен густо кратерированный простор. Говорят, что эскимос отличает десятки оттенков снега. Так и здесь. Луна не столь уж уныла, как представляется на плохих снимках.

Склоны холмов на окраине базы отливают молотым кофе, а иные косогоры словно присыпаны шоколадной крошкой, крапчатой от желтой серы. В низинах белеют вывалы пемзы, а ближайшая стройплощадка, с которой лундозеры счистили слой реголита, оголила черные базальтовые плиты — русло магматического потока архейских времен.

Пошатываясь, Федор Дмитриевич прошелся по узкому коридорчику, словно по вагону мимо купе, и шагнул в свой отсек. Месяц минул с новоселья — они с Бур Бурычем переехали из «старого» цилиндрического блока сюда, под своды новостройки –пологого купола, заглубленного в грунт на несколько горизонтов. Четыре квадратных метра жилплощади! Отдельной, на одного, и это, не считая тамбура и санузла!

«Хоть танцуй!» — мелькнуло у Дворского.

Правда, лунные танцы больше приличествуют молодежи, уж больно они акробатичны — здесь стойку на одной руке осилит любой, но как в таком замысловатом па удержать баланс?

В дверь пару раз стукнули, и створка ушуршала в пазы. Высокий комингс переступил Борис Борисович, коллега и сосед. Судя по брюзгливому выражению лица, коллега и сосед был сильно не в духе.

— Не выспался, — буркнул Кудряшов, отвечая на незаданный вопрос. — Ночью приехали. Десять часов тряслись… — он засопел. — Или это я таким капризным стал? Геолог, называется… Буровик!

— Как успехи? — не утерпел Федор Дмитриевич.

— Да никак! — вздохнул Бур Бурыч. — Всё осмотрели, реголит через мелкое сито просеяли, каждый ярус метелочками да кисточками вымели… Пусто! Ну, еще пару табличек сыскали… Интересная версия линейного алфавита рептилоидов, но… Ты же помнишь, сколько всего текстов было! Валя в десять раз больше берестяных грамот откопал… Да и толку с тех текстов! Не верю я, что их вообще когда-нибудь дешифруют. Абсолютно чужой язык! Нечеловеческий! И никакого Розеттского камня под рукой…

— Жалко… — вздохнул Дворский.

— Жалко ему… — заворчал Бур Бурыч, и неожиданно улыбнулся, сказал чуть ли не с нежностью: — Балбе-ес… Ты обнаружил самую настоящую Зону Посещения!

— Случайно наткнулся, — поправил его Федор Дмитриевич.

— Ты первым нашел мумию рептилоида!

— Случайно…

— Не перебивай старших! — осерчал Кудряшов. — Мы раскопали кучу артефактов, двинули вперед и ксенобиологию, и ксенотехнологию, мы доказали, что люди не одиноки во вселенной, а ему всё мало! Стыдно, товарищ Дворский!

— Я больше не буду, — смиренно пообещал первооткрыватель, и сказал обычным голосом: — Чаю хотите? Мне посылка пришла, с Инкиными печенушками!

Бур Бурыч посопел, но соблазн был слишком велик, и он махнул рукой:

— Наливай!

Глава 16

Вторник, 13 января. День

Ленинград, улица Академика Павлова

Борис Натанович сразу позвонил Светлане Сосницкой, опасаясь, что его начнут уговаривать, как среднестатистического старпера, этакого капризного старикашку, и даже договорился о встрече.

Ну, если уж совсем откровенно, именно дедовское беспокойство и привело «Брата Стругацкого» в Институт Мозга. Страшно же идти — а вдруг чего-нибудь обнаружат, как у Арка?.. Однако эту детскую боязнь передавливала вполне себе взрослая тревога, да и не те года уже, чтобы отмахиваться от хворей…

…Раздраженный, выбитый из зоны комфорта, Борис Натанович представлял «доктора медицинских наук» этакой старой грымзой, что ходит по-утиному, вперевалочку, охая и жалуясь на больные ноги.

Однако встретила его довольно молодая женщина, стройная и приятная. Светлана и объяснила причину, взволновавшую «трех граций».

«Помните, как Максим Камеррер заслал Тойво Глумова в Институт метапсихических исследований, а тот оказался люденом? — сказала она, мило улыбаясь. — С вами происходит подобная история, только не трагичная, а оптимистичная!»

Писатель сперва не поверил. Метакортикальная аномалия… Латентная паранормальность… Это было настолько непредставимо, настолько чуждо его внутреннему пониманию, что душа с порога отторгала всякую метапсихическую дребедень.

Ну и что с того, что детектор регистрирует высокую напряженность психодинамического поля? Да это, вообще, фантастический термин! Психогенное поле… Энергия мозга… Сила…

Всё это выдумки! Нет, ну, может, психологические феномены и существуют в действительности — у каких-нибудь экстрасенсов, вроде Нелли Кулагиной или Розы Кулешовой, но он-то здесь причем⁈

Окончательно прояснить ситуацию должно было зондирование на томографе — специальная компьютерная программа (кстати, разработанная Натальей Иверневой) легко выявит метакортекс у него в коре — или в подкорке? — и даже очертит границы аномалии.

«Дорогой Борис Натанович, — серьезно сказала Сосницкая. — Открою вам большой-пребольшой секрет: мы, вообще, хотим проверить всех деток в Союзе на предмет паранормальности, чтобы она не ощущалась так болезненно, как у вас. Ничего не бойтесь! Люденом вы не станете, и к Странникам не перебежите, — улыбнулась она. — И никаких минусов в вашей жизни не образуется, а вот плюсы — наверняка. Вы сможете, например, лечить наложением рук… если, конечно, захотите стать психохирургом, как Миша Гарин. Но и это необязательно. Ваша форма паранормальности — латентная, как бы спящая. Мы можем ее разбудить — и обучим вас, как направлять Силу и сознательно ею пользоваться… Да вы и самого себя оздоровите! И обязательно прибавите энное число лет к тому сроку, что задан судьбой. Тут всё зависит от вас. От вашего выбора…»

Ровно через неделю, в два часа дня, Борис Натанович явился на МРТ-обследование.

* * *

Стругацкого увлекло в белую гулкую «трубу» томографа, и теперь мощный басистый гул наплывал со всех сторон.

— Вдо-ох… — мелодичный голос Светланы, вытекший из наушников, перебил шумы. — Не дышите!

Борис Натанович замер, и мысли закрутились в голове, как та змейка, что вцепилась в собственный хвост.

Всю неделю он переживал, и настроение качалось, будто маятник, от «Надо сходить» до «Никуда я не пойду!» Измотавшись, Борис всё рассказал брату. Реакция у Аркадия была ожидаемой — тот не поверил. Рассердился даже, басил, недовольно шевеля усами: «Бобка, вечно ты выдумываешь!»

Но «Бобка» был терпелив и настойчив. С третьего раза брат задумался, и выдохнул: «Иди!»

Хуже, дескать, не будет, а вот лучше… Очень даже может быть.

Аркаша, взволнован и растерян, мерил комнату грузными шагами.

«Знаешь, Боб, — ворчал он, горбясь, — будь ты моложе, с разбегу бы кинулся в эту паранормальность! Правда же? Помнишь, как мы — давно-давно! — в Институт Мозга заглядывали?»

«Ну, ты вспомнил! — забрюзжал Борис. — Это когда было-то? Лет сорок назад! Ха! Ну… да… — его плечи опустились. — Меня тогда потряс тот электромагнит — подносишь его к затылку, а перед глазами цветные пятна плывут…»

«Во-во… А теперь тебя, как Комлина… того… инициализируют! Радовался бы. Будешь меня врачевать… И Адку! И, вообще, гордись!»

«Да я горжусь…» — вяло откликнулся «Бобка»…

— Дышите!

Сердце билось неровно, но не брало болями на испуг.

«Подлечишь свой миокард заодно, — мелькнуло в голове. — И почку новую отрастишь, хе-хе…»

— Обследование закончено.

«И что, что там?» — заерзал Борис Натанович, но его узкое ложе уже покидало магнитно-резонансное нутро.

Кряхтя, «кандидат в людены» сел, а Сосницкая встала, изящно выходя из-за пульта.

— Поздравляю, — мягко, почти нежно улыбнулась она. — Вы — паранорм!

Писатель тяжко вздохнул, хотя сердчишко и забилось, словно радуясь новому, свежему в застарелом житье-бытье.

— Ох, Светлана, не знаю, что и думать…

— Не важно, что думать, а как! — послышался знакомый голос, донося шутливое назидание, и в поле зрения классика советской фантастики появился Гарин.

— И как же? — строптиво хмыкнул Стругацкий.

— Позитивно! — вскинул палец Михаил. — Здравствуйте, Борис Натанович! Очень рад, что нашего полку прибыло.

— А я еще не решил, становиться ли мне в ряды… — заворчал писатель, включая демона противоречия.

— Ах, Борис Натанови-ич! — пропел Гарин. — А я к вам с оч-чень интересным предложением… Под эгидой Управления подготовки кадров КГБ и Отдела науки ЦК КПСС организуется закрытая школа-интернат для детей-паранормов… Тот самый вариант «лепрозория», о котором вы как-то упоминали! Так вот. При школе создается экспертный совет, который будет разрабатывать — и обкатывать на базе «советского Хогвартса»! — методики Теории Воспитания. Я предлагаю вам возглавить этот совет.

Писательский «миокард» участил пульс.

— Что бы вы еще придумали! — заартачился Стругацкий. — Я, вообще-то, по базовому образованию — астрофизик, а не педагог!

— Ну-у… — тонко улыбнулся Гарин. — Склонность к воспитанию подрастающего поколения у вас тоже имеется… Недаром вы возитесь с молодыми авторами. Да и, потом, на должности председателя экспертного совета мне нужен именно ученый с видением будущего, а педагогов в моей команде и без вас хватает.

Упершись ладонями в массивную раму томографа, Борис Натанович нахохлился и стыдливо поджал босые ноги.

— Я подумаю… — забрюзжал он, и длинно вздохнул, словно извиняясь за негативные мысли.

Четверг, 20 мая. День

Ново-Щелково, ЭШИ «Китежград»

С утра задувал настоящий суховей — теплый, почти жаркий для наших мест. Мне даже почудилось, что на волнах нагретого воздуха доплывал степной дух и запахи вянущих трав. Лето.

Признаться, я, как товарищ Пушкин, недолюбливаю знойную пору. Мне куда милей осень, время успокоения. С другой стороны, тихую прелесть подмосковных вечеров тоже никто не отменял, а ощутить ее можно лишь в летние месяцы. Зато Лее экое счастье! Каникулы!

Мои губы повело в улыбку, и я снизил скорость. Да и чего гнать? Обязанности Секретаря ЦК по науке и образованию следует исполнять солидно и основательно…

«Волга» разочарованно фыркнула, сбавляя бег, и молодые сосенки по сторонам проспекта Козырева уже не мелькали, а плавно скользили мимо, вороша хвою под ветром.

Новеньким коттеджам с покатыми крышами негде было прятаться — тенистые деревья выжили не все — и дома в один-два этажа грелись на солнце, лоснясь пластмассовой черепицей.

Я представил себе рассеянное облако золы, оставшееся от здешних рощ, кремированных в горловине «прокола», и как оно плывет в кромешном мраке дзета-пространства, где даже Солнце — черное. Траурный кругляш железной звезды едва выделяется в небе, подсвеченный ореолом блёклых протуберанцев, а вокруг — бесконечная пустота, лишь где-нигде калятся огоньки догорающих семи-квазаров…

Поёжившись, вывел машину на площадь, взятую в окружение присутствиями — исполком, горком партии, почтамт, автовокзал и станция надземки словно брали ее в скобки, но не замыкали. Поедешь направо — попадешь к КПП. Поедешь налево — очутишься у цехов НПО «Элрон-Нортроникс». А прямо покатишь…

Одолев длинную липовую аллею, я выбрался к «Китежграду» — экспериментальную школу-интернат для детей-паранормов возвели в виде древнерусской крепости: на невысоких травянистых холмах срубили башни высокие из бревен добротных, да стены сложили мощные, а уж за стенами теми и вовсе расстарались — палаты дивные выстроили…

У городских врат, фланкированных шестигранными башнями-вежами, притулилась стоянка для повозок самобеглых. Там-то Михаил свет Петрович и оставил «Волгу» свою, с дышлами хромированными…

На проходной меня встретил Дик Сухов — Рита лично зазвала бывшего военпреда в ЭШИ на должность завхоза. Пенсионер, скучавший на заслуженном отдыхе, согласился с великой радостью.

«Прямо как тот сквиб у Джоан Роулинг… Аргус Филч, кажется, — посмеивался он. — Маг из меня никакой, а с маглами жить — тоска!»

— Дик Владимирович, мое почтение! — мой рот расплылся вширь. — Как детишки? Как делишки?

— Жив! — залучился Сухов. — Сама Сосницкая обследовала давеча, удивлялась очень: метакортекс, говорит, в наличии, и психодинамическое поле генерируется, но почему-то спонтанно и неуправляемо — энергия мозга копится, копится, а потом ее надо как-то разряжать! Да я и привык уже, говорю… А врачиня мне: «Нет-нет-нет! Будем исследовать, и обязательно найдем причину!»

— Светлана найдет, — улыбнулся я. — А Борис Натанович… Он, вообще, здесь?

— Натаныч во втором учебном корпусе должен быть… Где-то там, короче!

— Ага, понял…

Второй учебный корпус выглядел, как терем царский — наличники резные, колонны витые, балясины на балконах-гульбищах точеные, а кровля «бочкой» выделана, да тёсом крыта.

Откровенно говоря, в моем рвении, как Секретаря ЦК проглядывали и личные мотивы. Я, наверное, еще с прошлого года, когда секретная, но выполнимая миссия «Дети Тумана» лишь оформлялась, задумал пристроить в будущую школу-интернат свою Наталишку — с первого класса. Тут, среди своих, она точно вырастет «и умной, и верной», а главное — раскроет свой талант.

Маришка точно будет «за», осталось Васёнка уговорить…

Поднявшись на крыльцо, я просунулся в дверь, в залитые желтоватым, медовым светом сени-фойе. Пахло свежим деревом, а откуда-то долетало эхо разговора.

— Кто-кто в теремочке живет? — вопросил я громким голосом. — Кто-кто в высо-оком живет?

После недолгого молчания трубно разнеслось:

— Я, писака-задавака! А ты кто?

— А я научник-недоучник!

Довольный хохот загулял по коридору, являя Бориса Натановича, прячущего радиофон, но не попадающего в карман. С пятого раза ему это удалось.

Председатель экспертного совета затряс мою руку, и повел важного гостя под лоснящиеся бревенчатые своды.

— Какой-то дурачок из Минпроса советовал стены покрасить в голубенький, а потолок — в беленький! — живо заговорил он, поправляя очки. — Представляете? Да вы только гляньте, цвет какой у дерева! А текстура? А запах⁈ Даже полы… — «писака-задавака» топнул ногой, но слабый отгул угас в момент. — Лесинами толстенными выложено! — похвастался он. — «Изнакурнож» отдыхает… Да плотники и сами довольные уехали — мы их не обидели… главное же — для деток старались! А спальный корпус? Светёлки, горницы, башенки-смотрильни! Сказка! Ребятни мало пока — девять человечков, девочек и мальчиков. Светлана обещает еще четверых оформить. Хотя… Если честно, страшновато как-то. Сама-то школа стоит, к первому сентября мы тут всё оборудуем. А учить как? От Высокой Теории Воспитания одно название пока! Мы уже и генетиков подтянули, и… Нет, нельзя сказать, что наши методики совсем уж «табула раса»! Вот, к примеру, все дружно согласились, что один Учитель будет вести группу учеников и учениц все десять лет, а в группе должно быть четверо-пятеро… шестеро от силы. И что заниматься они будут по двенадцать-четырнадцать часов в день, но непременно разными предметами. Кончился урок математики? Учимся водить машину или отправляемся в лес, на урок ботаники — что там растет и зреет. Пусть знают, какую травку можно заваривать… или где найти дикий лук для ухи! Зимой обязательно коньки и лыжи… Ну, и клюшки с шайбой! Летом — велики да байдарки. А вот как отыскать в дитёнке его талант… По форме ушей? Тестировать? Вот у нас тут Анечка из Волгограда… У нее врожденная грация и чувство ритма. Ходила недолго в секцию художественной гимнастики… правда, к балету равнодушна. Так в этом ее способности? В пластике? Или истинный Анин талант еще не раскрыт? Вдруг, да в душе она физик? Или лирик? Трудно! — широко улыбнулся Стругацкий. — Но интересно! О, совсем я вас заговорил… Пойдемте в кабинет!

— Да ладно, — мои губы отзеркалили его улыбку. — Всё, что хотел, я уже услышал. Давайте, прогуляемся лучше по вашему Хогвартсу…

— Да куда там тому Хогвартсу! — пренебрежительно фыркнул Борис Натанович. — Тут-то всё настоящее — и чародейство, и волшебство… Пойдемте, покажу вам нашу школьную обсерваторию. И столовую заодно!

Мы вышли, и я снова испытал удивительное ощущение соития времен. Бревенчатые терема на подклетях, рядом — крепостная стена с заборолами… Окружающее, по идее, должно утягивать в глубокую старину, а душа, напротив, соприкасалась с грядущим, с тем самым «прекрасным далёко».

Выйдя на солнце, я прижмурился под накатом тепла и света.

«XXI век. Утро».

Четверг, 17 июня. День

Ялта, набережная В. И. Ленина

Тяжко было Ромуальдычу. Такое ощущение жило в теле, как будто для него одного резко выросла сила тяжести. И гнетет, гнетет… Столько усилий прикладываешь, чтобы просто встать! Да и каждый шаг дается нелегко. А сядешь… Вроде бы, и полегчает, но только в первые секунды. Выдохнешь — и понимаешь, что тянет к земле по-прежнему.

С трудом выйдя на балкон, ласково отмахиваясь от Маруаты, подставлявшей покатое плечико, Вайткус опустился в кресло — сантиметр за сантиметром, как в замедленной съемке.

«А мой-то черёд… Всё ближе и ближе», — подумалось Арсению Ромуальдовичу.

Странно… Еще вчера мысль о Вечности вызывала в нем бурный протест, ужас и негодование. Это какой-то писатель-торопыга, не делая паузы, чтобы подумать, ляпнул глупость. Старики, мол, устают жить и не боятся смерти! Чушь.

Именно дедов больше всех пугает прощание навеки и уход в никуда, ведь они ступают по самому краю жизни. Что — молодежь? Даже те, кому за тридцать, уверены, что впереди у них бесконечное число лет. Но, чем старше становишься, тем лучше понимаешь — у всего имеется конец…

Сощурив глаза, Ромуальдыч глядел на море, на синюю кромку горизонта. Действительно, странно… Он спокойно рассуждает о неизбежном, а сердце не заходится в пугливом биенье.

Неужто сегодняшний день — тот самый? Вторая дата на могильном камне. «17. 06. 2004»… А что? Хороший день с утра…

Тепло, но не жарко. Море спокойно катит свои волны к берегу, и слабый прибой балуется, шурша окатанными камешками.

Вайткус усмехнулся. Марта, тайно от него, хаживала в церковь, грехи свои тяжкие замаливала… И верила в бессмертие души.

«Ей было легче… Но я-то знаю, что ТАМ ничего нет. Даже холода и тьмы. Ты ничего не увидишь, не ощутишь — тебя просто не станет. Канешь в небытие…»

Маруата вернулась на балкон, укачивая крикливое чадо. Пятрас Арсеньевич Вайткус рос зело прожорливым, днем и ночью требуя молока, да побольше.

— Маруата… — позвал Ромуальдыч.

Та услыхала слабый зов, и присела на подлокотник кресла.

— Что, любимый?

— Пообещай мне одну вещь…

— Какую? — склонилась женщина, щекоча волосами щеку сидящего.

— Когда я умру, не жди зря… Выходи замуж.

— Ну, что ты такое говоришь! — обиделась Маруата Вайткене, надувая и без того пухлые губы.

— Пообещай! — надавил Вайткус. — У Пятраса должен быть молодой папа… здоровый и сильный… чтобы играть с сыном в футбол, учить его плавать и драться…

Надутые губы Маруаты задрожали, а глаза набухли слезами.

— Любимый… — простонала она. — Не уходи! Не надо!

— Пообещай…

— Обещаю, обещаю! — торопливо слетело с языка.

— Вот и славно… — прошептал Ромуальдыч. — Поцелуй меня… Только не в лоб.

Женщина нежно прижалась ртом к сжатым мужским губам, и те дрогнули, смягчаясь в изгибе.

Так Вайткус и умер — улыбаясь.

Уловив выдох любимого, Маруата тщилась поймать его взгляд, но в глазах Арсения отразилось лишь ясное синее небо.

Пятница, 23 июля. День

Москва, проспект Калинина

— Помните, Тата, вы рассказывали о своей беседе с Семичастным в декабре девяносто восьмого? — обычно спокойная, Елена фон Ливен нервно ходила по кабинету, то цокая каблучками по паркету, ближе к окну, то глухо постукивая по истертому ковру у дверей. — Он тогда упомянул о второй точке бифуркации… Знаете, я долго ломала голову, размышляя, где же было то поворотное событие, после которого Путин из «Гаммы» понял, что с англосаксонским миром России не по пути? Между выступлением Владимира Владимировича в Берлине, в сентябре две тысячи первого, и его знаменитой мюнхенской речью в феврале две тысячи седьмого, явно произошло нечто, побудившее президента коренным образом поменять свои геополитические представления… — Княгиня остановилась. — Признаю, Тата, вы были правы — этим поворотным моментом стали… м-м… станут события в Беслане, точнее говоря, реакция Штатов на тот варварский акт. И тогда Путин впервые прямо обвинит США и Запад в помощи чеченским сепаратистам! Признаться, я колебалась, но наш друг «Антоний» всё рассчитал, а против бифуркационного анализа мне сказать нечего.

Ивернева заметно напряглась.

— Следовательно, операция «Ундина» велась не зря?

— Нет, Тата, вы проделали лишь то, что, по выражению Миши Гарина, было «необходимо и достаточно».

— Понимаю… — забормотала капитан, слабея. — Просто… Это было гадко и мерзко — подговаривать Маккейна!

— Зато сработало! — с чувством выразилась фон Ливен. — Ах, Тата… В наших тайных делах благая цель частенько оправдывает негодные средства! Возможно, сенатор Маккейн и сам взялся бы за дело, лишь бы выставить этого подонка, Ильяса Ахмадова, борцом с «кровавым кремлевским режимом». Ну, а если даже ему станет противно? Не-ет, дорогая, ваши письма сенатору, якобы от разгневанных чеченских матерей, как раз и подвигли этого «ястреба» лишний раз нагадить России! И это вовсе не мои рассуждения, а данные бифуркационного анализа — именно предоставление политического убежища Ахмадову в США станет для Путина той самой последней каплей! Помню, как я читала и перечитывала Мишины «воспоминания о будущем» — о том, как мейнстримная западная пресса в те дни разгонит тезис, что варварские акции кавказских сепаратистов — «это жест отчаяния, вызванный 'отказом режима Путина от переговоров»! Все основные масс-медиа Германии, за исключением «Нойес Дойчланд» и «Ди юнген Вельт», будут трубить одно и то же, обвиняя Путина — Путина! — в жестокости… — Метания княгини по кабинету как будто успокоили ее, и она, верная своим повадкам, присела на угол стола. — В общем, так… С этого часа начинается вторая, завершающая и решающая фаза операции «Ундина». Если мы всё сделаем правильно, то в сентябре вы, Тата, обмоете звезды майора, а я — генлейта. — Помолчав, она четко и раздельно выговорила: — В распоряжении СБС имеется запись конфиденциальной беседы Джона Маккейна с Кондолизой Райс, советником президента по нацбезопасности. Ваше задание, Тата, одновременно простое и сложное — передать эту запись лично товарищу Путину!

Вторник, 10 августа. День

«Гамма»

Сочи, «Бочаров ручей»

Летняя резиденция президента охранялась на уровне советского КГБ — на рейде покачивались пограничные катера, а любопытных курортников отпугивал внешний железобетонный забор. Был еще и внутренний, из металлической сетки, а между оградами рос ухоженный сад из алычи, фейхоа и персиковых деревьев.

Надо ли говорить, что простой человек добрался бы, максимум, до ворот резиденции? Однако Тата была особой весьма непростой…

Телохраны ее как бы не видели, а тренированные собаки лишь скулили растерянно, не разумея, почему запах есть, а ее обладательницы не видать и не слыхать…

Правда, капитан Ивернева особо не наглела — рассеянно гуляла по парку, вдыхая аромат магнолий, спутанный с йодистым запахом моря.

Главным строением бывшей госдачи, выстроенной Ворошиловым после смерти Сталина, считался двухэтажный дом с большими окнами и высокими потолками, но к нему Тата не приближалась. Зная режим и привычки «объекта», она рассчитывала выйти на Путина у бассейна.

Президент как раз вылезал из воды, по-тюленьи отфыркиваясь. Иверневу он узнал сразу, и не слишком удивился — Борис Николаевич, когда передавал дела, настоятельно рекомендовал прислушиваться к советам этой таинственной женщины — и не ругать охрану. Никакой спецназ не совладает с ведьмой…

— Добрый день, Наталья Мстиславовна, — сдержанно улыбнулся Путин.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович! — Тата стыдливо опустила ресницы, пока президент накидывал белый махровый халат, и протянула ему флешку. — Это вам. — Уловив возникшее напряжение, она посмотрела глаза в глаза. — Здесь единственный файл, а в нем — ответ на вопрос, почему пятого августа американцы признали за Ильясом Ахмадовым, эмиссаром Аслана Масхадова, статус политического беженца. М-м… Вы позволите ма-аленький комментарий?

— Слушаю, — ответил Путин, располагаясь на скамье в тени, и повел рукой: — Прошу.

Тата чинно присела, и повела свой короткий рассказ:

— Незадолго до получения Ахмадовым политического убежища, Министерство внутренней безопасности «неожиданно» отозвало аппеляцию на решение иммиграционного суда в Бостоне, который предоставил Ахмадову убежище еще в апреле. Протест МИД России отмели с традиционной ссылкой на «независимость ветвей власти в США». То есть, ни Госдеп, ни правительство здесь как бы ни при чем. Ну, как всегда! А на флешке — запись конфиденциальной беседы сенатора Джона Маккейна с Кондолизой Райс, занимающей пост советника президента по нацбезопасности… Видео — так себе, мешало какое-то вьющееся растение, но аудио — разборчивое и четкое. Прослушайте разговор, он весьма занимательный.

— Обязательно, — Владимир Владимирович пристально глянул на Иверневу. — Даже не спрашиваю, откуда у вас запись… А вы сами слушали ее? — Тата кивнула. — Можете кратенько изложить? А то я «инглиш» понимаю… хм… с пятого на десятое.

— Ну, Маккейн обычно не церемонится, — повела рассказ Тата. — Он сходу и весьма прозрачно намекнул Конди, что её дальнейшая карьера как будущего руководителя Госдепа зависит от того, примет ли Министерство внутренней безопасности США решение отозвать свою аппеляцию из бостонского суда по делу Ильяса Ахмадова. А знаете, чем старый хрен обосновывал свой шантаж? А тем, что стратегической целью США является ослабление и последующий развал Российской Федерации, с чем Конди тут же согласилась. И Маккейн, нахраписто так: «Поэтому, дескать, нам следует давать убежища всем подобным отморозкам, которые согласны в обмен на это сотрудничать с американской разведкой!» Ахмадов, дескать, согласен, он уже с ним беседовал, тот обеими руками «за». И на велфере этот бандит сидеть не будет — сенатор даже готов пробить ему стипендию — грант от Национального фонда в поддержку демократии. А напоследок Маккейн еще и надавил на чернокожую политикессу. Серьезно, увесисто надавил — дескать, я тут с вами поделился не только своим личным мнением. Данной точки зрения придерживается весь Совет по международным отношениям! А это, Владимир Владимирович, хоть и частная структура, но именно она, увы, определяет внешнюю политику США, поскольку… Ну, выражаясь поэтически, данный Совет — одно из сердец спрута по имени Deep state. Бедная Кондолиза едва не вытянулась по стойке «смирно»! Всё, хэппи энд! — криво усмехнулась Ивернева, вставая и одергивая платье. — Пойду, пожалуй. И без того много времени отняла у вас…

— Может, удалитесь обычным путем? — улыбнулся Путин.

— А начохр не обидится? — прищурилась Тата.

— Он у меня необидчивый.

И президент проводил резидента до ворот.

Среда, 29 сентября. Утро

Япония, борт УДК «Владивосток»

Соня всегда мечтала побывать в Японии. Многолюдный, удушенный бензиновым перегаром Токио ее не интересовал совершенно. А вот Киото…

Замки Фусими и Нидзё, храм Гинкаку-дзи, Сад камней… Вот, где истинный самурайский дух, нынче почти что выветрившийся!

И вот — сбылось. Кажется…

Серая громада УДК раскатывала мелкие, несерьезные волнишки Токийского залива — «Владивосток» прибывал с визитом вежливости в порт Йокосука, где еще в прошлом году теснился американский авианосец «Китти Хок».

Весной штатовцы организованно покинули Японию, зарезервировав за собой лишь базу на Окинаве.

Ожиревший японский дракон, печальным взглядом проводив встрепанного американского орла, покряхтел-покряхтел, и решил-таки замириться с советским медведем.

Русские, если их не трогать, щедрые. Всего у них полно — и нефти, и газа, и леса, и микросхем. А если тронешь…

Ну, тогда лучше сразу исполнить старый дедовский обычай! Сеппуку называется.

И вот в Находку пожаловал эсминец-вертолетоносец «Сиранэ», а УДК «Владивосток» взял курс на Йокосуку…

…Соня Гирина стояла на палубе, и впитывала всё-всё-всё, что разворачивалось вокруг — зеркало вод и рыбаков, ловко тянущих лески; берега, закованные в бетон, встопорщенные стеклом и металлом; огромное красное солнце, восходящее над океанской далью.

Девушка тихонько засмеялась — она, наверное, лучилась ярче светила!

Расписались они с «Иванычем» в апреле, тогда животик совсем еще не был виден… Максима командование отпустило на целых две недели, и свадьба удалась!

Больше всего Соня боялась маминого гнева, но родительница, стоило ей узнать, что скоро станет бабушкой, буквально облилась слезами радости. Будущий дедушка и вовсе сиял — Динавицеры породнились с Гариными! Чего же боле?

Губы Софии снова дрогнули в ласковом изгибе — Максимка на свадебной фотографии такой смешной получился… Сияет, будто «Волгу» выиграл в лотерею!

А теперь у нее будто свадебное путешествие… Максим, конечно, не хотел ее пускать в поход, но подчинился умоляющему взгляду. Да и куда командиру корабля без переводчика? Сам-то капраз всего два слова выучил — «коннити-ва» да «саёнара» — вот только путается постоянно, какое из них «здрасьте!», а какое — «до свиданья!»

Софи ухватилась за леер. Целая флотилия судов-маломерок пристраивалась к гигантскому вертолетоносцу. Прыгая по палубе щеголеватого катера, компания молодых японцев растянула наскоро исписанный транспарант.

— И что там такое намалевано? — зарокотал огромный командир БЧ-6, незаметно воздвигшись рядом.

— «Нихон э ёкосо, 'Урадзиостокку», — послушно прочла Гирина, и перевела: — Добро пожаловать в Японию, «Владивосток»!

— Ну, тогда ладно… — добродушно проворчал «бычок».

И тут две зубастые японки на стареньком мотоботе кое-как развернули яркую афишу. С глянцевого листа на Соню глянула Фай Родис.

Неизвестный художник ловко скопировал кадр из фильма — на лице землянки сочетались задумчивость и жалость, а глаза чернели горечью. Желто-зеленые каракули иероглифов складывались в суровое и мрачное «Уси-но токи». «Час Быка».

Соня до того засмотрелась, что опять не приметила, как к ней подошли. Лишь ощутив ласковые руки на плечах, она вздрогнула — и моментально расслабилась.

Максим бережно прижал ее к себе, и забормотал:

— Говорят, японцы с ума сходят по этому кино… За бешеные деньги скупают плохонькие пиратские копии! И где только достают? «Час Быка» показывали всего дважды — в нашем консульстве и в Токийском универе…

— Я сначала думала, что это из-за суеверий, — доверчиво забормотала Софи. — Знаешь, как называется самый… м-м… популярный, что ли, из японских ритуалов проклятия? «Уси-но токи маири» — «Посещение храма в час Быка». Надо часа в два ночи прийти в отдаленное святилище с соломенной куклой — и наложить проклятие на своего врага или обидчика. Но потом я поняла, что не права…

— Ну да! — смешливо фыркнул Гирин. — Считай, вся Азия на ушах стоит!

А на катерах, словно подхватывая челлендж, раскручивали афишу за афишей, и с каждой на Соню глядела Фай Родис — испытующе, с неким вопросом, немым, но очень важным.

Гирина длинно вздохнула. Она помнила тетю Риту на свадьбе — красивую, ухоженную женщину, каждое движение которой было исполнено изящества и внутреннего аристократизма.

Тетя Рита и подстрижена была, как Фай Родис, и говорила ее голосом, но не создавала того потрясающего впечатления недостижимой высоты и гармонии, которое Соня вынесла из кинозала. Это было совершенно невозможно, но это было — она видела на экране женщину далекого будущего!

Маргарита Гарина не притворялась, не играла — она жила там, в прекрасном мире Эры Встретившихся Рук!

Даже Макс, человек, в общем-то, не особо чувствительный, вышел из клуба рассеянным и молчаливым. Лишь затем, по дороге к «общаге для малосемейных», пробурчал: «Чистые люди, красивые, знающие… А я так и останусь — мерзок и затхл…»

Соня вывернула голову, углядев смягчившееся лицо мужа. Она до сих пор не знала деталей, но Максимка каким-то образом уговорил консула в Пхеньяне заслать киномеханика и в клуб военно-морской базы. Может, все же позвонил отцу, засунув гонор… в одно место? Чего только не сделаешь для молодой жены!

«Час Быка» изначально задумывался в рамках курса средних школ, как составная часть гораздо более грандиозного проекта по «прикладной этике». Коммерческий показ вообще не оговаривался. Вот только в реале вышло иначе, чем задумывалось: «Час Быка» один раз показали десятиклассникам во всех школах Советского Союза, после чего в Минкульт СССР вдруг посыпались запросы из посольств Китая, Вьетнама, Кореи, Японии, Таиланда…

Азиатам фильм чрезвычайно понравился. Через неделю «проснулись» Бразилия, Мексика и прочие латиносы. Пришлось предоставлять право на бесплатный некоммерческий показ советского «суперблокбастера» учебным заведениям чуть ли не всего мира! Уже и «золотой миллиард» зашевелился, заерзал…

Низкий гудок разнесся над заливом — показались причалы Йокосуки.

— Мы пробудем здесь шесть дней, — вымолвил Максим, смущенно фыркая. — Вот же ж… Хотел сюрприз сделать, да не стерплю ведь. Послезавтра будешь переводить на приемах, а вот завтра… Завтра у нас экскурсия на весь день — в Киото!

— И-и-и! — разнесся над водою радостный визг, и на крошечных палубах катеров и лодок заскакали, замахали руками, заорали весело. Счастье не нуждается в переводе!

Четверг, 30 сентября. Вечер

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Тихий осенний вечер прилег на молодые сосенки парка. Солнце село, кануло за извилистую линию горизонта, но полоса закатного свечения еще держалась, медленно угасая.

Честно говоря, я бы лучше в такой вечерок посидел бы с книгой или прогулялся, но Инна нахмурила бровки и уперла руки в боки: «А днюха⁈ Мы хотим праздника!» Рита с Наташей солидарно закивали…

…А веселье разгоралось — музыка гремела, разнося первый этаж вдребезги. Иногда высокие женские голоса пересиливали жесткие ритмы — красавицы, свои и пришлые, подпевали модным «Октопусам». Гулянка накручивала обороты…

Я, будучи под хмельком, удалился наверх, уводя за собой Юлиуса с Антоном.

— … Мы-то знаем, что перемещать вас самого или ваше сознание в прошлое «Гаммы» было возможно, но бессмысленно, — бубнил Алёхин, топая по гулким ступеням, — вероятность спасти гамма-вариант СССР с помощью «хронодиверсии» вообще не просчитывалась. Помимо постулата Новикова этому препятствовало два других свойства реальности: гомеостазис и эластичность…

Я, глубокомысленно кивая, зарулил в кабинет и плюхнулся в кресло. Юлька живо уселась ко мне на колени, прижалась и зашептала, горяча ухо:

— Папусечка, я стала настоящей дылдой, хи-хи! А этот типус, — она указала подбородком на снисходительно улыбавшегося Антона, — такой зануда! Или надо говорить «такая»?

Фыркнув, Алёхин прислонился худой задницей к массивному столу, и повел рукою в лекторском жесте.

– Гомеостазис реальности — это способность замкнутой темпоральной системы сохранять относительное

постоянство, устойчивость с помощью приспособительных механизмов, устраняющих или ограничивающих

воздействие на неё возмущающих факторов, как внешних, так и внутренних… — монотонный голос Антона усыплял лучше сказки на ночь. — А эластичность реальности… э-э… это свойство, противоположное демонстрируемому «эффектом бабочки». Всякое изменение в реальности вызывается совокупностью множества сил и действий, и произвольное единичное действие, как правило, не способно переломить глобальной тенденции… — Задвигавшись, он полуприсел на край стола, болтая ногой в разношенном тапке. — Это я к тому, что в августе семьдесят четвертого именно в «Альфе» сложилась совершенно уникальная ситуация, своего рода «точка супербифуркации», когда правильное единичное действие могло сломать глобальную тенденцию с очень высокой степенью вероятности — гомеостатические механизмы среагировали слишком поздно, когда изменения реальности уже стали необратимыми. И еще… — «Антоний» лукаво улыбнулся. — Я специально провел бифуркационный анализ на тот самый август… Меня Наталья попросила. А то, говорит, Миша неправильно понимает свое предназначение! Короче говоря, Михаил Петрович… Если бы вы тогда не спасли Марину Исаеву, у вас бы вообще ничего не вышло! Спасти СССР не удалось бы не в коем разе! Можете быть спокойны, об этом я в докторской не упомяну…

— Понял, папусечка? — Юля крепко меня стиснула. — Я тебе так и не сказала в новый год, какое это счастье — иметь такого папусика! Не будь тебя, не только тёть Марины не было бы, но и меня! Ведь ты, если хорошенько подумать, и маму спас, и Наташу с Инной, и Васёнка, и даже Антошку! Ну, сам подумай, как бы он жил без меня⁈

— Никак! — ласково расплылся Алёхин.

Тут на лестнице затопали, и жалобный Ритин голос воззвал:

— Мишечка-а! Ты где?

— Мишенька! — вывели дуэтом Инна и Талия. — Иди к нам!

— Я тороплюсь! — было моим ответом. — Я бегу!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Целитель. Долгая заря

Content

Целитель. Долгая заря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Nota bene