Шамир Исраэль

Сосна и олива. Израиль и его соседи

Say of your brothers: my people,

and of your sisters: my loved one

Hosea 2:1

Скажите братьям вашим: мой народ,

И сестрам вашим: утешение мое.

Осия 2, 1

© ООО «Издательство Родина», 2024

Предисловие автора

Первое издание этой книги, ставшее раритетным и культовым, вышло в 1987 году. Вскоре после выхода книги начались два процесса, изменившие Израиль. Вспыхнула интифада, восстание палестинцев против режима апартеида. Когда восстание не удалось подавить, власти начали «мирный процесс», который привел к созданию автономии на небольшой части территории страны, но так и не решил застарелые проблемы общества. Второе издание выходит в дни новой вспышки интифады, и с большой вероятностью можно предсказать: это не последнее кровопролитие на Святой Земле.

Вторым процессом были преобразования в России, направившие к нашим берегам миллион россиян. Возникла мощная русская община, у меня появился новый читатель, ради которого стоит стараться. Появился и читатель в России, готовый непредвзято познакомиться с необычным ракурсом.

У меня был соблазн переписать книгу заново, с учетом этих факторов, но у книги, как у человека, есть своя жизнь, и подобные изменения могли оказаться летальными. Поэтому перед вами – та же книга, которую полюбили читатели конца восьмидесятых годов, с минимальной правкой. Ведь глубинные, основные проблемы и прелести Святой Земли мало изменились с тех пор.

Исраэль Адам Шамир,

Яффа, 2003

Часть I. Источники и святыни. Нагорье

Глава I. Деревенский родник

«Летом пересыхает наша страна, и только в глубоких долинах, вьющихся меж гор, продолжают бить родники. Осенью крестьяне обивают маслины и собирают виноград. Зимой зеленеет пустыня, и бедуины ведут стада на восток. Весной цветет миндаль, снегом покрывая холмы. Улицы городов наших узки, дома сложены из камня, рыцарские замки торчат на вершинах».

В отчаянии роняю перо. Кому будет понятен мой рассказ о темных, неуловимых, потаенных прелестях Святой Земли? Не о знаменитых и прославленных храмах, куда стекаются миллионы паломников, но об ее нехоженной глубинке, в двух шагах от главных дорог? Кому будет понятна абсолютная причастность, влюбленность, одержимость моя ее масличными деревьями, смоковницами, родниками, террасами, коренными обитателями ее – и моя оторванность, нездешность, пришлость в этих местах? Можно ли сказать это по-русски? Ведь только в наши дни, стараниями Фазиля и Чингиза русский становится языком всемирным, пригодным для описания обычных чувств жителей необычных мест. Нет у меня и веры в общность жизненного опыта моего и читательского, столь нужной с тех пор, как перестали составлять книги на языках мертвых и бессмертных, безместных и универсальных – слишком давно оказался я в этой Земле, где едят лотос пополам с хуммусом. Но я не могу и отказаться от частицы себя, от своего заморского рождения, от своей русской общины Палестины, и избрать другой язык.

Я родился, как и ты, мой читатель, в холодной стране ржи, картошки и молока, и нет у меня удела в стране маслин, смоквы и винограда. Молодым парашютистом я бегал по закрытой со всех сторон долине Мардж-Саннур, где белый туман лежит по утрам на земле новогодней оконной ватой, и за колючей проволокой военного лагеря видел крестьянина, боронившего сохой землю круг масличных деревьев. Ах, как я завидовал ему, Дауду из Бет-Лахма, Элиасу из Хизмы, Ибрагиму из Абуда! Почему мне не было дано родиться в доме у источника, на склоне холма, по которому разбегаются козы, рядом с виноградником! Почему мне было суждено оказаться в городских гетто? Если б можно было перебежать – от поселений и городов, застывших в круговой обороне, к этим селам, славным маслинами и виноградом, – клянусь, я стал бы перебежчиком. «Уличенный в высокой измене, под кривыми мечами батыров коснулся б земли» – писал другой изменник своего народа, пишущий по-русски Олжас Сулейменов.

И вдруг я понял, что остался один, и потерял даже простейший резон писания по-русски. Увы, я утратил и тех читателей, кто, как и я, уехал из России в Святую Землю на широком гребне весны народов. Большинство моих двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, не видали родников в пустыне и не пили кофе с феллахами. Я представляю себе тебя, мой израильский русский читатель. На пенсии, под семьдесят, инженер из Днепропетровска, учительница из Одессы, мирно живущий/ая в многоквартирном доме – шикуне в Холоне. Почему он пишет про арабов? Араба вы видали: на базаре и на стройке, когда проходили мимо. У него был бандитский вид, усы, он нес кирпичи в руках. Батюшки, ведь зарежет, подумали вы, и сердце екнуло. Пронесло. Араб – это гой, вроде украинца, только более дикий. Ему бы погром устроить, или вовсе всех евреев вырезать. Что вы понимаете, молодой человек, мы прошли войну, эвакуацию, мы их видали. Звери, да и все. У вас по-комсомольски бьется сердце, когда вы слышите строгие, но справедливые слова рабби Кахане. Он все понимает. Еврейское сердце. А идише херц. Может, сейчас еще нельзя всех выселить, но придет время.

Hе нужен мой рассказ о палестинской глубинке и коренным израильтянам: одни хотели бы от нее отделаться, а другие уничтожить, превратить в заасфальтированный жилмассив. И массовому туристу он не нужен – к известным святилищам проложены шоссе, а неизвестные, гм-м, – неизвестны. Цивилизация оттеснила патриархальную и буколическую Палестину в глушь, подальше от больших городов и больших святынь. Но там, в считанных милях от отелей и храмов, сохранилась суть Святой Земли, не зависящая от библейских и евангельских реминисценций. Ради нее, ради поисков этой сути, стоит писать.

В Японии, где родился мой сын, и где я сам родился в очередной раз, увидев цветение вишни в горах, в Японии, где я научился видеть мир по-новому, в Японии названия городов и стран не случайны – своими иероглифами они раскрывают суть этих мест, суть вещей. Чтобы придумать японское название Нагорья, можно взять три иероглифа: дерево, источник, святое место на вершине. Можно прибавить четвертый – деревня между источником и святым местом. Но главное – это наблюдатель. Надо увидеть все это просто, без экзотики. Сесть на склоне холма, пнуть ногой серый камень, уколоть руку о колючку, обойтись без очков и стекол автобусов. Увидеть дерево. Но это легче сказать, чем сделать.

В каждом языке есть свои иероглифы, которыми легко выразить чувства. Написал «березка» – и защемило сердце и т. п. Написал «смоковница» – в лучшем случае напомнишь о евангельской притче. А то и этого не выйдет. Два шанса из трех, что вы не знаете, что такое смоковница, а это мое любимое дерево. Его листья огромны, мягки, бархатисты, разлаписты. Все оно мягкое и тенистое. Когда плывешь вниз по быстрой Хасвани, и ветки деревьев хлещут тебя по лицу, это единственное, которое не бьет, но ласкает. И если плывешь в жаркий день, то она, хоть на миг, да прикроет тебя от солнечного зноя. Смоковница любит воду. Когда идешь по сухому вади и замечаешь смоковницу на склоне, знак – около нее может быть родник или колодезь, или хотя бы яма для дождевой воды.

Самая красивая – мэрилин монро смоковниц – растет в неширокой долине Алара, над ручьем, истекающим из-под складки террас. Ручей плещет по камешкам и орошает долину, а над этой струйкой с живой водой стоит смоковница, – невысокая, но бесконечно развесистая, ставшая малым леском. Тень, вода, сладкие плоды – кратчайшее описание земного рая – ожидают путника осенью у источника Алара, возле башни крестоносцев.

Смоковница росла в Эдеме и из ее листьев Адам и Ева сделали себе первые одежды. Форма листа, напоминающая мужской корень, объясняет неслучайный выбор мифотворца. Но каприз переводчика Библии сделал их «фиговыми листами», а дерево – «смоковницей». Если нужно указать на квинтэссенцию Святой Земли, вечной, дивной, незастроенной, не разрушенной, я указал бы на сень смоковницы Алара в день созревания смокв. Смоквы восхитительны на вкус, сине-зеленые, чуть перезрелые, совершенно сахарные, они похожи на счастье. В Нью-Йорке, за полночь я купил смокву в Вилледже поздней осенью и благословил Давшего дожить до новых смокв. Это была первая смоква года для меня, давно не бывавшего дома. И я ощутил острый приступ тоски по дому, по несуществующему дому у источника в тени смоковницы.

Яростное солнце жжет землю Нагорья. Но стоит вступить в тень смоковницы, как сразу овевает прохлада, и даже, откуда ни возьмись, подымается ветерок, которого, казалось бы, не было минуту назад. И для этого не нужна Мэрилин Монро – подойдет любая, в вади Дильб за Рамаллой, в долине за Лифтой или у источников вади Фара.

Второй иероглиф Святой Земли – источник. Возьмем один, хотя бы потому, что он ничем не примечателен, Эн-Тапуах, Яблоневый ключ, воспетый, – ну, упомянутый – в Библии, источник села Ясуф в сердце гор Самарии. Там, где от старой караванной дороги Рамалла – Наблус ответвляется новое шоссе на Рош ха-Аин, к истокам Яркона, прямо на повороте стоит безобразный бетонный монстр, окруженный колючей проволокой со сторожевыми вышками – еврейское поселение Кфар Тапуах, Яблоневое село. Но настоящий Тапуах – село при источнике, «яблоко» Яблоневого ключа – находится в двух километрах от перекрестка по старой «арабской» дороге на Сальфит, и новая, «еврейская» дорога обходит его стороной и идет прямо к следующему поселению.

В наши дни село называется Ясуф, и оно ничем не славится. Узкая асфальтная дорога идет прямо по селу, утопающему в зелени. Дома Ясуфа прекрасны, сложены из светлого мягкого камня, новые ворота указывают на процветание. Дети чистые и умытые – здесь жители не боятся дурного глаза и зависти соседей и не посылают детей на улицу в обносках.

Там, где кончаются дома, направо уходит утоптанная тропинка. По этой каменистой дорожке можно за несколько минут дойти до источника – живого сердца Ясуфа. Источник – это самое важное, что есть в селе, это важнее села: его мать и отец. Каменная стена, море зелени; Яблоневый ключ повторяет знакомые по открыткам и фильмам черты Баниаса, огромного истока Иордана. С первого взгляда он не впечатляет – вода бьет из расселины, рядом трубы и водопой для скота. Но это только верхний слой, настоящий ключ скрыт в глубине. С веками древнее отверстие опускается все ниже и ниже, – ветры над ним наметают курган. Если бы не было людей, если бы забросили землю, источник исчез бы, и вместо него сочилась бы вода во многих местах у основания нового кургана. А может, он просто заглох бы.

Но сколько ни разоряли войны Нагорье, села не пустели, они лишь чуть отползали на несколько метров в сторону. Так, в древности село Тапуах стояло, видимо, к западу от современного Ясуфа, на холме Тель Шейх Абу Зарад. Там осталась древняя священная роща и вали – местная святыня, третий иероглиф Нагорья. В древности вали был капищем Ваала и Астарты, местных богов, а теперь это маленькое квадратное здание с белым куполом называют гробницей шейха Абу Зарада. Село подвинулось ближе к роднику, а вали остался памяткой старого поселения.

Подлинный, древний Яблоневый ключ легко увидеть – отойдите от нынешнего истока метров на десять, и вы увидите выход из прямого, довольно нового туннеля. Вода ключа течет по туннелю – практически, крытому плитами глубокому рву – прямо в сады Ясуфа, создающие море зелени вокруг. Войдите в туннель, почти не сгибаясь, пройдите под землей десять метров обратно к источнику, и вы увидите резной, вырубленный в скале зев. Солнечный свет проникает меж неплотно прилегающих плит свода. Легко разглядеть тщательную работу древних каменотесов. У этого источника поил Авраам овец, пророк Илия отдыхал возле него, спасаясь от погони, Иисус беседовал с учениками. Это можно сказать, с той же степенью обязательности, и про любой другой заметный источник Нагорья.

Приходят к нему и сегодня жители Ясуфа, сами и со своими овцами. Нынешняя Рахиль обычно идет по воду с жестяным бачком из-под маргарина, краски, известки вместо кувшина, чтобы напоить животных. Дома вода льется в кувшин, огромный зир. Палестинский зир, кувшин из необожженной глины, становится лучше с годами. Поначалу он легко пропускает воду, и она, чистая, родниковая, сочится сквозь его пористые стенки. Благодаря этой свободе дыхания вода в кувшинах хранит прохладу подземной реки. С годами кувшин матереет, перестает пропускать воду, и тогда в нем можно держать вино и елей – два основных продукта Нагорья. Но ключевую воду лучше всего пить из молодого кувшина. Жители городов, неприхотливая раса, не знают подлинного вкуса воды, поэтому они и перешли на кока-колу. Вода с трудом переносит человеческое вмешательство – пропусти ее сквозь трубу, и она уже ни на что не годна.

Японцы понимают это, и для чайной церемонии черпают ключевую воду бамбуковым ведерком. Понимают это и палестинцы и пьют воду из кувшинов. Но к ключу они ходят с жестянками: жестянки долговечнее, их легче спускать в колодезь, они дешевле и напоминают о прогрессе. Палестинцы уже не настолько бедны, и еще не настолько богаты, чтобы обходиться амфорами.

У источника села Ясуф можно увидеть одну из неизменных черт Святой Земли – вечно текущая вода орошает смоковницы, гранатовые деревья, овощи и прочие посадки селян. Две основные культуры Нагорья не требуют воды и обходятся дождем – лоза и олива. Прочие культуры, нуждающиеся в воде, могут расти только непосредственно ниже источника. Поэтому села Нагорья стоят над источниками, а крошечную орошаемую площадь никогда не застраивают.

Село Нагорья можно представить себе в идеале тремя точками: село на склоне холма, святое место – вали – на вершине, источник у подножья холма, и ниже – сады жителей, основание пирамиды. Обычно соображения обороны не позволяют строиться внизу, у воды, но и там, где могли бы дотянуть крепостную стену до источника и включить его в «черту города», жители этого не делают, чтобы сохранить сады под источником.

Чтобы обеспечить подачу воды в городок в случае осады, жители Нагорья идут на всякие уловки – врезают горизонтальные и вертикальные шахты, как мы увидим впоследствии, но не посягают на сады. Там, где ниже источника продолжается склон, жители устраивают террасы, образующие крохотные делянки. По ним идет постоянным потоком вода. Там, где образуется долина, сады превращаются в поливные поля, как в селе Дура эль-Кари. Село стоит слегка к востоку от дороги Рамалла – Наблус, к югу от Ясуфа. Его источники – подлинные каскады воды – четыре больших выхода подземной реки льют воду в водосборник, откуда она расходится по арыкам на поля и сады долины, маленькой и плодородной, лежащей между Дура эль-Кари и более древним Эн-Ябрудом.

Но вкус у источников не одинаков. Лучший из четырех – самый близкий к селу, Эн-Дура. К нему ведут вниз несколько ступенек, весь он выложен камнем, а напротив, на каменной завалинке, сидят женщины с ведрами и ждут своей очереди. В засушливый год вода медленно и лениво бежит из короткой трубы-желоба, загнанной в выход родника, и у женщин остается время посудачить, перемыть соседкам косточки и поговорить о мужиках, которым сюда доступа нет. Парни и мужики стоят в сторонке и поглядывают, но приблизиться не разрешает деревенское табу. Поэтому родник – чисто женский клуб. Лишь изредка придет старик с глиняным кувшином за водой для кофе – хотя в домах села есть и водопровод, протянутый от мощного источника Эн-Самие, крестьяне предпочитают пить воду Эн-Дуры, идущую прямо миджабль (из горы), минАлла (от Бога).

Европейцам трудно оценить источник. На севере, в Европе, текут реки, каждая из которых больше всех наших речек вместе взятых. Но у нас вся история, вера, святость связана с источниками, бьет с ключевой водой. Какие источники, с какой драматической историей есть в Святой Земле! Эн-Султан в Иерихоне, воду которого опреснил пророк Елисей; Гихон – по его руслу воины Давида штурмовали Иерусалим; источник Назарета, где архангел Гавриил приветствовал деву Марию.

Если так, спросит читатель, почему мы задерживаемся у совершенно непримечательного Яблоневого ключа Ясуфа или четырех потоков Дура-эль-Кари, которые «на карте генеральной синим кружком означены не всегда», да и с особо важными событиями не связаны? Именно поэтому! Ведь цель наша – понять Святую Землю, ее суть, ее святость, ее особенность. У знаменитых источников можно отметиться, но трудно ощутить святость. Ведь святость Святой Земли не связана с одним событием или одним человеком – ее святость изначальна, она присуща земле вне связи с Моисеем, Иисусом, Мухаммадом. Под святостью я подразумеваю одно – ее ландшафт неподражаемо создан для поисков духовного возрождения. Сотни и тысячи людей обрели благодать, прозрение, пророческий дар и забвение в Святой Земле. Земля не утратила своей способности пробуждать душу человека, но трудно найти благодать в старом Иерусалиме с его толпами туристов или у источника Марии в Назарете, среди сотен пожилых и усатых паломниц.

Об этом писал Федерико Феллини: «Туристские достопримечательности Рима только мешают понять город, да и увидеть их воочию трудно, потому что туристы смотрят на них сквозь призму уже увиденных фотографий и открыток. Как можно разглядеть Колизей, если инстинктивно реагируешь на него так: «Ну, ну, прямо как на открытке». Нужно биться много лет, чтобы просто увидеть и понять Колизей».

Феллини прав. Тяжесть культурных ассоциаций, груз истории, память пилигримов наваливаются на малые источники и те не выдерживают. Приходится сказать: источник – это источник, это место, где пьют воду и люди, и овцы, и смоковницы. А тогда, со временем, мы придем к благодати. И только после этого, постигнув малый родник, мы сможем «просто увидеть и понять Колизей».

Чтобы понять духовный поиск пророков, нужно поставить себя на их место – оказаться у безымянного источника, на безымянной высоте. Чтобы понять сущность Святой Земли, нужно отказаться от осмотра ее знаменитых мест и обратиться к ее недостопримечательностям, местам вполне обыкновенным и обыденным, каждое из которых могло бы стать величайшей святыней мира, если бы, скажем, был подлинней нос Клеопатры.

Святая Земля – не музейный объект, но совместное творчество Бога и человека. Ведь страны не существуют сами по себе. Франция – это то, что ежедневно и ежеминутно творят французы. Только чудак может любить Францию и не любить французов. Так богатые туристы запираются от местных приставал в оазисах своих отелей и ворчат на народ, создавший и созидающий Венецию, Тадж Махал и Харам а-Шариф. Любить страну и не любить ее народ – форма некрофилии, любовь к трупу.

Святая Земля – это плод совместного труда Бога и ее жителей, ибо полная гармония народа и рельефа, эта мечта Льва Гумилева, полностью достигнута в Палестине. Нельзя понять страну, не поняв ее народа. Ведь они неотделимы, феллахи, их оливы, ухоженные ими родники, исхоженные ими горы, белые купола святых гробниц на вершинах, они живут вместе и нуждаются друг в друге.

Мы вместе пройдем по Святой земле, по ее пространству и времени, и постараемся понять, как она устроена, что делает ее уникальной. Если сможем – найдем Бога, если постараемся – найдем себя.

Глава II. Верхом на ослике

Сначала нужно привыкнуть к ландшафту Нагорья. Обычный турист, за восемь дней «делающий» Израиль, уезжает с ощущением разнообразия природы – Мертвое море, горы Иудеи, зелень Галилеи, пески Побережья. Израильтяне, в массе своей живущие на Побережье, редко бывают в Нагорье, и быстро проскакивают его. Нам, с нашими машинами и привычкой глотать километры, нужно сделать усилие и замедлиться. Ведь подлинная Святая Земля – это только Нагорье, крошечная, смятая полоска земли и камней, которую можно пересечь по длине за два часа на машине.

Познакомим вас с основными героями поэмы. Нагорье – часть Палестины, ее центральный горный массив, а Палестина – часть Великой Сирии, именуемой по-арабски «Билад эш-Шам» – Левая сторона. Правая сторона – «Яман» – это Йемен. Середина – Аравийская пустыня. Иными словами, глядя из Аравии, с востока, это край, плодородный край пустыни. Если смотреть с Запада, то Палестина представляется сухопутным мостом между Азией и Африкой, между Магрибом и Машреком, между Месопотамией и долиной Нила. Это отменное стратегическое положение во многом влияло на судьбы страны, но куда меньше – на характер Палестинского Нагорья. Как справедливо отметил лучший географ Святой Земли, Джордж Адам Смит, мостом служили Побережье и Долины, но не Нагорье, стоявшее в стороне от большой дороги из Египта в Вавилон. По Нагорью не проходили войска и торговые караваны по пути куда-либо – оно не было по пути. Поэтому самые важные вторжения происходили с востока, из пустыни – оттуда пришли племена Израиля, оттуда же – племена из Хиджаза, возвратившие Палестину семитам после тысячелетнего правления эллинов.

В пересчете на российские реалии, Нагорье – это Нечерноземье, сердце страны, от Рязани до Вологды. Нагорье было и осталось глубинкой, дальним краем. Поэтому его малость обманчива. Неспешная трусца ослика, пеший ход или непроезжий проселок растягивают расстояния и останавливают время, доводя его до стандартов, требуемых для открытия потаенных прелестей.

Эстетика Нагорья подобна японской – скупая земля, горы, изредка – маленький источник в тени смоковницы. Важно заметить эту японистость земли, лаконичность ее природы. Рубенсовского, изобильного, жиромясого, «южного», в горах Иудеи не сыщешь. Только утомив глаз однообразием и сухостью выжженных солнцем гор, можно обрадоваться роднику, оливе, смоковнице.

Метод Господа Бога применительно к нашей стране напоминает подход Беккета: долго и монотонно идет пьеса без единого всплеска, потом вдруг событие: герой встал и закашлялся. В традиционной пьесе зритель не заметил бы этого, у Беккета зритель, утомленный и обманутый предшествовавшей монотонностью, подпрыгивает.

Душевная подготовка к встрече с потаенными прелестями совершенно необходима. Уже поэтому труднее всего разглядеть самые близкие к цивилизации прелести. В Эн-Кареме, деревне близ Иерусалима, где, по традиции, родился Иоанн Креститель, под маленькой мечетью бьет источник, украшенный сабилом – каменной плитой с бойницами для выхода воды.

Сабил, этот любимый жанр архитектуры Востока, сродни фонтану. Ведь и в фонтане вода не обязательно бьет струей вверх – вспомним Бахчисарайский «фонтан слез». Роскошный сабил поставил Сулейман Великолепный в Иерусалиме, на улице эль-Вад. Знаменит полукруглый сабил Назарета, в тридцати метрах от православного Собора Благовещения на Источнике, у большой дороги. В наши дни без воды осталось немало сабилов, в том числе самый изощренный, поставленный правителем Яффы Абу-Набутом на выезде из города на старой иерусалимской дороге, близ русской церкви св. Петра и св. Тавифы. Сабил села Батир украшен знаком римского легиона, а сабил Эн-Хание сохранил свои древние римские очертания. Элегантные сабилы можно увидеть в долине Альпухары в Андалусии, этой родной сестре Палестины и повсюду на Ближнем Востоке.

Сабил и источник Эн-Карема не хуже любого другого источника в Святой Земле. С ним связана традиция: здесь дева Мария повстречала свою родственницу Елизавету, будущую мать Иоанна Предтечи. Лука (1:40) говорит, что эта знаменательная встреча произошла в дому Захарии и Елизаветы, но дома не выдерживают испытания временем, поэтому, в народной памяти все важные события смещены к источникам, да и встретиться женщинам у источника вполне естественно. Сегодня, как и тогда, самое верное место встретиться с женщиной из села – у родника, куда она раньше или позже придет за водой. Недаром архангел Гавриил именно у источника сообщил благую весть Марии, о чем повествует протоевангелие от Иакова.

Католики отмечают встречу Марии и Елизаветы в своей, украшенной роскошной мозаикой, церкви Целования на крутом склоне холма. Православные предпочитают источник Эн-Карем, где ежегодно в праздник Целования, на пятый день после Благовещения происходила торжественная церемония: сюда приходили с иконами Богородицы монахини русской Гефсиманской обители, и здесь их встречали монахини близлежащего Горенского русского монастыря, несущие иконы св. Елизаветы. У источника иконы и монахини целовались и радовались великой радостью. Но с 1948 года эти две русские женские обители Иерусалима больше не дружат.

Вода источника Эн-Карем высоко ценилась – епископ Блайт посылал за ней из Иерусалима за три мили, сообщают Трамбулл и Мастермен, а в Иерусалиме есть вода и поближе. Но сейчас над родником написано черной краской по камню предупреждение иерусалимского муниципалитета «Вода непригодна для питья» – канализация жилых районов Западного Иерусалима приблизилась к вади Эн-Карем.

Он остался прелестным – но особого впечатления не производит, особенно если прямо подъехать к нему на машине после пятиминутной езды по пригородам. Я пробовал приводить туда друзей, тщетно пытаясь объяснить прелесть потаенных мест, но никто из них даже дважды не смотрел на источник, лениво текущий из трех квадратных отверстий в стене под аркой и наполняющий сложенную из камней поилку для скота, этот обязательный (паче сабила) атрибут источника.

Конечно, сабил и поилка порядочно захламлены, и там обычно увидишь шкурку банана, апельсиновую корку, пару окурков, целлофановую обертку от вафель и пустую белую коробку с красными и золотыми буквами «Тайм». Но не в этом дело – многие источники захламлены, в том числе и наиболее впечатляющие. Человек может отмахнуться и не заметить мусора. Красоты Востока редко бывают чисты: что может сравниться с Бухарой по красе дворцов и запаху мочи? Маньяки-чистоплюи должны сидеть в маленьких норвежских городках и дохнуть со скуки. Где есть жизнь, есть и грязь, что подтвердят жители Нью-Йорка, Парижа, Лондона и Каира. Итак, не в грязи дело. Если бы источник девы Марии был чист и убран, как невеста, даже и тогда он не произвел бы должного впечатления. Наблюдатель подсознательно сравнил бы его с сотней фонтанов от Рима до Брюсселя, с речками, с морями, с фонтанчиком для воды, плещущим в отеле – и отвернулся бы. Восприятию мешает и близость Эн-Карема к городу, и общий преуспевающий курортный вид бывшего села, и плакат, призывающий гостей выключить кондиционеры в своих автомашинах (а-а?!), и отсутствие овец, ослов, крестьянок с кувшинами. Источник никак не связан с его теперешними окрестностями, с богатым поселком вилл, случайно оказавшимся на месте бывшей деревни.

Созерцание источников требует подготовки, невозможно быстро подъехать, посмотреть, победить. Подготовка важнее всего, возможно – и самого источника. Я разработал для себя лучший метод подготовки к неприметным прелестям. В одну осеннюю виноградную пятницу я поехал с утра в Хеврон, где этот день выделен не только для проповеди в Харам Ибрагимие – мечети над гробницей Авраама – но и для ярмарки скота. Не то, что ближе нет ярмарки: по пятницам живейшая торговля скотом идет и в Иерусалиме, на северо-западном углу крепостной стены Старого города, на склоне долины Кедрона. Там можно увидеть стада овец, прекрасных коней, ослов и мулов, но цены относительно высоки. Есть ярмарка и в Вифлееме, на выезде из города по старой дороге на Тукуа, но та быстро кончается, и выбор там меньше. Ярмарка Хеврона не испорчена посторонними, нет там ни туристов, ни израильтян, а все больше крепкие крестьяне горных сел, сидящие в округе со времен Калеба бен-Ефуне, бедуины из Иудейской пустыни и горожане-торговцы.

На этой ярмарке, сук-аль-джамаа – (джамаа – это и собрание, и мечеть, и день собрания в мечетях – пятница) – я купил себе превосходную ослицу серой масти с коричневой полосой по хребту, невысокую, но крепкую, как и вся местная порода. Я назвал ее Линдой, сел на нее и поехал домой в Иерусалим. С тех пор, когда выпадал свободный день – а таких дней у меня выпадало много – я садился на Линду и ехал в одно из окрестных сел. По дороге я останавливался у источника напоить животное и напиться самому, а затем приезжал в село, и толковал с крестьянами о погоде и урожае на веранде – палестинской завалинке.

Осел – гениальное животное, лучше всего приспособленное к условиям Нагорья. Тропинки в горах круты – слишком круты для лошадей. Там, где конь сломает ногу, осел легко проходит с седоком и ношей. Кормить и поить осла нетрудно, он не капризен и обходится выжженной травой гор, которую лето превращает в солому уже в июне. В наших полугородских условиях, мы время от времени подкрепляли Линду ящиком дешевых овощей, мешком арбузов или корзиной моркови и помидоров, но ее устраивала и травка – даже то, что сходит за травку палестинским летом.

Характер у Линды был далеко не ангельский – она любила проскакать галопом под низкой веткой дерева в надежде сбросить седока, заехать в колючку, прижать мою ногу к стене или просто остановиться и стоять с настоящим ослиным упорством – все эти приемы были ей не чужды. Несколько раз соседские мальчишки угоняли ее, но мы ее всегда находили – трудно далеко угнать упрямого осла. Через пару месяцев выяснилось, что Линда с приплодом – у ослиц беременность не видна почти до самых родов. Меня одолевали угрызения совести – а я еще лупил ее, когда она упрямилась.

Однажды утром мы проснулись и увидели в саду еще одно существо – крошечного темно-коричневого осленка с длинными ногами, Бамби. Так мы стали солидным семейством о двух ослицах. После родов Линда стала куда менее упрямой, – но и ангелом не стала. Если ей казалось, что Бамби обижают, она пускала в ход и копыта, и зубы. Ее упрямство не мешало мне – скорее, оно помогало замедлить время и превратить экскурсию в путешествие.

В путешествии должен быть элемент приключения, иначе – это пустая трата времени и денег. Если вы знаете наперед, что увидите – не стоит идти смотреть. Экскурсии относятся к путешествию, как проституция – к любви. У каждого жанра есть свои преимущества. Идущий к проститутке точно знает, что он получит, и сколько он за это заплатит. С любовью сложнее – можешь получить куда больше, чем ожидаешь, или куда меньше, и во что это обойдется – трудно понять. Поэтому любовь не поддается маркетингу.

Попытка заранее оценить дебет и кредит любви обречена на провал, как доказал почтенный биограф д-ра Джонсона, Босуэлл. В своем откровенном дневнике этот бережливый шотландец рассказывает, как он влюбился в порядочную женщину по имени Луиза, и даже подарил ей некоторую сумму денег, считая, что все равно роман с ней обойдется ему дешевле, чем хождение к проституткам. Представьте себе разочарование Босуэлла, когда в результате близкого знакомства с Луизой он обнаружил у себя безошибочные признаки гонореи. Знакомый врач немало содрал с него за курс лечения– в XVIII веке не было пенициллина – доказав, таким образом, что расчет и любовь не идут рядом (Песнь Песней, 8:7).

К походу по селам и святыням Нагорья надо относиться, как к любви, или хотя бы как к рыбалке. Вот мы забрасываем удочку в селе Ясуф. Бог даст – поймаем рыбину. Зазовет нас к себе крестьянин на чашку кофе, как и в любом селе, где посторонние в диковинку, – и мы что-нибудь поймем. А может, у источника нас осенит благодать или хотя бы вдохновение. Может, мы проникнемся святостью. А может, хулиганы разобьют ветровое стекло машины, колесо спустит, жена вывихнет ногу и никто не поздоровается.

Никто не приходит с тридцатью друзьями ловить хариуса в горном ручье. Нагорье – горный ручей, а благодать неуловимее хариуса. Хорошо идти одному, вдвоем, от силы – втроем. Но дети не мешают – они, обычно, лучшее доказательство мирных намерений путешественника.

Я долго боялся пойти к источникам вади эль-Аруб, откуда начинается тридцатикилометровый водовод Понтия Пилата, влекущий воду к Храмовой горе, в Иерусалим – боялся, потому что по пути нужно пройти по большому лагерю беженцев. Однажды мы пошли туда с детьми. Проходили мимо пекарни, заглянули внутрь. Там сидели женщины и пекли огромные вкусные лепешки, напоминающие армянский лаваш, загорелые и пышные, не похожие на круглые двухслойные лепешки – питы, идущие на продажу. Деревенский хлеб, хубз балади, на продажу не идет – его пекут только палестинские женщины, и он не похож на иракские или курдские лепешки восточных евреев. Мы знали его вкус – наш садовник Хасан, крепкий голубоглазый старик, похожий на моего деда, приносил такой хлеб с собой из села Хусан возле Батира, и ел у нас на веранде с кистью винограда. Он всегда делился этим хлебом. Тут, в лагере беженцев Муаскар-эль-Аруб, мы попытались купить этот домашний хлеб. Но одна из женщин выбрала самую большую лепешку, с метр поперек и подала нашим малышам. От денег она отмахнулась.

За лагерем начиналась Благословенная долина (Хроники 11:20), край источников, фруктовых садов и полевых участков, обнесенных межевыми стенами, сложенными из камней. Камни эти собирают с полей, а потом строят из них стены. Посреди – огромный водоем, немногим уступающий циклопическим Водоемам Соломона на полпути к Иерусалиму, – Биркет-эль-Аруб. В наши дни в нем собирается дождевая вода – старинные водоводы погибли со временем. Только ближний источник Эн-эль-Аруб посылает воду в огромный водоем.

Мы поднялись на гору по пути к дальнему источнику Эн-эль-Дильбе – по пути можно было разглядеть следы водовода. На склоне горы стоял одинокий дом, и в нем жила семья с пятью светловолосыми дочками мал-мала меньше. Вокруг дома росли плодовые деревья, и девочки то и дело бегали за персиками и сливами и подносили нам. Мы сидели на ковре в тени смоковницы и смотрели на Благословенную долину. Наши мальчики и местные девочки играли, как братья и сестры, с выводками белых кроликов. А дальше бил источник Эн-эль-Дильбе, стоящий в роще, в узкой долине, отходившей от более просторной Благословенной. Эн-эль-Дильбе типичен для этой части гор – маленький дом над источником, древний водоем, орошающий сады. Напротив источника стоит старый и порядком заброшенный дом – иллюстрация к сохранившемуся здесь уголку из Палестинского альбома Робертса.

В следующей лощине бьет источник Эн-Куазейбе, а возле него руины древней Козивы, родины крестьянского царя Симона бар Кохбы – столица его была к северо-западу от этих мест, в Бейтаре, нынешнем Батире. В горах вокруг много пещер, и они, по словам местных жителей, ведут на десятки километров. Одна из них, раскопанная, тянется на сто метров, но были здесь и многокилометровые туннели, связанные с водоводом Понтия Пилата.

Следы этого огромного и простого сооружения видны повсюду в Восточной Иудее. В Иерусалиме так мало воды и так много паломников, что приходится строить такие сложные гидросистемы. Водовод был проложен еще до прихода римлян и нес воду Благословенной долины к Храмовой горе, но Понтий Пилат многократно увеличил его мощность. Иосиф Флавий рассказывает, что население Иудеи возмутилось и вознегодовало, когда Пилат взял для нужд строительства 35-мильного водовода деньги из казны Иерусалимского Храма. Пилат подослал своих солдат, переодетых в штатское, в толпу и приказал избить палками зачинщиков.

Вода источника Эн-эль-Дилбе собирается в водосборнике, а затем идет, почти не теряя высоты, под силой тяжести, за пять километров к Биркет-эль-Аруб, захватывая по дороге воду прочих родников Благословенной долины. Из большого водоема Аруба водовод продолжается на десятки километров к Водоемам Соломона. Водовод не идет прямо, но страшно петляет по восточной окраине гор, сохраняя, однако, уровень. Он идет по дикой стране, по самому краю Иудейской пустыни, сложенный из мелких камней и скрепленный водонепроницаемым строительным раствором.

Древний водовод наполняет нижние водоемы Соломона, огромные сооружения близ села Артас, где стоит монастырь Богоматери Запертого Сада. В наши дни мальчишки из Артаса плавают в огромных бассейнах, разрывая ряску, крестьянки продают нитки сушеных смокв редким туристам. Часть воды идет в узкую долину Артаса, превращенную в плодородный и ухоженный сад, зеленеющий меж голых холмов Восточной Иудеи. Артасу не везло в бесконечной междоусобице хевронских сел, и его крестьянам часто и надолго приходилось скрываться в массивном средневековом замке эль Бурак, построенном мамелюками для охраны водоемов. Один раз артасцев одолели крестьяне Идны, другой раз – бедуины Таамре. Во время такого затянувшегося пребывания в замке в 1840 году феллахи продали земли, на которых теперь стоит монастырь, крещеному испанскому еврею Мешуламу. В его усадьбе побывали – и пожили – разные необычные группы иммигрантов XIX в., в том числе основатели американской колонии в Яффе, швейцарская семья Балденсбергеров, ботаники, пасечники и исследователи Святой Земли, британский консул Финн и молодые евреи из Еврейского квартала Иерусалима, учившиеся здесь сельскому хозяйству и Новому Завету.

В верхний водоем Соломона впадает более новый водовод Пилата, несущий воду из вади эль Бияр: он идет в глубоком и длинном туннеле пятикилометровой длины – длиннее среднего швейцарского туннеля. Он начинается напротив еврейского поселения Элеазар, в пещере источника Эн-эль-Дарадж, в узкой долине с крутыми берегами. Каждые тридцать метров строители опускали вертикальную шахту в тоннель для выемки грунта и для доступа к воде. Так в современных водопроводах в пустыне Негев строители ставят частые краны для бедуинов. В тех местах, где нет кранов, бедуины ломают водопровод, чтобы напоить овец.

От водоемов Соломона древний водовод продолжал петлять к северо-востоку, прилежно обходя горы, и наконец входил по Арке Робинсона на Храмовую гору. Более поздний водовод Пилата идет прямиком на Иерусалим, проходя под горами и нависая над балками, и завершается в Верхнем городе. По его трассе англичане проложили водопровод из района Эциона к Западному Иерусалиму. Водоводы такого рода были не по духу крестьянам – им и самим была нужна вода, а римляне запрещали сажать деревья и злаки вдоль трассы водоводов.

Улицы Иерусалима

Англичане старались оживить систему водоводов и во многом преуспели. При них вода из Аруба шла верхом к Эциону, к русскому монастырю, ставшему в наши дни военным лагерем. Израильские поселения питаются Национальным водоводом, несущим воду Тивериадского озера, Кинерета, Яркона, и из артезианских скважин, высасывая подземные резервуары Нагорья.

В Нагорье начинаешь понимать, как трудно было добиться симбиоза между человеком и источником. Без человека источники хиреют или попусту льют свою воду на каменистые склоны. Чтобы принести воду в сады, в плодородные и узкие долины, нужен труд людей. Но нельзя и слишком интенсивно эксплуатировать подземные реки, чтобы они не иссякли.

Есть в Нагорье и источники, оказавшиеся вдали от сел, причем некоторые из них – самые большие в своем районе. Тогда в их окрестности в мирное время возникают временные поселения, «дачи» феллахов из ближайших сел, их огороды и посадки. Таков Эн-эль-Ункур, многоводный источник, точнее, целый каскад источников, бьющих там, где дорога из Хеврона на юг поворачивает на Дуру, в складках гор, в вади к западу от поворота. Этот источник образовал цветущий сад в русле вади. Крестьяне террасировали русло, превратив его в ступени гиганта, и посадили на террасах плодовые деревья. Летом или ранней осенью хорошо гулять по этому вади, заросшему, тенистому, зеленому, среди виноградников, орешника, гранатовых деревьев, смоковниц и прочих красот.

Лучше всего спуститься в вади чуть ближе к Хеврону, и дойти до встречи вади эль-Ункур с вади Эль-Шамс, а затем уже подняться мимо каналов, водоемов и каскадов воды вверх к дороге на Дуру. Маленький земной рай эль-Ункура совершенно спрятан от глаз проезжающих по дороге Хеврон – Беер-Шева: можно ездить по ней хоть каждый день среди сухих холмов, с оливами и виноградниками, и не догадываться, что рядом – влажное чудо источника. Если пойти вниз от Эн-Ункур, в вади пониже можно заметить следы древнего водовода к Бет-Джубрину, он же Элевферополь. По пути водовода к нему подключается еще десяток мелких родников, бьющих среди полузапретных делянок с местным табаком.

Да и совсем рядом с Иерусалимом можно найти прекрасные живые источники. Вдоль железной дороги идет проселок, соединяющий Бет-Цафафу и Батир, и у него можно увидеть один из самых красивых источников Нагорья, Эн-Хание, с его римским сабилом. Раньше его называли источником св. Филиппа, считая, что в его воде крестил св. Филипп эфиопского евнуха (Деяния Апостолов, 8), но сейчас это название перекочевало на источник возле Халхула, а Эн-Хание вернулся в полную безвестность. Вода, вытекающая из Эн-Хание, попадает в большой водосборник, и в нем можно искупаться, даже – в отличие от других водосборников Нагорья – проплыть несколько метров, и вода в нем холодная и чистая. Здесь пасут коз крестьяне не значащегося на картах села Валаджа, стоящего выше на горе. В дальнейшем мы еще упомянем странную судьбу Валаджи. Сейчас к источнику можно подъехать по новой, обходящей Валаджу «еврейской дороге» от Малхи на «гору Эверест» (так называется самая высокая точка городка Бет Джалла).

Чуть дальше к западу начинаются источники сел Батир и Хусан. У сабила главного источника Батира, Эн-эль-Балад, Сельского источника, остались следы римской надписи: памятка солдат и офицеров Пятого и Одиннадцатого Легионов, устроивших тут резню. Вода из 50-метрового тоннеля течет в древний водоем, а оттуда точно делится между восемью родами Батира: каждому дается восемь часов для поливки грядок и делянок внизу в вади. У источника резвятся, постреливая глазами в нездешних, местные девчонки – как, видимо, и до римской резни, когда правил их предками мессия бар Кохва, уроженец села Козива в Благословенной Долине.

Впрочем, у девчонок и мальчишек Батира немалый выбор: они могут резвиться у любого из 13 источников в русле вади эль Джамаа, Собрания, или на иврите – Мааянот, Источников. Все вади ухожено, поделено на семейные участки, тщательно засеяно – образец крестьянской заботы. Осенью, после первого дождя, вади нежно и свежо зеленеет.

Прогулка по вади эль-Джамаа замечательна. Первым попадается маленький хорошенький Эн-эль-Арус, источник Жениха. Он совсем невелик и мало заметен. Следующий – Эн-эль-Амуд, с обломком колонны в стене водосборника. А затем уже – самый лучший из них, Эн-эль-Хавие, Источник Любви. Он бьет в пещере, в которую легко войти. Она состоит из двух «комнат». В первой вода капает, но во второй бьет сверху и образует замечательный душ, под которым приятно искупаться.

Но источники – это роскошь, а не железная необходимость для феллахов, не на них зиждется жизнь палестинских сел. Синие кружочки источников так редко разбросаны по карте Восточного Нагорья, в районе Бани-Наим – Хирбет-эль-Кармил, там, где стояли в старину города Маон, Кармил, Зиф, Аристобул, Юта, Суссия, Эштамоа, Текоа, но там, в этой глуши, стоят и по сей день большие села и города, живут люди и пасутся овцы. Там, на солнцепеке, на террасах холмов, аккуратно посажены оливковые деревья и виноградная лоза, а поближе к Вифлеему – хлеб и овес. Это и есть спокойный фон, на котором так выделяются источники. Ведь Святая Земля – не пустыня, где можно жить и снимать урожаи только в оазисах.

В Палестине можно жить и без источников благодаря двум изобретениям, полностью приведшим в гармонию и соответствие страну, ее население и ее сельское хозяйство.

Первое изобретение – это выбор культур. Основные культуры Нагорья – лоза, олива и хлеб – растут и без полива, отсасывая из земли скопившуюся там дождевую влагу. Сельское хозяйство палестинцев – естественное, «зеленое», оно основано на том, что есть – грунтовых водах, влаге дождей и росе, они не насилуют землю глубинным бурением, не нарушают баланса вод, не пытаются произвести больше продуктов, чем это возможно без посторонних ресурсов. И этот подход гарантирует высокое качество их продукции.

Вади Бет-Джалла отделяет еврейское Гило от палестинской Бет-Джаллы и от монастыря Кремизан. В этот итальянский монастырь осенью привозят феллахи тонны прекрасного винограда, сладкого и зрелого, и тут из него давят неплохие вина, из которых лучшее – Марсала. Это – последний оазис винодельческой культуры Нагорья, захиревшей после победы ислама. В мусульманских селах вокруг Хеврона сохранилась полусекретная традиция виноделия, но это домашнее вино не идет на продажу. Крестьяне Нагорья по-прежнему выращивают, как и в древности, виноград, и на завтрак каждый феллах берет лепешку и гроздь винограда. Самый лучший виноград – именно из сухих и безводных мест. В полупустыне, возле древнего Аристобула, нынешней Хирбет Истамбулие, растут сладчайшие и крепкие гроздья. Сравните их с виноградом еврейских хозяйств, скажем, из Адерет возле Адулама древних. Виноград в еврейских хозяйствах получает массу воды, поступающей с севера по водоводу, этому израильскому эквиваленту великих римских акведуков, поэтому мошавники Адерет снимают в несколько раз больше винограда со своих участков. Но в природе нет чудес – и по сахару, по вкусу, по крепости их плод – сильно разбавленная разновидность «сухого» хевронского винограда.

С рыночной точки зрения лучше делать «разбавленный» виноград – хоть он стоит дешевле, его можно произвести куда больше. В этой конкурентной борьбе побеждает не самый лучший. Дарвин ошибался – в нашем мире происходит не «выживание сильнейшего», в нем действует другой закон – «плохая монета теснит хорошую». Этот закон установили экономисты еще в средневековье, когда короли иногда урезали монету. Сразу исчезала полновесная монета – ее прятали, а расплачивались урезанной. Побеждает «плохая монета» – пока существуют рыночные отношения. А возможно, как мы увидим в дальнейшем, это применимо и к людям, и к народам, и мы, выжившие – плохая монета, вытеснившая хорошую.

Памятником виноделью остались разбросанные по всему Нагорью давильни, или точила, высеченные в камне. Из любого места в горах до ближайшего точила меньше километра ходу. Их можно увидеть и в горах над Эн-Каремом, и вдоль Дороги Патриархов, и в Благословенной долине – всюду, где растет виноград. Но самое внушительное точило находится там, где нет ни источников, ни вина, ни – в наши дни – винограда. Древняя караванная дорога на юг из Иерусалима в Хеврон продолжается на Беер-Шеву, оттуда – на Ауджу-эль-Хафир (Ницану), и в Синай. Там, где эту дорогу пересекает новое шоссе Ревивим – Цээлим, в русле неглубокого вади Атадим, там, где страшная сушь и военные лагеря, находится огромное точило. Оно состоит из трех уровней: наверху – отделения для виноградных гроздьев, чтобы несколько семей могли пользоваться давильней, не путая гроздья, и без большого простоя «техники». Ниже – площадка с бровкой, на которой раскладывали виноградный пасьянс. Затем доисламские палестинцы подымали полы своих длинных рубах и давили гроздья босыми ногами. Босые ноги – лучший в мире виноградный пресс, они не дробят косточек винограда, от которых вся горечь в вине. Сок стекал вниз по желобу, на нижний уровень, в высеченные в скале ямы.

В Нагорье можно увидеть прекрасно сохранившийся виноградный пресс возле руин древнего Шило – он был расчищен археологами. И яма для сбора виноградного сока, и все вокруг покрыто чистой белой византийской мозаикой. Рядом аккуратно высеченная в камне яма для воды с элегантным квадратным отверстием. Короткий и глубокий желоб соединяет площадку для давления гроздьев с ямой для сока. А рядом с прессом растет огромный священный дуб, и стоит древняя мечеть Джамиа-ас-Ситтин, которая, видимо, была церковью до прихода ислама и означала место, где стояла скиния Завета. В ней видны византийские колонны. Неподалеку еще две церкви – одна была укреплена бетоном датскими археологами, и выглядит странно, а другая превращена в синагогу и служит нуждам поселенцев Шило – и она залита бетоном. Вина в Шило больше не давят. Лоза эль-Халсы и Шило, конечно, не ведала полива, как и виноград, который сегодня приносят в монастырь Кремизан.

Вино Святой Земли – один из секретов Всевышнего. Суфийские мудрецы называли вином – суть веры. Местные иудеи пьют вино и благословляют Господа каждую субботу. (Правда, ашкеназы разбавляют его водой в такой степени, что сефарды не могут с ними сесть за стол.) Верующие христиане принимают причастие крови Христа – вином Святой земли. А само слово «Христос» означает «помазанный елеем». Елей – кровь оливы.

Олива – кормилица палестинцев. Она поставляет масло к хлебу. Симбиоз оливы, человека, ослика и козы – вот синопсис жизни в Святой Земле. Все свободное время крестьянин проводит вокруг своих олив, окапывает, окучивает, заботится. Олива приносит хороший урожай только раз в два года, что породило пословицу – «паам асал, паам басал» (когда густо, а когда и пусто) на смеси иврита и арабского. Олива сделала жизнь в Нагорье возможной и экономически сносной. В каждом селе – свои оливы и свое оливковое масло, знатоки запросто различают его на вкус. Стоит оно тоже по-разному – масло Бир-Зейта стоит дороже среднего, а еще дороже стоит масло Бет Джаллы и совсем маленького Шарафата. Маасера – оливковый пресс – раньше был в каждом селе, но сейчас крупные села завели промышленные установки.

Традиционный процесс выжимки масла состоит из двух этапов, динамического и статического давления. Сначала собранные оливки рассыпают по каменной поверхности горизонтального массивного жернова. Затем запрягают ослика в упряжку, притороченную к деревянной оси вертикального жернова, и ведут по кругу. Огромная тяжесть жернова крушит маслины и выжимает самый первый сок.

Наступает очередь второго этапа, он производится под давлением вертикального пресса, состоящего из деревянной рамы, похожей на раму гильотины, только вместо «национальной бритвы» на ней подвешены тяжелые жернова. Раздавленные в кашицу маслины кладут в джутовые мешки, и складывают штабелем под жернова. Здоровое бревно служит рычагом для передачи постоянно возрастающего давления на мешки. К концу бревна подвешивают груз, который можно перемещать от одного надреза к другому. В течение нескольких дней из мешков вытекает нежно-зеленый, мутноватый сок оливы. Он отстаивается и разлагается на воду и масло. И вот чудо – попробуйте, возьмите в рот маслину и убедитесь, какая она горькая, но масло совершенно не горчит!

Старинные, классические маасеры можно увидеть повсюду – перед церковью Хлебов и рыб в Табхе на берегу Галилейского моря, в пещерах Бет Джубрина, в любом крепком палестинском селе. Можно их увидеть и в действии, например в маленьком заповеднике Неот Кедумим, где показывают «традиционную древнееврейскую жизнь», а практически – традиционное палестинское хозяйство, только без палестинцев. Здесь можно увидеть маасеру в действии и съесть палестинский завтрак – свежее оливковое масло, теплые лепешки, мягкий козий сыр «лабане» и заатар, сушеный цвет горного иссопа.

Там же, да и повсюду можно увидеть второе изобретение, позволяющее жить в Палестине без источников. Например, в вади между Гило и Бет Джаллой стоит полуразрушенный дом, а рядом с ним – красивая, правильной сферической формы, яма-водосборник, ловящая воду дождей, текущую по руслу. Это – одна из красивых и обычных водосборных ям Нагорья, напоминающая о подлинной революции в хозяйстве Святой Земли, которая произошла более трех тысяч лет тому назад.

До этого жители Нагорья не умели хранить воду подолгу. Они с трудом перебивались от дождей до дождей – ведь с Пасхи до Кущей, с апреля по октябрь обычно не падает ни капли воды с раскаленных палестинских небес. Дожди производили траву, зимой трава питала и поила овец. Но сухим летом овцам нужна вода, не только трава, и источники и колодцы помогали пастухам. К концу лета многие источники пересыхают, а если выпадет подряд несколько засушливых лет, то и зимой вода в них не появится, и тогда овцы дохнут и страну поражает голод, вроде того, что вынудил Авраама, а затем и Иакова – уйти в Египет. Осадков в Нагорье достаточно – в Иерусалиме выпадает такое же количество дождей, что и в Лондоне. Но лондонский дождь размазывается на триста дней в году, а иерусалимский вкладывается в полтора месяца. Поэтому главное – научиться хранить и беречь дождевую воду.

Водосборные ямы древности недолго удерживали воду источников и дождей – вода просачивалась сквозь пористые стенки ям и исчезала. Три с лишним тысячи лет назад был изобретен раствор, позволивший цементировать водосборники. С тех пор скот и люди могли совладать с засухой и могли оставаться на своих пастбищах, не укочевывать к вечно бьющим источникам и рекам. Наряду с приручением верблюда, позволившим бедуину освоить просторы пустыни, изобретение цементирующего раствора было подлинно революционным: население страны перестало быть полукочевым, возникли оседлые крестьянские хозяйства. Города в богатых водой местах существовали и раньше, но за их стенами только цементирующий раствор решил проблему воды, причем решил, не ограничивая изначальной вольности Палестины.

В Палестине практически никогда не было сильной центральной власти, восточного деспотизма. Этим страна отличалась от своих мощных соседей – сверхдержав древности: Египта и Вавилона. Месопотамия и Египет были «речными цивилизациями», где, по словам Маркса, «климатические условия… сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой земледелия… для чего требовалась централизующая власть правительства»[1]. В Палестине не было рек и каналов, а многокилометровые водоводы возникли лишь в римскую эпоху для поддержания больших городов. Библия сравнивает Палестину с долиной Нила: «Земля эта не похожа на землю Египетскую, где ты, посеяв семена, поливал их, как масличный сад. Земля, в которую вы переходите, есть земля с горами и долинами и от дождя небесного напояется водой». Поэтому в Святой Земле не было нужды в сложном хозяйстве и в центральной власти: каждое село было полностью автономным и не нуждалось в мощных плотинах и каналах для своего существования.

Когда Голда Меир, последний пат– (мат?)риархальный лидер Израиля, сказала, что палестинцев не бывает, она была права в одном смысле – в Святой Земле никогда не было одного, единого, однородного народа, населявшего страну. (Впрочем, где есть однородный народ? Во Франции? Меж бретонцев, лангедокцев, гасконцев, провансальцев? В России? Будто там нет новгородцев, казаков, сибиряков, рязанцев? Может, однородный народ – лишь идеал мультинациональных корпораций, желающих увеличить доходы и уменьшить расходы гомогенизацией населения?) Не были единым народом и племена Израиля, к которым возводят свою родословную евреи, да и сегодня коренное население страны ощущает свое единство только перед лицом военных властей – что является производным от местных источников воды и трудности передвижения. «Святая Земля разделена на крошечные провинции– горами и пустынями, как швейцарские кантоны разделены Альпами. Страна населена расой, состоящей из малых и независимых племен, что соответствует и усиливает характер рельефа. Колена и кланы из Аравии заполнили уголки страны, сохранившей свой дважды племенной характер – и по форме, и по характеру населения»[2].

Святая Земля абсолютно локальна, неоднородна, и мечты ее совершенно анархичны: «Каждый под своей смоковницей, каждый под своей лозой». Для достижения независимости селам и племенам было нужно только одно – разработать источник воды и удержать дождевые потоки. И бедуины, приходившие из пустыни сплоченными племенами и племенными союзами, как легендарные сыны Израиля, немедленно рассыпались на крошечные группы и семьи по достижении Земли Обетованной. «Единство было нужно воинам для господства над народами, а спокойные кочевники могли пасти свой скот порознь», – писал Лев Гумилев[3].

Для сохранения воды местные жители были готовы закатать рукава и сотворить чудеса. На юге Иудеи, к востоку от большого села Ятта лежит маленькая деревня Кармил, шейх которой, Набал, спорил однажды с вождем окрестных разбойников, будущим царем Давидом, и лишился добра, жены и жизни – именно в таком порядке[4]. В деревне – два древних кургана, с руинами всех времен, остатками двух церквей и крепости крестоносцев. Между двумя курганами бьет крошечный источник, практически пересыхающий к середине лета. Но на всякий случай у этого источника сооружен огромный водоем, в котором хватило бы места для всех вод всех источников Восточной Иудеи. Нынешний водосборник сооружен, собственно, англичанами – но на древнем фундаменте. Овцы Кармила по сей день благодарят строителей водоема своим блеянием. Без водоема им пришлось бы укочевывать летом к другим источникам и колодцам.

Водоем Кармила спасает лишь отчасти. Израильские поселения, устроившиеся неподалеку, качают воду из аквифера горы, и хилые естественные источники иссякают. В Кармиле люди редко видят воду. Зажиточные семьи покупают цистерну с водой, как в других местах покупают горючее. Вода из крана течет раз в неделю – две. Палестинцы не имеют права вырыть колодцы – вода принадлежит только израильтянам. Аквифер горы снабжает не только Нагорье, но и Побережье. В Кесарии на трех человек (не на три дома, а на трех человек) приходится один плавательный бассейн. В Кармиле на трех человек приходится один литр воды в день.

Когда посторонний, турист или неопытный человек проезжает по нашим местам, он отмечает роскошную зелень вокруг еврейских поселений и выжженную пустыню – вокруг палестинских сел, и скоропалительно бормочет: «Араб – отец пустыни». Он не понимает, чья рука лежит на водораспределительном кране. Так мот, проматывающий кредиты и займы, может показаться богатым. Пополнение подземных резервуаров Палестины происходит медленно. Традиционное палестинское хозяйство бережно использует эти резервуары. Вчерашние советские люди, не знакомые с кредитными картами и банкоматами, были уверены, что иностранцы просто берут деньги из стенки, как при коммунизме. Так же отнеслись израильтяне к воде палестинского аквифера. В банке празднество кончается, когда автомат съедает кредитную карту и предлагает обратиться к менеджеру вашего отделения. В Палестине израильские хозяйства выпили всю воду, потом перекрыли кран – палестинцам. Палестинцы, веками берегшие аквифер, остались без воды.

Возможно, израильтяне не сразу поняли, что уничтожение водных запасов и гибель природы играют им на руку. Ведь местные жители обречены на гибель, если уничтожен породивший их ландшафт. Но со временем до этой простой истины дошли многие: ведь каждая артезианская скважина губила естественный родник неподалеку. Родник был – палестинцев, скважина – евреев. Когда палестинцы пробовали бурить скважины, израильтяне вводили танки и уничтожали колодцы. Чем меньше воды, тем прочнее израильская власть.

Второй способ добычи воды – создание длинных и сверхдлинных туннелей для воды. Для того, чтобы сосредоточить все капельные прорывы, нужно глубоко врезаться в гору. Хотя обычные туннели не превосходят десяти метров, есть и куда более длинные туннели – рядом с обычными селами. Источник Эн-Хиндак, совсем недалеко от иерусалимского пригорода Кириат-Менахем и от больницы «Гадасса», врезается на 65 метров в толщу горы. Туда легко подойти и зайти в чистую воду, с фонарем уйти подальше, и так провести жаркое время дня.

Чудовищно длинен тоннель маленького источника Эн-Джавиза в русле Рефаим – его общая длина 2150 метров (частью крытой канавки и частью настоящего прорубленного в скале тоннеля).

Третий прием – сооружение дамб и плотин, перекрывающих русло речки. Чтобы остановить дождевую воду, идущую лавиной, палестинцы применяют эту технику – в основном к востоку от гор, в пустыне. Над руинами Кумрана, где сегодня туристы отовариваются мазями Мертвого моря и заглядывают в пещеры, скрывавшие тайны рукописей, крутое ущелье обрушивается лавиной сухих водопадов на рыхлую почву лиссанской породы. Оттуда ведет хорошо сохранившийся акведук, проходя туннелями и мостами по извилинам ущелья, и несет воду к множеству водосборников Кумрана. Ирод Великий, решивший обеспечить Масаду водой на все случаи жизни, перекрыл ущелье и погнал воду по акведуку в огромные резервуары в западной стене скалы. Они вмещали 40.000 кубометров воды – чего хватало на бассейны, фонтаны и души.

Благодаря этим приемам, жизнь стала возможной повсюду в горах Палестины.

Глава III. Свято место не бывает пусто

«Если хочешь, Господи, можешь удалить Свое Присутствие, нас Иерусалим и так устраивает», – полушутя говорят иерусалимцы. Попробуем исполнить это пожелание. Представим себе, что исторический, богатый традицией Иерусалим исчез, и мы увидим то, что увидел Авраам 3800 лет назад – маленькая деревня возле источника, орошающего узкую долину, а напротив – красивая некрутая гора, на вершину которой хочется подняться, чтобы уйти от мирских дел и обратиться к Богу. На горе с ее плоской вершиной – ровная скала, на которой молотят и веют зерно, старинное дерево, большой камень, вокруг – горы, голые к востоку и облесенные к западу. Тут бы и мы – как Авраам – поняли, что на этой горе суждено стоять алтарю Господа. Но единственному ли алтарю? Ведь на самом деле, мы описали то, что видит путник сегодня в деревне Дура-эль-Кари меж Рамаллой и Наблусом.

Напротив села, с другой стороны узкой долины – плоская вершина горы. На ней растут древние дубы и оливы – священная роща. В пещере бьет родничок – в жаркие дни лета он, не вытекая из высеченной в скале пещеры, образует крошечное озерко живой воды и его хватает только для утоления жажды путника, готового напиться из горсти. У самого старого дуба – небольшое строение с куполом – вали, гробница святого шейха Абдаллы. В нем две комнаты – в большей стоит внушительный покрытый многими покрывалами, зелеными и белыми, сенотаф – надгробие, в меньшей, в нише в стене, лежат свечи, которые зажигают крестьяне из Дуры и из ближнего Эн-Ябруда, с другой стороны маленькой долины, когда они приходят сюда с просьбами и обетами.

Нынешней гробнице около пяти веков, но она сложена из камней, тесаных две тысячи лет назад. Рядом с гробницей руины, Хирбет-Рарейтис, в которых специалисты видят остатки римского или эллинистического сооружения – эти камни и пошли на сооружение вали.

(Стоит поспешить посмотреть на эти места, потому что власти собираются проложить шоссе через долину Дуры. Если этот план будет выполнен, погибнет долина с ее посадками и со сладким источником).

Могилы и святость связаны у всех народов. И хотя св. Августин называл поклонение святым мощам язычеством, практика решила по-иному – и евреи, и христиане, и мусульмане поклоняются у гробниц святых.

Но не от могил святость. Даже в селе Дура никто не знает, кем был шейх Абдалла. Святость высот – изначальна, повелась с седой древности, с первого расцвета Святой Земли без малого пять тысяч лет назад, хотя объяснения этой святости менялись много раз. Источник святости – рельеф, выбор места, где человеку легко ощутить близость к Господу. Говоря современным языком – там, где хороший прием у мобильных телефонов наших душ.

Как и японцы, жители Палестины поклоняются Богу у скал и деревьев, зачастую на вершинах холмов. Когда-то в этих святых местах почитали Эля и Ашеру, Ваала и Ашторет, затем ваалы и астарты стали маскироваться под библейских патриархов и пророков, мусульманских и христианских святых. Имена предположительно погребенных святых менялись время от времени, и, как правило, к ним не стоит относиться всерьез – «что в имени тебе моем», как сказал поэт. Места эти были выбраны тысячи лет назад, по наитию или откровению – потому что в них человеку легче всего искать благодати.

Издревле в Палестине сложилась, как и в Японии, двойная религия, – высшая, официальная, монотеистическая, и низшая, локальная, сельская. Высшие религии менялись: палестинцы официально исповедовали различные формы древнего иудаизма, затем – христианство, и наконец – ислам. Низшая религия, палестинское шинто (синтоизм), также несколько менялась – имена, обычаи, жертвоприношения изменились, но суть и просьбы остались теми же. Женщины просят – суженого, мужней любви, легких родов, здоровых сыновей. Мужчины просят – хороший урожай, победу в битве. Те и другие просят благодати.

Священнослужители высших религий относятся к местным святыням – «джинджам», пользуясь японской терминологией шинто – с легкой подозрительностью. Библейские цари и священники то боролись с поклонением на высотах, то сами поклонялись «под каждым тенистым деревом и на каждой высокой горе». Мусульмане – как до этого христиане – дали святым местам мусульманские имена, связали с традицией ислама – в одной погребен спутник Мухаммада, в другой – полководец Салах-ад-Дина. В наши дни даже в глухих селах, вроде Дуры, в мечетях все чаще проповедуют, что не следует ходить молиться на высоты. Восточные евреи поклоняются в некоторых местных святынях, христиане – во многих, мусульмане Палестины – почти во всех.

Каприз истории превратил некоторые местные святыни в величайшие святыни человечества. Вали Иевуса стал иерусалимским храмом, а потом – мечетью эль-Акса. Пещера, где жители Вифлеема поклонялись Дионису, стала гротом Рождества. Так одни молодые солдаты становятся старыми солдатами, а другие – генералами. Но все святые места Святой Земли одинаково святы, и приобщиться благодати можно в любом месте. Могилы и святость основана на неповторимом рельефе гор. Предпочтение же одного места другому – дело случая. Вали Дуры – а не Иевуса – мог бы стать одной из главных святынь Нагорья, но не стал. Здесь мог бы отдать своего сына на заклание Авраам, здесь мог бы взывать к Господу Иисус, отсюда мог бы совершить путешествие в небеса на эль-Бураке Мухаммад. Основатель новой религии может выбрать для себя любое из тысячи святых мест, куда приходят крестьяне из ближнего села с приношениями, обетами и просьбами.

Почему Палестина называется Святой Землей? На первый взгляд – потому что это земля Христа, земля Библии. Но есть и более глубокое объяснение – ведь не случайно здесь воплотился Иисус и была написана Библия. Вера для Палестины, как «Калашников» для Тулы и уголь для Донбасса. Ее рельеф располагает к мыслям о Боге. Ведь человек, бесконечно гибкое и податливое существо – ведет себя по-разному в разных рельефах. Если идешь по густым зарослям тростника в русле Иордана, ощущаешь себя тигром, опасным хищником. Выходишь на простор долины, и превращаешься в кроткого теленка. Сядешь под дерево на одном из холмов Нагорья – и придут мысли о вечном, захочется слиться с деревом, с почвой, с ее грунтовыми водами, и вечно смотреть вдаль, туда, где плавные склоны соскальзывают в синеву небес. Нагорье – бедная страна, ее обитатели – пастухи и феллахи, разводят овец и окапывают оливы, к деньгам и власти не стремятся. В свободное время думают о Боге и об Его сложных отношениях с человеком. А это хорошо делать на вершине холма.

Например, на холме возле села Луббан-эль-Шаркие, в долине Левоны. Дорога Рамалла – Наблус круто спускается в эту долину, известную своей красотой. На спуске находится несколько кафе, где можно остановиться и полюбоваться ее видом. Внизу руины постоялого двора и среди них – маленький источник, напротив – кафе с приветливым хозяином. Луббан – небольшое и небогатое, тесно застроенное село на склоне холма, на краю долины. По нему к западу идет узкая, но проезжая дорога на село Амурие. Дорога огибает холм, на котором стоит местный вали, не то Шейх-Зейд (по картам), не то Шейх-Мухмад (по словам жителей). Человек поленивее может подняться не прямо из села, но от дороги, там, где она забирается на максимальную высоту, на плоскую срезанную вершину холма. И этот вали похож на вали Иевуса по своему расположению – плоский холм, проплешины гумна, сверкающие, как обнаженная эс-Сахра, священная роща, домик с куполом и рядом с ним – надгробье; руины старой крепости, вокруг – горы со всех сторон, вид потрясающий.

Вали не всегда находится на вершине холма – особенно если речь идет о большом дереве, пещере, скале или источнике, дух которого почитается в вали:

Не знаю, чей дух тут почитают, но у меня

текут слезы осенившей благодати, —

как сказал поэт. Один такой вали стоит за селом Эн-Кинья, к западу от Рамаллы. Туда можно прийти по узкому вади Дильб, довольно типичному для этой части Нагорья. Осенью в нем полно смокв и винограда, весной много воды. Начинается вади Дильб около радиостанции Рамаллы, там, где бьет маленький источник Эн-Саман. На самом дне вади – источник Эн-Луза, то есть Миндальный ключ, затем маленький источник Эн-Дильб, развалины дома, а вокруг крошечный оазис, счастливая пастораль со смоковницами и пастухами. Источник бьет под арочным сводом. И далее по пути можно найти несколько мелких источников – в ямах, в пещерах, в подвалах развалившихся домов.

Тропинка становится дорогой и ведет к большому источнику и водосборнику. Раньше здесь стояли мельницы, потом была свиноферма христиан Рамаллы – подальше от мусульманских глаз, а теперь здесь фабрика апельсинового сока. Водой источника вади Дильб разбавляют, надо думать, слишком густой апельсиновый сок. От фабрики асфальтированная дорога идет наверх, в село Эн-Кинья (куда, впрочем, можно приехать прямиком из Рамаллы). Эн-Кинья – дикое пыльное место, жители его не привыкли к чужакам, деревенский источник залит бетоном, но за ним, в получасе ходьбы, находится святыня Абу-эль-Уюн, которая высоко котируется в моем списке недостопримечательностей.

После пыли и нищеты села тропа к святыне потрясает. Вдоль нее растут лимоны, баклажаны, гранаты, стоят несколько домов. Сама святыня – огромный розовый кталаб, странное дерево с гладкой корой, похожее на голого спрута. Рядом с ним– гробница шейха, где дают обеты, но источником святости, конечно, является сам кталаб.

Еще одно священное дерево находится в центре Самарии, в селе Кифл Харис, неподалеку от еврейского поселения Ариэль, куда ведет новая «еврейская» дорога «поперек Самарии». Кифл-Харис построен на крутой горе, дома его бедны, улочки узки и грязны, население волнуется при появлении странника, и сбегается толпами. Они боятся поселенцев с ермолкой на голове и автоматом за плечами, израильских солдат, землемеров и сборщиков налогов. В самом центре села – три гробницы: Неби Иоша, Неби Нун и Неби Тул Кифл. Их идентифицируют с легендарными библейскими персонажами Иисусом Навином, Нуном и Калебом бен-Иефуне. Огромное, древнее, узловатое фисташковое дерево растет в ограде гробницы Неби Иоша, а неподалеку – слива не меньших размеров. Эта святыня стоит на вершине холма, а вокруг – дома феллахов, то есть современное село сформировалось уже вокруг святыни.

Я предпочитаю другую «гробницу Иисуса Навина» у Хирбет Тибне, на развилке Абуд-Зарка-УмСафа, где руины древнего поселения стоят к северу от дороги, а в глубоком вади за ними тропинка ведет к красивому источнику, осененному смоковницей. Неподалеку – древний некрополь, где указывали на «шейх Теим» (его идентифицировали с Иисусом Навином), и на самый большой в стране дуб. У источника Тибне я как-то повстречал крестьянина, поившего своего коня. Я обратился к своему сыну по-русски, и крестьянин заговорил со мной по-русски. Оказалось, что он в юности служил у русского врача в Яффе, а в 1948 году вместе с ним бежал в Рамаллу, с годами похоронил его, как лев – преподобного Герасима, и вернулся в деревню Тибне.

Замечательное священное дерево стоит у источника Тиры на Кармиле. Оно растет прямо в русле вади, и толщина его – пять обхватов. Это шикма, по-русски – сикомора, палестинский фикус. Сикомора – бедная сестра смоковницы, ее плоды съедобны, но не так замечательны, и бедняки укалывали их, чтобы налились сладостью. Сикомора Тиры упомянута еще в Талмуде, как одна из трех священных древних ашер. Местные жители почитали ее и приносили у нее жертвы вплоть до 1948 года. Рядом с ней – черная керамика эллинистического водовода, несшего воду источника в Тиру. Во времена британского мандата рядом был построен бетонный водосборник, и пещера источника, вырубленная тысячи лет назад, запечатана бетонной стенкой. В пещеру нетрудно влезть через одно из отверстий в стенке. Она похожа на изображение зуба на красочном плакате в кабинете дантиста – сначала широкие пещеры превращаются в каналы и уходят далеко в глубь горы-десны. По ним можно бродить в полный рост и плескаться в чистой воде. Один из каналов уходит довольно далеко, и завершается маленьким бассейном.

Три огромные сикоморы растут у дороги из Яффы в Газу, и у них – Сабил Абу Набута. Эти дерева почитаются местными жителями и путниками. Много сикомор растет и в Тель Авиве, развесистые красавицы, но там им не поклоняются.

Еще одно замечательное священное дерево – Дуб Авраама в русском Троицком монастыре возле Хеврона, к западу от дороги на Беер-Шеву, около поворота на село Тапух. У этого дуба Аврааму явилась Святая Троица (или ангелы, возвестившие о рождении Исаака). У этого дуба остановилось Святое семейство по пути в Египет, убегая из Вифлеема. Иногда говорят, что этот дуб посадил Авраам после того, как заключил договор с Авимелехом (Быт. 21:33).

Троицкий монастырь на протяжении многих лет практически пустовал – он был в ведении «белой» Зарубежной русской церкви, у которой не было сил поддерживать святое место, но сейчас он передан Русской православной церкви. Его стоит посетить – огромная территория сохранила всю прелесть патриархальной Палестины, местные пастушки гоняют овец, дома построены из белого хевронского камня. Бородатый смуглый чуваш о. Гурий занимается восстановлением монастыря. Два святых дерева, «Авраам» и «Сарра», окружены забором, чтобы паломники не разобрали на сувениры. «Авраам», которому примерно 850 лет, засох, несмотря на железные опоры и бетонированные дупла, но «Сарра» зеленеет, хотя и она не намного моложе. На Троицу возле дуба служат большой молебен, и сюда съезжаются многие русские и местные православные люди.

Раньше считалось, что дуб Авраама растет в эр-Рамат эль-Халил, к востоку от дороги, на повороте на еврейское поселение Кирьят-Арба. Там сохранились огромные камни иродовой кладки, следы церквей, в том числе одной из древнейших в стране. Там также рос дуб, но он зачах еще до Крестовых походов, и тогда прекратилось паломничество к этому месту.

Засохшая древняя сикомора стоит в православном монастыре Иерихона. По традиции, на нее залез малорослый Закхей, чтобы увидеть Иисуса. А на распутье дорог, в трехстах метрах от монастыря, растет и зеленеет красавица-сикомора, другая претендентка на звание «дерева Закхея». Она относится к типу придорожных святынь, из которых самое известное – гробница Рахили в Вифлееме. Эта гробница выглядела, как и прочие «гробницы шейхов» – дом с куполом, внутри огромный сенотаф, покрытый шитой тканью; мощи покоятся, по традиции, в крипте внизу. Гробница Рахили окружена могилами мусульман, которые чтят ее, как и прочие святые места страны, что вызывает недоумение, смешанное с ужасом, у евреев попроще. Любимый вопрос русского еврея: почему это Рахиль погребена на мусульманском кладбище? – и так чувствуется за этим вопросом мысль: почему бы нам это кладбище не… того? Сталин чеченцев мог, а мы уж и мертвых мусульман не можем… пошевелить? Ответим мифологемой: погребенные рядом – ее дети.

Гробница Рахили – одна из самых древних и известных в Святой Земле, хотя нынешнее здание построено не раньше XVIII века. Утверждают, что это могила тетрарха Архелая, сына Ирода Великого и старшего современника Иисуса. Народ, мол, спутал – по звуковому сходству – Рахиль и Архелая. (В это трудно поверить, потому что Архелай, пытавшийся быть круче своего крутого отца, умер в изгнании в Виенне). В таком случае подлинная гробница Рахили – то есть место, считавшееся гробницей Рахили в эллинистический период – находится к северу от Иерусалима, где-то в окрестностях Рамы, нынешнего городка ар-Рам по пути в Рамаллу, ибо сказано: «Голос слышится в Раме». Рахиль оплакивает уходящих в вавилонский плен после падения Иерусалима, а значит, следовало б ее могиле быть при дороге из Иерусалима в Вавилон, на север.

Некоторые считают, что древняя гробница Рахили – это Кубур Бану Исраиль, великолепная недостопримечательность на северо-востоке от Иерусалима. Туда можно спуститься от Неве-Яакова, русско-грузинского пригорода Иерусалима по вади эль-Хафи почти до дороги Хизма – Джаба, и там вы увидите три огромных мегалитических сооружения, пятьдесят метров в длину и пять метров в ширину, воздвигнутые предположительно в пятом тысячелетии до н. э. Это – тоже святое место, потому что люди мегалитической культуры строили такие структуры для богослужения. Сторонники этой версии говорят, что близлежащий Эн-Фара, а не Вифлеем, и есть Евфрат, по пути к которому была погребена Рахиль[5].

Гробница Рахили в Вифлееме была очаровательной. Ее, к сожалению, практически ликвидировала израильская армия: окружили огромной стеной, напрочь скрывшей трогательный белый купол, приставили вооруженный караул, который превратил эту, почитаемую местными крестьянами гробницу, в одно из учреждений оккупационного режима – видимо, у армейского начальства ума не больше, чем у спрашивающего про мусульманское кладбище. Сейчас ни одной женщине Вифлеема и в голову не придет придти и попросить помощи при родах, а если придет, то солдаты живо ее разубедят.

Большинство библейских идентификаций – позднего происхождения, зачастую недавнего. Они основаны на законе спроса и предложения – паломники хотят увидеть места, связанные со знакомыми именами, проводники и торговцы хотят на этом заработать. Поэтому в Иерусалиме есть «башня Давида», построенная Сулейманом Великолепным в XVI веке, поэтому гробницы шейхов стали памятниками легендарных героев. Когда выяснилось, что израильтяне шуток не понимают, и вполне способны конфисковать гробницу вашего дедушки и пять гектаров вокруг, если вы назовете ее «гробницей Моисея», палестинцы прекратили играть в эту игру. Прибыль легко оборачивается большими убытками, пусть уж лучше гробница останется дедушкиной, зато и земля останется твоей.

Мой любимый придорожный вали – Неби-Даньяль. Это такая недостопримечательность, что там и гробницы не построено, только небольшая площадка, выложенная древними камнями, в тени дерева, а на краю ее стоит сложенный из грубых камней михраб – молитвенная ниша – с метр в высоту. Когда я впервые увидел ее, то сразу подумал, что более подходящее место для молитвы при дороге трудно найти. Здесь, в Неби-Даньяль, можно понять, что такое святое место без украшений, позолоты и пилигримов.

«Гробница пророка Даниила» стоит на древнем караванном пути, который иногда называют «путь патриархов», идущем вдоль всего Нагорья, по самому хребту – водоразделу между Средиземным и Мертвым морями, и нынешнее шоссе Вифлеем – Хеврон проходит к востоку от него. От старой дороги между Эционом и эль-Хадром осталась только тропа, обложенная камнями с обеих сторон, где только осел и проедет. Найти вали легко – в этом месте вам захочется остановиться, слезть с осла, помолиться и отдохнуть под деревом.

Я не сомневаюсь, что Неби-Даньяль мог бы стать одной из главных святынь гор, но не стал, остался неприметным, обыденным, как Яблоневый ключ. Если бы я создавал новую религию, я выбрал бы Нэби-Даньяль, и оставил его в теперешнем виде, ничего не меняя.

Хотя имена вали обычно ничего не значат, иногда они выдают прошлое. Например, к востоку от Рамле находится вали аль-Джезири (Гезири), «одного из первых воинов ислама». По имени вали археологам XIX века удалось найти руины древнего Гезера. Потомки горожан Гезера, жившие вокруг вали аль-Гезири, называли свое село «Абу-Шуша», и оно погибло в 1948 году.

Многие местные святыни стали церквами, когда христианство распространилось в Святой Земле. И хотя с годами большинство дальних церквей и монастырей превратилось в безымянные руины возле скромного вали, в некоторых местах они сохранились и окрепли, и местное мусульманское население ходит в них по-прежнему.

Такое доказательство первичности «палестинского шинто» и непрерывности верований можно найти в прекрасном селе эль-Хадр, к югу от Вифлеема. Посреди села стоит большая церковь с круглым серебряным куполом. Это – церковь св. Георгия, он же эль-Хадр мусульман. Как римский Юпитер соответствует греческому Зевсу, так святому Георгию-победоносцу, покровителю Москвы и Англии, уроженцу Лидды, соответствует Илья-пророк у евреев и эль-Хадр «Зеленый», спутник пророка Мухаммада. Его любят в Святой Земле, где ему посвящено множество церквей, часовен и вали. Главная из них – древняя византийская церковь в Лидде, где погребен святой. Там поздней весной отмечают праздник св. Георгия православные христиане Святой земли.

В тот же день празднует и эль-Хадр. Это – мое любимое несобытие, колоритное и редкое. Приходят жители окрестных сел, мусульмане и православные, и даже из Вифлеема и Рамаллы. В самом селе эль-Хадр православных нет, жители села были арендаторами на землях церкви и монастыря, а не прихожанами, но это не мешает им праздновать.

Отстроенная в XVIII веке церковь покоится на древнем фундаменте, в ее дворе стоят византийские колонны – это древнее святое место «районного значения». В ризнице хранятся цепи св. Георгия, напоминающие о его сходстве с Персеем, освободителем яффской царевны Андромеды. Цепи св. Георгия исцеляют безумие и изгоняют бесей, их достают на праздник и пропускают сквозь них детей для вящей защиты.

В этом же селе я видал одну из самых красивых дочерей Авраама, которой Соломон мог бы посвятить Песнь Песней. Жители села гостеприимны. От эль-Хадра можно легко пройти и к Неби-Даньяль и к Батиру. В эль-Хадре видишь, как и у гробницы Рахили, что местные жители почитают все древние святыни земли, не задумываясь о новомодных монотеистических объяснениях – где им след и не след молиться. Св. Георгий стал местным святым-покровителем крестьян к югу от Вифлеема.

Гробница Лота, праведника из Содома, стоит в центре древнего села Бани-Наим, к востоку от Хеврона. Это село, или городок, находится на самом краю пустыни, и его жители похожи на бедуинов, часто кочуют со своими стадами по пустыне вплоть до Эн-Геди. Неподалеку от Бани-Наим находится горный вали, также связанный с Лотом и Содомом – Неби-Якин. Это прекрасное, дикое место, вздыбленное над кручей над Мертвым морем, поблескивающим в дымке в полуторакилометровой глубине. После долгого спуска с водораздела к селу Бани-Наим подъем на Неби-Якин возвращает нас на высоты водораздела, но на самом краю Иудейской пустыни. С его высоты видна вся пустыня и тропа, ведущая к Эн-Геди. По традиции, здесь стоял Авраам и взирал на гибель Содома, здесь он сказал: «Да исполнится Закон Справедливости (Якин)», отчего и название места. Неби-Якин – небольшой дом, построенный тысячу с лишним лет назад, на древних основаниях. В нем два следа – один – Авраама, другой – Лота, которой именно здесь поднялся из пустыни. Две гробницы рядом, в погребальной пещере – надписи свидетельствуют, что там погребена родственница Пророка, но согласно местной традиции, это могила дочерей Лота.

Неби-Якин посещаем и по сей день, чистые циновки постелены на полу, кувшин с чистой питьевой водой, ленты в знак принесенных обетов. На вершине дует страшный ветер с востока, место потрясающее и необычное.

И наконец, местная святыня, которая не возвысилась даже до скромного статуса Неби-Даниэля – на ней нет ни здания вали с круглым куполом, ни макама, ни михраба. Это эль-Маамудие – источник, купель и руины монастыря – типичная христианская недостопримечательность в стране, где стоит Храм Гроба Господня. Это малая, местная святыня, один из немногих следов распространения христианства в Святой Земле, который не был переосмыслен, изменен или развит, но сохранился в прекрасном запустении.

Попасть туда непросто. В пяти километрах к западу от Хеврона, недалеко от Троицкого монастыря, стоит село Тапух, древнее, сгрудившееся на вершине холма, пыльное летом, грязное зимой, но отличающееся силуэтом редкой красоты. От него маленькая тропинка ведет в виноградник, и в сем уединенном вертограде бьют два ключа.

Один из них обладает на редкость красиво обработанным сабилом, сделанным в элегантной римской манере, и вода его течет в купель, просторную, гладко отшлифованную, как будто сделанную вчера. Века несколько нарушили порядок вещей, но немного понадобилось бы, чтоб купель снова могла служить для омовений или крещения, или просто купания. Благодаря этим двум источникам – или двум выходам того же источника – земля в русле вади особенно плодородна. Рядом с источником в нескольких местах – куски мозаичных полов и обработанные резные камни. Во вход источника нетрудно влезть и проползти 10 метров до пещеры, где он выходит из скалы.

На холме над источником – древние руины, живописные, нехоженные, прекрасные. Самое впечатляющее по сей день – стоящие двери монастыря, на поперечном камне которых ясно видны греческие слова, благословляющие входящих. Это место называется просто Хирбет-ад-Дейр, то есть Руины Монастыря. Стив, а вслед за ним Фланаган и другие, считают, что внизу у источника был монастырь св. Иоанна Крестителя в Пустыне, а наверху, на холме – руины сторожевой башни. Хоуд, францисканский монах и автор лучшего христианского путеводителя по Святой Земле, легендарный ирландец, сопровождавший в свое время Арабский легион Глабба, и знавший каждый камень, связанный с христианской Палестиной, лишь туманно упоминает эти руины. А поэтому эль-Маамудие, водам которого местные жители приписывают чудотворные свойства, включая исцеление от бесплодия, и Хирбет-ад-Дейр, руины безымянного монастыря на безымянной высоте, представляются мне образцовой местной святыней Святой Земли.

Глава IV. Приятные села

Древности Святой Земли не кажутся чуждыми ее ландшафту и ее народу – в отличие от Египта, где пирамиды могли бы быть построены марсианами. Поэтому лучше всего ходить по приятным селам и смотреть, как старина остается частью сегодняшней жизни народа.

Для этого, конечно, и в села ездить не обязательно – достаточно прийти в пятницу на Храмовую гору, Харам аш-Шариф, в Иерусалиме, увидеть, как сотни тысяч человек собираются у огромного святого камня, покрытого Золотым куполом, у древнейшей святыни Ханаана, где молились Авраам и Мельхицедек, Давид и Соломон, Иисус, Мухаммад, Омар ибн-Хаттаб, Готтфрид Бульонский, и, что еще более важно, где молились их предки из рода в род с времен Мельхицедека, Соломона и Иисуса. Религии меняются – но святое место, бог и народ остаются.

Но старина живет и в не столь примечательных местах. На старой дороге из Рамаллы в Наблус лежит деревня Джифна, что значит «виноградная лоза». Джифна и ее окрестности – палестинская Швейцария. Дома удивительных очертаний стоят на фундаментах крестоносцев. Заглянув в переулок шириной в сажень, мы нашли крепость крестоносцев – в неплохом состоянии, с узкими воротами, крепостным валом и рвом вокруг. В бастионах крепости жители устроили себе склады. Почти каждый второй дом в деревне был заложен крестоносцами. Этот район играл важную роль в обороне Иерусалимского королевства, и здесь осталось много церквей, монастырей и крепостей – и, конечно, генов: тут полно голубоглазых блондинов.

Семьи франков живут во всех окрестных селах, многие перешли в ислам еще при Саладине, но в Джифне почти все – христиане. На шестьсот человек приходится три церкви – православная, греко-католическая и римско-католическая. Гулять по улицам Джифны – одно удовольствие: они чисты и умыты, жители приветливы, вокруг деревни – виноградники, редкие в Самарии, в отличие от Иудеи. Когда мы сунули нос в какой-то переулок, нас сразу же пригласили войти в дом. Хозяева, католическая арабская семья, немедленно послали детей за холодным лимонадом, пока хозяйка семижды подымала пенку на турецком кофе. Печенье, орехи, сласти на медных подносах гуляли по комнате – мы попали в семейный день, когда, по случаю праздника, собралась вся семья, – и дочь, вышедшая замуж за израильского араба и уехавшая жить в Яффу, и сын, работавший в Иерусалиме во францисканской школе. Сидя на многих подушках, ухоженные, закормленные и забалованные, мы вели неспешный разговор об урожаях и задержавшихся дождях, который лучше прямых откровенных слов позволяет выразить чувство доброй воли.

Прекрасное село Тайба стоит на самом краю пустыни, на дороге, ведущей из Рамаллы в Иерихон. Его жители – православные и католики, построили себе роскошные и просторные дома. Они варят отменное пиво, пахнущее ячменем и солодом. Однажды я пришел в Тайбу с живущим в Америке русским писателем, который как-то совмещал веру в Христа с верой в правоту рабби Кахане, основателя маленькой израильской неонацистской партии. Перед поездкой в Тайбу он довольно бодро требовал немедленного изгнания всех арабов – на грузовики их, Сталин, мол, давно бы это сделал. В Тайбе мы взошли на вершину холма, на котором расположено село, там, где стоят развалины замка времен крестоносцев, Бубарие (от французского Boverie). С дороги его не видно – селяне обстроили его со всех сторон, так, что для одного дома башня замка служит стеной, а для другого – полом. Но если подняться наверх, то можно увидеть, что замок, которому более восьмисот лет, прекрасно сохранился. Он построен на еще более древних основаниях, когда Тайба называлась Офрой.

В те дни, больше трех тысяч лет назад, в Святую Землю пришла очередная волна кочевников с востока, мидианитов. Эти кочевники отличались от своих предшественников тем, что использовали новое средство передвижения – верблюда. До тех времен верблюд приручен не был, и пастухи кочевали на ослах. На осле далеко не уедешь, и молока от ослицы мало, шерсти нет, шкура грубая, мясо несъедобное, а поэтому кочующий на осле должен обзавестись еще овцами и козами. С овцами и вовсе невозможно спешить. Поэтому пастухи окраин не отдалялись от оазисов и пастбищ и легко оседали, когда им предоставлялась возможность, как это легко делают и в наши дни полуоседлые-полукочевые бедуины. (Кочевых бедуинов сегодня в Палестине практически не осталось, и только тяжелая рука военных властей мешает последним жителям шатров и бараков построить себе дома.) Но верблюд позволяет покрывать огромные расстояния пустынь, обеспечивая своего седока молоком, шерстью, мясом. Мидианиты примчались из глубин пустыни и к оседлой жизни они не имели ни навыка, ни желания. Офра, расположенная на краю пустыни, особенно страдала от набегов.

Житель Офры, Гидеон сын Иоаша, возглавил кампанию против мидианитов, и разбил врага. Благодарные израильтяне хотели сделать его царем, но Гидеон отказался. Возможно, на месте дерева, у которого ангел Господень явился Гидеону, стоял впоследствии эпод, а в наши дни стоит православная церковь Тайбе, с ее основаниями, заложенными еще до Константина.

Жители Тайбе ведут свой род от старых христиан, и считают, что их предки были обращены не апостолами, но самим Иисусом, когда Он возвращался в Иерусалим из-за Иордана. После мусульманского завоевания название села было изменено, потому что Офра напоминает арабское слово «ифрит», джинн, и село стало называться Тайбе, что значит «приятная, хорошая», Жители Офры – Тайбы никогда не оставляли села, даже при появлении неприятеля. Они рассказывают, что их предки не бежали от Саладина после разгрома королевства крестоносцев, говоря, что «хорошим людям нечего бояться хороших людей».

При крестоносцах была отстроена еще одна старая византийская церковь, св. Георгия (в селе ее называют эль-Хадр), она стоит к северу от дороги, проходящей по селу. От церкви св. Георгия остались каменные стены, мозаики, остался массивный порог: сохранилось практически все, кроме крыши. Из нее открывается прекрасный вид на село и на пустыню. И хотя в Святой Земле много более древних церквей, чем эта (XII век), она впечатляет. Может, на ее месте стояла святыня Офры при Гидеоне. А может, там или рядом стоял камень, на котором через несколько лет правитель Шхема Авимелех отрубил головы семидесяти сыновьям Гидеона, покончив с шансами Офры на возвышение. Древний порог церкви и сейчас покрыт жертвенной кровью – местные жители совершают здесь древний обряд заклания агнца.

Так или иначе, осмотрел писатель руины замка, посмотрел на православную церковь, глянул на руины св. Георгия, потолковал с солидным, дородным жителем, который рассказал нам о своей ответственной работе инспектора гаражей. У сына инспектора, малыша семи лет, вместо котенка или щенка был на руках белоснежный, мытый и расчесанный козленок, который то и дело бегал по лестницам их дома, на самой вершине холма, впритирку к замку Бубарие. Писатель вытащил свой нательный крест из-под рубашки – здесь он выглядел, как пропуск в мир древних христиан. Когда мы отъехали от села, писатель долго молчал, а потом сказал: «Ну нет же, как можно их выселять? Живут и слава Богу».

Одно из самых удивительных сел – Хирбет-эль-Маурак к западу от Хеврона. Тут может показаться, что тебя занесло на машине времени в легендарные дни древней Палестины. Проехать туда нелегко, дороги ужасные, но люди гостеприимны. Посреди крошечного села, напротив колодца, стоит настоящий дворец, чем-то напоминающий реконструкцию иродова храма. Это частная загородная усадьба времен Христа, раскопана археологами и оставлена в хорошем состоянии. В колодце – чистая холодная вода. Молоденькая селянка зачерпнула нам воды, напоила, потом ушла с кувшином на плече по единственной улице села, мимо дворца, как в кино. Местные старики охотно продадут вам древние монеты – они редко видят туристов, не решающихся заехать к «страшным палестинским террористам».

Палестинские села живут в согласии с древностями – с византийскими монастырями и церквами, как эль-Хадр, с крепостями крестоносцев, как эль-Бурдж на юге Хевронских гор, с дворцами времен Ирода, как в Хирбет-эль-Маурак. Древности становятся частью жизни, а не декорацией, не инородным объектом, за осмотр которого берут деньги.

Мое любимое село – Абуд, одно из коренных, устоявшихся, подлинных, кондовых сел Нагорья. Оно лежит на западном склоне гор, вдали от больших дорог, на равном расстоянии от Калькилии, Рамаллы и Рош-ха-Аина.

Абуд очарователен и напоминает деревни Тосканы. Его пожелтевшие от времени дома растут на некрутых склонах холмов. Виноградная лоза вьется на их балконах, широколиственные смоковницы осеняют улицы своей тенью. Процветание древнего Абуда видно по его просторным домам, по вылизанной чистоте его улочек. Старики Абуда сидят в тенистом уголке за невысокой каменной оградой на каменных скамьях, как мужи Итаки, созванные на совет молодым Телемахом. Это – «диван» восточных городов, или «врата города» библейских рассказов. Дети приносят им кофе и фрукты, дымятся кальяны, разнося запах яблока, идет неспешная мужская беседа. Жители Абуда – не беженцы Газы, не возвращенцы Рамаллы, но коренные крестьяне, живущие на своем родном месте. Здесь, как в машине времени, можно увидеть Палестину такой, какой она была и должна быть.

Абуду – три тысячи лет. Здесь родился пророк Овадия, сохранилась и древняя «бама», высота, где предки нынешних жителей поклонялись богам. Культ Иерусалимского храма не доходил до этих мест. А две тысячи лет назад жители Абуда приняли христову веру прямо от самого Христа. В память о Его посещении здесь стоит одна из древнейших церквей на свете, построенная Константином в четвертом веке, а то и раньше. Археологи обнажили ее древний нартекс, а прихожане тщательно отремонтировали и украсили. В этой православной церкви капители колонн украшены византийскими крестами и пальмовыми ветвями, стоит образ Богородицы, палестинской женщины из недальней Саффурие. В южную стену церкви вмурована каменная доска, сообщающая квадратным сирийским письмом о ремонте, произведенном в 1030 году, за полвека до крестоносцев.

Неподалеку находится и католическая церковь, построенная на византийском фундаменте монастыря св. Симеона, и в ней можно увидеть древнюю мозаику. Есть в Абуде и мечеть, и мусульмане, православные и католики живут вместе мирно и дружно. Православные и католики Абуда (и других палестинских сел) празднуют Пасху и Рождество вместе: Пасху – по православному календарю, как в России, а Рождество – по-западному, 24 декабря. Но все – и христиане, и мусульмане Абуда – почитают св. великомученицу Варвару, и считают, что она жила и погибла в Абуде.

Древняя православная церковь св. Варвары стояла на холме в двух километрах к западу от центра села, откуда открывался прекрасный вид. Крестьяне Абуда отремонтировали ее и возобновили воскресные службы, но в прошлом году израильтяне добрались до нее и взорвали церковь, «чтобы не служила убежищем партизанам».

На склоне холма ниже руин церкви сохранилась пещера, где покоились мощи святой, и крестьяне приходят туда, дают обеты и зажигают свечи и лампады. Вместо керамических светильников с оливковым маслом они зачастую зажигают банки с керосином, и целая груда ржавых консервных банок перед входом в пещеру служит свидетельством этому обычаю. Мусульмане приходят сюда вечером по четвергам, как обычно в Палестине, а 17 декабря, в день святой Варвары, все жители Абуда без различия веры идут процессией к пещере и к руинам церкви.

Здесь, в Абуде, самом ординарном палестинском селе, начинаешь понимать вздорность сионистского мифа о Палестине – «земле без народа», ждавшей «народ без земли», скудно заселенной пришлыми арабами из пустыни. Жители Абуда, древние христиане, бесспорно жили в этом селе, в этих домах за века до нас. Археологи доказали, что село не разрушалось и не оставлялось на протяжении последних трех тысячелетий. Наши глаза подтверждают их свидетельства: вот древняя церковь, вот старинные дома, вот древние оливы, а вот древние погребальные пещеры. Палестинцы – такой же коренной народ на своей земле, как русские – в России, а французы – во Франции.

Но палестинцы – арабы, а арабы пришли в Палестину только в седьмом веке, возразит читатель. Это не так. Арабское завоевание Палестины в седьмом веке изменило лишь религию, но не народ. Рансимен, один из крупнейших специалистов по истории средневековья, пишет об арабском завоевании: «Армии победителей были невелики. Они обеспечили лишь существование военной касты, навязанной населению. Этнический состав населения практически не изменился. Хотя мы называем (жителей Палестины) «арабами», на деле они – потомки народов и племен, живших здесь до Исхода Израиля из Египта, и иудеев, которые, наподобие первых апостолов, вошли в церковь Христову».

Де Хаас пишет в «Истории Палестины»: «Население Палестины – арабоязычное, но не арабское. Его можно назвать арабским по языку и культуре, но не по этническому признаку. Жители Палестины – потомки хананейских и арамейских племен, как и в дни Израильского царства».

К этому выводу пришли Клермон Ганно и другие авторы первого капитального научного труда по истории, археологии и этнографии Палестины – речь идет о непревзойденном и по сей день «Обозрении Западной Палестины» (Survey of Western Palestine). Чтение этих пухлых томов, где упомянута каждая горстка камней к западу от Иордана, подобно откровению: уже тогда ученые пришли к выводу, что население палестинских деревень – это потомки древнего населения страны. Эта точка зрения считалась непреложной вплоть до 1948 года, когда победила сионистская мифология. Раньше – и сегодня за пределами Израиля – ученые не сомневались, что арабское завоевание не изменило этнического состава страны. Серьезные израильские труды отмечают это и сейчас. Феллахи Абуда пахали свои поля и окапывали свои оливы еще при Иисусе – то ли Назареянине, то ли Навине. «Чисто арабских воинов в армиях ислама было крайне мало. Миф о «несчетных сынах пустыни» не имеет оснований», – продолжает де Хаас.

Но арабское завоевание возвратило Палестину в семитскую стихию. Чтобы понять это, спустимся на побережье, к городку вилл и посольств Герцлия Питуах. К северу от садов Герцлии, в районе Ноф Ям, стоит недавно раскопанный курган, рядом с огромным армейским складом отравляющих веществ и боеприпасов (он бабахнул несколько лет назад, и после этого был законсервирован). Археологи обнажили стены, ворота и залы замка крестоносцев, но в более древних слоях был найден город Решеф, носивший имя ханаанского бога огня (к руинам крестоносцев мы вернемся в другой главе). «РеШеФ» – простое семитское слово, оно сохранилось и в современном иврите и значит теперь «искра» (в семитских языках пишутся в основном согласные, которые я выделил заглавными буквами). Три тысячи лет тому назад в Решефе жили палестинцы, родичи израильтян и финикийцев. Здесь расцветала местная, семитская, южно-сирийская культура.

В 332 г. до н. э. Александр Македонский завоевал Палестину, и началась эллинизация страны. Приобщившиеся к мировой культуре жители переименовали город в честь греческого Решефа, и назвали Аполлонией. Аполлония была важным городом, и археологи нашли следы древних церквей, самарянских гробниц и мозаику того периода. Но после победы ислама город вернул себе древнее семитское имя – аРСуФ.

Это не исключение, но правило. Скифополь вновь стал Бет Шеаном (Бейсаном), Птолемаида снова стала Аккой, Элевферополь – Бет Джибрилем, Филадельфия – Амманом. Стоит призадуматься – тысячу лет город носил эллинское имя. Тысяча лет – долгий срок по любым меркам. И все же эллинское имя сгинуло, а старое семитское имя вернулось. «Население Палестины всегда было семитским. Многие расы приходили сюда – филистимляне, хетты, греки, но они едва привились к семитскому родословному древу Палестины», – пишет Джордж Адам Смит.

Мне кажется, что этот феномен лучше всего объясняет Тойнби. Арнольд Тойнби, блестящий английский историк, создал теорию культур и цивилизаций, объясняющую многие странности истории. Согласно Тойнби, завоевания Александра Македонского прервали нормальный ход жизни семитской сирийской цивилизации. Ближний Восток стал периферией эллинского, а затем греко-римского мира. Но цивилизации не так-то легко умирают. Даже в Латинской Америке, где испанцы уничтожили цивилизации майя, инков, тольтеков, по мнению Тойнби, еще могут возродиться цивилизации – преемницы этих индейских культур. Так и Ближний Восток, казалось бы, покоренный века назад, лишившийся собственной индивидуальности, только ждал случая, чтобы собраться с силами и заявить о своем культурном суверенитете. Культурной декларацией независимости Востока стал ислам. Халифат, утвержденный мусульманскими победителями, был преемником легендарного царства Соломона и империи Ахеменидов. Прерванная цепь времен вновь была воссоединена.

Даже в дни расцвета эллинского влияния крестьяне Палестины продолжали говорить на семитских арамейских диалектах, схожих с арабским и ивритом. Арабский, язык империи, смог вытеснить родственный ему арамейский – хотя этого не смогли добиться греческий и латынь за тысячу лет эллинизации. Покоренные жители Святой Земли гордились своим «родством» с арабскими армиями. Вплоть до XIX века многие палестинцы вели свою родословную от бедуинов севера (Каис) или юга Аравийского полуострова (Яман). Если учесть, что «деление на Каис и Яман не соответствовало делению территориальному, географическому, экономическому, классовому, этническому и племенному»[6], и что в одной семье один брат мог относить себя к Каису, а другой – к Яману, становится ясно, что это никак не было связано с арабским завоеванием.

Впрочем, увлечение завоевателями свойственно не только Палестине. Не так много норманнов пришло с Вильгельмом Завоевателем в Англию в 1066 году, но все знатные роды Британии ведут свой род от его соратников. Древние русы, или росомоны, были, видимо, маленьким скандинавским племенем, которое смогло дать свое имя славянскому народу и всей России. Английские лорды гордились норманской кровью, вовсе не считая себя французами; русские аристократы гордились своими полулегендарными предками – варягами (Романовы) или татарскими князьями (Набоковы), в то же время не переставая быть русскими, а многие палестинцы производили свои родословные от знаменитых воинов ислама. Так, многие мусульмане Абуда считают себя потомками первого халифа Абу-Бакра, преемника Мухаммада, погребенного рядом с Пророком в Медине. Во многих селах сохраняется название завоевавшего их арабского племени. И хотя на одну каплю крови из пустыни приходилось сто местной – естественно, что люди больше гордились родством с завоевателями. Так, германское племя франков завоевало огромную римскую Галлию, и, хотя этнически состав населения мало изменился, народ принял имя победителей и стал называться французами.

Победа ислама на Ближнем Востоке в VII веке напоминает победу христианства в Испании в XV веке – приход Омара ибн-Хаттаба в Иерусалим стал семитской реконкистой, завоеваниям Александра был положен конец. Когда мы говорим о тысячелетнем интервале, трудно пользоваться простыми политическими терминами вроде «освобождение» – скорее «возрождение». Римско-византийское правление не было «оккупацией» или «колонизацией», скажем, в пятом-шестом веках н. э. – хотя бы потому, что местное население было христианским и «византийским». Нет, народ Палестины не «томился под сандалией византийского угнетателя и мечтал о другой жизни», но не исчез культурный конфликт эллинской цивилизации и семитского населения. Ислам помог разрешить этот конфликт и привел к возрождению местной традиции.

Христианами остались либо семьи, непосредственно связанные с церковью и службой, либо крестьяне дальних сел, куда не доходили миссионеры ислама. Различие не в чистоте крови: этнически выбор невелик, ситуация такая же, как и в Египте, где «мусульмане чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами – греками и левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, то по их коже видно, что их предками были черные нубийцы»[7].

Христианские деревни кажутся более зажиточными и устоявшимися, но мусульманская эль Бире не беднее соседней христианской Рамаллы. Предположительно 10 % палестинцев – христиане, но большинство живет в городах – Иерусалиме, Рамалле, Назарете, Вифлееме, Яффе, а в селах – лишь небольшая часть. Мусульманские села не менее, а то и более гостеприимны.

Сидя меж старых домов Абуда, у его построенной Константином церкви, особенно приятно читать политический бестселлер «С незапамятных времен», написанный американкой Джоан Петерс. По мнению г-жи Петерс – основываемому на пятистах страницах массой наукообразных ссылок – палестинцы пришли в Святую Землю в основном уже после начала сионистской колонизации, т. е. за последние сто лет, из смежных арабских земель. Поэтому предлагается ненаписанный черным по белому вывод – гнать надо этих незванных гостей, которые здесь и живут-то без году неделя.

Многим американским евреям эта книжка понравилась – Сол Беллоу, нобелевский лауреат, назвал ее «одной из важнейших книг века». Одобрил ее и Эли Визель, лауреат Нобелевской премии мира. Еще бы, она предлагала полную реабилитацию, моральное оправдание тем, кто лишил миллионы палестинцев дома и крова. Так буры доказывали, что черные оказались в Южной Африке уже после прихода голландских колонистов. В отличие от американских евреев, израильтяне слишком хорошо знали предмет, чтобы увлечься такой незамысловатой ложью. «Она приняла всерьез устаревшую израильскую пропаганду 50-х годов» – таков был вердикт израильских историков. Норман Финкельштейн тщательно опроверг ее научный аппарат, выявив натяжки и передержки, но нам, жителям этой страны, и в этом не было нужды.

В сионистской мифологии недавности прихода палестинцев отводится центральное место. Палестинцы – «арабы» – «завелись» в Святой Земле, когда та лежала в запустении после изгнания евреев. Этот миф неоснователен – приезжайте в Абуд или эль Джиб, посмотрите на его древние дома и церкви, посмотрите на его крестьян, и вы поймете, что они не свалились с Луны. Палестинцы – мусульмане и христиане – потомки древних хананеев, колен Израиля, апостолов Христовых, воинов ислама, рыцарей Крестовых походов.

Впрочем, до недавнего времени повсюду на земле люди жили на одном месте. В книге Нормана Дейвиса The Isles[8] рассказывается о находке Cheddar Man, скелета человека, погибшего 8980 лет назад. В 1996 году ученые провели ряд анализов и установили, что его ДНК идентична ДНК нашего современника, Адриана Таргетта, учителя из Чеддара. Так было доказано, что нынешнее население Англии – несмотря на волны пришельцев, англов, саксов, норманнов – потомки древнейшего автохтонного населения острова. Так же обстоят дела и в Палестине: нынешние палестинцы – потомки древних жителей нашей страны.

Непрерывность жизни в Палестине видна на юге Нагорья, в горах к югу от Ятты, где испокон веков живет в пещерах небольшое племя скотоводов. По мнению этнографов (в частности, покойного президента Израиля Ицхака Бен Цви), их предки исповедовали иудаизм вплоть до IX века. Я поехал туда, когда израильская армия прогнала их из пещер.

Ясным весенним днем мы сели в разбитую «Шкоду» приятеля и поехали посмотреть своими глазами на пещерных людей и на тамошние места, потому что лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. В это время года ковры цветов покрывают холмы Юга. Красные поля анемонов вдоль дорог перемежаются белыми и желтыми ромашками и маргаритками, а меж них темным фиолетовым пятном выделены ирисы. Вскоре солнце выжжет траву до ржавой коросты, но сейчас нежные облака овечьих отар плывут по зеленой глади. Патриархальная прелесть Палестины еще сохранилась в этих дальних местах. Ведь удаленность измеряется не километрами. Если провести прямую линию между Иерусалимом и Беер Шевой, к востоку от ее пересечения с «зеленой чертой» (границей Израиля в 1948–1967 гг.) находится самая глухая глубинка Палестины, где мало что изменилось за последние три-четыре тысячи лет.

Невысокие холмы и просторные долины Шефелы вдруг, без предупреждения, превращаются в крутые складки гор, и с них открывается чаша пустыни, замкнутая с востока горами Арада. Пещеры начались сразу же. К западу от «зеленой черты» у самой дороги – знак археологических раскопок Хирбет Рувейна, где, как написано на знаке, жили древние иудеи во времена легендарного Первого Храма. Это хорошо сложенные прочные ограды вокруг целого лабиринта пещер. Пещеры просторные, обжитые, с кострищами и отверстиями в своде для выхода дыма, с элементами кладки. Они разделены на несколько приделов, как бы комнат, невысокими стенами, до высоты бедра.

Дальше к востоку – еще более внушительная руина, пещерный город Сусия, где стоит древняя синагога с мозаичным полом. Она была построена в IV веке и простояла до IX века, а тогда плавно превратилась в мечеть. Сначала, видимо, только часть местных жителей перешла в ислам, и тогда во дворе синагоги возникла молитвенная ниша – михраб. С годами их примеру последовали и прочие, и синагога стала мечетью, хотя те же пастухи и их дети молились в тех же стенах.

Дорога идет мимо холмов, и все чаще мы замечаем такие же пещеры, что и в археологических руинах, но уже жилые. На холме, на конфискованной у палестинцев земле – новое еврейское поселение Маон, крепкие стандартные дома с красными черепицами, полно воды, электрические фонари, новые блестящие машины, колючая проволока, охрана с автоматами. У подножья холма, в складке зеленого вади – скопление пещер и робких нерешительных лачуг. Это Тувейне, одно из селений пещерных жителей. Здесь нашли приют их выселенные родичи.

Мы подъехали, даже не зная, как нам повезло – через несколько недель армия перекопает дорогу, и полностью отрежет эти места от внешнего мира. Мы поставили машину на въезде в село. В вади здоровый мужик пас овец, но, увидев нас, оставил отару и поднялся на дорогу. Подошло еще несколько крестьян. Когда они поняли, что мы пришли с миром, расцвели улыбками, показывая удивительно ровные белые зубы. Из ближней хижины вышла старуха с чайником и сразу угостила нас горячим чаем с травами.

Крепкие, здоровые люди – здешние горцы. Их лица необыкновенно красивы почти картинной красотой. Густые бороды, теплые халаты (как в Таджикистане – заметила Алиса, уроженка Душанбе), правильные черты, вокруг вьются чистые и обихоженные дети. Можно год ходить по Израилю – не встретишь таких довольных и умиротворенных лиц.

Эти люди довольны своей долей, своими просторными и аккуратными пещерами, унаследованными от предков, довольны собранной дождевой водой, зеленой травой и голубыми небесами. Как в притче о рубашке счастливого человека, у них, у счастливых людей, нет рубашек. Они хотели только одного – чтобы их оставили в покое. Даже для меня, человека не нового в палестинской глуши, это оказалось неожиданностью. Газетные статьи подчеркивали бедность и убогость их быта, и я ожидал увидеть несчастных бедолаг, вроде тех, с которыми встречаешься в районе «старого автовокзала» в Тель-Авиве. Но нет, здесь не было несчастных и обездоленных нищих, грязных сопливых детей, измученных одиноких матерей, никто не показывал нам пустые холодильники и бумажки от соцстраха. Крепко стоят на земле крестьяне Хевронских гор.

– Покажите нам вашу пещеру, – попросили мы.

Наш первый знакомец по имени Абед на минуту исчез и вскоре подкатил к дому на стареньком тракторе, как заправский таксист. Мы забрались на рога и крылья трактора, Махмуд уселся на капот, Абед врубил передачу и трактор пополз вверх по грунтовой дороге под наши песни вроде «Прокати-ка нас, Абед, на тракторе, до околицы хоть прокати». Путешествие было не для слабонервных. Трактор полз по крутизне, наши палестинские провожатые обсуждали, в какую сторону лучше спрыгивать, если он перевернется. Но вскоре перед нами открылся лучший в мире вид гор и цветущей пустыни. Далеко внизу белел Арад. И повсюду, как хутора в степи, виднелись входы в пещеры с узорными карнизами.

Трактор остановился, и мы спустились по склону в вади, где, окруженная крепкой каменной стеной, была пещера нашего знакомца, а рядом – еще несколько пещер. Мы заглянули в одну из них, там жила пожилая женщина с двумя маленькими девочками, видимо, внучками. Они вернулись домой, несмотря на запрет властей, несмотря на угрозу ареста. Только тут я понял, для чего служили невысокие стены-перегородки в пещерах. В одном приделе были овцы. В другом – корм для овец. В каменной кладке был сооружен своего рода шкаф. В жилой «комнате» пол был покрыт циновкой и матрасами, а перед ней горел костер. Было удивительно тепло и уютно. Наверно, в такой пещере в Вифлееме крестьянка из Галилеи родила своего сына. А вот в такие ясли она положила младенца – в каменную кормушку для овец. В такую же дверь она выглядывала, не идут ли солдаты.

Соседняя пещера была разорена солдатами. Грустно видеть разоренный дом, даже если это – только пещера. Мы посидели на перевернутых камнях, а наши хозяева поставили на огонь чайник и принесли свежие лепешки, совсем не похожие на городские. Их пекли в печи – «табуне» – прямо во дворе пещеры. Не так-то легко сдаются крестьяне, привыкшие к борьбе со стихиями в этом суровом краю. Им так мало надо, что лишениями их не напугать. Воду им не отключат, ее посылает сам Господь Бог, электричество и счет в банке не перекроют, за отсутствием такового. Впервые у меня проскользнуло что-то вроде зависти, вместо должного сострадания.

У этих крестьян совершенно не было злобы, их тянуло к израильтянам, им было интересно понять, чем мы живем, так же, как и нам – понять их уклад. Абед на тракторе отвез нас обратно к машине, и русые волосы Алисы развевались на ветру, как знамя. Мы долго прощались и обменивались номерами мобильных телефонов. И думалось – как замечательно можно жить вместе… Напрасно люди боятся, ведь с миром можно придти в любое палестинское село и вас везде хорошо встретят.

Эти пастухи – не бедуины, но феллахи, то есть оседлые крестьяне, но на краю пустыни нет большого различия в образе жизни феллаха и бедуина. Между пещерами, повсюду, где возможно, они сеют ячмень, овес, пшеницу. Есть у них и оливковые деревья, и гранаты, и миндаль. Они живут, как их предки жили из века в век.

Среди пещер юга Иудеи еще яснее становится то, что пытается скрыть официальная пропаганда. Древнее население Иудейских гор не вымерло. Они не ушли в изгнание, не научились говорить на идиш, не зубрили Талмуд, не открыли шинок, они остались здесь, на родине. Как и три тысячи лет назад, они молятся на высотах и в храмах Хеврона и Иерусалима. Как и три тысячи лет назад, они живут в тех же пещерах и разводят таких же овец. И так же говорит с ними Господь Бог.

Евреи и палестинцы происходят от общих предков, но их история была весьма различной. В истории Святой Земли не раз возникал перед жителями выбор – земля или вера. Так, во времена Крестовых походов тысячи мусульман бежали из Палестины перед лицом христианских воинств – в частности, бежали благородные арабские семьи, пришедшие с Омаром ибн Хаттабом. После победы Саладина сотни колонистов-франков бежали на Побережье. Но масса крестьян, народа, оставалась на месте в любом случае, иногда придерживаясь старой религии, иногда, с годами, меняя ее. Иудеи, самаряне, христиане и мусульмане Святой Земли – это разные части того же народа, по-разному решившие для себя дилемму: земля или вера. Крестьяне предпочли землю, священнослужители предпочли веру. В Абуде и прочих селах Святой Земли живут выбравшие землю.

История Святой Земли и ее населения не началась в дни арабского завоевания VIII в. Она уходит далеко вглубь веков. Чтобы понять ее настоящее, обратимся к ее прошлому. Пройдем по пространству и по времени – от Адама до Интернета, и возьмем за образец персидские и арабские хроники с их «прелестной смесью легенд и сплетен. Они начинают с Сотворения мира, а кончают последним дворцовым скандалом» (Артур Кестлер).

Часть II

Глава V. От Адама до Потопа

Напротив полуострова Атлит, к югу от развязки шоссе Тель-Авив – Хайфа, в крутых склонах древних речных долин зияют пещеры. Одна из них, «Табун» («печь»), превращена в наши дни в заповедник и национальный парк, где короткий фильм (силуэты первобытных людей, рев саблезубого тигра) помогает нам представить не представимое: в этой пещере, как и в других по соседству, человечество провело полмиллиона лет. По сравнению с этим сроком, древность Иерусалима подобна бабочке-однодневке.

Палестина, этот сухопутный мост между Африкой и Евразией, была одним из первых очагов развития нового биологического вида Homo erectus и его потомка Homo sapiens. Современная наука считает, что человек возник в Африке, и оттуда распространился по Евразии. Первые волны миграции прошли около двух миллионов лет назад – период времени, который мы не способны понять и оценить. Самые древние останки первобытного человека в Палестине обнаружены в Убедие, к югу от Тивериадского озера, недалеко от кибуца Афиким. Их датировка – 1,4 миллиона лет назад. Несколько позднее очередные волны пришельцев из Африки зацепились за крутую гору Кармил.

Древний человек собирал плоды и ягоды, немного охотился, жег костры, готовил первые орудия. С порога пещеры он видел блистающее Средиземное море, но оно было слишком далеко – часа два ходу. Человек не умел ловить рыбу, а собранные ракушки не оправдывали долгого перехода и не компенсировали затраченной энергии.

О соотношении различных видов человека нет единого мнения. Смешивались ли разные миграционные волны, или истребляли друг друга; когда разделились ветви человечества, – все еще неясно. Судя по найденным останкам, люди Кармила мало отличались от нас, они были стройными, с высоким лбом, хорошо развитой мускулатурой. Современная генетика склоняется к существованию «горлышка бутылки» – относительно небольшой популяции древних людей, жившей в Африке более ста тысяч лет назад (по другим оценкам, может быть, лишь 25 тысяч лет назад). Но не исключено, что потомки этих Адамов и Ев брали себе в жены женщин предыдущих миграционных волн.

Библия, этот замечательный сгусток мудрости поколений, говорит о том, что сыны Адама находили себе жен – не среди своих сестер. Были жены у Каина, Авеля, Сета и других легендарных первых сынов Адама. Быть может, это остаточные воспоминания о распространении наших энергичных предков по всему миру. Главная идея книги Бытия замечательна своим гуманизмом: все люди – дети Адама и Евы, значит, все люди – братья.

Века спустя, эту мысль повторил пророк Мухаммад: «Все человечество происходит от Адама и Евы; у араба нет преимущества перед не-арабом, и у не-араба нет преимущества перед арабом. Белый не лучше черного, и черный не лучше белого, и лишь добрые дела и любовь к Богу дает преимущество»[9].

Я не хочу вводить в заблуждение читателя успокоительной мантрой наукообразности. История – не объективная нейтральная наука, но средство политической индоктринации, господства и подчинения. Ученые склонны видеть в прошлом то, что они хотят увидеть в настоящем. Поэтому монах де Во увидел в руинах Кумрана – древний монастырь, а молодой израильский археолог Гиршфелд – укрепленную усадьбу. Так, израильский археолог-генерал старшего поколения зачитывался кровавым вымыслом книги Иисуса Навина, а молодой и миролюбивый израильский археолог смог опровергнуть его выводы. Американский историк, интерпретирующий анализ ДНК, естественно принял теорию об истреблении и порабощении предшествовавших народов, потому что история Америки основана на физическом истреблении индейцев и порабощении негров.

Но французский или русский историк не обязан принимать его выводы, ибо они противоречат всему опыту нашей более человеколюбивой цивилизации. Следует сначала проверить позицию ученого ad hominem. Так, прежде чем поверить экономисту, клянущемуся чистой наукой, что рыночные отношения и экономический либерализм хороши для общества, нужно заглянуть в его инвестиционный портфель.

В поисках истины о происхождении человека я встречался с ведущими израильскими генетиками, и слышал их заключения. Но стоило заглянуть в материалы их исследований, как выяснялось, что методология не разработана, выборки малы, результаты не однозначны. Слишком много параметров, много мутационных изменений, а сравнения по отдельному участку ДНК могут дать любые результаты в зависимости от выбранного параметра. Может быть, с годами генетика даст более четкий ответ, но пока ее выводы преждевременны.

Тем не менее уже сейчас мы можем говорить о некотором чуде, происшедшем 10–12 тысяч лет тому назад. Человек, бывший до этого почти животным, становится Человеком. Он обретает веру в бога, творит искусство и использует орудия, создает цивилизацию. Библия называет это чудо «сотворением Адама» и говорит нам о зеркальности, идентичности Человека и Бога фразой «сотворил Человека по своему образу и подобию». Мы можем сказать, что в это время возникает человек одухотворенный. Мы не знаем, существовал ли Адам, духовный совокупный человек, отдельно от Бога, потому что трудно представить себе Бога без Человека.

Наше знание о духе невелико, только урывками человеку удается заглянуть в горний мир. Разноречивые объяснения и рассказы заглянувших не слились в одну картину. Мы знаем с детства (и с детства человечества), что Бог есть. Мы ощущаем душу человечества, душу своего народа. Мы не точно представляем себе соотношения между душой человека, душой народа, душой человечества, Богом национальным и сверх-национальным. Мы лишь догадываемся, что тяготение души к богу, любовь человека к богу, если хотите – роман между человеком и Богом суть главное духовное событие человечества. Библия – наброски этого романа.

Попробуем найти сравнение в соотношении отдельной пчелы или муравья – и роя или муравейника. Кроме разума и души пчелы, есть и общий разум и душа роя. Навряд ли отдельная пчела способна вступать в прямой осознанный контакт с высшим интеллектом роя, контакт происходит неосознанно. Представим себя элементами огромного компьютера. Элемент не догадывается, что он – лишь часть процессора, или дисковода, или электронного мозга. А ведь электронный мозг компьютера, этот высший слой, о котором себе может составить впечатление элемент, – тоже не высшее звено мира. Есть и другие компьютеры, есть сети, есть и создавшие их ученые. (Эти сравнения я даю для уяснения интуитивной реальности, и буквально понимать их не нужно).

Английский исследователь Библии Уилсон остроумно заметил, что Бог Библии растет и эволюционирует. Сначала это примитивный дух, сердящийся на человека по пустякам, затем – мрачный варвар, истребляющий народы, и наконец – это высший и чистый универсальный Господь, посылающий Христа в мир. Он хотел сказать, что с веками духовное развитие человечества повышается. Но, может быть, эти два понятия взаимосвязаны.

10–12 тысяч лет тому назад произошел качественный скачок: возникли город, цивилизация, искусство и религия. Первой в Святой Земле стала натуфская культура, оставившая многочисленные орудия, украшения, следы сельского хозяйства. На исходе палеолита, в 9687 г. до н. э. охотники, рыскавшие по саванне, построили первый храм возле источника и окружили его стенами. Так возник Иерихон. В 8340 году до н. э. люди неолита возвели мощные стены и круглую башню, по сей день удивляющую туристов. В Иерихоне жило до 2000 человек. Покойников они хоронили прямо под полом дома, предварительно отделив голову. Эти головы, обмазанные глиной, выкрашенные охрой, с перламутром раковин в глазницах и подведенными бровями, хранились дома. Так они поклонялись духам предков, или хранили память покойников – фотоаппараты редко были доступны людям неолита, а может быть, они бы рассмеялись над нашими предположениями и сказали бы: «Это – искусство!» Они были бы правы. Черепа с перламутровыми глазами напоминают работы Модильяни и хранятся в Лувре, и в Британском музее, и у нас в палестинском археологическом музее в Восточном Иерусалиме – «музее Рокфеллера».

Курган опустел, и период процветания завершился к шестому тысячелетию до н. э., когда резко понизился уровень моря. В Северной Африке огромные степи с озерами превратились в пустыню Сахару, и беженцы Сахары двинулись в долину Нила, а оттуда через степи Синая в Палестину и Сирию. Миграция из Сахары продолжалась почти два тысячелетия, а к четвертому тысячелетию ей был положен конец – Синай стал пустыней и отрезал Египет от Плодородного Полумесяца. Медленно и понемногу прибывавшие пришельцы слились с местным населением. В то время, как местные жители были в основном оседлыми, пришельцы – жители степей – были полукочевыми скотоводами. Подсохшие болота Долин превратились в степи при понижении уровня вод, что было хорошо для пастухов. Они смогли установить симбиотические отношения с автохтонами. Местные жители дали свою культуру и чувство рельефа, а пришельцы принесли свой язык. Как установили лингвисты, семитские языки – ветвь семито-хамитской группы, включающей языки беженцев Сахары, от берберов на западе до аккадцев на востоке и до арабов на юге. К этой группе относятся и древнеегипетский, и коптский, и ливийский языки, а также языки Чада и Судана.

На это намекает библейский рассказ о потопе. Мир наших далеких предков действительно утонул и скрылся, но не под водой, а под песками Сахары. Библия справедливо отмечает то, что установили ученые только за последнее десятилетие: Сим, родоначальник семитов, и Хам, родоначальник египтян, суданцев, ливийцев, берберов были братьями по Сахаре, и их языки принадлежат к одной семье.

Отсюда неожиданный вывод – если раньше считалось, что семитские народы сформировались в Аравии, лингвистический анализ позволил установить, что, напротив, Аравию населили выходцы из Палестины. А значит, арабы и впрямь родственники палестинцам и евреям, о чем нам говорит Библия рассказом об Аврааме и его сыновьях Измаиле и Исааке. К 4-му тысячелетию в Палестине уже заговорили на западно-семитском языке, предке древнего иврита и арабского.

На смену неолиту приходит халколит – культура меди и камня. Флагман этой культуры Телейлат (множественное от «тель» – курган) Гассул был раскопан на восточном берегу Иордана, напротив Иерихона. Самое замечательное в найденных там зданиях – древние многоцветные фрески с изображением звезд, фантастических зверей, птиц, а если вам хочется – то и инопланетян. Звезда Гассула – один из шедевров мирового искусства. Это «роза ветров» с восемью острыми концами, на четыре стороны света смотрят багряные лучи, а промежуточные – с черными остриями. В центр вписано несколько концентрических кругов и в них – восьмиконечные звезды, также ориентированные по сторонам света. Круглоглазая маска Гассула похожа на изображение африканца в противогазе и с ананасом вместо шевелюры. Пройдут тысячелетия, пока люди научатся изображать подобные вещи. (Несколько изменившись, звезда Гассула стала Оком Божиим русских икон.)

Самое замечательное место, связанное с этой культурой, находится на плоскогорье над источником Эн-Геди. Туда ведет тропа мимо водопадов, в каждом из которых можно и нужно искупаться. Лучше отправиться в Эн-Геди в будни, не летом, спозаранку, не во время школьных каникул, потому что места в русле мало, а желающих пройти по тропе много. Впрочем, 95 % всех посетителей доходят, пыхтя, до первого водопада, окунаются и поворачивают назад. Если бы не эта благодатная лень, оставляющая большинство туристов на пляже или на худой конец на автостоянке – жизнь в Святой земле, и прочих странах Средиземноморья, была бы невыносимой. Но слава богу, им, как красавицам из «1001 ночи», ягодицы говорят «посиди еще немножко!»

В Эн-Геди водится живность – горные козы, серны, и даже леопарды. Однажды я ночевал у верхнего источника, и глубокой ночью отчего-то проснулся, открыл глаза и увидел рядом красавца-леопарда. Сейчас егеря не разрешают спать в заповеднике, находиться после четырех часов дня, ходить по воде, курить и сворачивать с тропы. Да и леопарды почти все вымерли, к радости кибуцников Эн-Геди – леопарды ели их котов и собак, и кибуц объявил войну зверям.

Выше последнего водопада тропа забирает на юг, в гору и подымается к источнику Эн Геди. Источник образует маленькое озерко меж корней дерева, а вокруг бегают симпатичные зверьки, похожие на сусликов. На иврите их называют «горными зайцами», по-английски – «хайракс», а зоологи утверждают, что они – родичи слонов. Еще выше, на плоскогорье, находятся руины храма. Каменная стена двора включает в себя основания двух зданий. Одно, продолговатое, прямоугольное, с входом посреди длинной стены, видимо, содержало жертвенник – прямо напротив входа можно увидеть углубление вроде инверсированной апсиды, где были найдены кости животных и керамические фигурки. Двойные ворота вели во двор и к источнику, а между ними сохранились основания сидений для сторожей. Посреди двора – круглая структура диаметром 3 м. Нечто похожее можно увидеть и на раскопках Мегиддо. Видимо, здесь молились богу наши необычайно талантливые предки. Было им за что благодарить Господа – зверья полно, вода бьет из земли, а лучше места встретить рассвет, чем в храме над Эн-Геди и искать бессмысленно.

Храм не был разрушен – люди ушли в неизвестном направлении, успев спрятать в пещере в ущелье Мишмар свои сокровища. Они пролежали тысячи лет, и были найдены в наше время. Некоторые из 429 найденных предметов изумляют своей элегантной изощренностью, в особенности медные «скипетры» с головами диких коз или с человеческим лицом, «короны» и странные «подсвечники» из зубов гиппопотама. Их реплики можно увидеть рядом, в здании полевой школы Эн-Геди, а подлинники хранятся в музее Израиля в Иерусалиме.

Глава VI. Бронза патриархов

В период ранней бронзы Палестина стала обретать знакомое нам лицо. Крестьянки надели на головы платки (ас-самада или ал-викахие) которые носят и по сей день. В строительстве большую роль стали играть закругленные формы. Если современный нам западный технический мир прямоуголен, палестинцы любят круг или овал. С детства рисовавший угол еврейский советский поэт, видимо, не был палестинцем. Апсида – округлая стена дома или зала, в наши дни сохранившаяся в церковной архитектуре, была распространенным явлением в Палестине ранней бронзы. Несколько позднее она появляется в Трое и других городах Эгейского бассейна, еще позднее становится важным элементом римской базилики, откуда и приходит в церковное зодчество. Круглые своды крыш – купола различных форм – также появляются в эпоху бронзы и остаются навеки в Палестине, как в культовом, так и в гражданском строительстве. В культовых помещениях возникли ниши, через тысячелетия ставшие михрабами. Сложилась к этому времени и основа нынешнего населения страны.

Зодчество, как и рельеф, влияют на человека. Человек, живущий в прямоугольном доме в прямоугольном городе совсем не похож на человека, живущего в полукруглом доме на склоне холма. Первым легче управлять, его интересы проще удовлетворить. Если палестинец сам строит себе дом на своей земле, израильтяне покупают стандартные квартиры. В этом – одна из причин совершенно различной ментальности свободных людей и людей кондиционированных.

Засуха длилась несколько сот лет. Земледелие захирело, многие крестьяне стали кочевниками-пастухами. Другие бросились в крупные города, стоявшие у водных источников – так устоял и расширился Мегиддо. С годами страна стала оживать, но она по-прежнему оставалась периферией, задворками, Сибирью, диким Западом.

За вольницей пристально следил Египет, вечный опекун Палестины. В старой Яффе, прямо за мастерскими художников, на зеленом холме, где пасутся палестинские семьи и русские подростки, можно увидеть раскопанные стены египетской крепости и стелы с картушем Рамсеса II. На кургане Бет Шеана, высоко над недавно раскопанным эллинистическим городом, были найдены египетские обелиски, стелы и барельефы.

К этому периоду относится и первое упоминание Иерусалима, или Урусалима. «Уру» – «построенный», «основанный», «Еру» – «боящийся», «почитающий», «Иеро» – святой (по-гречески) – выбирайте сами! «Салем» – имя бога заката, что хорошо подходит для Иерусалима, города потрясающих закатов.

XVIII-м веком до н. э., то есть «средней бронзой», датируют «эпоху патриархов». Замечательный по красоте и воздействию на умы рассказ о патриархе Аврааме, бросившем свой дом и кочевавшем со своими стадами и семьей по холмам Нагорья и степям Юга стал одним из важнейших сюжетов человечества. Образ Авраама стоял перед глазами Мухаммада, когда он провозглашал принципы своей новой-старой веры. Жертвоприношение Исаака послужило прообразом самопожертвования Иисуса. Родословие его потомков указало на взаимоотношения между народами Востока.

Библейский рассказ не следует воспринимать как современную историческую хронику или вырезку из старой газеты. Ведь Библия – это роман о любви человека и бога. Так понимали ее великие мистики ислама. Хафиз, Фердуси, Саади, описывавшие историю Юсуфа и Зюлейки, видели в ней рассказ о душе и боге.

Историки и археологи прошлого поколения стремились во что бы то ни стало доказать историчность библейских рассказов, и не останавливались перед натяжками и передергиванием для достижения своей цели. Произошла неизбежная реакция. Археология смогла в течение последних двадцати лет полностью изменить прежние представления об истории региона. Современные археологи освободились от помочей Библии и Иосифа Флавия и стали оценивать полученные результаты самостоятельно. Мало что уцелело в ходе перестройки истории. Не только рассказы о патриархах, но и история Исхода из Египта, завоевания Ханаана и царства Давида и Соломона отошли в область литературы. Томас Томпсон из университета Копенгагена, глава минималистской школы, отрицающей историчность большей части Библии, сформулировал свое отношение к тексту: «Спорить о точности Библии – все равно что спорить об описании кита у Германа Мелвилла». Иными словами, бессмысленно спорить о реальности героев рассказов. По мнению Томпсона, Давид и Соломон так же относятся к Палестине Х века, как король Артур к средневековой Англии или гомеровский Ахилл к настоящим Микенам.

Эта точка зрения заманчива потому, что она освобождает обе стороны. Читатель Библии может больше не следить с содроганием за результатами раскопок, а археолог может, не изворачиваясь, датировать разрушения и керамику. Я склонен думать, что Библия отражает реальность, но не таким прямым образом, как это понимали классические «библейские археологи». Мы, собственно, не знаем, что имел в виду автор или редактор Библии – когда перед нами история, когда – притча, когда – символ. Но у мифа есть свое существование, не менее реальное, чем у обычной действительности. Так, д’Артаньян, Филипп Марлоу, Евгений Онегин существуют не менее реально, чем бухгалтер Иванов, но на свой лад.

Поэтому, когда я говорю о библейских героях, я имею в виду их литературные и мифологические образы и реальные места, связанные с ними. Так, можно указать на реальную Ла Рошель, понимая, что д’Артаньян – герой романа Дюма. При этом можно без злорадства отметить, что достижение мушкетера было бы невыполнимо в реальном мире. С этим сталкиваются гиды, пытающиеся водить туристов по «булгаковскому Иерусалиму». Раньше или позже они замечают, что топография реального Иерусалима не поддается интерпретации Булгакова, что, конечно, ничуть не убавляет художественных достоинств «Мастера и Маргариты» и никак не относится к реальности или вымышленности распятия и воскресения Христова.

Авраам – это идеальный кочевник, праведный человек, титульный предок всего населения Ближнего Востока. Мистик Даниил Андреев назвал его «великим человекодухом», чей подвиг подготовил почву Христу. Не случайно иудеи гордились происхождением именно от Авраама, а не от своего титульного предка хитрюги Иакова-Израиля. От Аврввма ведет евангелист родословную Иисуса. Пророк Мухаммад обращался к духу Авраама, своего предка, и находил в нем опору. Поиски Бога, гостеприимство, мужество – это основные качества Авраама, унаследованные его потомками, коренными жителями Ближнего Востока. К потомству Авраама относят себя и иудеи, и жители Аравии, и Великой Сирии.

Именем Авраама называется город, в котором он погребен, – аль-Халиль (Возлюбленный, Друг Господа). Израильтяне называют его библейским «Хеврон» (в этом слове тоже слышен корень «хавер» – Друг). В эти места хорошо приезжать осенью, когда пурпур виноградных листьев покрывает холмы. Если Вифлеем делит Нагорье на Страну Олив к северу и Страну Вина к югу, то Халиль находится посреди Страны вина, окруженный широкими террасами, редкими источниками, обильными стадами овец, отличными виноградниками. Их плоды – тяжелые, желтые, сладкие гроздья, покрытые пылью садов, привозят на продажу к Дамасским воротам женщины Халиля, одетые в длинные черные с красной вышивкой платья – такое платье я заказал своей жене в здешней деревне, когда она родила нашего первенца.

Халиль и его окрестности – страна Библии, сохранившая всю прелесть старинного рассказа. Здесь живут те же пастухи и виноградари, здесь рос пророк Амос и похоронен пророк Гад, здесь был коронован Давид и здесь жил Авраам. Это – Иудея королей и пророков, но жители Иудеи, народ Халиля, не задумывались об этом – они работали на своих виноградниках и молились. О жителях города писал Агнон в «Сердцевине морей»: «Обыватели хевронские – собой молодцы, и полны добродетелей, а в особенности отличаются они гостеприимством, наподобие тому, как отличался этим и праотец Авраам, мир праху его».

Превыше всего они почитают мечеть Ибрагимие, под которой похоронен Ибрагим (Авраам) и прочие праотцы. Фундамент здания сложен из огромных рустифицированных камней, напоминающих Стену плача. Когда оно возникло, точных данных нет, но предполагают, что его заложил царь Ирод, потомок идумейского царского рода. Крестоноцы построили красавицу-базилику на старом фундаменте, а набожные халифы Каира и Дамаска, Стамбула и Багдада украсили ее стены стихами из Корана. Мечеть Халиля подобна источнику духа, бьющему в горах Иудеи. Господь по милости своей дал нефть соседям Святой Земли, а жителям Халиля дал неисчерпаемые запасы Духа. Нефть может окончиться, но дух неисчерпаем: чем больше его берут, тем больше остается.

Мечеть окружена тройным кольцом солдат. Мы отвечаем на несчетные вопросы, подвергаемся обыску, проходим через миноискатели и считыватели мыслей, и оказываемся около огромного сенотафа Авраама. Путника ошеломляет волна святости, подхватывающая и возносящая душу вверх, к престолу Господа. Не знаю, свято ли место, потому что тут похоронен святой, или святой похоронен в святом месте, но здесь, как и в Харам а-Шариф в Иерусалиме, святость вполне ощутима.

Прах патриархов погребен в пещере глубоко внизу, и огромные сенотафы лишь указывают на захоронения. Во времена крестоносцев капеллан, отдыхавший в полдень в зале базилики, ощутил поток прохладного воздуха, шедший снизу, и обнаружил неплотно прилегающую плиту пола, а под ней – спуск в подземелье. Так была найдена погребальная пещера, а в ней – гробницы патриархов, и многочисленные бочки с костями. Многие паломники описывали спуск в пещеру, кости, горевшие там лампады.

Волна засух сменилась влажной полосой, и Египет решил укрепить свою власть в стране. Через Ханаан шла внешняя торговля нильской державы, транзит из Финикии, отсюда привозили оливковое масло и вино – главный продукт экспорта страны. Но платить налоги местные жители упорно не хотели. Тутмос III решил покончить с этим беспорядком и вышел боевым маршем во главе своей армии на север по узкой долине Ара, по которой проходила главная, стратегическая трасса на северо-восток, историческая Via Maris (приморская дорога) или Via Horus (дорога Гора) из Египта на Дамаск, Пальмиру, Месопотамию.

Долина Ара стала в наши дни одним большим палестинским городом, настолько разрослись и срослись между собой деревни с обеих сторон дороги. Когда в 1948 году завершились бои между арабами и евреями, долина Ара осталась в руках палестинцев. Это соответствовало решению ООН от 29 ноября 1947 года о разделе Палестины, но израильтяне мало обращали на нее внимание, и потребовали у командующего Арабским легионом (так называлась армия Трансиордании, в которой служили и палестинцы) сэра Джона Глабба – отдать им эту долину. У Глабба было мало сил, боеприпасов – еще меньше, и он пошел на уступки. Долина стала израильской, вместе со всем населением.

Удержавшиеся в своих домах палестинцы, у которых конфисковали немало земель, занялись единственным доступным им ремеслом – строительством. Долина Ары – это израильская Вологда, жители которой тоже славились, как искусные строители, тоже по причине нехватки хороших земель. Строители Ары построили большую половину Израиля. (Они построили бы и меньшую, но с 1992 года Израиль стал завозить дешевую рабочую силу из Румынии и Китая.) Когда у жителей Ары не хватает работы, они строят для себя, на своих участках, своими силами. Поэтому в долине возникли замечательные, хотя и несколько аляповатые виллы с красными крышами. Раньше красная черепичная крыша была неотъемлемым атрибутом дома европейца, а палестинские дома отличались плоской крышей, на которой можно сидеть, отдыхать, спать, наконец. Черепичные двускатные или шатровые крыши не нужны в нашей стране – снега у нас не бывает, да и дождей не так много. Но палестинские подрядчики, привыкшие строить виллы для евреев, стали и себе строить в том же европейском стиле.

Длинная дорога по вади Ара резко кончается и вырывается на просторы Великой Долины. Войско Тутмоса III шло всю ночь по вади, ведомое местными проводниками. (Я уверен, что Толкин взял описание Тутмоса за образец, описывая переход короля Еомера под водительством Бури-Бури-хана.) Утром его армия вышла в долину и атаковала город, контролировавший горный проход. Жители не ожидали нападения, и войско фараона одержало внушительную победу и жестоко разделалось с местными неплательщиками налогов.

Пострадавший город носил имя Мегиддо, или, на эллинский лад, Армагеддон. Разгром города произошел в 1468 г. до н. э., и это событие так врезалось в народную память, что, когда полторы тысячи лет спустя, св. Иоанн Богослов решил описать грядущую страшную битву битв, ему на ум пришло это слово: «Армагеддон». Армагеддон – это синоним разрушения. Впрочем, новейшие раскопки предлагают и другое объяснение зловещего звучания этого слова. Армагеддон сидит прямо на линии геологического разлома, и он испытал больше землетрясений, чем любое другое место в Палестине.

Третье объяснение – Великая долина, она же долина Изреэля, или Эздраэлонская, или Мардж ибн Аммар, простирающаяся от Средиземного моря и до долины Иордана – удобный коридор для караванов и войск и в ней есть где развернуться хорошей битве. И наконец, четвертое объяснение – я не сторонник Фрэнсиса Фукуямы, не считаю, что история окончилась, и не исключаю, что битвы ей еще предстоят.

В сражении под Мегиддо египтяне взяли в качестве трофеев 924 колесницы. Когда сотни лет спустя (в 733 г. до н. э.) город перешел под ассирийский контроль, он по-прежнему оставался городом колесниц. Умелыми колесничими ассирийцы разбрасываться не стали, но лишь подчинили своему имперскому командованию и сделали областным центром. Римляне поставили в нем Шестой легион, который и дал городу новое имя – Легио, или Леджун. Леджун просуществовал до 1948 года, а тогда был стерт с лица земли. На его месте, к востоку от дороги вади Ара, осталась тюрьма, в которой содержатся в наши дни в основном «административные заключенные» – палестинцы, посаженные без суда, административным решением военных властей.

Мегиддо был раскопан самым тщательным образом, в первую очередь немецким археологом Шумахером в 1903–1905. Это он прокопал огромный разрез, видный с шоссе, и превращающий курган в начатый свадебный пирог. После Первой мировой войны немцам было трудно получить разрешение на раскопки в подмандатной Палестине, и в 1925–1939 гг. работы вел Чикагский университет. Исследователи поставили перед собой задачу – полностью раскопать курган. Копали в Мегиддо и израильтяне – Ядин и Финкельштейн.

В наши дни это национальный парк, и в нем слишком много посетителей, однако он привлекает любителей археологии. При входе стоит большая модель слоеного пирога, каким представляется город – итого 20 слоев. Нажав на ту или иную кнопку, вы сможете заглянуть в различные эпохи жизни города. В храмовой части города внимание привлекает огромная круглая «бама» – древний храм, возникший еще в эпоху ранней бронзы. Со временем прибавились и другие храмы, окруженные стеной – местным эквивалентом Стены Плача в Иерусалиме. В руинах дворца был найден клад – рельефы слоновой кости, восхищающие своим мастерством. На холме можно разглядеть ворота и стены разных эпох, конюшни, места для колесниц, большую яму для хранения зерна.

Можно спуститься и пройти древним туннелем к источнику Мегиддо. Город стоял на холме, а источник бил у его основания, за пределами стен. Чтобы решить проблему доставки воды во время осады, жители города прорубили огромную шахту, состоящую из наклонного туннеля и крутого спуска, 80 м длиной при 35 метрах перепада высот. Раньше было принято относить эту гидросистему к временам Соломона, а то и более ранним. Сейчас время строительства приближают к эпохе Омри и Ахава, в VIII–IX вв.

Стабильности египетского правления пришел конец, когда началась засуха. Уровень моря резко опустился. Рухнула микенская цивилизация, пострадали все острова-государства в Эгейском море. По этой причине ученые называют период 1300–1050 гг. до н. э. – Микенской засухой. Анатолия пострадала от климатических перемен, и хетты перешли в наступление в Сирии. Египет не собирался сидеть сложа руки. Рамсес II бросил свою армию против хеттов. Решающая битва – одна из десятка решающих битв истории – произошла в 1288 году у города Кадеш в Сирии. Битва была крайне кровопролитной, и египтяне и хетты так и не оправились после нее.

Начались волнения и восстания. Реорганизация владений в Палестине требовала много денег, а денег не было. Одновременно рухнула хеттская империя, не выдержавшая кровопускания при Кадеше. Апогей засухи был достигнут в 1250, а окончилась она лишь к 1050 году. Началась эпоха катастроф. Страшное землетрясение погубило древний Угарит, крупнейший город-порт Восточного Средиземноморья. Рухнуло государство Амурру в Северной Сирии. Международная торговля рухнула. Завершилась стабильная эпоха Поздней бронзы. Беженцы, повстанцы, голодающие жгли города.

Египет, укрытый в благодатной долине Нила, не страдал от засухи, и фараоны в целом старались помочь мировому сообществу. Они посылали зерно вчерашним врагам в Северную Сирию, в порт Угарит. Палестине повезло – по сравнению с другими – потому что Египет продолжал поддерживать стабильность Побережья и Долин. Так, не пострадал Мегиддо, и многие другие города. Более того, Египет решил принять тысячи беженцев, бросившихся в поисках новой жизни с выжженных солнцем эгейских островов и из Анатолии. Одни осели в Дельте, другие – на побережье Палестины.

Волны греческих и анатолийских беженцев в целом мирно интегрировались в тогдашнем палестинском обществе. За короткое время они перешли на западно-семитский язык, их боги, упомянутые в Библии (Дагон, Баал-Зевув), носили семитские имена. Египтяне называли пришельцев Пелесет и Деньен. «Пелесет» с годами превратилась в Палестину, а «Деньен» в библейском рассказе стало «коленом Дана», и названием Большого Тель-Авива в наши дни. Следы их присутствия видны во всех прибрежных городах эпохи – от порта Дор до Газы, и в долинах вплоть до Бет-Шеана. Они принесли с собой секреты эгейской керамики, и в сочетании с местной традицией породили «палестинскую керамику».

Среди самых замечательных произведений их искусства – антропоморфные (имеющие облик человека) саркофаги из Дейр эль-Балах, на юге сектора Газа. Эти смешные саркофаги, в которые помещали до четырех покойников, можно увидеть в обоих иерусалимских музеях – музее Израиля и археологическом музее Рокфеллера.

Глава VII. Железо завоевания

К XI веку до н. э. в Святой Земле сложилась амальгама кочевых и оседлых племен. Одни создали замечательную городскую цивилизацию, другие сохраняли кочевой или полукочевой образ жизни. Когда города крепли и господствовали над своей округой, крестьяне смирялись или срывались с места и откочевывали на окраину, в горы, в полупустыню на востоке. Когда города ослабевали – после войны, во время засухи, от эпидемий – кочевники продвигались поближе, садились на землю, а иногда брали города штурмом. Время от времени в конгломерат племен Ханаана история забрасывала обломки рухнувших империй: так пришли хетты с севера и филистимляне с запада. С веками и они растворялись в ханаанском просторе.

На смену поздней бронзе пришел железный век. С этим периодом связана библейская традиция Исхода из Египта и завоевания Палестины «сынами Израиля». Если еще 20 лет назад многие библейские археологи надеялись найти научное подтверждение этому рассказу, с тех пор была проведена огромная работа и раскопаны десятки поселений периода Железа. Сейчас мы можем дать более точное описание событий эпохи, нежели наши предшественники. Мы будем опираться на исследования израильского археолога Исраэля Финкельштейна, похоронившего легенду о жестоком завоевании.

Библия рассказывает, что потомок Авраама Иаков (он же Израиль) во главе многолюдного клана переселился в Египет во время засухи, и вернулся в Ханаан, когда засуха окончилась. Вернувшийся многочисленный клан «сынов Израиля» принес с собой новую веру, веру в своего племенного бога Яхве. Во главе «вернувшихся» стоял полководец Иисус Навин. Под его водительством и по воле Яхве «сыны Израиля» завоевали Ханаан, истребляя целые народы. После победы они расселились по всей Палестине и создали мощное государство.

Соответствует ли этот рассказ истории? Почти тысяча лет отделяла редакторов библейского текста от описываемых событий. Рассказ об Иисусе Навине и завоеваниях «сынов Израиля» относится к тому же жанру, что и рассказ о Рюрике, Труворе и Синеусе, основателях Руси, или Кие, Щеке и Хориве, основателях Киева, или об Энее, троянском принце, основателе Рима. Эти рассказы намекают на какие-то неясные нам политические и исторические реалии. Возможно, прибыли в Италию беженцы из Трои, но трудно принять «Энеиду» за хронику тех времен. Изучению истории Палестины не повезло именно из-за сверх-почтительного отношения к Библии, сборнику увлекательных рассказов, но не историческому сочинению в современном смысле. Так замечательная женщина остается в гордом одиночестве, незамужней и невостребованной, потому что все мужчины относятся к ней с непомерным обожанием и почтением. Женщине, равно как и Библии, не нужно, чтобы ее боготворили.

Что же происходило на самом деле в бурном XII веке до н. э.? Засуха миновала, и на земли Нагорья стали проникать и оседать жители Долин и Побережья, приграничные кочевники, беглые крестьяне и горожане, боевые дружины хеттов и данайцев. Со временем эта вольница стала племенной конфедерацией Иудеи и Израиля и основным населением Нагорья по сей день. В его коллективной памяти – Библии – сохранились обрывки старых легенд: одни предки пришли с юга с кенитами, другие – с севера, как Авраам., третьи – с Навином с востока.

Но вполне возможно, что за рассказом о завоевании стоит историческая реальность. Хотя массового завоевания и кровавой резни не было – это доказали археологи – возможно, с юга или востока явился произведший огромное впечатление отряд «сынов Израиля» – дружинников Навина, с рассказами о походе в Египет, о встрече с богом Яхве, о пересеченных пустынях, о чудесном избавлении.

Если это так, то Иисусу Навину и его «сынам Израиля» удалось добиться того же, что и воинам ислама. Хотя отряды пришельцев были численно невелики (большие массы людей не смогли бы пересечь Синайскую пустыню), прошло триста лет – и все обитатели Нагорья возводили свою родословную к «сынам Израиля», стали «израильтянами» – как их потомки стали «арабами» после победы Омара.

Завоевание Иисуса Навина было, судя по рассказу, типичным проникновением кочевников с востока, проникновением, которое продолжается и по сей день. Кочевые племена понемногу оседают на краю пустыни, понемногу проникают в села Нагорья, затем продвигаются повыше и со временем смешиваются с местным населением и утрачивают кочевые привычки. Но и культура кочевников повлияла на оседлое население.

Достаточно перечитать историю Каина и Авеля, чтобы понять – ее сочинили кочевники. Каин, оседлый землепашец, и Авель, кочевник-скотовод, спорили о том, кто угоднее Богу. Бог предпочел Авеля, и Каин убил своего брата. Конфликт между кочевниками-бедуинами и оседлыми феллахами вековечен, как Святая Земля, и библейская притча призвана напомнить, что они – братья. Оседлые феллахи поклонялись местным богам – Ваалам высот и Астартам полей. Кочевники склонялись к вере в племенных богов. Конфликт между ними был плодотворным, а не кровавым. Народ Нагорья стал наследником и местной традиции «святых высот», и кочевой традиции «племенных богов».

Приход воинов Навина был не последним вторжением кочевников с востока. Через две тысячи лет после Навина Омар ибн-Хаттаб вел кочевников Хиджаза на покорение Палестины под знаменем Пророка. Вновь кочевники несли чистый монотеизм и чистый заряд семитской культуры из пустыни. Но и Омар ибн-Хаттаб был не последним Иисусом Навином.

На восток от Аи, на самом краю пустыни, стоит село эль-Мураир, куда можно попасть по почти непроезжей дороге. Эль-Мураир («Пещеры»), одна из интереснейших деревень – дикая, оторванная от внешнего мира. Ее населяет гостеприимный народ, ведущий родословную от племени Таи из Хиджаза. В лотерее, имя которой – посещение дальних деревень, там трудно вытянуть пустой билет. Путника встретят, пригласят и на кофе, и на обед. С жителями легко договориться по-испански: многие из них, так же как и жители соседней Турмус Айя, ездили на заработки в Колумбию и Венесуэлу. Село построено на руинах старинных домов и на вырубленных пещерах византийского периода, но найти эти пещеры нелегко – местные жители, недавно отстроившиеся, скрывают, что раньше жили в пещерах.

Вождь племени Таи шейх Джарах, живший в XI веке, воспользовался борьбой суннитского халифата Аббасидов из Багдада с шиитским халифатом Фатимидов из Египта и овладел Святой Землей. Он правил в Рамле, столице мусульманской Палестины тех времен. В его честь назван самый роскошный квартал Восточного Иерусалима, где находятся консульства. По одной из легенд, он похоронен в Иерусалиме, по другой – в селе эль-Мураир, жители которого считают себя потомками шейха. Шейх Джарах напоминает Иисуса Навина и Омара ибн-Хаттаба – племенного масштаба.

Интересно, что жители соседнего села Хирбет Абу Фалах считают себя потомками заклятого врага шейха Джараха, фатимидского халифа Джафара ибн-Фалаха или его полководца Али ибн-Фалаха (X век). Так, тысячу лет враждуют жители этих двух сел – в память о вражде между Джарахом и Фатимидами.

Если уж вы доберетесь до этих мест, подойдите к святыне Хирбет-Кулайцун, где сохранилась маленькая роща – одна из немногих к пустынному востоку от водораздела, пыльная, без признаков травы, только привязанные к деревьям ленты вьются. Местные жители приходят сюда со своими просьбами о дожде.

Эти места, восточная окраина поселений на краю пустыни, всегда первыми принимают бедуинов, приходящих пограбить, или поселиться и сесть на землю. Пришельцы с востока легко вписываются в жизнь страны, как, впрочем, и пришельцы с запада. Здесь, на восточном краю Нагорья, можно увидеть и тех, и других.

От южного отрога горы Гризим неподалеку от Наблуса на восток уходит дорога на Аварту и Акрабу. Эта дорога пустынна, километры невысоких холмов, негусто засаженных оливами. На полпути к Акрабе стоит крохотное село Янун. В конце XIX века здесь поселились выходцы из Боснии – преградой бедуинам, опорой туркам.

Земля им досталась любопытным образом. Когда в Янун и в Акрабу пришли турецкие сборщики налогов, местные жители разбежались, кто – куда, и ждали в горах ухода незваных гостей. Богатый босняк Мустафа Бек заплатил налоги на землю, и турки записали земли за ним. Местные крестьяне не понимали, что наступила новая пора, от которой в горах не отсидишься. Но босняки в Януне не задержались.

Еще десять лет назад в селе оставалось несколько семей, но они перебрались в Наблус, а то и в Америку, или в Кувейт. Знаменитые красные черепичные крыши Януна обветшали. Остался только один комплекс домов, напоминающий крестьянскую крепость с мощными стенами, внутри – сусеки для олив, запертые комнаты, в которых пылится мебель. Впрочем, и по сей день крестьяне Януна отдают половину урожая олив потомкам Мустафы Бека.

С рассказами о завоевании Навина связано другое село Нагорья, неподалеку от Рамаллы – эль-Джиб, библейский Гивеон. Эль-Джиб торчит, как шишка на ровном месте, посреди просторной долины, чуть ли не единственной в этом горном краю. Село растет – зажиточные крестьяне строят себе дома подальше от старинного городища, где видны следы центрального строения. Жители называют его руинами «церкви или синагоги», и надо думать, на этом удобном месте стояла и крепость, и церковь, и местная святыня. По крайней мере верхний слой строений – развалины деревенской крепости времен мамелюков (XIV век). В этих развалинах жители Джиба держат осликов.

Подземная река – она же источник Джиба-Гивеона – течет куда ниже – почти у основания холма. Склоны холма стоят неспешной прогулки с одним из селян – многие из них работают в городе и в свободное время охотно покажут, где растут гранаты, виноград, оливы, смоквы и грецкие орехи. Десятки капельных источников прорываются у основания холма – вода сочится повсюду, и жители врезали в скалу туннель для выхода вод источника. Изобилие воды превращает основание холма в цветущий сад, в то время как вершина, где стоит село, довольно суха. Можно себе представить, как это огорчало добрых старых гивеонцев – спуститься с вершины означало потерю стратегической позиции, но на вершине во время осады не было воды.

Проблему доставки воды во время осады они решили самым капитальным образом. На вершине холма можно увидеть и по сей день одно из колоссальнейших гидравлических сооружений Нагорья, не соответствующее нынешним размерам села. Это высеченная в скале яма тридцати метров глубиной, похожая по своей форме на вывернутую наизнанку башню. На ее плоское дно спиралью ведут ступени. Там, внизу, уходит круто в землю подземный ход к источнику – в наши дни он завален камнями.

Водоем Гивеона славился в древности, и пророк Иеремия говорил о «великих водах Гивеона» (41:12). Точное время сооружения неизвестно – раньше отодвигали его на период бронзы, сейчас приближают к VIII веку. Он похож на гигантские котлованы и тоннели в Хацоре, Мегиддо, Гезере. Гидросистема не исчерпывается гигантским котлованом. Гивеонцам удалось, врезав длинный тоннель на склоне, нащупать сильную подземную реку. Обычно в Нагорье этим и ограничиваются – врубаются в скалу по ходу карстовых расселин водоносного слоя и стараются увеличить выход источника, минимизировав распыление воды. В Гивеоне создали у источника подземный резервуар, а затем вырубили еще один подземный ход. Он начинался под прикрытием крепостных стен города, а кончался у подземного резервуара. Верхний вход этого тоннеля подходит к котловану, но он завален камнями. «Мирный» доступ к источнику, к тоннелю и к резервуару находится внизу, обнаружить его нелегко – он замаскирован зарослями. Около него крутятся мальчишки Джиба, и они помогут войти в пещеру. Она быстро разветвляется – вверх ступени ведут в город, к заваленному входу, а вниз – к резервуару и тоннелю источника, к сильной подземной реке, где можно искупаться даже в конце лета.

Вообще любая хорошая прогулка должна включать купание в источнике – ключевая вода летом освежает и очищает. Не случайно по-арабски такая вода называется «майя минАлла» – Божья вода, а на иврите – «маим хаим» – живая вода. Плавать практически ни в одном источнике Нагорья не представляется возможным, но само погружение восхитительно и напоминает японские секию.

Библия содержит забавный рассказ о Гивеоне. Когда воины Иисуса Навина появились в горах, жители Гивеона пошли на хитрость: они пришли к нему в поношенной одежде, запыленные, с черствым хлебом в руках, и сказали, что они живут очень далеко – поэтому зачерствел хлеб и сносились одежды. Навин поверил, союз был заключен, а потом уже выяснилось, что гивеонцы живут в самом сердце Нагорья.

(Рассказ об гивеонском обмане – народный «рассказ о соседях». Например, жители Тайбе рассказывают о своих соседях, пришедших, по их мнению, из Негева, такую историю. Соседи, спорившие с Тайбе из-за участка земли, были вызваны в суд шариата. Они быстро съездили на юг в Негев, взяли там ком родной земли, насыпали себе в сапоги. Когда дошло дело до суда, они смело поклялись головами своих детей, что стоят на своей земле. Но вернемся к нашему рассказу.)

Союз Гивеона и пришельцев был сразу испытан в бою – местные правители во главе с царем Иерусалима пошли войной на Гивеон. Гивеонцы позвали на помощь Навина, который стоял в Гилгале. Бану Исраиль марш-броском дошли до Гивеона, пошли по дороге на Бет-Хорон, и там, где горы выравниваются и образуют долину Аялона, разбили силы местных правителей. Там и сказал Иисус Навин свои знаменитые слова «Стой, солнце, над Гивеоном, а луна – над долиной Аялона».

Эти слова были обыграны Эммануэлем Великовским, американским писателем, автором бестселлера «Миры в хаосе». По его мнению, библейский рассказ сохранил воспоминание о космической катастрофе – изменении порядка обращения земли вокруг солнца. Катастрофа привела к сбою хронологии – Великовский, как и революционер Морозов, и Фоменко предлагают альтернативную историю, в которой Рамсес II совпадает с Карлом Великим, а то и с Людовиком XIV.

Гивеон сыграл большую роль в истории. Гивеонское святилище было одним из важнейших в стране, и царь Соломон здесь молился и просил мудрости. В Гивеоне стояла скиния, здесь приносили жертвы, и первый царь Израиля – Саул – был родом из гивеонцев.

Завоевания бывают разные. Можно найти пустую страну и нетронутую целину и обработать ее – это чистое завоевание трудом. Можно завоевать с оружием в руках – это самый обычный способ. Так завоевали Святую Землю воины Иисуса Навина и Омара ибн-Хаттаба. Бне Исраэль, воины Навина, завоевав Страну Обетованную, смешались с местным населением, да так, что через несколько сот лет все жители страны считали себя их потомками.

Ужасные рассказы о массовой резне ханаанского населения при вторжении 12 колен были сочинены много позднее, во время неудачной реставрации, под влиянием идеологии расовой и религиозной чистоты, возникшей в Вавилоне. Внимательное чтение Библии, – в частности, сравнение завоеваний по книге Иисуса Навина и по книге Судей – показывает, что большинство местного населения Палестинского Нагорья осталось на месте и со временем слилось с пришельцами. В результате ассимиляции возникла конфедерация племен Израиля и Иуды. Ассимиляция была двусторонней – новый народ поклонялся Богу Израиля в святых местах Ханаана, и лучшие мотивы старой языческой литургии вошли в Библию.

Терпимость и ассимиляция – таков был народный подход к «национальной проблеме» в дни Судей. Чтобы понять это, поезжайте в дни праздника Пятидесятницы – Шевуот, в дни уборки урожая, в одно из самых идиллических мест в Иудее – в долину Бет-Сахура. У евреев есть обычай поминать в этот праздник, наступающий через семижды семь дней после Пасхи, царя Давида, и мы всегда отправлялись в Шевуот в эти края. За Вифлеемом дорога круто спускается в христианский городок Бет-Сахур с его роскошными виллами и садами, богатый пригород Вифлеема. Вдоль дороги, прямо за городком – маленькие поля. Местные крестьяне засевают под хлеб свои небольшие участки. Летом жнецы с серпами выходят в поле, и их жены вяжут снопы. В Шевуот легко найти еще не убранные колосья. Мы перелезаем через каменную межу и оказываемся в поле желтой пшеницы, запыленной ветрами из Иудейской пустыни, поле, не похожем на пшеничные просторы России или Америки. Трактору тут не проехать, все надо делать вручную, что позволяет сохранить ощущение стародавней идиллии. Хлеб, елей и вино – три кита, на которых покоится Святая Земля.

Поля за Бет-Сахуром связаны с библейским персонажем, с моавитянкой Руфью (Рут). Руфь вышла замуж за вифлеемца у себя в Моаве. Ее муж умер, и она пришла со свекровью в эти места. Когда наступила пора уборки хлеба, Руфь вышла в поле собирать колоски за жнецами богатого сродника Боаза (Вооза). Он приютил ее и женился на ней. (Еврейские легенды добавляют, что Боаз немедленно умер, зачав сына, а Руфь прожила еще 200 лет и застала своего правнука царя Соломона.) История Руфи показывает, что национальные проблемы можно решить межплеменными браками. Так, брак Руфи и Боаза стал заключительной главой книги завоеваний Иисуса Навина.

«День поссорит, ночь помирит» – говорит русская пословица об уникальном сакральном таинстве, способном соединить двух людей в единый союз. Можно сказать, что выход соития – иногда единственный выход из тупика в отношениях между людьми – и между народами. Майкс (Микош), посетивший несчастный Кипр в пятидесятых годах, задолго до раздела и гражданской войны, увидел источник его бед в излишней добродетели дев и жен. Там, где люди слишком серьезно относятся к девичьей невинности, мужчины неизбежно занимаются войной, писал этот остроумный венгр. Преклонение перед невинностью и честью характеризует статические, застывшие общества; и наоборот – половая свобода отличает общества в состоянии динамического развития и революции. Рыцари Средневековья преклонялись перед невинностью и ценили честь превыше всего, но Возрождение с его Бокаччио и Рабле увлеклось сексом, как «дети цветов» шестидесятых годов нашего века. Пуританизм и застой против секса – тому свидетели Эзра, королева Виктория, Сталин и современная Америка (если бы не было СПИДа, они бы его придумали). Революция и динамика – за секс, и тому свидетели Руфь из Моава, Александра Коллонтай и Америка шестидесятых годов.

Точнее всех выразил это Джеймс Джойс в «Финнегановых поминках»: «and the world is maid free», точностью каламбура: освободить мир – значит, освободить его от девственниц. Не случайно в Южной Африке в самый темный период ее истории секс между белыми и черными был запрещен законом, не случайно «Палестинка» Соболя, намекающая на возможность полового сожительства между евреем и палестинкой, вызвала бурю. В странах, где любовь между общинами была возможной, история складывалась более мягко – на Таити, где люди с частью таитянской крови называют себя таитянами, в Новой Зеландии, где практически не осталось чистокровных маори, в Бразилии, где возникло смешанное общество. Англичане в Африке и Индии провалились именно потому, что не смешивались с местным населением – в отличие от португальцев Мозамбика и Бразилии.

В современном Израиле крайне мало смешанных браков между евреями и палестинками, мало даже случаев изнасилования палестинских женщин. Казалось бы, грешно жаловаться – но, видимо, они сомневаются в человечности другой общины. Как и на Кипре, немалую роль в сексизоляции играет религия. В Израиле нет гражданского брака, а еврейская религия запрещает смешанные браки.

В древней Палестине были «кдешот», жрицы любви, соитием служившие Астарте, а не Мамоне. В полнолуние Ава деревенские девушки выходили в виноградники искать счастья и свободы – как северянки в Иванову ночь. Молодоженов не звали в народное ополчение в те годы любви и вина, от которых остались у нас самые древние мотивы «Песни Песней». Талмуд связывает этот праздник с именем провидца Эдо, которому замечательный еврейский писатель Ш.И. Агнон посвятил повесть «Эдо и Эйнам». В наши дни этот чудный праздник возрожден, и самый веселый город Ближнего Востока, бесшабашный Тель-Авив, гуляет 15-го Ава всю ночь напролет.

Глава VIII. Анархия – мать порядка

Дорога Иерусалим – Рамалла проходит к западу от высокого холма, на вершине которого стоит огромный каркас недостроенного дома. Местные жители скажут вам, что это – вилла короля Хусейна, которую так и не достроили, когда вспыхнула война 1967 года. Грунтовая дорога подымается на холм, прямо к небольшой военной базе, откуда открывается прекрасный вид на холмы, на Иудейскую пустыню вплоть до Мертвого моря и до Иордана, и на запад – до самого Средиземного моря. Этот холм – Тель-эль-Фул – древняя Гева. Из этого села вышел первый легендарный царь Палестины, предтеча царя Давида – царь Саул.

Если посмотреть с холма на запад, можно увидеть напротив, в 10 км, высокую гору с минаретом на вершине. В старину гору называли Mont Joie, Горой Радости, ибо с нее паломники впервые видели Иерусалим. На ней зажмурил глаза Ричард Львиное Сердце, чтобы не увидеть Иерусалима, взять который ему не было суждено. Здание на вершине – мечеть, бывшая когда-то церковью крестоносцев. Это «гробница пророка Самуила», вали Неби-Самуэль, важная местная святыня. В здании – большой сенотаф, внизу – погребальная пещера, у основания горы – несколько источников (по другой легенде, Самуил был похоронен в селе Рама, нынешнем эр-Раме, чуть к востоку от дороги на Рамаллу. По третьей, село Рама – это нынешний Рантис).

С крыши церкви-мечети открывается потрясающий вид на окрестности, хотя святынь Иерусалима в наши дни не видно. Раньше вокруг мечети стояла деревня, которая сумела себя отстоять в войне 1948 года и погибла лишь в 1967 году. Уцелел только дом рядом с мечетью. Религиозные сионисты превратили часть мечети в синагогу.

По Библии, эти два человека – Самуил и Саул – положили конец израильско-ханаанской вольнице и основали государство. Самуил, чудесное рождение которого предвосхищает рассказ о рождении Иоанна Крестителя, помазал Саула на царство. До коронации Саула население Нагорья обходилось без царя, жило по обычаю, обычному племенному праву, отраженному в Торе. Но патриархальный обычай равенства стал казаться людям старомодным. Они хотели царя – «как у всех», и попросили Самуила найти им правителя. Пророк считал, что отказ от свободы – противоестественный шаг. Если б он знал басню Эзопа о лягушках и царе-аисте, он рассказал бы ее. Он пытался переубедить народ, говоря, что царь возьмет у них часть урожая, сыновей забреет в армию, а дочерей уведет в гарем. Народ ответил, что так оно на войне сподручнее.

Библия не принимает мотивировку «внешней угрозы». Война с филистимлянами была затяжной и опасной, но был ли необходим царь для ведения войны, была ли необходима постоянная армия, которой раньше не было? Горные племена прекрасно обходились без царя во время воины. Войско вел пророк или полководец, которому присваивалось звание «судьи» (шофет). После окончания войны судья возвращался к себе домой и государственной властью не пользовался. Войну вело всенародное ополчение, которое после боя расходилось по селам, к своим домам и виноградникам. Регулярная армия появилась только с возникновением монархии. Тогда же появляется и «полиция», и прочие органы государственного принуждения.

В моей любимой книжке Ленина, «Государство и революция», разбивается миф о том, что регулярная армия и полиция лучше, прогрессивнее всенародного ополчения. Обывателю непонятно, пишет Ленин, что такое всенародное ополчение (Ленин пользуется термином «самодействующая вооруженная организация населения»). Отвечая на вопрос о том, почему нужна постоянная армия – отряд вооруженных людей, отчуждающих себя от общества – обыватель сошлется на усложнение общественной жизни, на дифференциацию функций и т. п. Обыватель времен Саула ссылался на пример прочих народов и на внешнюю угрозу. Ленин отметает эти «научные» ссылки и пишет, что в цивилизованном, развитом обществе «самодействующая вооруженная организация населения» (народное ополчение) отличалась бы своей сложностью и технической оснащенностью от примитивной организации стада обезьян, но такое ополчение было бы возможно. Такой организации нет не потому, что она устарела, но потому, что она не устраивает правящую элиту.

До 1948 года в кибуцах базировалось народное ополчение – ПАЛЬМАХ (сокращение от «плугот махац», «штурмовые батальоны»), вооруженная организация населения, или, по крайней мере, еврейского населения. После 1948 первый глава правительства Израиля, Давид Бен-Гурион, распустил ПАЛЬМАХ, основал регулярную армию и установил прозападный режим. Регулярную армию можно было использовать для различных авантюр вроде злосчастной Суэцкой кампании 1956 года или Ливанской войны 1983 года, где ПАЛЬМАХ отказался бы воевать. Регулярную армию можно использовать против палестинских крестьян – их не берут в армию. В наши дни ни одна израильская партия не требует роспуска армии и создания всенародного ополчения вместо нее – победило обывательское мнение, что армия – следующий шаг развития общественной самозащиты после ополчения.

Когда-то у Израиля была армия, но сейчас у армии есть Израиль. Расходы на оборону – чудовищны. Израиль тратит на оборону (пропорционально) в пять раз больше, чем любая европейская страна, в три раза больше, чем Америка, в двадцать раз больше, чем Япония. Половина военного бюджета страны идет на покупку оружия в Америке, что делает Израиль лучшим другом американской «оборонки». Вторая половина идет на зарплаты кадровым офицерам и генералам. Генералов в Израиле больше, чем в России и в Америке. Средняя зарплата генерала – четверть миллиона долларов в год. Военные всегда против мира – на то они и военные. Для них мир – удар по карману. Как сторожевой пес не может стать комнатной собачкой, военные не могут пригодиться в мирной жизни. Они это чувствуют и стараются удержать страну на военном положении. Поэтому Израиль не может добиться мира с соседями.

Израильский разведчик с тридцатилетним стажем Рафи Ситон пишет в своих мемуарах, что израильское руководство постоянно отвергало все мирные инициативы арабов. Ситон пишет, что через его руки проходили предложения о мире и переговорах от Ясера Арафата в 1968 году – израильское правительство отказалось вести переговоры с «бандитом». Предлагал мир Ануар Садат в 1970 году – но Израиль пренебрег им, и только после войны 1973 года пошел на уступки. Ливийский лидер Каддафи просил встречи в любом месте – израильтяне отказались. Личный посол короля Саудовской Аравии прилетал в Израиль – но министр иностранных дел отказался принять его. «Израильское общество не хотело мира» – заключает Ситон в своей книге «Упущенные возможности», но, точнее, израильская военная элита не хочет мира.

Израильское общество любит свою армию. Премьер-министры Израиля – это генералы в отставке, министры – тоже генералы. Генералы стоят во главе больших компаний. В правительстве Эхуда Барака было шесть генералов. Министр культуры – генерал, который в жизни не был в театре, или был раз, в Вене, но не помнил, что видел или слышал. Министр туризма – генерал, который сумел запороть даже встречу 2000 года. Министр транспорта – генерал, при котором пробки стали еще длиннее. Премьер – тоже генерал, впрочем, в Израиле не было хороших премьеров, военных или штатских.

Армия – это горб Израиля. Не знаю, есть ли средство от горба, кроме могилы. Один человек сказал как-то горбатому мудрецу Гевиа б. Пасиса: «Я тебе таких пинков отвешу, что выпрямлю, как струну». Гевиа ответил ему: «Значит, ты станешь великим доктором, и сможешь брать солидный гонорар»[10]. Когда-то я гордился своими красными ботинками и красным беретом парашютиста, гордился участием в войнах. Сегодня я отношусь с симпатией к тем, кто увиливает от армии – к молодым религиозным евреям, русским иммигрантам, нежным детям Тель-Авива. Если бы в Израиле была народная армия, если бы генералы получали зарплату квалифицированного рабочего – я уверен, что мир уже был бы заключен.

И не только армии не было в счастливые годы племенной вольницы. Не было тюрем и полиции. Если обывателю трудно представить себе общество без регулярной армии, то уж без тюрьмы – просто невозможно. Тем не менее обычное право Торы не знало таких «странных и жестоких наказаний», как тюремное заключение. Чтобы была тюрьма, в обществе должны быть тюремщики, полиция, охрана, центральная власть. Но виноградари и пастухи Нагорья не хотели быть тюремщиками и не могли содержать преступников. Излишки продукта шли не на строительство новых тюрем, но на посадку новых оливковых деревьев и разработку источников и оросительных систем.

Люди не были ангелами и тогда. За преступление, – а такое случалось, – провинившийся платил добром или жизнью или бежал в города-убежища. Тора установила несколько городов, куда мог бежать совершивший неумышленное убийство, и там его не могла достать рука мстителя. В наши дни либералы борются повсеместно против смертной казни, принимая тюремное заключение за норму. Смертная казнь представляется варварским обычаем. Никого не удивляет, когда один судья в сегодняшнем Иерусалиме за полдня работы лишает людей нескольких сот лет жизни, хотя по простой арифметике это равносильно убийству двух-трех человек.

Судьи до Саула приговаривали к смерти чрезвычайно редко, и способ исполнения приговоров предполагал народный контроль. Казнь исполняли всем миром, забрасывая виновного камнями. И это представляется сегодняшнему обывателю варварским обычаем. Обыватель предпочитает платить наемному убийце-палачу, чтобы тот свершил за него кровавое дело. Во времена Судей народ голосовал за смерть – не поднятием руки, не выкриками, а прямым участием в казни. Не сомневаюсь, что это удерживало многих. Одно дело – осудить оппозиционера на партсобрании, а другое – взять камень и собственноручно убить его.

На общинности исполнения казни сыграл Иисус, спасший согрешившую женщину словами: «Кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Когда казнь исполняется авторитарно, палачом во имя царя, а не народом во имя справедливости, спасения ждать не приходится. Так, Иисуса распял римский палач, состоявший на зарплате у прокуратора. Народ, конечно, мог кричать: «Распни его», но сам за камни не взялся – иначе не было б нужды обращаться к прокуратору.

Убийство было делом редким еще и потому, что работал механизм естественного возмездия. Месть предпочтительней хотя бы потому, что она позволяет обойтись без палачей и дорогих и аморальных формальностей. Закон Торы ограничивал возмездие виновным (а не его семьей), и так древние израильтяне избегали затяжных корсиканских вендетт. В наши дни феллахи и бедуины, у которых этот обычай действует, прибегают к сульхе, межклановому примирению, когда возникает опасность большого кровопролития.

Современное государство старается сохранить за собой монополию на убийство, даже если это противоречит здравому смыслу. Несколько лет назад в Германии женщина застрелила убийцу и растлителя своей малолетней дочери, который смог отвертеться от правосудия. Она угодила в тюрьму, хоть в глазах народа она была героиней. Во времена Судей, да и в любой палестинской деревне наших дней, ее поступок считался бы естественным. Я не боюсь признаться, что мне месть убийце по закону Торы и Корана кажется более человечной, чем государственная машина лишения свободы, если уж не хватает великодушия на евангельское прощение. И если даже – предположим на минуту – у этой машины есть свои преимущества, цена ее содержания все равно слишком велика для общества: за нее платят ущемлением свободы для всех.

Лозунг «закон и порядок» превращает нас всех в рабов. В Израиле нас обыскивают по несколько раз в день – при входе в любое общественное здание. Суд поддерживает любое полицейское насилие. В Америке, этой модели западного общества, полицейская жестокость давно стала нормой. Убийства невинных, избиение арестованных, ложь на суде – таков лик современной полиции, пишет «Нью-Йорк Таймс».

Израильские либералы защищают суд от нападок религиозных евреев. Но, правду говоря, суд не стоит защиты. В Израиле нет суда присяжных, нет народных заседателей – решения принимают профессиональные судьи, принадлежащие к одной социально-этнической группе. Израиль не исключение – в любой стране Запада суды находятся в руках правящего меньшинства. В Америке черные автоматически попадают в тюрьму за преступления, за которые белые получают условный срок.

Суд в Израиле активно используется для политических целей. Стоило восточным евреям найти своего лидера, как его сажали. Так произошло с Аароном Абу-Хацерой, отпрыском знатной марокканской семьи. В первый раз суд дал осечку и оправдал Абу-Хацеру, прокуратура добилась передачи дела в другой суд, и он был осужден. В наши дни этот же метод был применен против Арье Дери, которого судили десять лет, прежде чем смогли засудить.

Государство слишком вмешивается в нашу жизнь, в основном из корыстных соображений. Почему мы обязаны пристегиваться в машине? Даже если это хорошо и полезно, неужели нам нельзя оставить минимальную свободу выбора? Почему можно продавать водку, и нельзя покупать марихуану? Почему нельзя ходить, где вздумается, и курить, где захочется?

Летописец завершает описание вольных дней Израиля словами: «Тогда не было царя в Израиле, каждый поступал так, как считал правильным (буквально – человек правое в глазах своих творил)». Последующая привычка к государству и к его руководству привела к переосмысливанию этой фразы. Выражение «правое в глазах его творить» стало в современном иврите синонимом анархии и смуты. Но, если вспомнить проповедь Самуила и последующий опыт «государственного строительства», можно понять, что слова эти правильнее произносить с ностальгической дрожью в голосе.

Народ забыл слова Самуила. Самый бедный еврей, живущий в муниципальной крошечной квартире в трущобах, все же считает, что Израиль – его государство, а палестинец из села мечтает о с в о е м государстве в Палестине. И тому и другому невдомек, что любое государство – не их, но против них, и за их счет. Но величайшее открытие марксизма, лаконично сформулированное Лениным в «Государстве и революции» сводится к тому, что государство не всегда было и не всегда будет.

Немногие «положительные» функции государства – помощь бедным, образование (как и дело обороны) – лучше были бы исполнены «самодействующей организацией населения». Функции эти внове государству, но именно они привели к нынешнему ренессансу этатизма. Государство старого типа, государство Саула и Давида, не претендовало на заботу о благоденствии: царь брал мужчин в армию, а женщин в гарем. В наши дни государство, тратящее все деньги на ракеты и атомные бомбы, не вызывало бы энтузиазма, поэтому «для отмазки» государство взяло на себя полезные функции.

Победа социал-демократии в странах Запада привела к созданию системы медицинской помощи, социальных льгот, всеобщего бесплатного образования. В блистательные шестидесятые годы идея «государства всеобщего благоденствия» дошла до кульминации, а с ней пришли и высокие налоги. Государство стало выполнять роль предпринимателя и покровителя, которой у него не было с времен Древнего Египта: в речных цивилизациях государство было главным предпринимателем и собственником.

Рост налогов и развитие системы социальной помощи дали чиновникам реальную власть, и создали дымовую завесу, прикрывающую ответ на вопрос: куда же идут деньги? Гуманисты, социал-демократы и лейбористы шестидесятых-семидесятых годов выдали человечество головой государству, когда они возложили на чиновничий аппарат исполнение функций, связанных с благосостоянием, вместо того чтобы требовать передачи этих функций самодействующей организации населения – коммунам.

Народу инстинктивно не понравилось усиление власти государства, и на этом сумели сыграть правые. Под знаменем ограничения налогов и власти государства в Америке победил Рональд Рейган, а в Англии – Маргарет Татчер. После этого выяснилось, что правые хотят ограничить налоги за счет сокращения полезных функций государства. При Рейгане расходы на образование упали, но фантастические суммы были направлены военно-промышленному комплексу на создание системы космического оружия. Бюджет не был сокращен.

Итак, социал-демократы способствовали усилению государства, а правые использовали новую мощь аппарата для традиционных идей: поддержания «закона и порядка» и развития военно-промышленного комплекса. Дважды за последние десятилетия два ведущих политических направления Запада провели избирателей: сначала социал-демократы, облегчившие положение бедных руками государства и давшие власть бюрократии, а затем правые, урезавшие все, кроме военно-полицейских расходов, и раздувшие их до бесконечности.

Понижение налогов не приносит желанных плодов. При сокращении штатов в израильских больницах и в калифорнийских школах в первую очередь увольняли медсестер и учителей, а чиновный персонал почти не страдал. Когда Министерство просвещения Израиля перестало получать деньги, оно платило зарплату чиновникам, а не учителям. До тех пор, пока просвещение, медицина, социальная помощь не перейдут в руки людей, не помогут никакие реформы в рамках государства.

В Израиле налоги идут на оборону, возврат долгов, деньги для приближенных к власти. Помощь на детей, по болезни, по старости так мала, будто основной налог – 4 %, а не 40 %. Если есть страна, где у людей нет никакого смысла платить налоги и содержать государство – это Израиль. Израильтяне понимают это и стараются не платить. Видимо, это предчувствовал пророк Самуил, когда отговаривал народ от избрания Саула на царство.

Глава IX. Война нагорья с побережьем

В то время, как в Нагорье сложилась своя жизнь, довольно бедная и простая, на Побережье торжествовала цивилизация. В XI в. до н. э. в Яффе и Ашдоде шумели дискотеки, гуляли туристы из великих держав, и вино текло рекой. Там проходил торговый путь Египет-Междуречье. Жителям Нагорья, которых Библия называет «сынами Израиля», не удалось добраться до равнины и моря. Со своих гор они только поглядывали на праздник жизни внизу. К слову, и потом горные княжества Иудея и Израиль так и не получили выход к морю.

Но в горах росли оливы и виноград. Поэтому, говорит Библия, жители Побережья завоевали Нагорье и покорили местные племена. Легендарным героем, отстаивавшим независимость Нагорья, был Саул, царь из рода Вениамина. Рассказы о его бранной славе связаны с уделом Вениамина, их действие происходит в восточном диком и прекрасном краю, нависающем над пустыней. Эта окраина Нагорья не знала перемен до наших дней.

Возле Тель-эль-Фул – столицы Саула – свернем к востоку, на Анату (названную так в честь древней ханаанской богини Анат), не очень красивое село. Оно оживает зимой, когда зеленая трава покрывает голые холмы. Аната – село пророка Иеремии, где и по сей день указывают на его гробницу. (Она принадлежит русской православной церкви.) Когда Иерусалиму угрожала вавилонская армия, Бог подтолкнул Иеремию пойти и купить участок земли в селе. Иеремия пошел, полагая, что война закончится по-доброму. Но он ошибался – Бог отослал его в Анату подальше от беды. Иеремия был единственным праведником в Иерусалиме, как Лот в Содоме, и Бог не мог отдать город вавилонянам, не позаботившись о пророке.

Неподалеку – глубокое и дикое вади Сувенит. С двух сторон вади уже три тысячи лет смотрят друг на друга два села – Джаба (Гева) и Мухмас (Михмаш), и две крутых скалы Свет и Тьма (Боцец и Снэ, по Библии, Басса и Дамусие, в современной речи). Здесь Ионафан, сын Саула и друг Давида, один из самых прекрасных и трагических героев Библии, совершил свой подвиг. В Геве, над утесом Боцец, стояли «бану Исраиль» во главе с Ионафаном, а в Михмаше, над утесом Снэ, стояли филистимляне[11]. Я люблю этот рассказ за скромные масштабы царств и военных действий в те дни.

Жители Побережья (Библия называет их «филистимлянами») были народом технически развитым – у них были колесницы, кони, мечи, копья. У них были заморские контакты, порты, прекрасные земли равнин, цивилизация и богатство. У племен Нагорья, где растет лоза и маслина, не было своей техники, искусством ковки металла они не владели, а филистимляне старались избежать утечки военных секретов. Лишь у Саула и Ионафана были мечи.

Дихотомия Побережье – Нагорье была и осталась основной для Святой Земли. На Побережье легче обосноваться развитому, динамичному государству с современной техникой, но в возникающем противостоянии победа остается за жителями Нагорья, коренными крестьянами-горцами. Джордж Глабб-паша, командир Арабского легиона, сравнивал крестьян Нагорья с шотландскими горцами, стойкими и упорными воинами. Действительно, на Побережье сменялись филистимляне, финикийцы, эллинистические полисы, римские имперские наместники, крестоносцы, но в Анате и Хизме, в Джабе и Мухмасе сидели все те же горцы, отцы которых входили в ополчение Ионафана.

Чтобы понять подвиг Ионафана, лучше прийти с «филистинской» стороны, со стороны Мухмаса-Михмаша. На отшибе стоит школа для девочек, а дальше – крутой спуск в вади: скала Снэ (Дамусие). Напротив – чуть менее крутая скала, меж ними пропасть. С той стороны, в Геве, стояли воины Саула и Ионафана. Можно понять, что филистимляне не опасались атаки с этой стороны. Оставив дружину в селе, Ионафан со своим оруженосцем спустился в вади. Филистимляне стали дразнить его: «Ну-ка, подымись». К их изумлению, он вскарабкался – руками и ногами, вверх по круче Снэ, и задал жару филистимлянам.

Галилейское море

О войнах израильтян с филистимлянами можно прочесть в историческом романе «Самсон», написанном (по-русски) Владимиром Жаботинским, блестящим журналистом, переводчиком, масоном, основателем «ревизионизма», правого крыла сионизма. Когда этот роман вышел в новом переводе на иврит, критик газеты «Давар» заметил любопытную параллель: Жаботинский, писавший в дни английского мандата и боровшийся против него, осовременил исторический материал (у него Самсон наступает на палестинский кактус, сабру, хотя кактус появился в Палестине куда позднее), и подразумевал под филистимлянами – англичан, под израильтянами – евреев. Однако для современного израильского читателя этот роман воспринимается, как апофеоз борьбы палестинцев: развитые филистимляне, пришедшие из-за моря, владеющие современной военной техникой, живущие на Побережье и оккупирующие Нагорье напоминают сегодняшних израильтян, а коренные жители Нагорья, уверенные в завтрашнем дне, в том, что их привязанность к земле пересилит технику пришельца, напоминают сегодняшних палестинцев – жителей Нагорья наших дней.

Сегодняшние палестинцы зачастую соглашаются с навязанной им трактовкой и называют себя «потомками филистимлян». Однако в глухих селах Нагорья, в глубинке Иудеи, от Мухмаса до Яты в горах Хеврона, живут потомки воинов Саула и Ионафана, – хотя бы потому, что там большого притока населения не происходило.

Мухмас – маленькое процветающее село, со старомодным шармом и новыми домами. Огромные новые каменные дома, набитые новой мебелью, настоящие виллы, как в Кесарии. Откуда изобилие? Тут, на краю пустыни, урожаи не могут его принести. Процветание, как выясняется, пришло из Америки – мухмасцы едут туда на время, шлют домой каждый заработанный доллар, и своими силами строят дома на своей земле. Принимавший нас Хасан, местный паренек, приехал домой в отпуск – он моет тарелки в рыбном ресторане в Лос-Анджелесе и шлет деньги домой в Мухмас.

С другой стороны вади, из Джабы-Гевы идет тропинка по крутому обрыву к этой жемчужине, источнику Эн-Сувенит, но его не так-то легко найти. Прямо на тропе на большом камне на иврите написано – «К источнику – 5 м». Если хорошенько поискать, вам удастся найти крохотный ключ, бьющий в маленькой пещере, круто уходящей под землю в расселине между скал. В пещере хватает места для одного человека, и ключ образует крохотное озерко на дне. Вкус воды – райский, и искупает все муки поисков. Это один из моих любимых источников, хотя бы потому, что добраться до него трудно, людей там мало, пока найдешь его, можно умереть от жажды, и потому он представляется мне идеальным «родником в пустыне», как Эн-Тапуах – идеальным «деревенским родником».

В этом вади до 614 года жили монахи, но от тогдашней лавры св. Фирмина практически ничего не осталось, кроме нескольких камней с северной стороны вади, напротив родника, в месте, теперь называемом Элъ-Алейлиат. В пещерах в вади можно заметить следы жилья – камнями заложенное устье пещеры, опоры, печи, углубления в стенах, – и некоторые из них, видимо, остались от монахов св. Фирмина. Самая большая пещера находится за Эн-Сувенит: в ней водятся нетопыри, и местные жители считают, что она ведет до Тиверии, или до Иерусалима.

Победы Саула не помогли ему. Его славу затмил Давид, на чью сторону перешел и пророк Самуил. Обычно в этой истории современные израильтяне сочувствуют Саулу: пророк-де предпочел Давида потому, что Саул был слишком самостоятелен, веревки из него вить было трудно, а Давид был юн и послушен. А раз это – конфликт между клерикализмом и светской властью, то ясно, что симпатии интеллигентов отданы светской власти – особенно в современном Израиле с его растущим клерикализмом.

Саул согрешил: вместо того, чтобы слушать веление Бога, высказанное устами пророка, он предпочел поступить по совести. За это он был наказан, чтобы у читателя не было сомнений – наши представления о морали должны уступать покорности Божьей воле. Для того, чтобы заострить конфликт, Библия описывает экстремальную ситуацию. Пророк приказывает Саулу уничтожить вражеское племя Амалек до последнего человека, не щадить ни женщин, ни детей, ни животных. Саул учиняет порядочную резню, но щадит пленных женщин. Пророк лишает его короны за нарушение Божьей воли.

(Талмуд, сборник IV века, оценивает этот рассказ в свете новой морали, и говорит, что Саул лишился царства потому, что он был безупречен. Народ Израиля не заслуживал такого замечательного царя.)

Рассказ о Самуиле и Сауле – лишь введение в замечательный цикл рассказов о грозном вожде Давиде и созданном им царстве. Библия рассказывает, что пастух Давид из Вифлеема затмил Саула, победив Голиафа. Пророк Самуил также перешел на сторону Давида. Звезда Саула закатилась, а звезда Давида взошла.

После гибели Саула на высотах Гильбоа Давид стал царем Иудеи и Израиля, а вслед за ним царствовал его сын Соломон, говорит Библия. Правление Давида над Израилем оказалось таким же непрочным, как правление Саула над Иудеей, и уже после смерти Соломона, сына Давидова, Иудея и Израиль расторгли свой непрочный союз[12].

Так, в течение нескольких поколений, выяснился главный недостаток единой власти. Пока не было царя и государства, различные племена Святой Земли могли жить мирно. каждый на своем месте, и лишь время от времени помогать друг другу. С возникновением государства у одного племени появилась возможность править другими. Давид и Соломон, несмотря на претензии всенародного представительства, были царями из колена Иуды. Поэтому при сооружении храма, когда Израиль был обложен тяжелыми налогами, Иудея не страдала от налогов. Это и привело к расколу между северными и южными коленами.

Из библейских историй можно извлечь урок. В создании многонационального государства самое проблематичное – контроль национальных групп над государством. Тогда, как и сейчас, каждый регион и община хотели жить по-своему. В наши дни в Палестине идет упорная борьба между различными общинами за власть в стране. Этих общин вовсе не две (евреи и палестинцы), как утверждают сионисты, а с десяток – христиане и мусульмане, феллахи и бедуины, «израильтяне», восточные евреи, «богобоязненные», русские и другие. Пока власть в Палестине к западу от Иордана находится в руках одной группы, «израильтян» (довоенных колонистов и их потомков), но ее дни сочтены. Идеальным выходом было бы не создание уравновешенного центрального правительства, но восстановление веселой мешанины времен Судей. Этот путь был обрисован Марксом в «Парижской коммуне». Коммуна была диалектическим возвратом к местному самоуправлению и отказом от центральной власти.

Если бы в Палестине не было центральной власти, но лишь конфедерация малых коммун – местных советов, не было бы и спора о господстве в стране. Тогда марокканцы Катамонов, христиане-палестинцы Бет-Сахура, русские иммигранты Неве-Шарета смогли бы сами решать свою судьбу – и только свою судьбу.

Библия подтверждает, что невозможно править другим народом в течение долгого времени, каким бы близким ни был другой народ. Один выход – раздел – был опробован после смерти Соломона, и сейчас он все чаще стоит на повестке дня Ближнего Востока.

Но у раздела есть альтернатива – переход не к крупным племенным объединениям Израиля и Палестины, но к малым местным объединениям, занимающимся своими, местными – единственно важными делами. Идея национальных государств, победившая в Европе прошлого века и сейчас дошедшая до дальних уголков Третьего мира, не смогла решить проблемы Кипра, Палестины, Ирландии. Зато она смогла породить нацистское государство. Социал-демократы и социалисты не поняли главного и неожиданного урока Коммуны – решение национальных проблем лежит на пути решения проблем социальных, учреждение местных коммун снимает и вопрос, чьим – турецким или греческим – должен быть Кипр, чьей – еврейской или арабской должна быть Палестина.

Глава X. Цвет Израиля

Наследник древнего Шхема, Наблус ароматной ладанкой лежит в ложбине меж двух гор, Гризим и Эйваль, по сказанному (Песнь Песней1): «Как мирра мне милый мой – спит меж моих грудей». Меж грудями гор проходит дорога, расходясь на Калькилию к западу, Дженин к северу, Амман к востоку и Иерусалим к югу. Старинный город, Наблус изрыт кротовьими норами подземных ходов, этих старших братьев петербургских подворотен, как будто поколения трудолюбивых гномов проложили их под домами, соединяя базары, мечети и церкви. В касбе арочные ходы плавно перетекают друг в друга, создавая анфилады и исчезая во мраке. Возле мечети Салахие крытые своды создают розу ветров. Взгляд тонет в их черном зрачке, запинаясь об арки.

Арка – дань луне, она состоит из двух зеркальных полумесяцев. Полная луна породила римскую арку, заостренная исламская арка составлена из двух семидневных лун. В Наблусе можно найти арку на каждую фазу луны, на каждый день лунного календаря, и старательный студент архитектуры смог бы составить полную Историю Арки в этом древнем городе.

Этот древний город стал столицей Северного царства после развала державы Соломона. Слишком гордый и древний, чтоб покориться Иерусалиму, он обладал своими святынями и своим храмом. Эмигранты из Вавилона, реставрировавшие Иудейское царство в Иерусалиме, не пытались вернуть его в свою орбиту. И по сей день иудеи редко рискуют зайти в город, и обычно проскакивают его на рысях, наглухо закрыв окна своих японских машин, чтоб граната или камень не залетели.

Новая история Наблуса сложилась не удачно. Промышленности в городе мало, отношения с военными властями – самые неудовлетворительные. Но подлинная атмосфера живого, невеселого арабского города, живущего своей жизнь, стоит визита.

В Старом городе три мечети: Большая мечеть, бывшая церковь крестоносцев, Мечеть пророков, где по легенде похоронены десять сынов Иакова, предки Северных колен Израиля, Зеленая мечеть, где Иаков выплакал себе глаза после инсценированного братьями «убийства» Иосифа. Древности Шхема находятся в трех километрах к востоку от касбы, там, где торчит полураскопанный курган Тель-Балата. Холм зарос сорной травой, в траншеи, прорытые немецкими археологами, местные жители из близлежащего села Балата набросали консервные банки и мусор. Археология Шхема остановилась с Шестидневной войной и с установлением израильского военного правления. Израильтяне предпочитали раскапывать места побезопаснее и более тесно связанные с иудейской традицией, вроде Масады.

Несмотря на банки и мусор, руины древнего Шхема потрясают. Самое внушительное – огромная стена циклопической кладки, возведенная всухую, без строительного раствора за две тысячи лет до н. э. Сохранились и восточные ворота, и в них можно войти и сегодня. В центре холма – площадка с колоннами, где, видимо, стоял древний храм Шхема Бет-Баал-Брит, Храм Господа Завета. Храм был огромен, стены его в тридцать метров длиной, пятиметровой толщины, должны были производить внушительное впечатление. В центре рос огромный священный дуб – предок священных деревьев наших дней, о которых мы уже вели речь. У этого дуба – Элон-Морэ – Авраам построил алтарь. Эта традиция указывает на то, что в библейские времена храм Шхема считался священным и был принятым местом поклонения. Самое название шхемского божества – Господь Завета напоминает о Завете (союзе) Авраама с Господом.

Шхем отсутствует в списке городов, завоеванных Иисусом Навитом, и это упущение кричит громче иного упоминания. Действительно, почему «сынам Израиля» не пришлось завоевывать Шхем? Видимо, в Шхеме жили во время Исхода родственные израильтянам племена, и завоевывать их не было нужды, считают некоторые историки.

Со временем Шхем становится столицей Израильского царства. Два царства, со столицей в Иерусалиме и со столицей в Шхеме (а потом в Тирце и Самарии) иногда враждовали, иногда жили мирно. Северное царство было более развитым, оно поддерживало постоянные отношения с финикийцами, сирийцами, Месопотамией. Юг – Иудея – был более отсталым. Север заслонял его и от торговых и культурных контактов. Все же пророки свободно ходили по Иудее – как стало называться Южное царство и по Израилю, то есть по Северному царству.

Древнее царство Израиля утратило свою независимость в 722 г. до н. э. и стало частью Ассирийской империи, а впоследствии ее преемниц – Вавилонской, Персидской, Македонской, Римской, Византийской, Арабской, Оттоманской и Британской. Утрата независимости не смертельнее утраты девственности, и местное население справилось с ней так же, как жители Твери – с присоединением к Московскому царству, а аквитанцы, провансальцы и гасконцы – с подчинением Парижу. Княжество в сто км длиной не могло сохранить независимость в нашем регионе.

Ассирийцы и их непосредственные преемники – вавилоняне и персы – зачастую вывозили или переселяли знать и мастеровых из одного района империи в другой. Это был подлый, но понятный прием. Переселенцы могли рассчитывать только на империю, поскольку с местным населением они не ладили. Они даже не могли толком бунтовать – они не знали страны и не ощущали связи с ней. С другой стороны, их таланты можно было использовать на благо империи.

Тогдашние переселения значительно уступали «этническим чисткам» XX века, которые начались депортацией армян в Анатолии и продолжились массовой высылкой турок из Греции и греков из Турции. В 1944 году на восток покатились эшелоны с чеченцами, ингушами, крымскими татарами, а после войны миллионы этнических немцев были выселены из родных мест в Судетах, Пруссии, Померании, и вывезены в Германию. Миллионы жителей Индии стали беженцами. Жертвой страшной «этнической чистки» стали палестинцы в 1948 году. На наших глазах прошли массовые депортации на Балканах и в Африке. Армяне были вычищены из Баку, а азеры из завоеванных армянами территорий. Ничего подобного не происходило в прошлом, но не потому, что люди были лучше. До победы идеи «этнического государства» такие меры просто никому не приходили в голову.

Империи ограничивались куда более скромными действиями – они организовывали колонии отставных солдат, высылали местную знать в изгнание. Так македонские солдаты, а за ними римляне получали землю в Палестине, так Российская империя заселила Грозный, а оттоманы селили верных черкесов на окраинах империи. Ассирийцы держались в тех же пределах: после покорения Израильского княжества они выселили знать, ученых и ремесленников. Они основали поселения колонистов из Месопотамии, но в целом общий этнический состав Северного Нагорья вряд ли изменился – лишь несколько тысяч человек из сотен тысяч населения были «уведены в плен», депортированы. По местной традиции, они были вскоре возвращены.

Их южные соседи, жители Иудеи, не сомневались, что к северу от их границ живут те же израильтяне. Во времена царя Хезекии, уже после падения Севера, они звали северян к поклонению в Иерусалимском храме[13], не считая их иноземцами. Со временем на территории бывшего Израильского княжества сложилась своя вера, которая порядком отличалась от иудейской, а население стало называться «самарянами» (или «самаритянами», где лишнее «т» пришло в русский язык из греческого), по названию своей столицы Самарии. Так русских называли «московиты». Когда-то все население Северного Нагорья было самарянским, но со временем и оно в основном перешло в ислам. Этот процесс шел медленно и завершился только к XVIII веку. Самарянами по вере остались только члены семей священников.

К этой маленькой секте принадлежит около пятисот человек. Их можно повстречать в Наблусе, в квартале Сумара и на вершине священной для них горы Гризим. Другая колония самарян живет в Холоне, среди рижских и виленских евреев. Они гордятся своим историческим прошлым, и охотно рассказывают, что и Зеленая мечеть Наблуса была когда-то самарянской синагогой. Рядом с ней, в касбе, самаряне жили до недавних времен, но несколько лет назад они вышли из касбы и поселились в западной части города, в квартале Сумара в зеленом пригороде вилл Рафидие. В Сумаре они живут дверь в дверь и окно в окно, образуя нечто вроде просторной касбы. Войти внутрь можно через ворота синагоги, и тогда открывается лабиринт переулков в два метра шириной между вполне современными двух-трех-этажными домами.

Самарянская синагога похожа на мечеть, и богослужение напоминает мусульманское (как еврейское богослужение в Стокгольме похоже на богослужение в лютеранской кирхе). Мы встречали субботу у самарян в Рафидие – мужчины в красных фесках сидели, скрестив ноги по-турецки на молитвенных ковриках, обратившись лицом к молитвенной нише – не то – к священной горе Гризим, не то к Мекке. В нише лицом к молящимся сидел хазан, но все пели в один голос молитву, ничуть не напоминавшую иудейскую. Время от времени все падали ниц, как поступают мусульмане ежедневно и евреи в Йом Кипур.

Мне было приятно сидеть меж ними в этой мечетеобразной синагоге – «туземные евреи» (как называют их наблусцы) были недостающим звеном между мной и палестинцами, дружелюбным Ближним Востоком. Ведь религия обычно отделяет сидящих на полу и носящих чалму от сидящих на стульях и носящих шляпы. Здесь и теологически было что-то, связующее меня и Наблус.

Самаряне считают себя прямыми потомками древнего Израиля, порвавшими с иудеями в глубочайшей древности, в XI в. до н. э. Название «самаряне» они производят не от города Самарии (Шомрон), но от слова «шомрим», «Хранители (Завета)». Еще до того, как Ковчег завета оказался в Шило, он стоял, по иудейской Библии – на горе Эйвал, по самарянской – на горе Гризим. Затем, по иудейской Библии, ковчег перекочевал в Шило, а по самарянской версии, оставался на горе Гризим, пока (в XI в. до н. э.) среди потомков Аарона не возник спор, кто должен быть первосвященником, Узи бен-Буки из дома Элеазара, сына Аарона, или его родич Эли (Илий) из дома Итамара, сына Аарона. Старший по возрасту Илий победил, перенес святыни в Шило, и первосвященство перешло к младшей ветви ааронидов, потомкам Итамара.

Перенос святыни в Шило является главной катастрофой самарянского культа, соответствующей разрушению храма у иудеев. Потеря независимости в VIII веке до н. э. прошла для них незаметно. Итак, самаряне, по их собственной версии, это те, кто остался верен горе Гризим и дому Элеазара, когда прочие сыны Израиля поклонялись в Шило.

О династической пертурбации в роду первосвященников рассказывает Иосиф Флавий: «дом Элеазара служил перед Господом вплоть до дней Узи бен-Буки, после чего первосвященником стал Илий из дома Итамара». Иосиф Флавий пишет, что после прихода Александра Македонского самаряне построили храм на горе Гризим. Храм привлек иудейских священников, не принявших расистскую концепцию Эзры-книжника. Эзра требовал прогнать тогдашних «русских жен», прогнавшие – остались в Иерусалиме, а отказавшиеся – ушли на гору Гризим. Храм был сожжен Иоанном Гирканом, хасмонейским царем Иудеи.

Современные самаряне отрицают это, говоря, что на горе Гризим никогда не было храма, сама гора настолько свята, что в храме не нуждается. Видимо, таким образом эта община вытеснила из памяти травму разрушения храма. В наши дни археологи обнаружили руины храмового комплекса на горе Гризим, который был построен по крайней мере за сто лет до Александра Македонского. Археологи подтвердили, что храм был сожжен Иоанном Гирканом. Таким образом, традиционная иудейская точка зрения, по которой храм на горе Гризим был построен в подражание иерусалимскому храму при Александре, оказалась несостоятельной.

На месте храма император Зенон построил в 484 году внушительную церковь Богородицы. Сохранился ее восьмиугольный фундамент, обнесенный мощной стеной. Христианство плохо прививалось в Самарии. Немногочисленные паломники византийских времен, забредавшие в Самарию, рассказывали о враждебности самарян. Есть разногласия, что было раньше, яйцо или курица, построил ли сначала Зенон церковь, или сначала восстали самаряне и ранили епископа Неаполиса. Подобный спор ведется и относительно работ Адриана в Иерусалиме – предваряли ли они, или последовали за восстанием бар Кохвы.

К северу от церкви виден красивый малый пик Тель аль-Рас. На нем в 135 году император Адриан построил храм Юпитера, и монументальную лестницу, ведущую в город. Раскопки на Тель аль-Рас вел МакКормик в 1966 году. Он склонялся к мысли, что и более ранний храм самарян стоял там же. Но Ицхак Маген доказал в 2000 году, что забытый самарянами храм стоял на месте церкви Богородицы.

После разрушения церкви, возле нее был построен типичный палестинский вали с крутым куполом, где по местной традиции похоронен шейх Ганним, местный уроженец и визирь Саладина. Мусульмане посещают его могилу и дают тут обеты. Иудеи считают, что это – гробница Хаммора (Еммора) (Быт. ЗЗ), отца и градоправителя Шхема в дни праотца Иакова.

К северу от развалин церкви – большая плоская скала. По самарянской традиции, это Краеугольный камень мира, скала, на которой Господь воздвиг мир. Иудеи считают, что Краеугольный камень находится в Иерусалиме, на Храмовой горе под Золотым куполом. Чуть к востоку – другая скала, где, по самарянской традиции, Авраам приносил в жертву Исаака (иудеи считают, что заклание происходило на Краеугольном камне, в Иерусалиме). Чуть к западу – Двенадцать камней. Когда сыны Израиля под водительством Иисуса Навина перешли Иордан «как посуху», они взяли с собой двенадцать камней, в память о переходе и вступлении в Землю Обетованную. Эти камни, по еврейской Библии (Нав. 4) были поставлены в Гилгале к востоку от Нагорья, а по самарянской – тут и находится Гилгал. Хотя место обозначено, распознать камни нелегко.

Самый интересный день для посещения горы Гризим – канун самарянской Пасхи (самарянский календарь не совпадает с иудейским, христианским или мусульманским). В Пасху поездка на гору Гризим похожа на путешествие в машине времени. В день Пасхи на самарян любо-дорого посмотреть, выглядят они парадно и экзотично. Молодежь в белоснежных праздничных одеждах, старики в халатах с оторочкой, первосвященник, одетый во все зеленое, с тюрбаном на голове – мусульманские обычаи повлияли на самарян. Практически вся община собирается в этот день на горе, приезжают и самаряне из Холона. Они останавливаются в своих домах – незадолго до Шестидневной войны король Хуссейн подарил им землю на вершине горы, и они отстроили себе дачный поселок, где они проводят лето, а то и весь год. После Шестидневной войны израильские военные власти помогли и самарянам Холона построить себе дачи рядом. Сейчас большинство самарян живет круглый год на горе, они открыли ресторан, водят туристов и охотно беседуют о старине.

Израильтяне пытались их использовать в своих целях, но самаряне остались верны своим палестинским корням, и не проиграли. Сейчас они посылают своего представителя в палестинский парламент, и пользуются хорошим отношением окрестного мусульманского населения. С иудеями они тоже не ссорятся, и получают двойную помощь. Один из самых грамотных и разговорчивых самарян, Бенъямим Цедака, живет в Холоне. Он всегда готов поговорить о самарянской вере.

В начале века на всем свете оставалось всего 130 самарян, но сейчас эта маленькая секта отдышалась, возникла даже проблема жилья для молодых пар. Все же у самарян видны следы вырождения. У многих заостренные птичьи лица– так Жан Гранвиль рисовал струльдбругов, бессмертных стариков, в Третьем путешествии Гулливера. Это следствие браков между близкими родственниками – явление, неизбежное для маленькой общины, в которой уже несколько поколений мало дочерей и много сыновей и не разрешается жениться на иноверках. Самаряне Наблуса не женятся на иудейках, в отличие от самарян Холона.

Все самаряне собираются на Пасху на горе Гризим. На маленькой площадке вырыты глубокие ямы, выложенные камнями, вроде колодцев – это печи, в которых пекут туши баранов. Только тут я понял, как выглядела библейская «пещь огненная». Когда печи раскаляются, в них закладывают освежеванные туши баранов на огромных деревянных вертелах, накрывают крышкой из травы и глины и оставляют на несколько часов, как в полинезийской глиняной печи. Первосвященник читает слова Торы, произнося их с древним самарянским, малопонятным израильтянам выговором, и когда он доходит до слов «и заколет агнца», совершается заклание.

Дым костров и печей покрывает всю площадку, члены общины целуют друг друга в плечо. Женщины берут кровь и мажут ею косяки домов и лбы всех членов общины. Баранов потрошат и кладут в печи, и все самаряне расходятся по домам, чтобы вернуться ровно в полночь. В полночь они открывают печи, вынимают баранов и едят с превеликой поспешностью, препоясанные в путь, готовые к Исходу. С иноверцами – включая иудеев – они не делятся, так что и ждать не стоит.

Отношения между иудеями и самарянами исторически сложились неудачно, и обе стороны старались как можно больше нагадить друг другу, не гнушаясь обращениями к имперской власти. Когда при царе Антиохе на иудеев обрушились гонения, самаряне живо отмежевались, и (по словам иудея Иосифа Флавия) послали Антиоху следующее послание: «Богу Антиоху Эпифану от сидонцев, живущих в Шхеме… нас винят, что мы сродни гнусным иудеям, которых постигла справедливая кара, но мы на самом деле выходцы из Мидии, Персии и Сидона. Мы чужды иудеям и их обычаям, и просим, чтобы наш храм на горе Гризим, который в настоящее время не имеет имени, был посвящен Юпитеру Эллинскому». Иосиф Флавий заключает: «Таков уж нрав самарян: когда иудеи в беде, они отрицают всякое родство с ними, но когда фортуна улыбается иудеям, они сразу говорят о своей связи и напоминают, что и они израильтяне и ведут свою родословную от Иосифа, Эфраима и Менаше».

Иудеи, со своей стороны, устроили праздник, когда Иоанн Гирканский разрушил храм самарян. Но гораздо важнее для нас понять, как было положено начало вражде. Как увидит читатель, этот древний спор удивительно напоминает нынешний иудейско-палестинский конфликт.

В 586 г. до н. э. вавилоняне покорили Южное Царство – Иудею – и увели священников, ремесленников и знать в Вавилон. В Вавилоне и прочих больших городах со временем возникла новая религиозная община с новым названием – «иудеи». Через много лет иудеи, считавшие себя потомками изгнанников «вернулись на родину», подобно тому, как возвращались освобожденные рабы из Америки на Западный берег Африки, в Либерию. И хотя вавилонское разорение не повлияло на этнический состав населения – 95 % населения осталось на месте – после «возврата» уже все было иным. Реставрация была романтической идеей и, как и многие романтические идеи, обернулась полной неудачей.

Когда иммигранты-иудеи решили построить свой храм в Иерусалиме, население Самарии также хотело принять в этом участие, говорится в иудейских источниках. До изгнания такая просьба была бы с восторгом уважена, более того – об этом только и мечтали жители Иудеи. Со временем разрыв между иммигрантами и местными жителями сгладился бы, ведь этнически, лингвистически, религиозно и культурно жители Самарии были куда ближе к жителям Иудеи, чем, скажем, хетты, прекрасно ассимилированные еще до установления монархии. Но реставраторы-иудеи были совсем другими. Среди их первых актов было массовое изгнание «жен-иностранок» – Руфи повезло, что к тому времени она умерла. Следующим шагом был разрыв с северянами и отказ от их приношений.

Профессор Хаим Тадмор объясняет этот поворот так: вернувшихся иудеев отделяла от остававшихся в Палестине жителей страны не столько религия и кровь, сколько травма Изгнания. Остававшиеся в стране израильтяне, на севере и юге Нагорья, мало изменились за прошедшие сто лет. Как и до вавилонского пленения, они поклонялись Богу Израиля и местным богам на своих высотах, пахали землю, сажали оливы, давили виноград и жили, как могли. Но если местное население не изменилось, «вавилонские пленники» изменились.

До эмиграции знать и священство Иудеи не были оторваны от народа – страна была слишком мала и слишком бедна. Верхушка прекрасно знала обычаи народа и жила в соответствие с ними. В Вавилоне эмигранты прошли через знакомые всем эмигрантам изменения – они варились в собственному соку, спорили о своих делах, старались доказать друг другу, кто более верен иудейским идеалам. Да и выходцы из Иудеи были лишь маленькой частью большой иудейской общины Междуречья. «Возврат» эмигрантов в обозе победившей персидской армии был столь же болезненным для Иудеи, как для Франции возврат роялистских эмигрантов в обозе союзных армий после поражения Наполеона.

Травма эмиграции породила сепаратизм и манию чистоты крови и веры. Меньшинство на чужой земле, эмигранты в Вавилоне должны были, чтобы сохраниться и уцелеть, соблюдать сегрегацию. Сегрегацию они принесли с собой в Палестину. Тогда-то и произошел трагический раскол между пришельцами и местными жителями.

В те дни возникло выражение «ам ха-арец», «туземец», «мужик», и по сей день означающее «невежда». Так называли вернувшиеся из Вавилона эмигранты местных, палестинских израильтян. Со временем отношения в маленькой общине вокруг Иерусалима несколько сгладились, туземцы смогли – как негры во Французской Африке – приобщиться к культуре пришельцев как, например, сделал много веков спустя рабби Акива, рассказывавший о своей лютой ненависти к книжникам – преемникам эмигрантской элиты. Население Северного Нагорья осталось вне сферы влияния иерусалимской общины. Провал интеграции местных жителей Севера указывает на неудачу реставрации Иудеи.

Реставраторы изолировали абсолют – чистую субстанцию единобожия, которая подспудно существовала в творчески более насыщенные времена до вавилонского плена. Эта чистая субстанция легла в основу христианства и ислама и повлияла на ход человеческой истории. Но цена за извлечение абсолюта была самоубийственной – мертворожденное общество. Описывая египетскую цивилизацию, Тойнби пишет, что возрожденное Египетское царство имитировало свой древний образец и уже поэтому было мертворожденным. Реставрированная Иудея имитировала не существовавший никогда идеал монотеизма и чистоты, практически создала посмертно высшее достижение своей цивилизации, как Юстиниан создал самый совершенный свод законов погибшей Римской империи. Подлинное религиозное творчество шло в Нагорье, его кодификация, формализация, абсолютизация – работа «реставраторов» из Вавилона.

Желание «найти злодея», на котором основываются авторы детективов, вполне универсально. Мой дядя, здоровенный фермер из села Беер-Тувья, с руками толще ляжек Брижит Бардо, совершенно серьезно считает злодеем еврейской истории царя Соломона, а непонятым спасителем – Авессалома. «Авессалом не стал бы разорять страну во имя создания гигантских сооружений, он был солдатом, а не изнеженным принцем, как Соломон. Победил бы Авессалом – Север не отделился бы», – говорит мой дядя.

В супердетективе еврейской истории, в моей версии я бы избрал на роль злодея – Эзру, который оттолкнул жителей Самарии, изгнал «иностранных жен» и детей смешанных браков и создал мертворожденную теократию, основанную на чистоте крови и веры. Создатели Второго Храма подготовили и его разрушение. Иными словами, трагедия заключалась не в отделении севера от юга (после смерти Соломона), но в неприятии северян и южан «вернувшимися» иммигрантами.

Глава XI. Три столицы

Неподалеку от Тель-Балаты находятся еще два места, святые для мусульман, христиан, иудеев и самарян. Одно из них – гробница Иосифа Прекрасного, сына Рахили и Иакова, родоначальника племен Израиля. Иосиф умер в Египте всемогущим министром фараона, его тело было набальзамировано, помещено в стеклянный гроб, а гроб опущен в Нил – для того, чтобы сыны Израиля не смогли покинуть Египет. Но в час Исхода гроб всплыл сам, евреи унесли его с собой и похоронили в Шхеме.

Гробница Иосифа – довольно новое здание, под которым – глубокая, уходящая на 17 метров вниз пещера. Там, по легенде, покоятся мощи. Гробница была захвачена иудейскими религиозными поселенцами из Элон-Море, поселка «активистов» на горе Джабль-эль-Кабир, против Гризим и Эйваль. Туристу и паломнику сюда нет доступа. Я был здесь с двумя русскими паломниками, православным и иудеем. Мы гуляли по Наблусу, заглянули к самарянам, посетили Зеленую мечеть, испили воды из колодезя Иакова, и решили проведать одного из любимых героев мировой литературы – Иосифа Прекрасного. Палестинский полицейский, стоявший на посту, старый служака англо-иорданской закалки, сказал нам: «Попробуйте, подойдите. Но вас не пустят». Так оно и оказалось. Молодые русские ребята в израильской военной форме, с автоматами и в касках, выглянули из-за крепостной стены и сказали нам, что в гробницу можно попасть одним путем – поехать в штаб дивизии за город, пройти там проверку безопасности и допрос, затем приехать сюда на бронированном армейском автобусе. Мы отказались от сомнительного удовольствия.

К востоку от гробницы Иосифа – Колодезь Иаковлев. Он находится в неглубокой крипте церкви, а шахта колодца уходит на 40 метров вниз. Одно время колодезь почти забили – паломники бросали камешки вниз, чтобы убедиться в его глубине. Сейчас, чтобы умерить пыл паломников, на краю колодца стоит кувшинчик с водой. Можно его наклонить и через долгое время услышишь всплеск. Вода колодца превосходит по чистоте и вкусу воды источников Аскара, замечает Смит.

Церковь над колодцем пока недостроена. Царь Николай Второй собирался построить церковь, но русские успели возвести только «первый этаж» – треть запланированной высоты. Разразилась революция и церковь осталась недостроенной. Этим она напоминает недостроенную церковь русского Горнего монастыря в Эн-Кареме. Минувшие годы стерли клеймо новизны с церкви, и скоро ее можно будет выдавать если не за византийскую, то за творение рук крестоносцев. Она построена на фундаменте двух более древних церквей. Недавно иерусалимский патриархат приступил к достройке церкви.

С Колодезем Иакова связан рассказ об Иисусе (Иоанна, 4), остроумный и занятный. Иисус попросил у самарянки воды напиться, а та, вместо того, чтоб налить воды, принялась допытываться: «Как это ты, иудей, просишь воды у самарянки?» – ведь иудеи не пьют из сосудов самарян, опасаясь ритуальной нечистоты. Иисус ответил ей: «Если бы ты понимала, то ты у меня попросила бы воды живой».

Колодезь Иаковлев расположен в цветущем саду, подлинном оазисе, где можно провести жаркие полуденные часы. Присматривает за ним живой и разговорчивый монах-грек, хорошо знающий иврит и даже немножко говорящий по-русски. Выглядит он, как типичный американский хиппи шестидесятых годов, эдакий «фрик» в фиолетовой рясе, худой и жилистый, с бородой и горящими глазами. Как и подобает еретическому Шхему – во времена Второго Храма сюда бежали из Иерусалима нарушители субботы и сомневающиеся в Законе – монах разработал себе необычную концепцию.

По его словам, Пятикнижие Моисея, Тора, было переведено на иврит с греческого. Сначала Тора, как и Новый Завет, была написана по-арамейски, продолжал монах, переведена с арамейского на греческий, а тем временем арамейский оригинал погиб, и иудеи перевели Тору с греческого на иврит. Выдумки грека прекрасно выписывались в шхемский этос.

Монах рассказал нам, что он был главным героем в деле поимки Ашера Рабо, фанатика-убийцы из близлежащего еврейского поселения Элон-Море. Хотя страшная история Рабо прошла по пятым и десятым страницам израильских газет, я не помнил, как именно его поймали. Рабо конкретизировал туманные абстракции идеологов иудейского религиозно-националистического фанатизма, – от Меира Кахане и до «Совета района Гило за искоренение миссионерства»: он зарубил топором несколько монахов, священников и монахинь на протяжении трех лет. Суд признал его сумасшедшим, но в его сумасшествии была система. Убийца считал своим долгом очистить Страну Израиля от христиан и вернуть святые места иудеям.

По словам грека, убийца несколько раз приходил с топором под полой, стараясь застигнуть его одного. Однажды соседи сказали монаху, что странный человек бродит вокруг. Монах устроил засаду на Рабо, спустил на него собак, кинулся на убийцу, скрутил его и передал полиции. К моему вящему удивлению – после рассказа о переводе Библии я сомневался в греке, – рассказ монаха был подтвержден полицией.

К востоку от иерусалимской дороги лежит село Ауарта, столица самарян на протяжении веков. Ее жители перешли в ислам в период позднего Средневековья. Первосвященники самарян жили в Ауарте вплоть до XVII века, когда скончался последний прямой потомок Аарона, Соломон бен-Пинхас. Тогда первосвященство перешло к левитской линии, и первосвященники переехали в Наблус.

Ауарта связана с израильско-самарянской историей изначально: по традиции, здесь жил Авишуа, сын Пинхаса сына Элеазара сына Аарона, брата Моисея и первого первосвященника, и здесь он собственноручно переписал в 13 году по вступлении сынов Израиля в Ханаан (3400 лет назад) свиток Торы, хранящийся и поныне в самарянской синагоге на горе Гризим.

Ученые, как и следует ожидать, не верят в баснословную древность свитка и датируют его кто третьим, а кто четырнадцатым веком н. э. Но самарянская Тора лучше масоретской иудейской, – она составлена на основе большего числа древних палестинских свитков и более тщательно отредактирована. Между иудейской и самарянской Торой – более 6000 разночтений, из которых самые важные касаются горы Гризим. По самарянской Торе, поклонение на горе Гризим относится к числу Десяти заповедей. Место заклания Исаака Авраамом также указано как «гора Морэ», а не «гора Мория», что понимают, как ссылку на окрестности Наблуса. Самарянская Тора написана древним еврейским письмом, в то время как иудейская написана «квадратным вавилонским» шрифтом.

В Ауарте немало святынь: к западу от села Неби-Узейр, которую самаряне считают гробницей первосвященника Элеазара. В центре села Неби Муфадал, по самарянски – гробница первосвященника Итамара. К востоку, на кладбище, вали Узират, считают гробницей первосвященника Пинхаса.

В Ауарте, как и в других селах Восточной Самарии, многие феллахи соблюдают и по сей день упомянутые в Библии обычаи. Один из израильских краеведов, Пик, обратил на это внимание и опубликовал пару статей на эту тему. Интересно, к каким выводам пришел Пик, интересно потому, что это показывает логику израильтян. Нормальная логика говорит, казалось бы: феллахи сохранили древние обряды и названия сел, значит, они – потомки обитателей древней Палестины. Израильская логика, логика Пика обратна: то, что они сохранили древние обычаи, подтверждает право иудеев на Палестину и доказывает, что у хранителей этих обычаев нет никаких прав на Святую Землю. Феллахи – потомки древнего Израиля должны быть изгнаны, по такой логике, во имя вернувшихся иудеев.

Мое любимое самарянское место – Хирбет Самра, рядом с «еврейской» дорогой, обходящей стороной Туль Карем, к западу от еврейского поселения Эйнав. На этот холм ведет тропа, и даже легкий проселок, но его трудно заметить. На холме – руины красивой самарянской синагоги, ориентированной на гору Гризим, удивительный полукруглый атриум, сохранившаяся апсида, колонны, резервуары для воды. Рядом – стены крепости местного значения. На вершине хорошо дышится, открывается замечательный вид на всю Западную Самарию. Множество самарянских мозаик оказалось в Израиле, как в музеях Иерусалима, так и в краеведческом музее в Рамат-Авиве. Но в Хирбет Самра мозаика осталась на месте.

К северу от Наблуса лежит село Себастия, бывшая когда-то столицей Израильского княжества. Тогда она звалась Самария (Шомрон), а Ирод Великий ее перестроил и переименовал в Себастию (Севастополь). Это подлинная пятизвездочная достопримечательность, город, в котором правил Ахав, одна из самых блестящих столиц Ближнего Востока. Ее основал Омри, первый исторический царь Израиля (III Цар., 16). Себастия превращена в национальный парк, наподобие Кесарии, но рядом сохранилась палестинская деревня, и разрыва между древностями и нашим днем не ощущается.

В Себастии – хорошенькие и неробкие девушки, они могут ответить взглядом на взгляд. Древний византийский собор Иоанна Крестителя (считается, что Иоанн был погребен в Себастии) плавно переходит в мечеть св. Иоанна (Нэби Яхия), и в ней молятся современные потомки жителей Себастии. Вход в церковь – с площади, на которой стоит римский фонтан, поставленный англичанами. Внизу – а уровень древней церкви гораздо ниже уровня площади – лес колонн. Собор был построен, видимо, в четвертом веке, пострадал в 614, еще более того пострадал от большого землетрясения 747 года, но был отстроен крестоносцами. Крестоносцы построили три нефа, кончающиеся апсидами, и пересеченные трансептом, в то время как византийский собор был значительно больше. Между колоннами два маленьких сооружения. В одном – капители церкви (другие капители находятся в Стамбуле), в другом – вход в крипту, где был похоронен Иоанн. В крипту ведет крутой спуск, в южной стене – погребальные ниши. В одной из них, по традиции, было погребено обезглавленное тело Иоанна.

К востоку от церкви и мечети, в узкой улочке села, был раскопан некрополь с роскошными саркофагами и гробницами. Чтобы увидеть следы более древних сооружений, надо пройти на запад от мечети, в археологический парк Себастии. Прямо на площади – остатки форума и базилики времен Ирода. К югу от форума – несколько рядом старой стены времен израильского царства. Широкая тропа ведет дальше на запад, по краю холма, и приводит к роскошному театру 3 в. Более древняя башня была построена в эллинистический период из клинообразных камней. Каждый удар тарана только глубже вбивал эти клинья и укреплял стены башни.

Стены дворца Омри стоят вперемешку с более поздними иродианскими структурами. Тут были найдены знаменитые барельефы слоновой кости, «клад Самарии». Немного подальше, за поворотом – крохотная византийская базилика Обретения Пречестной Головы св. Иоанна Крестителя. Она прекрасно сохранилась, над входом в крипту стоит маленькая часовня. Заглянув в нее, можно увидеть следы фрески – наверху Усекновение головы, внизу – Обретение.

Себастия была изначально связана с почитанием св. Иоанна, который был казнен на другом берегу Иордана, в Махероне. Традиция гласит, что ученики Иоанна принесли его тело в Себастию на погребение. Блаженный Иероним отмечает в своем переводе «Ономастикона»: «В Себастии сохранились мощи св. Иоанна». Иродова колоннада стоит вдоль новой дороги, прямо связывающей древности с иерусалимским шоссе. Гораздо приятнее проехать через деревню и выпить кофе на маленькой площади у мечети. Неподалеку интересное село Накура с красивым подземным залом источника: там праздновали «маюмас» жители римской Себастии.

Третья столица Израиля, или, точнее, вторая – после Шхема и до Себастии – Тирца. Дорога на Тирцу выходит из Наблуса и ведет круто вниз, в долину Иордана, к Джифтлику, к мосту Дамия, который соединяет Циз – и Транс-Иорданию. Через несколько километров вы увидите на излучине дороги водопады, ручьи, несколько кафе на открытом воздухе. Тут дорога пересекает води Бейдан, место совершенно фантастическое и невероятное, мокрый и красивый оазис, такое чудо природы, что никто вас не упрекнет, если вы дальше не поедете.

Выпив кофе и закусив хуммусом с фалафелем посреди ручьев, вернитесь на тридцать метров в сторону Наблуса по шоссе и подымитесь по ступенькам – там начинается тропинка, ведущая вверх по вади Бейдан.

Вся прогулка до самого верхнего источника занимает 15–20 блаженных минут. В русле вади стоят мельницы, текут потоки воды, прямо реки, ниагары, растут лимонные и апельсиновые деревья, тростники, бамбук. «Рай» на иврите – «ган эден», то есть «орошаемый сад». Меж струй стоят хорошие, прочные дома поселившихся здесь жителей Талузы. Во времена мандата власти не разрешали здесь селиться, но после 1948 года талузцы понемножку превратили свои летние шалаши, в которых они проводили несколько жарких недель, в постоянные дома.

Туристов в этом оазисе не бывает, и если вы пойдете по утоптанной тропинке меж корней и ручьев, вас наверняка окликнут местные жители и угостят кофе и фруктами. Дома повыше выглядят, как в Африке, и жители сидят перед ними и плетут корзины из тростника, которые потом продают у дороги, там, где находятся кафе. Мест, где вода свободно течет, в Святой Земле совсем мало. Я не уверен, что, приехав прямо из Европы или Америки, вы поймете и оцените несказанную прелесть Бейдана. Но стоит походить день-другой по выжженной земле Восточной Самарии, и вы поймете, почему все останавливаются на этом повороте дороги.

Воды Бейдана текут с Миндальных гор, Тур-Луза или просто Талуза наших дней. Туда стоит подняться на ханами – посмотреть на цветение миндаля в феврале, когда вся гора зелена и бела. Подъем к селу Талуза начинается немного дальше, там, где от шоссе Наблус-Джифтлик отходит дорога на Тубас. Между этими двумя дорогами круто вверх идет дорога на Талузу. Сама Талуза – живописное село, дома прочны, жители хорошо одеты, у них много коней. На джипе или коне можно проехать прямиком от Талузы на Асира-эль-Шмалие, и оказаться на самарийской дороге, таким образом окружив Наблус с севера. Весь этот район напоминает Альпы – далекий, горный и вполне процветающий. До недавнего времени Талузу считали древней Тирцей, но сейчас археологи предпочитают другое место.

Спустившись с Миндальных гор, поверните на Тубас и со временем вы увидите справа солидное, британской постройки здание полиции, окруженное колючей проволокой. В нескольких сотнях метров от полиции, к юго-востоку торчит внушительная башня постройки крестоносцев. На нее легко подняться – и по сей день ее было бы нелегко взять. Она окружена рвом и земляными укреплениями. С вершины башни – прекрасный вид на цветущую долину вокруг. Таких долин, как долина Тубаса, мало в Святой Земле. К югу от башни в зарослях тростника течет маленькая речка, она пересекает дорогу в бетонированном акведуке, и там можно искупаться.

Сам Тубас (Тевец), маленький городок в долине, был важным центром в древности, и при его осаде был убит Авимелех, разоритель Шхема[14] – женщина сбросила ему на голову кусок жернова. К югу от источников Эн-Фара и к западу от дороги лежит невысокий холм Тель-эль-Фара, – руины Тирцы.

Тирца и ее сады в долине были образцом красоты и с ними сравнивал свою возлюбленную певец Песни Песней[15]. Холм был раскопан, и, несмотря на посадки крестьян, можно увидеть уже знакомые нам циклопические стены и мощные ворота древней Тирцы – современницы Аи (Гая). Тирца пережила расцвет в XXVII веке до н. э., разрушена в XXV веке до н. э., отстроена в XX в. до н. э., но куда в меньших размерах, в ней царил Иеровоам, Баса, Зимри и Омри. Последний и перенес столицу в Самарию, а Тирца полегоньку захирела и исчезла, оставив лишь курган на краю долины.

Глава XII. Египетская интермедия

Первые письменные упоминания об иудеях относятся к персидскому периоду, и они найдены не в Палестине, и не в Вавилоне, а на юге Египта – на острове Элефантина. Туда хорошо поехать зимой. «Хорошо жить в Палестине – можно проводить лето в Ливане, а зиму – в Египте», – пошучивали в те времена, когда еще можно было проехать из Бейрута в Каир, через старые финикийские города Тир и Сидон, сквозь тоннель под белой скалой Рас Накуры, или по «лестнице Тира», мимо поселка немецких евреев Нагарии, по побережью через Акку, Яффу, Газу и Кантару – в долину Нила, в теплый Египет.

Самая холодная пора в Палестине, когда стоит смотаться в Египет – между Ханукой, праздником Маккавеев, соответствующей Декабрьским идам, и одним из трех праздников Нового Года, в зависимости от того, какой год выпадет раньше. Новый Год– это первое дыханье весны, и в Китае и Японии его празднуют в новолуние Адара, в Персии – в полнолуние Адара – двумя неделями позже. До Вавилонского пленения древние израильтяне дотягивали до новолуния Нисана, когда был сотворен мир, а в Палестине празднуют еще и Новый Год деревьев – за две недели до китайского Нового года, в полнолуние Швата, когда расцветает миндаль. В полнолуние Швата дети сажают саженцы и поют песенки о цветущем миндале, и у замерзших жителей Иерусалима появляются первые надежды на тепло. Но эти надежды неизменно обманывают – как и японская уме – но – хана, миндаль цветет в последние холода, которые могут застрять до персидского Нового Года – до праздника Пурима, праздника Эсфири, весенней катавасии с ряжеными, как на масленицу, с треугольными маковыми пирожками, «ушами Амана» вместо блинов.

Почему иудеи празднуют персидский Новый Год? Иудеи жили в Персидской империи (от падения Вавилона до победы Александра, и от Индии до Нубии) хорошо и надеялись на лучшее. У иудаизма был шанс стать официальной религией в империи Ахеменидов – главной ближневосточной империи, преемницы Соломонова Царства. Установление Пурима в персидский Новый Год могло бы перекинуть мост между иудеями и прочими подданными Суз, но пришел Александр, Персия перестала быть «универсальным государством Ближнего Востока», и идеи иудаизма смогли справиться с эллинистическим влиянием лишь через тысячу лет, через ислам. Пурим так и остался напоминанием об упущенных возможностях для самостоятельного развития Ближнего Востока под персидской державой и с иудейской верой.

После пончиков Хануки и до пирожков Пурима, когда Святую землю заливают благодатные дожди, мудрые люди едут в теплый Египет. Так поступил и Авраам, когда, то ли в поисках Бога, то ли от холода, он откочевал на юг, в уделы фараонов. С собой он взял лишь жену, Сарру, но дойдя до границы, испугался, не отберут ли ее египтяне. Комментатор Библии XI века шампанский винодел и мудрец р. Шломо Ицхаки (или РАШИ) задался вопросом: почему праотец раньше об этом не подумал? И объяснил так: Сарра была скромна, и до путешествия на юг Авраам ее толком не разглядел (отсюда и взялся обычай свадебного путешествия– в пути, мол, больше разглядишь, а поэтому негоже ехать человеку в Египет одному), и вообще, все дурнеют от дорожных передряг, а Сарра, кочевница по крови и по масти, лишь похорошела. А еще увидел Авраам, что египтяне куда чернее арамейцев, и слишком уж заглядываются на светлую, по их меркам, Сарру. Смутился Авраам и попробовал провезти жену контрабандой, в сундуке, но египетские таможенники заподозрили старого бедуина – а вдруг гашиш везет или беспошлинные французские духи – и открыли сундук.

Поездка в Египет – поездка по туристским местам со своими недостатками, и в первую очередь – встречей с другими туристами. Хороших туристов вообще не бывает. Каждый настоящий путешественник мечтает о том, чтобы контора Кука и ее меньшие братья обанкротились, и чтоб банковские клерки ездили в отпуск на ближайшее взморье и не портили вида дальних экзотических стран. Туристы приводят к повышению цен, к возникновению ресторанов и гостиниц – обираловок, они развращают туземцев, общаются только между собой и практически не дают путешественнику повстречаться с интересными местными жителями. Как хорошо было путешествовать до первой мировой войны, когда европейского путешественника – большую редкость – привечали вожди, султаны и паши. Сейчас вместо этого приходится торговаться с таксистами, в отелях и ресторанах.

Египет начинается с Эль-Ариша, где еще недавно израильские солдаты съедали последнюю порцию хуммуса, покупали бритвы и садились в зеленые автобусы с надписью «Спецрейс», чтоб отправиться в Тасу, Бир-Гафгафу, Фаид, Суэц. Сюда же возвращались по пути домой, заходили к Вильямсу (существующий и поныне ресторан) съесть «чипе», рыбы, довольные тем, что миновал снаряд на понтонном мосту или мина на Джабль-Атаке. Эль-Ариш был столицей Синая – глядя из Бир-Тмаде, или другой синайской дыры. Городок изменился с тех пор, как мы его оставили. Он разросся, обзавелся гостиницами и настоящими ресторанами.

Но самый большой сюрприз – местные жители сохранили добрую память об израильском правлении. Годы назад я видел, как поваренок из тель-авивских трущоб измывался над пацаном-бедуином, видел, как относились к бедуинам на строительстве в Синае, и все эти обиды забылись, как не были. Повсюду, от Эль-Ариша и до Кантары, помнят справедливых, мудрых, добрых, богатых и щедрых израильтян.

Дорога на Каир ведет мимо лагуны Бардавиля. В древности тут было устье восточного, Пелузийского рукава Нила, но река давно ушла отсюда, оставив пески и ил. Лагуна окружена песчаной косой, похожей на косу Клайпеды или на Днестровский лиман, и по этой косе – как считают некоторые ученые – «сыны Израиля» бежали от колесниц Рамсеса II. Сначала ветер с юга отогнал воду и обнажил отмель, по которой прошли израильтяне, а затем северный ветер нагнал воду и потопил египетских преследователей. В этих же местах 25-ю веками позднее (1118 г.) Фатимиды остановили крестоносцев, но в современном арабском названии лагуны слышно имя побежденного ими Балдуина (ставшего Бардавилем, как Карантен – 40 по-французски – стало Каранталем – монастырем 40 дней Искушения на горе над Иерихоном).

Канал строился трижды – в далекие дни Древнего Царства, когда были воздвигнуты и пирамиды; при Новом Царстве, при персах – Ахеменидах его расчищали, затем он снова заглох. При Наполеоне его чуть было не стали рыть заново, но приглашенный эксперт дал маху – по его расчетам, уровень Красного моря оказался на 40 м выше уровня Средиземного моря. Все же через полвека Лессепс прорыл канал, оказавшийся затем в руках Англии и Франции – когда правительство Египта обанкротилось, и так до 1956 года, когда Нассер национализировал его.

«Прыжок на барку – и мы плывем. Это, пожалуй, самый волнующий момент путешествия – мирный возврат в те места, что назывались зимой 1973/74 года Страной Гошен. Тогда мы переправлялись на африканский берег сначала на надувных лодках, затем по понтонному мосту под непрерывным огнем, потом – по дамбе на автобусах, а затем стали и вовсе летать на «Боингах» из аэропорта Лод в аэропорт Фаид (снова ставший деревней к югу от Измаилии). Это было той зимой, когда мы обитали в сказочной Стране Гошен. В Стране Гошен поселилась семья патриарха Иакова, когда засуха заставила покинуть Ханаан и перебраться под твердую руку фараона – покровителя Иосифа Прекрасного. Прошли тысячелетия – и вдруг Страна Гошен вернулась к нам из легенд пасхальной ночи.

Мы жили там, время от времени большие самолеты приносили нас в нашу гористую страну, а затем возвращали обратно, в край манговых рощ, в край забвения: живые забывали о нас, мы забывали о живых. Тогда Страна Гошен казалась мне чем-то вроде царства Аида, не христианского или еврейского ада и рая, но туманной страны теней у греков, где нет ни мук, ни наказаний, лишь тень существования. И вот – снова манговые рощи на берегу канала.

Между Каиром и каналом – пустыня. В войну 73 года в сердце этой пустыни с вертолетов высадили бесшабашный батальон автора этой книги – прямо в холмы к северу от трассы Суэц – Каир. Цель была ясна – перерезать трассу и не дать 2-й армии (под Каиром) возможность придти на помощь 3-й армии (под Суэцом). Египетские танки со стороны Каира попытались прорвать наш заслон, но напоролись на огонь, и отступили и стали нас обстреливать на расстоянии. Они не знали и не могли поверить, что у них было по танку на каждого нашего солдата, иначе, конечно, они прошли бы. Но, не привыкшие к нашей знаменитой израильской наглости, они верили, что перед ними – дивизия, а то и две, а не сотня солдат.

Так мы и остались на этих холмах в 101 км от Каира, пока не подошли наши танки дивизии Брена. Они доставили нам воду, а египетских трофейных консервов и сигарет у нас было полно, только желтые собаки-трупоеды мешали, и мы лениво постреливали по ним – чтоб не разносили заразу. Однажды, на месте, где возник город победы 10 Рамадана я наткнулся на подбитый советский БТР, а в нем – чудовищно раздутый оранжевый пузырь – тело убитого египетского солдата. Стенки БТРа защитили его от собак пустыни, но не от солнца. Хоть собаки были ужасны, они прокусывали оранжевые пузыри трупов».

Аль-Кахира, «победоносная», столица арабского Египта, изменилась с 1727 года, когда ее увидел и описал знаменитый путешественник Василий Григорович-Барский: «Каир есть град зело ветхий не зданием, но леты, стоит на равном, веселом и добром месте над рукою славною Нилом. Обретаются ж в Каире многая капища, пространна Турецкая велика и лепозданна, имущая вне на верее главы возвышенные, а народ варварск и не брезглив».

Самое потрясающее зрелище ожидает вас в 10 км от Каира, в Гизе. Когда приедете, поверните голову и вы увидите одно из семи чудес света – пирамиды. Они так стары и так огромны, что умом этого не понять. Они были древними развалинами, когда Авраам посетил Египет 3800 лет назад, и большинство этих супер-гробниц фараонов Древнего Царства уже были разграблены к тому времени.

Когда их построили? В 4-м тысячелетии до н. э. в Долине Нила возникло государство, которому удалось решить главную проблему страны – проблему ирригации и распределения вод Нила. Древним египтянам все было по плечу. Как пишет Тойнби, «они могли создать общество всеобщего благоденствия, но предпочли воздвигать пирамиды». Строительство пирамид оказалось слишком тяжелым бременем для народа и Древнее Царство рухнуло. Пирамиды строились не для славы, как думали одно время – они были магическим средством для обеспечения личного бессмертия фараона. Египтяне тех времен верили, что подобная магия возведет человека – фараона – живым на небо.

Тойнби приводит современную аналогию: во Франции Людовик XIV был вульгарной версией «сына Ра» – версальский дворец был тяжек для Франции, как пирамида Гизы – для Египта. Хеопс мог бы сказать: «Государство – это я», а Хефрен: «После меня – хоть потоп». И что-то им удалось сделать. Возможно, пирамиды, эти безжизненные свидетели пяти тысяч лет истории, просуществуют сотни тысяч лет и даже переживут человечество, и когда сгинет человеческий род, по-прежнему будут вещать пескам: «Мы были здесь до Авраама» (Тойнби).

Древнее Царство создателей Пирамид рухнуло около 2424 г. до н. э. Усобица и войны длились триста лет, пока не возникло Среднее Царство со столицей в Фивах около 2070 г. до н. э. Среднее царство рухнуло в XVIII веке и было восстановлено как Новое царство в XVI до н. э. Империя просуществовала до V века н. э. – более 2000 лет.

Реставрация империи обошлась дорого: старое египетское общество знало два культа – фараонов культ бога солнца Ра и народный культ Озириса. Первый был мертв, второй – полон сил, так как он помогал ищущим бессмертия простым людям – не только фараонам. При реставрации культы Ра и Озириса были объединены в синкретическую религию, и в ней победила мертвая религия Ра, удушив живой росток Озириса. «Лучшим доказательством того, что восстановленная империя была мертворожденной, может послужить полный провал попытки Эхнатона пробудить ее к жизни. Эхнатон создал новую идею Бога и человека, жизни и природы и выразил ее в новом искусстве и поэзии, но мертвое общество невозможно оживить. Поэтому все два тысячелетия реставрации Египта были затянувшимся эпилогом, а не новым творением». (Тойнби). Но тяга к смерти была в Египте с самого начала. И здесь, в Некрополисе Гизы, можно понять, почему Библия запрещает жрецам Бога Израиля приближаться к мертвым, почему Писание старается пресечь всякую попытку возрождения культа мертвых после исхода из Страны Мертвых. Навряд ли Моисей стал бы молиться у гробницы праотцов в Хевроне.

Возможно поэтому знаменитый еврейский путешественник Вениамин из Туделы не упомянул пирамид, хотя князь Радзивилл Сиротка, побывавший там в 1583 году, предложил другое, ехидное объяснение и раскритиковал моего предшественника за умолчание: «Удивляюсь зело Жидовину Вениамину, что о тех пирамидах ни какова воспоминания в книжицы своей путешествующей не чинил. Я тако чаю, что Жид нарочно не вспомянул пирамид, понеже предки его Жиды, будучи в неволи Египетской, поставили их. И срам народа своего замолчав защитил». Так оно с путевыми заметками.

Египетский музей огромен. Для неспециалиста самым интересным кажутся диковинные, как в волшебном зеркале, похожие на скульптуры Джиакометти или Мура, образы эпохи Эхнатона. Этот самый популярный фараон, «фараон-еретик», «первый индивид истории», «человек, научивший Моисея монотеизму» (Фрейд), муж Нефертити, взбунтовался против жречества, оставил Фивы и основал новую столицу, которая не пережила его. Его изображали с широкими бедрами, толстыми ляжками и без мужской стати, а иногда – в женской одежде, с болезненным и печальным лицом, – в отличие от божественного величия прочих фараонов. Египтологи – народ простой, и во всякий импрессионизм. и в современное искусство они не верят, – хорошо, что они не раскопали Энди Уорхола или Мура, а то мы бы сейчас учили, что так выглядел сгинувший с земли род людской.

Стилизованные до гротескности фигуры Эхнатона были объявлены реалистическими, а сам Эхнатон сочтен не то евнухом из Нубии, не то переодетой женщиной (и такие бывали на египетском престоле). Затем нашли стеллу, на которой он изображен в противоестественных играх со своим молодым соправителем Сменх-ка-Ре (как Адриан с юным Антиноем), и так объяснили его неудачи: египтяне не одобряли однополую любовь и по Книге Мертвых покойник должен ответить Судье, что он не грешил задом. (Злой Сет, убийца Озириса, был мужелюбом.) Но автор английской критической биографии Эхнатона приходит к выводу: «Фараон был отцом шести дочерей Нефертити, а возможно – и ее внучек». На многих стеллах он изображен с этими своими дочками, девочками Нефертити, «маленькими и голенькими, как щенята». Странному декадентскому искусству времен Эхнатона пришел конец со смертью фараона, и зал в музее, где находятся эти экспонаты, остается самым интересным для нас.

Стоит в Каире сходить и в Коптский музей. Слово «копт» – искаженное «Египет», и копты считают себя, и только себя, потомками древних египтян. Возможно, мусульмане-египтяне чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но, с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами-византийцами, греками, левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, по цвету их кожи видно, что их предками были и черные нубийцы. Некоторые этнографы утверждают, что нет этнической разницы между мусульманами и коптами, другие – что она есть. Так или иначе, копты гордятся своим особым статусом, в знак которого они татуируют маленький синий крест у себя на руке. Ученость у них не в большой чести, и когда наш знакомый попытался найти в патриархии теолога, чтоб поспорить с ним о монофизитстве и арианстве, ему ответили: «Был у нас один теолог, да умер».

Египтяне – копты и мусульмане – никак не относятся к древностям: пирамидам, сфинксам и храмам. Прав Тойнби, писавший: «У Древнего Египта не было преемников». Современные египтяне так же чужды пирамиде Хеопса, как туристы из Лондона или Москвы. Этим и отличается Египет от Святой Земли. Палестинцы и по сей день приносят обеты на высотах, где поклонялись Гидеон и Дебора, выращивают те же культуры почти теми же методами и лепят те же кувшины. Но египтяне – несмотря на этническую связь с древним населением – не сохранили никакой памяти о древности. Их история начинается с фатимидов. Они напоминают американцев, для которых история Америки начинается с «Мэйфлауэра».

Этот абсолютный разрыв с традициями Хеопса или Клеопатры потрясает путешественника: никто не молится в храмах Ра и Озириса, никто не курит фимиам перед пирамидами и никто не стоит в профиль обеими ногами в одну сторону; все древности Египта мертвы, как будто остались от марсиан.

Знаменитый каирский базар Хан-эль-Халили огромен, и купить там можно все. Об этом базаре и о каирской торговле писал князь Радзивилл Сиротка в 1583 году: «В Каир кораблей таковых приходит много, которые из земель Саит и из государств великих пресвитера Иоанна, всякий хлеб, кинокефалии или люди с песьими головами, кочкоданы, попугали и разные иные птицы и звери и товары привозят». Но не единой торговлей жив Каир. Есть тут и вещи поинтереснее людей с песьими головами. Почему в Каир валят валом богатые саудовцы и прочие шейхи? Конечно, цивилизация, виски, казино, но главное – пупы египтянок. Танец живота – вот гвоздь программы каирских ночных клубов, кабаре и баров. Танцовщицы, по арабским стандартам, должны быть рубенсовской стати, чтобы «если она захотела подняться, зад говорил бы ей: посиди немного» (1001 ночь).

Летом, когда жители Палестины подымаются в горы, жители Каира спускаются к морю, в Александрию. Летом в сердце Египта нечем дышать, и побережье – единственное спасение. Не в сезон город переживает обычную средиземноморскую зиму с дождями и ветром. Приятно встретить дождь – как старого знакомого за границей, потому что в Египте в Долине Нила не бывает дождей. Только в Египте удается понять эти слова из книги Второзакония: «Эта земля (Палестина) не как земля Египетская, которую орошают, как масличный сад, ее сам Господь опояет дождем с небес». В Египте нет дождей, и единственный источник влаги и жизни – Нил – всегда находится в руках центральной власти. Именно это не понравилось нашему праотцу Аврааму – он предпочел землю, орошаемую дождем, потому что дожди от Бога, и царям их не перекрыть, а значит, в Ханаане всегда будет свобода – свобода бродить с овцами, куда вздумается. Это было, конечно, до появления вездесущего и всемогущего современного государства.

На современном языке Египет – как зарплата, а Палестина – как гонорар. Зарплата идет из месяца в месяц, из года в год, а платишь за нее не только трудом, но и покорностью дающим ее. Гонорары – дело нечастое; но их получаешь вместе со свободой говорить и делать, что хочешь.

Египет многолик. Есть Египет пирамид, разглядывающий свой пуп. Есть Египет сфинкса, смотрящий на восток, Египет Элефантины, ограждающий себя с юга, и Египет греков и римлян, Египет Александрии, обращенный лицом к северу и западу. Древние правители не верили в существование иных земель, иначе не строили бы пирамид. Рамзесы создали военную машину, колоссы «без художественной ценности», но монументального размаха, и позарились на Ближний Восток. Александрийцы видели Египет как часть Средиземноморья, часть эллинистического востока, который дает и получает из-за моря самое важное для себя – чувство принадлежности к ойкумене.

Можно сказать, что Нассер был наследником Рамзеса: он создал Асуанскую плотину, спас при этом колоссы Абу-Симбела, ваянные Рамзесом, он лил сталь, ковал оружие и зарился на Сирию и Палестину. Садат – александриец: при нем Египет отвернулся от ближневосточной заварушки, отказался от имперских планов и предпочел стать частью Западной ойкумены. При нем и при Мубараке Александрия переживает новое возрождение. Город полон западных специалистов, делающих все – от новой телефонной сети до расширения порта. Они называют город коротко: Алекс. В Алексе приятно погулять по набережной, посмотреть на порт, на живые, левантийские улицы, выпить контрабандного виски на улице Заглюл, а затем пойти и прекрасно пообедать.

Обед в Александрии – достаточное основание для поездки в Египет. Местное блюдо – креветки, жаренные на решетке, шашлык из креветок, креветки в гриле. Креветки Алекса огромны, собственно, это даже лангусты. У оконечности мыса. в районе казино, недалеко от маленького рыбного магазина на набережной находится несколько «народных» ресторанов – места, где едят богатые египтяне (не саудовцы), из тех, что пьют «Амстель» и курят «Кент». Тут столики стоят под брезентовым навесом на тротуаре, большие деревянные столы, горы живой рыбы и креветок, на стол их подают на вес по вашему выбору. Мы взяли кило больших свежих лангуст, зажаренных на решетке, и получили в придачу неограниченное количество свежей жареной и печеной рыбы всех сортов, не говоря о салатах, тхине, лимонах, питах. Рыбу продолжали подносить, пока мы могли есть. Счет за это пиршество богов был вполне божеский. Короче – это хорошее основание посетить Алекс.

Но не забудем – цель нашего путешествия – Асуан, чудесное место отдыха, которое должно истребить Эйлат из вашей памяти. В Асуане все хорошо – чистота, порядок, живописные острова, порог Нила, цветы, хороша еда и отели, приятный рынок и гениальная веранда отеля «Катаракт» («Порог». «Катаракт» – старый солидный отель (его новый филиал называется «Нью-Катаракт») со всеми возможными удобствами. Он открыт только зимой, когда все стремятся в теплый Асуан. Отель этот недешев, хоть и недорог по эйлатским меркам, но его веранда стоит любых затрат.

Где бы вы ни останавливались в Асуане, предвечерние часы проводите на этой веранде со стаканом «збиба» – египетского арака. Кофе во всем Египте совершенно негодный для людей, пивших этот напиток в Иерусалиме у Дамасских ворот.

Асуан возник как форт на нубийской границе, край цивилизации, граница – первый порог Нила. Обычно Египет правил Нубией и вывозил оттуда рабов. Но бывало и наоборот – в периоды внутренней смуты нубийцы правили Египтом. Преемник фараонов, Нассер, рассчитался с нубийцами и затопил половину Нубии «морем Нассера». Ведь нашему читателю Асуан известен не как модный зимний курорт или форт на нубийской границе, но как символ советско-египетского романа – здесь построена Асуанская плотина, огромное сооружение, под стать пирамиде Хеопса. Сомнительно, надо ли было строить плотину. Недостатки видны всем: сколько земли, домов, древностей затопило, экологический баланс нарушился, развелась билхарция (ужасный микрочервь, проникающий в организм человека через поры кожи), передохла рыба и т. д. К плюсам относят увеличение поливной площади и выработку электричества.

Может быть, строительство ГЭС было порочной задумкой изначально. Обское море под моим родным Новосибирском затопило многие села, испортило баланс природы, да и электричества почти не производит. Огромные ГЭС Восточной Сибири погубили Матеру Распутина, и я не уверен, что сибиряки что-то выиграли от того, что принесли в жертву свои зажиточные села.

Желающие развлечься туристы посещают старинный монастырь Св. Симеона на другом берегу Нила да ездят по нубийским деревням. Нубийцы действительно достойны внимания. Аль-Идриси, знаменитый арабский путешественник XII века, так писал о них: «Во всей Нубии женщины красивы, совершенны и хороши. Губы у них тонки, рот маленький, зубы белы, волосы гладки. Нет лучше их также и для совокупления, так как наслаждение с ними приятно, а красота прелестна».

Что же делать в Асуане, если махнуть рукой на нубийцев? Асуан создан для отдыха. Днем можно взять «фелюку» – парусную лодку – и скользить между островами – от острова, подаренного Китченеру за его победы в Египте и Судане (на нем ботанический сад), до острова Элефантины, где в дни персидского владычества (помните «От Индии до Нубии»?) иудейские профессиональные солдаты, граждане вселенского ближневосточного государства, известные своей воинственностью и лояльностью подданные Ахеменидов, удерживали нубийскую границу. Вечером хорошо сидеть на веранде «Катаракта» среди красных цветов, пить «збиб» и смотреть, как мерцают синие и розовые неоновые огни над порогом Нила и над Элефантиной.

Как мы уже говорили, здесь была первая известная иудейская религиозная община, которая, видимо, зародилась в Вавилонии, в нынешнем Ираке, а впоследствии распространилась по всему Ближнему Востоку. Эта община возводила свой род к уведенной Навуходоносором знати Иудейского княжества. Самоназвание «иудеи», «иехудим», впервые появляется в это время. В «библейские времена» оно неизвестно. В Библии «иудеи» не упоминаются, и жители древней независимой Иудеи так себя не называли.

Современная наука сомневается в происхождении иудеев из Иудеи. Основания для сомнений есть. Недалеко от Иерихона находится небольшое поселение Итав. В нем живут выходцы из центральных русских областей, этнические русские, которые еще в XIX веке, сами по себе, начитавшись Библии, приняли свой вариант иудейской веры. Это – «субботники», или «жидовствующие». Они считают себя подлинными «сынами Израиля». Другая подобная секта живет в городке Димона на юге Палестины. Это – афро-американцы из Чикаго, тридцать лет тому назад решившие, что они и есть подлинные потомки древнего Израиля. Привлекательная идеология избранничества, круговой поруки, создания коллектива взаимопомощи, – способствовала тому, что «иудейские общины» возникали и продолжают возникать спонтанно и по сей день.

Иудеи Еба, как называлась Элефантина, оставили обширный архив, который во многом подорвал старые представления об этногенезе этого неуемного племени. Их имена, их обычаи и законы указывают с большой определенностью на иностранное, не-палестинское происхождение. В их храме почитали, наряду с богом Яхо, и других богов: Сати, Анат-БетЭль, Ишум-БетЭль, Шамаш и Нергал, Бел и Набу. Заключенные ими контракты никак не соответствуют Торе, которую мы знаем. Они спорили, следует ли им поддерживать связь с Иерусалимом или с Самарией, то есть с преемниками Иудеи или Израиля.

Библейские книги Эздры и Нехемии рассказывают, что «изгнанники Иудеи» вернулись в Иерусалим при первой оказии в 538 г. до н. э., как только персидские цари позволили им вернуться, и отстроили храм в 516 г. до н. э. Этому, однако, нет подтверждений из независимых источников. Если «возвращение изгнанников» произошло в те далекие дни, оно осталось незамеченным даже в жизни маленькой Палестины, как мы можем судить по текстам первого историка и географа античности, Геродота. Геродот посетил Палестину приблизительно в 450 году до н. э., и посвятил немало страниц ее описанию. К слову, он называет страну «Палестиной» или «Палестинской Сирией» – вопреки распространенному мифу, это название НЕ было выдумано римлянами после разгрома Иудеи в 70 году I века.

Геродот даже не упоминает иудеев и Иерусалим. В реальной Палестине того времени важным городом был Ашкелон, с его храмом и древней историей. Если какие-то пришельцы поселились в Иерусалиме, за пределами города этого не заметили. Одновременно возникают мощные иудейские общины в Антиохии, Александрии, Риме. Разрастается иудейская община Вавилонии. Повсюду члены общин пользуются местными языками, зовут детей – местными именами. Изумляет их численность – по миллиону иудеев в Антиохии, Александрии, Сузах, Вавилонии. Никоим образом маленькая и бедная Иудея не могла породить такое количество людей. Даже легендарные и невероятные «сорок тысяч изгнанников» из Иудеи шестого века до н. э. не могли бы произвести миллионы потомков ко второму веку до н. э.

Поэтому современные ученые-историки считают, что иудеи третьего-второго века до н. э. были религиозной общиной смешанного этнического происхождения. Большинство из них в Палестине не были, и были они «сынами Авраама» и «изгнанниками из Иудеи» в том же смысле, что и тамбовские крестьяне в Итаве или афро-американцы в Димоне. Палестина была для них Святой землей, как и для христианской религии – преемницы. Многие из иудеев приехали в Святую Землю в третьем – втором веках до н. э. и поселились в районе Иерусалима, где они продолжали держаться отдельно от местных жителей.

Глава XIII. Молот Маккавеев

В 332 г. до н. э. с приходом Александра Македонского, этого великого путешественника древности, Святая Земля стала на тысячу лет частью эллинской ойкумены. Это были интересные годы. Страна была раздроблена, как и всегда – мы уже замечали, что единства в Ханаане не было и нет и по сей день, и даже нужды в нем нет. В Галилее жили разные племена, как и встарь. В Самарии жили потомки Эфраима с их сильной традицией соперничества с Иерусалимом. В долинах и на Побережье держались финикийские традиции, легко сочетавшиеся с эллинистическими. В горах Хеврона жили идумеи – потомки жителей древней Иудеи и смешавшиеся с ними арабы из Заиорданья. На юге возникло арабское Набатейское царство, распространившееся по Араве, Негеву, Моаву, Эдому – от Переи до эль-Ариша.

Небольшие группы верующих иудеев из Ирака, Сирии и Египта проникали в Палестину, интегральную часть эллинизированного Востока, и жили своей религиозной общиной, как живут иудеи во всем мире. Со временем они построили свой храм в Иерусалиме, маленьком городке на юге Нагорья. Они встретились с местными жителями, настоящими, а не выдуманными потомками древних граждан Иудейского и Израильского княжеств. Пришельцы именовали себя «сынами Израиля», но не стремились признать подлинных потомков древнего населения страны – своими братьями. Реальность зачастую менее привлекательна, нежели мечты. Так русские евреи-сионисты, приехав в Израиль, «чтобы жить среди евреев», не любят религиозных иудеев в черных сюртуках и с пейсами. Им хочется жить среди Альбертов Эйнштейнов. Но Эйнштейнов не так много, а тот, кто был, в Израиль не приехал. Так и приехавшие из-за границы иудеи ужаснулись, увидев реальное здешнее население. Им хотелось жить среди набожных книжников, а тут они встретили живой народ.

Во главе иудеев стояли две группы – жрецы и книжники. Для жрецов главным был культ бога Яхве в Иерусалимском храме. Для книжников – священные тексты. Со временем две группы стали двумя партиями, или «двумя философиями», по определению Иосифа Флавия. Жрецы образовали партию садуккеев, от имени «Цадок» (один из верховных жрецов). Книжники стали «фарисеями», «отделившимися» (от греховных масс).

Политически Палестина находилась на стыке двух эллинистических королевств, где у власти стояли потомки диадохов – генералов Александра, поделивших между собой его империю. К югу Птолемеи правили Египтом, к северу Селевки владели Сирией. Палестина сначала досталась Птолемеям, консервативным правителям. Они не заботились о модернизации страны и не вмешивались в местную жизнь. Налоги они собирали по системе подряда – за фиксированную заранее сумму подрядчик-мытарь получал право сбора налогов. Эта система послужила источником обогащения иудейской знати. Судя по письмам Зенона (середина III века до н. э.), другим источником дохода была поставка рабынь в бордели Египта.

В 217 году до н. э. Селевки попытались отвоевать Палестину, но потерпели поражение в битве у Рафаха (или Рафияха, на современном иврите), города на границе Синая, в наши дни разделенного между Египтом и Палестиной. Только в 200 году их очередная попытка была успешной – в сражении у Баниаса египетские войска были разбиты. Селевки были не похожи на Птолемеев. Они стремились развивать свои территории, повышать уровень образования, давали права городам, способствовали развитию культуры, театра, спорта. При них начался подъем городов и модернизация страны.

Палестинские иудеи предпочитали Птолемеев. Иудейская община Александрии была самой большой в мире, и по словам иудейского историка Иосифа Флавия, иудеи контролировали египетскую армию и двор. Модернизация приводила к уменьшению роли традиционной иудейской общины в жизни Палестины. Селевкиды интересовались не только налогами, и в этих условиях у жителей страны появилось больше возможностей влиять на свою жизнь.

Большой город Мареша (возле нынешнего Бет Джубрина) дает нам возможность заглянуть в жизнь Святой Земли при Селевкидах. Это красивый холм, на вершине которого цветут цветы в дивном разнообразии. У подножия был раскопан ряд пещер, в том числе пещеры с замечательными фресками: «пещера музыкантов» с рисунками флейтиста и арфиста, «пещера Аполлофана» с рисунками трехглавого Цербера и бодрого веселого петуха. Они именуются «пещеры сидонян» – погребенные там жители Мареши возводили себя к финикийскому корню. Колумбарии – пещеры для разведения голубей – напоминают об этом важном занятии жителей Мареши. Голуби использовались и для приношения жертв Афродите, и в пищу, а их помет был ценным удобрением. Главной отраслью хозяйства было, как и до недавнего времени, производство оливкового масла. Среди раскопанных пещер – несколько красивых установок для выжимки оливкового масла. Иудеев в Мареше было крайне мало, как и в прочих городах страны, кроме Иерусалима.

Под давлением селевкидской модернизации иудейская община в Палестине раскололась на две партии. Одна – в современной терминологии, фундаменталисты, – стояла за «возврат к древним обычаям». Другая, «про-западная», либеральная партия поддерживала «иудаизм с человеческим лицом», дружбу с прочим цивилизованным миром, открытость и импорт культуры. Либералы, эллинизированные иудеи, открыли театры, спортзалы, перешли на греческий – язык иудейских общин Александрии и Антиохии. Фундаменталисты перешли на древнюю графику иврита, подняли знамя иудейской исключительности, борьбы с западным влиянием. В кругах фундаменталистов возникла идеализированная картина древних Иудеи и Израиля, которая со временем стала одним из основных мифов западной цивилизации. Эти две партии действовали и в иудейских общинах за рубежом Палестины.

Тем временем Селевки столкнулись с новой сверхдержавой, начавшей свое проникновение в Восточное Средиземноморье – с Римом – и потерпели тяжелое поражение. Рим обложил Сирию налогом, и Селевкам пришлось искать деньги. Немалые средства хранились в Иерусалимском иудейском храме – он выполнял функцию банка иудейской общины. Чтобы прибрать эти богатства к рукам, Селевки поставили свою креатуру, Ясона, члена либеральной партии, на важный пост первосвященника. Это вызвало недовольство фундаменталистов. В 167 году до н. э. Антиох Эпифан, Селевкидский правитель Сирии и Палестины, попытался ускорить эллинизацию иудеев, и запретил кровавый и варварский, по мнению эллинов, иудейский обряд обрезания крайней плоти.

Справедливо говорил поэт: «Не следует торопить время, и без того деятельное». То, что могло получиться с течением времени, сорвалось при нажиме властей. Решение Антиоха возбудило ярость фундаменталистов. Если до этого обрезание сводилось к небольшому надрезу, после указа Антиоха Эпифана набожные иудеи стали напрочь удалять крайнюю плоть. Идея единого гражданского общества им не нравилась, еще меньше нравились сирийские налоги. Вспыхнуло партизанское движение, во главе которого стала семья храмового жреца Маттафии, основавшая династию Хасмонеев (или Маккавеев).

Царство Маккавеев зародилось к западу от вершин Нагорья, в пограничном районе низких холмов – Шфела. В эти места ведет новое шоссе, соединяющее Тель Авив с Иерусалимом. Оно проходит через новый город Модиин. Древний Модиин, центр повстанцев, находился к северу, он сохранился и поныне, это маленькая деревня эль Мидия. Ее жители давят нежно-зеленый сок олив, служащий и для еды, и для умащения волос, и для освещения, и для натирания детей перед сном. Огромные бочки оливкового масла стоят в каждом дому эль Мидии.

Река Иордан

Крестьяне уживаются с оккупационными властями потому, что они реже задумываются о вещах абстрактных. Но оккупационные власти глупы по своей природе. Перед началом строительства нового Модиина израильские оккупационные власти вырубили сотни молодых оливковых деревьев в эль Мидии – для того, чтобы отдать землю новым еврейским поселениям и вынудить лишившихся пропитания крестьян работать на постройке этих поселений.

Во времена Хасмонеев в эль Милии находилось поместье жреца Маттафии. Мятеж начался с убийства либерального (про-западного, в современной терминологии) иудея. Затем восставшие вырезали местный районный совет и бежали в горы, в район Джифны-Бир Зейта, где сейчас стоит самый радикальный университет Палестины и где всегда был силен национальный дух. В этих местах и по сей день сохранились древние обычаи гор. Тут стоит одна из последних каменных ручных давилен масла – маасера, тут даже мусульмане украдкой давят виноградную лозу в каменных точилах, как и их предки, и отмечают сельскохозяйственные праздники по домусульманскому календарю.

Военный губернатор района Рамаллы и Бир Зейта, Аполлоний, выступил против повстанцев, но он был разбит на крутом спуске в сказочную долину Левона. Побережье послало новый экспедиционный корпус в Нагорье. Корпус шел по главной дороге на Рамаллу, через Бет-Хорон, нынешний Бет-Ур. На перевале за селом на них напали партизаны Нагорья и разбили их наголову. После битв у Эммауса (нынешнего Амваса, уничтоженного израильской армией в 1967 году) и Бет-Цура (рядом с Халхулом, к северу от Хеврона), партизаны вошли в Иерусалим и восстановили порядок храмовой службы.

По сей день праздник Хануки отмечает эту победу. Так в вековечном конфликте Нагорья и Побережья снова победило Нагорье, фундаменталисты победили либералов. Осуществилась мечта тогдашнего иудейского Хамаса. Но история немедленно показала всю тщетность этой мечты – победители-Маккавеи создали власть, столь же эллинизированную, что и власть их предшественников, но еще и более жестокую, маниакальную, кровавую. Если нужно было бы скомпрометировать идею независимости – пример Хасмонеев был бы достаточным. Как и освобождение Гаити в 1802 году, как деколонизация Алжира, Уганды и многих других стран, партизанское движение Маккавеев привело к крови и деспотизму.

Победители не собирались обрести независимость и зажить мирной спокойной жизнью. Их первой жертвой стали либеральные иудеи, второй – верующие фарисеи, третьей – основное население Палестины. Маккавеи вырезали целиком население покоренных городов. Потоки крови залили страну, а потоки денег хлынули в Иерусалим от иудейских общин за рубежом. Иосиф Флавий дает страшную картину иудейского террора в Палестине при Маккавеях:

«Иуда Маккавей напал на Акрабу, перебил множество… осадил город и перебил воинов…взял их детей и жен в плен… перебил три тысячи человек… перебил всех мужчин, и город сжег дотла… взял город, перебил все мужское население… предал город пламени… взял город, перебил жителей и сжег их храм… перебил все мужское население… убитых было так много, что идти пришлось по трупам… взяли Хеврон и сожгли… взяли Ашдод и разграбили»[16].

Первым Хасмонейским царем был Симеон, который овладел крепостью Акра в Иерусалиме, и принял наследный титул правителя и звание первосвященника. Он взял Яффу и вырезал местное палестинское население. Он взял палестинский город Азот (Ашдод) и сжег Храм вместе с тысячами укрывавшихся там горожан. Затем последовали Явне и Газара. Симеон обложил тяжелейшим налогом местное население.

Его постиг кровавый конец. Рядом с монастырем Каранталь, местом искушения Христа, где сегодня виден шестигранник недостроенной русской церкви, стоят руины Тахунет-эль-Хаууа, древней крепости Дагон или Док, где Птолемей, «командующий Иерихонским военным округом», зять Симеона, коварно убил своего тестя и взял в плен двух его сыновей и вдову. Третьего сына царя, Иоанна Гиркана, он не смог убить – и тот вернулся с войсками и обложил Дагон. «Каждый раз, когда Птолемей был в беде, – пишет Иосиф Флавий, – он выводил мать и братьев Иоанна на крепостную стену пред осаждающими и пытал их всенародно… Затем он казнил их и бежал».

Иоанн Гиркан стал царем. Он продолжил политику завоеваний своего отца. Сначала он, после долгой осады, покорил и разрушил Самарию, а уцелевших жителей продал в рабство. Затем он разорил древний Шхем, сжег самарянский Храм на горе Гризим, огнем и мечом прошел по Идумее. Он обратил арабов-идумеев в иудейскую веру, точнее – сделал их иудеями второго сорта. Они должны были платить налоги на содержание иерусалимского храма, но они оставались «туземцами» в глазах иудейских жрецов и книжников. (Эта операция отлилась ему и его роду сполна. В среде обращенных арабов возвысился Антипатр и его сын Ирод, положившие конец династии Маккавеев. Так завоевание и присоединение Западной Украины и Прибалтики нанесло удар единству Советского Союза.)

Иоанн Гиркан сжег и разрушил Марешу, руины которой мы упоминали выше. Разрушил он и Бет Шеан, носивший название «Скифополь». Другие палестинские города он обложил тяжелой данью, ликвидировал права горожан, установил тиранию иудейской верхушки во всей стране.

Имя Гиркана увековечила мрачная крепость Гиркания (нынешняя Хирбет эл-Мирд). Она была построена в сердце Иудейской пустыни, как бы заново открытой в те годы, «Гиркания была темницей и заслужила себе худую славу иудейской Бастилии» – пишет Хоуд. К Гиркании можно подъехать с запада и с востока. С запада колея, пригодная только для крепкого «джипа» виляет между голыми холмами Иудейской пустыни, проходит мимо Джабль эль-Мунтар и спускается к краю ступеньки. Оттуда надо идти пешком по хорошей тропе, которая превращается в насыпь для акведука, и подымается на вершину небольшой горы. Гора окружена крепостной стеной, наверху – руины церкви, подземелья, остатки мозаичных полов.

Гиркания была только одной из нескольких крепостей в пустыне, возникших при Хасмонеях и Ироде. Жизнь в пустыне основывалась на грандиозной системе сохранения воды в самых безводных местах. Зимой, в дождливый период, мутные потоки несутся лавиной с Нагорья по всем вади Иудейской пустыни, все снося на своем пути и низвергаясь со страшной высоты в долину Мертвого моря. Чтобы сберечь эту воду, строители тех времен воспользовались разработанной набатеями техникой: они перегородили узкие вади плотинами, вырубили в скалистом дне долин емкие водосборники, перекинули мостики акведуков к крепостям на вершинах гор. Так, к крепости Гиркания ведут два акведука – один из вади эль-Нар (Кедрон), и другой – с высоты Джабль-эль-Мунтар. Акведуки кончаются в огромной системе водосборников, объемом в 20 тыс. куб. м – достаточно на несколько лет для среднего гарнизона.

На смену Гиркану, после недолгой кровавой интермедии, пришел его сын Александр Яннай, «Иван Грозный иудейской истории». Яннай покорил Газу и Рафах (Рафиях). Он попробовал завоевать и соседние арабские земли, но под Гадарой попал в засаду набатеев и с трудом бежал. Тогда он обратил свою ярость на иудеев. По словам Иосифа Флавия, Александр распял в центре Иерусалима восемьсот пленных иудеев, а затем перебил их жен и детей на глазах у распятых. «Сам он наслаждался этим зрелищем посреди своих наложниц с кубком в руке», пишет Флавий.

Его ярость вызвала народное восстание, которое он утопил в крови. За шесть лет он убил 50000 иудеев, пишет Флавий. Он ненавидел книжников, или «фарисеев», как они назывались. Александра Янная воспел израильский писатель Моше Шамир, выросший в лоне социалистического сионизма, впоследствии занявший откровенно людоедские позиции. Яннай распространил границы своего царства до небывалых пределов – от эль-Ариша до Баниаса, от моря до пустыни.

Царь Александр Яннай умер в крепости Александрион, следы которой видны на крутой вершине Курн Сартаба. Туда нетрудно подъехать – рядом с ней, на соседней вершине находится база израильских ВВС, туда ведет хорошая дорога. От седловины между двумя вершинами тропа ведет к руинам Александриона. Там можно увидеть следы водосборников и акведуков, красивые опоры колонн в виде сердец – такие же «сердца» лежат на берегу Галилейского моря в Табхе, на территории католического храма Избранничества св. Петра. Вокруг много следов раскопок, не только археологов. Александрион, названный в честь своего строителя царя Александра Янная, был сокровищницей Хасмонеев. После смерти царя власть перешла к его вдове, царице Александре Саломее.

Александра призвала к себе гонимых ее мужем фарисеев, и они стали партией власти. Последними царями-Хасмонеями были ее сыновья, развязавшие продолжительную гражданскую войну. Но в это время на сцене появился новый фактор – сверхдержава своей эпохи, Рим. С Римом флиртовали все хасмонейские владыки, начиная с Иуды Маккавея. Они старались заручиться поддержкой дальней державы в противовес ближним Сирии и Египту. Но они не предполагали, что римляне могут приблизиться.

В 63 году до н. э. римский полководец и триумвир Помпей Великий занял Палестину и избавил Побережье, Долины, Самарию, и Заиорданье от ига Хасмонеев. Карточный домик иудейских завоеваний рухнул на глазах. Мало кто из сегодняшних израильских патриотов знает, что иудеи правили Палестиной лишь несколько десятков лет, и за это недолгое время сумели пролить море крови и восстановили против себя все местное население.

«Помпей освободил все города, завоеванные иудеями и ограничил иудейское царство его собственными границами. Он освободил от иудейского владычества города Гиппос, Скифополь, Пеллу, Самарию, Марешу, Ашдод, Явне, Газу, Яффу, Дор, Стратонову башню (Кесарию). Все эти города Помпей возвратил коренным жителям» – пишет Иосиф Флавий[17] и продолжает: «Дело Помпея продолжил римский наместник Сирии, Габиний. Он приказал отстроить разрушенные иудеями палестинские города от Скифополя до Ашдода».

Десять освобожденных римлянами городов заключили между собой союз, и таким образом возник Декаполис (Союз 10 городов). Самый замечательный из городов Декаполиса, находящихся в наши дни под израильским контролем – город Гиппос, или Ипп, или Сусита. Он возвышается над Галилейским морем, на крутом холме, соединенный узким хребтом с плоскогорьем Южного Голана. Туда ведет дорога от кибуца Эн-Гев, через банановые плантации, вверх по склонам, она проходит мимо холма Гиппоса и выходит на шоссе Афик – эль-Хамма. Короткая прогулка по хребту, и перед нами пулеметные гнезда и ДОТы сирийской армии. Прямо за ними – живописные руины Гиппоса, десятки колонн, капители, апсида церкви. Гиппос был маленьким и красивым, идеально расположенным для обороны и для наслаждения видом.

Другой город Декаполиса – единственный к западу от Иордана – это Скифополь, он же Бет Шеан или Бейсан. Он был раскопан относительно недавно, у подножья кургана, на котором располагался древний Бет Шеан. В Скифополе – роскошный, огромный театр, просторные общественные бани, несколько хорошо сохранившихся улиц. Город процветал, так как находился на большой караванной дороге, соединявшей два берега Иордана. Великий торговый город, Скифополь освобожден Помпеем от иудейского владычества, был отстроен по приказу Габиния, оправился от причиненных иудеями разрушений, и просуществовал еще восемьсот лет. Скифополь породил святого мученика Прокопия, замечательный автор житий святых св. Кирилл родился в Скифополе. Жили в городе и иудеи, как живут повсюду, от Сан Франциско до Бордо. Здесь р. Аштори Фархи составил (в 1322 г.) описание Палестины, «Кафтор уферах» («Бутон и цветок»). Величие города подломило большое землетрясение 747 года, после которого он остался маленьким городком до наших дней.

Его палестинское население было изгнано в 1948, их место заняли марокканские евреи. В новом израильском Бет Шеане вырос Давид Леви, марокканский министр иностранных дел Израиля. Человек с красивой шевелюрой и красивым голосом, он выполнял ту же роль в различных правительствах, что и первый секретарь – представитель титульной нации в союзной республике. Израильтяне – редкостные по искренности расисты – превратили его в любимого героя анекдотов, вроде Чапаева или чукчи.

С другой стороны Иордана, на круче Гилеада, смотрят на Галилейское море руины Гадары (в наши дни – Умм Кеис). Гадару захватил и разорил иудейский царь Александр Яннай, Помпей Великий освободил город от ига иудеев и отстроил. Замечательный палестинский поэт Мелеагр, уроженец Гадары, так описывал душу своей страны: «Финикийский Тир вскормил меня, а моя родина – Гадара Аттическая, что в Сирии. Я сириец, и это не странно. Путник, мы живем в одной стране, имя которой – мир. Один Хаос породил всех смертных». Концепция мира как одной глобальной деревни была изобретена не вчера.

Города Декаполиса были светскими и открытыми. В Гадаре жил и работал философ и автор озорных эпиграмм Филодем, саркастический киник Менипп, а в IV веке епископ Гадары Захарий принял мученическую кончину и стал святым единой церкви.

Кроме Декаполиса, в Палестине были десятки других городов и больших сел, получивших свободу при Помпее. Карточный домик иудейских завоеваний рухнул, страна процветала, и самим иудеям стало лучше жить в открытой стране. Иудеи, как и прочие граждане Палестины и Востока, хотели изучать философию, писать стихи, свободно передвигаться. Под властью иудейских царей «греческая премудрость» была запрещена, отношения с иудейскими общинами Сирии и Египта были омрачены.

Важным источником наших знаний о тех временах являются иудейские священные книги Мишна и Талмуд, которые были составлены в III–V вв. н. э., то есть гораздо позднее описываемых событий. Они не являются историческими в строгом смысле слова, но дают представление об эпохе.

Самое неожиданное для нас – отношение верующих иудеев к блистательным победам Маккавеев, к распространению иудейской власти на всю Палестину. Мы, привыкшие к идее патриотизма, национализма, круговой поруки, ожидали бы восторженного описания героев-иудеев. Но такой подход возник лишь в XX веке, после победы сионистов. Верующие иудеи отнеслись строго отрицательно к покорителям и завоевателям Маккавеям, и ни в грош не ставили все их завоевания.

В пересказе Талмуда по Закуто, Хасмонейские цари выглядели так: «Вернувшись с победой в Иерусалим, царь Иоанн Гиркан устроил пир и созвал мудрецов. Злобный старик Элазар б. Поайра[18] распространил слух о царе. Он сказал, что его мать была в плену, и происхождение царя неизвестно. Царь возложил на себя диадему первосвященника, и один из старцев сказал: «Оставь корону первосвященников – детям Аарона. Будет с тебя и царской короны».

«Мать царя попала в плен в Модиине, когда противники осаждали Симеона, его отца, а он скрывался в горах. Потом жены Симеона были возвращены царю. Поэтому мудрецы считали, что Иоанн не вправе служить в храме. Царь рассердился и казнил мудрецов. Царь Иоанн стал саддуккеем и правил много лет.

«После его смерти царил его сын Александр Яннай. Он ненавидел мудрецов. Однажды, во время праздника, он курил фимиам у алтаря, а один из семинаристов запустил лимоном в царя и угодил ему в лоб. Яннай поднял десницу и отдал приказ «Бей книжников». Они были все перебиты, кроме царского шурина, Симона б. Шаттаха, который успел спрятаться, и Иошуа б. Перахия, а тот бежал в Александрию».

Поэтому и иудейские книжники не сожалели о конце правления Хасмонейских царей. Им жилось лучше при арабском правителе Палестины Ироде Великом, который истребил последних Хасмонеев и распространил свою власть по всей стране под римской эгидой. Ирод, по словам Талмуда, не только построил храм в Иерусалиме, он прислушивался к мудрецу Шаммаю и приблизил к себе мудреца Менахема. В отличие от христианской, иудейская традиция одобрительно вспоминает царя Ирода.

Глава XIV. Царь Ирод

Отец Ирода Великого, Антипатр, отпрыск богатого и знатного арабского идумейского рода, был одним из важнейших военно-политических деятелей своего времени. Советник одного из двух последних братьев-Хасмонеев во время затяжной гражданской войны, он понял, что Рим собирается взять Палестину под прямой контроль. Он поддержал Помпея и не проиграл. Это была блестящая пора в истории Рима: Цезарь, Помпей, Марк Антоний, Октавиан Август были современниками Антипатра и его сына, Ирода. Юлий Цезарь заметил Антипатра и в 47 г. до н. э. назначил его римским наместником – «прокуратором Иудеи».

Молодой Ирод был сыном Антипатра от знатной и богатой принцессы арабского набатейского дома. Как замечает Британская Энциклопедия, Ирод был арабом по крови (как по матери, так и по отцу) и иудеем по вере. Он родился, видимо, в Мареше или в Ашкелоне, покоренных Яннаем. Все семейство Ирода было увековечено им в географии Палестины.

В честь своего отца Антипатра он назвал город Антипатр, ставший впоследствии городом Рас эл-Эн, (после 1948 – Рош ха-Аин), у истоков речки Яркон. В честь своей матери Ирод назвал крепость Кипрос, стоящую на южном берегу огромного ущелья Кельт. Небольшая крепость прекрасно видна, когда вы едете к монастырю св. Георгия Хозевита. Любимый старший брат Ирода, Фасаэль, стал городом (Фасаэль) в долине Иордана. Он остался и по сей день, и сохранил свое название (палестинское село эль-Фасиль). Древние руины находятся немного в стороне от современного села, у кургана Тель Шейх Дейб. Выше бьют источники, питавшие город. В наши дни они схвачены в бетон, но вы увидите остатки старинных акведуков и красивый водосборник.

Другой брат, Архелай, стал стал городом (Архелаис) возле источников эль Ауджи, к северу от Иерихона. Здесь больше всего воды, настоящая река, где можно купаться, а можно испытать силу духа. Современный бетонный акведук, тянущий воду источника, спускается под крутым углом с холма, создавая классическую «водную горку». Вода несется со страшной силой, спуск требует огромного присутствия духа. Я там спускался несколько раз, пока, при неудачном спуске, не сломал три ребра и ободрался порядком.

Юлий Цезарь назначил Ирода и его брата Фасаэля соправителями в 47 г. до н. э., но первая попытка установить Pax Romana в Палестине не удалась. В 40 году до н. э. противники Антипатра и Ирода пригласили в страну парфян – вторую сверхдержаву того времени. Так, их предшественники пытались поставить на египтян против ассирийцев, на Cелевков против Птолемеев, а их последователи – на Россию против Америки. Парфяне взяли Иерусалим, восстановили власть своей креатуры, а семье Ирода пришлось бежать.

В этот трудный момент они вспомнили о неприступной крепости Масада, высящейся на крутой скале у переправы через «осиную талию» Мертвого моря. Семья Ирода укрылась в Масаде, а сам Ирод бежал в Рим. Ирод произвел большое впечатление на римлян. Он был классным спортсменом, художником, архитектором, оратором на пирах, веселым другом, знатоком поэзии, свободно говорил по-гречески и по-латыни. Когда он отплыл к берегам Палестины, в его кармане лежал утвержденный римлянами титул царя Иудеи, а сопровождало его целое римское войско. Он высадился в Акке, был хорошо принят местными жителями, прошел по Галилее, освободил Яффу, спас родню с Масады (они уцелели благодаря редчайшему чуду – дождю в пустыне), и, наконец, взял Иерусалим.

Уже позднее, упрочив свой режим, Ирод задумался об усовершенствовании Масады, сверхбункера на всякий случай. (Так Сталин построил бункер в Куйбышеве, американские президенты – в Скалистых горах, Гитлер свил Орлиное гнездо в Альпах.) Ирод знал, что египетская царица Клеопатра, с одной стороны, иудейская община, с другой стороны, охотно отделались бы от него. Поэтому он превратил маленькую крепость в несокрушимый бастион. Он перекинул акведуки, вырубил резервуары и наполнил их дождевой водой из долин к западу от скалы. Эта водная система вмещала 40 тыс. куб. м, и благодаря ей на Масаде было больше воды, чем в вади Бейдан весной; цвели цветы, росли овощи, сменялась вода в роскошных римских банях. Из резервуаров наверх воду подымали люди через Водные ворота на севере горы.

Чудеса Масады – красивые дворцы, древнюю синагогу, паровую баню, резервуары, мозаичные узоры, византийскую церковь – трудно разглядеть из-за масс туристов, пыхтящих под палящим солнцем пустыни и помнящих только о мрачном конце этой крепости, но не о ее мрачном начале. Ирод построил на вершине два дворца. Западный дворец был общественным зданием с его банями, бассейнами, тронным залом. Северный дворец повис над пропастью, как ласточкино гнездо, отделен от горы мощной стеной. Там хорошо было в лунную ночь, с чашей вина в руке, смотреть на зеркало моря и внимать голосу арфы.

Ирод опасался, что ему придется отсиживаться в Масаде долгое время, но его опасения не оправдались. Ему предстояла долгая хорошая жизнь. Он стал царем и замечательным зодчим. Он был плохим человеком, ставленником Рима, тогдашним Сомосой или Батистой, но большим плохим человеком. Он перебил всех потомков хасмонейской династии. 17-летнего брата своей жены, Ионафана, он утопил в бассейне в горах над Иерихоном, казнил трех собственных сыновей. Римляне, похохатывая, рассказывали bon mot: лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. Предполагалось, что царь иудеев Ирод не ел свинину.

Казнил он и любимую жену, хасмонейскую царевну Мариамну, и (по Талмуду) залил ее тело медом и совокуплялся с трупом. Впрочем, другой талмудический рассказ предлагает отличную версию: он захватил власть, чтобы жениться на принцессе. Когда она увидела, что Ирод победил, и вся ее семья казнена, она поднялась на башню и бросилась вниз со словами: «Знайте, тот, кто назовет себя потомком Маккавеев – раб и сын рабов, потому что все потомки Маккавеев погибли».

Отношения Ирода с иудеями были сложными. Им не нравилось, что ими правит потомок недавних неофитов, «вчерашний раб, татарин, зять Малюты». Патриотам не нравилось, что он – ставленник империи. Но его непременная удачливость компенсировала недостатки.

Ирод считал себя не только царем иудеев, но царем всей страны, и заботился (на свой лад) о всех ее общинах. Для самарян он отстроил роскошный город Себасте (Севастополь), на месте разрушенной Гирканом Самарии, и Неаполис (ставший по законам семитской фонетики Наблусом) – на месте сожженного иудеями Шхема.

Для иудеев же Ирод отстроил иерусалимский храм Яхве, один из самых больших храмов эллинистического мира. До тех пор на маленькой горе над древним городом стоял маленький храм, по традиции, построенный «вернувшимися» иудеями на месте древнего храма Соломона. Храм был слишком мал и беден, и набожные иудеи мечтали, что придет Мессия – «Помазанник Божий», богоизбранный царь иудеев, отстроит новый внушительный храм, а старый храм чудом унесет в Негев.

Талмуд рассказывает о решении Ирода построить новый храм. «В начале своего царствия Ирод убил мудрецов, а мудреца Баву б. Бута ослепил. Пришел Ирод к слепому Баве, выдал себя за сочувствующего, и принялся хулить Ирода. Но Бава не поддержал, сказав (словами Библии): «Не хули царя». «Не бойся, никто не услышит», – провоцировал его Ирод. «Сказано: у стен есть уши», – отвечал Бава. Наконец Ирод сдался и сказал: «Если бы я знал, что вы, мудрецы, такие послушные подданные, я бы вас не казнил. Но что теперь делать?» «Ты погасил Свет Мира (жизнь мудрецов), во искупление принеси Свет в мир, то есть построй храм», ответил Бава б. Бута[19].

Рассказывают, что Ирод опасался вмешательства имперских властей. Ведь власть Ирода была не больше власти первого секретаря КП союзной республики в советскую эпоху. Но и отважиться на такую стройку, не получив визу Рима, он не смел. По совету того же Бавы б. Бута, Ирод послал гонца в Рим с просьбой разрешить строительство храма. Гонец поехал неспешно, через Кипр и Родос, не застал императора в Риме, последовал к вилле императора, попросил аудиенцию, прождал год. Через год с лишним император принял гонца, прочел послание и ответил: «Если не начал строительство – не начинай. Если только начал – сломай. Если достроил – ладно, пусть стоит». Неспешно поехал гонец в Палестину, и вернулся, когда храм уже был достроен.

Инженерная задача, стоявшая перед Иродом, была сложна. Маленький храм стоял на вершине маленькой горы, на которой не было места для большого храма. Не было у Ирода и технической возможности передвинуть массу грунта. Он выбрал элегантное решение: рядом с горой были построены арки, а их стягивала массивная стена, окружавшая гору. Сверху на арки легла платформа. Поэтому Храмовая гора, как хороший голландский сыр, полна пустот.

Большой двор иродова храма сохранился и по сей день и стал двором мечетей Харам аш-Шариф. В праздничные дни здесь молится полмиллиона верующих мусульман, и посетить его может каждый. 2000 лет назад, иноверцев быстро останавливал забор надписью по-гречески: «Гой, если войдешь, вини лишь себя в своей скорой смерти». (Обломок надписи, упомянутой Флавием, был найден в наши дни и выставлен в музее Израиля.) Вместо молитв верующих, кровь сотен жертв – агнцев и тельцов – текла рекой из-под жертвенника.

Главным днем храмового культа был Иом Кипур, Судный день, когда первосвященник входил в Святая Святых. У зрителей перехватывало дыхание – народ верил, что неугодного священника Бог поразит прямо на месте. Затем первосвященник выходил и всенародно произносил священное и табуированное имя бога Яхве. (Это древнее имя появляется уже в тексте VIII века до н. э. из Хирбет эл-Ком, в 14 км к западу от Хеврона, гласящем: «Меня благословил Яхве и спасла Его супруга Ашера». Самые древние упоминания Яхве были найдены, однако, в Синайской пустыне и в Южном Заиорданье, например, в надписи, найденной на краю Аравийской пустыни, в Курайя, в 26 км на юго-запад от Бир-ибн-Хирмас, саудовской таможни на Хиджазской ж. д., где находился когда-то культовый центр мидианитов. Яхве – яростный бог войны, разрушения, грома, бог пустыни – был переосмыслен уже после победы эллинизма на Ближнем Востоке.)

В этот же день приносили еще одно жертву – демону Азазелю. (Азазель был сродни аравийской доисламской богине Уззе, храм которой стоял в долине Нахла на дороге из Таифа в Мекку. Мухаммад послал Халида ибн аль-Валида ликвидировать идолопоклоннический культ. Герой разогнал священников, нашел самое Уззу – огромную толстую негритянку – и зарубил ее.) На черного козла взваливали все грехи народа и торжественно вели в пустыню, на гору Азазеля, в наши дни именуемую Джабль-эль-Мунтар.

Джабль эль-Мунтар лежит в самом сердце Иудейской пустыни. «Иудейская пустыня – это целая страна, неуклонно спускающаяся до самой Иорданской долины, холмы, перевалы, то каменистые, то песчаные, кое-где поросшие жесткой растительностью, обитаемые только змеями, куропатками, широкий песчаный лог между холмами и в нем небольшой стан шатров из черного войлока» (Иван Бунин). Возле Маале-Адумим свернем на юг, проедем мимо шатров бедуинов, вокруг которых бегают светло-желтые собаки, и окажемся на перекрестке проселочных дорог. Продолжим прямо на восток, мимо траншей, вырытых австралийскими солдатами в 1918 году и израильскими искателями нефти в 70-х годах.

Перед нами – пологий, плавный подъем на гору, кончающийся страшным обрывом. (Внизу, в глубине, под обрывом, видна небольшая сопка, на вершине которой сохранились сожженные временем и пламенем руины – Хирбет-эль-Мирд.)

Сюда храмовые священники приводили черного козла и жертвовали его Азазелю: сбрасывали с обрыва, и он летел вниз, расшибаясь о скалы. Священники подавали сигнал, сигнал принимали на Масличной горе, передавали в храм на Храмовую гору – и празднества в Иерусалиме шли еще пуще.

Храмовый культ был анахронизмом даже тогда. Духовные или образованные люди своего времени с неудовольствием взирали на эту ежедневную гекатомбу. Эпоха кровавых жертв уже миновала к этому времени в цивилизованных Греции и Риме. Противники храмового культа повторяли слова пророков: «Мне не нужен тук ваших жертв, кровь ваших агнцев, но молитва и сокрушенное сердце». Людям эпохи Ирода, Юлия Цезаря, Катулла, Гиллеля и Иисуса Христа идея кровавых жертв казалась бесконечно устаревшей. Религиозный поиск пошел другими путями: молитвы, мистерий, постижения сакральных текстов, поиска откровения. Вера в Яхве и Азазеля была исчерпана. Царь Ирод, человек римской цивилизации, не понял душу своих подданных, иначе не стал бы воротить груды камней на прекраснейшей из гор Иерусалима. Поэтому храм Ирода был разрушен в душах людей, прежде чем низвергнут физически.

Царь Ирод умер в 4 г. до н. э., попытавшись и перед смертью утвердить свою кровавую репутацию. Вот эта история в сочном пересказе Рабле и переводе Любимова:

«Ирод, жестокосердый тиран, царь иудейский, чувствуя приближение ужасной и омерзительной смерти (он умер от питириазиса, заживо съеденный червяками и вшами, как до него умерли Луций Сулла, Ферекид Сирийский, наставник Пифагора, греческий поэт Алкман и другие) и предвидя, что после его смерти иудеи зажгут на радостях потешные огни, заманил к себе во дворец из всех иудейских городов, селений и поместий именитых и облеченных властью людей – заманил хитростью, под тем предлогом, что ему будто бы необходимо сообщить им нечто важное касательно образа правления в провинции и ее охраны. Когда же те собрались и самолично явились, он велел их запереть в помещении придворного ипподрома, а затем обратился к свояченице своей Саломее и мужу ее Александру с такими словами: «Я уверен, что иудеи обрадуются моей смерти, однако ж, если вы пожелаете выслушать и исполните то, что я вам скажу, похороны мои будут торжественные, и весь народ будет плакать. Как скоро я умру, прикажите лучникам, моим телохранителям, коим я уже отдал на сей предмет надлежащие распоряжения, перебить всех именитых и облеченных властью людей, которые здесь у меня заперты. После этого вся Иудея невольно опечалится и возрыдает, а чужестранцы подумают, что причиною тому моя смерть, как если бы отлетела душа кого-нибудь из героев».

Этот план сорвался – после смерти тирана узников выпустили, но покой и мир не пришли в Иудею. Наступили годы неслыханного катарзиса веры.

Свитая воедино из разных оснований, соединившая древние израильские мотивы с вавилонским абсолютом, объединившая эмигрантов и обращенных Маккавеями местных жителей, миллионы рассеянных по всему свету иудеев-горожан и деревенских, провинциальных жителей Святой Земли, книжников и священников, вера разрывалась между полюсами партикуляризма и универсализма. Одна сила тянула к Богу, другая подменяла Бога – Израилем; одна ненавидела «чужих», другая считала, что «нет чужих под цветами», как сказал через века японский поэт.

Так созревал катарзис религиозных поисков жителей Святой Земли – от храма в Эн Геди до храма в Иерусалиме, от абсолюта «вернувшихся» до почвенности «оставшихся». Отстроенный Иродом храм был мертворожденным, как отстроенный Рамзесом храм Ра. Но египтяне не смогли шагнуть от мертвой веры в Ра к живому Озирису, а в Святой Земле эта революция веры произошла. Ищущая Бога соборная душа смогла совершить чудо. Неслыханное предродовое напряжение, стремление Человека к Богу было встречено столь же страстным стремлением Бога к Человеку. Бог, ставший пылающим терновым кустом перед Моисеем, явился на этот раз человеком, напоминая о сотворении человека по образу и подобию Божиему. Не все поддается описанию словами, некоторые чаяния, слишком глубоко уходящие корнями в душу и кровь человека выразимы лишь мифологемами, писал Д.Г. Лоуренс[20].

Такой мифологемой был союз Израиля с Богом у горы Синай. Такой мифологемой стал союз Бога и земной Девы. Она олицетворяла человечество, или Собрание Израиля – женское начало человека рядом с мужским началом бога. Их союз был космическим, вселенским явлением, союзом Земли и Неба. Память этого соития хранится глубоко в душе человеческой. Человек есть плод этого соития. Самое глубинное воспоминание человека – это увиденное с двух сторон проникновение мужского начала бога в женское начало человека, его завершение – осознание божественности плода, «Бог – это я».

Христос – это бог, ставший человеком. Человек, запомнивший, что он – Бог. Христос – это венец поисков, это счастливое завершение романа Души и Бога. Недаром союз мужчины и женщины – сакрален, освящается церковью во всех религиях – он повторяет Первичное соитие, он является ключом к божественной сущности человека. Путь мужского божественного начала подобен пути в бесконечную пещеру источника, где бьют ключи женского начала, подобен спуску в пещеру источника Эн Тамир в вади Курн. Как в мультике, мужское начало отражается от дна, дно прогибается, и возникает сознание: «Бог – это я».

Если в предыдущей мифологеме человек сообщался с Богом лишь через посредство коллектива, как член Собрания Израиля, в новой мифологеме Человек и Бог совпали. Поэтому рождение, смерть и воскресение Христа стали самым важным событием нашей Ойкумены, и конечно, самым важным событием для жителей Святой Земли.

Через несколько лет после этого в стране вспыхнула война против Рима. Одной из ее причин была необузданная гордыня: националисты-зелоты подменили веру в Господа – верой в Израиль, верой в самое себя. Поэтому набожные мудрецы Израиля не поддержали богоборческий мятеж, а Иоханан бен Заккай, «светоч Торы», перешел из лагеря мятежников к римлянам. Мятежники убивали друг друга, уничтожали запасы продовольствия, выливали воду, как будто объятые самоубийственной манией. Сотни мятежников покончили собой в крепости Масада, но и в Иерусалиме происходили массовые самоубийства. Хотя храм Ирода был сожжен римлянами, легионы Флавия лишь помогли самоубийцам. Пепел сожженного храма остался позади, как сброшенная шкурка гусеницы, но бабочка взмахнула своими радужными крылами и взлетела.

Так в огне и крови рождалось новое религиозное сознание мира.

Глава XV. Новый Завет

У дороги Иерихон-Иерусалим издавна была дурная слава – в пустыне разбойники зачастую нападали на путников. Много было пролито крови, и один из перевалов так и называется – Красный, или Кровавый перевал, Маале Адумим на иврите или Тал’ат ад-дам, по-арабски. Его красные почвы связываются легендой не столько с содержанием железа, сколько с кровью невинных жертв. Впрочем, название перевала производят и от слова «Эдом», названия народа, жившего на юге Заиорданья, и в Хевронских горах, в Идумее.

Крестоносцы построили на холме над перевалом крепость для охраны пилигримов, – Мальдуин или Chastel Rouge, Красный Замок, Арабы называли его Калат эд-дам – Кровавая крепость. Ее упоминал Бурхард Сионский. Теодерик в 1172 году видел тут Красный Колодец, в который, как ему сказали, братья бросили Иосифа Прекрасного, а также замок темплиеров-храмовников и часовню. При Саладине крепость была перестроена и ее следы видны по сей день. На самом перевале к югу от дороги стоит прочное здание из светлого местного камня, с большим колодцем во дворе и туристским бедуинским шатром у входа. Это перестроенный древний арабский каравансарай, Хан Хатрур. Тут был монастырь в византийские времена – от него остались следы мозаики во дворе. Само здание было заложено при Омейядах в 7 в. В 1903 году оно было превращено турками в полицейский участок, разрушено англичанами во время войны 1917 года и заново отстроено после войны – сначала как полицейский КПП, потом – как реконструированный приют для путников. Хан именуется также Гостиницей доброго самарянина. Так традиция локализовала евангельскую притчу о милосердном самарянине[21].

«Шел человек из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников. Они его ограбили, избили и ушли, бросив полумертвым. Шел той же дорогой священник, но увидев его, перешел на другую сторону (дороги). Затем шел левит. И он, увидев раненого, прошел мимо. А самарянин, который проезжал той же дорогой, увидел его и пожалел, омыл вином и смазал оливковым маслом его раны (как герои Сервантеса), перевязал их, посадил на собственного осла, привез в гостиницу и там за ним ухаживал. А на другой день, уезжая, оставил денег хозяину гостиницы и наказал заботиться о раненом».

Эта нарративная часть притчи хорошо известна. Во многих странах существуют филантропические организации Милосердных Самарян. Гостиницы и приюты в дальних местах охотно берут себе это имя. Обычно понимают эту притчу, как призыв к человеколюбию, милосердию, помощи нуждающимся. Но рассказчик имел в виду нечто иное. Чтобы понять текст, следует прочесть его с начала до конца. Пересказанному нарративу предшествует диалог Иисуса и Фарисея. Фарисей спрашивает Иисуса, как следует жить. Это не наивный вопрос человека без лукавства, вроде Нафатаила из Каны. Иисуса зачастую спрашивают не для того, чтобы узнать ответ на вопрос, но чтобы проверить его взгляды. Это – проверка, испытание. Иисус отвечает коротко: люби Бога превыше всего, люби ближнего как самого себя.

Это ортодоксальный ответ, и Тора учит: «Возлюби ближнего, как самого себя»[22]. Но Фарисей не принимает ортодоксальный ответ за чистую монету, он догадывается, что Иисус – не скромный еврейский рабби из Галилеи. Он задает уточняющий вопрос. (Так в «Имени розы» Умберто Эко инквизитор не удовлетворяется кажущейся ортодоксией скрытого еретика). «Что такое ближний?» – спрашивает Законник. Этот вопрос – и ответ на него – выявляет причины внутреннего конфликта, содержавшегося в древнем иудаизме.

Иудейская община была неоднородной. Эмиграция из Вавилона, и насильственное обращение местных жителей в иудаизм за сто лет до Рождества Христова создали прослойку «туземцев», («ам хаарец»), простых людей, «второсортных иудеев». За пределами общины стояли прямые потомки древних израильтян, самаряне, незаконнорожденные, коренные не-иудеи («гер тошав»). Полноправные члены общины – книжники – фарисеи – относились к «туземцам» с презрением. Книжники понимали заповедь любви к ближнему совсем не так, как мы. Для них «ближним» в этом контексте был только иудей. Они обосновывали это ссылкой на Библию – предыдущая строка гласит: «не имей злобы на сынов народа твоего», а поскольку стихи построены по принципу параллелизма, то и «ближний» второй строки есть не кто иной как «сын народа твоего» первой строки.

Среди иудеев были и строгие сектанты, для которых возлюбленным «ближним» мог быть только их брат-сектант. Так, обитатели Хирбет Кумран («секта Мертвого моря») делили весь мир на Сынов Света (они сами, стоящие на пороге вечной жизни) и Сынов Тьмы (все прочие). Законник, в поисках ереси, хочет проверить, насколько строг Иисус, считает ли он «ближним» – любого иудея или только члена своей маленькой общины. Он спрашивает, по сути дела, «како веруеши?» И Иисус ему отвечает притчей.

В притче, кроме раненого путника – три героя, как в народной сказке (двое умных, а третий – дурак). Первый – коэн, священник, второй – левит (дьяк). Третьим должен быть простой иудей. По сей день в литургии еврейство делится на три группы: коэны, левиты и (просто) сыны Израиля. В синагогах на амвон вызывают по очереди коэна, левита, и (просто) сына Израиля. При необходимости выбора, учит иудейская медицинская этика, сначала спасают коэна, потом левита, потом сына Израиля. (следующими идут выблядки, а после них – гои, которых в субботу не следует спасать). Но Иисус – мастер диалога и притчи, и фарисея подкарауливает неожиданность.

Как в анекдоте «двое умных, а третий – милиционер», первый герой притчи – коэн, второй – левит, а третий… нет, не простой иудей, а гой; хуже – самарянин. До возникновения христианства, иудеи ненавидели самарян, местных потомков израильтян, как палестинцев в наши дни. Ответ Иисуса шокирует: «ближний» – не только член твоей секты, и даже не просто иудей, но любой человек, даже самарянин. Этот неожиданный оборот («а третий – милиционер») настолько сбивает с толку слушателя-иудея, что не так давно еврейский ученый-апологет обвинил евангелиста в «антисемитском извращении» слов Иисуса. У Иисуса, мол, третьим, хорошим прохожим был «простой иудей», а не какой-то самарянин. Такова логика апологетов: если Иисус отступает от ортодоксальной иудейской нормы, значит, (по их мнению) это антисемитская глосса евангелиста или позднейшая фальсификация.

Но Иисус не низвергал иудаизм, а возвращал его к его древним, местным корням. Он преодолевал последствия неудачной реставрации, носителями которой были фарисеи-книжники. Фарисеи гордились своей избранностью, своим происхождением от Авраама. К простым людям – «туземцам» они относились вчуже, не задумываясь, обирали бедных, притесняли сирот и вдов. Они переосмыслили Библию, и любую заповедь толковали в своих интересах. Древняя Тора запрещала давать деньги в рост, требовала прощать все долги и отпускать рабов на волю на седьмой год. Фарисеи придумали, как обойти запрет. Долги фиктивно передавались суду, процент, «счетчик», назывался «дивидендом», поля фиктивно продавались гою в субботний год. Русская сказка говорит о попе, который окрестил поросенка – «Окунем», и съел в Великий пост. Наверное, этот поп был фарисеем по духу.

Иисус – потомок древней иудейской царской семьи и священнического рода – возвращал идеи Торы всему человечеству, и его аристократическое и священническое происхождение напоминает нам о дворянах Ленине и Мирабо, о патрициях Гракхах, ставших на сторону народа против своих «братьев по классу».

Его проповедь была бесконечно успешной. Прошло триста лет – секунда на часах вечности – и народы региона приняли Христа. Не были исключением и иудеи – подавляющее большинство иудеев, как в Палестине, так и за ее пределами, последовали за апостолами Петром и Павлом и стали христианами. Из восьми миллионов иудеев времен Христа лишь 3–4 процента упорствовали, и создали альтернативную веру, «новый иудаизм». Все остальные отказались от «фарисейской закваски», и слились со своими братьями, вчерашними «туземцами». Так была исцелена «травма Изгнания», о которой писал Хаим Тадмор. Потомки сынов Израиля стали палестинцами, сохранив лучшие законы Торы и веру в братство людей.

Иудеи в прочих странах мира не отличались этнически и по языку от своих соседей, и когда они приняли Христа, исчез и барьер между ними. Сбылось обещание апостола Павла: Христос упразднил вражду между иудеями и народами мира. (Конечно, это касалось только тех иудеев и эллинов, которые приняли Христа.) Пустой ложью оказались речи об «извечном антисемитизме» – потомки иудеев стали интегральной частью народов, среди которых они жили, будь то греки, египтяне, римляне или палестинцы.

Лишь на окраинах христианского мира, на Кавказе, в Иране, Вавилоне, сохранились горстки книжников и священников, державшихся изрядно обновленной «старой веры». В Палестине они сохранились в Тиверии, у Галилейского моря, на пути в Вавилон, где была основная иудейская община. Как это часто бывает со «староверами», эти ярые фундаменталисты ушли крайне далеко от общего родового ствола библейского иудаизма. Они отменили пасхальную жертву, заменив ее чтением Агады, отказались от храмовых обрядов, отменили священничество, забыли законы о чистоте и нечистоте, но сохранили крайний, фанатический партикуляризм и ненависть к окружающим народам. Иудейский священник времен Христа скорее признал бы православного священника своим единоверцем, нежели раввина.

Современный еврей небольшой учености считает, что нынешняя иудейская вера ведется «от Моисея», и что ее героями и основателями являются библейские персонажи. Однако наши грамотные еврейские деды и прадеды так не считали. Для них Иудейская Цивилизация начиналась с Мудрецов, как звались вожди «староверов». Для традиционных евреев Библия была таким же Ветхим Заветом, предысторией, как для христиан. Они читали ее глазами Мудрецов, как христиане – глазами Отцов Церкви. Мудрецов – создателей Мишны и Талмуда – они почитали, как своих учителей и героев, а библейские персонажи вспоминались лишь постольку поскольку о них говорили Мудрецы.

Когда библейский, или храмовый иудаизм рухнул, из его обломков воспряло христианство. Большинство иудеев мира последовало за апостолами Христа, к спасительной вере духа. Но меньшинство пошло по эзотерическому пути углубленного изучения Закона и гностической премудрости. Раскол был подготовлен веками: с одной стороны, были книжники, фарисеи, целиком погруженные в хитрую игру в бисер, которая через века станет Талмудом. С другой стороны – простой народ, рвавшийся к Богу. Они не любили друг друга. Книжники говорили: лучше бросить дочь на съедение львам, чем выдать за невежу. А народ говорил: хорошо бы иметь зубы, как у коня, чтобы загрызть книжников.

Приход Христа и разрушение храма послужили катарсисом давно назревавшего раскола. Соборная личность Израиля в шизофреническом приступе распалась на две, где одна взяла себе веру, пыл, неуемную тягу к слиянию с Богом, а другая – углубленное изучение тонкостей Закона, интеллектуальную борьбу, гнозис. Первая распахнула свои объятия миру, другая стала клубом для избранных. Св. апостол Павел, мудрец и книжник, поборол шизофренический раскол, и соединил в себе любовь Христа и Знание. Он принес тайны гнозиса в церковь, и они стали частью христианской веры. Человек огромных знаний, он не позволил книжникам подмять церковь под себя, и снискал себе ненависть правоверных иудеев, не погасшую по сей день. Гностики-христиане следовали его путем. Когда современник р. Меира великий гностик и ересиарх Маркион пытался отказаться от опасного дара преемственности древнего иудаизма, он хотел оставить от всего Нового Завета лишь Евангелие от Луки и Послания Павла. Павел стал мостом, по которому многие книжники нашли себе путь в церковь. Многие, но не все.

У колыбели нового иудаизма стояли замечательные люди, ставшие героями бесконечных легенд. Многотомные Мишна и Талмуд – рассказ об их интеллектуальных похождениях, как цикл о короле Артуре – рассказ о рыцарских похождениях. Мудрецы, или Ученики Мудрецов, как они себя именовали, были крохотной кучкою рыцарей духа и интеллекта, наподобие круга св. Франциска или сподвижников Лойолы.

Это замечательное явление было чистым продуктом Святой Земли. Ее герои находились в основном в Галилее, но живали и в Иерусалиме, и в Ямнии, и в Лидде. Они создали Академию, Синедрион, Суд. Эти организации были основаны книжниками еще до радикальных перемен первого века, но приобрели значимость только в рамках новой религии во втором веке. «Королем Артуром» легенд о Мудрецах был Рабби Иегуда ха-Насси, Князь. Над ним стоял Папа иудаизма, «реш галута», Экзиларх – титульный вождь вавилонских иудеев.

В израильских школах и детских садах детей учат, что Святая Земля расцветала в дни иудейской независимости, зачахла с изгнанием иудеев, с разрушением Иродова Храма и подавлением восстания против римлян, и снова расцвела с возвратом иудеев в наши дни. Возник культ хасмонейско-иродианской реставрации: всенародные празднества Хануки (детского праздника, не случайно совпадающего с Рождеством), спортивные «Маккавиады» – вместо «Олимпиад», общества Маккавеев, культ Масады, клятвы «Масада больше не падет», присяга солдат на Масаде. Моше Шамир, популярный писатель, пришедший от псевдо-левого активизма к ярому национализму, написал роман, восхваляющий кровавого хасмонейского владыку Александра Янная, распинавшего иудеев сотнями и топившего неевреев тысячами (так его сверстники в сталинской России славили Ивана Грозного). Ведущий израильский археолог, раскапывавший Храмовую гору, восхвалял демократизм и народность хасмонейской монархии и привел в пример то, что народ забросал лимонами царя Александра Янная. Он не упомянул и не напомнил о том, что после этого царь Александр казнил шесть тысяч иудеев, бросавших лимоны (Древности, XIII, 13).

Однако подлинный расцвет Святой Земли произошел позднее, после победы христианства, в византийский период. (Увядание началось после падения Омейядов и воцарения Аббасидов). В те времена более двух миллионов человек спокойно жили в Палестине, все поля были возделаны, акведуки вели воду к Кесарии и к Иерусалиму, и в сердце пустыни к Умм-Дараджу, граница обрабатываемых земель доходила до источника Эн-Фара и далее. Тогдашним жителям Палестины приходилось не хуже, а куда лучше, чем в дни кровожадных царей хасмонейской династии и их преемников, иродиадов. Обидно, но правда – расцвет страны наступил, когда она окончательно утратила независимость, что указывает нам на тщету политических устремлений.

Глава XVI. Источники в пустыне

Святая Земля лежит в самой середине мира, говорили в прошлом. Когда-то это было буквальной правдой, как то, что площадь Пикадилли – в центре Лондона. Под миром имели в виду обитаемый мир, ойкумену, от Вавилона до Египта, от Крита до Дуры Аравийской. За их пределами начиналась дикость, медведи, драконы, люди с желтыми волосами.

В середине Святой Земли стоит Иерусалим. Он стоит как канатоходец, на туго натянутой дороге вдоль горного хребта, на самом краю пустыни, места дикого и не совсем мертвого. Шаг в сторону – и свалишься в самое глубокое место в мире, в долину Иордана. Из любого места в городе запросто видна пустыня.

Хороша Иудейская пустыня, даже сухая и выжженная. Но нет равного чуду источников в пустыне. На севере, в Европе, каждая река больше всех наших речек сразу, но где там найдешь живую воду, бьющую в пещере в дальнем вади? Я люблю ходить в пустыню без фляги – с тем, чтобы, умирая от жажды, едва дотянуть до ключа, припасть к нему и напиться всласть. Такой мне представляется и вся жизнь – пустыня, а в ней источники. Я и по жизни иду без фляги и, может быть, однажды не дотяну до источника – до источника воды, до источника денег, до источника любви. Этой роковой неуверенностью платишь за свободу от ноши. Но когда поддаешься искушению остаться у источника, ты вспоминаешь о прочих, еще не изведанных – и идешь дальше.

Вернемся в родные места пророка Иеремии, в село Аната, и пойдем оттуда вниз, на восток, к источнику Эн-Фара, бьющему в глубокой долине – вади Кельт. Спуск к источнику трудноват – к нему ведет кошмарная каменистая дорога, лучше приспособленная для ослов и тракторов, чем для машин. Она проходит мимо разрушенной насосной станции. Сам источник несколько пострадал от цивилизации – неработающая водокачка еще не скоро исчезнет, бетонная запруда удерживает воду, образуя мелкий водоем, и в нем плещутся козы и овцы пастухов Хизмы и Анаты. В эти места лучше всего приходить зимой или ранней весной, когда вокруг источника цветут тысячи полевых цветов в таком убранстве, что и царь Соломон им бы позавидовал. А на травке сидят пастушки со свирелью у губ, – пастораль и идиллия. Но и осенью, когда созревают фиги и орехи, источник хорош, хотя воды в нем становится мало.

Жизнь здесь, на краю пустыни, не изменилась за тысячелетия. Несмотря на немногие посадки, народ в основном живет пастушеством, как и всегда. Основа Иудеи, ее глубокий, невидимый фундамент – не земледелие, но пастушество. Дж. А. Смит отмечает три основных черты Иудеи: преобладание пастушества, близость пустыни, отсутствие места для городов. Врожденное благородство пастухов, привыкших заботиться о своих стадах, легло в основу пророчеств, веры, духовной поэзии и политического устройства. О царе Давиде Господь говорит, «Я взял тебя от стада овец, чтобы ты был пастырем народа Моего[23]». Все цари величали себя пастырями – пастухами; пастухом Своего народа был и Господь. Пастухи заботятся о своих овцах, знают их, и овцы знают своих пастухов.

“В Европе часто оставляют овец пастись без присмотра, на Востоке я не видал стадо без пастуха. В ландшафте Иудеи с его неогороженным пастбищем, покрытым исчезающими тропками, где рыщут дикие звери, а рядом лежит пустыня – такой человек необходим. На горных пастбищах, где по ночам воют гиены, вы встречаете его, бессонного, зоркого, битого дождем и обожженного солнцем, вооруженного, с посохом в руке, осматривающего своих овец, хранящего каждую из них в своем сердце – и понимаете, почему пастух из Иудеи стал в центре истории своего народа, почему они дали имя пастуха своему царю и сделали его символом Провидения, почему Иисус избрал его примером самопожертвования» (Дж. А. Смит).

Тропа ведет от источника с его пастухами и овцами к лавре – замечательному монастырю св. Харитона, нашему первому свидетелю расцвета Святой Земли в III–VIII веках. Монастырь возник в 275 году, когда монашество уже процветало в Египте, где и сейчас можно увидеть в вади эль Натрун, на берегах соленого, фиолетового озера, – четыре древних монастыря коптов. Св. Харитон пришел в это ущелье и поселился в пещере, проводя время в посту и молитве. Со временем к нему стеклись другие отшельники, привлеченные аурой его святости. Так возникла лавра: монахи жили отшельниками в пещерах, но по воскресеньям собирались на общую молитву в церковь. Когда монахов стало слишком много, любивший уединение св. Харитон перешел в другое место, к источнику Эн Дюк. Но и туда стекся народ и возникла лавра Дука. Тогда Харитон ушел в дальнее Текоа, в узкое ущелье неподалеку от пастушьего поселения Тукуа, родины пророка Амоса.

Эти места несколько напоминают родину Иеремии – край пустыни, места простые, кондовые. Пророк Амос, здешний пастух, говорил: «Я не пророк и не сын пророка, я был пастух и колол сикоморы, но Господь взял меня от овец». (Маленькие плоды сикоморы, шикма, подобны смокве, но не так сладки, если не уколоть их вовремя. Уколотые плоды наливаются сладостью.)

Под влиянием св. Харитона здешние потомки Амоса, пастухи Текоа, приняли Христа, построили церковь и обитель – монастырь, где монахи постоянно жили вместе, а не только встречались по воскресеньям. Монахи Текоа разделились в свое время по вопросу о богочеловеческой сущности Иисуса, как веками позднее разделились кибуцы на сторонников МАПАЙ и «Ахдут-авода».

Пастухами остались жители Тукуа и по сей день, но они построили себе хорошие каменные дома, и сеют хлеб. К югу от села стоит сельскохозяйственная усадьба, где обучают пастухов земледелию. Ее основал шейх племени таамре Мухмад-Салем эд-Дуэйб еще при короле Хуссейне.

Современная сионистская историография зиждется на теории катастроф, по которой нет прямой преемственности между жителями одного и того же места в разные времена. Так, христиане византийского Текоа не имеют ничего общего, по этой популярной точке зрения, с нынешними мусульманами или с израильтянами времен пророка Амоса, не говоря уже о людях, живших здесь до Иисуса Навина. Откуда возьмется столько желающих жить на самом краю пустыни, чтоб народ сменял народ и племя вытесняло племя?

Хотя в современном Тукуа немало осевших бедуинов, в свое время жители Текоа стали кочевниками – бедуинами под давлением турецких сборщиков налогов. Здесь, на самом краю пустыни, тонка грань между кочевником и оседлым жителем. Чуть меньше дождей – и крестьянин срывается с земли, чуть больше – и кочевник сеет хлеб. Дожди в районе Текоа – чистая катастрофа. Местные жители верят, что и монастырь Харитона был разрушен потоком, из тех бурных наводнений, что обрушиваются иногда по узким расселинам Иудейской пустыни, все сметая на пути.

Но обычно дождей нет, земля суха и выжжена, и только ранней весной окрестности Текоа нежно зеленеют. В наши дни Текоа стоит на краю безлюдья, но было время, когда здесь проходила дорога из Иерусалима и Вифлеема к Эн-Геди, по которой привозили соль. Еще при крестоносцах у жителей Текоа была монополия на транзит соли в Европу – дело прибыльное.

Дорога сохранилась, и ее частично заасфальтировали. На джипе можно доехать до высот над Эн-Геди, на обычной машине – до иорданского здания полиции Руджм-эн-Нака, где стояла в древности одна из крепостей, охранявших дорогу. Оттуда обычно идут пешком на Эн-Геди – что занимает целый день.

Руины лавры находятся к северу от деревни. Туда легче пройти по тропинке, начинающейся там, где дорога на Иродион пересекает вади. Узкое вади быстро становится каньоном с крутыми стенами, но тропа продолжает идти ровно, не теряя высоты. Через полчаса ходу – Хирбет-Харитун, руины лавры, основанной св. Харитоном в начале IV в. От нее остались стены, так и не обвалившиеся с 614 года, когда этот монастырь – как и все – был разрушен. Среди развалин – много укромных пещер, где жили монахи, а прямо за лаврой стоит емкий водосборник Бир-эль-Анзие («Козий»., сложенный из камней, напоминающих Стену Плача. В Козьем колодце не переводится вода дождей, стекающих вниз по вади.

Дальше к востоку капельный источник. Его выдает обнаженная водой каменная плита. Затем – два черных, в человеческий рост, камня, напоминающие по форме скрижали Завета. За ними прячется вход в самую большую пещеру Святой Земли – пещеру св. Харитона. Это настоящий лабиринт, и чтобы зайти поглубже, нужны сильные фонари или много свечей и нить Ариадны – веревка, ведущая к выходу, потому что в пещере легко заблудиться, а то и сверзиться в пропасть или в колодец.

В ней жил св. Харитон, а по одной из легенд, здесь скрывался царь Давид от Саула. Во время налета сельджуков в 1139 году здесь нашли убежище христиане Текоа. Русско-израильский писатель Эли Люксембург вывел эту пещеру в своем мистическом детективе «Десятый голод» под названием «Кровавой пещеры». Его герой выходит из этой пещеры, пройдя под землей несколько тысяч километров, от самой Бухары, испытав множество всяческих приключений.

Третий монастырь был основан св. Харитоном в горах над Иерихоном, там, где стояла хасмонейская крепость Дагон (та самая, на стенах которой Птолемей пытал свою тещу, мать Иоанна Гирканского). Туда можно попасть по «дороге Абу-Джордж», улучшенной Глабб-пашой и асфальтированной (она идет через Тайбу). Она ведет к источнику Эн-Дюк, хранящему название лавры и крепости. Он бьет в долине Нуэма, по которой носятся табуны диких ослов и армейские джипы. Вода низвергается в глубокую бетонную купальню, стоящую в роскошном саду – армянском кафе «Севан». В купальне всегда много местных темнокожих жителей – потомков суданцев, привезенных Мухаммадом-пашой в прошлом веке.

Можно пройти вверх по акведуку, пересечь глубокое и узкое вади – тут акведук разрушен – и с другой стороны вы увидите бьющие из земли источники. Они образуют маленькое озерцо кристально-чистой воды глубиной по колено. Лечь и полежать в этом озерке, глотая его воду – такое блаженство, что можно понять монахов Дуки.

Недалеко от Дуки находится прилипший к обрыву монастырь Каранталь, бывший в древности «филиалом» Дуки. На этом месте Иисус постился 40 дней – в память 40 дней Моисея на горе Синай – а когда взалкал, дьявол предложил ему превратить камни в хлеб. Иисус не поддался искушению (Матф. 4,1).

Монахи освоили всю пустыню и превратили ее в лавру, в систему монастырей, церквей и келий. Так возникли монастыри и церкви на Масаде; на руинах Гиркании – монастырь св. Евтимия, он же Кастельон, св. Евдокии – на вершине Джабль-эль-Мунтар. «Город – пустынь» – так назвал возникшее созвездие монастырей современный исследователь. В Святой Земле в те времена кипело религиозное творчество, и конечно, не только в пустыне.

В Кесарии, тогдашней столице Святой Земли, работали Ориген и Евсевий, в Вифлееме поселился блаженный Иероним, а блаженный Иоанн Мосх исходил все монастыри и оставил нам поучительный рассказ о жизни монахов.

Самый огромный и пышный монастырь находится прямо посреди нового еврейского поселения Маале-Адумим – там сохранился огромный мозаичный пол, колонны, стены. Самый удаленный и труднодоступный – монастырь св. Феоктиста в расселине Мукалик, на старом пути пилигримов между Хан-эль-Ахмар и долиной Гиркании. Пещера, где находилась эта лавра, врезана в крутой стене каньона, мимо идет по краю пропасти узкая тропа, не вполне безопасная.

В руинах монастырей видны следы работы кладоискателей – «Медный свиток» Кумрана содержит немало указаний типа: «В крепости в долине Ахор сорок локтей под ступенями, ведущими к востоку: сундук с деньгами, и его содержимое: семнадцать талантов» (Амусин, 86), – которые подходят ко многим руинам. Клада так и не удалось найти.

Монахи использовали прославленную византийскую и набатейскую системы сохранения воды для ведения сельского хозяйства. Они не ставили себе таких амбициозных задач, как Ирод на Масаде, но хотели разводить овощи и фрукты для пропитания. Это у них получалось. Даже малые монастыри умели полностью использовать влагу зимних потоков. Так, недавно был раскопан сохранившийся целиком монастырь IV века в среднем «течении» долины Аругот, в Шааб-ад-Дейр, неподалеку от уже известного нам села Бани Наим (где находится гробница Лота). Этот монастырь находится на перекрестке троп Вифлеем – Эн-Геди и Хеврон – Эн-Геди, в узкой расселине, куда монахи смогли направить воду из вади, вырыли водосборник и яму для воды, посадили сад, перегородив каньон плотиной – чтобы землю не смывало потоками. Ямы для воды сохранились и по сей день (Бир-ад-Дейр). И вообще это трогательное место: там можно увидеть хорошо сохранившуюся мозаику, часовню в нерукотворной пещере, давильню, акведуки. Песок сохранил его от гибели. Археологи посадили там смоковницу и оливу.

Внушительные системы использования воды из долин можно найти возле Карм-ас-Самра, на пересечении дороги, идущей в долине Гиркании с вади Абу-Шаале, неподалеку от водосборника Бир-абу-Шаале. И у него примостился монастырь Сефалоника. Живой и прекрасный монастырь стоит и по сей день в теснине Кедрона, вади эль-Нар (Огненном). Это Марсаба, о которой Бунин писал: «Преподобный Савва избрал для своей обители страшную долину Огненную, нагую, мертвую теснину в Пустыне Иудейской». Он поражает, когда после долгого спуска по крутой дороге видишь его голубые купола в расселине Кедрона. Вход в него – маленькая дверь в огромной стене, которая могла выдержать – и выдерживала – налеты бедуинов, страсть любивших грабить монастыри.

Женщин и всякую тварь женского полу – козу или овечку – не пускают в узкие ворота, и они могут заглянуть внутрь с высот башни, стоящей возле ворот. Преподобный Савва не допустил даже свою мать, и она поселилась в малой келье возле стен лавры и прожила там долгие семнадцать лет.

В огромном монастыре – пещера со святыми мощами преп. Саввы, и еще одна пещера – с черепами монахов, погибших от рук иудейских фанатиков в 614 году. Иудеи пришли с персами, завоевавшими Святую Землю в 614 году, и разрушили почти все монастыри и церкви в Святой Земле. Они убили десятки тысяч христиан: в одном Иерусалиме от 60 до 90 тысяч христиан были выкуплены иудеями из персидского плена и зарезаны на краю водосборника Мамиллы, прежде чем персы вникли в суть происходящего и остановили резню. Разрушение 614 года положило конец долгому процветанию Святой Земли, и осталось по сей день страшным шрамом на лице страны.

Византия обеспечивала в целом гуманный режим и покровительство меньшинствам и провинциям; к Палестине – Святой Земле – в христианской империи отношение было особенно хорошее. Византия – Восточная Римская Империя – в отличие от своей предшественницы – Рима – была страной одной культуры – культуры Восточного Средиземноморья, сплава эллинизма и Востока, окрашенного православием. Ее гибель не была неизбежной – и она была позднее восстановлена турками. Ее существование отражало реальность: Побережье, Долины, частично – Самария связаны с Средиземноморьем не меньше, чем с аравийским тылом.

От той замечательной поры нам осталась в наследство одна из моих любимых книг, написанных в Святой Земле, «Луг Духовный» блаженного Иоанна Мосха. Она была создана в последние годы христианской Святой Земли, незадолго от катастрофы 614 года. Это – сборник рассказов о монахах, святых отцах, которые стремились к Богу трудным путем аскезы. Ее чтение доставляет такое же наслаждение, как весенний цветущий луг в горах под Иерусалимом, и подтверждает, что религиозное творчество Святой Земли не прекратилось с завершением евангельского канона. Книга была посвящена Софронию, ученику Иоанна Мосха, который впоследствии стал патриархом и встретил хлебом и солью халифа Омара. У православного патриарха, пережившего 614 год, была одна просьба к мусульманскому завоевателю – он молил его о защите от мстительных иудеев, и его просьба была исполнена.

Разрушенные монастыри – Каранталь, Марсаба, св. Харитона – были восстановлены только в конце прошлого века – усилиями России, считавшей себя преемницей Византии, из рук которой она приняла христианство. Большая часть восстановленных церквей и монастырей осталась в ведении Православной Патриархии Святой Земли: Колодезь Иакова, Марсаба, Каранталь, Мар Джарис и др. Русские церкви и монастыри к западу от «зеленой черты» подвластны Московскому Патриарху, а к востоку от «зеленой черты» – эмигрантской «Белой» Русской церкви.

В «красных» монастырях мало монахов, а в «белых» (за исключением двух в Иерусалиме) и того меньше. Многие из них – например, монастырь св. Харитона (Паран) – превратились в безлюдные руины. Трудно поверить, что большая часть руин св. Харитона – следы здания, выстроенного в XIX веке русской церковью. Старые и новые руины слились воедино, уничтожая историческую перспективу. Запустение к лицу Святой Земле. В руинах монастыря ночуют пастухи из Хизмы и Анаты, которых мы видали у источника.

Вади, в котором находится Эн-Фара – одно из самых привлекательных в Святой Земле, и спускающемуся по его руслу открываются источники, акведуки и монастыри, – как в сказке. К востоку от Эн-Фара бьют два мелких родника Эн-Фаджера и Эн-Джумеса, образующие естественную купальню в русле вади. Затем, при слиянии вади Эн-Фара с вади Сувенит, бьют источники Эн-Фауар, тоже подпорченные цивилизацией и заключенные в бетонный бассейн. Из бассейна выходит бетонный акведук, легкая модернизация древнего акведука. Древний акведук вел к Кипросу, хасмонеиско-иродианской крепости над Иерихоном (где был утоплен Ионафан, брат Мариамны), но теперь он кончается под Эн-Кельт и низвергается вниз водопадом. Следы старого акведука Эн-Фау – Кипрос можно увидеть наверху. Самый заметный след – циклопический мост над вади Саба прямо у Эн-Кельт. Этот полуразрушенный мост с арками кажется следом какой-то древней и мудрой цивилизации, умевшей использовать дары природы и не жалевшей труда.

Насколько открытые акведуки прекраснее современных труб и насосных станций! Старые акведуки можно найти в пустыне, в дюнах, потому что где есть вода – есть жизнь. Овцы могут пить по всей длине акведуков. Видно, что воды было мало, и за ней ухаживали, как за любимой женщиной. Новый стиль проще и ближе к изнасилованию – бурение, насосная станция, труба, водопровод, кран. Тут овцам нет места.

Конечно, акведуки с трубами – не новое изобретение. «Высокие» акведуки Кесарии или Тиры Кармила несли воду в керамических трубах еще при Ироде. В Эн-Кельт стоит акведук старого стиля, подновленный одним из Хуссейни в 1919 году. По нему легко идти от самого источника до Иерихона. В верховьях мирно и спокойно живут бедуины, пасут черных коз и продают кока-колу туристам.

Источник Эн-Кельт, самый нижний в ущелье – одно из самых прекрасных мест в Святой Земле. Оно осталось таким же, как и раньше, не испорченным человеком. Водопад низвергается в естественные купальни, бьют ключи; в жару тут прохладно, весной берега потока окаймляют ковры синих и красных цветов.

Тут можно лежать на камнях, идти вброд по купальням вверх по «течению», лазить к пещерам, пить ключевую воду. А можно пойти вниз по бортику акведука, к монастырю св. Георгия и Иерихону. Эти места назывались в свое время «Страна погонь» – после 1967 года палестинские бойцы проникали в Израиль по этому вади. Погони прекратились в «черном сентябре» (1970 г.), когда король Хуссейн ликвидировал независимость палестинских боевых организаций на Восточном берегу.

После двух-трех часов ходьбы открывается висящий над пропастью в теснине Кельта монастырь Мар-Джарис – преп. Георгия Хозевита. Голубые стены удивляют своей нездешностью. В его пещере пророк Илия скрывался от гнева царя Ахава и его питали вороны. Возникший в V веке монастырь ремонтировали не то Фридрих II в 1234, не то Комен в 1185 г., и точно – русские в конце прошлого века, возвратившие ему былую красоту.

От монастыря старая римская дорога ведет в Иерихон, – чудесный оазис в выженной Иорданской долине, лучшее место для зимнего отдыха, когда в Нагорье начинаются холода. Иерихон известен своими пальмами, экзотическими плодами, бананами и древним курганом. У подножия кургана с его циклопическими стенами бьет мощный источник Эн-эс-Султан, он же источник св. Елисея. Этот пророк чудесным образом исцелил источник, а раньше его вода была непригодной для питья.

В наши дни Иерихон славен своими ресторанами, – слава, которую он делит с одним из прекраснейших городов Нагорья – Рамаллой. Если богатый и просвещенный эффенди – из Иерусалима, Вифлеема, Джифны, Хеврона, Аммана захочет провести хоть один день в dolce far niente, летом он поедет в Рамаллу, зимой – в Иерихон. Особо мудрый эффенди проводит самые холодные месяцы года в Иерихоне, а самые жаркие – в Рамалле. Между этими двумя городами – полтора километра разницы в высоте над уровнем моря и сорок минут езды. Рестораны Рамаллы и Иерихона – это огромные сады со столиками меж цветочных клумб, тенистые, благоухающие, сказочные. Здесь сервируют знаменитую ближневосточную меззе – сразу подают на стол сорок-пятьдесят тарелок с закусками, наподобие индонезийского ристофель или шведского сморгасбурд. В меню вы это не найдете – меззе скрывается за высокой ценой бутылки арака. Понятно – без арака осилить меззе даже вчетвером непросто. В этих же ресторанах нежнейшая баранина идет на шашлыки и кебабы, и есть еще прекрасный цыпленок мусаххан, запеченный в лепешке с луком.

Самый живой день в этих ресторанах – воскресенье, когда здесь собираются состоятельные христиане Святой Земли, иностранные учителя, миссионеры, купцы и прочие остатки иностранной колонии в Палестине. В Иерихоне воскресенья праздничные – играет оркестр в саду, разукрашенные гирляндами и шариками машины гудят и едут вдоль по главной улице города меж ресторанов, съезжается немало израильтян, попадаются и туристы.

И того лучше праздник Эпифании – его празднует вся православная Святая Земля 18 января. В этот день из года в год съезжаются тысячи верующих из Рамаллы и Назарета, Яффы и Иерусалима в место, куда иначе и не попадешь – на берег Иордана, где Иоанн крестил Иисуса. Там стоят четыре монастыря – сирийский, эфиопский, греческий и руины эль Касаир, но из-за минных полей можно попасть только в греческий монастырь св. Иоанна. Этот монастырь стоит на высоком месте, а к нему ведет узкая дорога от Иерихона. В день Эпифании непрерывная змея людей и машин ползет по этой дороге. Водители устают от длинной пробки, ставят машины и идут пешком – но это долгий путь. От монастыря дорога круто ныряет вниз, к часовне на высоком берегу Иордана. У часовни – массы людей, но нет ни давки, ни беспорядка. Это напоминает старые праздники Палестины – паломничества к Неби-Муса, к Сидна Али, к Неби Рубин, которые почти исчезли.

С трудом можно спуститься и к реке. Иордан выглядит диким, немного страшным, как тигр в зарослях его тростников. Он вьется так, что это видно глазу, без карты, он течет быстро, как горный поток, вода его темна, как вода Ганга и Меконга, он неширок, совершенно не ухожен, шокирует своей наготой и рьяностью. Чувствуется, что он был здесь давно, очень давно.

А посмотрев на реку, справив недолгую молитву и поставив свечку в монастыре на горе (монастырь стоит на древних основаниях, но радикально обновлен в пятидесятых годах), все едут в Иерихон, в его рестораны, в «Омар Хаям» и в «Севен Триз» и в прочие, и тут уж играют оркестры, и сидят семьи древних христиан Святой Земли со своими чадами и степенно празднуют праздник зимнего паломничества в долину Иордана, как будто не было 1948 года.

Воскресенья в Рамалле поспокойнее – хотя бы потому, что Рамалла, в отличие от Иерихона, настоящий, а не только курортный город. Но еда в Рамалле, в «Бардауни» и «Науме» лучше, чем в Иерихоне. Летним воскресеньем для счастья – Рамалла, – таков мой девиз. Вместе с местным араком, чудно превращающимся в молочно-белую жидкость, когда в него добавляют ледяную воду, с меззе, а может, и с наргиле – кальяном, который вам охотно принесут.

Назовем вещи своими именами: во всей Святой Земле, с едой слабо. В нашей стране человек ест по необходимости, а не для удовольствия. В большинстве сел Нагорья нет ни кафе, ни ресторанов, селяне собираются или у мечети, или у лавочки, или друг у друга в гостях.

Дома палестинец питается чистым оливковым маслом, макая в него лепешку и посыпая ее заатаром. Осенью, когда наступает пора уборки маслин, жизнь прекращается, школьники не ходят в школу, чиновники не ходят в присутствие – все собирают маслины. Затем их везут на выжимку, в давильню. В наши дни – это современные машины, но в нескольких селах еще можно увидеть старые давильни, не изменившиеся с библейских времен. Такие давильни жмут масло в Бет-Джал-ле и Бир Зейте. В селе Бетуния возле Рамаллы сохранился огромный пресс работы крестоносцев. Семье нужно на год литров семьдесят чистого полупрозрачного зеленого сока оливы. После этого палестинец уже не боится голода.

Из овечьего молока палестинцы делают два сорта сыра – мягкий, лабане, и твердый, белый, похожий на брынзу. Рис с фасолью – обычный обед. Только в пору созревания плодов крестьяне едят виноград, смоквы и фиги. В городских забегаловках, в Хевроне, Наблусе и крупных селах можно перехватить фалафель – сэндвич с тертыми бобами, запеченными в кипящем масле. Если палестинец выбирается в ресторан, он ест, как правило, жареное мясо на вертеле – шашлык или кебаб, и, конечно, хуммус. Хуммус – самая популярная еда Святой Земли. Это пюре из тертых бобов, в которое добавляют оливковое масло и тхину, едят его не вилкой, но круглой лепешкой – питой. В дороге обычно приходится есть хуммус минимум раз в день, запивая его кока-колой.

В еврейском секторе Нагорья также нет недорогих, хороших, аутентичных ресторанов. Ресторанов «еврейской», т. е. восточно-европейской кухни в Нагорье меньше, чем китайских. У всех народов есть свои достоинства и недостатки, в частности, евреи не умеют и не любят готовить. В еврейских восточных ресторанах обычно сносный и сытный суп из фасоли или суп куббе, которые нужно заказывать в маленьких забегаловках со столами из «формаики».

В восточной части Иерусалима делают мансаф, отличное народное палестинское блюдо. Мансаф пахнет домом, бараниной, простоквашей с рисом, он абсолютно не-кошерен, т. е. запрещен еврейским религиозным законом, и поэтому его не готовят в ресторанчиках еврейского сектора.

Приятнейший ресторан Иерусалима находится в приятнейшем отеле Иерусалима, в «Американской колонии». «Колонию» основали проехавшие через Америку по пути в Святую Землю шведы-меннониты во второй половине прошлого века, о чем Сельма Лагерлеф, знаменитая шведская писательница, лауреат Нобелевской премии и автор «Нильса с дикими гусями», написала длинный роман, «Иерусалим». Чуть позже к ним присоединились две набожные протестантские американские семьи Вестеров и Спаффордов, которые по сей день владеют отелем и тратят доходы на содержание детской больницы и сиротских домов. Самое счастливое и цивилизованное место в Иерусалиме в пять часов вечера – это маленький дворик «Американской колонии», где разбит сад, растут пальмы, благоухают цветы и сервис безукоризнен. Толковые люди знают об этом отеле и уважающие себя люди непременно останавливаются здесь.

Глава XVII. Евреи возвращаются

Выедем снова на старую дорогу Иерусалим – Наблус, идущую вдоль горного хребта, и тронемся на север, мимо террасированных гор. Вскоре мы увидим уже знакомое нам село Дура-эль-Кари, а потом, к западу от дороги, удивительное крошечное село Эн-Синия, с красными черепичными крышами, с улочками, мощеными камнем, с ручьем, который по весне может вращать жернова мельниц, с большим хорошим господским домом на въезде в село.

Эн-Синия – одно из немногих мусульманских сел Нагорья с красными крышами, обычно считающимися отличительным признаком христианских сел. Она напоминает Джифну, но еще меньше и еще аккуратнее. Ее можно было бы без изменений пересадить в холмы Тосканы.

Тут, в Эн-Синии, чувствуешь, что находишься на развилке истории, сказочной развилке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево – сам погибнешь. Именно здесь в начале века одна еврейская семья сделала попытку поселиться в Нагорье. Если бы эта попытка преуспела – история могла бы быть другой.

В конце прошлого и начале этого века в Палестину стали прибывать первые евреи-колонисты. В большинстве своем они образовывали отдельные колонии, где арабы-палестинцы появлялись лишь как поденные рабочие. Большой спор начала века сводился именно к тому, допускать ли палестинцев в колонии как поденных рабочих – или не допускать ни под каким видом.

Но были и другие евреи – в частности, в Эн-Синии. В 1905 году здесь поселилась еврейская семья Шертоков. Шертоки жили в господском доме и арендовали мельницу, принадлежавшую знатному роду Хуссейни. Через три года возник конфликт между Хуссейни и Шертоками, и арендатор уехал в Иерусалим, где и вырос его сын, Моше Шерток (Шарет), израильский государственный деятель. В Эн-Синии знают об этом. Почтенный старик, живущий рядом с новой мечетью «Шейх Хуссейн» зазывает нас на чашку кофе к себе во двор, под сень растущего у колодца дерева. Он говорит на иврите «хавер шели Моше Шарет» и рассказывает о встрече с сиятельным земляком. Я ужасно завидую неродившимся молодым Шертокам, которые могли бы вырасти у этого ручья, в этой деревне, где даже мальчишки самого медведе-елисеевского возраста приветливы и благонравны. Здесь могли возникнуть евреи-палестинцы, которые встретили бы меня, молодого пришельца из Мускаба, и угостили кофием под своей смоковницей и под своей лозой.

В начале века евреи пробовали селиться на холмах Иудеи, Самарии и Галилеи рядом с палестинцами, строили себе дома, обрабатывали поля и жили в мире и гармонии с землей и людьми вокруг. Эти немногие поселенцы старались привить себе и своим детям «арабские» добродетели – гостеприимство, мужество, умение стрелять и пахать, связь с землей. Они пили кофе с арабами, скакали на конях по горам и лугам, мстили за убийство близких и казались палестинцам новым сортом сынов Израиля, близким к ним и далеким от жителей городских гетто.

В Галилее жили евреи в селах Джиш, Шфа Амр, Пекиин вместе с мусульманами и христианами. Идеал слияния с палестинцами во имя образования единой – израильской? ханаанской? палестинской? – нации жил в еврейской общине и умер не скоро. В его гибели виновны обе стороны.

Еврейские колонисты скупали земли у номинальных, юридических владельцев и сгоняли крестьян, обрабатывавших землю испокон веков. От этого пострадали крестьяне долины Изреэля, да и других мест. Они зачастую и не знали, что турецкое правительство записало их общинные земли за тем или иным эффенди, и не ожидали, что сделка между евреями и феодальными владельцами в Бейруте превратит их в безземельных беженцев. Крестьян охватил ужас: прочная основа их жизни, земля предков, вырывалась у них из-под ног. Возможности заработать на жизнь наемным трудом их лишало «движение за еврейский труд» (авода иврит), которое попросту не допускало не-евреев в колонии.

С другой стороны, невинному еврею иногда приходилось расплачиваться за вину сионистских боевиков. В 1929 году прото-фашисты Жаботинского учинили провокацию возле Стены Плача, а пострадали мирные религиозные евреи Хеврона.

Сионисты-социалисты сгоняли палестинских крестьян с земли, а расплатились за это в 1921 году хорошие евреи, вышедшие на улицы Яффы с лозунгами: «Да здравствует еврейско-арабская дружба, долой империализм, да здравствует Советская Палестина!» Произошли столкновения, погибло несколько десятков палестинцев и евреев, среди прочих, интересный писатель-социалист Бреннер.

Но война и резня не должны исключить содружества в будущем. Жестокие войны вели маори и английские поселенцы в Новой Зеландии; но в какой-то момент стороны поняли свое положение, маори и пакеха, белые колонисты, заключили мир и создали равноправное общество – несмотря на расовые, культурные, языковые различия между англичанами и маори.

Спор между евреями и палестинцами шел и на теоретическом уровне. Сионисты доказывали, что палестинцы – это арабы-пришельцы, в то время как евреи – «сыны Израиля», изгнанники из Палестины, возвращающиеся законные дети. Их противники не без оснований оспаривали связь между современными иудеями и древними евреями. Некоторые же, напротив, соглашались с тождеством современных и древних евреев, но дополняли, что «сыны Израиля», древние евреи, тоже были не сахар.

Можно найти доводы в поддержку этих теорий. Но, сахар или нет, древние евреи были подлинными, немифическими предками палестинцев, и отказываться от них нет резона. Среди просвещенных палестинцев возникло понимание этого. «В моих жилах еврейская кровь чище, чем у Менахема Бегина», – сказал Сулейман Мансур, художник из Бир Зейта.

Древний Израиль остался в далекой древности, и любой современный народ может лишь условно претендовать на связь с прошлым. Так, итальянцы и румыны ведут свой род от древних римлян, но, слава Богу, они не спорят за право править Римом. Иначе мы бы услышали, что итальянцы – потомки сирийских колонистов и германских варваров, а румыны сохранили все добродетели Нерона и Калигулы. В XIX веке русский историк называл украинцев – туретчиной и половцами, захватившими исконно русский Киев, а украинский националист считал, что у москалей – потомков чуди и мордвы – нет права называться Русью.

Мне кажется правильным считать палестинцев и евреев – двумя ветвями одного народа. Возвращение евреев подобно возвращению Блудного сына в родительские пенаты. И хотя братья немало воевали, «своя своих не познаша», мы можем решить наши разногласия, признав наше братство. Но евреи гораздо сильнее, нежели наши местные братья. Поэтому еврейскую гордыню необходимо умерить, чтобы евреи вернулись скромно, как Блудный сын к родным братьям, а не дерзко, как законный хозяин к непрошенным гостям.

Идея братства зачахла, хотя и не погибла. Редко увидишь еврея в джалабие, с кафией на голове. Еврейское общество стало все больше приобретать характер «европейского», точнее, американского, прозападного, поселенческого, по модели Дикого Запада.

Трудно обвинять палестинцев в недружелюбии. Самый недружелюбный по отношению к евреям и вообще к иностранцам район страны – окрестности Наблуса, где жили родичи Иисуса Навина еще до Исхода из Египта. Благодаря своему жесткому недружелюбию этот район сохранил свой палестинский характер, и раздел 1947, 1948 и 1949 годов позволил им удержаться там, где более дружелюбные села – вроде Дейр Яссина около Иерусалима – постигла иная судьба.

У евреев была своя динамика. Евреи во всех странах похожи на местных жителей и увлекаются теми же идеями, что и местные жители. Сионизм не был особо еврейским процессом, но частью более общих процессов, шедших в западном обществе. Австро-немецкий сионизм Герцля был близнецом германского колониализма, владевшего в те годы Юго-Западной Африкой и Самоа. Сионизм русских евреев начала XX века был связан и с общерусским интересом к Святой Земле, и с идеями национального возрождения, бурлившими в Российской империи, и с идеями социальной справедливости, искавшими плодородной нивы.

Русские иммигранты начала века бредили, как и русские интеллигенты и разночинцы, идеями справедливости, труда, возврата к земле, равноправия, социализма. Они создали первые кибуцы, но и они читали в детстве книжки про Винету, вождя краснокожих и про Последнего из могикан. Все же – кто знает? – они могли найти путь к совместной жизни с палестинцами. Но с первой мировой войны поток русских евреев с их социалистическими и толстовскими идеалами прекратился. Во второй половине 20-х годов в Палестину хлынул поток городских польских евреев, искавших убежища от дискриминации. Они меньше увлекались идеями несущего избавление труда, а еще меньше – идеей дружбы народов – хотя именно из этой группы вышли пламенные левые социалисты «Гашомер Гацаир», единственной партии еврейского поселения, ставшей двунациональной и поддержавшей идею двунациональной Палестины.

«Польский фон» сказывался. Польша Пилсудского увлекалась идеей колоний, созданием «заморской Польши» на Мадагаскаре. Была даже песенка «Мадагаскар, краина чарна» о прелестях колонизации. Сионистское движение в Польше было связано с польским колониальным движением, но польские евреи в Палестине преуспели больше, чем поляки на Мадагаскаре. По сей день польские евреи – абсолютное большинство всех депутатов кнессета.

На польской почве расцвел и ревизионизм – хотя его идеологом был начитавшийся Николая Гумилева русский еврей Владимир Жаботинский. Ревизионизм проповедовал воинственный подход к палестинцам: «Железная стена», «кровь и пот», «красивый и жестокий» – эти эпитеты из ревизионистского этоса напоминают о правом фланге еврейского поселения. Ревизионизм не играл большой роли в ранней истории арабско-еврейских отношений, но вписал в эту историю несколько особо грязных страниц.

Если бы в 20-е и 30-е годы европейцы больше увлекались толстовскими или «зелеными» идеями, если бы «почвенничество» не оказалось в плену правых националистов, а то и просто фашистов, если бы сионисты больше увлекались Азией и реальной Палестиной – идею братства можно было бы возродить. Но в ту пору не было ни «зеленых» идей, ни антиколониализма, ни понимания ценности других культур. Еврейское общество европеизировалось. Даже идея «еврейского труда» только способствовала сегрегации.

Идеал Эн Синии окончательно рухнул уже после создания Израиля, с появлением масс восточных евреев. Европейские евреи впервые оказались лицом к лицу со значительным восточным населением, которое они не могли по идеологическим соображениям сегрегировать, как раньше сегрегировали арабов. Встреча оказалась неудачной, стороны друг другу мало понравились. Подсознательно европейские евреи еще больше отшатнулись от палестинцев по логике известной шутки Хаима-Нахмана Бялика, «еврейского Пушкина»: «Не люблю палестинцев, потому что они похожи на восточных евреев». Евреи-горожане стран Магриба не были похожи на феллахов Нагорья, но евреи знали палестинцев в основном по Яффе и Хайфе.

Когда в пятидесятых годах в Израиле возникло «ханаанское движение», бен-гурионовские органы безопасности расправились с ним беспощадно. С тех пор и до наших дней в Израиле не проявляли большого интереса к палестинцам. Одни им сочувствовали, другие их ненавидели, никто не видел в них – живой народ, сохранивший древнюю культуру Палестины, заведомо превосходящую поверхностную и американизированную культуру поселенцев.

Только сейчас, когда впервые с начала века в массовом сознании появились «зеленые» идеи, появилась и надежда возникновения братства между палестинцами и израильтянами – не на почве технического прогресса, но на почве общего обожания олив и источников Эн Синии.

Отказ от братства привел к ожесточению 1948 года, года, изменившего Западное Нагорье. До тех пор новые поселенцы – евреи не селились в Нагорье вне Иерусалима и Эциона – исключения, подтверждавшего правило. Нагорье оставалось тем же древним монолитом, с которым столкнулись римляне, византийцы и хиджазцы. Все изменилось в 1948 году.

Часть III. Сосна и олива

Глава XVIII. Источник Зла

Расстанемся с живыми деревнями Нагорья, расстанемся с оливковыми рощами, в которых крестьяне собирают осенью нежно-зеленые плоды, расстанемся с родниками, из которых крестьянки черпают воду и пастухи поят овец. Пересечем невидимую линию – «зеленую черту» – и окажемся у западного въезда в Иерусалим, где крутой спуск ведет в широкое вади, Долину Кедров. Окрестности Иерусалима – одно из самых красивых мест во всем Нагорье, а эта долина особенно хороша. В двух шагах от шоссе – просторная пещера, у входа в нее растет тенистое дерево. Сядем под дерево и глянем вниз. Мы увидим очаровательную деревушку Лифта. Ее дома гнездятся на крутом склоне вади. В складке горы бьет полноводный источник, называющийся в библейские времена Мей Нефтоах; вода его, выходя из красивого сабила, падает в просторный водоем. Внизу за водоемом, начинаются поля и сады Лифты. Здесь растут огромные смоковницы, оливы, яблони. Узкие тропинки ведут от дома к дому. Дома Лифты – не роскошные, но просторные, вместительные, сложенные из крепкого иерусалимского камня, некоторые – с балконами, с которых открывается прекрасный вид на долину, где меж кустарников бьют родники и растут гранаты.

Теперь подойдем поближе и увидим, что деревня пуста. Крыши домов проломлены, многие двери заколочены и схвачены пудовыми замками. Бассейн у источника захламлен, и чистейшая живая вода гор не идет к террасам. Смоковницы не обобраны, оливы не обиты и не окопаны. Не видно и крестьян, никто не угостит нас чаем с мятой. Только несколько русских бездомных забивают косяк, да «досы» (религиозные евреи) из города плещутся в водосборнике.

Лифта обезлюдела в 1948 году. Мы оказались на землях широкого клина, вбитого в Нагорье еврейскими армиями в 1948 году, во время арабско-еврейской войны за раздел Палестины. На полях Лифты мелькают белые платы палестинцев, убирающих помидоры, но они убирают не свои помидоры и после работы возвращаются не в Лифту. Это наемные рабочие. Земли Лифты были переданы еврейским поселкам Кесалон, Гиват Яарим и другим, те наняли безземельных палестинцев работать на земле, которая еще недавно кормила их.

В одном из домов получше открыт ресторан – этот дом захватил отставной армеец, человек с влиянием. Но это исключение, не правило. Когда в 1970-х годах жители иерусалимских трущоб, восточные евреи, попробовали поселиться в Лифте, их живо выставила полиция. Чтобы другим было неповадно, израильские власти потратили немало средств – они аккуратно проломили крыши домов, взорвали некоторые динамитом, выкорчевали деревья бульдозерами, обнесли дома колючей проволокой.

Ливанский кедр

Перед нами – лицо Накбы, страшной катастрофы, постигшей Палестину в 1948 году, катастрофы, сравнимой с нашествием Батыя и Чингиз-хана, но еще более тяжкой по своим последствиям. Уцелевшие славяне смогли отстроить выжженные села и города, но палестинцы и по сей день видят родные руины и не могут подойти к ним. Лифта – одна из 450 палестинских деревень, уничтоженных сионистскими армиями в 1948 году. Половину Палестины постигла участь Атлантиды. В долгой и пестрой истории страны черное пятно Накбы бросает зловещую тень на ее настоящее и будущее. Мы ничего не поймем, пока не узнаем, что произошло в Лифте и ее сестрах по несчастью.

Когда турист едет на автобусе из Тель Авива в Иерусалим, он обращает внимание на ржавые БТРы на обочине. Если гид не поторопится, то самый опытный турист, или старожил, – уже три года в Израиле, – рванет к микрофону и расскажет спутникам, что это – зримые следы битвы за дорогу, когда евреи сражались с армиями семи (или девяти) арабских государств, чтобы сорвать блокаду и пробиться в осажденный арабами Иерусалим. Этот простой и внятный рассказ – первое, что заучивают молодые гиды и пересказывают с тем же пылом, как раньше рассказывали о «дороге жизни» через Ладогу.

Пока у нас не выхватили микрофон, спросим: знаете ли вы, в чем разница между театральными декорациями и киношными «пропсами»? В театральных декорациях нет подробностей, на них смотрят издалека, а в кинематографе каждый предмет, «пропс» на языке кино, должен быть настоящим. Рассказ о прорыве блокады – театральный, а не киношный. Он рассчитан на туриста, который без задержек едет мимо БТРов к Стене Плача и в музей Катастрофы «Яд ва-Шем».

Но мы-то с вами не торопимся. Вглядимся в подробности. Сражение за дорогу закончилось еще до 15 мая, до ухода англичан. До той поры палестинские крестьяне в одиночку противостояли армиям сионистов. Для того, чтобы говорить о блокаде, надо сперва сказать, где была граница. «Где-то в Иерусалиме», – неуверенно отвечают знатоки. Но нет, граница, установленная ООН между евреями и палестинцами, осталась далеко позади, между Тель Авивом и Лиддой (Лодом). Между границей будущего еврейского государства и Иерусалимом было сорок километров, и повсюду стояли палестинские села и города. Но сионисты хотели завоевать Иерусалим, граница их не остановила, а по пути они уничтожили эти села. Так возник широкий клин Иерусалимского коридора, где и стоит осиротевшая Лифта.

Было бы у сионистов побольше сил – они могли бы «снять блокаду» и с Дамаска, и с Москвы – ведь евреи есть повсюду, а не-евреев сионисты в счет не берут. Впрочем, и религиозных евреев Иерусалима никто не спрашивал, хотят ли они оказаться под властью сионистов, а спросили бы – получили бы отрицательный ответ – и поныне в день независимости Израиля местные религиозные евреи вывешивают черные флаги в знак скорби. Их никто не спросил, их просто «освободили», как Германия смогла бы «освободить» немецких колонистов Крыма и Украины, а по дороге уничтожить украинские села.

Израильский националистический военный историк Ури Мильштейн доказал, что евреи Иерусалима не знали блокады, не знали лишений в те месяцы. По его мнению, «блокада» Иерусалима – один из мифов войны 1948 года, которая началась 29 ноября 1947 г., когда ООН принял решение о разделе Палестины. Эта маленькая страна, в которой жили 1 365 000 палестинцев и вдвое меньше (608 000) евреев, была разделена в соотношении 55:45 в пользу евреев. По резолюции ООН, Иерусалим и его окрестности должен был стать международным открытым городом под эгидой мирового сообщества; Центральное Побережье, Долины, Верхняя Галилея и Негев отходили к еврейскому государству, Нагорье, Западная Галилея, Финикийское и Филистинское побережья – к палестинскому государству.

Резолюция о разделе была создана, видимо, гениальным сионистом-счетоводом – специалистом по уклонению от подоходного налога самой высшей квалификации. С таким счетоводом и Березовский получал бы пособие для неимущих. Возьмите ножницы, карту, счеты, вырезайте как угодно, – вам не удастся ее улучшить при условии сохранения видимости еврейского большинства. По решению ООН, в еврейском государстве было палестинское большинство (498 тыс. евреев и 510 тыс. палестинцев). Чтобы это не было заметно, про-сионистские авторы резолюции «не учли» 127 тыс. бедуинов, и получились цифры получше: 498 тыс. евреев и 407 тыс. палестинцев. Яффу с ее стотысячным палестинским населением сделали анклавом. Почти все территории, на которых жили евреи, входили в еврейское государство (за исключением Иерусалима и нескольких оторванных и изолированных поселений).

Палестинцы были против раздела страны, против еврейского сепаратизма, но не против евреев-пришельцев. Они считали, что Палестина одна, единая страна, и что делить ее не следует. Они сравнивали себя с подлинной матерью из легенды о суде Соломона, с той, что не соглашалась на раздел своего детища. Они не верили в оправданность раздела. Через десятки лет, после 1967 года, и израильтяне пришли к сходной позиции. Но вот небольшая разница: если палестинцы предлагали евреям равноправие в общем государстве, евреи создали государство апартеида, в котором у палестинцев нет прав, кроме права работать на еврея и покупать привезенные евреем товары.

Резолюция о разделе была несправедливой к палестинцам, щедрой к евреям. Сравним Хайфу и Иерусалим. В Хайфе жили сто тысяч палестинцев и сто тысяч евреев, рядом были еврейские земли – ООН отдал Хайфу евреям. В Иерусалиме жило сто тысяч евреев (в основном религиозных антисионистов) и сто тысяч палестинцев (в границах ООН), город окружали палестинские села, – ООН решил сделать Иерусалим международным городом.

План ООН был создан сионистами как «лучший из возможных», как оптимальный запасной вариант. Но они хотели большего. План был «лучшим из возможных» только при минимальном соблюдении прав человека, а соблюдать права палестинцев сионисты не собирались. Поэтому они приступили к выполнению плана «Д». План «Д» предусматривал массовое изгнание палестинцев и разрушение сел. Границы раздела ООН при этом вообще не учитывались. Обещания еврейских представителей в ООН – уважать права коренного населения – оказались дымовой завесой.

Бои за иерусалимскую дорогу происходили в начале апреля 1948 года. На самом въезде в Иерусалим, напротив Лифты, туристов встречает огромный знак «Сады Сахарова». Он был установлен в ранние годы перестройки, когда академик Сахаров и близкие ему круги ликвидировали Советский Союз и поощряли эмиграцию в Израиль. Ирония судьбы – аллея Сады Сахарова ведет на кладбище, в психушку и в Дейр-Яссин.

У смерти много имен. Для одних она звалась – Энгельхен, для других – Катынь. Для палестинцев – Дейр-Яссин. В ночь с 9 на 10 апреля 1948 года отряды сионистских боевиков «Эцель» и «Лехи» напали на это мирное палестинское село, и вырезали его безоружных жителей. 245 палестинцев, мужчин, женщин и детей, были убиты в Дейр-Яссине. Командиры бандформирований «Эцель» и «Лехи» Менахем Бегин и Ицхак Шамир стали со временем премьер-министрами Израиля.

Я помню, с каким недоверием я читал в Советском Союзе рассказы о Дейр-Яссине: «Советская пропаганда», – думал я и отметал описания резни, как вымысел. Понадобилось много лет, много книг, много документов, чтобы я понял: нет, Дейр-Яссин не был выдуман Политбюро или Арафатом.

Подробные описания резни в Дейр-Яссине можно найти в нескольких вышедших в Израиле и за рубежом книгах, в частности в написанной с большой симпатией к Израилю, но довольно объективной книге Доминика Лапьера и Ларри Коллинза «О, Иерусалим». Авторы цитируют командира главной еврейской военной группировки «Хагана» Давида Шалтиэля, который назвал Дейр-Яссин «мирным и дружелюбным (по отношению к евреям) селом». Дружелюбие им не помогло. После короткого боя боевики захватили село и собрали жителей. Коллинз и Лапьер пишут:

«Молодожены, вместе с 33 соседями, были среди первых жертв. Их выстроили у стенки и расстреляли… 12-летняя Фахими Зейдан, одна из выживших, рассказала: «Евреи поставили всю нашу семью к стенке и стали нас расстреливать. Я была ранена в бок, но большинство нас, детей, спаслись, потому что мы прятались за спинами родителей. Пули попали моей четырехлетней сестре Капри в голову, моей восьмилетней сестре Сами в щеку, моему брату Мохаммеду, семи лет – в грудь. Но все остальные были убиты». Халим Эл заявила, что видела, как «человек загнал пулю в шею моей сестре Сальхие, которая была на девятом месяце. Затем он распорол ей живот ножом»… Нападавшие убивали, грабили, насиловали. Они рвали уши, чтобы легче было снять серьги».

Первым на место резни прибыл представитель Международного Красного Креста, швейцарец Жак де Ренье. Он писал в своем дневнике: «Я увидел людей, врывавшихся в дома, выскакивавших из домов, они были с ружьями, автоматами, длинными арабскими ятаганами. Они казались полоумными. Я видел красивую девушку с окровавленным кинжалом в руках. Я слышал крики. «Мы подчищаем очаги сопротивления», – сказал мне мой приятель, немецкий еврей. Я вспомнил эсэсовцев в Афинах. К своему ужасу я увидел молодую женщину, всадившую нож в старика и старуху, прижавшихся к порогу своей хижины… Повсюду лежали трупы. Они «подчищали» ружьями и гранатами, а завершили работу ножами, это было видно всем… Я нашел труп женщины на восьмом месяце беременности, убитой выстрелом в живот – в упор».

Срочно вызванный заместитель командира «Хаганы» Ешурун Шиф писал: «Террористы из «Эцель» и «Лехи» предпочли убить все живое». Он видел, как тела жертв были отнесены в каменоломню, облиты бензином и подожжены. Элиягу Ариэли, прибывший в Дейр-Яссин с отрядом «Гадны», еврейских пионеров, сообщил: «убитые, за немногими исключениями, – старики, женщины и дети… никто не погиб с оружием в руках». Британская полиция – до ухода англичан оставалось еще больше месяца – провела расследование резни, и установила: «Нет сомнения, что нападавшие евреи совершали зверства сексуального характера… школьницы были изнасилованы, а затем зарезаны… младенцы убиты… мочки ушей у женщин порваны – чтобы сорвать серьги».

Боевики добили бы всех, а в Дейр-Яссине жило более 700 человек, но прибежали жители ближнего еврейского поселения Кфар-Шаул и остановили резню. Еще несколько десятков пленных боевики посадили на грузовик, провезли с триумфом по еврейским кварталам и расстреляли.

Не ищите этих цитат в русском «сокращенном переводе» книги «О, Иерусалим» издательства «Алия». Это издательство курируется спецслужбой «Натив», а в те годы во главе «Натива» стоял д-р Лапидот, участник резни в Дейр-Яссине. Его назначил бывший командир по «Эцель», Менахем Бегин, доживавший свои дни в квартире с видом на Дейр-Яссин.

Бегин гордился «штурмом Дейр-Ясина» и его результатами: он помог «очистить страну от арабов». «Поздравляю с замечательной победой, – писал он боевикам, – вы – творцы истории Израиля». Официальное еврейское руководство поначалу заявило, что резня – дело рук самих арабов. Но присутствие международных наблюдателей и английских властей заставило сионистов избрать другую стратегию.

Давид Бен Гурион извинился перед эмиром Трансиордании Абдаллой: «Эту кровавую бойню, порочащую имя каждого честного еврея, учинили гнусные раскольники и террористы», отчеканил он. Его ответом и по сей день гордятся сионисты-гуманисты, особенно за рубежом.

– Это ужасная, страшная история, – сказал мне один еврей-гуманист, когда я показал ему руины Дейр-Яссина. – Но террористов осудил Бен Гурион и они были наказаны.

– Да, – ответил я, – они понесли заслуженное наказание и заняли высшие государственные посты.

Бен Гурион не рассказал, что «раскольники и террористы» действовали в полном согласии с общим еврейским военным руководством. Захват Дейр-Яссина был согласован с «Хаганой»; бежавшие с места бойни крестьяне были встречены пулеметами «Хаганы» между Дейр-Яссином и Эн-Каримом. Ури Мильштейн утверждает, что большинство жертв Дейр-Яссина погибли именно от рук солдат Бен Гуриона, и подчеркивает, что «официальные» сионистские военные группировки также убивали мирных жителей, и что резня в Дейр-Яссине не была ни первой, ни последней.

За два месяца до Дейр Яссина, 14 февраля 1948 года боевики социалистического «Пальмаха» напали на деревню Саса в Верхней Галилее и подорвали шестьдесят домов с мирными жителями. На юге Нагорья, в селе Даумие, десятки крестьян были убиты, а их тела брошены в водосборник 28 октября 1948 года. Расследовавшей эту, замятую в свое время историю, израильской журналистке Юле Хар Шефи удалось обнаружить в яме скелеты убитых, в том числе и детские скелеты[24]. Крестьян Даумие убили солдаты 89 батальона под командованием одноглазого Моше Даяна, любимца русского еврейства, и Ицхака Садэ, то есть не «раскольниками и террористами», но основной, «правительственной» сионистской военной группировкой. Власти скрыли резню, село стерли с лица земли динамитом и бульдозерами, и на его месте построили еврейский поселок Амация. Абба Эвен, многолетний министр иностранных дел Израиля, с трибуны ООН отрицал сам факт существования такого села.

Массовая резня мирных жителей производилась и в селах Илбун, Сафсаф, Джиш и других. «Евреи совершали нацистские зверства, это не дает мне спать спокойно. Надо это скрыть от внешнего мира, но расследовать», – заявил министр Аарон Зицлинг на заседании правительства 27 июня 1948 года. Расследование было произведено (генпрокурором Яаковом Шимшоном Шапира) и скрыто по сей день[25].

Совсем недавно[26] газета «Маарив» опубликовала исследование Теодора Каца, члена кибуца Магал, о резне в селе Тантура. 22 мая 1948 года дивизия «Александрони» вошла в село. Крестьяне разбежались по домам и сидели запершись. Солдаты прошли по домам, кое-где убили жителей прямо на месте, а прочих мужчин собрали на кладбище Тантуры, и заставили рыть себе могилы. Потом они были расстреляны группами по десять человек. Хорошеньких девушек оттаскивали в кусты; родных, пытавшихся заступиться, пристреливали на месте. С женщин сорвали украшения и отпустили в село Фурейдис, где многие из них живут и поныне.

Село Тантура находилось на берегу моря, напротив еврейского городка Зихрон Яаков. Оно славилось своими арбузами; жители рыбачили, работали на фабрике по производству бутылок для винодельни Зихрона. Фабрика уцелела и по сей день, возле нее гиды рассказывают туристам – нет, не об уничтоженном селе, но о бароне Ротшильде и еврейских виноделах Зихрона. Впрочем, помянем их добрым словом – именно жители Зихрона остановили резню в Тантуре (и соседнем Фурейдисе), и поэтому многие жители спаслись.

Резня происходила и во взятых евреями городах. 11 июля 1948 года бригада «Ифтах» вошла в Лидду (Лод), многотысячный город с крепким христианским и мусульманским населением. Часть жителей бежала, оставалось около 30 тысяч человек. Евреи обрушились на город и убили 250 человек, при этом потеряв двух бойцов. Это называется «битва за Лод», или «подавление мятежа в Лоде». После этого уцелевшие были изгнаны по дороге на Рамаллу. Изгнал жителей будущий премьер-министр Ицхак Рабин.

Не единственный, не первый, и не последний, Дейр-Яссин стал символом Накбы – страшной катастрофы палестинского народа. Отрицание Накбы стало первым делом сионистов, как отрицание Холокоста – долгом старых нацистов. Не прошло и года после резни и извинений, как в пустующие дома стали заселять новых иммигрантов. Мартин Бубер, образцовый сионист-гуманист своего времени, автор «Хасидских рассказов», написал в открытом письме Бен Гуриону: «вырезаны сотни невинных людей, детей, женщин. Это черное пятно на совести еврейского народа. Не трогайте эти дома и земли». Бен Гурион не ответил. Среди гостей на новоселье в Дейр-Яссине были министры, главные раввины, мэр Иерусалима, играл школьный оркестр.

Над Дейр-Яссином памятника нет, как мог бы сказать Евтушенко, но, думаю, не видать ему тогда поездок по Англиям и Америкам и всемирной славы. Не равны живые перед смертью, не равны и мертвые. Увидеть остатки Дейр-Яссина нетрудно – поезжайте мимо Садов Сахарова, мимо кладбища, и вы увидите обширную территорию, окруженную забором. Это – психиатрическая лечебница открытого типа «Кфар Шаул», она же Дейр-Яссин. На территории сохранились дома крестьян. Время от времени уцелевшие жители и их потомки приходят почтить память погибших, они мечтают поставить памятник жертвам, вернуться в родные дома.

Можно увидеть Дейр-Яссин и проще. Когда вы посетите мемориальный музей Холокоста «Яд ваШем» и пройдете по темным коридорам детского павильона, выйдя на свет божий, подымите глаза: холм в отдалении напротив вас – это Дейр-Яссин. Но задушевные голоса не прочтут вам в темноте имена погибших детей Дейр-Яссина, международные комиссии не потребуют компенсаций для уцелевших, их собственность не будет возвращена владельцам.

У Лифты и Дейр-Яссина было 450 сестер. Мы сталкиваемся с ними повсюду, и в первую очередь в Иерусалимском коридоре. Нет ничего краше и грустнее, чем руины палестинских сел. Они всегда построены в чудесных местах, и разрушение придает им особенную нездешнюю красоту.

Вот грустная и прекрасная руина, маленькое горное село Сатаф. Оно находится на крутом склоне глубокого вади Сорек. Оранжевый указатель на Сатаф стоит на развилке Цова – Кастель – Эн Карем, а оттуда новая хорошая дорога спускается серпантином прямо до руин села. Оно хорошо сохранилось, как будто на него сбросили нейтронную бомбу – все в целости, только людей нет.

В Сатафе – два красивых источника, туда легко подъехать и понять, как обеспечивало себя горное село водой. У первого источника – большой водосборник, на дно его ведут ступени. Из водосборника канавы ведут воду вниз, к посадкам. Дети могут легко залезть в пещеру источника через тоннель, а родителям проще пройти через пролом. Летом лазить по тоннелям источников – наслаждение. В них прохладно, журчит вода, заодно удается и искупаться. Интересно пройти карстовым ходом подземной реки или спуститься по шахте к воде. Не нужно быть циркачом или спелеологом, обычно эти переходы несложны. Тоннели прелестны, хорошо обработаны, заботливо ухожены, и так вы лучше поймете, сколько трудов и забот приложили жители гор, чтобы добыть драгоценную воду.

Первый источник Сатафа, Эн эль-Балад, прямо у входа в деревню, может научить нас всему, что нужно знать об источниках. Из скалы вытекала вода, и крестьяне врезали тоннель в поисках главного потока. По глухим тупиковым отросткам тоннеля можно понять, что поиски были непросты, что каменорубы несколько раз ошибались, теряли направление струи и возвращались, пробовали заново. Наконец им удалось нащупать подземную пещеру, образованную карстовым процессом – камень гор Иудеи мягок, это не северный гранит, и вода легко точит его, образуя подземные пустоты, реки, пещеры. В пещере возник естественный коллектор воды. Затем в найденную пещеру опустили вертикальный колодец, а по основному выходу вода продолжала течь переливом в водосборник.

Второй источник, Эн аш-Шаркие (восточный), с другой стороны деревни, вытекает из большой и круто уходящей вверх пещеры и образует озерко, покрывающееся летом зеленой тиной. Крестьяне Сатафа, конечно, отводили воду к своим посадкам. И во второй источник легко влезть, поднявшись с фонарем по некрутому ходу. В конце хода, где он, казалось, кончается, нужно приподняться и подтянуться – и вы окажетесь в просторной пещере, где очень приятно летом.

Сатаф стал национальным парком: на террасах растет виноград, как до 1948 года, канавки, несущие воду, отремонтированы, источник не захламлен. Набитого соломой чучела палестинца у источника еще не поставили.

Дома Сатафа полуразрушены, но некоторые еще держатся. После изгнания палестинцев Еврейское агентство попыталось поселить в Сатафе еврейских иммигрантов из стран Востока, но те не задержались и убежали в маабарот – так назывались лагеря для приема иммигрантов, предки караванных городков 90-х годов. Поэтому деревню передали армии и превратили в зону учений 101-ой части, карателей Кибие. Их командиром был Ариэль Шарон.

Неподалеку от Сатафа, источник Эн-Джоз, окруженный ореховыми деревьями и миндалем, бьет маленьким райским ключом у основания горы, на вершине которой разбит национальный парк. К нему ведет проселочная дорога, начинающаяся напротив кибуца Цова. Это был обжитый уголок до 1948 года с его аккуратными террасами, акведуками, фруктовыми деревьями, но сейчас даже следа дома не осталось. В последнее время его аккуратно прибрали и переименовали в Эн-Таясим, источник летчиков. Растет там и лимон, и поэтому его называют и Эн-Лимун.

Сладчайший источник Эн-Таннур растекается ручьем по неширокой долине, мимо руин села Алар. Вот здесь, у этого ручейка, где растет огромная смоковница, роняющая зрелые смоквы в его воду, я хотел бы родиться – но тогда я оказался бы в лагере беженцев Дехейше и смог бы, как и сейчас, только придти и поглядеть на руины родного дома, так плавно переходящие в руины крестоносцев. Земли этой маленькой долины, где жило и кормилось несколько сот феллахов, получил соседний мошав, где живет шестьдесят марокканских семей. Плоды убирают беженцы из Дахейше. Пастухи Хевронских гор пасут стада поселенцев. В последнее время все чаще мелькают таи и китайцы, импортированные взамен палестинцев.

Другая разрушенная деревня находится у самой железной дороги, турецкого полотна, соединившего Яффу и Иерусалим и предвосхитившего хиджазскую трассу на Медину. Это Дейр эш-Шейх, маленькое село, в центре которого – руины древнего монастыря, превратившиеся со временем в вали и центр паломничества для крестьян окрестности. Сейчас вали заброшен и его стены исписаны графитти израильских школьников. Но вокруг по-прежнему растут оливы, посаженные жителями до 1948 года.

От Дейр эш-Шейха вверх идет вади, полное следов погибшей жизни – здесь источники Эн-Кталаб крутили жернова мельниц до 1948 года. У источников растет красный кталаб, не такой большой, как у Эн-Киньи. Еще выше – старинное строение у источников Эн-Гиора. Это красивое, посещаемое место, где хорошо сохранились следы палестинской ирригации, с водосборниками, каналами, тоннелем источника, вертикальной шахтой и прочими знакомыми элементами. Убраны только люди, создавшие и поддерживавшие это место.

На краю Иерусалима, против мошава Ора, где раньше стояло село эль Джура, внизу в глубоком вади, падающем к вади эль Вард, бьют три родника, из которых самый красивый – верхний, а самый большой – нижний, Эн-эль-Балад, «сельский источник» Валаджи. Жители Валаджи «бежали» только на несколько сот метров, на другую сторону железной дороги – «зеленой черты» и построили деревню заново. Им не дают пасти скот возле родников своего села, место осталось пустынным и разоренным. Возле верхнего из трех родников поселок Ора посадил плодовые деревья. Ухаживают за деревьями те же жители Валаджи, но не как хозяева, а как наемные рабочие новых хозяев.

(В 2000 году мэр Иерусалима Эхуд Олмерт послал в Валаджу армию с бульдозерами и разрушил несколько домов. Причина – «незаконное строительство». Это мне напомнило замечание капитана Врунгеля – как закинут исландцы сети – идет им исландская селедка, а голландцы – как ни стараются, все им попадается голландская селедка. Так и у нас. Евреи построят дом – сразу видно, что он законный. А у палестинцев – где бы они ни построили дом, он всегда незаконный, и всегда над ним нависает дамоклов резак израильского бульдозера.)

Kрасивый источник отмечает место древнего села Кабу, неподалеку от поселка Мево Бейтар. Он бьет в узком вади, над источником стоит дом, тоннель ведет воду в водоем. Но обычно, чтобы добраться до его ледяной воды, приходится спуститься в вертикальную шахту, на дно, где она образует озерко. Только в полноводные годы вода выливается наружу. Рядом – посадки, прекрасно сохранившиеся террасы, кажется, что только вчера крестьяне Кабу ушли отсюда. С другой стороны Мево Бейтара – руины села Кафр Сум. Источники его не пересыхают и летом. Вокруг – заброшенные плодовые сады. Один из источников закован в бетон, с тех пор как еврейские поселенцы задумали использовать его воду. Сейчас он не используется.

Против поселения Нес Харим – большой источник и руины села Бет Атаб, несколько напоминающие Субу – и тут был когда-то замок крестоносцев. Источник Бет Атаба – большой, полноводный, с длиннейшим туннелем и акведуком, с сабилом и несколькими домами, украшавшими его. Рядом с ним – руины села Сифла, с его источником-пещерой, в которую можно, но трудно заползти. Летом вода не выливается из пещеры, запрятанной меж огромных скал.

Против мошава Мата видны руины села Дейр Абан, стоявшего на северном берегу вади – Мата стоит на южном берегу. На вершине – следы кладбища, край фундамента, замечательная гранатовая роща, плоды которой собирают лишь случайно забредшие путники.

В долине Эла, где пасутся быки кибуца Нетив-35, было большое и древнее село Бет Натиф, изображенное еще на карте Мадабы и уцелевшее при кампании Веспасиана. Руины ждут крестьян по сей день. Сохранились колодцы, священная роща с огромными соснами, совсем не похожими на чахлые посадки Керен Каемет.

Весной сплошные ковры цветов покрывают террасы, где стояли дома села Акор. И так – повсюду в Иерусалимском коридоре; на месте любого еврейского поселения стояли палестинские села, причем они кормили куда больше людей, чем сегодня. В одном Бет Атабе было больше людей, чем во всех нынешних еврейских поселениях в районе. Тут, в любом из этих мест, можно увидеть подлинную трагедию Палестины, трагедию необработанной земли, трагедию изгнанных крестьян.

Но и завоевателям не было суждено спокойно наслаждаться плодами своего грабежа. Из разрушенных домов Лифты вышло «еврейское подполье» – группа, занимавшаяся взрывами в мечетях и церквах в начале 1980-х. В сотнях поселков и городков, вроде Маоз Цион, построенных на месте разрушенных арабских сел, вроде Кастеля, вырос новый этнос, готовый отнять Страну Израиля у победителей 1948 года – израильский восточно-еврейский народ. Шизофрения оказалась заразительной.

Глава XIX. Большой дележ

Подлинная трагедия палестинцев – не оккупация 1967 года, но изгнание 1948 г. Превращение Рамаллы в столицу мини-Палестины, и воцарение Арафата не помогут крестьянам Сатафа, Кастеля, Лифты. Для палестинцев право вернуться в родные села куда важнее, чем независимость. Но израильтяне предпочитают говорить о будущем территорий, оккупированных в 1967 году, а не о сотнях разоренных сел и их бездомных жителях. От левого «Мереца» до правого «Ликуда» израильтяне едины и не готовы к уступкам в этом вопросе. Все войны Израиля происходили из-за нежелания вернуть беженцев. Сколько бы ни договаривались израильские и палестинские руководители, не миновать будущих войн, пока эта проблема не будет решена. Что же стало с жителями этих сел и сотнями тысяч других палестинцев, изгнанных из Рамле, Лода, Яффо, Хайфы и других городов?

Этническая чистка 1948 года прокатилась по всей стране. Палестинские крестьяне бежали перед еврейскими армиями в безопасные районы, ожидая конца боев. Там, где жители не бежали, наступавшие войска проводили массовые изгнания и зачастую пристреливали тех, кто не хотел уходить.

750 тысяч человек оказались в лагерях беженцев: в Газе, в горах, в Заиорданье, в Ливане и Сирии. Увидеть лагеря несложно. Когда вы подъезжаете к Иерихону с юга, видны ряды мазанок – это остатки лагеря беженцев. Они тянутся вверх до гор, где из ущелья вытекает поток Кельт, продолжаются и к северу от Иерихона, где они тянутся густой чередой вдоль дороги на Джифтлик. Если это не ад, то, по крайней мере, его хорошая имитация. Представьте себе, что это вас вышвырнули из дома у источника Лифты и Сатафа, что вам пришлось жить в этой мазанке, делить одну комнату с десятью братьями, что вы можете увидеть в бинокль проломленные крыши своего дома по ту сторону «зеленой черты» – и вы поймете, откуда взялось палестинское сопротивление, палестинский терроризм.

Впрочем, поймет ли меня читатель-еврей, неясно. Я заметил, что евреи не понимают вообще, что тут такого удивительного и необычного. Непонимание это основано на личном опыте и национальном характере. Трудно найти еврея, который не испытал бы переезда или потери имущества лично, или по крайней мере, не слыхал бы об этом от отца или деда. Поэтому евреи довольно спокойно относятся к изгнанию 1948 года, ставя себя на место беженцев и думая: «Что бы я сделал на их месте? Отобрали землю и дом? Прогнали? Займемся чем-нибудь другим, пошлем детей в университет, откроем магазин, сменим специальность и т. д.» Существование людей, прикипевших к земле, непонятно еврею. Наша, еврейская, любовь к Стране Израиля, довольно абстрактна, наш патриотизм – достаточно новый и общий. Практически любой израильтянин менял место жительства или может изменить его без особого труда. Наши кибуцы, мошавы, города вполне взаимозаменяемы. Короче, уже тысячи лет, как евреи привыкли жить с мыслью о возможном передвижении, и это у нас в крови.

Палестинцы в этом смысле – антиподы израильтян. У палестинцев до недавнего времени не было даже национализма, этого дитяти современности. Как человек коммунистического будущего, феллах из Лифты или Ясифа считал себя в первую очередь патриотом своей семьи, а во вторую и последнюю – патриотом своей Лифты или Ясифа, своего села. Переезд из Лифты в Ясиф был бы почти невозможным для нашего феллаха. Идея войны за Нагорье, а не только за свое село, ему неясна. Крестьяне Нагорья живут в своих селах испокон веков, в подлинном смысле этого слова – многие из этих семей, возможно, поселились на своих местах пять тысяч лет назад, и с тех пор жили у того же родника. Поэтому травма их изгнания была уникальной и непонятной для горожан. Поэтому, хотя прошло много лет, беженцы ощущают себя беженцами и по сей день.

На краю Вифлеема, вдоль хевронской дороги, к югу от города, высится красивый холм, на вершине – роща. Это Эр-Рас, место малой святыни. На вершине дует ветер, стоят остатки водосборника. Сюда приходят играть дети из лагеря беженцев Дехейше, который находится к югу от холма, на равнине. Я спросил их, откуда они родом. Они назвали деревни, руины которых я посещал: Лифта, Дейр эш-Шейх, Бет Итаб. Они помнят, они иногда ездят туда с родителями, посмотреть на разваливающиеся дома и на неокопанные оливковые деревья. Оттуда они возвращаются в свой лагерь. В годы прямого израильского правления его окружили забором – вольером с колючей проволокой поверху. Узкие кривые улицы проползают между его нищими домами. Беженцы живут по десять человек в комнате, по воду они ходят к водокачке на углу.

На дороге из Натании в Себастию, сразу за «зеленой чертой» находится лагерь Нур Шамс, в Наблусе – непокорный Тель Балата, между Иерусалимом и Вифлеемом – Аида, за Рамаллой – Джалазун. Хотя положение беженцев в лагерях Нагорья ужасно, еще хуже обстоит дело в Газе, куда были согнаны, как в резервацию, сотни тысяч крестьян и горожан из Яффы, Рамле, Лидды, из сотен деревень, ставших потом стройплощадками для кибуцов и мошавов с их самодовольными сторонниками мира за чужой счет. Проезжая мимо пустоши с колючками кактуса «сабра», путник иногда задумывается – как много свободного, пустого места в Святой Земле. Газа – это обратная сторона медали. Там находятся бывшие обитатели пустошей с колючками «сабр».

Газа – израильский ГУЛАГ. Бен Гурион и его МАПАЙ, сверстники Джугашвили, создали его, по нехватке места, за границей, к востоку от «зеленой черты». Если у Сталина 10 % населения оказались в лагерях, у Бен Гуриона 60 % населения подмандатной Палестины пошли на щепки при порубке леса.

В 1948 году в Газе жило 20000 человек. За год население удесятерилось. Сектор Газы стал одним из фокусов человеческого несчастья. После 1967 года, когда беженцы снова оказались под тем же правлением, что и бывшие их земли и села, в Газе вспыхнуло движение Сопротивления. Израильтяне, наивно полагавшие, что изгнание 48 года – древняя история, приезжали туда за покупками и находили свою смерть – без вины виноватые. Лагеря беженцев в Газе были так же автономны, как в Ливане. Затем израильские власти провели ряд крутых мер – снесли часть домов, проложили дороги для патрулей, разрешили беженцам строиться в пределах сектора Газы. Наконец, генерал Шарон замирил Газу, сопротивление было сломлено, надежды беженцев на возврат в родные села были уничтожены или отложены в долгий ящик. Надо было жить дальше. И они стали жить дальше. До начала интифады Газа поставляла ежедневно тысячи рабочих рук в Тель-Авив, Яффу, Реховот, в еврейские села – повсюду, где нужны люди, готовые работать на тяжелой работе и получать треть зарплаты еврейского рабочего.

«Эксплуатация рабочего в капиталистическом обществе ужасна. Ужаснее ее только – когда тебя не хотят эксплуатировать», – говорит старая шутка. (Этот второй этап начался в 1992 году, когда правительство Рабина приняло стратегическое решение – исключить палестинцев из народного хозяйства, держать их за колючей проволокой резерваций вплоть до полной покорности, а вместо них импортировать тысячи китайцев, таиландцев, румын, украинцев и русских. Та легкость, с которой многим этническим русским удается приехать в Израиль, не должна их обманывать – израильтяне решили смотреть сквозь пальцы на их происхождение, чтобы их руками вытеснить палестинцев.)

Как пошли на это израильтяне? В основе еврейского взгляда на мир лежит глубокое сомнение в полном равенстве еврея и не-еврея. Хороший еврей хорошо относится к животным и гоям, но есть граница хорошему отношению. Как бы крестьянин ни любил барашка или поросенка, он его спокойно зарежет к праздничному столу. Нас не мучат угрызения совести, если мы сталкиваем кошку с насиженного места на диване. Так и евреи спокойно относятся к изгнанию палестинцев в 1948 году, потому что место понадобилось евреям, а значит, палестинцам следует освободить место и уйти.

Есть еще одна причина, почему израильтяне не понимают трагедии беженцев. Отличительная черта израильского национального характера – вера в собственную правоту. Старое самоназвание Израиля, «адат цадиким», «община праведников», воспринимается многими израильтянами, как серьезное определение. В этом, видимо, прав Фрейд – лишенные мифа отцеубийства и богоубийства евреи лишены чувства вины. Типичный анекдот раскрывает это свойство. Что скажет англичанин, наступив другому на ногу? «Извините». А русский? Пройдет и сделает вид, что не заметил. Израильтянин же закричит: «Что ты ноги подставляешь?»

В блистательном романе Аниты Лоос, «Джентльмены предпочитают блондинок», описывается встреча Блондинки и д-ра Фрейда: «Он был заинтригован девушкой, делавшей все, что ей хочется. Он спросил меня, неужто я никогда не хотела что-нибудь, чего я все-таки не сделала, например, застрелить кого-нибудь. Я сказала, что застрелила, только пуля прошла сквозь легкое м-ра Дженкинса и вышла наружу. Д-р Фрейд уставился на меня и сказал, что он думал, что такого не бывает. Оказывается, я – редкий случай. Д-р Фрейд сказал, что мне нужно обзавестись несколькими сдерживающими факторами, чувством вины и выспаться».

Как Блондинка Аниты Лоос, израильтяне лишены чувства вины и не знают сдерживающих факторов. Нет действия – от пиратства до убийства – которое показалось бы неприемлемым большинству из моральных соображений, если оно идет на пользу дела. Желающий может объяснить это тяжелой историей еврейского народа. Большинство израильтян не испытывают угрызений совести при виде разоренных сел и конфискованных полей, да и любых других следов своего беззакония.

Есть и более практическое основание – участие в большом дележе. После массового изгнания в руках евреев оказалось все состояние палестинцев. На территории, занятой Израилем в 1949 году (21000 кв. км вместо 14000 кв. км по решению ООН) 90 % всех земель принадлежали палестинцам. Остались несчетные дома, техника, скот. Люди бежали, оставив все, иногда – не успев снять суп с огня. Израильские власти позарились на чужое добро. Начался грабеж. Израильский историк и журналист Том Сегев посвятил этой теме книгу «1949». Он описывает, как бросились израильтяне на имущество своих соседей.

Первыми начали грабеж солдаты. «Только из одной Лидды армия вывезла 1800 грузовиков награбленного добра на продажу», сообщил Бехор Шитрит, член правительственной комиссии по безхозной собственности. Комиссия инвентировала попавшее им добро в Рамле и Лидде, и насчитала 45 тысяч домов и квартир, 7 тысяч магазинов и мастерских, тысячу складов. Земли с посадками простирались на 800 тысяч акров. Писатель Моше Смилански писал в «Гаарец»[27]: «Всех охватило безудержное стремление к грабежу. Мужчины, женщины, дети накинулись на трофеи. Они срывали и уносили двери, окна, черепицу с крыш, барахло». Созданный правительством Опекунский совет по присмотру за бесхозным имуществом – «Апотропос» – стремился упорядочить грабеж, но не мог справиться. Ковры, мебель, украшения были разграблены еще до того, как Апотропос сумел их прибрать к рукам.

Движимость, попавшая в руки Опекунского совета, распродавалась или раздавалась среди приближенных к кормушке. В банках Хайфы осталось полтора миллиарда фунтов стерлингов, принадлежавших палестинцам. Их взяло себе правительство Израиля. В квартал Аджами в Яффе, где стояли роскошные дворцы палестинской знати, приходили евреи и захватывали дома, превращая их в коммуналки. Присутствие хозяев их не останавливало – их «уплотняли» или выгоняли. Власти раздавали квартиры и дома попроще иммигрантам, а сливки оставляли себе.

Интеллектуалы из Еврейского университета, люди, близкие к власти, последовательные борцы за мир захватили роскошные дворцы палестинской знати и прочные дома гойских врачей, ученых, бизнесменов. Так возникло новое население в самых отборных палестинских кварталах Иерусалима: Тальбие, Греческая колония, Немецкая колония, Катамон. Не постыдился въехать в чужой захваченный дом и Мартин Бубер, «еврейская совесть». В захваченном доме живет профессор Давид Флюссер, специалист по еврейско-христианской проблематике.

Один из самых красивых кварталов Западного Иерусалима – Тальбие. Он расположен между иерусалимским театром и улицей Жаботинского. Каждый дом в этом квартале – произведение искусства. Дом рядом с театром, с цветной керамикой наверху, назывался когда-то «вилла Гарун аль-Рашида», по имени халифа из «1001 ночи». Во времена мандата палестинские хозяева сдавали дом командующему английскими ВВС в Палестине, а в 1948 году его захватило израильское правительство и поселило там Голду Меир. У нее были после этого все основания утверждать, что «палестинцев не существует». Дома в этих районах – настоящие дворцы, прочной каменной кладки, надежные, утопающие в садах.

Мы снимали один из таких домов на улице Узия в Катамоне. Это был прекрасный дом, с толстыми каменными стенами, поэтому летом там всегда было прохладно, а зимой, что греха таить, довольно холодно. Окна открывались в сад и после Пасхи шесек врывался в окна моего кабинета. Шесек, этот желтоватый, нежно-округлый фрукт, напоминающий абрикос, с удивительно гладкими косточками внутри, не растет в России, а в Средней Азии его называют «мушмулла».

Росли у нас в саду и пальмы, но они не плодоносят на высоте Иерусалима. В сад спускалась широкая лестница, превращавшаяся в веранду; посреди каждого этажа был большой зал, от которого во все стороны разбегались комнаты. Потолки были высокие, окна – просторные, в нем был и воздух, и убежище от жары.

Судьба нашего дома была типичной – его построил знатный палестинец для своего сына. Когда в 1948 году «Хагана» атаковала Катамон, хозяин нашего дома был вынужден бежать под защиту крепостных стен Старого города, его дом был разграблен, конфискован властями и передан торговцу с рынка Махане Иегуда. Его унаследовали дочери торговца, поделили; одна из них сдала нам квартиру и уехала в Америку. (Хорошие американцы после смерти попадают в Париж, хорошие израильтяне – в Америку. Богатые израильтяне обычно имеют «второй дом» в Америке и там выращивают своих детей.)

Было это много лет назад, но г-жа Рихтер в Лос-Анджелесе, наверное, и по сей день получает свои тысячи долларов в год – квартплату из Иерусалима. Не знаю, в каком лагере беженцев живет хозяин дома. Мы прожили там три счастливых года, а затем г-жа Рихтер выбросила нас и взяла другого жильца, который платил ей прямо в Америке. В Израиле практически нет законов, защищающих права жильца, хозяин квартиры может выкинуть его в любой момент, а суды всегда окажутся на стороне хозяина, руководствуясь классовым чутьем.

Мы жили и в сказочном дворце графа Таламаса в Яффе, в Аджами. Богатый палестинец, католик, Таламас получил графский титул от Папы Римского, и над входом в дом, обрамленном двумя стройными пальмами, была укреплена графская корона. Полы чистого итальянского мрамора, шестиметровой высоты потолки, центральная зала в полтораста квадратных метров, уютные и просторные спальни, гигантская веранда с видом на море – все это стало «ничьим имуществом» в 1948 году.

Лучше всех поступила Далия Ландау, одна из праведниц поколения. Ей достался во время великого дележа дом в Рамле, который принадлежал семье аль Хейри. Когда она узнала, в чьем доме она живет, она предложила вернуть дом беженцам[28]. Израильские власти не позволили осуществиться этому благородному шагу – нельзя отдать дом палестинцу. История дома аль Хейри – одна из самых необыкновенных, ее рассказал Башир эль Хейри в своей книжке «Письма лимонному дереву». Лимон растет во дворе дома аль Хейри, и по этому лимону тосковал до самой смерти отец Башира, старый аль Хейри. Религиозная еврейская женщина, Далия Ландау, не только предложила вернуть дом изгнанным хозяевам, но, когда это сорвалось, предложила его купить или хотя бы платить за него квартирную плату Баширу. В последовавшем соревновании великодушия Башир отказался брать квартплату, а Ландау превратила конфискованный дом в детский сад для палестинских детей.

Тысячи палестинцев отдалились на считанные километры от своих домов – они бежали в соседние деревни и города от наступавшей еврейской армии. Победители польстились на их земли и дома, и изобрели дополнительную, оруэлловскую категорию «присутствующих отсутствующих». Под эту рубрику подошли палестинцы, бежавшие во время боев не «за границу», но в соседнее село или городок – как, например, жители Сафурие, бежавшие в соседний Назарет. И они лишились своих домов и земель.

Так, жители села Эн-Худ на склонах Кармила бежали в поля от артобстрела, и были признаны «отсутствующими». Их земли были конфискованы и переданы религиозному кибуцу Нир Эцион, а их деревня стала «живописным поселком художников» Эн Ход, где живут либеральные израильтяне, социалисты и борцы за права человека. Румынский еврей Марсель Янко создал музей дадаизма, многие поселенцы рисуют и торгуют картинами и домами.

Беженцы построили себе хижины на своей земле в трех километрах от родного села и назвали свои выселки «новый Эн-Худ». То, что строят палестинцы в Израиле является априорно незаконным. «Новый Эн-Худ» – один из десятков «непризнанных» поселений. К ним можно проехать по грунтовой дороге, мимо роскошного Эн-Хода, мимо зелени Нир Эциона. На дороге нет указателей, деревни нет на картах, в домах нет электричества, воды и канализации. Недавно американский исследователь-этнограф Сюзан Слемович[29] опубликовала монографию о жизни двух деревень. Палестинцы хранят память родной деревни, часто приходят «постоять около своего дома». Евреи, поселившиеся в захваченных палестинских домах под носом законных хозяев, не испытывают угрызений совести. Они бережно и с любовью относятся к палестинской материальной культуре, но никак не связывают ее с живыми людьми, создателями этой культуры.

Израильские власти использовали и другой прием: поля и сады уцелевшего палестинского села провозглашались «закрытым военным районом», крестьянам не разрешали их обрабатывать, а затем эти земли конфисковывали, как необрабатываемые. Только в одном 1953 году по израильским данным с помощью этого приема было конфисковано около одного миллиона дунамов земли, а всего с 1947 года по наши дни процент земель, принадлежавших палестинцам, упал с 90 % до 15 %.

За конфискованные земли израильские власти предлагали компенсацию примерно в сто раз ниже стоимости земли. Захваченные земли были переданы Земельному управлению и Национальному фонду, а те передают их в аренду – только евреям. (Израильские власти, стремившиеся «иудаизировать» долину Ара, призвали молодые пары селиться в новом еврейском поселении Кацир, построенном на конфискованной палестинской земле «только для евреев». Палестинец, гражданин Израиля Каадан обратился с просьбой о приеме, но ему отказали. Каадан подал в суд, там его дело застряло и по сей день. Другой палестинец, Фатхи Махамид, поступил умнее. Покупку за Фатхи совершил в 1995 году израильтянин, еврей и диссидент, Ури Дэвис. Только когда дом был достроен, жители поняли, что их будущий сосед – палестинец. Поселенцы стали грудью и отказались пустить законного собственника. Фатхи подал в суд, и Верховный Суд стал на его сторону. О победе израильского правосудия писали все газеты Запада, поздравляя нас с ликвидацией остатков расизма. Но, несмотря на победу в суде, Фатхи и по сей день не смог въехать в свой дом[30].)

Чтобы стереть с лица земли память о законных хозяевах, израильские власти уничтожили сотни деревень бульдозерами и динамитом, а на их руинах построили новые, еврейские поселки и города. Там, где не хватило евреев, были посажены быстро растущие сосны, и они скрыли чужие дома и могилы. Чужая культура не представляла ценности для пришельцев еще с времен Кортеса. Дуайен израильских археологов Игаэль Ядин, раскопавший Масаду, требовал в 1949 году уничтожить средневековую Тивериаду, чтобы палестинцы не могли вернуться.

Одна из самых мрачных фигур той поры – Иосиф Вейц. Один из деятелей Еврейского Национального фонда (Керен Каемет), он подталкивал ленивое, по его мнению, израильское руководство к захвату и уничтожению деревень. «Я отмечал на своей карте земли арабских деревень, – писал он в своем дневнике, страшном документе эпохи, – я хочу поглотить все». Вид опустошенных деревень, вызвавший у меня сострадание, вызывал у него другую эмоцию – «стыдно, что они еще не заселены евреями».

Литература передает дух эпохи лучше, чем сотни документов. С. Изгар (читается «Самех Изгар»), один из самых интересных израильских писателей, автор огромного романа «Дни Циклага» (израильский «Улисс», по словам критики), провел войну 1948 года на фронтах в рядах Палмаха, был членом парламента от правящей партии, жив и пишет и поныне. Его длинная повесть «Хирбет Хизе» – самое важное произведение о 1948 годе – представляет большой человеческий, а не только исторический и литературный интерес.

Солдаты Палмаха получают приказ: напасть на палестинское село Хирбет Хизе, по которому уже прокатилась война, собрать оставшееся население, погрузить на грузовики и вывезти за «зеленую черту», взорвать каменные дома и сжечь хижины, арестовать молодежь и подозрительные элементы. Они окружают село, устанавливают пулеметы. Один из солдат предлагает заминировать возможное направление бегства жителей:

– Они побегут туда, а там положим мины. Один арабуш подорвется, а десяток ляжет. Тут остальные побегут сюда, а тут мы их из пулемета положим! А то развели вегетарианство. Только собрать их с холмов, мол. Завтра они вернутся, а мы их снова прогоним.

Солдаты открывают огонь из пулеметов по деревне. Крестьяне бегут, герои Палмаха строчат из пулемета по убегающим мужчинам и женщинам, платья которых хорошо видны, с ликованием отмечают точное попадание. По дороге в село они встречают старого палестинца с верблюдом, на который навьючено все его добро, жестоко издеваются над ним. Один солдат умоляет командира позволить ему пришить старика. В это время саперы начинают подрывать дома деревни, и над Хирбет Хизе раздается вопль женщин. Солдаты едут по деревне и собирают уцелевших – стариков, слепых, хромых, женщин с детьми. Их загоняют на грузовики, и отправляют в изгнание, из которого нет возврата.

Рассказчика начинают одолевать угрызения совести – как, изгнанники-евреи изгнали крестьян, да и грузовики напоминают ему недавние ужасы войны. Но его успокаивает командир:

– В эту Хирбет Как-ее-там приедут новые иммигранты, возьмут землю, обработают ее. Будет прекрасно!

«И впрямь, как я не подумал! Здесь мы поселимся, примем иммигрантов, откроем школу и магазин, и синагогу. Да здравствует еврейская Хирбет Хизе! Никто и не подумает, что была другая Хирбет Хизе, что мы пришли, прогнали, отобрали, расстреляли, сожгли, взорвали, выбили и изгнали».

Повесть была написана и опубликована в 1949 году, когда еще дымились руины Хирбет Хизе. Несмотря на легкие угрызения совести, Изгар не кается. Он скорее гордится своей нежной совестью: так мы гордимся нежным нравом дочки, которая не может смотреть, как режут барашка.

Израильская мифология гласит: война с палестинцами, «с арабами», вечна и неизбежна, ибо зиждется на желании палестинцев сбросить евреев в море. Израильские пропагандисты готовы обосновать это различием между «Дар эль-Ислам» и «Дар эль-Харб», старинной мусульманской дихотомией мира ислама и мира неверных, подлежащего завоеванию. Они напоминают о священной войне, о изначально воинственном характере ислама, о жертвах гитлеровского геноцида и петлюровских погромах, об извечном еврейском страдании. Они любят сравнивать Арафата с Гитлером и напоминать о муках и кострах инквизиции. Но за всем этим стоит более реальное и ощутимое основание: захваченная собственность.

Это объединяет в мнимом союзе кибуцы, взявшие себе огромные земельные наделы целых многолюдных деревень, восточных евреев, заселивших дома жителей Рамле и Лода, богатых и влиятельных израильтян, с их дворцами в Тальбие и Герцлии Питуах. Даже самые либеральные – обычно богатые – израильтяне с ужасом отвергают идею возврата награбленного в 1948 году.

Для меня открытие подлинной причины израильско-арабских войн было подобно прозрению – как и другие иммигранты, я принимал на веру официальную точку зрения. Затем я вспомнил «абстрактную» пьесу Г. Яблонского, в которой идет матч по боксу между боксером в белом и боксером в черном. Рефери объявляет, что в белом сражается Добро, а в черном – Зло. Публика одобряет криками каждый удар боксера в белом, и тот явно побеждает, восклицая: «Добро должно быть с кулаками!». Когда Белый посылает Черного в нокаут, рефери объявляет, что произошла небольшая ошибка: в белом боксирует Зло, а в черном – Добро. Но отсчет продолжается.

Что-то похожее произошло и на Ближнем Востоке – когда израильтяне не ограничились защитой своих прав, но захватили чужие земли и изгнали жителей, они оказались Боксером в Белом.

Превращение доброго принца в злого чародея не было неизбежно. Если бы израильтяне сдержали размах руки в 1948 году, ограничились военной победой и воздержались от изгнания коренного населения, они смогли бы сохранить правоту. Победители оказались худшими врагами самим себе: они погубили свою добродетель. Сегодня трудно верить красивым песням Палмаха, как и песням строителей Комсомольска: изгнание, как и Гулаг, заслонило все доброе, что было в те времена.

Вся последующая история Израиля вытекает из большого грабежа 1948 года. Чтобы не отдавать награбленное, победители создали вечный конфликт. Они отклоняли все предложения мира – потому что им пришлось бы поступиться добычей.

Вплоть до 1948 года представители сионистских организаций продолжали утверждать, что они несут благоденствие арабам Палестины. Так, выступая перед Англо-американской комиссией в 1946 году, казначей Еврейского Агентства Элиэзер Каплан привел пример долины Хефер, где были проведены мелиорационные работы. «До мелиорации, – сказал он, – в долине жило 200 бедуинских семей, страдавших от болезней. Сейчас там живет 5000 поселенцев, и прежние обитатели остались на месте и живут куда лучше, чем раньше». Такие разговоры способствовали принятию решения ООН о разделе Палестины – общественному мнению казалось, что евреи смогут править иноверцами как благородные, просвещенные колонизаторы – напомним, что это происходило задолго до той поры, когда слово «колонизатор» стало ругательством. Возможно, они искренне верили, что несут с собой прогресс, а не погибель местному населению. Так, у холма Тель эль-Кади, он же Тель Дан, стоит старая мельница, реконструированная в наши дни, но нормально функционировавшая до 1948 года. Там жил старый мельник-палестинец.

В 1940 году Яаков Цур посетил мельницу и потолковал с мельником. Он писал: «Мельник с Тель-эль-Кади бросил еще одну пригоршню зерен в воронку над жерновами… Кто знает, сколько лет жил здесь старик, мелющий зерно? Он едва зарабатывает себе на жизнь, обслуживая несчастные арабские села в окрестности, обитатели которых едва выживают от помола до помола». Дальше Яаков Цур описывает новую жизнь – прогресс, который несут евреи: «В Дафне и Хан эль-Дувейре поселились молодые евреи… Была проложена дорога… появились новые семена и новые методы посадки. Завязалась дружба между старым мельником и его новыми соседями. И он не один – в Дафну приходит много арабских гостей. В «шатре дружбы» всегда стоит на угольях финджан с кофе для них. Дети местных жителей привыкли к виду евреев и приветствуют их словом «Шалом». Местные жители уже поговаривают, под влиянием евреев, о новых посадках и о мелиорации. Добрососедские отношения давно сложились между арабами и евреями Верхней Галилеи. Даже волнения не испортили узы между жителями Метулы и Кфар Гилали и соседних арабских деревень».

Яаков Цур заключает: «Новые надежды возникают в сердцах местных жителей, живших в страшной бедности. Они учатся у евреев, как жить на земле, не мучаясь от нужды. Пусть благословение воды этой благословит их труды и наши». Но в 1948 году все арабские села были сметены с лица земли и старый мельник, и прочие «арабские гости» оказались в лагерях беженцев в Ливане. Благословения воды на всех не хватило.

На протяжении десятков лет израильские власти отрицали, что многие палестинцы были изгнаны, хотя это считалось секретом Полишинеля. «Они ушли сами, добровольно, никто их не трогал, они ушли, чтобы вернуться вместе с арабскими армиями» – эту мантру талдычили израильские представители, а друзья Израиля за рубежом отвечали истовым «аминем». Рассказы палестинцев отметались, как порождения необузданной восточной фантазии.

Как говорил О. Генри, трест похож на яйцо – его проще разбить изнутри. В Израиле куда меньше внутренней еврейской дисциплины, чем в других странах. Если многие евреи за границей готовы лгать во имя Израиля, израильтяне зачастую готовы сказать правду. Покойный премьер-министр Ицхак Рабин рассказал в своих мемуарах о том, как находившиеся под его командованием войска изгнали тысячи арабов из городов Рамле и Лидда на центральной равнине Палестины. Цензура заставила его вырезать этот рассказ, но он просочился в прессу. После этого в израильской прессе началась волна разоблачений. Можно сказать, что они стали модой в более уверенном Израиле наших дней. С каждым днем детали картины становились все яснее.

Многие палестинцы в письмах в израильские газеты рассказывали о грузовиках, забиравших молодежь из арабских сел к границе или на расстрел, о методах устрашения с единственной целью – добиться ухода палестинцев с захваченных территорий. Бен Гурион охарактеризовал массовый исход палестинцев как «чудо». Но это чудо было получено в результате упорной работы израильтян.

Концепцию «чуда» похоронила возникшая в 80-е годы «новая историческая школа». Эти историки – Бенни Моррис, Том Сегев, Илан Паппе, Ави Шлаим, Симха Флаган – решили сорвать всеобщий заговор молчания. Сейчас, после нескольких лет их добросовестных исследований, невозможно понять, как раньше весь мир, и сами израильтяне, могли верить официальной лжи об «организованном и добровольном отступлении» беженцев. Израильский военный историк полковник Меирке Пеил не видит резона в наукообразных поисках причины к бегству: «Беженцы бежали по той же причине, что и все беженцы на свете – спасая свою жизнь». Меирке знал, о чем говорил – он был наблюдателем от еврейского руководства «Хаганы» в Дейр-Яссине. Его наблюдение просто и верно. Так бежала моя семья 22 июня 1941 года из горящего Минска, так бежали миллионы людей – русских, французов, немцев – когда приближалась линия фронта.

Беда не в том, что они бежали, но в том, что им не дали вернуться. Наверное, многие – в особенности горожане – не захотели бы вернуться. Так, моя семья осталась после войны в Новосибирске, но осталась по своей воле. Крестьяне бы вернулись. Они бы вернулись и сегодня, хотя прошло немало лет. Но сионисты действовали по методу, с тех пор примененному в Боснии, Хорватии, Косово, или в завоеванных армянами областях Азербайджана. Резня не была самоцелью – целью было создание этнически чистого государства. Еврейские власти были довольны результатом «этнической чистки». Они не скрывали радости – только десять процентов палестинцев смогли уцелеть и остаться в своих деревнях и городах в результате Накбы.

Благодаря работе «новых историков», мы можем упомянуть некоторые основные факты о войне 1948 года, ставшие известными за последние годы.

Глава XX. На Высотах Кастеля

Памятником 1948 году стоит Кастель. Это самый трудный (808 м) перевал на Яффской дороге, в 10 км от Иерусалима. «Не заберется на Кастель», – говорят иерусалимцы о маломощных машинах. К северу от шоссе и развязки находится зажиточный пригород Мевассерет, с его торговым центром, гордо подымающим ввысь эмблему Макдоналд’с. К югу от дороги израильские флаги развеваются над холмом Кастеля. У подножия разбит парк для детей поселка Маоз Цион, выходцев из Ирака и Курдистана, привезенных в 50-х годах. Они не знают, что было на вершине, хотя у начала тропинки стоят железные щиты с пояснительными надписями: «Здесь наши доблестные силы сражались с арабскими бандами и выкурили их из ихнего бандитского гнезда». Гид пересказывает равнодушным туристам израильскую версию истории: осажденные евреи Иерусалима ждали помощи из братского Тель Авива, но еврейским конвоям мешали арабские банды, окопавшиеся на Кастеле.

Подымаемся наверх. Классическое село Нагорья, Кастель стоит на крутом высоком холме над вади, в русле которого проложена дорога на Иерусалим. В центре – основания римской крепости Кастеллум. Госпитальеры построили на этих основаниях замок Кастеллум Бельвеер, им правили командиры ордена из близлежащего замка Белмонт. Дома крестьян, строившиеся поначалу вокруг замка, с веками захлестнули замок, как в Тайбе. Можно пройти из дома в дом; крепкие дома Нагорья выдержали атаку Палмаха и выдержали атаку времени. Здесь они жили, арабские бандиты, и жены их бандитки, и дети бандитята, и бандитские ослы, и бандитские овцы в бандитских хлевах, и бандитские оливы и бандитские кактусы, и все это существовало тысячи лет, чтобы только мешать движению еврейских конвоев на шоссе.

На склоне Кастеля растет одинокий кактус «сабра», неизменный признак арабского села. Жители Кастеля лишились всего: домов, скота, земель, многие – жизни, и даже кактус – «сабру» взяли себе израильтяне, как символ своего молодого поколения. Ирония судьбы – выдумавшие это прозвище для родившихся в Палестине европейских евреев возможно, не знали, что кактус был привезен в Палестину в недалеком прошлом. Они не заметили, что «сабра» растет только вокруг арабских сел, или там, где были села.

Не только пояснительные надписи у Кастеля – израильские книги и путеводители так же любят святую простоту. Как правило, они не видят этих руин. Известный краевед Зеэв Вильнаи, автор десятка книг и путеводителей, описывает район Латруна так: «Возле развалин арабской деревни – два римских камня» и дает подробное описание римских камней, даже не останавливаясь на судьбе арабской деревни. А ведь ему известно, что она не развалилась сама по себе – дома взорвали израильские саперы через долгое время после того, как отгремели бои Шестидневной войны, а жителей насильно вывезли на армейских грузовиках. Корреспондент израильской газеты спросил почтенного д-ра Вильнаи, почему он не упоминает об этом, и получил ответ: «Зачем вам надо копаться в грязи?» Русский путеводитель – как и другие – замечает живописные руины арабской деревушки Лифта, и упоминает, что в библейские времена здесь находился источник Мей Нефтоах. Он не упоминает о том, что жители Лифты по сей день живут в лагере беженцев, а крыши их домов были нарочно проломлены, чтобы в них никто не смог поселиться. Так советские книги стыдливо умалчивают об узниках, исполнявших великие сталинские проекты.

Если же эти села нужно упомянуть, их называют «кфар натуш», «покинутая деревня». Например, израильский путеводитель пишет о селе, стоявшем на месте Кфар Сабы: «База бандитов… взят в бою… развалины видны на холме».

Битва за Иерусалим шла в районе Кастеля. Хотя ООН постановила оставить Иерусалим под международным управлением, сионисты решили взять себе святой город. Их не останавливали ни решение ООН, ни воля иерусалимцев. В израильских пропагандистских брошюрках обычно подчеркивается, что борьба шла за Святые места, за Стену Плача. Но на деле сионисты мало интересовались Святыми местами. Бен Гурион рассказывал, что он впервые оказался у Стены Плача через несколько лет после приезда в Палестину. Стена Плача была важна для набожных евреев, но они (посторонние их называют ортодоксами или хасидами, или богобоязненными (харедим), их вежливое самоназвание – «адук», «тесно прильнувшие или прикипевшие к Торе») не хотели сионистов, они предпочитали международное правление, на худой конец – эмира Абдаллу. Даже сегодня старое иерусалимское еврейское население, жившее в городе до сионистов, вывешивает черные флаги в день независимости Израиля. В рассказах сионистских ветеранов боев 1948 года неизменно фигурируют белые флаги над домами «богобоязненных», вражда к сионистам, отказ оказать помощь раненым солдатам еврейской армии. И после 1948 года жители религиозных районов относились к израильским властям как к оккупантам, не общались с прочими иерусалимцами, но лишь со своей колонией на Побережье – Бней-Браком.

Война за Иерусалим, которую вел Израиль от имени «богобоязненных» была столь же парадоксальной, как и занятие Наблуса во имя спасения самарян, или – предположим – «освобождение» Антверпена с его евреями – полировщиками бриллиантов. «Богобоязненные» хотели Стену Плача и не хотели сионистов, сионисты не нуждались ни в Стене Плача, ни в «богобоязненных», но воспользовались и тем и другими для оправдания своего завоевания Иерусалима.

При разделе Иерусалима пострадали и Святые места. Не знаю, что было бы, если бы израильтянам удалось занять Старый город в 1948 году, что стало бы с мечетью эль Акса в дни решительного Бен Гуриона, который и в 1967 году требовал снести крепостные стены, построенные Сулейманом Великолепным. Но и так святыни пострадали. На въезде в город стоит многоэтажный отель «Хилтон». Он построен на одном из самых почитаемых вали Нагорья – на гробнице шейха Бадра, древнем святилище. Кладбище Мамиллы, где похоронены победители крестоносцев, превращено в стоянку для автомобилей. Многочисленные вали Коридора разваливаются без присмотра – в районе не осталось крестьян, которые заботились бы о них, а вакф – мусульманский религиозный фонд с его огромными угодиями и доходами – был практически экспроприирован Израилем в 1948 году и не может тратить на это деньги. Вакф был провозглашен «отсутствующим лицом», а поскольку речь идет о «собственности Бога», поэт Рашид Хуссейн писал об этом решении: «Господь Бог тоже стал палестинским беженцем».

Да и можно ли убивать и покорять живых людей во имя мертвых камней? Можно ли «освободить» камни? Стоило ли во имя контроля над Стеной Плача стирать с лица земли целые жилые районы? Большинство израильтян отвечает на эти вопросы утвердительно, если речь идет о палестинцах.

Бои за Иерусалим начали правые сионистские боевики «Эцель» и «Лехи», первыми приступившие к слепому террору против гражданского палестинского населения. Сначала они терроризировали жителей Лифты и Ромемы, затем, 13-го и 29-го декабря 1947 г., они бросили бомбы в толпу покупателей на базаре у Яффских ворот, убили шестерых и ранили 40 человек. «Хагана» не уступала – 5 января 1948-го ее бойцы подорвали гостиницу «Семирамида», и убили 15 невинных палестинцев. 7 января 1948 года бойцы Эцеля бросили бомбу в толпу палестинцев, ждавших автобуса у Дамасских ворот и убили 17 человек. Палестинцы ответили взрывами на улице Бен Иегуда и у Еврейского Агентства (о которых, в отличие от актов еврейского террора, можно прочесть во всех книжках про войну 1948 года, изданных в Израиле или Америке).

В Иерусалиме уже была применена тактика изгнания мирного населения в Ромеме, в Катамоне, Шейх Бадере. Палестинцы начинали понимать, что им грозит страшная судьба. Поэтому борьба была такой упорной, несмотря на вопиющее неравенство сил. Война за коридор завершилась до конца британского мандата, когда на территории Палестины еще не было войск арабских государств. Эти войска и потом мало что меняли – у них не было оружия, денег, солдат и желания воевать; «победа Израиля над армиями семи арабских государств» несколько напоминает знаменитую «победу Красной армии над Антантой» в гражданскую войну. Но ранее, в апреле-мае, у палестинцев вообще не было шансов удержаться.

По книге президента Израиля Хаима Герцога «Израильско-арабские войны» ко времени принятия резолюции о разделе в Пальмахе – отборных частях еврейской общины – состояло 4000 бойцов, а все еврейские вооруженные силы насчитывали 15 тыс. бойцов передовой линии и 30 тыс. бойцов территориальных отрядов. Кроме этого «Эцель» и «Лехи» располагали 4 тысячами бойцов. У палестинцев же, по тому же источнику, было две партизанских группировки «Армии Спасения», насчитывавших около тысячи человек каждая, несколько неорганизованных партизан на юге Палестины и Армия Освобождения под командой Каукджи, насчитывавшая на бумаге около шести тысяч человек. По данным Ури Мильштейна у палестинцев было лишь триста обученных бойцов на всю страну. В районе Коридора сражалось только народное ополчение из окрестных сел и из Иерусалима. У ополченцев не было ни оружия, ни боевой подготовки, заслуживающих этого имени: король Саудовской Аравии послал им партию примитивных ружей конца прошлого века, которые и использовать не удалось, да на «черном рынке» они смогли купить несколько ружей по безумной цене: старый ржавый «Маузер» стоил сто фунтов, в четыре раза больше, чем обычно. Подготовка была примитивной, импровизированной. Рекрут, умевший выстрелить пол-обоймы в цель и бросить ручную гранату, считался хорошо обученным солдатом.

И все же крестьяне и ополченцы упорно сражались за свои дома, за свои поля, за свои села, где жили их предки из колена Иуды и Вениамина, избравшие землю, а не веру. Во главе ополчения стоял Панфилов (или Трумпельдор) палестинцев, Абд эль Кадир из рода Хуссейни, одного из трех знатнейших родов арабского Иерусалима. Боям не было видно конца – сколько ни напирали полки Пальмаха на село, крестьяне держались. Дома села переходили из рук в руки, как в Сталинграде. Гибель Абд эль Кадира эль Хуссейни положила конец сопротивлению. Он погиб восьмого апреля 1948 года, за день до резни в Дейр-Яссине, случайной смертью. Он шел по полю, его окликнули двое из еврейского окопа, принявшие его за своего. Они окликнули его по-арабски: это были евреи из Ирака, совсем недавно приехавшие в Палестину, и не знавшие иврита, эль Хуссейни принял их за англичан – неподалеку находились английские позиции, и до конца британского мандата было еще больше месяца – и ответил по-английски «Хэлло, бойс». Его ранили, и казнили в тот же день.

Целый день тело эль Хуссейни лежало на поле битвы, пока палестинцы не поняли, что их вождь был убит. Яростной волной поднялись палестинцы и выбили евреев из Кастеля. Их контратака была столь мощной, что еврейские силы не смогли удержаться и откатились далеко от села. Через несколько дней Пальмах броском вступил в Кастель, но к изумлению бойцов в селе никого не было – Кастель был пуст.

Горе захлестнуло Палестину, когда весть о смерти Хуссейни дошла до Иерусалима. Это было на Пасху, когда иерусалимские мусульмане обычно едут веселым поездом со знаменами, барабанным боем, громом литавров и стрельбой «фантази» на восток, в сердце пустыни, к древней крепости Нэби Мусса.

Нэби Мусса лежит к востоку от дороги, идущей вдоль долины Букеа в Иудейской пустыне. Букеа – продольная складка на мятой и плешивой шкуре пустыни, неожиданно ровное место с лунным пейзажем. Чтобы посмотреть краем глаза на пустыню, если больше нет времени, нужно заехать в долину Букеа, к Нэби Мусса. С асфальта сходить и съезжать можно только в субботу и праздник, потому что в будние дни можно попасть ненароком под артобстрел: Иудейская пустыня – место зимних учений армии.

Нэби Мусса – перл этой безводной долины. Судя по грудам камней кальколитической эпохи, это место считалось святым испокон веков. Мусульмане считают, что здесь погребен Моисей, хотя в Библии говорится, что Моисей погребен неведомо где на горе Нево, к востоку от Иордана. Это расхождение объясняют тем, что с маленького холма Нэби Муса видна гора Нево, и так это перепуталось с годами. Нэби Мусса – не скромная гробница шейха, но мощная четырехугольная крепость с многими куполами.

Ее воздвиг победитель монголов, гроза крестоносцев, покоритель Кесарии, разоритель Арсуфа султан Байбарс. Он же завел обычай ежегодного празднества в этом месте, когда десятки и сотни повозок устремляются из Иерусалима к святой гробнице Моисея. Тут праздновались свадьбы, гулялись гуляния, устраивались семейные пикники – и все это в Пасху, когда в Иерусалиме собираются многочисленные христианские паломники. Байбарс боялся, что однажды паломники захватят Иерусалим, и он хотел иметь под руками мобилизованное мусульманское население. Этот праздник было особенно легко ввести потому, что мусульмане Святой земли когда-то были христианами и иудеями, и склонны были отмечать весенний праздник Пасхи, вплоть до обычая красить яйца. Празднество Нэби Мусса длилось 7 дней, а начиналось молебном на Храмовой горе.

Пасхой 1948 года окончился этот, продержавшийся семьсот лет, обычай. Траур по Хуссейни уничтожил радость весеннего праздника. Только в 1984 году, впервые за 35 лет, тысячи иерусалимцев выбрались в этот день к Нэби Мусса, к гробнице Моисея, на которого, как и на Палестину, у иудеев нет монополии.

После смерти Хуссейни положение палестинцев стало и вовсе отчаянным. Даже учитывая самого необученного феллаха с дедовским кремневым ружьем, они могли выставить в поле лишь несколько тысяч человек. На уровне организованных военных полевых частей – батальонов и бригад – у палестинцев были только отряды Каукджи, которые не могли сравниться с бригадами Пальмаха и Хаганы. Возможно, вся Палестина к западу от Иордана стала бы еврейской, и судьбу Лифты и Кастеля разделили бы Наблус и Хеврон, но в это время на помощь палестинцам пришел Арабский легион под командованием легендарного Глабба.

Глабб-паша, как его звали на Востоке, или сэр Джон Баггот Глабб, как его звали в Англии, был воином из того же теста, что и Лоуренс Аравийский и Орд Вингейт: европейским солдатом, подпавшим под очарование Востока. Но Лоуренса в наши дни считают выдумщиком, а Глабб доказал свое военное мастерство в настоящих боях. Орд Вингейт выбрал сторону евреев в палестинском конфликте и стал первым наставником воинов Пальмаха. Глабб избрал арабов.

Сын английского генерала, полковник Глабб отличился в Первой мировой войне, а после войны ускользнул от скучной казарменной жизни на Ближний Восток. Он научился говорить по-арабски, верхом на верблюде пересек в одиночку пустыню между Палестиной и Междуречьем, и в 1930 году получил важное задание от эмира Трансиордании, ставшее началом его карьеры.

В те годы оседлое население Восточного берега Иордана страдало от налетов воинственных бедуинских племен. Глабб был послан замирить бедуинов. Он пошел по необычному пути и вместо того, чтобы укрощать бедуинские племена огнем и мечом, он избрал подход Макаренко. Он понял, что бедуины гордятся боевой доблестью и сыграл на этом. Глабб создал отряды Разведчиков Пустыни (эль Бадрие), служба в которых стала высшей честью для бедуина. Он сколотил удальцов пустыни в дисциплинированные военные отряды и через два года налеты на города и села полностью прекратились, а свой боевой запал бедуины тратили в учениях и патрулях под командой Глабба.

«Я замирил бедуинов, не посадив ни одного в тюрьму и не потратив ни одной пули», – говорил он о себе с гордостью. Эти отряды и стали основой Арабского Легиона. Президент Хаим Герцог писал: «Арабский Легион под командой генерал-лейтенанта сэра Джона Баггота Глабб-паши, ветерана Первой мировой войны, был наиболее действенной и хорошо обученной арабской армией. Свободно говоривший по-арабски Глабб преобразовал Легион из пограничных частей в пустыне – в современную армию. Глабб, душой слившийся со своими вольными и независимыми бедуинами, с его личным влиянием и авторитетом, смог создать внушительную воинскую силу, применив британскую дисциплину и организацию к бедуинам с их прирожденными боевыми качествами».

В 1941 году, когда в Ираке состоялся про-германский путч, Легион шел в авангарде британской колонны на Багдад, по безводным пустыням, штурмовал оазис Пальмиру и отличился при взятии Багдада. Бедуины Глабба ходили в длинных «юбках» – галабие, волосы заплетали в косу, и английские бойцы прозвали их «девчонками Глабба».

В израильских учебниках и пропагандных изданиях всегда подчеркивается, что многие арабы сотрудничали с нацистской Германией. Это правда, но не вся правда. Были арабские лидеры, вроде муфтия Иерусалима хаджи эль Хуссейни, ставившие на Германию в борьбе с колониальной державой. Но были и воины Арабского Легиона, которые уничтожили германскую базу в Ираке и обезопасили Палестину.

В Ираке «девчонки Глабба» отличились в борьбе с про-германскими повстанцами Фаузи Каукджи. Прошло несколько лет, и в 1948 году Глабб и Каукджи оказались невольно союзниками в войне. Получив приказ короля Абдаллы, Глабб пересек Иордан и пошел по трудным дорогам из Иерихона на Рамаллу – «по дороге Иисуса Навина», писал Глабб, склонный к библейским ссылкам, как и Орд Вингейт. С ним шли и палестинцы, «кряжистые горцы Хеврона, похожие на наших шотландских горцев, упрямые, стойкие, хорошие воины» (Глабб).

Глабб берег своих солдат, и не хотел бросать их в городские бои. Только под давлением короля он вошел в Иерусалим. но и там не пытался взять западный, еврейский город. Впрочем, в 1948 году арабские силы практически нигде не пересекали указанных ООН границ еврейского государства. Ави Шлаим, израильский «новый историк», живущий в Англии, доказал в своей книге «Сговор на Иордане», что иорданский король заключил тайный договор с еврейским руководством: он обязался не покушаться на еврейские территории, а они обещали не мешать ему присоединить оставшиеся палестинские земли к своему королевству. Они лишь не договорились – какие земли останутся у палестинцев. Бен Гурион хотел завоевать всю Палестину, а его правые оппоненты хотели покорить и Трансиорданию.

Поэтому Арабскому Легиону пришлось повоевать. Глабб пишет в своей книге, что денег ему не давали, обещанные суммы из Ирака и Египта так и не поступили, боеприпасов не было. Когда он объяснял королю, что армия не может воевать без патронов, его упрекали в том, что он продался сионистам. Деньги, как всегда, решали почти все: Голда Меир отправилась в Америку для сбора средств на войну и собрала 50 миллионов долларов. Это в три раза превышало годовой доход Саудовской Аравии от продажи нефти в 1947 году: в те годы у арабов не было нефтяных богатств, а то, что было, они не спешили потратить на палестинцев. (Военные бюджеты арабских стран того времени показывают, что у Израиля было куда больше денег. Бюджет Египта составлял 8 миллионов фунтов, Сирии – 2,5 млн.ф., Ливана – 1 млн.ф., Ирака – 6 млн.ф. и Иордании – 7,5 млн.ф. Вовсе не все эти суммы предназначались для войны в Палестине.) В распоряжении Глабба не было и десятой части той суммы, которую привезла Голда Меир. Поэтому он стремился к перемирию с израильтянами. Не из пацифизма, в этом старого вояку не стоило упрекать, не из трусости – из-за нехватки боеприпасов и денег. Все же Легион повоевал, и в тяжелых боях удержал Латрун и высоты за Маале ха-Ха-миша, на пути к Рамалле. Поэтому крестьяне района Латруна – Ялу, Дейр Аюба, Имваса, Бет Нубы – смогли прожить под сенью своих смоковниц на 19 лет дольше, чем крестьяне ближней Абу Шуши – только в 1967 году, после Шестидневной войны, к ним пришли армейские бульдозеры, смели их дома с лица земли и превратили окрестности в заповедник горного сельского хозяйства, Парк Канады – в честь пожертвовавшего на его создание канадского еврейства.

Все прочие силы арабских государств, которые так любят перечислять израильские историки-популяризаторы, не собирались проливать кровь за Палестину, которая досталась бы королю Абдалле. Между арабскими государствами не было согласия, и они направили лишь символические силы для защиты палестинцев: кто – роту, а кто – батальон. Этого было недостаточно для войны. Только Арабский Легион воевал всерьез, но силы были неравны.

Глаббу и Арабскому Легиону удалось остановить израильтян, но отбить коридор они не смогли. Заключенный на Родосе договор о перемирии закрепил эту границу, а прошедшее время сделало ее священной в глазах самых прогрессивных израильтян, готовых поступиться более поздними завоеваниями. В этих местах можно призадуматься о странном повороте событий, приведшем к конфронтации. Если бы староверы России попытались выселить православных, утверждая, что до Петра вся Россия крестилась двуперстием; если бы копты Египта пытались изгнать мусульман в пустыню, если бы друиды Уэльса потребовали эвакуации Лондона, – возник бы исторический эквивалент происходившему в 1948 году. Палестинцы, жители Святой земли, были прямыми потомками древних обитателей страны. Они чтили ее святых от Моисея и Давида до Маккавеев и Иисуса, ее святыни от Храмовой горы до гробницы патриархов и Гроба Господня. Они возделывали поля, виноградники, оливковые рощи, ухаживали за ее родниками.

Пришельцы-евреи тоже были потомками древних обитателей страны, давно покинувшими ее в силу разных обстоятельств, хранившими древнюю религию страны. Объединившись, слившись в один народ, пришельцы и местные жители смогли бы исцелить древнюю шизофрению Палестины, стародавнее раздвоение личности, по которому оставшиеся в Палестине перестали считать себя евреями, а евреи за рубежом перестали считать себя палестинцами. Вместо этого две половины единого целого взялись за оружие, стараясь уничтожить друг друга. Погромы в Хевроне и Яффе показали, что и палестинцы способны на резню и уничтожение мирного еврейского населения.

Говоря мудрыми словами Джорджа Бреннана (он писал про гражданскую войну в Испании): «В гражданских войнах больше крови проливает победитель». В войне 1948 года победили евреи. Соответственно, пролитая кровь была палестинской – и она отравила землю, отнятую у палестинцев.

Глава XXI. Беженцы и террор

Но в Палестине и раньше сомневались в намерениях поселенцев-сионистов. Еще в 20-х годах иерусалимский каноник Вадди предупреждал, что «евреи станут тиранизировать не-еврейское население». В 1948 году, когда поток беженцев стал реальностью, люди, увидевшие это своими глазами, не смогли хранить наивность и оптимизм, которых хватало на десятилетия на расстоянии. Первым человеком, увидевшим, понявшим, сказавшим и пострадавшим за это был граф Фольке Бернадотт, одна из трагических фигур трагического года.

Бернадотт, племянник короля Швеции, был главой шведского Красного Креста в 1945 году, когда он направился в Третий Рейх для спасения узников концлагерей – на Западе опасались, что перед окончательным поражением нацисты убьют всех узников – свидетелей их зверств. Ему удалось добиться разрешения на эвакуацию тысяч скандинавских узников, а также многих евреев. (Так спаслась, среди прочих, Корделия Эдвардсон, еврейка из Польши, ставшая известной журналисткой и корреспондентом шведской газеты «Свенска Дагбладет» в Иерусалиме.) Поэтому в 1948 году ООН назначила его специальным представителем в Палестине. Поначалу он должен был носить титул Верховного Комиссара, как и глава британской мандатной власти, но затем, в последнюю минуту, его предпочли назвать Посредником ООН.

Бернадотт прибыл в Палестину с самыми острыми про-еврейскими и про-сионистскими сентиментами. Он знал лучше многих о трагедии европейского еврейства, у него было теплое чувство спасителя к спасенным. Он хотел добиться мира между арабами и евреями. Но он быстро убедился в том, что евреи не спешат прекратить войну, но хотят завоевать земли, отошедшие к палестинцам по Плану Раздела. Особое впечатление произвели на него беженцы, сотни тысяч беженцев, сгрудившихся на улицах Рамаллы и Наблуса, он с ужасом думал об их судьбе, об опасности эпидемий, о том, как они проведут дождливую зиму. Он предложил возвратить беженцев, дать компенсацию тем, кто не хочет вернуться, заключить перемирие, слегка упростить границы кантонов Плана Раздела. Он предлагал отдать евреям Западную Галилею в обмен на Негев. Бернадотт не понимал, что правительство Израиля относится к резолюции ООН лишь как к отправной точке, что оно собирается все равно захватить Западную Галилею и удержать Негев, что оно не только не собирается возвратить беженцев, но надеется еще умножить их число.

Против Бернадотта началась яростная кампания в Израиле. Правительство Бен Гуриона не собиралось поступиться «плодами побед» и не хотело, чтобы война была прекращена до полной победы. В своей книге «В Иерусалим» граф Бернадотт пересказывает свою беседу с израильским министром иностранных дел Моше Шаретом: «Евреи считают, что у них два врага. Арабы – все еще Враг № 1, но я и наблюдатели ООН находимся на почетном втором месте. Арабы помогали нам всемерно, в особенности во время второго перемирия. Евреи, со своей стороны, все время совали палки в колеса и пытались затруднить нашу работу. Я не понимаю, – продолжал я, – почему Еврейское Правительство относится столь высокомерно и злобно к представителям ООН. Во-первых, нет сомнений, что Еврейское Государство в Палестине будет существовать. Во-вторых, евреи должны постараться смягчить еврейско-арабскую ненависть, ведь арабы в любом случае останутся соседями евреев. Так, израильское правительство могло проявить великодушие в вопросе арабских беженцев, но оно проявило лишь упрямство и жестокосердие по отношению к беженцам. Оно могло бы показать, что многострадальный еврейский народ понимает чувства беженцев и не хочет, чтобы они страдали так, как страдали евреи».

Бернадотт был лишь первым из многих посторонних наблюдателей, пришедших к переоценке конфликта на основе личных наблюдений. Он сам отдавал себе в этом отчет: «Вскоре в Палестину прибудут триста наблюдателей ООН из четырех стран. Я знаю по личному опыту – по прибытии эти наблюдатели будут симпатизировать еврейскому делу, но я знаю также, что вскоре сила обстоятельств вынудит их изменить свою позицию». Интересно, что эти слова Бернадотта остаются верными и по сей день. Несколько лет назад генерал войск ООН норвежец Одд Булл, которого израильтяне считали «своим в доску», вернувшись домой написал резко анти-израильскую книгу. Тогда израильтяне немало мучились вопросом – почему даже самые произраильские наблюдатели ООН после короткого пребывания в Святой земле становятся сторонниками палестинцев. Дело в том, что израильский миф – миф «Экзодуса», жестоких и ленивых арабов, трудолюбивых израильтян, превращающих пустыню в сад – не выдерживает рассмотрения с близкого расстояния. На него нужно смотреть издалека, из Нью-Йорка, из Милуоки, на худой конец – из бастионов еврейских поселений. С человеком, выбирающимся из кольца осады и идущим по земле, происходит то, что произошло с графом Бернадоттом – он начинает видеть реальность.

Израильское руководство боялось, что к словам Бернадотта прислушаются, что лопнет мыльный пузырь «арабской военной угрозы», «арабского упрямства», «арабского Голиафа против еврейского Давида» и станут видны подлинные проблемы – проблема беженцев, проблема захвата арабских земель. 17 сентября 1948 года граф Бернадотт был убит членами группы Лехи («банда Штерна»), во главе которой стоял будущий премьер Израиля Ицхак Шамир. Убийцы – Ицхак Бен Моше, «Рыжий» Зингер, Иошуа Коэн и Мешулам Маковер[31] не провели ни одной ночи в тюрьме, хотя власти прекрасно знали их имена. Иошуа Коэн стал близким другом старости Бен Гуриона, а главарь и организатор убийства, Ицхак Шамир – премьер министром Израиля. Этого было мало – Бернадотт был убит дважды, первый раз – пулями, во второй раз – чернилами. Был распространен фальшивый документ, «письмо Бернадотта Гиммлеру», в котором Бернадотт якобы просил шефа гестапо не освобождать евреев из концлагерей и побольше бомбить Лондон с помощью ракет ФАУ-2. С годами было доказано, что речь идет о грубой подделке, но к тому времени политический капитал был уже заработан убийцами Бернадотта и их союзниками в правящей верхушке Израиля.

(Интересно сравнить посмертную судьбу двух шведских аристократов, Бернадотта и Валленберга. Оба спасали евреев из нацистских концлагерей, оба погибли почти одновременно, но имя погибшего в советской тюрьме Валленберга стало знаменем многолетней борьбы с Советской властью, многие улицы и площади городов мира названы его именем, но убитый сионистами Бернадотт совершенно забыт даже в его родной Швеции.)

Только сейчас можно понять, как прав был Бернадотт. Ведь война 1948 года могла быть последней арабско-еврейской войной. Если бы она завершилась стабилизацией на указанных ООН границах, без захвата и изгнания, возможно, израильтянам удалось бы спокойно сформироваться в новый народ на основе этоса первопоселенцев. Естественное сопротивление палестинцев пришло бы раньше или позже к концу, и не было бы растянувшейся на десятилетия кровавой драмы террора. Ведь первыми «террористами» были крестьяне Сатафа и Субы, возвращавшиеся на родные места, чтобы хоть собрать маслины или захватить оставшуюся рухлядь. Их встречали пулеметным огнем. Когда они приходили в слишком больших количествах– часть № 101 из Сатафа переходила «зеленую черту» и устраивала резню в лагерях беженцев.

Почти немедленно после военных действий крестьяне стали возвращаться в родные места. Правительство Бен Гуриона было полно решимости воспользоваться плодами «чуда арабского бегства». Возвращавшихся называли сначала «инфильтрантами», потом «федаянами». Многие «инфильтранты» были убиты на месте израильскими силами безопасности, другие – изгнаны. «Инфильтрантов следует изгнать немедля», – написал Бен Гурион в своем дневнике. Прогоняли и тех, кто успел добраться до покинутого дома. «Гаолам Газе» опубликовал фотографии: как поступают с инфильтрантами. В фоторепортаже был пробел: по словам редакции, «есть вещи, о которых лучше не говорить». Вдоль границы была установлена военная зона – пойманных в ней инфильтрантов не задерживали, а убивали на месте без предупреждения.

В романе «Опсимист» (оптимист плюс пессимист) Эмиля Хабиби так описывается поимка «инфильтранта»:

«Военный комендант выхватил пистолет и бросился в заросли кунжута. В кустах он обнаружил крестьянку – она сидела на корточках и на коленях держала ребенка.

Комендант закричал: «Ты из какой деревни?»

Женщина продолжала сидеть.

– Ты из Барвы?

Она не отвечала.

Тогда он приставил пистолет к виску ребенка и закричал:

– Отвечай, а то убью!

На этот раз женщина ответила ему:

– Да, из Барвы.

– Ты возвращаешься туда?

– Да.

Тогда он заорал:

– Разве я не предупреждал, что тот, кто вернется туда, будет убит? Вы что, порядка не понимаете? Думаете, что с вами шутят? Вставай и уходи куда хочешь, но на восток. А если снова увижу тебя – тебе несдобровать.

Женщина встала, взяла за руку сына и пошла, не оборачиваясь, на восток. Удаляясь, фигуры женщины и мальчика становились все больше, пока не растворились в лучах заходящего солнца».

Другие пойманные инфильтранты в Галилее были собраны в мечети эль Джаззара в Акке – туда попадает и герой-рассказчик, «опсимист», после того, как ему удается вернуться в Израиль из Ливана. В мечети его окружают беженцы и засыпают вопросами о своих родственниках – не встречал ли он их в Ливане.

– Мы из деревни Кувейкат, ее разорили, а нас прогнали. Ты не встречал кого-нибудь из Кувейкат? «Я ответил: «Нет, не встречал никого».

– Я из Маншии. Там и камня на камне не осталось. Только могилы. Встречал кого-нибудь из Маншии?

– Нет.

– А мы из Умка. Деревню снесли, место распахали, маслины вырубили. Знаешь кого-нибудь из Умка?

– Нет.

– А мы из Барвы. Нас выгнали, а деревню разрушили. Наших не видал?

– Видал одну женщину. Она пряталась со своим сыном в кустах у дороги.

Стали гадать, кто она. Назвали имен двадцать. Тут один мужчина закричал: «Хватит! Это мать Барвы. Вот и все». Все замолчали. Потом голоса стали упрямо называть родные деревни, которые, как я понял, были стерты с лица земли:

– Мы из Рувеи.

– Мы из Хадсы.

– Мы из Дамунка.

– Мы из Мазры.

– Мы из Шааб.

– Мы из Миары.

– Мы из Вараат ас-Сарис.

– Мы из Зейта.

– Мы из Бассы.

– Мы из Кабири.

– Мы из Икрит.

– Мы из Барама.

– Мы из Дейр эль Каси.

– Мы из Сасы.

– Мы из Габисии.

– Мы из Самхаты.

– Мы из Сафсафы.

– Мы из Инана.

– Мы из Фарада.

Но я не вспомню названия всех деревень, упомянутых в ту ночь во дворе мечети эль Джаззара».

И «опсимист» цитирует стихи Туфика Зиада, поэта и мэра Назарета, посвященные той же теме:

Я найду номер каждой квитанции

На нашу украденную землю.

Раскопаю межи каждого села

И стены каждого дома, стертого с лица земли.

И следы каждого вырванного с корнем дерева

И каждого смятого цветка,

Чтобы помнить,

И напишу обо всем на маслине

Во дворе дома.

Беженцы сидят во дворе мечети, когда они получают радостную весть:

– Израильское командование решило немедленно вернуть беженцев в их родные деревни. Кто-то прошептал: «Почему они не подождут до утра?»

Я удивился и ответил: «С благородным делом стоит спешить».

Неся на себе детей и скарб, беженцы вышли из мечети.

Тут их посадили на грузовик, отвезли на границу и прогнали в Ливан.

Им еще повезло – они не были убиты, только оставлены томиться в лагерях беженцев.

Израильские власти надеялись, что беженцы погибнут:

«Часть погибнет, а часть станет отбросами общества в соседних арабских странах», – писали прогнозисты израильского МИДа в секретном отчете. Так бы и произошло, если бы не вмешательство ООН, которая и по сей день содержит сотни тысяч беженцев.

Израилю много раз предлагали заключить мир – и взамен принять беженцев, даже не всех, но часть. Израильское правительство постоянно отказывалось. Оно предпочитало войну, и войны шли одна за другой, по сей день. Параллельно с «внешними войнами» шла и война с беженцами.

О терроре против беженцев можно судить по материалам «дела Кфар Касем». В 1956 году власти установили комендантский час в арабских селах в преддверие Синайской кампании. В районе Кафр Касема, на границе, крестьянам не было даже сообщено об этом, и когда они вернулись с полей, чуть после пяти часов вечера, их грузовики были остановлены израильскими пограничниками, крестьяне, женщины, дети были поставлены у стенки и расстреляны. На протяжении недель об этом молчала пресса, молчала страна. Только после того, как депутат кнесета от компартии Туфик Туби обнародовал это, начался скандал. Пограничники предстали перед судом, на суде подробно рассказали, как было дело. «Мы были, как немцы. Те останавливали грузовики, приказывали евреям сойти и расстреливали их, так и мы, никакой разницы. Мы выполняли приказ, как немецкий солдат выполнял приказ», – слова Шалома Офера, пограничника, найденного виновным в убийстве 41 человека, приговоренного к 15 годам заключения и выпущенного на свободу через три года. Шалом Офер и его солдаты убили 9 женщин и 7 детей, по его приказу добивали и раненых. «Офер останавливал возвращавшихся с полей, заставлял их сойти с грузовиков, выстраивал в ряд и приказывал своим солдатам расстрелять их, – написано в приговоре израильского военного суда.

– Мы не видели в этом ничего необычного, – слова пограничника Махлуфа Харуша, приговоренного к 7 годам за убийство 22 человек, освобожденного через 3 года. – Не в первый раз мы стреляли по женщинам и детям. Мы часто натыкались на женщин и детей, которые переходили границу, чтобы украсть плоды.»

И израильские власти не видели в этом ничего необычного, – за исключением огласки. Главный обвиняемый по делу, майор Милинки, был приговорен к 17 годам, но отсидел только три в хороших условиях, его воинское звание было восстановлено, он стал полковником и командовал охраной ядерного центра Израиля возле Димоны – израильской фабрики атомных бомб, по словам «Санди Тайме». Лично Давид Бен Гурион заботился о его карьере и восстановлении в армии. Обвиняемый № 2, Гавриэль Даган, был приговорен к 15 годам, отсидел те же три года, и стал представителем «Израэл Бонде» в Европе. Он сменил имя. Когда вы жертвуете на Израиль, посмотрите – может быть, ваши пожертвования у вас собирает бывший убийца 43 крестьян. (Га-Ир, 10.10.86). В наши дни подсудимые Кафр Касема намекают, что они верно поняли и верно исполнили приказ Бен Гуриона. Так ли это – судить трудно.

Убийства в Кафр Касеме напоминают историю с верным Русланом, когда концлагерный пес бросается на свободных людей. Пограничники из Кафр Касема были приучены к массовым убийствам палестинцев, пытавшихся придти в покинутые села. Тут они перегнули палку – и были слегка наказаны. Со временем переходящие границу уже не думают о сборе маслин, но о вооруженной борьбе. Так начался «палестинский террор». Террор был раздут и контр-террором – налетами части № 101, а потом и других армейских частей, на лагеря беженцев и на села.

Если спуститься из Гило к северо-востоку, вы увидите небольшой красивый холм, а на нем – крохотная деревня Шарафат, типичная деревня на вершине, вроде Субы, Кастеля, эль Джиба. В селе Шарафат – древнее священное дерево, растущее у вали Ситт Бадрие. И это крошечное село испытало налет израильских коммандос, убивших шестерых местных жителей. Пострадало село Самуа, древнее Эштамоа, город Калкилия чуть ли не был стерт с лица земли. 14 октября 1953 года 101-я часть атаковала палестинскую деревню Кибие, и взорвала десяток домов. Погибло 66 мирных жителей, женщин и детей. Бен Гурион возложил ответственность на «несдержанных бывших узников нацистских концлагерей, совершивших этот ужасный акт по собственной инициативе». Убийца из Кибие, Ариэль Шарон со временем стал палачом Сабры и Шатилы, а потом и премьер-министром Израиля.

Прошли годы – палестинцы стали убивать израильтян за границей, израильтяне стали бомбить лагеря беженцев в Ливане, конфликт продолжается, и ему нет конца. Израильская левая видит источник бед в оккупации Западного берега в 1967 году, но подлинное зло и начало войн – это изгнание и грабеж земель в 1948 году.

Привыкшая к этатазму часть человечества видит трагедию в том, что палестинцам Западного берега не дана политическая независимость, что в Рамалле и Хевроне не правит центральное правительство во главе с Ясиром Арафатом или провинциальное управление, подвластное королю Хуссейну. Возникла лейбористская мифология о грехопадении Израиля – оккупации Западного берега. По этой мифологии, Израиль до 1967 года был беспорочен, и он снова станет прекрасным с возвратом Западного берега. Но это не так: войны с палестинцами не прекратятся, пока не будет решена проблема жителей Сатафа и Субы.

Для меня, в молодости с упоением слушавшего у костра про подвиги Меира Гар Циона, Гади Манелы и Арика Шарона, проходившего в высоких красных ботинках по камням Самарии и верившего, что мой автомат спасает народ Израиля от новой Катастрофы, было откровением понять на руинах Сатафа, что армия защищает не – право евреев вернуться на Святую землю от злокозненных арабов, но – право г-жи Рихтер сдавать мне захваченный арабский дом, права ненавидящих меня марокканцев Эн Карема и Мусрары на захваченные особняки, права кибуцников Цовы не пропускать меня по проезжей дороге. Армия защищает интересы новых землевладельцев, получивших свои угодья во время великого передела 1948 года. Но и тут не все обстоит просто – при этом переделе одни получили шестьдесят кв. метров жилплощади в жилмассивах, а другие – шестьдесят дунамов садов и полей.

Отправимся и посмотрим на типичного крупного землевладельца Западного Нагорья – кибуц.

Глава XXII. Кибуц

Между Кастелем и Сатафом возвышается невысокий красивый холм, один из самых красивых в краю. На нем – руины замка крестоносцев и разрушенные дома крестьян. Это село Суба, стоящее здесь с библейских времен, и сохранившее древнее название (Цова). Крестоносцы – госпитальеры св. Иоанна построили на вершине замок Бельмонт, разрушенный Саладином в 1191 году. Замок отстроили, и он послужил феллахам во время восстания против Ибрагима-паши. Ибрагим-паша взял замок и разрушил снова в 1843 году. Село простояло до 1948 года, когда его жители были изгнаны, а земли отошли к близлежащему кибуцу Цова.

Стоит подняться на холм Сувы – основания замка крестоносцев, огромные камни, следы рва хорошо видны. На фундаменте замка, в центре, стоял дом мухтара, деревенского старосты.

Крестоносцы старались строиться так, чтобы сохранить прямую видимость между замками – для факельной передачи сигналов в случае надобности. С холма Субы видны крепости крестоносцев на Кастеле, с Кастеля видна крепость Абу Гоша. Но сама идея факельной сигнализации была принята в Святой земле издревле: во времена Иерусалимского храма, когда высшее жречество определяло новолуние и праздники, факел, оповещающий об этом, зажигался на вершине Масличной горы напротив Храма, и вслед за ним, вспыхивали факелы (масуа) на вершинах гор страны Израиля, и вплоть до Вавилона, где была влиятельная иудейская колония.

Холм Субы во многом напоминает холм Кастеля, но он более красив. Запустение к лицу Святой земле, и, хотя сердце обливается кровью, когда думаешь об изгнанных крестьянах, Суба хороша и в руинах. Холм густо порос колючками кактуса – «сабры», а ближе к узкой дороге, огибающей холм, растут развесистые смоковницы, гранаты, оливковые деревья и прочие красоты.

В феврале Суба бела от цвета миндаля. Источник Субы находится внизу, под холмом, в яблоневом саду кибуца Цова. Найти его трудно – он течет под землей, как подземная река. Его главный, нижний выход закрыт дверью с замком, в которую вделана чугунная труба, подающая воду в бетонный сборник – в первые годы кибуца кибуцники использовали воду источника для орошения и построили это безобразное сооружение. Раньше, при старых хозяевах, орошение шло, видимо, как в Сатафе – открытыми акведуками-арыками, без чугуна и бетона. Но сейчас вода источника практически не используется – кибуц получает воду извне, по трубам всеизраильского водовода. К этому источнику не приходят молодые кибуцницы Цовы с кувшинами на плече. Источник остался, как глупый жеребенок, он резвится, не зная, что в этой части гор «живых коней победила стальная конница».

Вертикальная шахта опускается в русло источника куда выше, неподалеку от двух полуразрушенных зданий, одно из них – типичный вали с полукруглым сводом. Никто не привязывает тут лент и не приносит обетов. Железный люк закрывает зев шахты. Его можно откинуть и осторожно спуститься вниз по железной лестнице. Внизу вы окажетесь в тоннеле, просторном зале с несколькими ответвлениями. Каменотесы, жители погибшей Субы, немало постарались, разрабатывая источник: на несколько десятков метров врубились они в гору, чтобы добраться до этого места, где соединяются несколько подземных потоков. Можно пойти вдоль по тоннелю вниз, туда, где брезжит свет, сквозь дыры в кровле главного нижнего выхода. Мой пятилетний сын смог вылезти и там на поверхность, но человеку постарше это уже не удалось бы. Поэтому, посмотрев на запертую дверь, можно вернуться обратно по тоннелю и вылезти наверх.

Дорога, ведущая вокруг холма Субы, когда-то была главной дорогой, но сейчас машины идут обычно по шоссе вокруг, а шоссе Субы перегорожено кибуцниками Цовы щитом с надписью – «Частное владение». Заглянуть в Цову, наследницу Субы, непросто. Там, где палестинский крестьянин пригласил бы нас на чашку кофе, кибуцник сухо спрашивает, что мы тут делаем, и проверяет документы. Различие разительно: крестьянин отвечает на вопросы, кибуцник отмахивается от них, и уходит, выпроводив путника. Дело в кибуцном этосе:

Герои затянувшегося вестерна, кибуцники, в особенности старшее поколение, любят являть суровое обличие, демонстрировать свою хмурость, неприветливость, за которыми должно по идее скрываться золотое сердце.

Гостеприимство не свойственно израильтянам Нагорья, еще менее жовиальным, нежели израильтяне Побережья. Гостеприимство процветает в шатрах, живет в маленьких домах у ручья, но увядает в домах из бетона. Городская жизнь, которую избрали израильтяне – в том числе и кибуцники, живущие на «городской» лад – вкупе с многовековой изоляцией и традициями гетто привели к тому, что израильтяне мало гостеприимны. Русских евреев с их хлебосольными традициями обычно шокирует на первых порах: то, что их новообретенные родственники отсылают гостей домой перед ужином, или отделываются чашкой чая, наливают рюмки в другой комнате, чтоб не попросили по второй, а вместо обеда кормят сухарями и тертыми бобами.

Палестинцы тоже не всегда режут жирного барашка – но они естественно дают гостю то, что у них есть, и таким образом создают ощущение гостеприимства.

Ночной Бейрут

Легенда рассказывает, что однажды праотец евреев и палестинцев Авраам посетил своего сына Измаила, родоначальника арабов. Измаил был в это время на охоте, и Авраама встретила его жена. Та не узнала старика, не напоила его, не накормила и послала подальше. Уезжая, Авраам велел передать Измаилу:

«Проезжал, мол, тут один старик из-под Хеврона, сказал – плохо у тебя вбит опорный кол шатра». Жена передала Измаилу эти слова, Измаил понял, прогнал ее и взял себе другую жену. Снова приехал Авраам и снова не застал сына – но новая жена, хоть и не узнала путника, помогла ему слезть с верблюда, напоила его водой, испекла ему свежих лепешек в путь. Не дождался сына Авраам, только велел передать, что теперь опорный кол шатра в полном порядке.

Судя по визиту в еврейские поселения, занявшие место палестинских сел, история в 1948 году действовала прямо вопреки легенде. Но даже на фоне слабого гостеприимства израильтян кибуцники особо мало приветливы. Это является одной из причин неприязни, которую они вызывают в современном израильском обществе. Кибуцники, появляющиеся в бедных городских районах во время предвыборной кампании, часто слышат: «Если бы мы пришли к вам вот так, запросто, вы бы вызвали полицию, чтоб нас прогнали». Действительно, когда городская еврейская беднота, традиционно голосующая за правую партию Ликуд, пробовала зайти в кибуцы с предвыборной пропагандой, кибуцники выбрасывали незванных гостей, и дело не один раз доходило до полиции.

Особенно остро ощущают гордыню и заносчивость кибуцников восточные евреи, вроде тех, что поселились у подножия Кастеля, в поселке Маоз Цион, или в нескольких километрах к юго-западу, в городке Бет Шемеш, о котором писал Амос Оз, кибуцник из Хулъды. Дело в том, что кибуцы были обычно нанимателями восточных евреев в первые годы после массовой иммиграции, и доброй памяти по себе не оставили.

Но, чтобы не задумываться о том, хороши кибуцники или плохи, – есть и такие, и другие – лучше поймем место кибуца в израильской идеологии и этосе. Правильнее всего сравнить кибуцы со средневековыми монастырями. И те, и другие владеют многими землями, полями и лугами страны, но право собственности тех, и других скрыто: монахи владеют землей от имени церкви, кибуцники – только пользуются народной землей именем кибуца.

У них есть и общие достоинства: монахи и кибуцники – более культурная часть населения, возвышающаяся над мужиками и горожанами. Монахи и кибуцники – идеалисты, стремящиеся к общинной жизни, к простоте, естественности, отказывающиеся от роскоши и излишеств, что, конечно, не мешает им драть три шкуры с мужичья. «Право мертвой руки» охраняет их богатство – кибуцы и монастыри могут только богатеть.

Это сравнение должно помочь нам ответить на вопрос, который немало волнует самих кибуцников: почему кибуцы вызывают такую ненависть израильских «низов”? Что сделать, чтоб этого не было? Чтобы ответить, подумаем, почему в Средние века монастыри вызывали чувство ненависти, а сейчас они никого особенно не беспокоят?

Средневековые революционеры стремились разжечь ненависть к монахам, создав образ монаха-обжоры и выпивохи. В 1977 году израильские «низы» создали образ кибуцника-миллионера у плавательного бассейна. А если бы монахи были худы и босы, как Франциск Ассисский? А кибуцники жили в бараках сороковых годов? Это ничего бы не изменило – не роскошная жизнь монахов и кибуцников, не их развращенность, но их собственность на средства производства является причиной конфликта. Пока заводы и земли находятся в руках кибуцников – неважно, сидят ли они у плавательного бассейна или стоят за молитвой, они остаются коллективным эксплуататором. Вульгарные социалисты любили подчеркивать отвратительную морду отдельного капиталиста, кулака, эксплуататора – недочеловека, жирной и жестокой твари. Однако марксизм не имеет ничего общего с этой романтикой. Марксизм учит идее противоположности интересов у самого распрекрасного капиталиста – кибуцника или Энгельса – и самого неприятного пролетария – марокканца из Бет Шеана или ливерпульского рабочего.

Поэтому, при всей нашей симпатии к идее коммунизма и коммун, при всей приязни к основателям кибуцов, надо признать, что сегодня кибуцы стали коллективным эксплуататором и полуфеодальным землевладельцем.

Ненависть к монастырям исчерпала себя, когда у монастырей были конфискованы земельные угодья. Видимо, в подробном случае исчезнет и ненависть к кибуцам.

Богатство и размах кибуцов также связаны с изгнанием 1948 года и последующими событиями. Кибуцы до 1948 года были гораздо более слабы экономически, во многих из них серьезно подходили к идее равенства. После провозглашения независимости хорошо организованные кибуцы смогли оказать непомерное влияние на израильскую политику. Во всех социалистических правительствах Израиля до 1977 года было несколько кибуцников на важных постах. Поэтому кибуцам удалось взять себе хорошие земли при дележе 1948 года. Приехавшие восточные евреи получили либо земли похуже, либо и вовсе были посажены в городках развития, где никакой работы не было. Многие из них стали работать в кибуцах как наемные рабочие.

В те же дни Израиль получал огромные кредиты от стран Запада на развитие экономики. Политически влиятельные кибуцы смогли получить кредиты на развитие своей промышленности, и на этих заводах стали работать жители городков развития.

В наши дни кибуцы все больше и больше ощущают себя осажденной крепостью, окруженной враждебными туземцами. Отношения с окружением у кибуцов складываются неудовлетворительно. Кибуцникам и в голову не придет поехать за покупками или для развлечения в ближайший городок, Тиверию, Бет Шеан, Афулу. Кибуцники, как правило покупают через Объединение кибуцов или прямо в Тель-Авиве. Они не тратят свои доходы в своей части страны, что тоже не способствует хорошим отношениям с горожанами.

Чтобы увидеть кибуц с человеческим лицом, стоит выбраться из Нагорья и отправиться на север, где в плодородных долинах – долине Иордана, долине Кинерета, долине Изреэля – расположились старые, устроенные кибуцы. Я прожил более года в этих местах, где здоровенные парни в синих рубашках таскают спозаранку гроздья бананов, где зреет виноград, где рыбаки уходят поутру ловить рыбу в Кинерете, где по вечерам молодежь пляшет в амфитеатре Цемаха. Северные долины – это целая кибуцная страна, трудовая, спокойная, привлекательная. Страшное несоответствие страны и людей, заметное в горах Иудеи, не ощущается в долинах, бетонные дома не контрастируют с арабскими виллами, следов старых арабских сел нет и они не тревожат совесть. Долины были – tabula rasa, чистым, новым местом, без значительного местного населения, с землями, подходящими для европейских методов сельского хозяйства.

В этих местах, в Долинах, зарождалось новое сионистское поселение Страны Израиля – дитя своего времени, начала века. Они были достаточно опоэтизированы, и в них осталась подлинность. Но «сабры» больше не растут в стране Израиля. Этот кисло-сладкий колючий плод, крепкие и решительные молодые люди, девушки, не пользовавшиеся косметикой и гордившиеся волосами на ногах, ругавшиеся «осел», свободные и порабощающие себя дети героев, первый плод брака Дон Кихота с Дульсинеей, зачатый в сумерках после первой встречи и до первого разочарования, чуждые нам, как марсиане, исчезли, осталось только слово. В нынешних кибуцах живут обычные современные люди, прошедшие нивелировку с детства и знающие о своих преимуществах.

Иностранная молодежь может провести время в кибуце в качестве добровольцев. Хотя кибуцы предпочитают, чтоб это делалось через кибуцные объединения, находящиеся в Тель-Авиве, но можно самому явиться в желаемый кибуц, иначе объединение может послать совсем в другое место. Все кибуцы одинаковы – и все различны; одинаковы по формальным признакам и различны по местоположению и характеру жителей. Для студента из-за границы, желающего провести часть осени, весны или зимы в Израиле не найти места лучше, чем Эн Гев на берегу озера Кинерет, а если там нет места, то с другой стороны Кинерета находится Геносар. Холодной зимой хорош Эн Геди на Мертвом море. Летом хорошо в Сасе на самом севере страны, где многие говорят по-английски и довольно приветливы. В долине Изреэля хорош кибуц Нир Давид, а японцы обычно идут в близлежащую Хефицибу. Англичане и американцы любят Кфар гаНаси и Кфар Блюм на севере. Финны идут в свой «кибуц» – религиозную коммуну в горах Иерусалима Яд гаШмона возле Неве Эйтана. «Русское присутствие» установлено в нескольких кибуцах, в первую очередь в кибуце Негба, где живет Барух Шилькрот, и в прекрасной Сасе.

Для хорошего путешественника, пробовавшего ашрам в Индии, храм Зен в Японии, рыбалку в Греции, уборку винограда в Провансе, провести какое-то время в кибуце, бесспорно, интересно и полезно. Добровольцу не следует ожидать, что кибуцники, как одна большая семья, примут его и пригреют и хорошо отнесутся. Как правило, отношения между кибуцниками и добровольцами складываются так. добровольцы общаются между собой, живут отдельно, едят отдельно, и даже работают отдельно от кибуцников. С кибуцниками добровольцы общаются мало, не считая получения приказов. Как правило, добровольцы выполняют работы, которые не хотят делать кибуцники – мытье посуды на кухне или работу в ресторане – там, где есть рестораны, – для туристов. Получить настоящую работу в поле нелегко, потому что и кибуцники предпочитают ее, но тем не менее, для того чтобы время в кибуце не было просто потеряно, я советую добровольцу найти работу в поле, в коровнике, на рыбалке, и не брать – по мере возможности – работ для придурков. Тем более, желательно избегать заводов, где добровольцу и вовсе нечего ожидать.

Я практически не слыхал о добровольцах, установивших близкие отношения с кибуцниками – это может произойти только через полгода минимум, а то и дольше. Несмотря на легкость приема добровольцев, кибуцное общество одно из самых закрытых в мире, и кибуцники не общаются за пределами своей группы.

В большинстве случаев и через несколько лет доброволец не сможет стать кибуцником, как все – даже если он будет принят в кибуц, что тоже происходит крайне редко, а с неевреями – практически никогда. В кибуцах нет миссионерского зуда ни в самой малой мере – кибуцники не хотят убедить добровольца в преимуществах их образа жизни. Достоинства такого отношения понятны, а основной недостаток в том, что кибуцники не нуждаются в добровольцах. Кибуцники считают себя лучше прочих смертных, и, соответственно, их отношения с внешним миром носят несколько феодальный характер. Представьте себе, что вы попали ко двору короля Артура, или к запорожским казакам, или на собрание польской шляхты, не будучи рыцарем, казаком, шляхтичем. Поэтому избежать пренебрежительного отношения, патерналистского и покровительственного в лучшем случае, откровенно эксплуататорского в худшем случае – трудно.

Яснее всего это сказывается в области секса. Молодые кибуцники иногда снисходят до пригожей батрачки, то есть доброволицы, но до браков такие игры редко доходят. Благородные дщери кибуцов так же редко отдаются простым добровольцам, как дочери испанских грандов проезжим простолюдинам. Добровольца может утешать, что так кибуцники относятся ко всем: я не уверен, что кибуцники различают арабов, евреев-горожан, жителей поселков развития, новых иммигрантов из России, добровольцев – всех этих представителей враждебного мира, подкатывающихся к их огороженному проволокой приволью. Поэтому добровольцы, как правило, развлекаются между собой.

Промежуточное положение между добровольцами и кибуцниками занимают «нахлаим», послушники кибуцного ордена, молодые солдаты. Нахлаим приходят в кибуц группой и в основном общаются между собой, но по возрасту они обычно ближе к добровольцам, чем кибуцники, и тоже находятся в чужом окружении. Они считают себя лучше добровольцев, но хуже кибуцников по этой феодальной иерархии.

В больших кибуцах можно прожить год, не перемолвившись словом с кибуцником, но и в небольших контакты невелики. Хотя добровольцы не знают этого, они немного теряют. Большинство кибуцов наших дней тщательно де-идеологизированы, внешних интеллектуальных стимулянтов мало, поэтому разговоры кибуцников обычно сводятся к сельскому хозяйству и сплетням. Разговоры о сельском хозяйстве вполне конкретны, и постороннему не-фермеру мало понятны и мало интересны. Сплетни обычно мотивированы завистью, этим доминирующим чувством кибуцников; кто получил больше, чем другие, кто дал меньше, чем другие.

Кибуцники любят потолковать о том, что Зива смогла пробить через секретариат поездку за границу или пианино для сына, в то время как другие – они за границу не ездят и без пианино обходятся. О таких вещах не прочь поговорить и в городе, но в кибуце каждый член считает, что упомянутая Зива живет за его счет, что раскаляет страсти. Естественно, что коллектив бурно реагирует и на увиливание от работы – что в кибуцах случается редко.

Кибуцники любят работать, причем трудовая гордость прямо зависит от тяжести труда: чем тяжелей, тем почетней. Я работал в свое время на банановых плантациях, и, помню, немало этим гордился. Работа была здоровая: мы начинали работать в четыре часа утра, и почти без перерыва таскали сорокакилограммовые гроздья бананов, срубая их огромным мачете. От тяжести бананов тело крепло, и ноги накачивали мускулы. В полдень мы кончали работать, обедали и шли спать до вечера в комнате с кондиционером, если везло, или с вентилятором, если везло меньше. Вечером просыпались, и после холодного душа выкатывались, отдохнувшие и здоровые, на зеленую лужайку кибуца. Раз в неделю давали кино под открытым небом, а то был телик в клубе, черно-белость которого раздражала и усыпляла после цветов долины Иордана. Поздно вечером мы любили собраться в комнатах у девочек или на лужайке, и петь грустные и красивые, похожие на русские, старые израильские песни.

Вина кибуцники, как и все израильтяне и палестинцы, не пьют, к наркотикам относятся отрицательно, в особенности старшее поколение, и способны вызвать полицию, если почувствуют дымок марихуаны, тем более если речь идет о добровольце. Поэтому иностранец и гость должен проявлять большую осторожность с наркотиками, даже с приятным продуктом, о котором сэр Ричард Бертон, первый англичанин, добравшийся до Мекки в середине прошлого века, так трогательно писал: «Сначала украдкой, но затем более открыто мы курили гашиш, или индийскую коноплю, этот гениальный продукт, практически неизвестный в Европе. Там он является уделом аптек, как и в свое время опиум и коньяк. Но я верю, что со временем гашиш привьется в Европе, как и табак».

Теоретически кибуцники хорошо относятся к палестинцам, – скажем, так же, как хорошие фермеры Запада – к индейцам. В Долинах арабов мало, обычно в сельском хозяйстве и в промышленности палестинцев не используют совершенно – для выполнения «черных» работ есть добровольцы и местные восточные евреи. Арабы обычно попадают в кибуц как строители – их доставляет подрядчик по утрам на своем тендере «Пежо» и вечером увозит.

В некоторых кибуцах строительных рабочих и прочих арабов пускают в столовую – я видел арабов Эн Некувы за столом кибуцников Цовы. Но в других они должны есть на улице, под деревом – как, например, в кибуце Саад на юге страны, где два палестинца из Газы работают 10 лет в обслуживании, но в столовую их так и не пускают. Конечно, палестинцев не пускают и в плавательные бассейны кибуцов – считается, что, отработав, они должны исчезнуть. Кибуцники Цовы немало гордятся тем, что пускают арабов в столовую.

И все же кибуцники не учат своих детей ненависти к палестинцам. Правда, не учат они и чрезмерной любви, вплоть до возврата конфискованных земель, но этого было б трудно ожидать. Раньше кибуцники старались служить в армии в самых трудных, опасных, почетных, гвардейских частях, и поставляли две трети парашютистов и много офицерского состава. На кибуцника – не офицера фыркали в клубе и столовой: «сачок, отлынивает». В последние годы, по мере того как кибуцники перестали быть любимцами нового израильского общества, ослабла и их готовность служить в боевых частях или оставаться на сверхсрочной службе. Кибуцники – аристократия страны Израиля, и поэтому их поведение аристократическое: ведь дети помещиков и дворян во всем мире служат в гвардии. Я не имею в виду аристократию духа, кибуцники – богатые землевладельцы, а владение землей облагораживает.

Благосостояние кибуцов было подорвано их биржевыми авантюрами, тяжелым долговым бременем, а затем кибуцы были практически расформированы в ходе приватизации после 1991 года – с падением Советского Союза больше не было нужды поддерживать иллюзию «социалистического Израиля». В них была введена дифференцированная зарплата, дома и поля приватизированы, возникли новые богатые и новые бедные. Интересно, что кибуцники сами проголосовали за ликвидацию порядка, при котором они были равными хозяевами. Они объясняли это роковое решение так: нас убедили, что приватизация – лучше и прогрессивнее. В результате обычные кибуцники собирают гнилые овощи себе на завтрак, с трудом сводят концы с концами, а их многомиллионное хозяйство принадлежит их более пронырливым собратьям. Но еще до этого молодежь ушла из кибуцов и в них остались в основном старики. В кибуце Негба, одном из крепких кибуцов, появляется один-два ребенка в год. Так, захват палестинских земель не пошел впрок и им.

Глава XXIII. Город

В Нагорье – только один еврейский город. Желая создать противовес всему Нагорью, власти расширили его, привезли множество людей, создали новые районы, бесконечные черемушки – Рамот, Кирият Иовель, Гило, и так далее, но эти районы остались за пределом сознания иерусалимцев – жителей старых районов – Немецкой слободы, Греческой слободы, Катамона, Тальбие, Рехавии. В этих старых районах живет много потомков старых сефардских семей, обосновавшихся в Святой земле более ста лет назад – а то и полтысячелетия назад, после изгнания из Испании. Они называют себя С. Т. – (сфаради тахор) – «чистые сефарды» – в отличие от выходцев из арабских стран. Но большинство населения – европейские евреи, приехавшие в дни мандата или в первые годы независимости. Они образуют «весь Иерусалим» – хотя численно они в меньшинстве, среди огромных религиозных районов к северу от Яффской дороги, среди районов восточной бедноты – Мусрары и Катамонов, среди арабских районов восточного Иерусалима, среди новых районов с их смешанным населением. Иерусалимцы – так я буду называть в этой главе без дальнейших оговорок жителей «старых районов» – знают друг друга в лицо. Жизнь спокойна, тиха и размерена, все ходят по вечерам в одну киношку – в синематек, сидят в одном-двух кафе. Обычно один ресторан становится модным, и тогда все сидят там, а затем перекочевывают в другой, входящий в моду.

Но иерусалимцы – не большие ходоки по кафе и ресторанам, чаще ходят друг к другу в гости на чашку кофе. Да и климат в горах не подходит для привольной средиземноморской жизни. В Новый Год – Рош Гашана – в начале октября по вечерам в городе уже прохладно. Вообще нет города лучше Иерусалима для праздников – не шумных карнавалов Рио, но для размеренных праздников еврейского календаря, так хорошо подходящего к сельскохозяйственной жизни Святой земли, что удивляешься, как могли потом жители страны взять себе менее подходящие календари.

Иерусалимцы мало религиозны, и все же религиознее прочих нерелигиозных израильтян. По субботам и праздникам все синагоги города полны. Суббота – большой день в Иерусалиме. К полудню в пятницу люди кончают работать, жены возвращаются с базара и выгружают из автомашин бесконечные авоськи с овощами и фруктами. Городская интеллигенция помоложе бежит в кино в два часа дня, в синематек или в иерусалимский театр, где показывают в этот час некоммерческие фильмы. Другие сидят в кафе в центре города и договариваются, у кого будет вечеринка. По субботам в Иерусалиме – вечеринки, они начинаются поздно и тянутся до утра, причем большинство гостей приходит незваными, кто со своей бутылкой и со своей подругой, а кто и без оных. Но вечеринки начинаются не раньше десяти часов вечера, после двух главных событий – встречи субботы и передачи новостей по телевидению.

По еврейскому закону новый день начинается с закатом солнца, а не в полночь; так, суббота начинается с закатом в пятницу вечером. Еврейская суббота – еженедельный семейный праздник, «праздник, который всегда с тобой», и праздновать ее можно где угодно – хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке, но в Иерусалиме с тобой празднует весь город. К закату Иерусалим затихает. Не слышно машин и автобусов, все разошлись по домам. На столах белые скатерти, на кухне все готово, хозяйка дома покрывает голову косынкой и зажигает свечи в серебряных подсвечниках. При этом она тихо молится. Бог, и только Он знает, что она просит или загадывает. Она благословляет Того, кто велел зажигать субботние свечи.

По городу звучит синагогальное пение. Более верующие заранее совершили омовение живой водой и собрались в синагогах. «Ты приди, жених желанный, во сретенье невесты» – как переводил Аполлон Майков слова главной субботней молитвы, леха, доди, ликрат кала; когда молящиеся доходят до нее, они обращаются на запад, к выходу, как бы встречая Царицу Субботу. Самые приятные синагоги города – те, что даже не имеют своих зданий, но используют чужие залы. Одна из них находится в школе «Иегуда гаЛеви» в Катамоне, другая – около «Моадон леОле» в Тальбие. В них меньше всего помпезности, молодые молящиеся, много детей. Субботняя молитва длится недолго, и мужчины быстро возвращаются по домам, к ожидающим их семьям. Женщины редко сопровождают мужчин в синагоги – исключением являются упомянутые выше «самые приятные синагоги города», где собираются, как правило, и женщины, и дети.

Возвратившись домой, хозяин дома возлагает руки на головы своих детей и благословляет их, желая сыновьям уподобиться Эфраиму и Менаше, а дочерям – Рахели и Лии. Семья садится за стол, хозяину наливают полный бокал красного вина, покрывают белой салфеткой плетеный хлеб – еврейскую халу, мягкую и вкусную. Самую лучшую халу в Иерусалиме пекут в крошечной пекарне на улице Матери нашей Рахели, где ее нужно заказывать заранее. Начинается освящение субботы. Это – великий момент для каждого мужчины, может быть, единственный час недели, когда он превращается в полноправного отца семейства, сидящего во главе стола, с домочадцами, внимающими каждому его слову, когда он превращается из забеганного страхового агента или усталого заводского рабочего в достойного потомка патриархов, пасших свои стада и никому не кланявшихся на этих Иудейских холмах.

Люди как бы вырастают в субботу, в них появляется величавая типичность, одинаковость счастливых семей. Каждый муж подобен Аврааму, Исааку и Иакову, жена младости его подобна Сарре и Ревекке, Рахели и Лии. Мы бы никогда не выдержали напряжения недели, если б не благословение субботних вечеров. Хотя встречи субботы и субботние обеды устраивают повсюду – и в кибуцах, и в центрах и общежитиях для иммигрантов – ничто не может сравниться со встречей субботы у себя дома в Иерусалиме. В этот миг не замечаешь, что вокруг нет холмов, но бетон и асфальт, нет патриархов, но есть страховые агенты, вся трагедия ежедневного существования прячется, пока благословляют Сотворившего плод лозы.

После благословения над вином пьют и открывают халу. Хлеб настолько важен, что было б грехом благословлять вино первым в его присутствии, поэтому его и покрывают – чтоб не увидел и не обиделся.

После субботней трапезы иерусалимцы включают телевизор – посмотреть программу новостей, подводящую итоги недели. Израильские власти постоянно упрекают телевидение в «нарочитом показе дурных вестей», в чем упрекали, видимо, еще Кассандру. После новостей – фильм: израильское телевидение показывает два фильма в неделю, но в Иерусалиме принимают еще и два канала Иорданского Телевидения из Аммана. Если бы не мое затянувшееся пребывание в Швеции, я бы сказал, что израильское телевидение – одно из самых скучных в мире. Поэтому многие иерусалимцы отправляются после новостей в гости или на вечеринку: на своих машинах, потому что общественный транспорт в субботу не ходит.

Назавтра, субботним днем, на улицах мало машин; семьи с детьми гуляют в нарядных одеждах по тенистым улочкам западного Иерусалима или по колоритным азиатским переулкам восточного города. В этот день нет ни работы, ни кино, вплоть до исхода субботы, до заката и мужья и жены обычно проводят время вместе, и дети знакомятся даже с очень занятыми отцами. Как говорили мудрецы: «не столько сыны Израиля блюли Субботу, сколько Суббота блюла сынов Израиля». Иногда говорят, что дана Суббота лишь для отдыха телу. Но это не так – этот «чудный дар Господа, что дан от любви Его великой и жалости к Израилю» (Агнон) дает еще и покой душевный.

Иерусалимцы любят субботу, естественно, они любят и Субботу Суббот – Иом Киппур, Судный день. В этот день, как никогда полны синагоги, мужчины гуляют перед ними в белых талитах и дети повсюду носятся на велосипедах. Вечером Иом Киппура происходит самое большое народное гуляние по тихим зеленым улицам Катамона и Слободы – ведь это и день свободы от автомобилей, когда можно безбоязненно отпустить детей на улицу. Иом Киппур подходит бережливым иерусалимцам и потому, что в этот день не едят, не пьют, денег не тратят и не угощают, и получается чистое общение и радость без забот.

После Иом Киппура начинается самое лучшее время года – праздник Кущей. Почти все иерусалимцы строят себе маленькие будочки, обтянутые старыми простынями и крытые несколькими пальмовыми ветками, и тель-авивцы поражаются этому зрелищу. В Кущи небо чисто и ясно, осенняя прохлада уже чувствуется в горах, и это самое время для длинных прогулок, которые иерусалимцы любят больше всех прочих израильтян. Погода в эту неделю бесподобная, и многие гуляют по Старому городу. Новый Западный город полон молоденьких туристов с кипами – прямо из Америки, приехавших для ознакомления со своими еврейскими корнями.

После Кущей в город приходит зима. Холодища пронизывает кости иерусалимцев. Центрального отопления почти ни у кого нет, а там, где есть – в новых коммунальных домах – оно обычно не работает, потому что жильцы не могут договориться о разделе расходов на отопление. Жизнь в городе замирает, и к девяти часам вечера на улицах – ни души, кроме дюжины солдат, получивших «афтер», краткосрочный отпуск со своих учений в Иудейской пустыне. Мужчины надевают армейские «дубоны», толстые куртки на поролоне, которые израильтяне Побережья носят только на резервной службе. От этих «дубонов» последний банковский клерк кажется капитаном парашютистов из фильма Менахема Голана, а Иерусалим превращается в Афулу-в-горах, самый большой в стране «маленький городок развития». В кафе томятся без дела официантки, и только фалафельные еще как-то вытягивают, благодаря резервистам и солдатам строевой службы.

Иногда иерусалимцы помоложе пересекают невидимую зелёную черту и оказываются у Дамасских ворот, согреться горячим сахлабом – напитком из орхидей, кокосового ореха и сахара с алой вишней сверху. Это любимое питье иерусалимских таксистов и гимназистов.

Иерусалим стоит на почти километровой высоте над уровнем моря, и зимой, хоть раз в году, выпадает снег. День снега – настоящий праздник иерусалимцев, когда никто не идет на работу, дети пропускают школу, все выходят погулять, поиграть в снежки, попытаться слепить снежную бабу. Иногда, раз в несколько лет, когда снега особенно много, он покрывает Золотой купол Храмовой горы легкой пеленой и тогда все спешат в Старый город посмотреть на это чудо. Горсовет Иерусалима во главе с динамичным, похожим на Хрущева Тедди Коллеком (любимый ответ на все вопросы: «поцелуйте меня в жопу) клянется каждый год, что в будущем году снегу не позволят остановить город, но, слава Богу, это у них не получается, и праздник снега так же неизбежен, как и прочие праздники календаря. В этот день Побережье вспоминает о Иерусалиме, сотни школьников садятся в турецкие поезда – дороги перекрыты снегом – и едут посмотреть на белое чудо в горах.

Иерусалимцы сидят по домам вокруг нефтяных «буржуек» и греют руки у пламени, прежде чем снять пальто и нырнуть под одеяло. Это время скрашивает Ханука со свечами, ватрушками и оладьями. Ханука примерно совпадает с Рождеством, проходящим незаметно в Западном Иерусалиме – только немногие отправляются в Вифлеем, потолкаться среди туристов и поглазеть на елку. Холод проходит к 15-му швата, когда дети сажают деревья и цветет миндаль. Потом наступает Пурим, любимый детский праздник, когда в синагогах читают «Свиток Эсфири», и каждый раз, когда читающий называет проклятое имя Амана, молитвенный зал как бы взрывается от грохота детских трещоток, пугачей, пистонов. Аман часто поминается в Свитке, и в вечер Пурима детям удается нашуметься всласть в месте, где обычно на них шикают. Дети сидят на полу синагоги в одежде парашютистов, бедуинов, суперменов и прочих кумиров, взрослые ограничиваются шутовской шляпой и картонным носом и спешат домой, когда по телевизору показывают смешные сатирические программы. В Иерусалиме Пурим празднуют на день позже, чем на Побережье, и этот праздник стоит отпраздновать дважды.

И наконец, приходит Пасха. Пасхальная неделя по погоде, воздуху, свету сравнима только с неделей Кущей. Если уж приезжать в Святую землю на короткое время, лучше всего – на Пасху или Кущи, но беда в том, что все это знают и все так и делают. Поэтому Иерусалим переполняется паломниками и туристами и многие иерусалимцы убегают из заполненного города на Кинерет, в Эйлат, к родственникам в кибуц.

С Пасхой приходят и первые хамсины. Хамсин (по-арабски хамсин – «пятьдесят») – восточный ветер, несущий с собой жар Аравийской пустыни и дующий 50 дней в году. Он пересекает Средиземное море, на итальянском берегу его называют «сирокко» (от арабского «шаркие», «восточный ветер»), он пересекает Альпы и в Германии его называют «фен».

В Иерусалиме, стоящем на краю Иудейской пустыни, прикрытом от аравийских ветров только грядой Моавских гор, хамсин зачастую сопровождается песчаными бурями, от которых дневное небо приобретает противный белесоватый оттенок, а закаты исполняются безумной трагической красоты.

Хамсин приносит иерусалимцам приморские радости – когда он дует, вечером можно посидеть на балконе без куртки и не ежиться. Бесхамсинные вечера в Иерусалиме и летом располагают к свитеру. Днем иерусалимские арабские дома, сложенные из белого камня, со стенами в метр толщиной, защищают жителей от жара, и даже хамсин не может пробиться сквозь крепостные их стены.

На пасхальную трапезу, «седер» все иерусалимцы собираются по домам, едят мацу – пресный хлеб, хрен и сладкую смесь орехов и меда, читают Агаду – сказание об Исходе из Египта – и ужинают. Дети играют главную роль в этот вечер – они задают «четыре вопроса» – «чем отличается эта ночь от прочих ночей?» и получают длиннейший ответ. Под Пасху работодатели дарят своим работникам вино, и его хватает малопьющим иерусалимцам до следующей Пасхи. Обычно иерусалимцы пьют сладкое вино, слаще десертного, ликерной сладости, как в других странах сластят микстуру для детей. Хотя еврейская религия – в отличие от ислама – разрешает пить вино, и даже повелевает пить в субботу, на Пасху, в Пурим – израильтяне вообще пьют мало и неохотно, как и палестинцы. В конце прошлого века барон Ротшильд посадил французскую лозу в Святой земле и основал винные погреба в Ришон-ле-Цион и Зихрон Яаков, но народ пить не приучился, а поэтому и вино особенно хорошим не стало. Русские евреи, конечно, выпивают и в Израиле, где водка стоит дешевле вина.

Приходит пасхальная неделя и начинается отсчет недель, вплоть до праздника Пятидесятницы. В эти дни ведется отсчет снопов, по снопу в день, в память о приношениях в Храм. В течение этой недели погода часто и резко меняется от жары и духоты до холодищи. Трудно не простудиться в эти дни, и есть даже особая молитва за детей, чтоб не заболели и пережили 50 сноповых дней. По понятному магическому замыслу в эти дни иерусалимцы не стригутся – ведь известно, что сила человека – в его волосах. Поэтому враги не могли совладать с Самсоном, пока не остригла Далила его длинные волосы, поэтому тюрьма и армия начинаются со стрижки, а бунтовщики шестидесятых годов отпускали себе волосья до плеч.

Это сноповое шальное время метеорологической и душевной неопределенности отделяет весну от лета. На двадцатый сноп празднуют единственный праздник, добавленный двумя тысячелетиями – День Независимости. В этот день иерусалимцы танцуют на улицах, вывешивают флаги и бьют друг друга по головам пластмассовыми молоточками, шумно, но не больно. В августе иерусалимцы уезжают за границу, если могут, а то и в Тель-Авив, который дальше, чем международный аэропорт.

Для остающихся – арбузные радости у Дамасских ворот, где под навесами стоят столики, лежат груды арбузов, огромные телевизоры бесконечно показывают египетские видеофильмы, звучит восточная музыка, вьется шашлычный дым, и идет еврейско-арабское веселье под арабской эгидой. Лучшие арбузы – галилейские, растущие привольно, бестеплично и бесполивно. В эти дни весь Иерусалим хлюпает арбузами.

Интересная вещь, влияние места: казалось бы. не так давно – одно, два поколения назад – поселились наши иерусалимцы в Иерусалиме, но город повлиял на них. Для иерусалимца Тель-Авив – это почти заграница, вместе с городами и селами на Побережье. Это ощущение свойственно палестинцам Нагорья, но как оно возникло так быстро у людей, отцы которых приехали из-за моря? Так или иначе, у иерусалимцев при спуске с гор возникает желание показать паспорт – настолько несхожи Нагорье и Побережье, Иерусалим и Тель-Авив.

Поэтому даже летом иерусалимцы редко едут к Средиземному морю и предпочитают купаться в плавательных бассейнах (самый модный в «Кинг Дэвид», самый народный в Немецкой слободе) или ездить к Мертвому морю, на восток. Тель-авивцы считают, что иерусалимцы просто не умеют плавать.

Иерусалимцы привыкли беречь воду – даже в армейских душах можно увидеть солдата, который закрывает кран, пока он намыливается: это, конечно, иерусалимец. Бережливость не ограничивается водой – иерусалимцы куда более бережливы, чтоб не сказать – скупы, чем прочие израильтяне; хранят более старую мебель, хуже едят, реже приглашают друга на обед. Это связано и с низкими доходами: большинство иерусалимцев – или служащие, или работники университета. Промышленности, бизнеса в городе почти нет.

Поэтому в последнее время многие иерусалимцы поэнергичнее бегут в Тель-Авив, где больше дохода, где есть театры, бизнес, где живут с открытыми дверями и где можно каждый день купаться в море. Любимая газета иерусалимцев, «Коль гаИр» опубликовала серию интервью с «беглыми иерусалимцами». Одного из них спросили: где стоит кибуцнику, решившему отведать воли, провести внекибуцный год – в Тель-Авиве или Иерусалиме? Он ответил: «В Тель-Авиве он увидит новых людей и обменяется новыми идеями, в Иерусалиме проведет год взаперти в комнатушке в Нахлаот (псевдо-артистических экс-трущобах в центре Западного города) с кактусом в горшочке на подоконнике и со сборником стихов на полке. В Иерусалиме хорошо жить только онанисту».

Но иерусалимцев это не печалит. Действительно, холостяку скучно в Иерусалиме – но вести холостяцкую жизнь в Святом Городе в старину и вовсе запрещалось. Когда мой пра-прадед приехал в Святую землю, он поселился поначалу в Иерусалиме, но, поскольку он был не женат, в течение года ему пришлось уехать в Тиверию, где не было этого обычая, и там он со временем женился, но в Иерусалим вернулся только помирать. Сейчас такого обычая – не жить холостяком больше года в Городе – больше нет, но, конечно, иерусалимский образ жизни больше подходит людям семейным.

Иерусалимцы полны веры в собственное превосходство. Иерусалимский снобизм сравним только с еще менее объяснимым снобизмом городка Кирият Тивеон в Нижней Галилее. Не знаю, почему, но тивеонцы и иерусалимцы помоложе могут посоперничать даже со снобизмом кибуцников, который, как правило, вне конкуренции. С годами снобизм сглаживается, иерусалимец замечает, что для ощущения превосходства нет оснований – и тогда остается только особенность, вроде выговора: иерусалимцы говорят «маатаим» – двести – вместо «матаим», как все прочие израильтяне.

Иерусалимский Коридор не стал хинтерландом города, по-прежнему ближайшая точка для «иерусалимцев» – Петах Тиква и Побережье. С другой стороны, город вспомнил о своем естественном хинтерланде – палестинских деревнях к северу, востоку и югу от города, и они посылают в город мужиков на черную работу и баб с овощами на базары. В описании Милославского: «женщины в черных с золотом поземельных платьях привозят из окрестных деревень Иудеи продавать в Иерусалим овечий сыр и овечье же кислое молоко… несут к своим лоткам, прилавкам и навесам или проломам в стене зелень, огурцы, коренья». От прочего Израиля Иерусалим так же оторван, как и до начала операции «Нахшон».

Сейчас можно понять, что план интернационализации Иерусалима был лучшим возможным для евреев города, так же как план раздела ООН был лучшим возможным для евреев Побережья и Долин, не считая двунационального государства. Если бы не волны массовой эмиграции палестинцев и массовой иммиграции евреев, израильтянам удалось бы сохранить свой эгалитарный этос начала века и понемногу привлечь к себе здоровые силы еврейского народа из-за рубежа, в сотрудничестве с палестинцами.

Нынешний город – раковая опухоль на худом теле Нагорья. Под тяжестью его населения прогибаются горы, исчезает вода в родниках. Место для больших городов – на Побережье, где на торговых путях всегда стояли «мегаполисы» Газы, Ашкелона, Лода, Мегиддо, Бет Шеана. Иерусалим оказался неудачным выбором – особенности его населения были погребены под лавиной иммигрантов.

Хотя иерусалимцы любят гулять по улице царя Давида – это «темный, крытый где холстами, а где древними каменными сводами ход между такими же древними мастерскими и лавками» (Бунин) в центре восточного базара – они редко или никогда не связывают походы в Старый город с религиозными нуждами. Действительно, у Стены Плача, этого главного еврейского Святого места Иерусалима можно увидеть группу йеменских евреев из дальнего мошава, несколько нищих, много ортодоксов из Меа Шеарим, американских евреев и просто туристов, но иерусалимцы сюда почти не приходят – они предпочитают свои синагоги для молитвы. Даже на праздники у Стены собирается так мало иерусалимцев, что без ортодоксов и туристов миньяна – 10 евреев для молитвы – не найдешь. Видимо, они считают, что поклонение в Святых местах – дело пилигримов, богомольцев и нищих.

Глава XXIV. Последние из могикан

От потопа 1948 года в Иерусалимском Коридоре уцелели два села – Эн-Некуба и Абу Гош или Кирьят эль Анаб, Виноградный городок. Эн-Некуба – не совсем в счет, ее жителей согнали с земли, но они смогли удержаться в домах соседней арабской деревни. Чтобы не создавать прецедента, им не дали вернуться, но там и оставили. Возле нее – группа источников Эн-Акбела (Aqua Bella). Сейчас это национальный парк с руинами замка крестоносцев, журчит вода ручейка. На своем месте остался только Абу Гош, зажиточное, преуспевающее село.

Живущий здесь род Абу Гош издавна контролировал дорогу в Иерусалим, поставлял гидов-проводников и брал пошлину за проезд. Жители села активно участвовали в восстании феллахов против Ибрагима-паши. В 1948 г. они стали на сторону израильтян и заслужили себе прочную ненависть палестинцев. Меня однажды приняли в Иерусалиме за абу-гошца, скрывающего свое происхождение, и с большим трудом мне удалось избежать неприятностей. На них не женились и не выдавали за них девушек, но с годами старая злоба прошла.

Село было Иерусалимом до Иерусалима в нескольких смыслах. Сейчас водораздел между бассейнами Индийского и Атлантического океанов находится в районе Иерусалима, но до образования гигантского Сирийско-Африканского разлома, миллионы лет назад, водораздел проходил в районе Абу Гоша. Как бы напоминанием об этом служит библейский рассказ, по которому древняя святыня израильтян, известная всему свету по фильмам об Индиане Джонсе, Ковчег Завета, стояла здесь, пока царь Давид не перенес ее в Иерусалим.

По Библии, Ковчег стоял когда-то в Шило, и филистимляне умыкнули его в Ашдод. В городе вспыхнула эпидемия, и они поняли, что ковчег – штука опасная. Ашдодцы перепасовали его в Гат, затем в Экрон, наконец решили, что его лучше вернуть. Ковчег поставили на телегу, впрягли в нее пару нерожалых телиц и погнали. Телицы пошли и пришли в Кирият Яарим. Схватившихся за ковчег стукнуло неведомой силой, что позволило Эриху фон Данекену, автору популярной книжки о Пришельцах, объявить ковчег – аккумулятором инопланетян. Идея библейского рассказа ясна: к святыням следует относиться бережно и не хватать, что особенно применимо к Храмовой горе (см. последнюю главу).

На вершине горы над селом видна огромная статуя девы Марии над монастырем Богоматери Ковчега Завета: там находится и церковь, посвященная остановке Ковчега в Кирият Яарим. С холма – прекрасный вид, там растут старинные деревья, лежит несколько колонн и прочих следов древности, выкопанных монахами. Церковь – новая, но в ней использованы фрагменты древних церквей. Однако гораздо более интересна церковь и монастырь внизу, в центре села, возле мечети и рядом со «Старым городом» Абу Гоша. Там, у полноводного источника находилась римская крепость, от которой осталась каменная доска с титулом Х легиона. Церковь крестоносцев была построена на римско-византийском фундаменте. Она хорошо сохранилась. Дверь, вход, арки, своды, подвал – все это осталось неизменным с XII века. В церкви – интересные отреставрированные фрески крестоносцев. В крипте церкви бьет источник, протекающий, как река, меж толстых каменных плит. Вода в нем чистая и прозрачная. Легко спуститься вниз и напиться воды прямо из водоема. Здесь ежегодно проходит фестиваль церковной музыки.

Вплотную рядом с монастырем – мечеть, и там находится основной выход источника. За ней – опустевшая старая часть села. Жители Абу Гоша построили себе новые дома и распространились широко по окрестностям. Старые дома села очаровательны и напоминают Старый город Иерусалима, но крестьяне предпочитают дома, окруженные садами, в которых они живут сейчас.

Здесь, на землях Абу Гоша, возникло недавно свободное еврейское поселение Натаф. То, что я написал, вероятно, не вполне понятно. Разве не все еврейские поселения свободны? И при чем тут Абу-Гош? Здесь мы касаемся одного из самых основных пороков Израиля.

Палестина была изначально свободна. Ее свобода не была свободой политической, свободой выбора правительства, свободой регулировать налоги. Ее свобода была более проста и реальна – свобода жить, где хочешь и как хочешь. В отличие от долины Нила или Междуречья, где жизнь была возможна только благодаря реке, благодаря центральной власти, строившей плотины и каналы, в стране Израиля, с ее дождями, источниками, водоемами для сбора дождевой воды, жить и обрабатывать землю можно было где угодно. Часть земли принадлежала людям, часть была свободной, и любой мог сесть на землю, построить дом, посадить виноградник и жить спокойно под сенью своей смоковницы и своей лозы. Поле и дом можно было купить, как купил Авраам поле с двойной пещерой Махпела в Хевроне, как купил Иаков поле с колодцем в Шхеме, как купил Давид гору Мория в Иерусалиме. С другой стороны, купленное и необработанное поле возвращалось народу через три года, что предотвращало концентрацию земель.

Когда евреи стали приезжать в страну Израиля в конце прошлого века, они свободно покупали землю и селились на ней. К 1948 году 15 % земли принадлежало евреям. После 1948 года большая часть оставшихся земель была конфискована и стала собственностью государства, земельного управления, Национального фонда. Государство отпустило огромные угодья кибуцам и мошавам. Но обычному человеку, который хотел бы купить участок поля и жить там, у источника, в сени своей смоковницы, государство не хотело ни дать, ни продать землю. Так возникла искусственная нехватка земли; так, обезземелив палестинцев, израильтяне обезземелили самих себя.

При социалистических правительствах до 1977 года земля была практически исключена из оборота, как в странах Восточной Европы. Она раздавалась, как феодальные угодья – приближенным к власти, либо коллективам. После 1977 года государство стало понемножку продавать землю – участками по 300–400 м, для строительства коттеджей. Но, поскольку 90 % земли были изъяты из оборота, рыночная цена на оставшиеся 10 % была высокой. Государство продавало свою землю по «рыночной» цене, невероятно высокой по любым меркам. Участок для строительства дома в захудалом городке развития, вроде Бейт-Шемеша стоит 20–30 тыс. долларов. Цена бетонного дома, окруженного несколькими метрами сада на расстоянии от 5 до 25 км от Иерусалима – от 100 до 300 тысяч долларов – при средней зарплате 500 долларов в месяц.

Теоретически вся земля принадлежит еврейскому народу. Практически она недосягаема. Министры, помощники министров получают землю на льготных условиях: так, Ариэль Шарон получил почти бесплатно огромное угодье на юге, где он основал скотоводческую ферму. Мы пытались купить или арендовать участок земли в горах, близ источника, чтобы жить плодами рук своих, как феллахи Палестины. Такая скромная мечта: овечка, олива, виноградник; ее могли осуществить наши деды при турках или англичанах – но после массовой конфискации земель вся страна оказалась в руках одного хозяина, бюрократии, которой нет нужды продавать или сдавать землю.

Бюрократия не хочет расстаться с землей, потому что в ней – один из залогов власти. Авторитарному режиму легче справляться с людьми, организованными в коллективы, не владеющими ничем. Возникшая безземелица повлияла на развитие израильского народа. Современные израильтяне – народ безземельный, привыкший ютиться на пятачке посреди пустых гор, дети «поселков городского типа», жильцы многоэтажных домов, которые могли бы стоять где угодно, от Уганды до Харькова. Неизвестно, правда, многие ли израильтяне предпочли бы жизнь свободных феллахов. Все-таки две тысячи лет евреи живут в городах, занимаясь торговлей, банковским делом, «гешефтами» и изучением Священного Писания. Безземелье ведет к сохранению этого устоявшегося положения и здесь.

Оно же погнало тысячи израильтян на оккупированные территории – не в поисках новой Эн-Синии, но во имя дома и клочка земли. Если бы не искусственное безземелье – никто бы не кинулся с бульдозерами в сердце Нагорья. Сама идея изъятия земли из оборота, чтоб избежать спекуляции, была неплохой – если б земля была передана производителям, с возможностью последующих переделов в зависимости от потребности и от степени используемости. Но переделы в зависимости от степени используемости происходят, лишь если владелец земель – палестинец, в рамках общей программы грабежа земель. Земли в Иерусалимском коридоре были переданы кибуцам и мошавам. И хотя большая часть земли ими не используется, расстаться с ней они не намерены – денег она не стоит, налогом не облагается, в будущем, они надеются, их дети смогут ее использовать.

Кибуцы и мошавы контролируют местные органы управления – районный совет Матэ Иегуда. Когда израильтяне хотят поселиться свободно, не в рамках коллективов, районный совет это пресекает. Так произошло с людьми, поселившимися около Абу-Гоша. Они пробовали найти кусок «народной» земли. «Народ», в лице Земельного управления, ответил отказом – народная земля предназначена для подрядчиков, связанных с правящей партией, для групп, организованных в соответствие с идеологией сионистского истэблишмента. Они смогли купить участок земли у арабов. Районный совет поднялся на баррикады – происшедшее прямо нарушало монополию властей на землю, на право поступать с людьми, как заблагорассудится. Столкновения между советом и свободными поселенцами чуть не дошли до кровопролития – хотя земля была законно куплена. Это ставили им в вину – в прочих местах землю у палестинцев отнимали.

Похожие вещи происходят и в северном горном районе страны Израиля – в Галилее. В Галилее нет счета пустым долинам и горам, но все они расписаны меж кибуцами и мошавами – кроме тех, что принадлежат палестинцам. И в Галилее, когда свободный поселенец попытался основаться в удаленном вади, разбил себе шатер и завел одну овцу, кибуцники из кибуца, которому по разделу земель принадлежало вади, пошли и силой выбросили его. Поселенца безрезультатно защищал министр сельского хозяйства, сам кибуцник.

В Галилее больше земель принадлежит палестинцам, чем в Иерусалимском Коридоре, и поэтому в Галилее больше евреев смогли свободно поселиться на ее лесистых холмах. Свободные поселенцы основали несколько поселений в Галилее, и все они построены на земле, проданной им палестинцами. Еще одно общее свойство – все свободные поселенцы живут в мире со своими палестинскими соседями. Если бы в дни Авраама существовало земельное управление, он бы и по сей день мечтал о пещере Махпела. Если бы при турках и англичанах были бы нынешние порядки, евреев в Палестине не было бы. Но и в сегодняшнем Израиле свобода находится там, где есть палестинцы. Она исчезает там, где они изгнаны. И сегодня палестинцы – это отдушина: иерусалимцы бегут в Абу Гош, единственное арабское село на израильской территории в окрестностях (до 1967 г.) за хлебом – круглыми лепешками-питами, – и в Пасху, и даже землю смогли найти только там, в Абу Гоше.

Если бы жители поселений на Западном берегу покупали свою землю у местных жителей, а не конфисковали задарма, видимо, не было бы и острого конфликта между поселенцами и крестьянами. Получившие бесплатно землю от израильского государства поселенцы не всегда понимали, что земля отнята у крестьян; а когда поняли, то создали свою идеологию, по которой палестинская земля – бесхозная. Если бы им пришлось платить за землю, они смогли бы купить то, что крестьяне согласны продать, и они бы больше ценили приобретенное.

Глава XXV. Сосна и олива

Большинство израильских апологетов изгнания 1948 года пытается оправдать его справедливость давними правами евреев на Землю Израиля и обменом населения с арабскими странами, то есть приемом миллиона восточных евреев вместо изгнанных палестинцев. Но я не собираюсь спорить о справедливости или несправедливости, лишь о целесообразности. Я утверждаю, что изгнание 1948 года оказалось трагедией для Святой земли и для евреев Израиля, а не только для палестинцев, что ничего хорошего из грабежа земель не вышло, что сегрегация палестинцев породила сегрегированность различных еврейских общин, и, наконец, что евреям нет будущего в стране Израиля без гармонизации меж собой и страной Израиля.

Мы увидели Сатаф, превращенный в музейный экспонат, Субу с ее заброшенным источником, Эн Карем с домами, ставшими источником ненависти. Продолжим прогулку по Иерусалимскому коридору, по местам несказанной крастоты и тоски. Западные пригороды Иерусалима – бетонные кубики Кирият Иовель, Кирият Менахем и прочих – тянутся по направлению к «Гадассе» и Эн Карему. За Эн Каремом – огромная оливковая роща с древними оливковыми деревьями. Над Эн Каремом – густо посаженный сосновый лес, как бы символ столкновения двух культур и двух народов.

Леса росли на холмах Иуды и Эфраима в глубокой древности, и в свое время Иисус Навин (17:17) призвал дом Иосифа расчистить лес для посадок. С тех пор местные жители сажали в основном деревья и кустарники, способные прозябать в засушливом климате Святой земли: оливу и виноградники. Им не требуется орошения – достаточно дождей. Олива требует ухода – землю вокруг нее нужно тщательно боронить, нужно смотреть, чтоб мыши не обглодали, нужно снимать плоды. Олива не поддается интенсивным методам ведения сельского хозяйства – горные террасы слишком узки, чтоб можно было использовать машины, цены на маслины и оливковое масло не оправдывают больших капиталовложений, уборка требует большого количества рабочих рук.

Когда новые еврейские поселенцы стали украшать страну Израиля, они избрали сосну, дерево, знакомое им по Европе, и посадили ее на голых холмах. Сосна легче приживается, чем олива, ею проще проводить массовое озеленение, в то время как деревья страны Израиля требуют заботы и ухода. Так сосновые леса стали символом еврейской колонизации Палестины, а оливы остались символом палестинского хозяйства. Сегодня евреи почти не выращивают олив, и купленные вами израильские маслины скорее всего выращены арабскими руками в одной из деревень близ Наблуса или Назарета.

Оливковые деревья, оставшиеся в Иерусалимском коридоре, были вырублены или заброшены. Оливковая роща на склонах Эн Карема была отдана местной сельскохозяйственной школе, которая и не подумала заботиться о деревьях. Иногда палестинцы из лагерей беженцев пробираются в эту рощу и собирают маслины.

Огромная и древняя оливковая роща на Кармиле была вырублена по велению тогдашнего министра сельского хозяйства, Арика Шарона, чтобы вычистить место для посадок авокадо, экономически более оправданной культуры. Если сегодня вы видите ухоженные оливковые деревья в «старом» Израиле, скорее всего, они принадлежат арабской деревне – таких немало в Галилее – или убираются арабскими руками, как в долине Аялона.

Борьба между сосной и оливой не прекращается. В районе села эль Мидия, в родной деревне Маккавеев, росли оливковые деревья. В эти дни (1986) Керен Каемет, Еврейский Национальный Фонд, выкорчевывает эти оливы и сажает вместо них сосну. Это же производится и в других местах – возле села Катане, в районе Малого треугольника, повсюду, где есть палестинцы. Оливы – признак того, что земля принадлежит палестинцам. Чтобы стереть этот признак, Керен Каемет, с помощью войск, пограничников и полиции выкорчевывает оливковые деревья.

В марте 1987 года Керен Каемет выкорчевал сто древних оливковых деревьев в Масличной балке (вади Зейтун) между деревней Сур Бахр и пригородом Восточный Тальпиот. На их место были посажены сосны. Официальная цель – «озеленение».

Посадки сосны производятся не из любви к зелени, но для доказательства собственности. Керен Каемет помогает кибуцам и мошавам Иерусалимского коридора засадить их земли сосной, потому что у этих поселений нет ни рабочих рук, ни желания обрабатывать так много земли, но и отдать ее былым владельцам – невыносимо.

Вместо того, чтобы отдать землю изгнанным феллахам или позаботиться о ее обработке, Керен Каемет создает зеленую потемкинскую деревню. Даже при нежелании возвратить беженцев трудно было придумать более порочный путь, чем тот, что был избран.

При заселении страны евреи могли избрать «план олива» – создать класс свободных поселенцев, которые ухаживали бы за источниками и оливковыми деревьями, которые вели бы экстенсивное, спокойное горное сельское хозяйство. Вместо этого был избран «план сосна» – новые поселенцы были посланы в неразвивающиеся городки развития, в городские трущобы, в новые жилмассивы, а сельское хозяйство пошло по линии рыночного производства, с минимальным использованием труда и максимальной отдачей. Для такого хозяйства практически весь горный массив оказался мало пригодным, и вся древняя макроструктура террас и орошения оказалась ненужной.

За «Гадассой», по дороге к монастырю св. Иоанна-в-Пустыни, старая дорога делает крутой изгиб. Внутри изгиба видны два столба и меж ними идет тропинка с вершины холма к источнику Эн Хиндак. Это классический «запечатанный источник», с которым сравнивал свою возлюбленную царь Соломон[32]. Струя его бьет в пещере и обычно не выливается из ее зева – как и в Эн Кабу и других. Летом, в особо жаркий день, можно залезть внутрь и окунуться в чистую студеную воду. Несколькими метрами ниже стоит циклопическая стена, которой в византийские времена перегородили это маленькое вади, чтобы вода не смывала землю и посадки.

На вершине холма стояло раньше село Катра. Женщины Катры протоптали эту тропинку к источнику – сюда они ходили за водой с кувшином. Над гигантской стеной еще можно различить посадки жителей Катры, но их захлестывает волна сосен, подымающаяся из долины Сорека. На месте Катры стоит поселок восточных евреев Эвен Сапфир, зажиточный, благополучный. Его жители не пользуются водой из родника, им не нужна стена, перегораживающая вади – воду они получают из водопровода. Сосны удерживают для них землю – на земле должно быть что-то посажено, а ничего проще сосны не найти. Вместо трудоемкой обработки русла вади они разводят кур, как и большинство еврейских поселений Нагорья. Кур они держат в тесных проволочных клетках, по шлангу засыпая искусственный корм и рыбий жмых. Куры Эвен Сапфира – и любого другого израильского поселения – никогда в жизни не бегали по травке и не клевали просо. Не удивительно, что эти яйца не похожи ни цветом, ни вкусом на яйца свободно живущих кур палестинского хозяйства. Но яйца приносят доход Эвен Сапфиру – не за счет продажи, но благодаря государственной субсидии. В стране растут горы яиц, которые невозможно продать – собственное население не может столько съесть, а за границей такие яйца обычно не покупают, как не соответствующие стандарту. Но производители продолжают получать субсидии, а куры продолжают мучиться в своих тюремных клетках.

Не лучше живется и коровам в развитом израильском хозяйстве. Их держат, как Железную Маску, всю жизнь в клетках, где и повернуться негде. Еда им подается по конвейеру, шлангом моют под ними бетонный пол, машины для дойки берут «молоко», ветеринар со шприцем искусственно осеменяет их. В кибуце Гезер коровы сидят в грязном загоне, как в концлагере – а за забором зеленеет трава. Молоко этих коров, яйца этих кур не могут принести счастья.

Аморально и массовое убийство массово произведенных животных. Загляните в железные клетки, где кибуцники Гезера или мошавники Беер Тувьи держат телят на убой. Эти несчастные существа, никогда не пившие материнского молока, никогда не гулявшие по травке, будут хладнокровно убиты на бойне, разделаны и превращены в куски мороженого мяса в супермаркетах. Куры, вскормленные жмыхом в тесных клетках, также попадают морожеными в кухню израильтянам. Говядина из Аргентины приходит, пролежав с полгода в холодильниках, и вкус ее подобен резине. Если мы есть то, что нам дают есть, то мы давно превратились в жмых и опилки. Мясо промышленно произведенных животных и птиц не может принести счастья.

В последнее время (в частности, в Галилее) появились люди, отказывающиеся от промышленной и перешедшие на естественную пищу. Немногие из них замечают, что рядом с нами находится вполне натуральная Палестина, где основные продукты – баранина, овечье молоко и сыр, маслины, оливковое масло, виноград, хлеб, овес, фиги и смоквы – производятся естественным путем.

Палестинцы, как и библейские патриархи, разводят овец – благородных животных: они не поддаются промышленной обработке. Овец невозможно загнать в клетки и кормить с ленты конвейера – они подохнут. Поэтому они привольно пасутся на склонах гор. Зимой стада спускаются в пустыню, к Эн Фаре и Эн Кельт, а летом подымаются в высокие горы. Израильтяне почти не разводят овец и мало едят баранину. В обычных магазинах ее не бывает, и молодые израильтяне не любят ее непривычного вкуса: баранина ассоциируется с арабами.

Палестинцы не прошли испытания процветанием и кредитом. Если бы кредиты посыпались на них, как на еврейских фермеров, возможно и они сбились бы на промышленное производство кур, яиц, говядины, молока, а тогда баран просто вымер бы. Такая «израилизация» палестинцев более вероятна, нежели «палестинизация», «гармонизация» израильтян.

Но пока этого не произошло, палестинцы хранят верность барану. За пределами любого села, в любой долине можно увидеть их стада. Патриархи любили это животное, и даже имя «Рахиль» означает «ярочка». В те далекие дни люди чувствовали, что с животными нужно обращаться хорошо. Животное убивали, принося жертву Богу.

Это понимали не только евреи – у Гомера Одиссей со товарищи, освободившись из пещеры циклопа, не просто объедается мясом захваченных баранов, но совершает жертвоприношение: «Зевсу я принес в огненную жертву отборные части бедер вожака». И только умиротворив дух зарезанных животных, садились древние за сытную трапезу: «Мы сидели, набивая животы обильным мясом и сладким вином».

Действительно, естественнее убивать животных во имя Бога, чем во имя чревоугодия. С годами обычай жертвоприношения у евреев остался лишь в верчении петуха под Судный день. Но у палестинцев он не вполне исчез. Через два месяца после Рамадана, когда возвращаются домой паломники из Мекки, сотни тысяч верующих собираются на Харам аш-Шариф. В этот день, в праздник Адха, не пройти и не проехать по дороге на Иерихон, идущей к северу от стен Старого города. За месяц до этого палестинские семьи выбирают себе барашка на базарах Халиля, Наблуса, Иерусалима и Вифлеема и готовятся к закланию. Адха – это мусульманская Пасха, праздник заклания агнца. Бедуины крайне редко едят мясо – несколько раз в году, но зато они никогда не соглашаются есть мороженое мясо, а тем более мороженых кур. В них они не верят.

Если когда-нибудь Святая земля станет зеленой, клетки и загоны животных исчезнут с ее лица, телята будут сосать вымя матери, куры будут нести яйца, где придется, и наши босоногие дети будут искать и собирать их по утрам на завтрак. Исчезнут бойни и прекратится промышленное производство животных на убой. Мы будем есть мясо так же редко, как нынешние бедуины – по большим праздникам, но мясо это будет подлинным и настоящим, а не вскормленным на жмыхе в загоне.

«Зеленые» чувства бывают и у левых, и у правых. Свободные поселенцы в Галилее учатся у соседних бедуинов и отказываются от холодильников. Правый генерал «Рафуль» Эйтан жмет оливковое масло ручным прессом для вящей чистоты, а вокруг его деревенского дома пасутся гуси, благородные римские птицы, не способные жить в клетке, делающие его, немолодого крестьянина с загорелыми руками, похожим на вернувшегося в деревню Велизария, Помпея, Сципиона «кончающего дни свои тихо, в опале».

Но правые сторонники еврейских поселений в Нагорье не видят, что поселения Коридора занимаются сельским хозяйством несмотря на горный рельеф, а не благодаря ему. Они не используют местные ресурсы и местные злаки, используют импортную технику и методы для выращивания коммерчески рентабельной продукции. Они экономичны и производят много ненужных продуктов, вроде яиц, на которые нет спроса. Структура еврейского хозяйства такова, что отрасли, требующие рабочих рук и заботы, отмирают. Недаром в Эн Геве вырубили виноградник, в котором я когда-то работал, недаром выкорчевали оливковую рощу на Кармеле. Иными словами, еврейские поселки в Нагорье остались экономически «чуждым элементом» – они бы лучше занимались своим делом на равнине, там, где много воды, где можно использовать машины.

Но Иерусалимский коридор не стоит на месте – он ползет. На дороге на Наблус, в Шило, на подъеме Левона, у Яблоневого ручья, на склонах Джабль Кабир можно увидеть его новые метастазы, подлинную антитезу Натафу, антитезу Эн Синии: новые еврейские поселения. Все они выглядят примерно одинаково: крепость из тесно стоящих бараков за тройным рядом колючей проволоки со сторожевыми вышками по краям, инвертированные концлагеря. Со временем, когда поселенцы устраиваются, вместо бараков появляются аляповатые дворцы – мечта мясника с рынка – но и они стоят с той же плотностью лагеря беженцев и за этой же колючей проволокой.

Глядя на эти поселения, вспоминаешь слова Оскара Уайльда – эстетически безобразное не может быть этически справедливым. Поселенцы ощущают себя врагами среди врагов, на вражеской земле, с которой они никак не связаны. Чуждость и бессмысленность поселений очевидна: в большинстве поселений жители ездят на работу в Иерусалим по утрам и возвращаются лишь вечером. Такие поселения, как Гивеон и Эфрата – «спальные пригороды» столицы с ее искусственно вызванной дороговизной жилья, и причины их образования вполне прозаичны: в условиях безземелья, вызванного государственной монополией на земли, многие израильтяне вынуждены селиться в «поселениях», видя в них единственный путь обзавестись домиком и садиком по ценам Нью Джерси, а не Манхэттена. Поселения почти никак не связаны со своей окрестностью – жители их не занимаются сельским хозяйством, гулять за воротами они опасаются, ничего даже не покупают в своем районе.

Не во имя равноправия я даю повсюду арабские названия, но потому, что названия должны помочь путнику найти дорогу, а израильтяне Нагорья, как правило, не знают названий холмов и долин. Поселенцы Коридора и новых поселений, как правило, не знают даже названия вади у своего дома, названия холма напротив. Их оторванность от местности близка к городской.

Эли Люксембург, автор романа «Десятый голод» и правый националист, так описывает типичное поселение Гивеон: «…они живут в бывшем лагере иорданского легиона – как в крепости осажденной: обнеслись заборами из колючей проволоки, поставили вышки с пулеметами, на воротах – солдаты пограничной охраны. Всю ночь обшаривают окрестность голубые прожекторы, носятся джипы патрульные, а все их мужчины местные разбиты по парам, и тоже дежурят с карабинами. Шура без пистолета никуда не выходит, не выезжает».

Если большинство поселений привлекает безземельных израильтян, которые не видят другого выхода из городской тесноты, другие, более удаленные от Иерусалима, поселения возникли на идеологической основе. Они зачастую связаны с национально-религиозным движением «Гуш Эмуним». Они так же оторваны от своей местности, но исполняют роль местного раздражителя, как, например, жители Элон Море, занявшие гробницу Иосифа в Шхеме.

В некоторых из них возникла мелкая промышленность, которая существует благодаря щедрым кредитам и субсидиям. В религиозных поселениях доход приносят ешивы и школы по изучению Библии, легко получающие субсидии и помощь из-за границы.

К внешнему миру поселенцы непримиримо враждебны. Как-то, задержавшись на горе Гризим в канун субботы, мы искали ночлега и заехали в новое поселение Браха, куда ведет грунтовая дорога с вершины горы, от руин храма самарян. У въезда в поселение нас остановили солдаты-резервисты, проводившие здесь всю свою резервную службу. Они охотно предложили нам переночевать в их бараке, но сказали, что нужно договориться с поселенцами – они хозяева. Мы пошли по темной улице с запаркованными машинами меж бетонных кубиков поселения к дому секретаря Брахи. «У нас посторонним делать нечего – отрезал нам секретарь, высокий поселенец в кипе-ермолке. – Ничего страшного, до Иерусалима всего 50 км, езжай осторожно и доедешь».

И надо сказать, это нас не удивило – даже в субботний вечер поселенец может прогнать семью с детьми. Не удивило, потому что однажды, до этого эпизода, мы забрели в поселение Текоа к югу от Иерусалима, по тропе, ведущей от развалин лавры св. Харитона. В Текоа нас прекрасно встретили пожилые солдаты-резервисты («милуимники»), поставили финджан кофе на огонь и принесли холодной воды. Не успели мы пригубить кофе, как прибежали поселенцы и закричали с сильным русским акцентом на солдат: «Что вы тут кофе с ними распиваете! Вы должны проверить у них документы и выставить их с нашей территории!». Я подумал – новые иммигранты, всего боятся, и заговорил с ними по-русски, чтобы их успокоить. Но это только дало им возможность выразить свои чаяния на родном русском: «Посторонним вход воспрещен!», заорали они и прогнали нас, не дав отдохнуть.

Если уж поселенцы так недоброжелательны к евреям, понятно, как они относятся к палестинцам. Вот заголовки статей из газеты: «Поселенец убил из автомата верблюдов бедуина», «Поселенец застрелил девочку в Шхеме», «Поселенец открыл огонь по проходившей мимо машине», «Еврейское подполье, базирующееся в поселениях, произвело массовое убийство в медресе Хеврона», «Поселенцы сожгли базар», и т. д.

Нагорье страдает от оккупации. Если бы царь Давид жил в Дура эль Кари, он не смог бы подняться на святую гору для приношения жертвы Господу – поселенцы Бет Эля закрыли путь к вали Шейх Абдалла. Это не исключение – поселенцы Элон Море мешают потомкам Иосифа Прекрасного молиться у могилы их предка; израильские солдаты мешают жителям Вифлеема молиться у гробницы Рахили.

Для создания новых поселений у крестьян Нагорья были отняты тысячи дунамов земли. Оккупационные власти считают всю землю, не парцеллированную английскими властями (а ее большинство) – своей собственностью, и отбирают ее у владельцев. Для этого, например, поля села Акраба были облиты гербицидом. Таких историй немало, но не они – самое главное. Оккупация не намного ухудшила жизнь крестьян Нагорья. В первую очередь от нее страдают образованные палестинцы, не находящие себе занятия на патриархальном и слабо развитом Западном Берегу. Оккупация неприемлема, но «независимость» мини-Палестины – 20 % территории подмандатной Палестины с ее миллионом беженцев 1948 года – не альтернатива оккупации.

Крестьяне и бедуины навряд ли выиграли бы от получения «независимости» – ими правили бы, вместо еврейских офицеров, свои арабские бюрократы. «Независимость» и вовсе неприемлема для жителей Газы – лишившихся земель беженцев. Человечество не учится на своих ошибках. В истории Палестины лучшие времена были, когда страна была под чужим правлением – персидским, греческим, византийским, английским. От государственной самостоятельности выигрывают жадные до власти, деклассированные, вырвавшиеся из старой системы и не нашедшие себе места в новом порядке люди. Народ не выигрывает от этого, как и не выиграли иудеи, сменив греческое правление на собственных, кровожадных царей Хасмонеев. Народ, как правило, и не идет на такие крайности, пока оккупационный режим нормально функционирует: от Александра в 330 году до н. э. без малого двести лет иудеи спокойно мирились с греками, и если бы не эксцессы Антиоха Эпифана, революции Маккавеев не произошло бы.

В наши дни независимость и государственность во всех странах Третьего мира привела к дурному управлению, к военным режимам, к диктатурам. Арабская мини-Палестина также стала бы диктатурой почти наверняка. Следующим шагом для Палестины должно быть не отдельное государство на Западном Берегу, не правительство Арафата рядом с правительством Переса, но федерация самостоятельных автономных коммун «от Дана до Беершевы». Еще одно центральное правительство, с еще одним набором лидеров – не снести Нагорью.

Палестинцы, соглашающиеся с переделом для решения «палестинской проблемы», движимы отчаянием. Они видят, что оккупация становится более тяжкой, что они теряют и землю, и воду, и элементарные права человека на жизнь и справедливость. Они опасаются нового изгнания – и не безосновательно. Оккупация может привести к фашизации Израиля и массовой депортации – как в Иерусалимском коридоре в 1948 году.

Израильтяне предпочитают говорить об изъянах оккупации 1967 года, но не о катастрофе 1948 года – хотя бы потому, что проблему 1967 можно экстернализировать, а проблема 1948 лежит в основе создания Израиля. Но проблем оккупации нельзя понять, не сравнивая их с более глубокой бедой Изгнания 1948. Оккупация – это продолжение старой стратегии, более мирными средствами, но с той же целью.

Так, правые националисты в своих поселениях вроде Брахи стремятся освоить Нагорье так, как был «освоен» Иерусалимский коридор: разгладить бульдозерами террасы, построить бетонные кубики, окружить их колючей проволокой, подвести водопровод, завести рентабельную промышленность. Пока их сдерживает упорная борьба местных жителей и внимание мировой общественности; поэтому интересно посмотреть, что происходит на Голанских высотах, где эти факторы не действуют.

С Голанских высот жители бежали в 1967 году, оставив пустые деревни. Остались на месте только четыре друзских села на севере плато. Старые деревни на плато, сложенные из черного базальта, напоминали руины древней Тиверии. В газете «Давар» от 3.12.1971 рассказывается о том, что Общество охраны природы хотело сохранить одну из этих красивых деревень, но власти предпочли снести ее с лица земли динамитом и бульдозерами. «Бульдозеры уничтожили все эти красивые деревни. Евреи как бы хотели доказать, что они не могут жить с прошлым, если оно не заперто в музее в качестве археологического экспоната» – пишет «Давар» об уничтожении сел Голана.

Жизнь в кибуце

Я жил когда-то в новом поселении Афик, на южном краю плато. Там стояло несколько хороших старых домов, а самым прекрасным был дом, служивший до войны клубом для офицеров. Он был построен над самым обрывом, и с его огромной, выложенной армянской керамикой веранды открывался фантастический вид на чашу долины Кинерета с синим озером на дне. С другой стороны озера по ночам сияли огни Тиверии, а высоко в горах мерцал Цфат.

Поселенцы превратили этот дом в склад рухляди и сломанной мебели, а новый поселок – кубики из блоков и панелей – построили подальше от обрыва, подальше от вида и от старых домов села. Когда я недавно навестил Афик, даже пробраться к дому с верандой было нелегко – поселок стоял задом к Кинерету, лицом к дороге и к своим зеленым газонам, и дом с верандой остался где-то за службами, за гаражами поселенцев.

В восьмидесятые годы практический, конструктивный подход израильтян кажется анахронизмом. В двадцатых годах внезапно разбогатевший Остап Бендер и Александр Корейко посетили среднеазиатский городок, который, по памяти Бендера, не уступал Багдаду. Они нашли городок преобразившимся:

«– Как у вас с такими… с кабачками в азиатском стиле, знаете, с тимпанами и флейтами? – нетерпеливо спросил великий комбинатор.

– Изжили, – равнодушно ответил юноша… – Но зато открыта фабрика-кухня.

– Какой чудный туземный базарчик! Багдад!

– Семнадцатого числа начнем сносить, здесь будет больница и коопцентр.

В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки».

Небольшое различие между преображенным на конструктивный лад городком советского захолустья 20-х годов и новым еврейским строительством на оккупированных территориях заключается в том, что в советском Багдаде не изгнали местных жителей с кабачками и базарчиком. А сходство – общая высокомерная уверенность в превосходстве восточно-европейского образа жизни – потрясает. Сейчас потомки выходцев Восточной Европы едят перловый суп и маленькие коричневые биточки в залах кибуцных столовых на Голанском плато, на руинах стертых с лица земли сел.

В мире прошло немало перемен с 20-х годов. Сейчас в большинстве стран уже не спешат сносить туземные базарчики, строить фабрики-кухни и возводить жилмассивы: народу они не по духу. Возможно, конструктивизм потому задержался в Израиле, что подсознательно евреи считают необходимым искоренить все следы не выдуманного, а реального прошлого?

В Нагорье, о котором мы ведем речь, местное население осталось, и оно не позволяет «освоить» страну таким образом, иначе в ближайшее время Палестина исчезла бы. Но трагический парадокс заключается в том, что если правых националистов тянет в Нагорье, чтобы его уничтожить, наиболее симпатичных, левых и прогрессивных израильтян туда вообще не тянет. Некоторые из них доводят свое неприятие Палестины до своего логического завершения, отказываясь даже посещать Нагорье, «оккупированный Западный берег». Б. Михаэль, типичный левый сатирик газеты «Гаарец», даже пишет «Джудеа» на английский манер – вместо «Иудея», подчеркивая свою непричастность к этому району. Большинство симпатичных левых активно не любят Палестину и отрицают всякую эмоциональную связь с ней.

Мои прогулки по Нагорью воспринимались моими левыми друзьями с непониманием, граничащим с враждебностью. Они как бы ждали, что у меня прорежется ермолка на голове и появится «Калашников» за плечами. Только некоторые, находившиеся на том же распутье, что и я, и также усомнившиеся в стандартных позициях, слушали с интересом – для них я, собственно, и пишу этот отчет о Нагорье. С этим подходом к Нагорью и связан великий спор «правых» и «левых» о будущем Западного Берега. «Правые» не хотят отдавать эти земли, надеясь со временем вытеснить палестинцев. Левые хотят отдать эта земли, надеясь отгородиться от палестинцев. За этим различием кроется различное отношение к «малому Израилю», к землям к западу от Зеленой черты. «Левые» – хозяева и наследники хозяев «малого Израиля», они – аутентичные, реальные израильтяне, жители того самого Израиля, который был построен на пустом месте, в Палестине, а мог бы – и в Уганде. «Правые», как правило, потомки «внутреннего пролетариата», дети большинства, состоящего из меньшинств. В «малом Израиле» они не нашли своего места, они были не сыны, а пасынки Израилю кибуцов, Пальмаха, усов и шортов.

Поэтому левые хотят сохранить реально существовавший «Израиль до1967», а правым на него наплевать, они хотят Израиль, в котором у них было бы свое место – за счет палестинцев. Аннексия или продолжительный контроль над Нагорьем приводит к неминуемой гибели «малого Израиля», что видно и сегодня. Уже сейчас огромная часть «черных работ» выполняется палестинцами – и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве, и в сельском хозяйстве. Официанты ресторанов, строительные рабочие, грузчики, садовники, сельскохозяйственные рабочие Израиля – как правило, палестинцы. Это устраивает «правых» – в чисто еврейском Израиле им пришлось бы работать руками, а не только сидеть в банках и на базарах. Для левых – это гибель идеала. Поэтому они предпочитают отгородиться от Палестины.

Израильтяне не любят сравнений с Южной Африкой. Тем не менее некоторое сравнение поможет понять израильскую ситуацию. Программа «левых» напоминает идею «бантустанов» – предоставить густо населенным палестинцами районам самоуправление, сохранив за еврейским государством большую часть земель, конфискованных у них после 1948 года. Как и буры – фермеры Трансвааля, старое, коренное белое население Южной Африки, «левые» Израиля могут обойтись без труда «туземцев». Правые верят, что они могут удержать в руках всю территорию Палестины, не предоставляя политических прав жителям Нагорья. Буры Трансвааля и Оранжевого Свободного Государства хотели бы сохранить свой реально существующий этнос и этос, в то время как жители городов, относительно новое белое население Южной Африки, беспокоится скорее о доходах, нежели о туманной связи с землей.

Для полного сходства белым южноафриканцам следовало бы изгнать черных жителей за границу в Зимбабве, а затем импортировать миллион югославов и турок. После этого, в ходе очередной войны белые смогли бы завоевать Зимбабве с его лагерями изгнанных черных, и снова использовать их труд, на этот раз и не задумываясь о необходимости дать им право голоса.

Израильское общество и более, и менее сегрегировано, чем южно-африканское. В Израиле нет законов против смешанных браков и нет смешанных браков, в Южной Африке были такие законы – и есть больше миллиона детей от смешанных браков. Школы и детские сады для евреев не принимают арабских детей. Арабам нельзя служить в армии, нельзя селиться на «национальных» землях. Палестинцы Нагорья лишены права голоса и не могут избрать даже горсоветы и мэров. Даже в автобусах арабы и евреи ездят в разных. Но главное сходство – в моральной запутанности. В Южной Африке именно самое коренное белое меньшинство (фермеры-буры) стоит за апартеид и за угнетение черных, в то время как капиталисты и проамериканские монополии готовы либерализовать страну, зная, что они могут получать прибыль и в случае прихода черного большинства к власти. Стоит подумать о доле национальных меньшинств в африканских странах – шона в Зимбабве, тутси в Руанде – как задумаешься, кому сочувствовать. И в Израиле, как не посочувствовать всем – палестинцам, обездоленному, притесненному, но живому и прекрасному народу, восточным евреям, сейчас только вырвавшимся из-под патерналистской жесткой опеки и эксплуатации левой олигархии, и, наконец, израильтянам, моим боевым товарищам – с ними я делил двускатную палатку и двухместный окоп, патроны и кока-колу, и двусмысленную судьбу европейца на краю Азии.

В неприятии Палестины и палестинцев объединяются израильтяне всех сортов. Израильские «новые правые» говорят, что левые консервативны, озабочены сохранением проевропейского статус-кво, правые динамичны, связаны с Ближним Востоком, революционны. В чем-то они правы: в Израиле, где все наоборот, где евреи в большинстве, левые богаты и прочно стоят на своих ногах после занятий в Гарварде, а правые – смуглые, бедные и недоученные, – трудно сориентироваться. Если помнить, что правые хотят контакта с Палестиной, а левые хотят этот контакт минимизировать, то и вовсе легко усомниться. И все же, поселенцы мне не кажутся шагом по пути к Палестине и Ханаану: скорее шагом к полной угандизации и бестиализации Святой земли.

Но и левые основного направления, милейшие люди, с которыми приятно пообщаться, и с которыми трудно не согласиться по конкретным вопросам, не ведут к Ханаану – скорее, к созданию американской колонии на Ближнем Востоке, обреченной на гибель раньше или позже. Проамериканская ориентация израильской левой не может не смутить – почему ни в одной другой стране левая не влюблена в Америку? Почему она так старается отгородиться от палестинцев? Почему она против – не только Брахи, но и Эн-Синии?

Причина этого разрыва между народом Израиля и сердцем страны Израиля – Нагорьем – лежит в области исторической психологии. Амос Эйлон, автор когда-то нашумевшей книги «Израильтяне», бесспорно, одной из самых интересных книг на тему, замечает с недоумением любопытное различие в описаниях Палестины XIX века у путешественников-евреев и у путешественников-протестантов, в особенности англичан и американцев. Последние подчеркивали сказочную красу земли, текущей молоком и медом. Евреи же, как правило, видели лишь руины городов, логова диких зверей, запустение и тень смерти. «Иерусалим, – продолжает Эйлон, – был и тогда столь же величественно прекрасным, что и сегодня, и не в развалинах, но мало кто из еврейских путешественников замечал это. В описаниях христианских путешественников звучат совершенно иные ноты. Местные феллахи напоминали им патриархов, а крестьянки – мадонн художников Возрождения». Эйлон пытается объяснить этот феномен «еврейским неведением жизни за пределами городов, и, естественно, преувеличением ужасов деревни».

Действительно, евреи живут уже много веков в буржуазном уюте городов, и поэтому дивная, чарующая природа Палестины была и осталась чуждой большинству пришельцев. Несомненно, такие жемчужины красы, как Эн Таннур с его мэрилин монро смоковниц, были еще более щедро рассыпаны по горам и долинам страны в прошлом, чем сейчас, когда многих из них уничтожил бульдозер и тяга к модернизации. Но сердца наших урбанистических отцов и дядьев не лежали к пасторали и буколике.

Мимоходом заметим, что тут лежит разгадка вековечного спора между израильтянами и палестинцами – была ли Палестина пустыней и болотом до прихода еврейских поселенцев. Во всех израильских учебниках, во всех дискуссиях израильтяне всегда утверждают это – что «страна лежала бездыханно, жарким ветром скомкана и смята», что принц сионизма воскресил Спящую царевну Палестины. Палестинцы, со своей стороны, говорят, что Палестина была и до прихода поселенцев в полном порядке.

Так жена русско-нью-йоркского таксиста, которую мне выпало водить по Иерусалиму, жаловалась мне: «Что вы мне показываете всякую грязь, это я и в Ташкенте видала! Вы лучше сводите нас на Дизенгоф, в Тель-Авив». Этот подход – не монополия русских таксистов и их жен – путевые заметки Марка Твена сводятся примерно к тому же.

Возник парадокс: с одной стороны, евреи подчеркивали неслучайность выбора Палестины – страны праотцев с ее могилами патриархов и библейскими руинами, с другой стороны, относились, как к не стоящему внимания, к живому биокомплексу страны, с ее оливами, смоквой, виноградом, пахарями и пастухами, козами и баранами. Существовавшая страна Израиля, как данное, не подходила еврейским поселенцам, и они попросту отмахнулись от нее и создали на ее месте что-то другое, новое.

Когда первые наброски этой книги появились в виде короткой статьи в журнале «22», милейший Виктор Богуславский из Эльканы и Ленинграда выступил в защиту израильского подхода к палестинскому биокомплексу: «разводить оливу смысла не имеет – рынки всего мира завалены дешевыми греческими маслинами и оливковым маслом, не рекомендуемым к употреблению в больших количествах». Что ж, он прекрасно сформулировал израильский подход: страна Израиля оказалась нерентабельной, а затем на ее месте было решено возвести что-то окупающееся.

На заре сионизма, как известно, движение еврейского национального освобождения и возрождения не было зациклено на Палестине, и, в частности, серьезно шла речь об Уганде, которую англичане были готовы предоставить евреям – это было до Первой мировой войны, когда Палестина принадлежала Турции. В некотором смысле, если «разводить оливу смысла не имеет», то можно сказать, что «план Уганда» победил, еврейский народ нашел свою уганду в Палестине и отмахнулся от ее живой, нерентабельной данности. Противники «плана Уганда» в дни Герцля (сторонника этого плана) говорили: «Если уж Уганда – то почему не Америка?» На этот вопрос у сторонников Уганды нет ответа, но тысячи израильтян решают его для себя, в очереди за визами перед американским консульством. Действительно, если только соображения коммерческой целесообразности решают, то почему бы не построить страну на более подходящем месте, более ровном, менее гористом, ближе к рынкам сбыта, скажем, по соседству с мормонами Юты?

А теперь подойдем к рентабельности и целесообразности Изгнания 1948. Абстрактно любившие Святую землю евреи не принимали ее реальности, ее ландшафта, ее хозяйства. Побережье с его равнинами и долинами поддавалось эксплуатации европейского типа. Первые поселенцы отнеслись к стране, как к tabula rasa, как к уганде, и создали в ней свое хозяйство. В горах трудно вести современное, европейское, механизированное хозяйство. Только люди, привязанные к этой земле, могут жить здесь, окапывать оливы, собирать осенью маслины, пахать сохой – трактору негде повернуться, чинить террасы, таскать камни на осле и на собственных плечах. Воды в горах мало. Нужно выкопать ямы для сбора дождевой воды; если есть источник, нужно врезать тоннель вглубь горы, чтоб собрать воедино капли воды. Израильтянам такая работа была бы не по силам и не по духу. Поэтому Лифта стоит пустынной и безлюдной руиной, а окрестности Кастеля превратились в поселок городского типа, который мог бы стоять где угодно, от Детройта до Челябинска.

О праве евреев на страну Израиля и палестинцев на Палестину можно порассуждать с религиозной, правовой, исторической, моральной точек зрения. Я предпочитаю марксистский подход, сформулированный в свое время Брехтом в «Кавказском меловом круге»:

Все на свете принадлежать должно

Тому, от кого больше толку, а значит,

Дети – материнскому сердцу, чтоб росли и мужали.

Повозки – хорошим возницам, чтоб быстрее катились.

А долина тому, кто ее оросит, чтоб плоды приносила.

Теоретики социалистического сионизма придерживались этого же подхода: «Земля завоевывается трудом и принадлежит тем, кто на ней трудится». В то время, как израильтяне обычно утверждают, что они и их отцы осушили болота и оросили пустыни, я утверждаю, что в Нагорье еврейские хозяйства существуют вопреки земле, ее рельефу и характеру, в то время, как палестинские хозяйства существуют благодаря земле и ее рельефу и характеру.

Достаточно посмотреть на руины Сатафа, Лифты, Субы, чтобы убедиться в этом. Их источники одичали, и только Общество охраны природы присматривает за ними, как за музейным экспонатом, как за осликом в клетке зверинца, который скалится на детей из-за решетки вместо того, чтобы катать их.

Не завоевание ужасно – Иисус Навин, Омар ибн Хаттаб и другие завоевывали Святую землю. Иногда палестинцы говорят: как смеет нами править Менахем Бегин или Ицхак Шамир, выходцы из Польши. Они забывают, что и Омар был не иерусалимцем, но уроженцем Хиджаза. Завоевателю не приходится стыдиться, скорее – завоеванному. Даже изгнание можно было бы пытаться оправдать, сказав, что цель оправдывает средства. Но достигнутая цель не оправдывает никаких средств, даже куда менее радикальных, чем изгнание населения.

Если бы завоеватели осели на землю, создали свободное крестьянство, ассимилировали остатки коренного населения, приспособились к обычаям страны и к ее ландшафту, ухаживали бы за родниками и оливами, возделывали «виноградники, которые не они сажали» – хоть и плохо насилие, но земля не запомнила б, кто раньше окапывал деревья и строил террасы. Бесит то, что все это – и завоевание, и изгнание – было ни к чему. Задним умом это должно было быть понятно и раньше. Если бы палестинцы остались на месте, можно было б надеяться на то, что пришельцы и местные жители вновь смешают свою кровь и вновь образуют один народ; что через связь с местными жителями пришельцы смогут найти путь к земле. Без палестинцев это и произойти не могло.

Желая отделаться от коренного населения, евреи пошли по пути уничтожения ландшафта страны. Так, недавно в Тель Авиве с большим шумом состоялись очередные спортивные еврейские состязания – Маккавеада – в которых традиционно участвуют спортсмены-евреи из различных стран. На этот раз шум был вызван не обычной помпой и речами государственных деятелей, подчеркивающих всемирный характер современного еврейства и его солидарность с государством Израиля. При открытии празднеств спортсмены должны были пройти по маленькому мостику, перекинутому через крошечную речку Яркон – размером с Яузу в верхнем течении. Когда еврейские спортсмены из Австралии шагали по пешеходному мостику, мост рухнул в речку и десятки спортсменов оказались в воде. Высота моста (несколько метров) и глубина реки (около метра) должны были превратить это событие в веселый анекдот, но крушение оказалось неожиданно смертоносным.

Несколько спортсменов погибли на месте, но и спасенные из реки продолжали умирать. Возвратившиеся в Австралию спортсмены заболели, а некоторые умерли. Результаты вскрытия погибших показали, что они умерли от контакта с водой речки Яркон, впадающей в Средиземное море на севере Тель-Авива. У некоторых при вскрытии был найден таинственный, неизвестный науке грибок, проникший в легкие и мозг спортсменов. Страшное отравление, убивающее людей при контакте с речной водой, заставило многие лаборатории, израильские и иностранные, заинтересоваться, что происходит с водой Яркона.

Оказалось, что эта река, когда-то бывшая одним из главных источников воды в стране, погублена. В ее верхнем течении почти вся вода забирается для нужд хозяйства, а в оставшийся жалкий ручеек сбрасывается канализация городов и отходы крупнейшего предприятия израильской «оборонки», находящегося неподалеку. Анализы «речной воды» показали примеси радиоактивных изотопов, редких металлов, наличие смертоносных бактерий и многообразных ядов. В речке валяется строительный мусор и тележки из супермаркета, замедляющие и без того медленный поток. Дно реки превратилось в полуметровый слой болотистого ила, сочащегося ядом. Точная природа смертоносного компонента, погубившего спортсменов, все еще неизвестна, или покрыта завесой секретности.

Так подтвердилась одна из теорий покойного русского ученого Льва Гумилева. Он утверждал, что лишь коренное население страны способно поддерживать и оберегать ее ландшафт, в то время как иноземные завоеватели и пришельцы из-за рубежа непременно погубят ее природу. Его примеры, взятые из истории средневекового Междуречья Тигра и Евфрата, казались спорными. Но история с гибелью речки Яркон является замечательным и бесспорным доказательством теории Гумилева.

Сионистские пришельцы завоевали Палестину, покорили и оттеснили палестинский народ, но, сколько бы они не заявляли о своей любви к «исторической родине», они так и не смогли вступить в естественные отношения с ее ландшафтом. Они по-прежнему продолжают бездумно «покорять» ее природу, обращаясь с ней так же, как и с покоренными палестинцами.

Речка Яркон – лишь один пример гибели палестинских рек и источников. Израильские подводники тренировались в водах речки Кишон, неподалеку от Хайфы. Через год выяснилось, что многие из них заболели раком. Вода Кишона оказалась ядовитой и радиоактивной. Практически все воды страны отравлены и засорены, а в долинах еще и засолены. Неочищенная канализация бежит к морю и в долину Иордана. Прекрасное вади эль-Вард, долина Роз на юго-западе Иерусалима, превращена в зловонную открытую клоаку, текущую мимо Эн-Хание и Батира. Отходы Восточного Иерусалима текут в Огненную расселину Кедрона, худо пахнущую вплоть до долины Букеа в сердце Иудейской пустыни.

Там, где оккупационные власти не подпускают крестьян к источникам, они заиливаются и гибнут, как погиб единственный горячий источник Нагорья, эль-Малих, у дороги из Тубаса в долину Иордана.

Хаммам-эль-Малих – группа источников в русле вади эль-Малих, и несколько маленьких сооружений с куполообразными крышами, а в них – бассейны для купания. Вода довольно горячая, и омовение там приносит блаженное облегчение. Вокруг – заросли камыша, тростников, растут деревья, а выше на холме стоит большое здание, в котором обычно останавливается комполка, когда полк приходит в эти места на учения.

Несколько лет назад ил затянул горячие источники, и теперь купальни пусты и безводны, вода пробивается на дне вади. Крестьяне Таясира не могут заняться их очисткой, – их не подпускает армия. Поселенцы Аргамана хотели было задействовать родники и начать их эксплуатацию. Хоть и жаль, что источники не бьют, но модернизация уничтожила бы уникальную прелесть этого дальнего источника, подлинной жемчужины Восточного Нагорья. Что получилось бы в случае победы прогресса, можно увидеть на горячих источниках Эль Хаммы.

Эль-Хамма, группа горячих источников в долине Ярмука, была самым красивым и приятным местом на северо-востоке Святой Земли. Воды Эль-Хаммы считались целебными еще в дни Декаполиса. Стояло там несколько прелестных каменных домиков, а в них – купальни, куда и вливались горячие серные ключи. Вокруг были заросли, джунгли, с пальмами, лианами, плодовыми деревьями. Приезжали сюда семьями, а после 1948 года Эль-Хамма практически пустовала: ее спасали пограничные раздоры. Только после войны 1973 года туда стало безопасно ездить, и немедленно три окрестных кибуца взяли Эль-Хамму в оборот.

Они разрушили прелестные старые здания, сделали вместо маленьких купален большие открытые пруды, вокруг которых валяются десятки дохлых ворон, убитых серными испарениями. Здесь же стоят тесаные столы для культурного отдыха, где сотни трудящихся дружно наваливаются на привезенные из дому деликатесы, а потом гуляют по забетонированным краям прудов. Эль-Хамма утратила былую прелесть и была превращена в источник верной прибыли – в пруд можно загнать больше людей, чем в отдельные купальни.

Прогресс губит купальни и источники во всей Палестине. Вместо того, чтобы использовать воду родника, тщательно расчищая его русло, в наши дни предпочитают пробурить скважину и брать воду прямо из глубоких водоносных пластов. Так погиб один из самых полноводных и красивых источников Восточной Самарии, Эн-Самие. Он орошал долину Самие, зеленую и плодородную. В старых описаниях восхваляется краса этого источника. В наши дни от него мало что осталось – на его месте стоит водонапорная башня над глубокой шестидесятиметровой скважиной. Вода с глубины перекачивается по трубам наверх, к Рамалле. Так города, с их растущей потребностью в воде, создают пустыню и уничтожают мирную деревенскую среду. Люди, источники которых были «урбанизированы», урбанизируются и сами, и перебираются в город, где они пополняют армию городского пролетариата, и, увеличивая число горожан, способствуют уничтожению новых родников.

Гибель ландшафта идет ускоренными темпами – все новые и новые шоссе врезаются в холмы и дороги Палестины, на холмах бульдозеры сметают вековые оливы, чтобы построить новые еврейские колонии. Новое проектируемое «шоссе номер шесть» должно уничтожить остатки первоначального ландшафта страны. Популярный израильский публицист Амнон Данкнер в статье, исполненной отвращения к природе Палестины, призвал строить больше дорог и наплевать на ландшафт.

Уничтожение ландшафта, отравление рек помогают израильтянам подчинить палестинцев и тех евреев, которые хотели бы вырваться из сионистского гетто. В полностью разрушенной стране каждый будет зависеть от власти, и на этом окончится та палестинская вольница, о которой писала Библия: «Эта страна – не то, что Египет. Живи, где хочешь, дождик напоит».

Это не до конца понимал и Гумилев: не сдуру уничтожают природу, но потому, что без этого нельзя покорить местного жителя. При этом погибает страна, верно, но жажда власти превыше инстинкта самосохранения. Так «отцы-основатели» Соединенных Штатов перебили бизонов, превратили плодородные прерии в Dust Bowl – Пыльную Степь, – для того, чтобы отнять страну у коренных жителей Америки.

В книге очерков Амоса Оза «Где-то в стране Израиля» приводится интервью с Ц., немолодым израильтянином, выражающим желание стать Чингиз-ханом и Гитлером для палестинцев, с тем, чтобы грядущее поколение израильтян росло бы свободно, без демографической угрозы, без «комплекса Масады», чтоб оно могло потом отречься от него, сохранив результаты его завоеваний, как сегодняшние американцы отрекаются от вырезавших индейцев поселенцев, не отказываясь от приобретенной таким образом территории Америки. Это сравнение поучительно. Подсознательно Ц. – и другие израильтяне – чувствует, что полученная таким образом страна не будет иметь ничего общего, кроме территории, со своей предшественницей. Он не осознает, что Палестина жила и росла, как живое существо, на протяжении тысяч лет, и что народ, который убьет ее и вылепит заново, никогда не сможет избавиться от надрыва, не сможет загладить рану между народом Израиля и страной Израиля.

Америка могла возникнуть где угодно, и возникла – в Австралии, в Канаде, космополитическая страна англо-саксонских поселенцев на пустых землях. Америка американцев не имела ничего общего со страной индейцев, а Австралия – со страной аборигенов. Но страна Израиля, о которой стоит мечтать, не может возникнуть на таких условиях – она нуждается в ее коренном населении, к которому, как к дереву, можно привить ветку бродячего еврейского народа. В результате Изгнания1948 в стране осталось слишком мало палестинцев, и достаточного влияния они не смогли оказать. Не в морали готового стать Гитлером Ц. проблема – в том, что его цель не совпадает с желаемой.

Александр Солженицын пишет в «Гулаге» о своей поездке на берега Беломорканала. Там он увидел огромные братские могилы, чуть заметенные прахом. Тысячи и десятки тысяч людей легли костьми на великой сталинской стройке канала, который должен был соединить Белое море с Балтийским и сделать со временем Москву портом пяти морей. По словам Солженицына, не каждый день проплывала и одинокая баржа по Беломорканалу, мимо братских кладбищ.

«Лес рубят – щепки летят» – но если лес рубят не там? Не говоря уж о недопустимости применения рабского труда политзаключенных, канал оказался «белым слоном» – ненужным монстром. Поездка по иерусалимскому коридору напоминает нам о Беломорканале – могилы и руины найти можно, но смысла их создания не видно. Вакуум создан – и этот вакуум губителен. Чтобы понять это, совершим короткое путешествие на юг Испании.

Глава XXVI. Испанская интермедия

Самый красивый дом на свете – в котором мне немедля захотелось прожить всю жизнь – я увидел в низине близ Толедо. Этот город, столица страны до возвышения Мадрида, стоит на крутом утесе, окруженном как оборонным рвом, с трех сторон крутым изгибом реки Тахо. Два старинных моста пересекают Тахо, связывая город с холмом на противоположном берегу, который стережет (реконструированный) замок Сан Сервандо (XIV век). Если смотреть на город с другого берега, он кажется орлиным гнездом. Если выбрать, как говорят в кино, обратную точку, посмотреть сверху, из города, с широкой террасы Мирадеро, то за рекой видны зеленые поля веги – долины, а в ней темнеет дворец Галианы, который построил для своей прекрасной еврейки Ракели «Формозы» король Альфонсо VIII, о чем повествуется в фейхтвангеровской «Испанской балладе», она же «Еврейка из Толедо».

Дворец Галианы – Ракели был построен мавританскими строителями в самом изощренном восточном стиле. Как лабиринт, его окружают шпалерами сады с высокими, стенкой стрижеными кустарниками. Окон со стеклами в доме нет – их заменяют широко открытые проемы причудливой формы, и ветерок свободно продувает летний дворец. Рядом с домом десять ступеней вниз, к бассейну, не для купания – для прохлады. Воды в нем, – только по щиколотку, схваченную браслетом щиколотку прекрасной Ракели. Потайной ход ведет от бассейна за пределы сада. Вместо дверей плотные тяжелые циновки закрывают дверные проемы дворца. Это домашний дом, не крепость, но дом неги и прохлады, оазис посреди пекла кастильского лета.

Во дворец Галианы не водят туристов, это типичная недостопримечательность города. Я сидел в тени у фонтана в полном одиночестве, садовник-хранитель дворца почтительно удалился с моей скромной мздой, предоставив мне иллюзию возврата в старинные дни еврейско-мавританско-христианского Толедо.

Удивительно, что этот цвет мавританской архитектуры расцвел уже под христианским небом, через сто лет после падения/взятия/освобождения Толедо.

Появление мавров в Испании связано, по традиции, с другим местом в Толедо, на берегу реки Тахо, где, неподалеку от моста св. Мартина, видны руины древнего предмостного укрепления, видимо, следы снесенного потоком римского моста. Это Баньо де ла Кава, «купальня Флоринды», прекрасной дочери властителя Сеуты графа Юлиана. Флоринда, которую мавры называли Зораидой, купалась здесь, в загородной тиши, когда последний король визиготской Испании Родриго увидел ее и соблазнил. Разгневанный Юлиан призвал мавров из Северной Африки на погибель королю.

На самом юге гигантского Иберийского полуострова, неподалеку от Гибралтара и Трафальгара, находится городок и мыс Тарифа. В Тарифе – руины старых мавританских укреплений, стен, бастионов со стрельчатыми проемами. Здесь 30 апреля 711 года высадился во главе первого отряда берберов Тариф ибн Малик, капитан Тарика ибн Зиада. Тарик ибн Зиад с его семью тысячами воинов был направлен Мусой, правителем Мавритании, незадолго до этого обращенной в ислам. Имена эти увековечены в географии юга. Именем Тарифа назван городок Тарифа, именем Тарика – Гибралтар, Джабль эль Тарик, а может быть, звучит в этом названии арабское тариф – мыс, как в Трафальгар» – Тариф эль Гарб, Западный мыс.

И сегодня из Тарифы ходит паром в Сеуту и Танжер, и когда едешь вдоль берега к Гибралтару, за узкой полоской моря виден близкий африканский берег и горы Атласа. Великая постепенность мира постигается во время путешествий, иначе кажется: где – Африка, и где – Испания. В старину это было еще яснее: Гибралтарский пролив не разделял, а соединял Испанию и Северную Африку, по словам Тойнби. Магриб и Иберия были в древности одним районом, дальней западной провинцией мира с центром в Риме.

Коренное население Магриба и Иберии близко друг к другу этнически и лингвистически, даже генетические характеристики басков и берберов сходны. Население свободно мигрировало из Магриба в Иберию и обратно, в то время, как Пиренеи представлялись куда более солидной преградой. И свой исторический путь Иберия и Магриб начали вместе, с приходом первых финикийцев-колонистов.

К западу от Гибралтара и Тарифы у берега стоит скала, окруженная стенами, наподобие Тира и Атлита – старинный порт Кадиз, поглощенный в наши дни бесконечным морем пригородов, однообразных черемушек. Старый Кадис (Гадир, от семитского ГеДер, огражденный, или Кадиш, от семитского КаДоШ) был основан финикийцами, мореплавателями из Тира и Сидона, за двести лет до царя Хирама, который в 950 г. до н. э. построил храм царя Соломона в Иерусалиме. Финикийцы основали и Карфаген на магрибском, африканском берегу. Со временем Карфаген стал центром всех финикийских колоний на обоих берегах, от Севильи до Сахары. Так Иберия и Магриб приобщились к семитской сирийской цивилизации, к той части, которая последней пала перед валами эллинизма. Уже после того, как Александр Македонский уничтожил империю Ахеменидов, преемницу царства Давида и Соломона, и принес греческую цивилизацию в Сидон и Иерусалим, дальний отпрыск Сирийской цивилизации, Карфаген, процветал на берегах Западного Средиземноморья.

Вслед за этим Иберия и Магриб оказались на периферии римско-греческой цивилизации – после победы Рима над Карфагеном они вошли в состав римской империи. Самые внушительные следы римского правления на полуострове находятся в Мериде, на португальской границе, маленьком городке, который был когда-то столицей провинции Лузитания, примерно совпадавшей с нынешней Португалией. В Мериде сохранились театр, цирк, мост, триумфальная арка и руины акведука.

Обе страны процветали и при римлянах – Африка дала Риму Апулея, Испания – Сенеку. После распада империи обе страны были завоеваны варварами, франками, свевами, вандалами. Затем визиготы (вестготы), очередные выходцы с германского севера, вытеснили вандалов в Африку и основали королевство со столицей в Толедо.

Правление визиготов не изменило массы коренного населения – насчитывавшие перед началом мавританского вторжения около ста тысяч человек визиготы «безуспешно пытались ассимилировать 3–4 миллиона испанцев Среднеземноморья» (Иен Робертсон). Поначалу визиготы придерживались арианского толка христианства, как и прочие варвары – за важным исключением франков, сразу принявших католичество.

Как и в большинстве религиозных расколов, тут дело не только в теологии. Оказавшись на территории бывшей Римской Империи, да еще и в положении властителей, варвары попали в переплет: несмотря на всю свою силу и военное могущество, они ощущали свою неполноценность рядом с богатыми и культурными экс-римлянами – жителями Прованса, Юга Испании, Италии. Два общества – военных правителей-варваров и местных жителей, экс-римлян – не смешивались на протяжении сотен лет. Большинство варваров предпочло, в таких обстоятельствах, придерживаться несколько другой веры, чем завоеванное население, и так арианская ересь стала отличительным знаком военной касты.

Франки приняли католицизм и поэтому получили поддержку церкви – важнейшей институции, оставшейся от Империи. Франки раньше прочих варваров слились с завоеванными ими местными жителями, в то время как державшиеся арианской веры восточные готы были разбиты и (номинально) изгнаны из Италии. Визиготы со временем – возможно, слишком поздно – обратились в католицизм и обрели новую миссию – стремление к единообразию и унификации.

При империях меньшинствам живется неплохо: имперские власти защищают их от местных доминирующих групп. Меньшинствам еще лучше без государства, когда не существует власти и органов государственного подавления, которые могут оказаться в руках большинства. Если не было б центрального правительства в Ливане, мусульмане и христиане не должны были б убивать друг друга за контроль в государстве. Не было б центрального правительства на Кипре, в Северной Ирландии, Бельгии – не было б и спора о господстве. Сейчас, если центральное правительство ослабевает, есть тенденция считать такое состояние временным, и борьба за господство в стране только возрастает – чтобы к моменту консолидации власти получить контроль в государстве. Но если б люди восприняли такое состояние как постоянный, а не преходящий фактор, то положение меньшинств – а все мы меньшинства – стало б более прочным.

По законам диалектики крайности сближаются – коммунистическое безвластие и имперское правление, эти две крайности довольно хороши для меньшинств, для «решения национальных проблем». Хуже всего для национальных проблем – национальное государство, самый популярный вид государства в XX веке. Это прекрасно видно на примере нынешней Африки, где создание национальных государств обернулось страшной тиранией для меньшинств в Уганде, Нигерии, Родезии-Зимбабве, Эфиопии и других странах. У меня нет сомнения, что независимые Закавказские Советские республики давно устроили бы страшную взаимную резню, если б не имперская власть Москвы.

Визиготы, тем не менее, стремились создать в разномастной послеимперской Испании – национальное государство. Они поставили перед собой задачу унифицировать полуостров, что вовсе не устраивало жителей различных испанских провинций.

Поэтому, когда Тарик и Муса высадились на испанском берегу, население встретило их, как избавителей. Но за мавров были и другие факторы – население Юга Испании культурно, этнически близко населению Севера Магриба; все испанцы страдали от унификационных мер визиготских властей; мавры были передовым отрядом самой передовой и динамичной цивилизации своего времени. Битва меж Тариком и Родриго, последним королем визиготов, произошла на берегу Гвадалете, неподалеку от приятного городка Херес де ля Фронтера. Городок этот славится не римскими руинами (хотя он был основан при римлянах), но виноделием, что можно пожелать каждому городку. В Хересе делают знаменитый херес, английский шерри, благородный напиток, который англичане и испанцы пьют до, после и вместо обеда – но не во время оного. Винодельни называются бодега, и в любой бодеге можно попробовать все сорта шерри. Среди самых знаменитых: Сандеман, Гарви, Уильяме и Хуберт – английские имена былых хозяев. Англичане, бывшие хозяева бодег, остались в Хересе, переженились с местной знатью, и продали бодеги международным «мультинациональным» корпорациям. Но методы изготовления шерри остались надежно старинными – вино не терпит новшеств.

В пяти километрах от Хереса стоит древний монастырь Картуха де Херес, куда пускают только мужчин, а за ним – берег Гвадалете, где и произошла решительная битва между маврами и визиготами. В этой битве готы были разбиты, и мавры продолжили победоносный поход на север. Только горы на побережье Бискайского залива остановили мавров, и там возникли северные христианские королевства. Со временем Южная Испания стала страной мавров, продолжила свою древнюю связь с Севером Магриба, а Северная Испания – Астурия, Галисия, Кастилия, Леон, Наварра и Страна Басков, Арагон и Каталония – стала христианской и укрепила свою связь с прочими европейскими экс-провинциями Римской империи.

И здесь, как и в Палестине, пришельцев-арабов и берберов было немного, но они смогли значительно повлиять на родственный им народ Южной Испании и создать таким образом одно из высших достижений человеческого духа – испанскую мавританскую цивилизацию.

Центром этой цивилизации стала Кордова, сейчас – маленький, пыльный, жаркий городок, некогда – великая столица, соперничавшая с Багдадом и Константинополем, лежит в верховьях реки с понятным арабским названием Вади аль-Кабир, Большая Река, Гвадалкивир, к югу от естественной границы Севера и Юга – горной гряды Сьерра Морена, где когда-то бродил Дон Кихот и разбойники.

Кордову сделали своей столицей Омейяды, лучшая мусульманская династия, которая некогда правила Святой землей, и оставила нам роскошные сооружения в Иерусалиме и Иерихоне. Омейяды, мои любимые правители, чтили Иерусалим превыше Мекки и пеклись о Святой земле, тем более что их главной столицей был Дамаск, неподалеку. Падение Омейядов и воцарение Аббасидов со столицей в Багдаде было концом медового месяца между жителями Святой земли и арабскими завоевателями.

Аббасиды уничтожили – буквально – всех членов царского дома Омейядов, кроме одного, принца Абд эр-Рахмана, и тот, после приключений, достойных «Тысячи и одной ночи», бежал в обличии погонщика верблюдов, на крайний Запад мусульманской ойкумены, Дар уль Ислам – в Мавританию, а затем в Испанию. Там он, проявив незаурядное мужество и таланты дипломата, смог стать правителем новой мусульманской Испании. В тени своих садов он писал стихи, полные тоски о Плодородном Полумесяце Сирии и Палестины:

В Кордове, в царских садах, увидал я зеленую

Пальму – изгнанницу, с родиной пальм разлученную.

– Жребии наши, – сказал я изгнаннице, – схожи,

С милыми сердцу расстаться судилось мне тоже.

(пер. В. Потаповой)

Его потомки взяли себе титул халифов Кордовы, сравнявшись званием с халифами Багдада.

В центре старой Кордовы – потрясающее сооружение, одна из самых больших мечетей мусульманского мира, которую испанцы называют просто Мечеть – Ла Мескита. В жаркий день войти в нее – отдохновение. Внутри царит полумрак, колонны стоят густым лесом. Туристы из Саудовской Аравии сидят на полу на принесенных с собой ковриках напоминанием о былых временах. Потрясает отличие Ла Мескиты от соборов, построенных в Испании после мавров, вроде Толедского собора: соборы, с их невероятной высотой, превращают человека в карлика, в то время как в мечети Кордовы человек сразу ощущает себя как дома – своды не так далеко, а колонны делят бесконечных размеров помещение на множество отдельных, уютных покоев, в то же время сохраняя связь между ними и между всеми молящимися.

Ла Мескиту дважды расширяли, но от первого михраба не осталось следа. Второй михраб был построен Абд эр-Рахманом II, а Третий – Хакимом II в 965 году. Третий – наиболее пышный и удивительный из них, но и второй великолепен. Вокруг михраба – следы, оставленные коленями пилигримов, трижды обходивших вокруг него, как обычно поступают мусульмане в Мекке. Дело в том, что Омейяды повторили в Испании прием, использованный ими в Иерусалиме, где они пытались заменить хадж в Мекку поклонением на Храмовой горе в Иерусалиме. Испанские Омейяды также старались заменить хадж в дальнюю Мекку паломничеством в мечеть Кордовы. В центре мечети безумные завоеватели построили церковь, торчащую бессмысленно меж колонн.

Рядом с мечетью – еврейский квартал Кордовы, с его узкими «восточными» улочками, домами с тенистыми двориками, колодцами, синагогой – память о городе Маймонида. Для евреев время мусульманского правления было золотой порой, которую неизвестно, с чем сравнивать. Евреи были тогда врачами, послами, философами и поэтами; в атмосфере свободы и терпимости, установленной Омейядами, они смогли забыть о визиготских попытках установить кровавое единообразие. Мусульманская Испания отличалась терпимостью – значительная часть населения осталась христианской, и правители не принуждали никого обратиться в ислам.

Еще более великолепен еврейский квартал в Севилье, ниже по Вади эль Кабир, по Гвадалквивиру. Баррио Санта Круз, как он называется в наши дни – символ романтической Испании, его патио роскошны, стены домов белоснежны, аромат лимонов и апельсинов стоит в перегретом воздухе – температура летом в Севилье – как в Тивериаде на берегу Кинерета – Генисаретского моря. В отличие от еврейского квартала Кордовы, Баррио Санта Круз был давно открыт художниками и превращен в «Старый Город» – там множество кафе и магазинов. Все же стиль сохранился, и даже названия улиц с их древней символикой: улица Воды ведет на площадь Жизни. Рядом с еврейским районом – дворец испанских королей, с его арабским названием эль Каср, Альказар. Он был основан при маврах, но практически перестроен уже после перехода Севильи в руки христианских королей, то есть в тот же период, что и дворец Галианы в Толедо. Этот стиль – мавританской постройки при христианских правителях – именуется мудехарским – мудехарами называли мавров в христианской Испании, в то время как христиане, жившие в мусульманской Испании, назывались мозарабами. Самый внушительный зал дворца – Зал Посланников, Салон де Амбахадорес, с полукруглым сводом, напоминающим звездное небо, выполненный в роскошном мавританском стиле – в нем, считают, королева Изабелла встречала Колумба. С двух сторон этого зала – два очаровательных мавританских патио – дворика, напоминающих – отдаленно – патио Американской Колонии в Иерусалиме: Патио де лас Донселлас с мраморными колоннами и патио де лас Муньекас, Дворик Кукол, с двумя кукольными личиками на арке.

Вообще дворы, внешние и внутренние, с садами, фонтанами, колоннами – такая неизбежная и основная черта восточной жизни, смешивающей сад и дом, столь прочно разделенные в западной традиции. Внешним патио Аль Касра соответствуют внешние сады, восхитительное место для прогулок, предвосхищающие еще более пышные сады Хенералифа в Гранаде.

От мечети Севильи остался только минарет, Хиральда, одно из чудес Испании, восхитительный дворик Патио де лос Маранхос и ведущие туда ворота Пердон. Интересно, что мечеть Кордовы лишилась своего минарета, и вместо него стоит колокольня, построенная христианскими королями. На месте мечети Севильи стоит собор, огромный и удивительно неинтересный– в нем одна из нескольких могил Колумба, саркофаг, который несут на плечах бронзовые воины. Черты Хиральды можно разглядеть в Белой башне Рамлы.

Севилья славится рядом литературных реминисценций – на краю садов Мурильо стоит маленькая статуя севильца Дон Жуана, на площади Жизни гиды указывают на дом Севильского цирюльника Фигаро, неподалеку – дом, где жил Вашингтон Ирвинг, а старое здание университета было когда-то сигарной фабрикой, где цыганка Кармен крутила сигары на смуглой ляжке.

Есть еврейский район и в Толедо, где сохранились две синагоги – Санта Мария ла Бланка и Транзите, обе роскошные, восточные, построенные мавританскими мастерами мудехарами уже после победы христиан. Синагоги стали церквами, мастерскими, приютами и складами, пока их не реставрировали. Первая, с рядами колонн, была главной синагогой города, а вторая, с сохранившимися надписями на иврите, была семейной синагогой Шмуэля Леви, государственного деятеля, министра при Педро Жестоком, строителе Алькасара в Севилье. Педро, не напрасно заслуживший свое прозвище – он вероломно убил гостя, правителя Гренады, чтоб овладеть его бриллиантами – хорошо относился к евреям, и когда он был свергнут и убит своим незаконорожденным братом Энрике де Трастамара, звезда евреев Испании закатилась – Изгнание приближалось.

Следы евреев в Испании опровергают сионистский миф о «тяжелой судьбе вечно гонимого народа». Повсюду дворцы евреев стоят рядом с королевскими дворцами. Но тут же видно, что евреи всегда поддерживали наименее симпатичных правителей. Когда народу было плохо, евреям было хорошо – и это правило со временем приводило к катастрофе. Не принявшие Христа, евреи повсюду продолжали свою извечную войну с коренным населением, войну, которую они сегодня ведут и в Палестине.

Происходившее в те далекие годы в Испании может напомнить нам историю Палестины. Загнанные на север христиане Испании выбрали себе идеологию, во многом напоминавшую сионизм. Они стремились к возврату в свои исконные места – ведь вся Испания до прихода мавров была христианской. Они игнорировали тот факт, что большинство населения Южной Испании никуда не бежало, но осталось на месте, и частично перешло в ислам, и даже оставшиеся христианами южане подверглись влиянию терпимого Кордовского халифата с его плюрализмом. Они игнорировали тот факт, что население Юга и Центра Испании встретило мавров с распростертыми объятиями, что между пришельцами и местными жителями не было этнической и культурной пропасти.

Христиане Севера предпочли более простую мифическую историю: мавры покорили Испанию, мавров надо изгнать и возвратить Испанию – испанцам. Иными словами, как будто речь шла о совершенно чужом, ином народе, который можно прогнать, но сохранить свой народ и свою землю.

Символом этого мифа является история маленькой церкви в Толедо, Санто Кристо дель Луз. Толедо стал мавританским в 712 году, и был отбит самим эль Сидом Кампеадором, героем Реконкисты, в 1085 году, триста пятьдесят лет спустя. Со стороны дивных ворот Пуэрта дель Соль, на подъеме в город, стояла мечеть, бывшая визиготская церковь. Когда эль Сид и его сюзерен Альфонсо VI вступили в город после семилетней осады, скакун Сида, Бабьека, преклонил колена у мечети. Христианские воины увидели в этом знамение, подняли одну из плит пола и нашли под ней распятие и теплящуюся лампаду – так, в подземелье, сохранился свет христианства на протяжении сотен лет владычества ислама.

Но все было не так просто, как предлагает эта легенда. Христиане Толедо хорошо встретили мавров в 712 году, и жили неплохо на протяжении всего мусульманского периода. Победа христианского короля мало что изменила: мавританское искусство мудехаров цвело в городе и после возврата христианского правления. Поначалу завоевания Реконкисты казались скорее изменениями сюзерена, феодальными завоеваниями, чем тотальной идеологической войной.

Христианские короли Северной Испании научились терпимости у мавров, они ценили испанско-мавританскую культуру. Когда Фернандо III осаждал Севилью, он пообещал перебить всех защитников, если они повредят знаменитый минарет города, Хиральду. С другой стороны, в результате давления с Севера, на мавританском Юге произошли перемены – на помощь были призваны племена из Магриба, и те принесли с собой более суровый и воинственный дух.

Терпимость была обречена, а с нею и особая испанская мавританская цивилизация, когда христианам с Севера удалось врезаться в Андалусию. Андалусия ближе всего к северу Магриба, и не удивительно, что именно там расцвела мусульманская Испания.

Какой должна была быть Испания – христианской или мусульманской? Арнольд Тойнби считает, что Испания и Магриб должны были оставаться вместе – христианскими, но, на худой конец, Испания должна была стать христианской, потому что она относится к западноевропейской цивилизации, преемнице римской. Действительно, Магриб был христианским, как и Египет, и Палестина. и Сирия, – и Южная Испания. Но, когда христиане Европы попробовали освободить от мусульман Левант, Палестину, Сирию, они столкнулись с ожесточенным сопротивлением – даже местные христиане не видели в них своих освободителей. Когда испанцы пересекли горы и спустились в Андалусию, когда они пересекли Гибралтар и высадились в Магрибе – они были завоевателями, а не освободителями.

В наш нерелигиозный век достаточно сказать, не вдаваясь в теологические нюансы, что религии в обществе играют роль красителя-детектора включений. Возьмите металлическую пластинку, в которой содержатся невидимые глазу включения, окрасьте ее красителем-детектором, и инородные включения станут ясно видны. Так и религиозные различия – они возникают не потому, и не только потому, что народ убедил тот или иной пророк – но потому, что существовали и ранее глубокие различия между этими народами.

Друзы Ливана возникли, как религиозная группа, только в Х веке, когда Дарази, посланный безумным фатимидским халифом Каира Хакимом, добрался до гор Ливана и обратил туземцев в веру в избранничество Хакима. Но видимо, эта группа населения обратилась в веру друзов потому, что она была отличной и раньше. Визиготы держались арианства, потому что они были другими, особыми, и отказались от него, когда различие между ними и местным населением стало исчезать.

В сердце Прованса на вершине стоят руины замка и города Ле Бо, родного брата разрушенных замков и городов Святой Земли. Это трогательное место – меж развалин растут оливковые деревья и виноградники. Если судьба не даст мне дожить свой век у родника в горах Иудеи – окрестности Ле Бо были бы моим вторым выбором. Здесь, под знаменем крестового похода против альбигойцев, северяне Франции уничтожили самобытный Прованс, эту французскую Андалусию, и покорили его на века.

Во время религиозных войн той поры южане проигрывали – в Провансе, где северяне произвели неслыханные жестокости, в Андалусии, где победа Севера обернулась еще хуже – изгнанием.

Смешно подходить к истории со словами «что должно было б быть», но я не побоюсь и скажу: Юг Испании должен был остаться мусульманским, христиане Севера не должны были доводить до абсурда идею возврата.

Но у исторических процессов есть своя динамика. По мере того, как христианские короли перли на юг, исчезала терпимость, свободомыслие гибло, крепла инквизиция. Видимо, есть подспудная связь между несправедливым завоеванием и тиранией, и покорявшие мавританский юг испанцы-северяне лишились своей свободы одновременно с маврами.

Мавры не были «внешними врагами» – мавританская культура стала к тому времени частью жизни Юга Испании, поэтому христианские короли должны были заняться не «изгнанием мавров», но эксорсизмом мавританского духа. Это возродило наследие визиготских королей – стремление к культурной, национальной и религиозной однородности, что оказалось самоубийственной погоней за химерами. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что не все народы созданы для счастливой однородности. Великие культуры расцветали только в условиях плюрализма и увядали после ликвидации докучливого ирританта, оказавшегося залогом успеха. В Испании победа однородности была только отложена на семьсот лет благодаря боевой удаче Тарика и Мусы, но в конце концов восторжествовала.

В год окончательной победы христианских королей над маврами, в 1492 г. иудеи были изгнаны из Испании. Десятки тысяч евреев устремились в Магриб, Амстердам, Стамбул, Палестину. В Израиле и по сей день полно евреев с фамилиями Толедано – из Толедо, Алькалаи – из Алькалы и т. д. В Цфате мы увидим, как беженцы из Испании возродили Худерию, еврейский район испанских городов, в Галилее.

Но множество иудеев приняли христианство и остались в Испании навсегда. Из их среды вышли св. Иоанн Божий и св. Тереза из Акилы. Их потомки стали грандами, купцами, частью испанского общества. Интересно, что добровольно принявшие христианство в 1391 году иудеи легко и без проблем слились с испанцами. Как обещал св. Павел: Христос упраздняет вражду между иудеем и эллином. Обращенные из-под палки в 1492 году приняли Христа лишь для виду – и испанцы поняли это, когда крипто-иудеи стали проводить политику круговой поруки, дискриминации христиан, борьбы с церковью. Понадобились долгие годы инквизиции, чтобы справиться с крипто-иудеями, и это оказалось тяжелым испытанием для Испании и для крипто-иудеев. Так история вновь подтвердила – не приняв Христа, иудеи не могут найти покой.

Но изгнание – это всегда ошибка. Ушедшие в Амстердам евреи дали толчок возникновению жестокого капитализма, уехавшие в Америку занялись работорговлей, уехавшие в Палестину создали Каббалу – мрачный оккультный культ. Ушла энергия и динамика из испанских городов. Сегодняшний Толедо – прекрасный, сонный городок с 50 тысячами населения – четвертью того, что было при Альфонсе VIII. Единственное развлечение милых местных дам – сидеть на главной площади Зокодовер (от арабского сук ад-дауабб – Конский торг) и пить напиток из орхидей орчата, который можно получить и напротив Дамасских ворот в Иерусалиме, где он именуется сахлаб. Мужчины прогуливаются не спеша из бара в бар, обедая закуской тапа под херес. Город живет благодаря туристам, приезжающим посмотреть на достижения мавританских зодчих, на следы плюралистической еврейско-мавританско-христианской культуры. Жизнь, динамика исчезли.

Еще более безумным оказалось изгнание мавров и уничтожение их культуры. Ведь Испания – страна, где в свое время победил рабби Кахане. Израильтянину интересно посмотреть на Юг Испании в первую очередь с этой точки зрения – что может произойти со страной через пятьсот лет после полной победы кахановского сионизма. Для израильтянина или палестинца приезд в Андалусию подобен возврату домой. Те же вади, террасы с оливковыми деревьями, акведуки, родники, сабилы-фонтаны с родниковой водой, руины крепостей времен крестоносцев, арабские, понятные названия мест, массы пришлого населения: страна, которая лишилась своего коренного населения и была населена заново. Главная река – Вади эль Кабир, Большое вади. Долина Вад эль Фара, Гвадалаферо, похожая на мечту бедуина или на исполнение пророчества Иоэля (3:18) – она похожа на вади Святой земли, но в ней течет полноводная река, вьющаяся, как змейка и напоминающая Иордан. Последняя столица мавританской Испании – Гранада – Карната, расположенная на горном отроге – Карн. Гранада – эпицентр поздней мавританской Испании, напоминает чем-то неуловимым Акку крестоносцев: последний след заморского влияния.

У въезда в город – арка с тремя разрезанными гранатами – каламбур, основанный на народной этимологии. Арку построил Карл V, но гранаты разрезали католические короли Изабелла и Фердинанд в тот же роковой 1492 год, то есть без малого через восемьсот лет после прихода ислама и мавританской культуры в Гранаду. Иными словами, в королевстве Гранады не было людей, которые восприняли бы это завоевание как освобождение, и во всей Испании не было людей, которые могли бы претендовать на земли Гранады. Короли Гранады старались жить в мире с христианскими королями, и даже послали отряд им на помощь в войне против своих единоверцев в Севилье. Последняя династия королей Гранады была установлена ибн эль Ахмаром за 250 лет до падения города, а последним был король Боабдил, или «Малютка-король».

Именно в Гранаде – Карнате был достигнут апогей мавританской испанской культуры – несколько декадентский, перезрелый и сладкий. Главный памятник ее – Красный Форт, аль Кала аль Хамра, Альгамбра. Вашингтон Ирвинг нашел этот дворец и крепость в полуразрушенном состоянии, она потрясла его, и он обратил внимание испанцев на гибнущую красу. Испанцев начала XIX века Альгамбра интересовала так же мало, как сегодняшних израильских поселенцев – ближайшая гробница шейха. Сегодня они посещают дворец – как Лувр или другую иностранную диковинку. Ведь у цивилизации Гранады не было преемниц. Альгамбра не похожа по стилю на Мескиту, мечеть Кордовы. В Кордове еще доминировало влияние сирийско-палестинского стиля, прежней метрополии Омейядов, Гранада целиком относится к мавританскому стилю, напоминая дворцы Марокко. Снаружи она довольно проста – мавританские правители старались «во избежание дурного глаза» не показывать роскоши. По декадентскому дворцу Альгамбры удивительно хорошо гулять – надо только железной рукой отклонить предложения местных гидов, «мало знающих, чрезмерно болтливых, куда-то торопящихся и постоянно ссылающихся на Вашингтона Ирвинга», как сказал У. Кларк в 1849 году.

Любой зал и двор Альгамбры – подлинный перл. Зал Посланников – Салон де Ембахадорес – высокий, со сводом-куполом, напоминает Зал Посланников в Севилье, но еще более элегантен, и вид из окон лучше: севильский дворец Алькасар стоит на ровном месте, а Карната – на вершине холма, и из окон дворца можно увидеть зеленые сады внизу и снежную гряду Сьерра Невада на недалеком горизонте.

Королевский зал Сала де лос Рейос, интересен своими совершенно европейскими фресками на потолке в нишах. Они были, видимо, выполнены итальянским художником – на рисунках изображены люди: воины, охотники, любовники. Королевство Гранады осознавало, что оно оторвано от Магриба и от прочего мусульманского мира, что маврам придется жить в христианском окружении. Видимо, мавры Гранады были готовы оевропеиться – христианское влияние чувствовалось не только в этом – в узорах и сводах сказывалось влияние готики Толедского собора, этого самого не-мавританского здания Кастилии. И тут напрашивается сходство с крестоносцами Акки, крохотное королевство которых смогло вписаться в картину Ближнего Востока, дружило со своими мусульманскими соседями и поддавалось их влияниям. Но железный упрямец султан Байбарс, мусульманский эквивалент Изабеллы и Фердинанда, все же стер крохотное королевство христиан с карты Палестины и превратил все побережье в пустыню.

Католические короли взяли Гранаду почти без боя – глядя на роскошь и декаданс дворца, понимаешь, что обитателям утонченной и изнеженной Карнаты было не до войн. Карната была обречена в любом случае: если бы маврам удалось привести снова своих суровых единоверцев из пустынь Магриба, их культура рухнула б, или по крайней мере, заглохла на долгое время. По договору маврам были отданы долины Аль-пухары, лежащие между двумя горными грядами – Сьерры Невады и Сьерры Контравесы. Если вся Андалусия печальна, Альпухара печальна трижды. Ключи бьют в складках гор, и немногие потомки мавров останавливаются у них напиться и напоить своих мулов. Городки и деревни все еще прекрасны. Альпухара – для меня, по крайней мере – оказалась самым прекрасным и трогательным местом во всей Испании. Тут растут многочисленные смоковницы, зреет виноград, благоухают лимонные рощи. Но и здесь чувствуется, что люди, создавшие эту долину, ее хозяйство, исчезли.

Динамика завоевания была такова, что через семь лет после взятия Карнаты маврам Альпухары был предоставлен выбор – немедленное крещение или изгнание. Но и крещение не помогло – в 1570 потомки мавров были рассеяны по Испании, и в 1609 крещенные мавры – мориски – были изгнаны. И тут никакой прибыли завоеватели не получили: до завоевания Гранада с двумястами тысячами человек населения была одним из самых важных городов Западной Европы, после изгнания она зачахла, и стала дальним провинциальным местечком.

Судя по описаниям современников и по сохранившимся сооружениям, сельское хозяйство Андалусии при маврах было невероятно развитым – мавры принесли водяное колесо, разработали источники, выкопали каналы для орошения и вели интенсивное горное сельское хозяйство, напоминающее палестинское, но с той существенной разницей, что в Андалусии больше воды. Завоеватели-христиане презирали занятия сельским хозяйством и торговлей – это считалось мавританским или еврейским делом, в то время как христианину пристало быть воином или священником. Неудивительно, что с изгнанием мавров и евреев начался глубокий упадок испанского хозяйства. Следы былого развития сельского хозяйства наиболее ясно видны в Альпухаре – ведь там мавры задержались дольше всего.

Я пришел в Альпухару через горы, перевалив через снежный хребет Сьерры Невады, самых высоких гор Испании. Где-то в этих горах король Боабдил бросил последний взгляд на оставленную, утерянную Гранаду, испустил ultimo suspiro de moro (последний вздох мавра, как называется это место) и зарыдал. По преданию, его мать сказала ему: не оплакивай как женщина то, что ты не смог защитить как мужчина. Филипп Гдалья написал в 20-х годах книгу «Что было б, если мавры победили в 1491». Он считает, что Гранада смогла бы удержаться, и стала бы великим центром наук и культуры, и даже получила бы в 1920 году от Лиги Наций мандат на управление Испанией. Возможно, мир, в котором крестоносцы смогли бы остаться в Акке, а мавры – в Гранаде, был бы лучшим, чем тот, что возник в результате бескомпромиссной конфронтации.

Если погода хорошая, то можно пересечь горы и на машине. Хорошая дорога идет до Парадор Насиональ де Сьерра Невада, затем похуже, к Колладо де Велета. Оттуда проще пересечь котловину около вершины Велета и оказаться на горных лугах, круто спускающихся к гидростанции, откуда тропа ведет к селу Пампанейра, уже в Альпухаре. Название «Пампанейра» указывает на то, что жители села пришли с дальнего северо-запада Испании, из Галисии – после изгнания мавров власти привезли колонистов из старых христианских областей страны.

В Пампанейре на площади бьет родник с красивым сабилом, но видно, что старые поливные методы обработки земли больше не используются. Однако окончательное доказательство тому, что изгнание мавров убило душу Андалусии, можно найти на побережье, на солнечном берегу Коста дель Соль. Это сотни миль тесно стоящих многоэтажных зданий и бетонных вилл, забитые ларьками для гамбургеров, сосисок, кислой капусты, пива, – пожалуй, самые удручающие километры на всем средиземноморском побережье. Коста дель Соль принадлежит англичанам, немцам, голландцам – жителям Северной Европы, у которых нет своего теплого моря.

Северяне побогаче купили себе эти виллы и аппартаменты, победнее – приезжают сюда тысячами и сотнями тысяч, лежать на горячем песке у моря и греть промерзшие тела. Коста дель Соль – пластмассовое место, оно нигде не находится, это бесконечная полоса отчуждения, no man’s land.

Туристы Коста дель Соль не покидают своей полосы – их не интересует Андалусия или Испания, и ее там нет. Зато в городках на побережье открыты сотни дискотек, ресторанов с национальной кухней туристов, короче – идет приморская курортная жизнь. Даже городки подальше от побережья, вроде Михаса, которые двадцать лет назад считались «очаровательными деревушками», превратились в типичные туристские ловушки, усеянные магазинами с сувенирами.

Приморский туризм, по-моему – самая отвратительная форма туризма, потому что уже в силу простоты он привлекает сверх-эксплуатацию и уничтожает побережье. Десять атомных бомб не смогли бы разрушить Коста де Соль так основательно, как «прогресс» и «развитие». И это тоже вызвано происшедшим без малого пятьсот лет назад изгнанием мавров – у земли не было хозяина, который смог бы пресечь эксплуатацию и захват. Ведь Юг Франции, побережье Италии и Греции, хоть и пострадали от приморского туризма, все же остались частью Франции, Италии, Греции; народы этих стран были слишком сильны, их связь с землей была слишком сильна, чтобы отдать ее за доходы. Но бесхозная, завоеванная мечом Андалусия по сей день не нашла себя.

Выселенные мавры, пережившие травму изгнания, не смогли воссоздать своей культуры в Магрибе, и Северная Африка осталась диким Варварским берегом. Они расточили свой культурный потенциал в Кордове и Гранаде. Испанцы, разрушив мавританскую культуру, вошли во вкус и уничтожили позднее цивилизации Южной Америки, и, в конце концов, превратили свою страну в отсталые задворки Западной Европы. Интересно, что переселенные пятьсот лет назад северяне в Гранаде и Севилье активно поддерживали фашистский режим Франко и отличились жестокостью в расправах с республиканцами. Учрежденная для борьбы с маврами и евреями инквизиция просуществовала до наполеоновских войн и успешно гарантировала стагнацию испанского общества, его интеллектуальную и техническую отсталость.

Заметим, что первая фаза Реконкисты не нанесла большого ущерба Испании и испанцам. Когда Толедо перешел в руки христианских королей через три с половиной века после победы ислама, город не зачах, но продолжал развиваться, и лишь немногие мусульмане бежали на юг. В атмосфере терпимости и рыцарственности войны между Севером и Югом не были тотальными, и хотя города и села меняли суверенов, население относилось к этому спокойно. И здесь изгнания и стремление к единообразию, а не политическая трансформация оказались губительными – по крайней мере вплоть до наступления на последние мавританские анклавы в Андалусии, где, возможно, и политический захват без изгнания мог бы обернуться катастрофой.

Израильтянину и палестинцу урок Испании должен быть ясен – изгнание масс населения губит страну не на годы – на века, и приобретенные богатства изгнанников оборачиваются проклятием. Борьба с чужой культурой легко оборачивается разрушением собственной, и угнетение этнического меньшинства может привести к гибели свобод большинства.

Глава XXVII. Восточные евреи заполняют вакуум

На землях Иерусалимского коридора возникли городки и деревни восточных евреев и кибуцы и пригороды европейских евреев. Восточные евреи составляли – и составляют – около 10 % всех евреев мира. Большинство евреев Палестины до начала сионистской иммиграции, они были оттеснены европейскими евреями и составляли 10 % от всего еврейского населения страны в 1948 году. Но, после изгнания палестинцев, правительство Бен Гуриона нуждалось в людях – не столько для работы, потому что народное хозяйство не могло занять столько человек, сколько для создания еврейского большинства в стране. Других желающих не было – западно-европейские и американские евреи не стремились в Страну Обетованную, где не было работы или заработка; советские евреи не могли выехать. Поэтому сионисты организовали массовую иммиграцию из стран Востока, в основном из двух стран – Ирака на востоке (130 000) и Марокко на западе (260 000).

Правительство могло бы дать восточным евреям землю, попробовать воссоздать крестьянство, изгнанное в 1948 году. Но большинство приезжих были городскими жителями и к земле не стремились. Для восточных иммигрантов возвели сначала бараки – маабарот, – а потом многоквартирные блоки и бетонные дома. Их традиции осуждались как «варварские», патриархальные семейные отношения пошли на слом, восточные евреи были радикально освобождены от своего культурного наследия. «Не позор быть марокканцем, – говорили европейские евреи, и добавляли – но и большой чести в этом нет».

Многие из восточных иммигрантов стали мелкими торговцами на базарах. Другие работали на полях и заводах кибуцов – у тех были деньги, кредиты, техника, земля. Так возник антагонизм между восточными и европейскими евреями.

Помню, как меня когда-то удивило, что восточные евреи не считают себя израильтянами. Я работал тогда в винограднике кибуца Эн Гев в долине Кинерета. Ранним утром мухтар, староста, привозил в Эйи Гев десятки женщин из Тиверии и окрестных городков на уборку винограда. Здоровые, смуглые, немолодые и некрасивые, все до одной еврейки из стран Востока, они говорили между собой по-арабски, и мухтар был единственным посредником между ними и кибуцниками – выходцами из Европы и их детьми. Женщины снимали виноград с лоз, клали гроздья в ящики, а кибуцники ставили ящики на подводу. Затем я приторачивал свой допотопный трактор к подводе и вез виноград в Цемах, на перекресток дорог, ведущих на Бет Шеан, Тиверию, Эль Хамму и Курси – там, где раньше стояла арабская деревня Саммак, а теперь – районный кибуцный завод по упаковке винограда.

Дорога Цемах – Эн Гев, узкая, неровная, была тогда единственной дорогой на Голанское плато, по ней то и дело шли грузовики наверх. Они противно гудели, требуя, чтоб я освободил дорогу. С точки зрения правил дорожного движения они были правы, но если бы я то и дело съезжал на обочину, виноградный сок вместо спелых гроздьев привез бы я в Цемах. Поэтому весь день занимался я нескончаемой бескровной дуэлью с шоферами грузовиков – кто первым свернет с дороги. В пору уборки винограда температуры у Кинерета легко заходят за 40 градусов. У трактора не было ни крыши, ни навеса, ни кабины, поэтому я гонял в одних шортах и сомбреро и загорел дочерна. Женщины спрашивали меня: «Миэйзо эда ата?» («Какого ты роду-племени?») и предлагали выбор: марокканец, ливиец, румын или израильтянин. Русских тогда еще не было, а израильтянами они называли выросших в Израиле детей европейских – ашкеназийских – евреев. Когда я говорил им, что они и их дети – тоже израильтяне, они с сомнением в голосе соглашались: «Да, но…» С годами это ощущение – что ни сами восточные евреи, ни их дети не станут израильтянами – крепло, в особенности в так называемых городах развития – в черте оседлости восточного еврейства. Амос Оз, «израильтянин», как сказали бы сборщицы винограда из Эн Гева, описал в одном из очерков своей книги «Где-то в стране Израиля» визит в такой неразвивающийся городок Бет Шемеш.

Там он столкнулся с безумной, животной ненавистью к «ашкеназам». Молодые восточные евреи говорили с Озом, как с врагом – по восточному обычаю, даже врагу, если он приезжает в гости, не перерезают горло, а предлагают кофе, но вражды это не отменяет. Они рассказали ему свою версию Сотворения: ашкеназы привезли их родителей насильно в страну Израиля, чтобы здесь их эксплуатировать, выжимать их пот, использовать на черных работах. Затем пришла Шестидневная война 1967 года и освободила их – появились арабы, более дешевая рабочая сила, и надобность в эксплуатации восточных евреев исчезла. Потому теперь ашкеназы требуют отдать арабские земли арабам – чтобы снова эксплуатировать восточных евреев.

О том, как организовали «привоз» восточных евреев, рассказывает Том Сегев в своей книге «1949». «Израиль делал все, чтобы евреи Ирака не смогли остаться в Ираке, чтобы они опротивели населению. Этой цели служила шумная кампания против Ирака и его представителей за рубежом. Хотя израильские руководители прекрасно знали, что ничего подобного не происходит, они распространяли слухи о массовых казнях евреев в Багдаде, устраивали демонстрации перед ООН и перед иракскими посольствами, угрожали погромами арабского населения Палестины. В результате этого иракский парламент принял решение об изгнании иракских евреев. Уже после этого произошел взрыв в багдадской синагоге, в чем упорно обвиняли посланцев израильского «Мосада». И хотя это обвинение доказано не было, сам факт его указывает, что иракские евреи считали его вполне возможным».

Сегев не прав: причастность сионистов к взрывам в синагогах Багдада была доказана в судах. Иегуда Таджар, эмиссар из Тель-Авива, был арестован в Багдаде – его узнал палестинский беженец – и он сознался, что его группа организовала взрывы. Через 10 лет он вернулся в Израиль и подтвердил свой рассказ. Книга Наима Гилади (вышла в Америке в издательстве «Данделион Пресс») содержит подробности деятельности группы «Движение», подложившей бомбы. Рассказы очевидцев и участников терактов были напечатаны и в израильском независимом еженедельнике «Ха-Олам ха-зе», и в издании Черных Пантер в 1972 году.

Ближневосточный корреспондент английской газеты «Гардиан» Дэвид Херст в книге «Ружье и оливковая ветвь» (Фабер и Фабер, 1977) описывает:

«Массовая иммиграция евреев из Ирака была вызвана тремя возрастающей мощности взрывами в синагогах Багдада. Со временем выяснилось, что взрывы были произведены агентами израильской разведки. Другим мощным фактором были беспрерывные сообщения в американской подсионистской прессе о «близящихся погромах» в Ираке (как это напоминает разговоры о неминуемых погромах в России в 1990!). Сассон Кадури, главный раввин Ирака, писал в своих мемуарах: «К середине 1949 пропагандистская война в Америке началась не на шутку. Американские доллары должны были спасти иракских евреев – вне зависимости от того, нуждались ли они в спасении. Каждый день были погромы – на страницах «Нью-Йорк Таймс», в корреспонденциях из Тель-Авива. Почему никто не спрашивал нас?.. В Ираке стали появляться сионистские агенты, пользующиеся общим напряжением в стране и сулящие золотые горы евреям. Начались требования разрешить массовую эмиграцию, стали обвинять иракское правительство в том, что оно преследует евреев».

И наконец под давлением демонстраций и торгового бойкота иракское правительство капитулировало и издало указ о массовой эмиграции евреев – практически об изгнании. Нечего говорить, что в Израиле иракские евреи нашли не золотые горы, но положение на самом дне общества. Так сионизм еще раз показал свое жестокое лицо, – завершает Дэвид Херст свой рассказ.

И в других местах создавалась истерия, оказывалось давление на то или иное арабское правительство – и в результате в Израиль шла еще одна волна восточных иммигрантов.

Египетские евреи поехали в Израиль после того, как израильская разведка, используя местных египетских евреев, подложила бомбы в американское и английское посольство, стараясь стравить державы Запада и Египет. Они также подорвали здание почты, два кинотеатра, устроили пожар на железнодорожном вокзале. Утверждают, что диверсанты были обнаружены не без помощи советского двойного агента, внедренного русской разведкой в «Мосад».

Поначалу израильская пресса реагировала на разоблачения из Каира ожиданным образом. Гаарец писала, что «египетское правительство позаимствовало у нацистов их приемы и ничтоже сумняшеся выдумывает совершенно фантастические и антисемитские обвинения». Джерузалем Пост сравнивала процесс с инквизицией, однако, под давлением свидетелей, Израилю пришлось признать, что взрывы были вызваны его агентами. Разразившийся скандал, называемый в Израиле «эсэк биш», «позорная (или неудачная) история» привел к падению правительства Бен Гуриона. Но египетские евреи после этого почувствовали себя крайне неудобно и эмигрировали в массе, частично – в Израиль, но большей частью в Англию и Францию.

Подобные методы применялись и к иммигрантам из Польши, Чехословакии и других восточно-европейских стран. «Моссад» перехватывал письма иммигрантов своим родственникам, если в них содержалась критическая картина жизни в Израиле. Знаменитый «погром» евреев в послевоенной Польше в Кельце (Kielce) был, видимо, спровоцирован сионистами. В этом смысле судьба восточных евреев не так уж отличалась от судьбы прочих иммиграционных волн после 1948 года – но их дискриминация в Израиле помогла им сохранить в памяти приемы, повлиявшие на их приезд, и увековечила их вражду к «израильтянам». Вместо того, чтобы сердиться на сионистский истэблишмент, они обратили свою ярость на всех ашкеназов.

Несколько лет назад на здании ритуальной купальни в иерусалимском районе Бака, где стоят красивые арабские дома (их жители были изгнаны в 1948 году, и их место заняли восточные евреи) появилась огромная надпись «Ашкеназов – в Освенцим». Эту надпись обыграл иерусалимский русский художник Михаил Гробман – он включил ее в одну из своих картин, что вызвало массу протестов. Надпись осталась там и поныне.

Но и тут конфискация земель и домов не пошла впрок новым жителям. Как-то раз моя непослушная ослица Линда порвала веревку и удрала из сада в поисках зеленого пастбища. Осиротелый, с веревкой в руках бродил я по окрестным долинам около Эн-Карема, спрашивал прохожих, не видали ли они серой ослицы с коричневой полосой по крупу. Одни в ответ упоминали Саула, который тоже искал ослицу, а нашел корону, другие крутили рукой у виска. На главной улице Эн Карема я обратился к человеку в восточной ермолке. Он посмотрел на меня внимательно, вычислил «западное» происхождение и ответил: «Жаль, что всех вас Гитлер не сжег». Такой реакции мне не доводилось встречать ни в одном из палестинских сел, где у жителей объективно больше оснований для ненависти к евреям.

История Эн Карема после 1948 года – лишнее доказательство тому, что в чужих домах и земле нет благословения. В дома Эн Карема после Изгнания поселили восточных евреев. Они страдали – сейчас трудно понять, почему, – и требовали, чтобы им дали шикун, квартиры в бетонных домах пятидесятых годов. Возможно, в арабских домах они чувствовали, что они превращаются в арабов, а этого им не хотелось. Со временем художники и прочие люди со вкусом и деньгами, европейские евреи, заметили Эн Карем и купили по дешевке роскошные виллы, обитатели которых радостно переехали в израильские черемушки. Цены на арабские виллы быстро пошли на миллионы долларов, и ненависть оставшихся восточных евреев к европейским росла с той же быстротой.

В «Путешествии к правоверным» Нэйпола в описании Пакистана содержится ряд замечаний, позволяющих заметить любопытную параллель между исламским Пакистаном, возникшим в части Индии, и еврейским Израилем, возникшим в части Палестины: «Мусульмане Индии пробудились в тридцатых годах. Их обуяла двойная ненависть к иностранцам и к индусам. Поэтому Пакистан построен на ненависти. Затем они стали делить собственность индусов, бежавших из Пакистана. Многие, пришедшие из Индии, получили что-то в обмен на ничто. Таково было отношение к вещам тогда, такое и осталось сейчас».

По сей день восточные евреи помнят, что основной источник всех богатств Израиля, его земли, дома, – были конфискованы в 1948–1955 годах у арабов. Поэтому такое острое ощущение, что их, восточных евреев, обделили при этом великом дележе. Новые иммигранты, в том числе пишущие по-русски, в своих попытках анализировать израильскую действительность, находили корень зла в израильской системе социального обеспечения, далеко не щедрой; например, Виктор Богуславский пишет о том, что он называет «сефардским шоком»: «они открыли для себя институт социальной помощи (3–4 тыс. долл. в год на семью – при абсолютном безделии – хрустальная мечта двух третей населения земного шара). Широкие массы, открыв кормушку, принялись ее сосать». Перенося реганитские филиппики на израильскую почву, русские «правые» забывают то, что помнят ориентальные евреи и знают израильтяне: а) восточных евреев обделили при великом дележе награбленного, б) восточные евреи получают, как и западные евреи, деньги из той же госкормушки, только более простыми, прямыми путями, в) власти нуждались в восточных евреях в первую очередь для изменения демографического баланса, а не для работы.

Отношения между восточными и европейскими евреями дошли до своего надира после убийства Эмиля Гринцвайга на демонстрации за мир в Иерусалиме в 1984 г. Эмиль Гринцвайг был настолько типичным «израильтянином», как будто его выбрала специальная комиссия по отбору стереотипов, а не слепой случай. Выходец из кибуца, сын родителей из Европы, офицер запаса в отборных частях, интеллигент, работник института Ван Лир, борец за мир – таким был убитый. Убийца (поселенец из Офры) был найден куда позднее, а во время убийства было известно только, кто нападал на демонстрантов: это были мелкие торговцы с базара Маханэ Иуда в Иерусалиме, жители районов бедноты, не окончившие школы, зачастую уклонявшиеся от военной службы.

Пресса создала их обобщенный образ: «Нисим-михамуцим» («Нисим – торговец солеными огурцами». – израильский вариант мясников – сторонников Эрнста Рема или прежних русских охотнорядцев. На этом фоне и появилась статья Амнона Данкнера «Нет у меня сестры». Данкнер писал: «Восточные евреи – никакие мне не братья. Меня убеждают, что я должен сидеть в одной клетке с бабуином, и если он хватает меня за горло, мне нельзя защищаться – некрасиво. Я должен только ощущать братство с бабуином и терпеть. Мне говорят о равноценности наших традиций – моей, традиции Гейне и Эйнштейна, и их – традиции целования ручек, гостеприимства и т. д. Меня это больше не устраивает, заключает Данкнер.

Газета, опубликовавшая статью Данкнера, получила тысячи писем, и в течение месяца Израиль только об этом и говорил. Данкнер был, конечно, неправ, потому что писал о неважном: дело не в том, что традиции восточных евреев более или менее важны и ценны, чем традиции европейских евреев. Это и не так уж очевидно. Эйнштейн в Израиль не приезжал даже в гости, а Гейне, пожалуй, пришлось бы плохо – из-за его религиозной нестойкости. Особой терпимости и либерализма у европейских евреев я что-то не замечал: когда я однажды осмелился пошутить на израильском русском радио о странном изобретении религиозных научников – «субботний телефон», по которому можно говорить в субботу, не нарушая субботу (я сказал, что если Господь хотел, чтоб евреи говорили по телефону в субботу, этот аппарат излишен, а если не хотел – то тем более) – меня назавтра уволил с работы не ориентальный бабуин, но обычный польский еврей Граевский, глава иновещания. Дело в том, что восточные евреи стали формироваться в новый народ. Но у израильтян, как восточного, так и западного происхождения, есть общие черты национального характера, вызванные великим дележом. Например, любимая израильская фраза: «магиа ли» – «мне тоже положено». В свое время юморист Эфраим Кишон писал об Израиле, как о единственной стране, где золотарь завидует не другому золотарю, но летчику или президенту. Множество израильских служащих получают зарплату практически ничего не делая, но ощущают, что им положено больше. Поэтому израильтян нелегко нанимать на работу – они считают, что им должны платить не за работу, но за сам факт службы, за потраченное время.

Русские евреи, приезжавшие в Израиль в начале 70-х годов, немало пострадали от этого свойства израильтян: когда мы покупали квартиры в кредит, покупали машины без 200 % пошлин, ездили за границу без налога на выезд, израильтяне – и восточные, и западные, ужасно возмущались, говоря, что им это положено. Деньги на абсорбцию русских евреев шли не из награбленного в 1948, но из Америки, однако национальный характер не так быстро меняется – израильтяне считают, что в стране происходит дележ пирога, от которого нужно урвать кусок. Да, может, они и правы – какая разница, откуда идет не заработанное – из Америки или от дележа палестинских земель.

Восточные, и западные евреи стали активно использовать арабский труд после 1967 года – если израильтянам все положено, кто-то должен работать. В наши дни возникло национально-вертикальное разделение труда: израильтянин-ашкенази – архитектор, восточный еврей – подрядчик и десятник, кирпичи таскает араб. Израильтянин – хозяин апельсиновой рощи, арабы убирают апельсины, восточные евреи командуют погрузкой.

Евреи, которые немало старались подчеркнуть различие между палестинцами-христианами и палестинцами-мусульманами, проглядели момент возникновения новой нации – восточно-еврейской. Восточные евреи – уроженцы Магриба и Месопотамии – раньше не ощущали внутренней связи и единства между собой. Сам термин «эдот а-мизрах», восточные общины, обозначение всех не-европейских еврейских групп (вроде «инородцы»), сплотил общины, разобщенные ранее. Поэтому сейчас восточные евреи куда ближе друг к другу, чем были в 1948 году, хотя различия остались в силе: иракские евреи так и не спелись с евреями Марокко. Иракские евреи принесли с собой из Багдада социалистические традиции и нашли общий язык с социалистическим истэблишментом ашкеназийского Израиля. Йеменские евреи оказались наиболее «израильскими», они способны без усилий жить с «израильтянами» любой партии благодаря своему легкому характеру.

Евреи Магриба – одна из самых больших общин Израиля – у себя на родине не знали социализма и сионизма. Амос Оз утверждает, что между Марокко и Польшей немало общего – Менахем Бегин из польского местечка и Абузагло из касбы Феза жили на окраинах французской провинциальной культуры, с ее культом семьи, патриархальности, целованием ручек, маршалами в роскошных мундирах, патриотическими речами и адвокатами. Эта культурная общность, по мнению Амоса Оза, и привела евреев Марокко в партию Бегина.

Но дело обстоит проще – восточные евреи блоком пошли за партией Бегина, потому что она была в оппозиции правящему истэблишменту. С тех пор партия Бегина и Шамира стала во многом партией восточных евреев, хотя в ее руководстве сидят считанные марокканцы. Это не парадокс – в руководстве партии русского рабочего класса РКП(б) было больше мещан, евреев, захудалых дворян и разночинцев, чем рабочих от станка. Сегодняшнее израильское общество напоминает ливанское – партии выражают интересы различных этнических групп, и используют идеологию лишь для прикрытия своего этнического характера.

Восточные евреи расселились по всему Иерусалимскому коридору, вплоть до Мусрары, стоящей против Дамасских ворот Старого города, где Арабский Легион остановил бригады Пальмаха. Мусрара была богатым районом, и новых иммигрантов поселили в виллах. Как и в Эн Кареме, они страдали и мечтали о квартирах в современных бетонных блоках. Арабские виллы не пошли им впрок – Мусрара славится наркотиками, бандитизмом, проституцией, нищетой. Европейские евреи пробовали покупать дома в Мусраре, но местные жители оказались слишком враждебными, и в результате Мусрара осталась марокканской.

Из Мусрары вышли «Черные Пантеры» – заметное в начале 70-х годов движение молодых марокканских евреев. Один из них, Саадия Марциано, стал потом членом парламента от левой партии «Мокед» – «Шели», другой, Чарли Битон, от коммунистической партии. Для обеих левых партий немалым разочарованием было то, что эти депутаты не смогли привлечь «свой» электорат – в Мусраре за партию Чарли Битона проголосовало два или три человека, столько же получила партия Саадии Марциано. Видимо, потенциальный электорат «Пантер» не одобрил ни их союза с «ашкеназийской» и «арабской» партиями, ни вообще союза с левыми. Победа Ликуда, подлинной партии северо-африканского еврейства, на выборах 1977 г. и вовсе похоронила шансы «Пантер». Марокканские евреи предпочли голосовать за Бегина и Давида Леви.

Флиртовали с жителями Мусрары и прочих восточных районов все левые партии ашкеназийского Израиля, но это обернулось разочарованием – восточные евреи предпочли шовинистские, религиозные партии – Ликуд, Каханэ, а потом – ШАС.

Я, впрочем, и сам увлекался «Черными Пантерами». Молодым солдатом, в отпуске перед дембелем я шатался по дождливым улицам Иерусалима, не зная, куда пойти, ни в этот день, ни в будущем. Мальчишка с кипой-ермолкой подошел и сунул мне листовку: объявление о митинге Каханэ в одном из залов Иерусалима. Я пошел от нечего делать: цивильный Израиль был для меня книгой за семью печатями. Каханэ кричал с трибуны, требовал ограничить рождаемость у арабов, карать тюрьмой за межрасовую любовь, – его беспокоили плодородные куссы палестинок и любострастные зеббы палестинцев. Он был окружен стайкой мерзких молодчиков, узких в кости, пестро одетых детей бедных восточных трущоб. Стоило кому-то из противников Каханэ сказать слово, как они кидались на него, ревом заглушая голоса протеста. (Впоследствии среди молодчиков Каханэ выделился выходец из России Виктор-Авигдор Эскин, смазливый, смахивающий на любимца Иоанна, Басманова, «с девичьей улыбкой, с змеиной душой», блондинистый, мечта Эрнста Рема. Он специализировался на интеллектуальной стороне работы – он с несколькими дружками срывал собрания в Академии, в институте Ван Лира, врывался, орал «Изменники! Продались арабам!», пока его не выводили. Он пользуется большой популярностью среди русских евреев и по сей день).

На том собрании каханистов определилось мое политическое будущее. Так меня вдохновили слова Каханэ, что я попросил слова и сказал: «Квод ха-рав, почтеннейший раввин» – тут молодчики Каханэ живо заткнули всем рты, чтоб не мешали говорить молодому человеку, величающему Каханэ «квод ха-рав». Я воспользовался тишиной и спросил, во-первых, собирается ли он ограничить рождаемость у палестинцев кастрацией мужчин или стерилизацией женщин, и, во-вторых, почему его молодчики так похожи на штурмовиков Рема?

Ответа я не услышал, штурмовички Кахане бросились на меня бурной лавиной, и митинг на этом окончился, началась свалка. Противники Каханэ окружили меня тесным кольцом и сражались, как за тело Патрокла. Я стоял посреди кольца и еще что-то втолковывал сторонам. Затем защитники увели меня и привели в кафе «Таамон». И тут выяснилось, что мои спасители были «Черными Пантерами», принявшими меня за араба – полустертый русский выговор похож на арабский, а черты лица у арабов и евреев сходны. Так началась моя дружба с «Пантерами». И хотя они были ненадежными союзниками иерусалимской левой, они придавали ей хоть какую-то глубину, хоть как-то выводили ее из салонных просторов.

Один из центров жизни восточного еврейства – рынок Маханэ Иуда, на западе Яффской дороги. Этот огромный рынок – подлинный бастион крайне правых «базари», и лидерам лейбористского, ашкеназийского Израиля там обеспечена враждебная встреча. Шимон Перес пробовал заходить на рынок в ходе своих предвыборных кампаний, но дело чуть не окончилось судом Линча.

Восточные евреи, жители Катамонов, Мусрары, Нахлаот и других районов, занимаются торговлей и мелкими подрядами, где можно не платить налогов. Поэтому в основном они не так уж бедны, как представляется по официальным отчетам, относящим их к беднейшей прослойке. В правительственных учреждениях раньше восточных евреев было мало, но после 1977 года многим удалось продвинуться и занять важные посты. Там, где им удалось это сделать, ашкеназийские работники жаловались на ярую дискриминацию со стороны новых начальников. В особенности много было таких жалоб у работников министерств, оказавшихся в руках у ТАМИ, предшественницы ШАС, в частности, в министерстве Абсорбции Иммигрантов.

Главный праздник марокканских евреев – мимуна. который они празднуют по окончании праздника Пасхи. Они связывают его происхождение с памятью Рамбама. Это чисто марокканский праздник, который они принесли с собой. В вечер мимуны марокканские евреи ходят друг к другу в гости, а в наши дни власти поощряют и приглашения ашкеназийцев. В день мимуны сотни тысяч марокканцев собираются в саду Саккера, на огромный пикник, где каждая семья печет себе шашлыки на угольях под музыку огромных магнитофонов. Прочие восточные общины ставят там свои палатки: марокканцы – самая большая восточная община, и прочие общины равняются на нее. Одно время мимуна носила ярко анти-ашкеназийский характер, но в наше время это, видимо, прошло. Это малоинтересный праздник для постороннего наблюдателя.

Другой праздник восточных евреев связан с паломничеством в Верхнюю Галилею, к горе Мерон. Его совершают на 33-й день после Пасхи, и он называется Лаг баОмер. Праздник этот напоминает, видимо, старые праздники Палестины, когда богослужение совершалось «на каждой высоте и под каждым развесистым деревом». Но восточные евреи поклоняются не Ваалу, но святым мощам рабби Шимона бар Иохая, Рашби (по инициалам).

Лаг Баомер на горе Мерон – несколько диковатый, но впечатляющий праздник. Среди собравшихся многих тысяч пилигримов почти никто не говорит на иврите – только на языках Восточного рассеяния, от муграби до ладино, и на всех говорах арабского. Машины стоят плотными рядами на километры по сторонам дороги, семьи сидят прямо рядом с ними на огромном многотысячном пикнике на лоне природы. Праздник напоминает палестинские зияры, исламские паломничества к Неби Салех и Неби Муса. У гробницы Рашби старухи и бородатые молодые люди истово молятся и просят милости угодника. Сама гробница, старый, двухтысячелетний сенотаф, осиянная сотнями свечей и лампад, – вали, местная святыня.

Рашби был человеком резких и непримиримых суждений, наподобие шейха Яссина, лидера «Хамаса». Однажды собрались вместе четыре мудреца. Один из них, р. Иегуда, сказал: молодцы римляне, принесли нам цивилизацию. Мосты построили, дороги, бани – как в Европе. Ответил ему Рашби: они это сделали не для нас, а для себя. Улицы украсили – чтобы блядей посадить. Бани построили – чтобы себя нежить. Мосты возвели – чтобы налоги собирать. Третий промолчал, а четвертый побежал доносить. Римляне каждому воздали по заслугам: того, кто их похвалил, поставили начальником над иудеями, того, кто промолчал – сослали, а того, кто их осудил, приговорили к смертной казни.

Пришлось Рашби бежать. Он провел 14 лет в пещере возле горы Мерон, вместе со своим сыном. Ели они рожки дерева «харув» (рожкового дерева), козье лакомство, пили родниковую воду, вместо одежды сидели в песке по уши и изучали эзотерические науки. За это время озлобился Рашби невероятно. На тринадцатом году вышел он из пещеры, куда ни глянет – все испепеляет взором. Тут он сказал: «лучшего гоя (иноверца) убей». Вернулся он в пещеру, и провел там еще один год. Потом вышел, несколько смирившись.

За день до празднования на горе Мерон восточные евреи празднуют несколько менее популярный праздник р. Меира Чудотворца у гробницы этого святого к востоку от Тиверии. Само ивритское имя святого угодника: Меир Баал Га-Нес – напоминает о Ваале, пишет Анри Волохонский, ленинградский поэт, живший одно время в Тиверии. Гробница р. Меира с ее голубым двойным куполом видна издалека, и с ее окрестностями связано много легенд – против нее в море бьет источник святой Мириам, сестры Моисея. Набожные восточные евреи посещают гробницу р. Меира, прежде чем подняться на гробницу р. Шимона на горе Мерон.

Рабби Меир, как и Рашби – один из дюжины Мудрецов – основателей новой веры – нового (талмудического) иудаизма. Он был Ланселотом этого братства, и рассказ о нем был бы рассказом о всех рыцарях иудейского Круглого Стола. Он был учеником р. Элиша бен Абуя, знаменитого книжника и еретика, получившего прозвище «Другой» (Ахер). Р. Элиша вместе с р. Акибой смогли осуществить мечту каждого мистика и погрузиться в колодезь духа. На простом языке тех времен, они побывали в раю. Это высшее мистическое переживание испытало много людей; его можно считать целью эзотерической веры.

На самой заре человечества люди узнали о высшем блаженстве души. Мы говорим о той несказанной радости, подъеме, счастье, которое мы называем апофеозом души, вхождением в райские кущи, вознесением души, слиянием с Богом. Самая высшая земная радость, достигаемая в слиянии с женщиной, меркнет по сравнению с ликованием души при слиянии с Господом. «Что может быть лучше секса с пятнадцатилетней блондинкой? – спрашивал себя Вуди Аллен, и отвечал: секс с двумя пятнадцатилетними блондинками». Апофеоз души настолько же лучше высшего достижения Вуди Аллена, насколько две пятнадцатилетние блондинки лучше заполнения годового отчета о подоходном налоге.

Но не так-то легко снискать блаженство. Люди искали способы от аскезы до медитации, от молитвы до жертвоприношений, от грибов до трав. Хотя, видимо, потенциальная способность вступить в контакт с высшими сферами заложена в каждом сыне Адама, реализовать ее нелегко. Лишь немногим удавалось добиться откровения. Дорога к Богу и к райскому блаженству непроста, и не всем удается ее пройти и вернуться в наш мир. Дорога в рай лежит через смерть. Малая смерть, которую помогают испытать разные средства, может обернуться и просто смертью, и безумием. Так, из четырех Мудрецов, «побывавших в раю», один умер, другой сошел с ума, третий лишился веры в исполнение Закона, и лишь р. Акива вернулся невредимым.

Если до нашего времени понимание реальности духовного мира было уделом немногих, то сейчас можно найти эти мысли в романах Пелевина и Кастанеды, и они все более и более становятся всеобщим достоянием. Недавно (в 1991 году) вышла замечательная книга русского мистика и поэта Даниила Андреева «Роза мира», подытоживающая его личный опыт откровения.

За сбивчивыми и туманными описаниями мистиков стоит реальность, ничуть не уступающая реальности зримого мира, но куда менее понятная. Видимо, религии мира отражают на свой манер эту реальность. Высшее и безграничное блаженство и есть рай, но огромное стремление к Богу – не просто стремление к высшему наслаждению. Мы можем сравнить это со взаимным притяжением капелек ртути на поверхности стола.

Р. Акива вышел укрепившимся в вере из этого мистического переживания, а р. Элиша оставил веру мудрецов и книжников. Великий мудрец и знаток иудейского гнозиса, он разуверился в пользе исполнения Закона, как и св. Павел до него. Но он не пришел и в юную церковь, а остался одинокой и непонятой личностью на краю общины Мудрецов. Он был учителем р. Меира. После смерти из гробницы р. Элиша Другого повалил дым – знак Геенны Огненной. Тогда р. Меир сотворил свое первое чудо – его молитва спасла его учителя для жизни вечной.

Р. Меир был женат на замечательной женщине по имени Брурия, которая превосходила умом, знанием Закона и остротой языка своих современников. Она могла научиться тремстам законам у трехсот учителей в один день, говорили о ней. Талмуд сохранил много ее остроумных и едких замечаний. Однажды р. Иосе, мудрец из Галилеи, спросил ее: «Не подскажете ли вы мне, где дорога на Лидду?» «Глупый галилеянин, – ответила она, – скажи просто «Как пройти в Лидду?», ибо нельзя говорить лишнее с мужними женами».

Их брак завершился трагично. Все женщины слабы и неверны, считал р. Меир. Сдуру он решил проверить, является ли его Брурия исключением. Он не знал мудрости Сервантеса, гласящей «Не испытывай алмаз молотком. Если он не разобьется, испытание не прибавит ему цены, а если разобьется, у тебя не станет алмаза». Он подговорил своего молодого коллегу поухаживать за ней, и уехал в другой город. Увы, он был прав – Брурия пала. Когда эта история раскрылась, Брурия покончила собой от стыда, а р. Меир бежал в Вавилон, но со временем вернулся и был погребен в Тиверии.

Восточные евреи посещают и прочие гробницы Мудрецов, щедро рассеянные по Галилее. Новый марокканский праздник и культ возник вокруг гробницы святого Баба-сали в городке Сдерот. Там живет преемник и потомок святого, и там собираются десятки тысяч верующих на поклонение, к великому неудовольствию ашкеназийских «израильтян».

Замечательная новая марокканская еврейская святыня возникла у источника Эн-Джалуд, где войско Байбарса остановило монголов. Этот источник (Эн-Харод на иврите) журчит и по сей день в маленьком заповедном парке у подножья гор Гильбоа, а над ним стоит гробница Ольги Ханкиной, любимой жены богатого еврея-сиониста Иешуа Ханкина. Ханкин скупал владения арабских помещиков, сгонял с земли палестинских крестьян, и получил у евреев звание «избавитель земель Долины». Жену он похоронил в пещере над источником, а потом и его похоронили рядом с ней.

Когда палестинцев в Долине не осталось, на их место были завезены евреи из стран Востока – из Марокко и Курдистана. Им больше всего не хватало гробницы святого, где можно было бы обратиться к Богу с мольбами. Поискавши вокруг, восточные еврейские женщины выбрали гробницу Ольги, и сейчас у этой могилы зажигают свечи, приносят приношения, завязывают ленточки обетов и просят помочь при родах. Ольга и при жизни занималась акушерской практикой, и после смерти продолжает помогать роженицам.

Восточные евреи – не монстры, привезенные вместо ангелов-палестинцев. Они довольно похожи на арабов-горожан, что заметил и Бялик в свое время. Этот «внутренний пролетариат» израильской империи стал в последние годы все более активно влиять на ход израильской культуры, и только в его среде возникла интересная новая музыка. Музыкальная культура «первого Израиля» состоит из сплава восточно-европейских и американских мотивов. Второй Израиль – как и американские негры 20—30-х годов – нашел свое самовыражение в музыке, и эта музыка захватывает и ашкеназийский «первый Израиль», и палестинцев.

Почему «израильтянам», европейским евреям, не удалось окультурить, ассимилировать восточное еврейство? Одна, простая, причина заключалась в относительных размерах общин. Восточное еврейство не уступало, а то и превосходило численностью «израильтян», и, как и любая еврейская община, восточные евреи были адептами в искусстве борьбы с ассимиляцией. Но была еще одна дополнительная причина: без ассимиляции палестинцев не было возможно ассимилировать восточных евреев. Пока сегрегированное существование арабов оставалось принципом существования Израиля, из этого следовало и сегрегированное существование других общин.

Сегрегировав палестинцев, израильтяне запустили в ход старую восточную динамику сегрегации. Ведь на востоке одни и те же общины существуют в течение сотен лет, не смешиваясь, они разделены стеной, каждая живет по-своему и не вмешивается в дела другой: армяне торгуют, греки правят от имени турок, арабы пашут, бедуины воюют. Только исключительные обстоятельства – вроде вторжений Иисуса Навина и Омара ибн Хаттаба – могли сломить эту систему на какое-то время. Сохранив старую систему, израильтяне просто приобщили новые цвета еврейской эмиграции к ближневосточной мозаике.

Возникающая сейчас восточно-еврейская нация с ее преобладающей магрибской группой посягает на гегемонию европейских евреев. А это – залог конфликта. Восточные евреи не ощущают близости с европейскими евреями. Недавно Тель-Авивский университет провел социологический эксперимент: членам различных групп было предложено дать милостыню («оказать помощь») нуждающейся еврейской семье. Менее 5 % восточных евреев проявили готовность дать милостыню нуждающейся семье «Абрамовича», хотя 90 % тех же восточных евреев были готовы помочь нуждающемуся «Абузагло». Европейские евреи (на словах) не проводили различия между «Абрамовичем» и «Абузагло» – 75 % были готовы помочь хоть тому, хоть другому. Это показывает, что до последнего времени европейские евреи стыдились признаться в этнических предрассудках, а восточные евреи не стыдились, то есть восточные евреи ощущали себя особой этнической группой, а «израильтяне» все еще надеялись их ассимилировать.

В будущей борьбе за господство в Стране Израиля будут участвовать не только израильтяне и палестинцы, но и еще отдельная этническая группа восточно-магрибского еврейства, а в таком треугольнике расстановка сил неясна. После убийства Гринцвайга и последующего кризиса в отношениях между еврейскими общинами у многих израильтян возникло ощущение совершенной ошибки – возможно, с палестинцами было бы не труднее ужиться и скольких войн удалось бы избежать.

«Это тебя, чертова сефарда, надо было прогнать, а не палестинцев», – говорит герой Коби Нива («Гаарец», 24.8.1984). Впрочем, в истории последнего слова не бывает – через двадцать лет, может, мой сын убежит в эль Джиб или Абуд от межъеврейских столкновений в Иерусалиме. Когда образующаяся в наши дни восточно-еврейская нация станет реальностью – кто знает, какие народы окажутся друзьями, а какие – врагами в ближневосточной мешанине мусульман, христиан, друзов, ашкеназов, сефардов, бедуинов, феллахов?

В наши дни восточные евреи утратили влияние и власть. «Израильтянам» удалось расколоть общину, посадить в тюрьму Арье Дери, лидера ШАС, и поставить на его место приемлемого для них, но не владеющего техникой политической игры человека.

За несколько недель до начала интифады я подъехал к стенам тюрьмы, где томился Дери, и увидел там живописный табор – самостийную ешиву «Шеагат Арье» («Рык Льва»). Главным героем сцены был, правда, не лев, но хорошенький осленок в золоченой попонке – в этот день в синагогах читают правила посвящения первенца ослицы.

Вокруг микрофона здоровые сефардские работяги в маечках, с крутыми плечами и заскорузлыми ручищами, постигали Талмуд, и чернявый бородатый раввин рассказывал им замечательную историю о писаном красавце р. Иоханане, который сидел у ворот женских бань в теплой Тиверии IV века. В те времена женщины попусту мыться не ходили, но лишь по делу – перед соитием, и таким образом р. Иоханан улучшал галилейский фенотип.

Как ни пытались вытравить эту привычку израильские модернисты, пуще Библии иудеи любят читать Талмуд, созданный их предками. Так, знаменем бунта сефардов против устаревшего модернизма старых элит стало изучение Талмуда у толстых бетонных стен тюрьмы «Маасиягу», где заключен Арье Дери. Сюда съезжаются сотнями и тысячами не только религиозные восточные евреи, но и недовольные диктатурой элит, или просто исполняющие заповедь утешения узника. С осленком в руках они семижды обходили стены тюрьмы, но те (пока!) оказались прочнее стен Иерихона» – писал я.

Через несколько дней полыхнула интифада, и бунт восточных евреев снова угас, как угас бунт «Черных Пантер» во время войны 1973 года. Тем временем израильская элита подняла знамя неолиберализма, восточные евреи оказались вне правительства, и его лидеры – в блистательной изоляции. Вместе с палестинцами и русскими они смогли бы скинуть власть элит, но хватит ли у них политической зрелости пойти на такой шаг – трудно судить.

Глава XXVIII. Русские евреи

Государство Израиля было построено на ожидании массовой иммиграции. Без этого Бен Гурион не пошел бы на изгнание палестинцев в 1948 году и на захват арабских земель. Первые волны иммиграции в Израиль из Восточной Европы охватили беженцев, переживших гитлеровскую гекатомбу – они принесли триста тысяч «перемещенных лиц» из лагерей беженцев, которым было некуда ехать. Америка закрыла свои ворота, а возвращаться на родные пепелища они не хотели. Несколько позднее из стран Арабского Востока прибыло полмиллиона человек. Изгнание палестинцев отравило отношения между местными иудеями и их соседями, и мессианские чаяния вкупе с активной пропагандой сионистов направили эту волну к нашим берегам. Возможность поехать в другое место была лишь у немногих североафриканских евреев, и те, кто могли, воспользовались этой возможностью и уехали – во Францию.

Последняя относительно большая волна иммиграции в Израиль пришла из России. Выходцы из СССР поселились в новых районах Иерусалима. Эти районы похожи друг на друга – стандартные многоквартирные дома, сделанные из бетона и облицованные белым иерусалимским камнем, вокруг асфальт и газоны, стоянки для машин, многорядные дороги, как в любом современном пригороде.

Русским евреям такие дома нравятся. Как-то я возил целый автобус русских евреев из Америки по старым районам Западного Иерусалима, по Тальбие и Слободе. Они фыркали при виде дворцов и вилл Иерусалима и вежливо говорили мне:

«Да, у вас с вашим климатом и так жить можно», но многоэтажные дома пригородов Гило или Маале Адумим приводили их в восторг – «Вот это современные дома!», восклицали они. Желание построить себе дом на вершине холма и посадить вокруг виноградник, горящее и поныне в сердце каждого палестинца, им неведомо, что и к лучшему, потому что такому желанию в безземельном Израиле не дано было б осуществиться.

Израильтяне оторваны от земли, но у русских евреев эта оторванность достигает трагического размаха. Прожившие здесь более десяти лет иммигранты никогда не гуляли по зеленым холмам вокруг своих жилмассивов, их дети не бегают по окрестным вади, но играют меж машин на стоянке или в огромных торговых центрах – «каньонах». У большинства нет или почти нет друзей-израильтян.

Тем не менее, большинство «устроилось», работает, зарабатывает, вживается в быт, хотя особенных успехов русская волна не стяжала. Можно сказать, что русская волна осталась непонятой и не поняла Израиля, даже причины приезда русских в Израиль были непонятны израильтянам. А жаль – мы (мы, ибо к этой волне я причисляю и себя) были совсем неплохи.

Незапальчивая правда Третьей волны мало кому известна, даже имя Моисея еврейского исхода из России 70-х годов практически неведомо. Хотя он сам дошел до Земли Обетованной, и даже живет в одном из дальних пригородов Иерусалима, его слава не перешла Иордана. Основателем и первым лидером сионистского движения в России шестидесятых годов был Давид Хавкин, коренастый, широкоплечий инженер, с широким лицом, короткими, сильными руками, no nonsense man, человек редкой силы воли, но мало духовный, практический, с циничной иронией старого зэка, он оказался нужным человеком на нужном месте. Его выпустили из России осенью 1969 года, первой ласточкой подготовленного им потока 1970-х годов.

Только задним числом можно понять и оценить уникальность Давида Хавкина – в сионистском движении и после него не было нехватки в вождях, более субтильных, интеллектуальных, честолюбивых, чем он, но куда менее подлинных, способных сочетать работу в подполье с показухой, не забывающих о цели и не сбивающихся на авантюры. Он боролся против робости, господствовавшей среди евреев до него, и против авантюризма, восторжествовавшего после его отъезда.

В его квартире в Москве встречались евреи из всех городов Союза – евреи Грузии, Украины, Прибалтики у него узнавали друг о друге. Он устраивал маевки у костра, пляски у синагоги на Симхат Тора, лихо плясал «Жив царь Израиля», похожий на бычка минойских изображений, организовывал первые коллективные письма, налаживал связь с заграницей. Меня, молодого мальчишку, и он, и его движение безумно увлекли. Я ездил с его поручениями из Риги в Одессу и Киев, из Ленинграда в Минск и Москву, и повсюду меня принимали друзья и соратники по борьбе. Борьба эта была веселая и жизнерадостная, полная надежд, совсем не похожая на отчаяние диссидентского движения, где и пили только «за успех нашего безнадежного дела».

Еврейское дело не казалось безнадежным даже до начала исхода. Веселый дух бурлил вовсю. Мы собирались на Лимане близ Одессы, на Рижском взморье, в лесах Подмосковья, радостные, как скауты и приветливые, как поклонники Кришны. Наше движение обладало всей прелестью религиозной секты и национально-освободительной борьбы, и мне, сыну шестидесятых годов, это было так же близко, как моим сверстникам, бунтовщикам Парижа и Беркли, – национально-освободительное движение Юго-Восточной Азии и религиозные секты Индии. Нет, конечно, еще ближе – как будто я сам оказался вьетнамцем и индусом, если уж продолжать параллель.

Для человека моего темперамента еврейское дело подходило: оно привлекало осуществимостью, простой и очевидной справедливостью идеи исхода. Так и американские бунтовщики увлеклись национально-освободительными движениями за рубежом, вместо того, чтоб бороться с Желтым Дьяволом в его городе.

Почему евреи собрались уехать из России? Принято считать, что Исход из России был плодом разрядки, уступкой советских американцам, а сам подъем национальных страстей был связан с воодушевлением Шестидневной войной. Этот миф влияет и на сегодняшнюю реальность: полагаясь на него, еврейские организации и израильское правительство по сей день пытаются возобновить исход, симулируя внешние факторы – демонстрации за границей, американское давление, израильскую пропаганду. По сей день израильтяне пытаются собирать деньги в Америке под лозунгом, обращенным к России: «Отпусти мой народ», потому что Россия – это единственное место, про которое можно сказать, что оттуда не выпускают евреев, иначе они поехали бы в Израиль.

Но еврейское движение в России не было связано с Шестидневной войной и с израильской пропагандой (которая никогда никого убедить не могла), но с той Весной Народов, Веселыми Шестидесятыми, когда планета волновалась, студенты Парижа бунтовали, а чехи требовали свободы. В России шестидесятые породили диссидентское движение и несколько национальных движений – в первую очередь еврейское и татарское.

Шестидесятые окончились, диссиданс окончился, национальные движения в России угасли. Они могут возникнуть снова, но пока их нет, и я не верю в экспорт революции или национальной борьбы. Советское руководство тех лет отпустило евреев, потому что внутреннее брожение дошло до точки, когда его нельзя было сдержать – надо было либо рубить головы, либо спустить давление, выпустив желающих. Если сейчас в России были бы евреи, желающие уехать в Израиль, они могли бы продолжать борьбу – если б шла речь о широком национальном движении. Но движения нет, и борьбы нет, а значит, видимо, пока нет и желающих.

Впоследствии мы упомянем Саббатая Цеви, мессию XVII века, увлекшего евреев так, как их не смог увлечь Иисус. Общепринятая концепция объясняла успех Саббатая страшной резней Хмельницкого, когда полмиллиона евреев погибло на Украине и в Польше в 1648 году. Отвергая это объяснение, Гершом Шолем объяснил, что в местах, пострадавших от Хмельницкого, саббатианство не привилось; что подлинной причиной было появление лурианской каббалы, то есть не внешний, но внутренний фактор развития еврейской жизни. Так и еврейское движение 60-х годов – оно было основано на внутренних, российских факторах.

Однако прекратилось оно благодаря внешнему фактору, как и саббатианство. Русские евреи, приехавшие в Израиль, пережили страшное разочарование, и когда в тысячах писем весть об этом дошла до еще не уехавших, движение изменило свое направление, началась эмиграция в Америку – а за эмиграцию в Америку люди не идут на баррикады. Поэтому власти смогли остановить волну выезда – евреи не хотели больше ехать в Израиль; они были готовы ехать в Америку, но не рискуя.

Разочарование приезда в Израиль было неизбежным – в некоторой степени. Переезд из страны в страну – процесс болезненный, и даже деньги только частично облегчают его. Мы тешили себя иллюзиями, что иммигрант в Израиле окажется среди друзей, «потому что там все евреи». Это было бы ошибкой для любого иммигранта из любой страны: в Израиле сложилось наиболее замкнутое общество, типичное для страны массовой иммиграции. Для иммигранта вступить в живой контакт с привилегированными израильтянами – «иерусалимцами» предшествующей главы – так же легко, или также трудно, как с потомками колонистов «Мэйфлауэра». Израильтяне, т. е. потомки приехавших до войны в страну европейских евреев, ощущают себя существами высшего сорта, иммигрант навеки останется иммигрантом в их глазах. По сей день израильтяне говорят о некоторых районах, что они населены «новыми иммигрантами», хотя живущие там приехали сразу после Войны за Независимость. В этом обществе «школьного галстука», как говорят англичане, нет места для новоприбывших – кроме как у подножия общественной пирамиды.

Дезинтеграция израильской еврейской общины, о которой часто пишут, не коснулась спаянного общества израильтян, потомков первых колонистов. Дезинтеграция эта – скорее фикция, потому что разные слои израильского общества никогда не интегрировались, но в прошлом, когда восточное еврейство не претендовало на влияние и положение в государстве, общество могло показаться сплоченным, связным и функционирующим. Сейчас, под давлением восточных евреев («внутренний пролетариат», в отличие от «внешнего пролетариата» палестинцев) израильтяне оказались меньшинством, по-прежнему спаянным, но уже не всемогущим. Потеря позиций сделала его еще более замкнутым и изолированным.

Это не значит, что новый иммигрант не может пробиться к власти, получить хорошую работу или разбогатеть – хоть нечасто, но это случается. Социально он навеки останется вне израильского общества, его друзья будут и впредь только люди вне общества. Как сказал Раймонд Чандлер: «Socially this a tough town to break into. And it is damn dull town if you are on the outside looking in».

На пути иммигранта из любой страны в Израиле много препон. Одна из них – скрытый комплекс неполноценности израильтян, уживающихся с чувством собственного превосходства. Израильтяне не верят, что человек, который чего-то стоит, может приехать в Израиль. Это касается не только эмигрантов.

Когда Ла Скала приезжала на иерусалимский фестиваль, в газетах писали: наверняка приедет второй состав с третьесортной оперой. Не может быть, чтобы хороший театр приехал в нашу провинцию. Организатор фестиваля двухметроворостый Авиталь Мосинзон безумствовал, клялся, что приезжает самая что ни на есть лучшая миланская опера, но ничто не помогло: после выступления Ла Скалы газеты писали, что это был а) второй состав, б) не та Ла Скала, в) все время пели, г) по-непонятному, д) сюжет был дурацкий и е) вообще это оказалась опера.

Иммигранты страдают от этого же отношения. Не успели приземлиться в Лоде первые самолеты с русскими иммигрантами, как в газете «Гаарец» появилась статья одного из ведущих журналистов газеты: «Приезжающие русские студенты – второй сорт, недоучки, бесталанные и безграмотные». Вслед за этим последовала серия статей, разоблачавших русских инженеров, зубных врачей, грузин любой профессии и прочих иммигрантов. Иммигранты страдали от обычных проблем иммиграции: инженеры были вынуждены работать техниками или рабочими, хотя они ощущали себя более знающими, чем израильские техники. «Нам не нужны инженеры, нам нужны чернорабочие», – сказал один из министров Израиля в дни приема массовой иммиграции из России. Государственная помощь, оказываемая на средства американских евреев, только усугубляла эксплуатацию. В смешной книге Эфраима Севелы «Остановите самолет, я слезу» описывается разработанный в те дни метод «одноразовой эксплуатации иммигранта»: капиталист нанимал иммигранта. Еврейское Агентство платило ему зарплату, чтобы помочь трудоустроиться, затем, когда зарплата Агентства кончалась, иммигранта увольняли и брали нового. В более мрачной книге Григория Свирского «Прорыв» описаны приемы объегоривания иммигрантов в научных учреждениях и университетах.

Материально положение русского иммигранта в Израиле было, объективно говоря, не хуже, чем у его кузена, поехавшего в Америку. «Это я, Эдичка» Эдуарда Лимонова и «Новый Американец» Аркадия Львова – два блестящих произведения, описавших ужас иммиграции на столь различных примерах – поэта и торгаша – позволяет читателю понять, что и в Америке иммигранту было нелегко.

Но морально иммигранту в Израиле было куда тяжелее. Пока об иммиграции только шли разговоры, быть «русским» было совсем неплохо. Мне повезло – я приехал в страну Израиля в 1969 году, до начала массовой иммиграции, и меня чудесно принимали все и повсюду. Прием был таким лучезарным, что мне захотелось что-нибудь сделать для этой гостеприимной страны – так я оказался в армии, куда поначалу иммигрантов не тянули. И тут началась массовая иммиграция, внезапно сменившая теплый прием на всеобщую ненависть.

Однажды я возвращался на попутных домой, в Иерусалим, из темного бункера с передовой линии Голанских высот, молодой солдат, безумно гордившийся своими красными высокими ботинками парашютиста. Первый же остановившийся шофер уловил мой несмываемый русский акцент: «Русский? – сказал он. – Заграбастал виллу и «Вольво»? Живете за наш счет? Кровь нашу пьете! У нас ничего нет, а вам все дают!» Что скрывать, это был страшный шок для меня – в моей родной Сибири не было антисемитизма и я не привык с детства, как другие, к этому страшному, уничтожающему, обобщающему «вы» – «вам все дают, вы пьете нашу кровь». Но мягкая посадка моего приезда смягчила для меня этот шок. Для приехавших в те дни, в 1971 году, посадка была штормовой – в ярый шторм ненависти.

Вообще оказаться в волне иммиграции – мало приятно. Хорошо быть иностранцем в стране, где иностранцев немного; не дай Бог оказаться алжирцем во Франции или турком в Голландии. Приехал бы Данте Алигьери в Америку начала века – американцы отнеслись бы к нему как к еще одному «даго», который в лучшем случае откроет пиццерию.

Но у ужасного приема русских иммигрантов в 70-х годах были дополнительные, специфические причины. Приезд русской волны совпал с пробуждением восточного еврейства Израиля, процессом, который начался демонстрацией «Черных Пантер» и привел «Ликуд» к власти. Радость, с которой израильтяне встречали первых русских иммигрантов, живо напомнила восточным евреям о том, как их встречали – палатками и порошком «ДДТ» от вшей, и уж, конечно, без особой радости, как неприятный, но неизбежный долг. Когда восточные евреи жаловались на свое положение в обществе, им говорили: «Вы приехали позже». Но прием русских показал им, что не в этом дело – эти, приехавшие позже них, не займут их место; и они обречены оставаться на дне еврейского общества.

Возник миф «привилегий для иммигрантов». Разбор этих привилегий представляет и по сей день увлекательное чтение, потому что он показывает, насколько не похож Израиль на страны Свободного мира.

1. Иммигрант мог купить машину по европейской цене, а прочие израильтяне были вынуждены платить триста процентов пошлин на стоимость машины. Иммигрант платил за машину налог «всего» 40 % стоимости машины.

2. Иммигрант мог купить телевизор, стиральную машину, пылесос, по цене, ненамного выше европейской – в отличие от в три раза более высокой, которую платил израильтянин. Этой привилегии русских иммигрантов (и только русских) быстро лишили, введя остроумное ограничение: эти товары можно привести только из страны, из которой ты приехал.

3. Иммигрант мог получить ипотечную ссуду на квартиру, на условиях хуже, чем в Европе или Америке, но куда лучших, чем для израильтян. В Израиле нет кредита на покупку домов на коммерческой основе, и ссуду можно получить только как привилегию из рук бюрократического правительственного аппарата. Поэтому израильтянам трудно покупать квартиры и дома. Ссуду получают только молодожены, новые иммигранты и т. п. Иными словами, все привилегии иммигранта в Израиле уступали нормальному положению того же иммигранта – любого человека – в любой стране Запада. Тем не менее вокруг этих привилегий поднялась свистопляска. Ее повели поначалу восточные евреи, выдвинувшие лозунг: «Если бы Гришу Фейгина звали Абузагло».

Но дело было не только в материальных привилегиях – восточные евреи составляют около 10 % всех евреев мира, но около 50 % всех евреев Израиля. Появление русских евреев угрожало нарушить этот баланс, свести восточную общину до уровня экзотического меньшинства, какой она представлялась в начале века. Война восточных евреев против русских евреев была своего рода «Белой книгой», борьбой за ограничение иммиграции ашкеназских евреев.

Волна 70-х годов началась в период недолгого благоденствия Израиля, которому пришел конец в 1973 году. Поэтому ощущение дележа, которое, как мы уже говорили, изначально присуще израильтянам, наследникам великого дележа 1948 года, было особенно острым – новоприбывшие воспринимались не как товарищи в общем строительстве, но как конкуренты, посягающие на кусок пирога. Русские евреи конкурировали с «восточными», как получатели льгот и благ, они конкурировали с европейскими евреями, израильтянами, из-за работы. Поэтому вскоре наша волна оказалась меж двух огней. Свободная пресса Израиля, печатающая, как и любая пресса свободного мира, то, что хочет увидеть читатель, соревновалась в подборе антирусских материалов. Не было дня, чтоб в газетах не было шапки вроде: «Еще один русский жулик» или «Они звери!»

Когда не было новых событий, газеты печатали интервью со школьниками, пенсионерами, инженерами, врачами, и все спорили только о том, как бы прищучить русских иммигрантов, чтоб им было не так вольготно.

В 1975 году я работал бульдозеристом на трассе в Северном Синае. Почти все рабочие, за исключением трех бульдозеристов-«израильтян», были восточными евреями. При каждом бульдозере служил юный бедуиненок – подавал чай и кофе, заливал масло и делал прочие мелкие полезные вещи. Молодые бульдозеристы из городков развития издевались над ними, как могли. Со старыми бедуинами они тоже разговаривали пренебрежительно и свысока – как французские сержанты с туарегами. Для меня это был первый – или почти первый – прямой контакт со «вторым Израилем» на его площадке, первое испытание этнической ненавистью – ну, не могу же я назвать отношение восточных евреев ко мне антисемитизмом? Я сам дал повод для вспышки ненависти, когда неосторожно сказал, что бедуины никого не хуже. Я не ожидал, что это будет воспринято так: «Для него бедуины лучше сефардов!» Через неделю-другую один из них попытался задавить меня во время перерыва бульдозером. Но и «израильское» меньшинство – три тракториста-сабры– видели во мне чужака. Для них в мире не было чистой дихотомии: мы или они. Они видели мир состоящим из разных этнических групп – израильтян, бедуинов, феллахов, сефардов, марроканцев, румын, русских. Им и в голову не приходило защитить «русского» от «марроканцев» или наоборот. Не знаю, кто им был ближе – уроженец Димоны или Новосибирска.

Израильтяне и восточные евреи реагируют в принципе одинаково на появление иммигрантов – так же, как французы, немцы, швейцарцы – с ненавистью к непрошенным пришельцам, если те не ограничиваются чисткой сортиров. Это можно было бы воспринимать, как доказательство того, что у израильской нации сложилось нежелание принять инородные тела; но, по моему опыту, такое поведение свойственно всем еврейским общинам в мире. В любом городе и стране, где мне приходилось столкнуться с местным евреем, раньше или позже я слыхал: «Вы, надеюсь, не собираетесь здесь поселиться? Тут и так много евреев, и антисемитизм растет».

Затем начался «отсев» – получившие по письмам из Израиля достаточное впечатление об ожидающем их приеме, русские евреи стали ехать в Америку. Израильтяне были потрясены, как Симон Легре при виде сбежавшей негритянки. Они-то собирались провести еще немало лет в обсуждении пороков и изъянов русских евреев, хлопать их по плечу и говорить: «Будет хорошо! А пока нам нужны чернорабочие!», планировать тонкие методы дискриминации русских иммигрантов по сравнению со считаными иммигрантами из свободного мира, и все это в полной уверенности, что их жертве некуда деться– и вдруг жертва смылась.

Что-то похожее описывает Сергей Есенин в «Пугачеве», когда царский генерал требует у казаков догнать и воротить калмыков, навостривших лыжи. Я почувствовал тогда: «хорошо, что от наших околиц он без боли сумел повернуть». Помню, как я порадовался, когда Иосиф Бродский поехал в Америку – в Израиле тех лет его ожидали бы только унижения. Не будучи членом советского Союза Писателей, он, бедняга, даже пособия по безработице не получил бы. После этого израильское правительство стало вести борьбу за тела «прямиков», не беспокоясь о душах – речь шла о закрытии для них пути в Америку или любую другую страну. Зачем израильскому правительству понадобились ненавистные русские евреи? Показать, что им некуда деться? Подтвердить raison d’etre государства – собрание Израиля? Или израильтяне раскаялись в своем поведении? Но тогда пытались бы возвратить «прямиков» любовью, а не силой. Из этих планов ничего не получилось, и через несколько лет почти весь поток евреев из России пошел в Америку, большую страну, где эта горстка эмигрантов не возбуждала излишней ненависти.

Из моей волны 70-х годов упомяну несколько интересных имен. Юрий Милославский, лучший израильско-русский прозаик (уехал в Америку), Анри Волохонский и Леонид Гиршович (уехали в Германию), Давид Маркиш, Майя Каганская, талантливая, но безумная эссеистка, автор замечательной книги «Десятый голод» Эли Люксембург, талантливые поэты Михаил Генделев, Савелий Гринберг, Александр Верник, В. Глозман. Из художников и скульпторов стоит упомянуть Михаила Гробмана, Иосифа Якерсона, Иру и Яна Рейхваргер, Аарона Априля, Эдуарда Левина, Александра Окуня, Валерия Шора, Бориса Юхвица и др. Хореограф Александр Лифшиц организовал свой балет. Из кинорежиссеров моей волны остался в Израиле только Михаил Калик. Виктор Норд, Габай, Слава Цукерман («Жидкое небо») работали в Израиле, пока не уехали в Америку.

Политически большинство русских иммигрантов поддерживают различные правые партии, от «Ликуда» до р. Кахане, немногие голосуют за левые и социалистические партии. Интересно задержаться на мотивах этой ориентации бывших граждан страны победившего социализма.

Во-первых, это связано с общим антиарабским настроем новых иммигрантов, видимо, постоянной чертой межрасовых отношений в Палестине. Описывая общество крестоносцев, Рансиман пишет: «Со старыми крестоносцами можно было договориться, только новоприбывшие с Запада мешали возникновению дружбы. Иммигранты, приехавшие воевать за Крест, с их нетерпимостью и грубостью, постоянно подрывали политику государства крестоносцев по отношению к арабам». Все новые иммигранты наших дней, как и тысячу лет назад, видят в местном сарацине врага своих идейных устремлений.

Во-вторых, в России – в отличие от Европы – не было деколонизации. Деколонизация полностью изменила психологию жителей Европы. Ранее, в 1950-х годах европейцы не считали жителей Третьего мира равными себе, и не видели ничего плохого в захвате их земель, в изгнании масс туземцев, в карательных экспедициях. Затем, постепенно, после Алжирской войны, в Европе этот подход изменился, произошла революция в отношениях Европы и Третьего мира, возникла вера в равенство европейцев и туземцев. Россия и Америка, в силу специфических обстоятельств, не были охвачены этим процессом, что сказалось в рейдах американских самолетов против Ливии и советских самолетов – против афганских деревень. Это сказалось и в последовательно произраильской политике Америки, это сказывается и в легком отношении русских иммигрантов к проблемам палестинцев.

В-третьих, многие русские иммигранты выросли во времена Сталина, решавшего национальные проблемы похожим образом – по отношению к крымским татарам, чеченцам, ингушам и прочим. Как и многие советские люди, русские иммигранты тоскуют по Сталину и «суровой простоте» его решений. «Им бы Сталина» – слышу я каждый день от русских иммигрантов.

В-четвертых, новые иммигранты столкнулись с враждебным – или в лучшем случае равнодушным – израильским обществом, и инстинктивно стали искать общий знаменатель, что-нибудь объединяющее их с израильтянами. Общий знаменатель израильского общества – это не позитивные ценности, их не осталось в обществе иммигрантов, это ненависть, ненависть к арабам, ненависть к другим иммигрантам. Общество «израильтян» («иерусалимцев» и прочих коренных еврейских жителей страны) бесконечно удалено от новых иммигрантов, а оно – единственное общество с позитивными ценностями. «Израильтян», восточных евреев и прочих иммигрантов могут объединить только негативные ценности.

Русские евреи – как и восточные евреи до них – ревновали «первый Израиль» к палестинцам. Ведь левые больше интересовались обидами палестинцев, нежели бедами новых иммигрантов. К нам, к иммигрантам, многие относились как к нелюдям – от Яира Котлера в газете «Гаарец» до самого отчаянного антисиониста д-ра Исраэля Шахака, злобно описывавшего привольную жизнь новых иммигрантов, которые все получают бесплатно.

Выросшие в России потомки евреев не имели никаких – общих с израильтянами – характеристик. Поэтому их могла объединить только ненависть. Она объединяет, когда больше нечему. Повлияло и то, что группы, проповедующие любовь – израильские левые – отказались от нас, предпочли «пантеров», палестинцев, кого угодно, но не нас – самый последний сорт израильтян. Группы, проповедующие ненависть – правые и религиозные – нас приняли.

В-пятых, в Израиле левые партии представляют и объединяют «израильтян», коренное, зажиточное еврейское население. Прием в левые партии завершен – где-то в 1948 году. Правые партии – это партии еврейских новых иммигрантов. Правые партии тепло относились к русским иммигрантам с самого начала, левые – левее МАПАЙ – флиртовали с восточными евреями и были готовы пожертвовать русскими во имя этого флирта. Русские евреи ощущали, что им не по пути с богатым «Первым Израилем», и немногие, готовые пойти с Рабочей партией, сделали это из карьеристских соображений. Так, Гриша Фейгин, символ прихода русских евреев в МАПАЙ, выступил впоследствии за освобождение «еврейских террористов» – «еврейских героев», говоря его словами. Правые партии предлагали союз не имеющих власти, воспевали миф еврейской общности; левые не предлагали ничего. Впоследствии, когда некоторые русские иммигранты встретились с «израильтянами» в их мире – в университетах, в первую очередь – они поняли израильский этос и пришли к позициям Рабочей партии.

Я верил, что можно найти общую платформу для участников национально-освободительной борьбы в России и для израильской левой, но из этого ничего не вышло. Так расстроился Герцен, увидев польских борцов под знаменем Наполеона III.

Русские в Израиле любят Кахане. Так, в Иерусалиме выходила независимая русская газета «Иерусалимский курьер», под редакцией Эллы Сотниковой. Эта газета представляла лучшую часть русской интеллигенции в Израиле – и последовательно печатала про-Кахановские статьи. Такие же статьи печатались и в других русско-израильских газетах. Русские сторонники Кахане довольно активны и откровенны. Один из них, экс-москвич Павел Гильман, он же Пинхас Гиль, призвал на страницах русской газеты депортировать всех арабов, если уж нельзя уничтожить их физически (это он называл «решением на любителя»). Статья называлась просто «Убрать их». В другой статье он же благословлял «еврейских террористов», группу, занимавшуюся террористическими актами на Западном берегу. Эта статья, соответственно, называлась «Молодцы!» Оруэлловский штрих – когда, после моего обращения в прокуратуру, Гильмана и газету, где он печатал свои гнусности, привлекли к суду за подстрекательство к насилию и мятежу – практически единственный случай привлечения расистов к суду в Израиле – кахановцы организовали митинг протеста против зажима печати под лозунгом «Фашизм не пройдет». Другой русский, Борис Камянов, так комментировал нападение кахановцев на автобус, везший палестинских рабочих на работу в Израиль с Западного берега: «В таких автобусах к нам приезжают убийцы». Но «правизна» русских иммигрантов находит выход не только в национальном вопросе.

Русские евреи заняли антисоветские позиции, хотя бы потому, что такова общеизраильская позиция. Советский Союз помог Израилю победить в войне 1948 года, когда западные державы наложили эмбарго на поставки оружия воюющим сторонам: Чехословакия, по указанию Москвы, поставляла оружие Израилю, а арабы не могли купить оружия. Все же после войны 48-го года Бен Гурион взял прозападный курс, и уже в Суэцкой кампании 1956 впервые использовал жупел «советской угрозы» для оправдания агрессии: израильтяне распространили слухи о том, что в Синае были найдены огромные запасы советского оружия, что весь Синай был превращен египтянами в передовой склад для Советской армии. Потом выяснилось, что это была «утка» – на Синае было несколько пушек, считаные снаряды и винтовки времен прошлой войны. Тем не менее Израиль использовал тот же прием и впоследствии, вплоть до Ливанской войны. Для получения массивной американской помощи Израилю пришлось подчеркивать свою позицию «бастиона против советской угрозы». Поэтому израильский антисоветизм имеет практическую подоплеку, и из практических соображений он может и исчезнуть. Но русские евреи приняли эту позицию всерьез. Впрочем, большинство эмигрантов Третьей волны, от Парижа до Нью Йорка, ненавидят советскую власть и социализм – возможно, и потому, что этого от них ожидают.

В области информации это сказывается особенно ярко – израильская русская пресса и радио все еще живут в дни холодной войны, где-то в начале пятидесятых. Шаг в сторону расценивается как побег, и инакомыслящий эмигрант быстро лишится заработка в ждановской среде. Эмигрантская пресса и радио требуют патриотизма, веры в правоту Израиля, ненависти к Советскому Союзу и к социализму.

Так не слишком счастливо сложились судьбы последней волны иммиграции в Израиль. Волна эта хлынула потому, что русские евреи не представляли себе реального Израиля. Оторванные годами «железного занавеса» от мира, они – мы – создали себе миф и кинулись очертя голову. С тех пор русские евреи в России получили возможность – которая всегда была у евреев Америки и Европы – узнать, что их ожидает в Израиле. Им стало понятно, что в Израиле нет места для большого числа образованных, да и необразованных людей. Укоренившееся население «первого Израиля» не собирается пропускать новых иммигрантов на важные позиции.

В книге русско-израильского врача д-ра Нудельмана «Кровопролитие в медицине» приводятся десятки примеров того, как израильские врачи не давали работать врачам-иммигрантам из России, и последние были вынуждены переквалифицироваться или уехать из Израиля. Только наиболее крепкие смогли пробиться в медицину. Из десятков пишущих русских иммигрантов ни один не смог занять прочное место в израильской прессе. Ни один не попал на дипломатическую службу, на сцену театра, в парламент – а иммигрантам 70-х годов хотелось улучшить свою карьеру при переезде, не ухудшить ее. Израиль оказался страной, где даже русские евреи не смогли удовлетворить свои амбиции; страной, куда можно приехать, устроиться, выжить, прожить жизнь, но не страной, где растут. Если уж «первый Израиль» и собирался уступить какие-то позиции, не русским иммигрантам, но многочисленным и куда более важным восточным евреям должны были достаться эти места.

Но фашизация русских евреев в Израиле – часть общего процесса фашизации еврейских общин страны. Ведь фашизм возникает в обществе, лишенном подлинных корней, в условиях нарушения органической ткани общества. Пока существовало реальное германское общество, немцы были далеки от всегерманского национализма. Когда ткань общества была повреждена, они нашли в национализме и в мифе германства панацею, способ восстановления повреждений. Стоит ли говорить, что эта панацея – мнимая?

У патриотизма и национализма есть альтернатива, прекрасно сочетающаяся с гуманизмом – любовь не к воображаемой общей родине, России ли, Америке, Франции, Ирландии, Палестине, но к реальной Матере, Иокнапатофе, Оку, Дублину, Джифне. Человек, думающий о конкретных селах и конкретных людях, а не о всенациональных абстракциях, никогда не стал бы оправдывать изгнание палестинцев, потому что увидел бы, что речь идет об изгнании обычного, не-мифологического Ахмеда из обычной, не-мифологической Тантуры.

Местное – существует, в отличие от общего абстракта. Именно в нем, а не в национальной историософии заключается альтернатива отчуждающему и нивелирующему влиянию века. Ничего хорошего не получается в наши дни из попыток мифологизировать страну и народ: ни в попытках воскрешения Римской империи при дуче, ни в рифмах «Россия – Мессия», ни в наших, израильских попытках реализовать с помощью автоматов и грузовиков пророчества Исаии и Амоса. Но я спорю с мифологизаторами не от имени великого космополитического всемирного целого и единой семьи народов, но во имя отдельности людей и сел. Поэтому я предпочитаю «местного» Фолкнера – всеамериканскому Рэмбо, «местного» Распутина – всерусскому Солженицыну, «местного» крестьянина Иудейских гор, творящего оливковое масло – всеизраильскому патриоту из поселения.

Национализм торжествует именно тогда, когда погибает подлинное, местное ощущение человека, когда ослабевают его связи с Тосканой, Рязанью, Текоа – тогда ему нужны идеалы Италии, России, Израиля.

В этом – конечная причина фашизации русско-еврейской (и других) общин Израиля. Из их жизни исчез конкретный, местный элемент: эмигранты оказались патриотами страны, не будучи патриотами своего села, города, поселка, проще говоря, стали патриотами без корней. Ведь недаром Улисс тосковал не по Элладе, а только по родной Итаке.

Ликвидация корней была ожиданным результатом массовой пересадки целых общин. В израильской литературе и социологии особенно внимательно прослежен процесс распадения восточных еврейских общин. Современники Сталина, вожди МАПАЙ, были готовы рубить лес так, чтобы летели щепки. Так, они привели к массовой высылке евреев арабских стран в Израиль. Видимо, если бы не это – не приехало бы столько иммигрантов и в первые годы существования государства.

Но – можно обмануть всех на какое-то время, некоторых – навсегда, но нельзя обмануть всех и навсегда. Нынешняя кампания за советское еврейство, видимо, ведется людьми не вполне искренними: русские евреи не рвутся в Израиль. Они приедут, если повторятся условия 1933–48 гг.: когда бежать необходимо, а больше ехать некуда[33].

Сионистское движение – не фактор иммиграции. Евреи приезжают в Израиль лишь при отсутствии выбора. Если бы в свое время Америка открыла ворота, не было бы ни «Экзодуса», ни борьбы за массовую иммиграцию.

Иммиграция восточных евреев после возникновения Израиля была проведена по инициативе израильского правительства и под его давлением. (Уже поэтому нечестно говорить об «обмене населением», об изгнании евреев из арабских стран как оправдании изгнания палестинцев: оба были злом, и оба были организованы одной и той же рукой.) Иммиграция не принесла людям счастья. Изгнание 1948 года было произведено в расчете на огромные волны иммиграции, но прошедшие с тех пор годы доказали: массы 16-млн еврейского народа не хотят иммигрировать в Израиль. Всегда были и будут единицы, приезжающие сюда, в Землю Обетованную, по любви, но эта «капельная иммиграция» легко находит себе место и не требует себе массовых решений. Если бы израильское правительство не старалось привезти евреев, но лишь разрешало бы свободный въезд желающих, навряд ли на сей день в Израиле было бы больше полутора миллионов евреев – для которых было предостаточно места в границах Плана Раздела ООН 1947 года или в границах плана Бернадотта, без вытеснения палестинцев. Но история идет своим ходом, и люди не всегда поступают разумно и наилучшим образом. Возвратить «статус кво анте» полностью – малореально, хотя особо гнусные вещи можно и нужно исправить. А на будущее – достаточно разрешить (не поощрять!) свободный въезд евреев и палестинцев в Святую землю, в надежде, что естественная миграция приведет население страны в соответствие с ее производительными силами.

Массовая иммиграция из России в 1990 году была организована извне. Пускались слухи о близящихся погромах, о предстоящей голодной зиме. Потенциальные эмигранты хотели уехать в Америку, но, под давлением «израильского лобби», Америка закрыла ворота, и эмигранты хлынули в Израиль. «Израильтяне» попытались поступить с ними так же, как с предыдущими волнами – деклассировать, разбить, деморализовать и послать на черные работы. Однако русские не сгинули. Они создали мощную общину, насчитывающую около миллиона человек, и ставшую заметным фактором в жизни страны.

В Бат Яме до приезда русских был один книжный магазин, он же «Канцтовары». Сегодня их десятки. Театр «Гешер» Евгения Арье, где играет блистательная Евгения Додина, – лучший театр страны. Александр Гольдштейн пишет замечательную прозу, а журнал «Зеркало» под редакцией Ирины Врубель-Голубкиной – один из лучших современных русских «толстых» журналов. Среди его открытий – крутая проза Моисея Винокура. Появился русский телевизионный канал, выходит десяток газет, из которых упомянем «Глобус» и «Вести», возникла плеяда русских журналистов: Лев Авенайс, Наташа Мозговая, Виктория и Аарон Мунблит, Иосиф Шагал, Слуцкий, Аркан Карив, Яков Шаус, Петр Люкимсон, Эмиль Шлеймович и многие другие. Сергей Баландин написал глубокую книгу «Пятое Евангелие» о христианских святых местах.

Несмотря на культурный потенциал русских, они не смогли прорваться в большую политику или в СМИ. В израильских газетах и на телевидении нет ни русских, ни палестинцев. В политике первые успехи русских были нейтрализованы традиционными элитами. Поэтому русская община становится все более автономной, более связанной с Россией.

Подлинные интересы русских в Израиле требуют создания единого демократического государства на всей территории Палестины, где они смогли бы занять достойное место. Возникли и русские организации (Славянский Союз и др.), стремящиеся установить тесные и дружественные отношения с палестинцами.

Для русских проще стать русскими палестинцами, нежели израильтянами. Чтобы быть израильтянином, надо быть евреем во всех смыслах. Чтобы быть палестинцем, достаточно любить эту землю, с ее реальной многовековой историей, с ее замечательным народом. При этом можно говорить по-русски и не стыдиться русских и еврейских корней. Вместе с палестинцами, русские смогут спасти Святую Землю. Оставаясь в обозе «израильтян», они обречены. Поставщики пушечного мяса и дешевой рабочей силы, они неизбежно пострадают, когда и если «израильтяне» договорятся с палестинцами.

Признаки этого уже видны: все чаще в израильских СМИ вырисовывается образ жестокого русского или друза, плохо обращающегося с палестинцами, и в противовес ему – мягкого и доброго ашкеназа из Тель-Авива. Палестинцы заметили этот поворот, и тоже зачастую пишут о «русских солдатах», измывающихся над ними.

В 1066 году, пишет Борхес[34], ссылаясь на Снорри Стурлусона[35], брат английского короля Харальда, ярл Тости, захватил Йорк и стремился покорить королевство. Его союзником был (воспетый А.К. Толстым) Харальд Хардрада, зять Ярослава Киевского. Король послал своего представителя к мятежному брату, и между ними состоялся такой диалог:

– Твой брат предлагает тебе прощение и треть королевства.

– А если я соглашусь, что получит мой союзник Харальд Хардрада? – спросил Тости.

– И его не позабудут, – отвечал посол, – ему дадут шесть футов английской земли, а если он и впрямь такого высокого роста, набавят еще один.

Русские, как и друзы, могут еще оказаться на месте Харальда, если не побеспокоятся вовремя.

Часть IV. Страна ключей и замков

Глава ХХIX. По следам крестоносцев

Еврейское государство возникло на территориях, входивших во Второе Королевство крестоносцев (1191–1292), на Побережье и в Долинах. С чем связано это странное совпадение? Чтобы ответить на этот вопрос, оставим горы и спустимся на берег Средиземного моря, туда, где прибой бьет о желтый песок, и заодно искупаемся. Видит Бог, я не поклонник израильских пляжей, где слишком много спасателей с мегафонами. Нельзя войти в воду, чтобы чертов спасатель не стал кричать в свой мегафон: «Направо, налево, погуще, сестричка, прикрой груди и т. д.» Поэтому мудрый человек, если уж взбредет ему в голову блажь купаться в соленом море вместо сладчайшей воды источников, пойдет на пляж без спасателей, в Аполлонию.

Дорога туда ведет мимо огромного строения Сидна Али, куда мусульмане совершают паломничество в разгар лета, когда легкий бриз с моря делает эти места желанным оазисом в раскаленной печи Палестины. Палестинские женщины купаются в полной одежде, что привлекает изумленные взгляды хиппи и шведок, обходящихся и вовсе без костюмов.

Здание Сидна Али отстроил в 1481 году Шамс ад-Дин из Газы, и в одной из его стен замурован черный камень Божьего суда. Тот, кто не мог в темноте коснуться черного камня в стене, считался виновным. В здании живет семья хранителей святого места – последний след палестинской деревни аль Харам, последней памяти древнего Решефа. Деревня была стерта с лица земли в 1948 году, ее жители стали «присутствующими отсутствующими» или «небежавшими беженцами», т. е. они не перебежали магической «зеленой черты», но обратно их не пустили и они остались в другом палестинском селе подальше от моря – в Кафр Касем.

Тропа на север ведет мимо кафе в форме динозавра, где продают пиво под липовыми пальмами, в маленький залив, усеянный черными скалами. Эти скалы – низвергнутые бастионы замка Арсур. 29 апреля 1265 года гроза крестоносцев султан Байбарс взял этот замок после месячной осады. Рыцари успели бежать подземным ходом в гавань и отчалить, а Байбарс приказал своим воинам уничтожить укрепления замка. Огромными рычагами солдаты Байбарса сбросили башни и бастионы Арсура в лежащее внизу синее море.

Маленький залив – естественная гавань Арсура, и в ней можно увидеть хорошо сохранившийся мол-волнорез порта крестоносцев. По крутой тропе можно подняться на холм, где стояла цитадель Арсура и представить себе норманскую принцессу, Мелисанду из Антиохии, стоящую в одной из верхних зал башни и смотрящую на запад, в море, туда, где в дали можно угадать берега Кипра, ближайшего убежища, или на восток, где кончалась ее непрочная родина.

Королевство крестоносцев мифологизировано всеми – евреями, христианами, мусульманами. Мифы не всегда справедливы. Для мусульман крестоносцы – символ чужеземного завоевателя-колонизатора, а победа над крестоносцами – залог грядущей победы над Израилем. Воинственный иноземец, захватчик, стремившийся к войнам, враг из-за моря – так мусульмане представляют себе крестоносца. Тут миф сводит на нет толщу времени, без малого двести лет существования крестоносцев в Палестине. Крестоносцы были чужеземными завоевателями-колонизаторами, когда они вторглись в Палестину в 1098 году. Но последние крестоносцы, отплывавшие в утлой лодке от берегов Палестины, из потайной гавани замка Атлит, были мирными жителями, местными уроженцами, породнившимися с христианами Востока. Так, воины Тарика, завоевавшие Испанию, сменились местными испано-мусульманскими династиями, крестьянами, зодчими. Падение королевства крестоносцев обернулось бедой для Палестины: чтобы разрушить королевство, победителям пришлось разрушить Побережье и, нечаянно, освободить место для еврейского государства.

Первые крестоносцы пустились в поход в 1096 году, чтобы возвратить христианству святыни Палестины. Их подталкивали шок, вызванный разрушением Храма Гроба Господня при безумном халифе Хакиме, разочарование непроисшедшим в 1000 году Вторым пришествием, перепроизводство безземельных рыцарей, поиски эквилибриума между миром ислама и христианством. Среди их первых жертв оказались местные христиане: там, где мусульмане сражались или бежали, христиане оставались на месте и страдали от резни и грабежа. Впоследствии, в 1204 году, крестоносцы разрушили опору восточного христианства – Византию, и подготовили почву для полной победы ислама на Ближнем Востоке.

Завоевание Святой Земли было делом нетрудным – мусульманский мир был разобщен, Фатимиды Египта и Аббасиды Ирака враждовали, регион был раздроблен на множество мелких государств, неспособных объединиться против общего врага. У крестоносцев была возможность прочно зацепиться в Святой земле – к существованию королевства привыкли. Гибель королевства была вызвана авантюризмом завоевателей, тем, что они не смогли вовремя остановиться и консолидировать свои завоевания. Но шанс удержаться у них был, и Otremer – Заморское королевство играло важную роль в тогдашней «реальной политике» региона.

Чтобы понять это, отправимся на крайний север страны, в удел младшей сестры Иудеи – Галилею. Семейное сходство сестер бросается в глаза. Вместо Иерусалима у галилеян – Цфат, вместо Иерихона – Тиверия, вместо Мертвого моря – Кинерет, вместо Тель Авива – Хайфа и вместо Яффы – Акка. Приятно приезжать в эту зеленую северную страну, где больше воды, простора и меньше людей и обид. Здесь растут леса и рощи, бьют источники, текут настоящие реки и видна белая шапка снегов на Хермоне. Тающие снега Хермона уходят водою в землю, и выходят на поверхность в Баниасе.

До победы христианства Панеас был святилищем козлоногого Пана, и в высеченных в скале нишах с греческими надписями I века стояли статуи Пана и нимф. Дух эллинской дикости сохранился тут, и подчас ожидаешь появления Пана с дудочкой, но… «умер великий Пан», как сообщили нимфы морякам, по словам классиков. Это было бы моим любимым местом, но в последние годы Баниас был переоборудован для туристов, и зачастую переполнен. Раньше тут можно было увидеть только немногочисленных друзов с высот Голана. Ведь Баниас принадлежал до 1967 года Сирии, и памятью об исчезнувших жителях стоит забытая маронитская церковь.

Но город крестоносцев у Баниаса пока скрыт от глаз большинства туристов, хотя руины находятся на расстоянии пяти минут ходу от истока. Тропинка доведет вас до берега вади Саар. К западу стоят внушительные руины главных ворот города. Еще до 1948 года от ворот через Саар вел мост, и им пользовались местные жители. В 1948 году мост был разрушен.

В центре Балинаса (Баниаса крестоносцев) – маленькая друзская святыня Сиди Ибрагим, ухожена и зализана, застелена коврами. Основания Балинаса были положены после арабского завоевания, при Омейядах – древний город Кесария Филиппи стоял ближе к истоку Баниаса, и, видимо, выше. В этих местах апостол Симон бар Иона признал Иисуса Сыном Божиим и получил от него новое имя – Петр, и ключи от Царства Небесного.

Прелестное место неподалеку можно найти, если идти вниз вдоль берега Баниаса. Там стоит действующая мельница, одна из последних в стране, где местные друзы мелют зерно, а несколькими стами метров ниже – «офицерский бассейн», бетонный резервуар, находящийся якобы на месте старинного римского бассейна, лучше которого для купания не найти на всем Севере. В этом бассейне бьет ключ Эн Хилу, «сладкий», и его вода теплее студеных вод Баниаса. Бассейн довольно глубок, хотя из-за удивительно прозрачной воды в это не верится.

За Баниасом, на крутом отроге стоит замок времен крестоносцев Субейба. Балинас (включая Субейбу) – крайняя северо-восточная застава, граница между крестом и полумесяцем, вся история которой свидетельствует о нечуждости крестоносцев. Она много раз переходила из рук в руки, и одно время ее занимали (с 1126 г.) знаменитые ассасины – секта измаилитов-убийц. Ассасины – испорченное «гашишин», «гашишники»: считается, что с помощью гашиша духовный глава измаилитов, Старец Горы, добивался безоговорочной верности и готовности идти на смерть, которой отличались его подданные.

Еретики-измаилиты находились в сложных отношениях с мусульманскими и христианскими правителями. Одно время мусульманские владыки Сирии благоволили к ним, и в благодарность измаилиты убивали вождей крестоносцев. Но затем измаилиты стали убивать и непокорную мусульманскую знать, и властителям Дамаска пришлось бороться с этим врагом. Особенно рьяно взялся за измаилитов самый рыцарственный из воинов ислама, Салах ад-Дин эль Айюби, или просто Саладин, как его звали христиане.

Рассказывают, что однажды Саладин, пробудившись в своем шатре, нашел на столике у изголовья кривой кинжал измаилитов. Он велел утроить караул, но на другую ночь его разбудил сам Старец Горы. Они долго беседовали, и в результате Саладин убедился, что измаилиты не хотят его убить, хотя могли бы, и отменил казни. Так измаилиты сохранили свой особенный, полуавтономный статус. Старец Горы принимал у себя и христианских владык. Посетил его и Ричард – Львиное Сердце. В его честь Старец приказал своим покорным юношам кончать самоубийством на глазах гостя один за другим, пока христианский король не попросил Старца остановить побоище.

Измаилиты-ассасины сыграли черную роль в судьбе региона. Они убивали сильных и динамичных правителей и поддерживали слабых и никудышных. Они раздували пожар войны между крестоносцами и миром ислама. Можно провести много параллелей между политикой израильтян и ассасинов – активное использование индивидуального террора, политические убийства применяются израильтянами повсеместно. Любой сколько-либо заметный палестинский политический лидер оказывается на мушке израильских ассасинов. Другая параллель – израильтяне, как и ассасины, заинтересованы в поддержании мусульманско-христианского конфликта. Во время войны Ирана и Ирака израильтяне передавали сторонам разведданные, полученные от американской разведки, и способствовали затягиванию войны. Моссад тренировал одновременно Тамильских Тигров и сингальских боевиков Шри Ланки, чтобы война не утихала. В настоящее время американские евреи-сионисты разжигают пожар священной войны между христианским миром и миром ислама.

В те годы эту сатанинскую роль играли ассасины. Они привели бы наш регион к гибели, но мусульмане и христиане объединились и заключили союз против исмаилитов. В тяжелом бою ассасины были разбиты и отброшены, но окончательно с этой чумой XIII века справились лишь монголы. После поражения, нанесенного монголами, измаилиты стали обычными гражданами региона и навсегда утратили свои политические амбиции.

Война с ассасинами заложила основы дружбы между Дамаском и Иерусалимом. «Баниас стал местом встреч и совместных охотничьих облав для мусульманских и христианских рыцарей» (Бенвенисти). Это показывает, насколько укоренившейся в нашем районе была держава крестоносцев. Крестоносцы были не более «нездешними», чем хиджазец Омар или каирцы Фатимиды, или прежние византийские правители Палестины.

К приходу крестоносцев тень Византии еще не исчезла с горизонта Палестины, не исчезла и сама Византия – мощное христианское государство оставалось в нескольких десятках миль к северу, и ее разрушили впоследствии неразумные крестоносцы. Христианские Константинополь и Антиохия были надежным тылом христианским Акке и Яффе. Если поначалу норманнов можно было считать чуждым элементом, к концу периода крестоносцев в их рядах трудно было найти чистокровного европейца – вожди франков переженились на армянских и греческих княжнах, а франки попроще – на местных селянках.

Падение государства крестоносцев не было неизбежным: средневековье не знало современной концепции национализма, религия правителей зачастую отличилась от религии народа, с чем мирились и правители, и народ, как, например, в Индии или Греции. Конфликт с восточными православными христианами был, бесспорно, важной составляющей в эпопее падения королевства франков. Но, если уж искать поворотный пункт в судьбе франков, я бы указал на «Ливанскую войну XII в.» – на неудачный Второй Крестовый поход на Дамаск в 1148 г.

К тому времени жители окрестных земель были убеждены в непобедимости крестоносцев. Убежденность эта зиждилась на крепком фундаменте – норманны, потомками которых были рыцари, занимались всю жизнь военным искусством, они ничего не жалели во имя улучшения военной техники тех времен – коней и мечей. Когда не было войн, рыцарские турниры не давали им обрасти жирком и заблагодушествовать. Единственным заметным врагом крестоносцев на севере был правитель Алеппо. Между Алеппо и Иерусалимским королевством находился буфер Дамаска, правители которого не знали, кого больше бояться – правителей Алеппо или Иерусалима, – и поэтому поддерживали хорошие отношения с крестоносцами.

Алеппо угрожал в основном княжеству Антиохийскому, но именно в этом месте решалась судьба региона. Падение Алеппо дало б крестоносцам Антиохии глубину, в которой они нуждались, превратило бы Дамаск в бессильный анклав, на сотни лет, возможно, ликвидировало бы мусульманскую угрозу. Была и альтернатива – вовсе не воевать и надеяться, что страх, который нагнали крестоносцы в свое время, удержит мусульман от попыток реконкисты. Но крестоносцы совершили судьбоносную, стратегическую ошибку, и в момент избытка сил пошли войной на Дамаск.

Второй крестовый поход на Дамаск был безумием, пишет Рансиман, крестоносцам следовало бы поддерживать дружбу с Дамаском и бороться с Нур эд-Дином из Алеппо. Но Дамаск был бы богатым трофеем, и в начале июля 1148 года огромная христианская армия – самая большая армия крестоносцев всех времен – вышла из пределов Галилеи, мимо Баниаса, и 24 июля расположилась в садах и рощах на краю Дамаска. Рощи и сады превратились в арену партизанской борьбы. Как и в дни Ливанской войны 1982—85 гг., партизанские атаки наносили огромный моральный и реальный ущерб армии. Через два дня христиане решили перейти в открытое место, где партизаны не смогли бы найти прикрытие. Но на новом месте не было воды, и крепостные стены в этом месте были самыми прочными. Тем временем Нур эд-Дин из Алеппо двинулся на помощь Дамаску. Через несколько дней он должен был подойти и войти в город.

Только тогда палестинские бароны поняли, какой глупостью была война с Дамаском – в результате она усилила их главного врага, Нур эд-Дина. В их стане вспыхнуло движение «Мир сейчас». Новоприбывшие рыцари были против этого движения, но без местных баронов у похода не было шансов, и короли приказали отступать.

28 июля, на пятый день после прихода под стены Дамаска, крестоносцы пустились в обратный путь в Галилею. По дороге их продолжали атаковать арабские партизаны. Армия понесла большие потери, вся дорога из Сирии была завалена трупами людей и коней, и вонь стояла еще несколько месяцев. Но куда хуже был психологический результат отступления. До тех пор франки представлялись их соседям «неукротимыми», как в одноименном рассказе Джека Лондона. Из Дамаска они вернулись укрощенными. Мусульмане увидели, что франков можно победить: «Легенда о непобедимых рыцарях с Запада, возникшая во время Первого Крестового Похода, рухнула. Мусульманский мир воспрял духом» (Рансиман). Поход на Дамаск возвысил Нур эд-Дина, Нур эд-Дин возвысил Салах ад-Дина, Салах ад-Дин уничтожил Иерусалимское королевство.

Сходство с Ливанской войной видно во многом: Ливан, как и тогдашний Дамаск, был буфером между правителями Иерусалима и северной мусульманской державой, это была слабая страна, боявшаяся обоих соседей, в ней погиб миф о непобедимости воинов Иерусалимского королевства, она сплотила северных мусульман против Иерусалима, обе войны завершились благодаря активному движению за мир, которое вели палестинские бароны.

В обеих войнах заметен конфликт между местными палестинскими баронами, уже разобравшимися в ситуации, и более идеологизированными «иммигрантами» – первые возглавляли движение за мир, вторые толкали на войну. В результате война подготовила почву для грядущей катастрофы. Если уж принимать за данное сходство Израиля и Королевства крестоносцев – сейчас мы живем в 1150 году.

Ливанская война напоминала Второй крестовый поход и по другим параметрам – эта была война «по выбору», война, основанная на лжи. Израильское правительство говорило, что война ведется во имя защиты ливанских христиан-маронитов.

Если б это было так – можно было б простить ошибку, совершенную во имя благого дела, спасения припертого к стене меньшинства. Но пустая маронитская церковь, которую мы только что видели в Баниасе, показывает, что израильтяне не так уж пекутся о маронитах.

Для еще более веского доказательства можно проехать несколько километров на запад по Северной дороге на Рош гаНикра. Вы увидите слева на холме церковь и руины деревни. Наверх ведет тропинка: это маронитская деревня Икрит. Икрит была занята израильтянами 31 октября 1948 года. Жители не бежали и встретили израильтян дружественно. Это им не помогло – через неделю, 5 ноября, военные власти приказали им покинуть деревню на две недели, пока в окрестностях продолжаются военные действия. Жители отправились «на две недели» в село Рама, но две недели превратились в сорок лет – назад их не пустили. Ссылаясь на то, что их выманили из домов обманом, жители Икрита подали в суд, и 31 июля 1951 года израильский суд постановил, что икритцы могут вернуться, потому что военные власти не исполнили определенных формальностей при изгнании. Но власти не исполнили этого решения, а произвели недостающие формальности, и пока икритцы снова бегали по судам, в Рождество 1951 года военные саперы израильской армии взорвали дома, а земли были конфискованы.

С тех пор время от времени подымается речь о вероломно изгнанных маронитах из Икрита, проводятся демонстрации, собираются на посадку деревьев, но власти не согласны на уступки: они боятся создать прецедент возвращения беженцев.

И действительно, Икрит – не единственное село, жители которого были изгнаны уже после боев 1948 года. Неподалеку от него находится Кафр Бир’ам, Кфар Бар’ам древних, руины села и древней синагоги. В Галилее еврейское население сохранилось довольно долго, и, весьма вероятно, что жители Кафр Бирама – потомки прихожан синагоги Кфар Барама. И они были выселены военными израильскими властями «на время», которое длится по сей день. Жители Кафр Бирама живут теперь в Джише, он же Гуш Халав, где немало потомков иудеев. Подобная судьба постигла и жителей села Хисас в районе Хуле – они не бежали, поэтому их изгнали и обеспечили «чисто-еврейский» характер Хуле.

Итак, единственное маронитское село на территории Израиля было разрушено, его церковь оцеплена колючей проволокой, его улицы заросли чертополохом и колючкой, и все это – несмотря на протесты, демонстрации, решения суда. После этого трудно поверить в искренность заявлений израильских лидеров, что война в Ливане была начата во имя защиты маронитов: Менахем Бегин, бывший тогда премьер-министром, даже сравнил их положение с положением евреев во время Катастрофы, но жителей Икрита на место не вернул.

Израильское правительство надеялось договориться с маронитами Ливана и превратить маронитский Ливан в своего союзника, воплотив тем самым старую идею «архипелага меньшинств» в арабском суннитском море, идею, которая вела Израиль к союзу с коптами, друзами, курдами и маронитами, а вдали – с эфиопами и персами. Но эта романтическая идея не выдерживала столкновения с реальностью – друзы Голана и Сирии предпочитали союз с Сирией, копты полагались на нормализацию отношений с мусульманским большинством в Египте, курды были побеждены, а эфиопы и персы, принимая израильскую помощь, не могли заплатить за нее политическую цену. Поэтому единственная реальная цель ливанской войны была – уничтожение мини-Палестины на юге страны.

Ливанская война была прямым продолжением войны 1948 года – очередной войной израильтян против палестинцев. Война 1948 года не окончилась по сей день – Израиль не смог ни репатриировать беженцев, ни уничтожить их физически, поэтому война не может окончиться. Бои 1956 и 1967 годов были завершением планов израильтян взять в свои руки всю подмандатную Палестину и Синай, планов, которые пытался реализовать Бен Гурион в 1948 году, но не смог. В Ливанской войне израильтяне воевали против палестинцев, но и эта война не смогла окончиться – Израиль не мог повторить Сабру и Шатилу во вселиванском масштабе. Война показала арабам, что Израиль не всегда побеждает, что движение за мир может остановить его. Оправданное бессмысленностью войны движение за мир не могло обратить процесс, возвратить статус кво анте.

Не удалось это и королевству крестоносцев: после Второго крестового похода франки утратили инициативу и перешли в оборону. В эти дни разрослись замки, эти центры феодальной мощи, символ королевства крестоносцев, над которыми смеялся Байбарс: «Не крепостные стены, но мужество, не рвы, но смелость защитников решает в бою».

Замки обычно вырастали в селах и городках, на хорошем высоком месте. А поскольку Святая Земля издавна была обитаемым краем, эти места выбирались и более ранними, и более поздними владыками. Поэтому у замка крестоносцев обычно можно найти и византийские руины, и иродианские фундаменты, и грубую кладку древних ханаанских и израильских царей – и поздние турецкие укрепления. Села вокруг замков оказались самыми прочными, они крепко держались за землю, им было где отсиживаться от врагов.

В нескольких местах крестоносцы основали «новые поселения», напоминающие современные израильские поселения на «территориях» симметрией своих спланированных заранее улиц и однотипностью домов. Их было немного, и они не пережили крушения королевства. Самое заметное из «новых поселений» было раскопано францисканцами на западном склоне Нагорья, в селе Кубейба, где показывают дом Клеопы – в нем Иисус явился после воскресения своим ученикам. Кубейба и сегодня аккуратное, чистое село, в нем даже есть кафе, редкий случай в Нагорье. В церковном саду – площадка с прекрасным видом и розой ветров с названиями мест вплоть до Дамаска. Это одно из моих любимых христианских святых мест – так мало там паломников и туристов. Кубейба – Парва Махомерия крестоносцев – была заброшена после ухода жителей-франков и оправилась лишь через много лет.

Другое «новое поселение» возникло на финикийском побережье, на месте древнего Ахзива – Касал Инберт. Король Балдуин III поселил здесь своих франков и предоставил им различные льготы и освобождение от налогов. После гибели королевства поселение исчезло, стало фундаментом для палестинской деревни, взявшей себе старое семитское имя места – аз-Зив. Аз-Зив стал большим христианским селом, и в тридцатые годы нашего века одной местной девочке явилась дева Мария. Чудеса не помогли аз-Зиву, и в 1948 году – хотя по Плану Раздела ООН он должен был отойти к палестинскому государству, – село было взято и разрушено. Его живописные руины превращены в Национальный парк Ахзива. Из-под них выглядывают стройные ряды франкских фундаментов. Рядом основался бывший любимец тель-авивских гимназисток Эли Авиви, провозгласивший «независимость Ахзива». Его допек в конце концов местный совет кибуцов и мошавов. У Азхива – прекрасный пляж, и на нем разместился «Клуб Медитеране» – французский курортный поселок. Так в наши дни франки вернулись в Касал Инберт.

Но в большинстве мест замки крестоносцев строились рядом с коренными деревнями, или в их центре. После поражения франков местные жители обжили и замок, превратив его в часть села, что мы уже видели в Нагорье – в Тайбе-Офре, в Субе, Бет Итабе, эль Бурдже и других местах. Деревни с руинами крестоносцев зачастую упорно сопротивлялись в 1948 году. Так, недалеко от Рош-ха-Аин, в местах, которые должны были по Плану Раздела отойти к палестинскому государству, находится несколько памятников тех дней. Руины села Куле стоят в посаженном «Керет Каемет» лесу. Среди них выделяется мощная структура рыцарей-госпитальеров – сторожевая башня и продовольственные склады, сельская крепость. Видны бойницы, своды, подвалы и резервуары для воды. Куле была Кастелем низких холмов – ее крепость и укрепления трижды переходили из рук в руки. Наконец, израильские солдаты взяли ее и послали в вечное изгнание уцелевших защитников. На руинах воздвигнут памятник нападавшим: 25 солдат бригады «Александрони» полегло там. Павшим защитникам нет ни памятника, ни упоминания.

Неподалеку от Куле – укрепления Афека, этого узкого прохода между заводями Яркона и горами. К востоку от прохода стоят руины села Мадждал Садик или Мадждал Джаба. В его центре – огромное здание: перестроенный много раз замок Мирабель, «Чудо красы». Этот замок принадлежал знатному роду Ибелинов, сеньоров Рамле и Явне. В его основу легли камни византийских и римских построек, и над нынешним входом видна надпись по-гречески «Место мученичества св. Кирикоса».

К западу от прохода Афек стоит четырехугольник постоялого двора и крепости, сооруженный в дни Сулеймана Великолепного на основаниях замка крестоносцев Сурди Фонт – Тишайших Струй. Замок стоял там, где из-под земли выходят воды Яркона. В нескольких стах метров от замка видны мельницы франков – массивное здание со множеством сводов. Мельницы были важным делом в те времена, и хотя крестоносцы нашли византийские мельницы, они ввели ряд новшеств и усовершенствований. Эти мельницы работали вплоть до тридцатых годов нашего века, а рядом с ними стояло село аль Мирр.

Тому же роду Ибелинов принадлежал и замок Бетгибелин. Его цитадель видна на перекрестке у въезда в кибуц Бет Говрин. До 1948 года вокруг него стояло большое село Бет Джубрин, и дом его мухтара с роскошными арками виден и по сей день к востоку от дороги. Еще дальше к востоку и югу на склоне горы стоит, как в сказке, церковь франков: Св. Анна. Местные жители сохранили ее древнее название, и на старых картах можно найти Хирбет Сандаханна (Санта Анна). Возле Бетгибелина было и «новое поселение» франков, но тут же жили и мусульмане, и местные христиане, и даже несколько еврейских семей. Впрочем, самые знаменитые достопримечательности этого места связаны с более ранней порой, с огромными пещерами странной формы, где скрывались и первые христиане.

К северу от Бетгибелина, на самом краю Филистии, на одном из самых западных холмов Хевронских гор, стоял замок Белой Гвардии, оплот Бланш-гард. До него трудно добраться в наши дни – проселочная дорога ведет к холму к востоку от кибуца Кфар Менахем. Издалека видна белая скала, которая и дала имя замку. На холме почти ничего нет, кроме оснований минарета деревни Тель эс-Сафи («Блестящий белизной холм»). Возможно, это – след замка Бланшгард. В наше время считают, что на этом холме стоял Гат (Геф), один из пяти городов филистимлян. У основания холма зацепилось несколько арабских семей из села Тель эль Сафи, и им принадлежат земли рядом.

Возле нынешнего Явне, на холме минарет отмечает место, где стоял замок Гибелинов. Вокруг было село Ибне, погибшее в 1948 году. Его жители молились в мечети – бывшей церкви крестоносцев и у роскошной гробницы шейха Абу Хурейра, она же гробница раббана Гамалиэля.

В самом узком месте Израиля, к востоку от Натании, видна стена Красной башни. Тур Руж. Вокруг нее стояла деревня эль Бурдж. Деревни с таким названием часты на карте Святой Земли, и всегда они связаны с руинами крестоносцев. Сейчас это место поросло колючкой, рядом – отстойник для сточных вод. Стена времен крестоносцев и часть церкви, превращенной в местную мечеть, сохранились посреди села Калансауа, также сохранившегося – он перешел в руки Израиля по договору о перемирии, а не в ходе военных действий.

Неподалеку от Яффы стоит городок Азор (Азур), сохранивший свое древнее название. В нем – внушительные руины замка Касл де Плейн, замка Равнины. Холм замка окаймлен кактусом, вокруг – хорошие арабские дома. Жители оставили Азур во время боев за Яффу в 1948 году. Это неплохое, тихое место, напоминающее прибрежные районы Яффы, но просторнее, с большими зелеными дворами. Еврейские жители смогли вписаться в быт, почему-то городок не снесли и не застроили жилмассивами.

В сердце долины Шарона, в ровных и скучных местах к юго-востоку от Хедеры высится холм. Весной он покрывается яркими цветами – таких нет на равнине. На его вершине стоит замок крестоносцев посреди села Какун. Село было сметено в 1948 году, и, как и во многих других местах, все дома, построенные после 1500 года, были уничтожены. Поэтому сегодня Какун больше всего напоминает холм Субы. Это одно из самых красивых мест, связанных с крестоносцами и наименее посещаемое. Какун, или Како возвысился после падения королевства – когда бастионы Арсура и Кесарии были свергнуты в море, Какун стал столицей центрального Побережья. Такой холм посреди равнины не мог не стать полем боя. Экспедиционный корпус Наполеона сражался в Какуне и победил. По Плану Раздела Какун должен был отойти к еврейскому государству, стоять непосредственно к западу от границы. Об изгнании в Плане Раздела речи не шло.

Самый красивый и хорошо сохранившийся малый замок крестоносцев во всей Святой Земле стоит на Побережье – Кафарлет, вокруг которого стояла деревня Кфар Лам, а сейчас – крохотный мошав ха-Боним. У замка – круглые башни, как у замков Луары, что редко в Святой Земле, и заставляет предположить, что замок был построен еще при Омейядах – те тоже строили круглые башни. Южная сторона замка сохранилась целиком, вплоть до арочного проема ворот.

Жители Кафарлета – Кафр Лама – крепко держались за свою землю и за свои дома. В мае 1948 года они удержались, несмотря на налет бригады «Кармили», но в июне, когда только что возникшее государство Израиля решило смести с лица земли уцелевшие села на берегу Кармила, Кафарлет был обстрелян морскими орудиями кораблей «Тиква» – «Надежда» и «Хана Сенеш», без иронии названного в честь героини Сопротивления, погибшей у гитлеровцев. Вслед за этим замок был взят штурмом, и в нем поселились выходцы из Южной Африки.

Замок Мерль стоял на самом берегу, на малом мысу, превращенном в остров с помощью рва (как в Тире). Сейчас на нем находится военный пост, но можно пройти низом и увидеть основания замка и его подземелья. Рядом – византийские и финикийские древности Дора: хорошо сохранившийся пол и контуры церкви видны у забора кибуца, а на кургане был раскопан древний храм бога моря.

«Удовольствие ехать из Тель Авива в Хайфу – не видишь ни одного араба», – сказал один из членов секретариата правящей партии МАПАЙ на заседании фракции в кнессете тех лет. Другие, впрочем, как Ицхак бен Цви, считали, что в стране «осталось слишком много арабов». На Побережье между Хайфой и Тель Авивом уцелело два живых села – Фурейдис и Джаср аз-Зарка. Около последнего также есть следы крестоносцев. Джаср аз-Зарка стоит возле Зарки, Крокодильей речки, там еще в начале века поймали трехметрового крокодила, а в старину их было немало. При впадении Зарки в море высится холм древнего Крокодилополиса, эллинистического сородича Аполлонии. В грубо вырытых ямах лежат мраморные колонны – это место не было толком раскопано и разграблено. На этом же холме – следы четырехугольной сторожевой башни крестоносцев Тур де Салин, Соляной башни. Здесь выпаривали морскую соль. Башня стояла на приморском пути из Кесарии в Акку. Сейчас у устья видны следы турецкого моста начала века, сооруженного для кайзера Вильгельма (как и Новые ворота Иерусалима), и рухнувшего вскоре после этого, но реку нетрудно перейти вброд. К северу от нее находится птичий заповедник и рыбные пруды кибуца Мааган Михаэль.

К югу от холма Тур де Салин – «дачный поселок» рыбаков Джаср аз-Зарки. Сюда они перебираются летом, а зимой возвращаются в постоянные дома, стоящие на естественном валу («куркар»), отделяющем долину Северного Шарона от прибрежных дюн. Предки их пришли из долины Иордана в прошлом веке, и их кожа – темнее кожи местных палестинцев. Под естественным валом Джаср аз-Зарки проходит туннель. Это часть «высокого акведука», поившего Кесарию в византийские времена, и сохранившегося и при крестоносцах. Ведь Кесария, столица римско-византийского Побережья, не сгинула, хотя и уменьшилась к времени крестовых походов. Этот город, основанный финикийцами, превращенный Иродом Великим в одно из семи чудес света, несколько раз разрушался и вставал, как феникс. Сегодня там видны внушительные стены, окруженные сухим рвом – укрепления Людовика Святого, который собственноручно таскал камни и рыл песчаный грунт. Иродов порт практически исчез еще до прихода крестоносцев – его затянуло песком, и лишь небольшие суда могли с трудом войти меж молов старого порта.

Цитадель Кесарии стояла на маленьком мысу, где сегодня находится галерея и ресторан. Можно заметить следы глубокого рва, отделявшего цитадель от берега. Этот ров спас защитников Кесарии в 1220 году, когда войска эмира Дамаска, аль Муаззама взяли город. Жители бежали в цитадель и дождались там генуэзских кораблей, эвакуировавших их в Акку.

Мечеть на берегу была сооружена в прошлом веке босняками – они были первыми поселенцами Кесарии со времени ее окончательной гибели в марте 1265 года. Город разрушил Байбарс после недельной осады. И на этот раз защитники нашли укрытие в цитадели и уплыли в Акку. Но Байбарс боялся их возвращения и приказал стереть город с лица земли. Это было сделано, и руины занес песок.

Нынешняя Кесария – туристская аттракция, но ее акведуки достойны внимания. «Высокий акведук» Кесарии начинается в холмах за Кармилем, к северу от мошава Амикам. Там по просторному пастбищу течет ручей Сабарин, истоки которого– в заросшей кустарником ложбине между продолговатыми горками. В этом месте стояло село Сабарин. Весь район Сабарина, просторное пустынное плато, полон следов сгинувших палестинских сел. А меж ними на высоте, как современный эквивалент замка крестоносцев, стоит кибуц Рамот Менаше. Возле него в долине было большое село Далиет эр-Руха. Его родники заросли ежевикой, колючки сабры взяли в кольцо развалины домов.

Амикам с его виноградниками нанимает немало арабов из более удаленных деревень в пору уборки винограда. Его жители, симпатичные болгары и русские евреи из Манчжурии, могли бы ужиться с Сабарином. Дома погибшего села исчезли, но растительность точно выделяет их контуры. Я нигде не видел столько плодоносных смоковниц, как в этих местах. Под одной из них, особо развесистой – широкий колодезь Сабарина, и заглянув в него, можно увидеть отверстия подземного водовода, несшего струю этого ручья в имперскую Кесарию. К юго-западу от Амикама – еще несколько колодцев – отдушин древнего водовода. Один из них также укрыт под сенью смоковницы, а на холме над ним – руины села Синдиана, превращенные в стрельбище.

Дальше по пути водовод захватывал источники Шуни (Шуми), где в римские времена жители Кесарии устраивали праздник воды, «маюмас», вроде торжеств Ивана Купалы, славившийся своими вольными нравами. От тех времен остался театр, превращенный крестоносцами в крепость. Театры вообще легко переделывать в крепости, что видно и на примере римского театра самой Кесарии. В наши дни источники Шуни не бьют, а римский театр /замок крестоносцев/ турецкий караван-сарай превращен в мемориал Жаботинского.

Трубы древнего водовода можно увидеть возле старого шоссе Хайфа – Тель Авив у кургана Тель Мубарак (мошав Бет Хананья) – там видно, как акведук подымается над землей на арочной структуре и направляется к побережью. В этом месте сохранилась надпись с титулом Десятого легиона. Отсюда вода шла под валом Джаср аз-Зарки и, вдоль по берегу моря, к городу.

Второй, «низкий акведук», начинался недалеко от Джаср-аз-Зарки, там, где Крокодилья река пробивается сквозь естественный вал куркар. В этом месте видны следы огромных гидравлических сооружений – плотина, желоба для спуска воды, мельницы. Имперские строители перегородили Крокодилью речку, подняли уровень вод Кабары – долины с источниками, легко превращающейся в болото, а чтобы возникшее озеро не «удрало» на север, построили еще одну плотину возле Тель Шореш (против кибуца Мааян Цви). Акведук, несший воду Кабары к Кесарии, прекрасно служил и Людовику Святому. В более поздние века после разорения Побережья, система пришла в негодность, в плотине были пробиты узкие проломы и поставлены мельницы, которые вертелись до двадцатых годов нашего века, когда барон Ротшильд осушил болота Кабары, спустив искусственное водохранилище.

Кесария наших дней окружена виллами миллионеров, площадками для игры в гольф, неподалеку – бедный жилмассив. Руины города были раскопаны тщательно, и позволяют проследить взлет и падение этого метрополиса, «цветшего в руках людей с Запада, и зачахшего под властью сухопутных народов Востока», по словам Смита.

Самые большие замки на окраинах королевства – в Заиорданье, в Сирии, в Ливане, где на высотах Набатии стоит несокрушимый Бофор, в Галилее – Монфор и Бельвуар. Замок Монфор находится в одном из самых красивых вади в Галилее – Кзив или Курн. Путь ведет через зажиточное село Маилия, в центре которого находятся руины другого замка Шато де Руа. От замка Маилии мало что осталось – камни замка пошли на строительство местной мечети, развалившейся с 1948 года, когда мусульмане бежали, и остались христиане – они, впрочем, и раньше были большинством в селе. Один из маилийцев, Элиас Шуфани, оставил любопытный мемуар о 1948 году, когда в селе стояли войска Армии Спасения Каукджи. Он рассказывает, что мусульмане из Армии Спасения относились к христианам, как к жителям оккупированной территории, и в воскресение даже попробовали прогнать их из церкви. Возможно, эта травма способствовала тому, что христиане Маилии остались в селе. Жители Маилии – мелькиты (православные-униаты), были христианами и до прихода крестоносцев. Они породнились с франками, и после падения королевства и эвакуации знати франки попроще остались в селе, вместе с местными христианами, приняли их обычай и растворились в местном населении.

Замок Маилии принадлежал сеньору де Милли, а затем был дан в приданое его дочери и перешел к Жослину де Куртене, родственнику короля иерусалимского и Бодуэна-лингвиста. Его потомки продали замок с землями тевтонскому ордену. Тевтонский орден был третьим важным орденом крестоносцев, он возник значительно позднее первых двух и располагал меньшими силами и влиянием. Удельный вес немцев в первых крестовых походах был невелик, что их немало удручало и заставляло, как «Эйвис», больше стараться. Тевтоны отстроили Монфор, бывший раньше малым замком в угодиях Маилии, и превратили его в несокрушимую крепость, окрестив Старкен-бергом. Когда раздоры между тевтонами и двумя старыми орденами – темплиерами и госпитальерами – достигли точки кипения, тевтоны покинули Акку и сделали Монфор-Старкенберг своей столицей и цитаделью.

Узкая, почти целиком проезжая дорога ведет от Маилии к Монфору. Замок сидит на крутом отроге, вздымающемся посреди глубокого вали, и по-арабски он так и называется Калаат эль Курейн, Крепость Отрога. Вади к югу от отрога поросло деревьями, вади к востоку от замка влечет чистый ручей, в котором можно искупаться. Во времена крестоносцев он был прегражден огромной дамбой, циклопические следы которой можно увидеть внизу. Сам замок бесконечно впечатляет: его прочные крепостные стены, круглые башни, руины цитадели на более высоком пике выдержали испытание временем. Замок был взят все тем же Байбарсом, грозой крестоносцев, в 1271 году, со второй попытки и после долгой осады. Мусульманам удалось подвести подкоп под внешние стены замка – следы его видны и по сей день. У Монфора-Старкенберга была особая миссия – из замка было невозможно контролировать округу, и он служил архивом и сокровищницей ордена тевтонов. Вместо того, чтобы брать цитадель с бою, Байбарс договорился с осажденными и разрешил им отступить в Акку с оружием, сокровищами и архивом. Архив тевтонов был перевезен в Тироль и сохранился и поныне, а орден тевтонов перебрался в Восточную Европу и основал на славянских землях германскую Пруссию. Таким образом, Старкенберг был, в некотором смысле, предшественником Берлина и Кенигсберга.

Неподалеку от Монфора находится удивительное место – источник Эн Тамир, пять звезд по моей шкале потаенных прелестей. Вся дорога к источнику (от руин дамбы у основания Монфора) в жаркий летний день восхитительна. Тропа идет вдоль ручья, в тени деревьев, рядом журчит вода, образуя заводи, в которых чудно купаться. Так, купаясь в заводях и прыгая с камня на камень, мы продвигаемся вверх по вади, пока не окажемся в странном месте – обнажении белого камня, в котором вода прорыла глубокие каньоны. Здесь, в пещере бьет Эн-Тамир.

Эн-Тамир отличается от прочих источников: его бесконечной глубины тоннель – дело рук природы, а не человека, а природа умеет много гитик. Пещера узкая, и вход ее напоминает сокровенные прелести юной девы. Вода в ней обычно по пояс. Но пройдите несколько метров и вам покажется, что вы дошли до конца – своды пещеры опускаются и уходят под воду. Тут, не страшась, нырните – это только узкая горловина, и через пару метров можно будет вынырнуть в продолжение пещеры. Нужно только запастись электрическим фонарем, не боящимся воды. Но самое интересное – что это еще не последняя горловина. Можно продолжать это путешествие к центру земли, подныривая под низкими сводами пещеры и выныривая, когда они уходят вверх, покуда хватит смелости.

К Эн-Тамиру можно спуститься прямой, красивой тропой от поселения Хила, а потом уже пойти вдоль по вади к замку, или вниз к морю. Я шел этой тропой на днях, в вади не было ни одного человека. Несколько здоровенных вепрей привольно рылись в траве, и вдали пробежал олень, как будто сбылись слова поэтессы: и ни птица, ни ива слезы не прольет, если сгинет с земли человеческий род.

Бельвуар смотрит на восток, в долину Иордана, с высот Галилеи. Узкая дорога идет к замку снизу, из страны кибуцов. Постепенно кончается зелень долины, начинается сухое плоскогорье. Бельвуар более реконструирован, более цивилизован, чем заброшенный в горах Монфор. Рядом с ним живет легендарный Меир Гар Сион, имя которого останется в истории рядом с именами Фридриха Барбароссы и Ричарда – Львиное Сердце.

Меир Гар Сион прославился, когда, молодой солдат в «части 101», он отправился к Красной Скале Петры в Заиорданье. К Красной Скале, городу набатеян, ведут две дороги – одна, основная, отходит от древнего «Царского Пути» Амман-Акаба, а другая, тропа, ведет круто вверх из Аравы по вади Муса, Валь де Моиз крестоносцев. По этой тропе пошел Меир Гар Сион – он пересек границу между Иорданией и Израилем, и ночью поднялся по вади Муса до Красной Скалы, прячась от бедуинов и пограничников. Днем он прятался, и ночью вернулся обратно. Его поход потряс молодежь, и поход на Петру стал своего рода модой. Но мало кто из вышедших вернулся – большинство погибало в пути. Красивая и грустная песня «Села га-адом», «Красная скала» воспевает эти походы. В свое время ее запрещалось исполнять по израильскому радио, чтобы людей не травить попусту.

Но не только мирные походы прославили Меира Гар Сиона – он уходил за «зеленую черту» на охоту за федаянами, как куперовские охотники за скальпами. Ему приписывают слова: «Приятнее всего убивать ножом». Рассказывают, что он безбоязненно ходил в кино в Газе, когда там дорого бы дали за его голову. Я слышал рассказы о нем в армии. По вечерам, во время полевых учений, мы, молодые солдаты, собирались в покинутом арабском доме в Бет Джубрин, древнем Элефтерополе; горела нефть в жестянке – «гузнике», мы чистили оружие после дневных стрельб и взахлеб слушали рассказы сержанта о легендарном Меире Гар Сионе.

Однажды Меир с сестрой Шошаной пересекали Нагорье на велосипедах. Где-то в пустыне бедуины изнасиловали и убили его сестру. Тогда Меир с товарищами самовольно перешли границу и устроили скорый суд и расправу над убийцами. Кровная месть признается бедуинами как законный способ правосудия. Но поднялся шум, и Меиру пришлось покинуть армию – власти любят, чтоб убивали только по приказу.

Меир получил в удел ферму около Бельвуара, где он и живет по сей день. Как Барбаросса легенд, он однажды покинул ферму и пошел на войну: в день штурма Иерусалима в 1967 году, он появился, маленький, загорелый, помятый, с мешком ручных гранат за плечами, в строю солдат перед Дамасскими воротами. Там он был ранен и вернулся на ферму, названную «Шошана», в память о сестре.

Нет, не приходится смущаться кровавым героизмом Гар Сиона – в те же дни мои братья-палестинцы слушали с открытым ртом рассказы о своих героях-федаянах, охотившихся за скальпами в Тель Авиве и пограничных кибуцах. Я могу понять их. Вчерашним бойцам легче понять друг друга, да и простить им друг друга – нетрудно. Меир был сделан из того же теста, что и неукротимые рыцари Первого крестового похода, которые нагнали страху на весь Ближний Восток.

Да и мы старались быть рыцарями без страха и упрека. В числе своих многочисленных родин я числю и парашютно-десантный батальон – ведь я родился несколько раз, и несколько раз в жизни мое будущее казалось предопределенным, – чтобы вновь измениться крутым рывком.

Когда-то мне казалось, что впереди – Академгородок, Наташа, Золотая Долина Новосибирска. Потом дунул осенний ветер, и подняло меня и бросило в Святую Землю, перековывать в материал для суэцких батальонов. Еще раз я родился в Лондоне, где англичане учили меня справедливости и объективности – урок, который я забыл со временем, потому что правда – это лишь вся правда, а на всю правду не хватает времени и места. Я родился заново и в Японии, где я впервые увидел цветение весной, ручьи в горах, гармонию между людьми и природой. Я теперешний – результат всех этих рождений, и в Иудее я вижу сестру Ямато, с миндалем вместо сакуры. Но я не забыл и рождение прошлое – выход из утробы «Дакоты», твердую руку парашюта, несущую меня в прекрасном мире, звон приклада о мраморный пол латрунского монастыря, пыль Самарии на красных ботинках парашютиста, двускатые палатки под Бет Джубрином, полет джипа в долине Бокеа, белые подштанники армейских суббот, зеленое небо в ночном искателе пулемета, запах кордита от воронок, все то, что называют вкратце «окопное братство». Мы не умеем выращивать оливы и рыть тоннели источников, но мы умеем воевать, а это старинное и почетное ремесло. И пусть в списке достопримечательностей и потаенных прелестей Палестины значится и раскаленное добела послушничество боевых батальонов, и чистое серебро солдат-израильтян. Когда снова объединится народ зеленой Палестины, нашим вкладом будет не теория относительности, в которой мы ничего не смыслим, но теория танкового прорыва и ночной атаки.

А если нет… ведь не холодным скальпелем, не руками в резиновых перчатках лезу я в кровоточащие раны Ближнего Востока. Я плоть от плоти твоей, Палестина, я кровь от крови твоей, Израиль. Одиноко еду я на серой Линде по зеленым холмам, мимо крестьян в белых головных палатах, мимо бородатых поселенцев, вдали от крепких, загорелых израильтян, хороших социалистов, моих друзей, не пересекающих «зеленую черту». Мои друзья хотят отделаться от Нагорья, пока оно не испортило настоящий Израиль. Я готов отказаться от настоящего Израиля во имя будущего Нагорья, в котором будет Эн Синия и не будет Брахи и Текоа. Но я знаю, и не солгу – по последнему счету я окажусь не меж олив, но меж солдат в оливковой форме, моих однополчан.

Мужество солдат принесло крестоносцам победу в Первом походе, но авантюризм погубил Иерусалимское королевство. Далеко на юге, в горах Моава, стоит на узком и вытянутом горном отроге огромный замок Керак де ла Шевалье, или просто Керак, чудовищных размеров сооружение, сравнимое только с Эскуриалом. В древности он именовался Кир Моав или Кир Харешет, и был столицей Моавского царства, современника и противника Иудеи, Израиля и Эдома. С виду он напоминает мой любимый замок Ле Бо де Прованс. На его стенах кружится голова – так далеко внизу земля, и даже нельзя понять, как можно было взять такую неприступную вершину.

При крестоносцах здесь был центр Заиорданья (Oultre Jourdain), и сеньор Керака и Монреаля был одним из самых важных сеньоров Святой Земли: крестоносцы считали замки Заиорданья ключом к Палестинскому Нагорью, и после утраты этих земель уже не верили в возможность удержаться в Иерусалиме. Поэтому они отказались от предложенного им демилитаризованного и лишенного опоры в Заиорданье Иерусалима. Но Керак играл не только оборонную, но и наступательную роль, в руках его последнего сеньора, дерзкого авантюриста Рейналда (Рене) де Шатильона. Рейналд был типичным бароном-разбойником, но в нетипичном месте – на главной дороге между Египтом, Сирией и Аравией. Соглашения о перемирии не сдерживали его. В 1181 году он ограбил караван паломников, шедший в Мекку, и вызвал вспышку военных действий. В 1183 он сделал еще более рискованный шаг: на верблюдах он переправил корабли в Акабский залив, взял крепость Айла, обложил Иль де Грей (против вади Гурие), рыцарский замок на крошечном островке в самом паху Акабского залива. Замок этот виден и по сей день, израильтяне называют его Коралловым островом, а арабы – островом Фараона (Гезират Фираун).

Гавань Гезират Фираун – самая лучшая и надежная во всем заливе, она построена, как и финикийская гавань Тира, между островом и берегом. В древности на острове основались египтяне, плававшие по приказу Рамзеса Третьего к Тимне за медью. После долгого запустения на остров пришли византийцы, и повели торг с Индией. Крестоносцы укрепили замок на островке, поскольку мимо него проходила дорога Хаджа, а по ней шли караваны из Египта в Хиджаз. Владетели замка брали пошлину с паломников, пока Саладин не переправил корабли через Синайскую пустыню на верблюдах и взял остров.

Рене де Шатильону не удалось взять Иль де Грей, он оставил часть сил в осаде, а сам пустился в дерзкий рейд на юг в Хиджаз. Он был остановлен на расстоянии одного конного перегона от Мекки, его корабли потоплены, осада с Иль де Грея снята, Айла возвращена мусульманам.

Третья и последняя авантюра Шатильона оказалась губительной и для него, и для всего королевства. В конце 1186 года он налетел на богатый караван, перебил охрану и увел купцов в плен в казематы Керака. Саладин потребовал отпустить пленников и возвратить награбленное. Шатильон отказался, и король Ги не смог заставить его покориться. Саладин не стерпел обиды и пошел войной на крестоносцев.

К этому времени Саладину удалось объединить под своей рукой весь окрестный мусульманский мир от Ливии до Междуречья. Он правил Египтом, Дамаском, Алеппо. Впервые крестоносцы оказались в подлинном окружении – им противостояли теперь не разрозненные и враждующие арабские повелители, но единая воля великого полководца. У крестоносцев ситуация была обратная – они были менее едины, чем когда-либо. Сеньоры не спешили поддерживать слабого и непопулярного короля Иерусалима, Ги де Лузиньяна. Раймонд Триполийский, муж принцессы Галилейской Эшивы, заключил перемирие с Саладином, король объявил его изменником и вышел в поход на Тиверию, где в замке у озера находился Раймонд. По пути на север, в Назарете, король позволил вассалам уговорить себя и попытался примириться с сеньором Триполи. В Тиверию отправились гройссмейстеры темплиеров и госпитальеров с группой рыцарей. По пути они остановились переночевать в замке Ла Фев. Следы этого замка видны по сей день на территории кибуца Мерхавия, старого, устроенного кибуца Мепам, где жил Яари, основатель партии, и где народ с тоской вспоминает, как им не удалось подстрелить Менахема Бегина во время «охотничьего сезона» на членов Эцель и Лехи.

Тем временем сарацины обратились к графу Раймонду с просьбой – разрешить проехать по Галилее. Раймонд согласился, но поставил условие – сарацины должны выехать поутру и вернуться до заката, и никого в Галилее не обидеть. Те согласились, и 1 мая 1187 года поутру семь тысяч мамелюков лихо прогарцевали мимо замка Раймонда. Они выполнили данное слово и вернулись до заката – с головами рыцарей-темплиеров на пиках. Те успели выехать из Ла Фев, чтобы погибнуть на поле боя у Крессона, к северу от Назарета. Граф Раймонд пришел в ужас, счел себя виноватым и срочно примирился с королем.

1 июля года армии Саладина пересекли Иордан там, где он вытекает из Кинерета, и вошли в пределы Святой Земли. Ставка Саладина была в холмах над Кинеретом, – внизу, у озера, стояла обычная летняя жара. Там, на глубине 200 метров ниже уровня моря, и зимой довольно тепло, а летом жара превосходит все, доступное воображению человека, не бывавшего в Абадане. Наверху, в горах, все же не так жарко, и бывает ветерок. Посланное Саладином войско осталось в долине и на другой день, 2 июля, взяло Тиверию. Только цитадель Тиверии оборонялась – во главе ее гарнизона стояла Эшива принцесса Галилейская, супруга графа Раймонда Триполийского.

(Приезжающий в Тиверию может увидеть эту цитадель, ставшую православным монастырем Св. Апостолов и св. Николая. Во время отлива или засухи можно увидеть черные рустифицированные камни крестоносцев, обычно скрытые под водой. Другой оплот крестоносцев, внушительное сооружение из черного вулканического камня, стоит у Назаретской дороги, но это здание было отстроено, видимо, в XVIII веке из руин крестоносцев.)

В это время двор короля был в Акке. Весть о благородной даме, доблестно сражающейся с сарацинами у озера, поразила рыцарей: в балладах и рыцарских романах бывали и дамы-воительницы, вроде Клоринды, воспетой Тассом. Они решили двинуться на выручку даме. Графа Раймонда по-прежнему жгло клеймо предателя, и когда он посоветовал сеньорам повременить с выступлением – его зашикали. Граф Триполи, уроженец Ближнего Востока («сабра», сказали бы мы, если бы тогда росли сабры в Палестине), напомнил баронам, что в июле, в страшную жару армия на марше оказалась бы в невыгодном положении. От его слов отмахнулись, и рыцари немедленно выступили в поход, в поисках боя и бранной славы. После полудня 2 июля армия крестоносцев пришла к источникам Сефории.

У трагедии, имя которой «Падение Иерусалимского королевства», есть две группы персонажей. Одна – люди. Их хватило бы для любой трагедии. Вот коварный и буйный Рене де Шатильон, приведший своей необузданностью к войне, вот слабый и нерешительный король Ги, его рыцарственный противник Саладин, и подлинно трагический герой – мудрый и рассудительный граф Раймонд, пытающийся спасти королевство и жену, и смыть с себя клеймо изменника и знающий, что эти цели несовместимы, Эли Гева, сражающийся до конца. Но есть и вторая группа персонажей, роль их слишком велика, чтобы их можно было отнести к реквизиту. Как и подобает нашей засушливой стране, эти персонажи аквариальной натуры – источники Сефории, озеро Тиверии и снега Хермона.

Сефория лежит на главной дороге из Назарета в Акку, превратившейся в наши дни в проселок меж арабских сел. К северу от дороги – яркая зелень полей, а у поворота на мошав Ципори – группа источников Эн Сафурие. До недавнего времени главный родник бил из сабила в маленьком домике с куполом, но в последнее время домик развалился и выход родника обнажен. Воды в Эн Сафурие много и сейчас, хотя немало берут и на орошение окрестных полей. В старину это был большой ручей, почти речка. И сейчас можно искупаться в маленькой купальне – выемке у самого выхода ключа. Наши дети купались и в каменном акведуке, отходящем от него. У источника всегда много арабских детей, прибегающих сюда из окрестных сел. Главное село, стоявшее на этом месте, Сафурие, одно из самых больших и древних сел Галилеи, погибло в 1948 году.

Неподалеку от его руин стоит мошав Ципори, жители которого даже дороги к древностям не знают. На вершину холма ведет пыльная проселочная дорога, а на самой вершине – цитадель Сефории, она выглядит, как история страны Израиля: внизу – огромные камни иродовой работы, куски римских саркофагов, выше – кладка крестоносцев, еще выше – мелкие камни Дахер эль Омера. В Мишне говорится, что эта крепость стояла еще во времена Иисуса Навина, и сам составитель Мишны – свода еврейских религиозных законов двухтысячелетней давности – р. Иегуда га Наси (Князь) жил в Ципори. Гробница его тезоименного потомка, которую чтили селяне Сефории на протяжении двух тысяч лет, стоит меж кактусов у пыльного проселка, одна из дивных потаенных прелестей Галилеи. (Гробница самого р. Иегуды находится в некрополисе Бет Шеарим.)

Во времена князя Иегуды Сефория, или Сепфорис по-эллински, был одним из важнейших городов Галилеи. «Дай Бог встречать субботу в Ципори, провожать в Тиверии», – шутили иудеи. В Сефории жило много иудеев, и среди древних руин можно найти основания древних синагог. Замечательная мозаика «Мона Лиза Галилейская» украшает пол роскошной римской виллы, а у основания холма было обнаружено большое общественное здание с красочными мозаиками, изображающими разлив Нила, амазонок и кентавров. Затем, в четвертом веке, в Сефории восторжествовало христианство. Итальянские монахини из монастыря св. Анны хранят ключ от древней церкви Сефории времен крестоносцев, в которой собирался военный совет 2 июля 1187 года. Это одна из самых красивых церквей крестоносцев, посвященная св. Анне: мать девы Марии была родом из Сефории. Церковь воздвиг принявший христианство иудей, «друг Цезаря», правитель Тиверии Иосиф (IV в.).

Сефория оставалась христианской и частично мусульманской, вплоть до 1948 года, когда, после отчаянного сопротивления, местные потомки князя Иегуды были изгнаны их вернувшимися родичами. Последней пала цитадель Сефории, ее защищал Махмуд Сафури. Селяне Сафурие перебрались в Назарет, а их поля и дома были переданы основанному тогда мошаву Ципори. Сейчас палестинское присутствие на холме Сафурии сохранилось лишь в стенах монастыря св. Анны, где монахини учат девочек из арабских сел Нижней Галилеи, от Назарета до Хайфы.

Во времена крестоносцев крепость и село назывались Ле Сифори, и тут и остановился король Ги и христианское войско. Сюда прискакал гонец от графини Эшивы из осажденной цитадели Тиверии. «Рыцарские чувства воинов воспылали при мысли о сей доблестной даме, из последних сил сражающейся у озера. Ее сыновья со слезами на глазах умоляли спасти мать. Тогда встал Раймонд. Было бы непростительной ошибкой оставить хорошие позиции у Сефории и выступить в июльский жар в поход по голой выжженной земле. Тиверия – его город, сказал он, и графиня Эшива – его жена, но лучше утратить Тиверию и ее защитников, нежели все королевство».

Раймонд не боялся за честь и жизнь жены, потому что Саладин славился своим рыцарским поведением. О великодушии Саладина можно судить по такому случаю. В 1183 году он пытался взять замок Керак, в котором сидел Рейналд де Шатильон. Во время осады осажденные праздновали свадьбу пасынка Рейналда и дочери королевы Марии Комнины, Изабеллы. Рыцарственный Саладин спросил, в какой башне размещены новобрачные, и приказал эту башню не обстреливать. (К слову, жениху было 17, а невесте 11.) В ответ мать невесты послала Саладину большой кусок свадебного пирога. И впрямь, упреждая события, скажем, что Саладин отпустил графиню Эшиву.

Король Ги (де Лузиньян) легко поддавался уговорам, уговорить его мог любой, но и переубедить его было нетрудно. Сначала он согласился с доводами Раймонда, но затем, поздно вечером, его аудиенции попросил Гроссмейстер ордена темплиеров. В шатре короля темплиер напомнил королю об измене Раймонда, о гибели рыцарей у Крессона, о двойной роли Раймонда – как вассала короля и Саладина. После долгих споров король уступил и велел с рассветом выступить на Тиверию.

Так, у источников Сефории, был брошен жребий – существовать или погибнуть королевству. В Эн Сафурие хватило бы воды для конницы и рыцарей, а в окрестностях воды не было. Если бы король послушался Раймонда, Саладин не посмел двинуться на юг, разорил бы окрестности Кинерета и ушел в Сирию. Но этому не было суждено случиться. Я представляю себе источник Сефории, журчащий в тени смоковниц, как прекрасную женщину, возлюбленную, которую бросает шалый странствующий рыцарь во имя далекой прекрасной Дамы Озера. Рыцарь будет сурово наказан – лишь издали увидит он Даму Озера, но вернуться в целительные объятия речной нимфы Сефории не сможет.

«Жарким и душным утром 3 июля христианская армия покинула зеленые сады Сефории и выступила в поход по безлесым холмам. Раймонд Триполийский вел войско по праву сеньора Галилеи. В центре шел король. Ни капли воды, ни колодца, ни ручья не было по пути. Немногие колодцы были завалены или пересохли. Люди и кони равно страдали от жажды».

Так, в который раз, главной героиней палестинских романов становится вода. Европейскому читателю, привыкшему к рекам и озерам, трудно понять, почему вода, засуха, жажда так же важны для Святой земли, как любовь, тоска, ревность для сердца. Так говорил пророк Исаия (41:17): «Бедные ищут воды, но ее нет; их языки обложила жажда. Но Я, Господь, отвечу им; Я, Бог Израиля, не забуду их; реки потекут по Моему слову на голых холмах и источники забьют в долинах. Я превращу пустыню в пруды с водой, и пересохшую землю в источники». Таких мест множество в Библии – но, возможно, именно это припомнилось христианским рыцарям на безводной дороге из Сефории.

К полудню франки дошли до плато Хаттин. Перед ними на тридцать метров возвышался двуглавый холм, обратный склон которого падал в долину Арбеля, – Рога Хаттина, Курун Хаттин. В долине были видны заставы Саладина, а вся сарацинская армия лежала за холмами.

На холме рыцари приостановились, и темплиеры потребовали разбить бивуак, говоря, что они не в силах продолжать. Король согласился, хотя другие бароны требовали пробиться к Кинерету, манившему издалека своей прохладной голубизной. Вот она, вторая героиня – голубая чаша Кинерета, с «невинной водой» (маим тамим) по словам поэтессы. Первые сионистские поселенцы перенесли на озеро всю русскую любовь к Волге. Прекрасно купаться в волне Кинерета, но это не было дано рыцарям.

Рога Хаттина хорошо видны с новой дороги на Тиверию – старая проходила несколько вдалеке. Двурогий холм – старый потухший вулкан, напоминающий по форме арабское седло или рогатый шлем. Одно время пилигримы считали, что здесь произнес Иисус свою Нагорную проповедь. У подножия холма – главная святыня друзов Неби Шуэйб. Узкая и плодородная долина Арбель окружена холмами со всех сторон, только в одном месте окном на Кинерет распахивается ущелье Арбель, ведущее вниз. По этому ущелью и собиралось войско крестоносцев спуститься к озеру и двинуться на восток, к осажденной цитадели Тиверии. Но Саладин узнал от перебежчиков о выбранном маршруте и двинулся наперерез. Войско Саладина стало с другой стороны долины Арбеля, ближе к озеру и к источникам воды в долине.

Ночь была жаркой, христианское войско мучилось от жажды, многие лошади пали. К четырем часам утра туркмены Саладина подожгли траву, и ветер погнал огонь на христианский стан. Началась битва, решающая битва у Рогов Хаттина, одна из подлинно важных и решающих битв в истории человечества, наравне с битвами у Марафона, Лепанто, Саратоги. Во время боя рыцари и пешие воины видели в просвете ущелья синеву Кинерета, а над озером вдали – белизну снегов Хермона. Это лишь усугубляло их муки. От жажды погибло больше рыцарей, чем от меча, говорят историки. В последние минуты битвы горстке рыцарей, и среди них графу Раймонду, удалось прорваться к Кинерету и бежать. Но двадцать тысяч крестоносцев полегло на полях этого палестинского Грюнвальда – практически все воинство иерусалимского королевства.

Король Ги и коварный сеньор Керака, Рене де Шатильон попали в плен и были отведены к Саладину. Саладин протянул королю чашу с водой, охлажденной третьим действующим лицом драмы – снегом с Хермона. Король жадно отпил и передал чашу Шатильону.

– Это ты ему дал напиться, не я, – поспешно сказал Саладин: по обычаю победитель, давший воды или еды пленнику, не мог убить его. Затем он выхватил саблю и собственноручно отрубил голову Шатильону, которому он не мог простить налета на караван во время перемирия. Король Ги остался в живых. («Хермона льда отведал пленный Ги, И – по заслугам – сталь, Рейнальд неверный», – писал живший в Тиверии Анри Волохонский.)

Вслед за поражением у Рогов Хаттина иерусалимское королевство рассыпалось, как карточный домик. Второго октября, через три месяца после начала войны, капитулировал Иерусалим, и победа Саладина была полной. Во время его похода на север капитулировали Сидон и Акка. Не сдался только Тир, защитники которого укрылись за рвом, отделявшим город и крепость на рыбьем хвосте полуострова от материка. Саладин решил, что Тир никуда не денется, и отправился на юг во главе своих войск, собираясь вернуться в Тир попозже и завершить осаду штурмом.

И тут произошло чудо, каких мало в истории – казалось бы проигранное дело крестоносцев получило новую жизнь. Франкский барон Конрад Монсаррат не знал о гибели королевства. Когда он приплыл на своем корабле из Европы к берегам Святой Земли, он направился прямо в порт Акки. Там его встретил мусульманский сборщик пошлин, и из речей мытаря барону удалось узнать о постигшей франков катастрофе. Обманом выбрался Конрад из порта Акки и прибыл в Тир.

Его приход произвел огромное впечатление на запертых в крепости Тира воинов. Они ободрились, приготовились к обороне, вооружили население. Вскоре в Тире собрались остатки разбитых дружин франков, и с ними – король Ги. Франки собрались с духом, разбили заслоны сарацинов и сняли осаду с Тира. Но это был не конец, а только начало – они двинулись в Акку и обложили ее. Срочно повернувший на север Саладин не смог разбить их, но обложил осаждавших двойным кольцом. Началась позиционная война. Два года длилась осада Акки – и осада осаждавших.

В шахматах в таких случаях можно требовать ничьей, но на войне редко догадываются о таком выходе. Акка была необходима крестоносцам, она была слишком важна мусульманам. Равновесие сил было нарушено, когда на помощь христианам пришли два короля – король Франции Филипп и славнейший рыцарь своего времени, король Англии Ричард – Львиное Сердце. Их путь в Акку был долог – по дороге Ричард захватил Кипр и сделал его опорной базой крестоносцев. Это был разумный шаг – крестоносцы продержались на Кипре куда дольше, чем на материке. Разобравшись с завоеванным Кипром – (позднее королем острова стал злосчастный Ги де Лузиньян) – Ричард пришел к стенам Акки.

Во время этой героической попытки повернуть вспять колесо истории ставка Ричарда была на холме Тель эль Фуххар, к югу от дороги на Цфат и к востоку от железной дороги. Холм этот, или точнее, курган, ибо под ним скрываются руины древнего поселения Акки, много раз служил опорным пунктом завоевателям, и в более поздние века его называли «курган Наполеона». Неподалеку от нынешнего стадиона раньше бил источник Эн эль Бакр, Коровий ключ, и там и возник город в незапамятной древности.

Но главное в Акке – ее порт, единственный настоящий порт в Святой земле, самый южный из финикийских портов. Акка скорее относится к Финикии, чем к Ханаану, Финикии с ее черными скалами, удобными причалами, к стране чистого песка, прохлады, морского ветра и рыбаков от Акки до Бейрута и Триполи.

В Акку всегда приятно приезжать. Она напоминает не то Венецию, не то Иерусалим-сюр-мер. Многое жители Акки не бежали в 1948 году – после непродолжительной осады город сдался командиру дивизии Кармили, Моше Кармилю, ждавшему капитуляции на холме к востоку от города, на том самом холме, где ждали ключей от города Ричард – Львиное Сердце и Наполеон.

У городов женский характер – трудно предсказать, кому они отдадутся и почему. Акка, город легендарной, седой древности, не давалась ассирийцам, открыла ворота перед Александром Македонским, не сдалась Александру Яннаю, впустила Юлия Цезаря и Помпея, пять лет не сдавалась крестоносцам, сразу отдалась Саладину, долго не давалась Ричарду – Львиное Сердце, вовсе не впустила Наполеона и сразу покорилась Моше Кармилю.

Город финикийцев, морских родичей хананеян, Акка никогда не была еврейской. Книга Царей упоминает ее среди городов, не взятых сынами Израиля. По законам о земле, сборах на храм и разводах Акка не считается Страной Израиля. Иудеи в Акке, конечно, бывали и живали, и Рамбам, и р. Хаим бен Атар, но оставались маленькой общиной.

Как и Арсуф, Акка сохранила свое древнее семитское имя, несмотря на века эллинизма. Греки называли ее Птолемаисом, но с победой ислама город снова стал Аккой. На картах крестоносцев город назывался «Акон, она же Птолемаис, в просторечии Аккра». Греки повлияли на город, который все же сохранил свой семитский характер. С этим признанием изначального семитского характера Акки связан анекдот: р. Гамлиэль купался в банях Афродиты в Акке. Спросил его грек: «Почему купаешься в банях Афродиты?» Тот ответил: «Не я пришел к ней, а она пришла ко мне».

Поэтому приезжающий в сегодняшнюю Акку должен помнить, что он попал в город с древним населением, потомками финикийцев, основателей Карфагена, открывателей алфавита, первых мореплавателей Средиземноморья. Впрочем, сегодняшние жители Акки считают себя палестинцами, как все.

Самое лучшее в Акке – маленький порт и просторные рестораны на берегу, у причала, где подают свежайшую кефаль. От Александрии до Сидона нет места лучше Акки по части свежей рыбы, зажаренной на решетке. Для скорости рыбу сначала опускают в кипящее масло, и только затем переносят на гриль. Выбрать рыбу можно и нужно самому, и она прекрасно идет под арак. Мой любимый ресторан – Абу-Кристо, бывшее кафе «Кахват эль Бахр», где когда-то стоял замок темплиеров-храмовников, у самых Морских ворот города. Не отходя от стола можно увидеть порт с парусами яхт, шаландами рыбаков, синевой моря и черными скалами вдали от берега.

В гавани плещутся мальчишки и появляются здоровые загорелые аквалангисты с ружьями для подводной охоты, приносящие огромных рыбин хозяину ресторана Абу Кристо или его сыну, молодому Кристо: арабы величают друг друга по сыну, а не по отцу.

У «Абу Кристо» два выхода – один в порт, а другой – в маленький переулок, откуда легко пройти вдоль древних крепостных стен города, заглядывая в проломы, из которых бьет белая пена моря, подняться на стену у старинного бастиона, спуститься по пологому пушечному скату и оказаться у маяка и выхода из запутанного старого города. Можно идти и через порт, к Сухопутным воротам, тогда по пути слева вы увидите единственный бастион, оставшийся со времен крестоносцев, – Бурдж эс-Султан. Он выглядит примерно так же, как и все прочие бастионы, отстроенные на руинах времен крестоносцев правителями Акки XVII в. – Дахер эль Омером и Джаззар-пашой. При турках на Сухопутных воротах вешали преступников. Закрыть ворота можно и сейчас, что зачастую делает шальной ветер.

Акка – изумительный город, самый приятный из городов Побережья и не уступающий ни одному, кроме, возможно, Иерусалима, в Святой земле. По нему можно бродить часами, пересекая его многолюдный базар, где всегда продают свежую рыбу и пахнущие заатаром бублики, медную чеканку, керамику, восточные тряпки. Площади Акки – ее бывшие постоялые дворы, где останавливались купцы с караванами, и каждый интересен. Хан эль Амдан находится около Абу Кристо: это маленькая площадь с множеством колонн, взятых Джаззар-пашой из руин церквей крестоносцев. Во времена финикийцев на этом месте был военный док, куда затаскивали корабли под прикрытие крепостной стены. Второй военный док находился на месте постоялого двора Хан эль Шаварда, возле бастиона крестоносцев Бурдж эс-Султан, где при крестоносцах стоял монастырь Бедных Кларисс. Когда в 1291 году мамелюки взяли Акку, монахини-клариссы отрезали себе носы, чтоб избежать судьбы «горше смерти». Хан эль Франдж, постоялый двор европейцев знаменует начало возрождения Акки после столетий упадка. Его построил гуманный правитель Акки эмир Фахр эд Дин для иноземных купцов – он же разрешил западным христианам вернуться в город.

К моменту осады Акки Ричардом у города уже был опыт жизни под крестоносцами. Акка не сдалась победоносным воинам Первого крестового похода, продвигавшимся с севера на Юг и Восток, и она, наряду с Ашкелоном/Аскалуном оставалась в руках мусульман еще много лет после взятия Иерусалима. Без помощи с моря Акку было взять невозможно, а своего флота у иерусалимских королей не было. Тогда они попросили помощи у итальянских купцов с их мощными флотилиями и дали каждому из помогавших итальянских городов долю и часть города. Так возникли кварталы пизанцев, генуэзцев, венецианцев, а затем и марсельцев. Были свои кварталы и у орденов – иоаннитов и храмовников. Опытный глаз и сейчас может заметить архитектурные различия в зданиях разных кварталов, хотя, конечно, Акка с тех пор была разрушена и отстроена не один раз.

Пизанский квартал находился вокруг постоялого двора Хан эш-Шунэ, в центре Венецианского квартала стоит сегодня Хан эль Франдж, в бывшем Генуэзском квартале стоит православная церковь св. Георгия, которая раньше была посвящена св. Николаю, а также мечеть Джама эль Муалик, которая была главной церковью квартала при крестоносцах, при Фахр эд-Дине стала синагогой и лишь при Омере стала мечетью. (Омер дал местным евреям под синагогу другой дом, около Хан эль Фарандж, но там давно не молятся.) Квартал темплиеров находился в районе Морских ворот, нынешняя греко-католическая церковь св. Андрея построена на руинах их церкви.

Но самым главным в городе был орден иоаннитов, и не зря город назывался тогда «Аккра св. Иоанна», Сен-Жан д’Акр. Цитадель иоаннитов находилась с другой стороны города, далеко от порта, и она – много раз отстроенная – осталась и по сей день самым большим зданием Акки. «Вскоре после прихода Ричарда и его французского союзника Филиппа чаши весов склонились в пользу христиан. Англичане и французы привели с собой огромный флот, и они смогли обложить Акку с моря. Утомленные долгой осадой жители решили сдаться. Саладин пытался отложить это решение, но после нескольких неудачных столкновений ему не удалось прорваться в город. Акка капитулировала, и ее защитники-сарацины были перебиты под предлогом того, что Саладин не вернул Истинный Крест, попавший в его руки на поле битвы у Рогов Хаттина».

Ричард укрепил город, и с тех пор Акка стала столицей королевства крестоносцев. Хотя впоследствии, на короткое время, крестоносцам удавалось даже получить Иерусалим в свое владение, столицей оставалась Акка.

Тогда, в те дни, – а крестоносцы правили Аккой еще сто лет, до 1291 года – и была отстроена мощная цитадель, которая стоит и по сей день напротив зеленого купола мечети эль Джаззара. В ее «рыцарских залах» устраивают иногда концерты и выставки. В ее огромном подземельи св. Иоанна находился главный зал ордена (по мнению других – рефекториум) и в нем бывал в свое время неутомимый путешественник Марко Поло. У подножия одной из его огромных колонн – подземный ход, который когда-то вел к порту, а сейчас выводит из цитадели.

В этой цитадели сидел и победитель Наполеона, албанец Джаззар-паша – «мясник», как прозвали его. Непокорных подданных он зарывал живьем в землю. Более мягкий и гуманный правитель навряд ли совладал бы с представшим перед ним противником. Джаззару противостоял молодой генерал Наполеон Бонапарт, стоявший на холме Тель эль Фуххар, – у стен Акки был похоронен его план похода на Индию. Генерал Бонапарт не знал, суждено ли ему пойти по стопам Александра Македонского или Карла Великого, стать ли императором Востока или Запада. Упорство Джаззара решило дело – Наполеон пошел обратно в Египет, оставив своих раненых солдат в монастыре Кармилитов на Стелла Марис, в нынешней Хайфе.

Англичане помогали Джаззару во время наполеоновской осады, и один из бастионов города, Бурдж Кураим, самый северный в морской стене города, называется иногда Английским – в особенности на английских картах. Это было лишним подтверждением тому, что Акку невозможно взять без господства на море. Новое доказательство этому было представлено в 1840 году, во время мятежа Мухаммеда Али, правителя Египта, против Блистательной Порты. Мухаммед Али овладел Палестиной, и в Акке сидел тогда его сын, Ибрагим-паша, а Англия требовала возврата Палестины – Турции. Напротив цитадели, у сегодняшней стоянки автобусов, – сегмент ничего не защищающей старой крепостной стены. Ее продолжение взлетело на воздух 3 ноября 1840 года, когда английское ядро попало прямо в пороховой склад Ибрагима-паши, после чего египтянин поспешно отступил.

Крестоносцы понимали, что при их господстве на море Акка несокрушима, и поэтому она и стала центром нового королевства. Относительно Нагорья у крестоносцев была концепция заиорданского тыла: Иерусалим и Нагорье невозможно удержать без господства над заиорданскими высотами – горами Гилеада, Моава и Эдома. В этом была своя правда – восточной границей Святой земли традиционно была пустыня, разделяющая Землю Обетованную и Хиджаз. Возможно, грядущая зеленая Палестина коммун воссоединит не только евреев и палестинцев, но и оба берега Иордана. Но решение крестоносцев – остаться на берегу – было основано и на какой-то психологической народной правде. Крестоносцам просто больше нравилось Побережье, издавна пропитанное средиземноморским духом. Эвакуация Нагорья, хотя и была результатом поражения при Рогах Хаттииа, позволила франкам консолидировать свое правление и свои территории.

Окончательно (еще на сто лет) судьба королевства Акки была решена на много миль к югу, у того замка, где мы начали путешествие по стране крестоносцев: у Арсуфа. Взяв Акку, армия франков во главе с Ричардом двинулась на юг, взяла Хайфу, Кесарию, приблизилась к Яффе. Поход был долгим и мерным – несмотря на свою легендарную храбрость, Ричард – Львиное Сердце был осторожным полководцем, и его войско отдыхало каждый второй день.

Саладин со своей армией шел параллельно Ричарду, не решаясь на большое сражение. Налеты легкой конницы сарацинов производили малое впечатление на сплоченную, свежую армию франков. Наконец Саладин решил дать бой. Топографически место было выбрано хорошо – широкая равнина к северо-востоку от Арсуфа.

Решающая битва произошла субботним утром, 7 сентября 1191 года. Сарацины пошли в атаку с рассветом. Сначала на христиан пошли волны легкой негритянской пехоты и бесконные бедуины, вооруженные луками и копьями. Рыцари не дрогнули. Внезапно Саладин послал вперед турецкую конницу, и та полетела лавой, блестя саблями и секирами. Но рыцари не уступали. Затем началась контратака. Ставка Саладина была на одном из невысоких холмов на востоке равнины. Адъютант Саладина, следивший за боем оттуда, увидел, как в его сторону с громоподобным грохотом неслась христианская конница, – и ахнул от потрясающей красоты этого зрелища. Казалось, что на поле боя вернулись непобедимые рыцари Первого крестового похода. Мусульманские воины не устояли и бросились бежать.

После этой победы Ричард все же не решился пойти на Иерусалим, хотя он тешился этой мыслью и, видимо, во время одного из разведрейдов доскакал до гробницы пророка Самуила в виду Иерусалима. Легенда говорит, что, увидев краем глаза башни города, Ричард поспешно прикрыл глаза рукой – он дал обет увидеть Иерусалим победителем или не увидеть вообще. Саладин опасался его атаки, и, как мы уже говорили, велел вырубить деревья, которые могли бы помочь франкам в случае осады. Но, осторожный полководец, Ричард не верил в возможность взять и удержать Иерусалим, и приступил к консолидации завоеваний. Со временем был заключен мирный договор, закрепивший завоевания франков на Побережье и давший им права посещения Святых мест Иерусалима и Вифлеема.

После этого положение Акки упрочилось. Раньше центром мира считали Иерусалим; кто – Голгофу, кто – скалу под Золотым Куполом. Но во времена Второго королевства центром мира и местом встречи трех материков – Европы, Азии и Африки стали считать Мушиную башню, и поныне торчащую на одной из черных скал в виду веранды Абу Кристо. Мушиная башня контролировала вход в порт Акки, и судя по данным современной морской археологии, ее основания, покоящиеся на морском дне, были заложены греками, затем башню отстроили заново во время недолговечной династии Тулуна, что правила Святой землей после Аббасидов и до Фатимидов. Построил башню иерусалимец Абу Бакр, дед иерусалимского географа и землепроходца эль Муккадаси. После сооружения башни аккский порт можно было запереть цепью, как порты Тира и Константинополя, чтобы вражеские корабли не могли войти во внутренние воды. Арабы называли ее просто «эль Манара», «маяк», а название «Мушиной башни» она получила по ошибке: крестоносцы отождествляли Акку с библейским Экроном, городом филистимлян, в котором стоял храм Вельзевула – Повелителя Мух, и видели в башне руины капища. (На самом деле Экрон находится среди полей кибуца Нахшон.)

Нынешняя Акка сформировалась в XIX веке, но в тех же старых стенах и на тех же фундаментах. Мечеть эль-Джаззара, огромное здание с зеленым куполом, созданное под влиянием Айя Софии Константинопольской, стоит на руинах церкви св. Иоанна, одной из главных церквей города. Колонны, украшающие двор мечети, привезены из разрушенных Кесарии, Ашкелона, Тира. Под мечетью – подземелья времен крестоносцев, ставшие водосборниками. Некоторые считают, что церковь св. Иоанна находилась рядом с мечетью, ближе к хамаму, турецким баням, превращенным в городской музей. Там также находится огромное подземелье и в нем еще в 1745 году христиане Акки праздновали день св. Иоанна. Теперь мечеть славится волосом из бороды пророка Мухаммада, и его достают и носят всенародно во время праздника Ид эль Фитр.

Но не святынями славна Акка, но морем, портом, свежей рыбой, памятью о финикийском и эллинском прошлом. И Второе королевство крестоносцев с центром в Акке, от Яффы до Бейрута, было подлинным королевством Побережья, не связанного с Нагорьем. Королевство Акки отличалось всеми добродетелями: оно служило мостом между Западом и Востоком, оно прошло натурализацию и стало местным продуктом, оно воспринимало влияния мусульманского мира. Оно было эквивалентом королевства Гранады. Мир был бы лучше, коль Гранада и Акка остались в руках мавров и франков.

Но в 1250-х годах французский король Людовик IX Святой пустился в новый крестовый поход. Он высадился в Египте, дошел до Палестины, заново укрепил Кесарию. И хотя он был несчастлив в войне, его кампания напомнила соседям, что королевство крестоносцев может послужить предмостным укреплением для европейской агрессии.

В 1260 году преемникам Саладина пришлось столкнуться с новой страшной опасностью – монгольское войско захватило Русь, Среднюю Азию, Иран, Багдадский халифат и шло в Египет через Палестину. Монголы надеялись на поддержку крестоносцев в борьбе против общего врага, но крестоносцы не вмешались в схватку. В бою у Эн Джалуда, полноводного источника между нынешними Афулой и Бет Шеаном, посланный правителем Каира генерал Байбарс разбил считавшееся непобедимым монгольское войско. «Чем ты отблагодаришь меня?» – спросил Байбарс своего султана. «Своим царским добрым словом», – ответил султан. «Этого недостаточно», сказал Байбарс и зарубил султана. Став правителем Египта и Палестины, Байбарс решил обратиться к старой проблеме и ликвидировать королевство крестоносцев. Их вооруженный нейтралитет причинял ему много беспокойства, и он не сомневался, что в случае нового крестового похода королевство станет на сторону франков.

В 1265 году Байбарс начал свою кампанию. Тогда-то и были низвергнуты в море черные бастионы Арсура и Кесарии. Байбарс и его мамелюки считали, что единственный способ избежать появления новых крестоносцев – превратить Побережье в полосу выжженной земли, и они систематически уничтожали все, что только можно было уничтожить. Побережье постигла судьба Андалусии, а то и горше: христиане Кастилии думали сохранить эту провинцию, изгнав ее население, но мамелюки намеревались уничтожить большую часть Палестины, чтоб она не привлекала франков.

Мамелюки хотели не только уничтожить предмостное укрепление западного христианства, но и выкорчевать укоренившееся государство франков. И тут, возможно, их задача была выполнена единственно возможным методом – полным разрушением Побережья.

Некоторые задачи в сфере национальной политики хоть и выполнимы, но летальны: «операция удалась, но больной умер». Это произошло в Андалусии, где пыл христиан привел к разрушению благодатного юга, его самой плодородной и цветущей провинции, а окончился возникновением иностранного бетонного пояса вилл и апартаментов на берегу. Это произошло в Иерусалимском коридоре, где изгнание крестьян Нагорья привело к гибели традиционной культуры и создало почву для противостояния сефардов и ашкеназов. Это произошло на Побережье, где ярость мамелюков уничтожила богатую и плодородную страну, чтобы избавиться от франков.

Палестинцы должны попытаться понять, что изгнание израильтян обернулось бы катастрофой для Палестины, сравнимой с гибелью Андалусии или Побережья. Осуществление мечтаний экстремистов привело бы к тем же результатам, что и победа Байбарса: к созданию полосы выжженной земли, к многовековому запустению, к потере Побережья в дальнейшем.

Можно сказать, что победа Байбарса и уничтожение королевства франков заложили фундамент для строительства Израиля: если бы Побережье Святой Земли не было б опустошено, на нем не смог бы возникнуть миллионный Тель-Авив. Ведь демографически подавляющее большинство еврейского народа Израиля живет на Побережье, на территории Второго королевства крестоносцев. Победа арабских экстремистов – я уж не говорю о том, что она маловероятна в обозримом будущем – привела бы к тотальной гибели Палестины, и невозможно даже предсказать, кто населил бы в будущем ее опустошенные земли. И поэтому, хотя и безумно жаль Тантуру и Сабарин, хотя и здесь, как и в Иерусалимском коридоре, можно вернуть часть изгнанников – Государство Побережья в пределах, установленных ООН 29 ноября 1947 года, является реальностью.

(Салман Абу Ситта, палестинский исследователь, доказал, что подавляющее большинство беженцев – из мест, захваченных евреями вопреки решению ООН о разделе, и они могут быть возвращены, практически не потревожив современных израильтян.)

Трагедия Побережья была завершена при втором преемнике султана Байбарса, султане Малике аль Ашрафе. В 1291 году его мамелюки взяли Акку и вырезали многих уцелевших христиан – популярный прием демографического контроля, который хотел повторить много лет спустя победитель Наполеона Джаззар-паша – его остановили англичане, пообещав разбомбить город с моря. Аль Ашрафа никто не сдержал, и Акка была разрушена и впала в многовековое запустение.

Последний оплот крестоносцев, огромный замок Атлит (Шато де Пелерин) на мысу к югу от Хайфы, построенный уже в дни Второго королевства в 1218 году, так и не был взят мамелюками. После многомесячной осады однажды мусульмане осмелились подойти к несокрушимым стенам Шато де Пелерин, и обнаружили, что замок пуст: его последние защитники отплыли под покровом ночи на Кипр. К замку Атлит сейчас трудно добраться – в нем располагается военно-морская база. И все же он производит внушительное впечатление – символ так и не сдавшегося королевства франков, которое можно было уничтожить только со всей страной.

У грустной истории крестоносцев может быть два эпилога. Корабль, плывущий из Хайфы в Афины, обычно заходит в древнюю гавань Родоса, и там путник обнаружит, к своему изумлению, город, бесконечно напоминающий Иерусалим и Акку – столицу последнего королевства крестоносцев.

После эвакуации Святой земли орден иоаннитов – главный орден города – оказался на Кипре. Идея возврата в Европу обанкротилась сразу, с началом процессов против храмовников: европейские владыки не могли примириться с появлением богатого и воинственного ордена в своих пределах. Поэтому через четырнадцать лет после падения Акки изгнанные палестинцы ордена святого Иоанна все еще искали новую родину, и не прекращали своего отдельного существования. В 1306 году они приобрели остров Родос и воссоздали на нем Третье королевство крестоносцев. Ландшафт острова похож на палестинский, гавань Родоса заведомо превосходит гавань Акки. Только через двести с лишним лет, в 1522 году, Сулейману Великолепному удалось взять Родос и водрузить полумесяц на последнем оплоте франков в Восточном Средиземноморье.

Я люблю гулять по улицам Родоса, с их «latin touch», знакомыми очертаниями домов, знакомыми именами, всем тем, что отличает его от прочих греческих островов. И хотя крестоносцы уплыли и отсюда, чтобы исчезнуть в пыльных архивах и кровавых банях, их память зацепилась за горы и заливы острова напоминанием, что даже самые, казалось бы, недавние этнические образования иногда оказываются необычно прочными. Мир был бы лучше, если б победители умели уживаться со вчерашними правителями, если б хуту не охотились на тутси в Руанде, если б англо-индусам вроде Киплинга удалось найти место в независимой Индии, если буры смогли бы удержаться в Южной Африке после возможных кровавых преобразований, если б крестоносцы смогли оставаться на Побережье Святой Земли, если б турки смогли оставаться в Болгарии, а татары – в Крыму.

Израильтяне, по понятным причинам, обычно неверно оценивали крестоносцев. Амос Оз в одной из самых популярных своих повестей отмежевался от них – антисемитов и погромщиков. Популярная израильская концепция лучше всего выражена известным археологом Михаэлем Ави Иона в его «The Holy Land»: «В истории Святой Земли крестовые походы остались преходящим эпизодом: разваливающиеся стены, ржавые доспехи и цветная стеклянная пыль витражей в раскопках – вот и все, что осталось от них. (Крестоносцы) не усвоили простой истины: недостаточно захватить страну военной мощью; чтобы захват стал постоянным, для этого нужно трудиться в поте лица своего».

С первого взгляда эти наблюдения напоминают и наши замечания. Ави Иона (вольно или невольно) сравнивает израильтян и крестоносцев и подчеркивает различие: труд, в соответствии с догмой социалистического сионизма. Но это сравнение заводит его слишком далеко: крестоносцы не планировали «постоянного захвата» на израильский манер, с массовым изгнанием коренного населения, и его вытеснением и заменой. Крестоносцы не собирались стать новым населением страны, в отличие от израильтян или американцев. Ави Иона хотел подчеркнуть, что израильтяне не строят свое общество на эксплуатации туземцев, в отличие от прочих современных колонистских обществ.

Но у крестоносцев была совершенно иная установка. Они сделали применительно к Святой земле то же, что сделали их родичи норманны в Британии за тридцать три года до взятия Иерусалима. Крестоносцы Первого похода больше всего напоминали норманнов Вильгельма Завоевателя, и по прошествии без малого двухсот лет они тоже амальгамировались с местной знатью и стали частью нового правящего класса. Если норманнов никто не изгнал из Англии, можно ли считать изгнание крестоносцев неизбежным только потому, что оно произошло?

Если б королевство крестоносцев не было уничтожено, через какое-то время оно было бы не более «франкским», чем Англия времен Елизаветы и Шекспира была «норманской», хотя франкский элемент был бы, видимо, заметен в местной восточно-христианской аристократии. В его рамках существовала бы христианская община Леванта, дотянувшая до наших дней в горах у Бейрута. Невозможно согласиться и с оценкой крестовых походов («преходящий эпизод»), хотя бы потому, что «эпизод» завершился разорением половины страны на века.

Второй возможный эпилог истории крестоносцев дает ответ на вопрос: что осталось от них, кроме разрушенных стен и ржавых доспехов?

В сердце Нагорья, у дороги Иерусалим – Наблус стоит большое село Синжил, которое можно назвать «будущим Израиля по Арафату». Его название хранит имя его сеньора, графа Тулузского Раймонда VI де Сен Жиля. Село выросло вокруг замка Сен Жилей, и жили в нем франки, женившиеся на местных женщинах: европейских женщин в Палестине было мало. После падения королевства сеньоры уехали– а простолюдины остались и смешались с местным населением.

Я приходил в село Синжил: местные жители принимали меня за сына синжильца, уехавшего давным-давно в Америку. Я не разубеждал их, почтительно отвечал на вопросы стариков, сидя на маленькой плетеной табуретке за чашкой кофе в их кругу. Старики и школьники не слыхали о крестоносцах – лишь о близлежащем еврейском поселении Шило, где подстрелили одного синжильца. Они рассказали мне, что их предки – филистимляне, а пришли они из Аравии миллион лет назад. Около здания почты стоит несколько огромных камней – последние следы замка Сен Жилей. Синжильцы учтивы и спокойны, молодежь стоит за освобождение Палестины и показывает рожки «V» в знак победы над заморским пришельцем. За прошедшие семьсот лет франки, оставшиеся в Нагорье, полностью растворились в палестинском народе, как эллины, македонцы, римляне, бедуины Хиджаза до них. И в этом смысле крестоносцы остались в Палестине навеки.

Глава XXX. Южная интермедия

Негев мы видим, укутавшись в защитную оливковую форму, хотя цвет ее не защищает на выжженной, совсем не зеленой земле Негева. От Рафаха на Средиземном море и до Эйлата на Красном море тянется граница между Негевом и Синаем, между Израилем и Египтом. Вдоль границы торчат сторожевые вышки, эти современные зиккураты, ответ еврейского государства на фалличность минаретов. Между вышками курсируют джипы со следопытами – местными бедуинами в израильской форме и с красными кафиями Арабского Легиона. Сейчас это – мирная граница, хотя она видала немало войн.

Весь Негев – граница Иудеи, трудная и непроходимая. Ни одному врагу не удалось придти в Нагорье по самой прямой дороге с юга, через Беер Шеву на Хеврон, она прибережена только для друзей местного населения и мирных купцов. По этому пути пробовали пройти израильтяне, вышедшие из Египта. Они просили у местных племен – амалекитян – разрешения пройти Негевом, но те их не пропустили, и израильтянам пришлось идти вокруг, через Заиорданье. Жители Иудеи потом вели долгую вендетту с амалекитянами и пытались вести войну на уничтожение, как рассказывает Библия. Во времена расцвета Иудеи в Негеве стояли крепости царей Иерусалимских.

Звездный час Негева пробил в дни падения Иудеи. После того, как вавилоняне разорили Иерусалим, на юге сплотился племенной союз набатеев – группы кочевников-бедуинов. Набатеи основались в горах Эдома, вытеснив оттуда эдомитян: те откочевали в Южную Иудею под натиском набатеев, и основали Идумею с центром в Дуре-Адораим и Хевроне, и слились с потомками Иуды. Набатеи, удивительный народ, создавший единственную развитую цивилизацию пустыни, начинали с обычного бедуинского быта. Их главным умением было создание колодцев и водоемов для сбора дождевой воды, как описывает Диодор: «Колодцы они умело маскировали, местонахождение их хранили в секрете, и таким образом вторгшиеся в их пределы армии либо помирали от жажды, либо отступали после многих мучений. Они рыли подземные водосборники, цементировали их особым раствором, и оставляли лишь узкий вход, который легко спрятать. Затем они расширяли эти водоемы до тридцати метров, заливали дождевой водой, закрывали входы, стирали все внешние следы водоема. Только известные набатеям вешки указывали на место водоема. Пустыня им – крепость и убежище, и туда они отступают в случае опасности».

Как и нынешние бедуины, набатеи разводили овец и верблюдов, не строили домов, ибо считали, что с дома начинается порабощение (они предчувствовали изобретение машканты, израильской ипотечной ссуды, которая порабощает не хуже средневековой долговой кабалы). В отличие от нынешних бедуинов, они не ограничились грабежом караванов и взыманием дани с проезжих купцов, но и сами занялись торговлей между Аравией и Побережьем. Они везли пряности и прочие товары из Эдома через пустыню на Газу, а потом, когда порт Газы попал – при Хасмонеях – в руки иудеев, переключились на эль Ариш.

Дороги набатеев сохранились и поныне, иногда в форме шоссе, иногда – колеи джипа. Продольная дорога продолжала линию водораздела Иерусалим – Хеврон: на Беер Шеву, Халуцу, Ницану и Кадеш, а оттуда – к святой горе Синай либо прямиком в Египет. Более важные, поперечные маршруты вели из Заиорданья к Газе и эль Аришу через Курнуб / Мамшит, Авдат, Халуцу или через Рас эль Накеб, Кунтилу, Куссейму.

Затем богатство и время сломили набатеев и они осели на землю, построили города, создали сельское хозяйство в пустыне и вырубили из скалы столицу – город Сэла (Петра).

В Петру ведет узкое ущелье, «Сик Муса», с километр длиной, шириной десять метров. Стены ущелья уходят прямо в небо. Оно похоже на трещину в гигантском грецком орехе. Не дай Бог оказаться здесь во время дождя – как и в ущельях Иудейской пустыни, от бурного паводка не убежишь. В 1963 году тут, в сердце пустыни, утонуло 28 человек.

То справа, то слева возникают первые набатейские монументы – триумфальная арка, гробницы, высеченные в скалах. И вдруг за поворотом – дворец из розового камня: Казна Фараона, не то усыпальница царя, не то римский храм. Это – самое известное здание в Петре. За поворотом горы расступаются, и мы оказываемся в долине Вади Муса. Здесь, далеко в горах, набатеи и построили этот удивительный город.

Самые замечательные монументы в Петре – эд-Дейр, напоминающий Казну, вырубленный в скале римский театр, улица с колоннами – Кардо, многие гробницы, напоминающие современные им гробницы в долине Кедрона в Иерусалиме. Меня больше всего потряс эдомитянский жертвенник высоко в горах, где можно увидеть, как выглядели высоты Святой земли до их разрушения очередными борцами с местной религией.

По всему Негеву, заметенные песком, торчат руины древних городов – следы хорошего, мокрого и мирного тысячелетия в истории пустыни, когда ее осваивали местные жители. Типичный город тех времен, эр-Рухейба, стоит на узкой продольной дороге, зажатой между двумя массами ползущих дюн. Одно время его отождествляли с Реховотом, но сейчас большинство ученых считает, что древнее имя не сохранилось в новом бедуинском названии. У самой дороги – огромный, глубокий колодезь. Даже летом в нем есть вода. Голуби свили себе гнездо в дырах его каменного сруба. С обеих сторон дороги видны большие водосборники с полуобвалившимися сводами. Это цементированные пещеры, посреди которых сохранилась поддерживающая свод перегородка, превращающая дождевую яму в подобие двухкомнатной квартиры.

Выше, на холме – руины города. В центре – следы небольшой церкви, но чуть к северу, там, где кончаются развалины плотного ядра эр-Рухейбы, стоит большой собор, один из самых больших и роскошных в Негеве. Это базилика с просторным атриумом и тремя апсидами. Под алтарем ее, как и в соборе Рождества в Вифлееме – пещера, в которую спускаются с одной стороны, и из которой выходят в другую сторону. Видимо, там, внизу, покоились мощи святого, возможно, св. Сергия. Наверху – красивая купель – ведь набатеи со временем приняли христианство и стали обычными гражданами Византийской империи.

Сейчас даже трудно понять, откуда набатеи добывали себе пропитание, откуда у них было столько богатства, что хватало на строительство городов и церквей. Ведь в наши дни Негев гол и наг. Набатеи действительно умели выращивать злаки и овощи в пустыне. Они заметили, что, если перегородить вади плотиной, выше плотины останется хорошая, плодородная, сырая земля, особо пригодная для посадок. Так у них появился виноград – огромный винный пресс в русле Атадим, на новой дороге Цеэлим – Ревивим свидетелем тому, что здешняя лоза приносила сочный плод.

Набатейско-византийские руины разбросаны по всему Негеву. На самой границе с Египтом стоит Ауджа эль Хафир – руины города Ниссана. Руины находятся на двуглавом холме, и к ним ведут прочные ступени древних мастеров. Обвал снял пыль и песок, и холм поблескивает белизной, как Тель эс-Сафи, с востока. Наверху – крепость, к северу от нее – небольшая церковь с купелью, колоннами, алтарем. В ней были найдены «папирусы Ницаны» – основной источник наших знаний о быте набатейско-византийского Негева. Возле нее – глубокий колодец, выложенный камнями, со ступенями для спуска. На вершине пониже, к юго-западу – руины еще одной церкви. Ауджа пострадала, когда израильские саперы подорвали крепость, чтобы в ней не могли укрыться «инфильтранты».

Шивта – набатейский городок – лежит на полпути между Ауджей и Бир Аслуджем, с его древним священным деревом. В ней – три церкви, все три расположены за пределами наиболее древней части города. В самом центре – большой водоем, и к нему ведут канавы для сбора дождевой воды. Самая старая – южная церковь, возле водоема с нишами для святых мощей, большой купелью в форме креста и маленькой купелью для крещения младенцев. В ней же – михраб. После победы ислама церковь стала мечетью, но, по мнению археологов, в ней продолжали служить и церковные службы. На площади перед северной церковью – большое точило для вина. Форма северной церкви – базилика, вся украшенная белым мрамором. В ее боковых нефах – ковчеги для мощей святых. В центре торчит обломок столба, по мнению археологов, на нем когда-то стоял святой столпник.

Самое мокрое место в Негеве – источники Авдата. Их три, самый верхний бьет на ступени высокого обрыва, «сухого водопада» в русле Цин. Средний, Эн Авдат, напоминает Эн Кельт, но вода его куда холоднее. Третий, Эн Мор, пересыхает в начале лета. Это ущелье – приятное место, которое, как и все в Негеве, напоминает Иудею, но куда круче: Негев относится к Иудее, как Иудея – к Побережью. Еще меньше воды, еще больше трудов по ее сохранению, еще более вольнолюбивое население, еще меньше свободы. Все достижения монахов Иудейской пустыни меркнут по сравнению с чудесами набатеев, превративших пустыню в сад.

И несчастья Негева, и безрассудность его судьбы – горше судьбы Нагорья. Приволье Негева окончилось, когда окончилось и приволье всей Палестины – с падением династии Омейядов. Сельское хозяйство погибло, набатеи вспомнили о своем пустынном прошлом, пустыня возвратилась в свое первоначальное состояние. К началу XX века в Негеве снова начался подъем. В тридцатые годы евреи купили несколько тысяч дунамов земли в Негеве у бедуинов. На этой земле были основаны сельскохозяйственные поселения – и это произвело большое впечатление на ООН и на мировую общественность.

Когда ООН стал готовить раздел Палестины, специальная комиссия приехала и в Негев, в кибуц Ревивим, и увидела цветущий сад: розы и лилии, нарциссы и георгины цвели на желтом песке. «Это чудо! – воскликнули члены комиссии. – У евреев цветет пустыня!» И по подготовленному ими плану раздела евреи получили весь Негев с его ста тысячами бедуинов и одиннадцатью еврейскими поселениями. А цветы завяли – они были куплены на базаре в день приезда комиссии и воткнуты в песок.

И здесь сработал тот же способ исправления демографии – из ста тысяч бедуинов девяносто бежало, было изгнано, откочевало и не получило разрешения вернуться. В Негеве осталось только десять тысяч бедуинов – 10 % первоначального населения. Сразу вслед за этим победители согнали оставшихся бедуинов в резервацию вблизи Беер Шевы и запретили им кочевать за пределами «черты оседлости» – «саяга», на иврите.

Зеленая трава в русле Лавана сохнет впустую, а овцы бедуинов гложут голые холмы у Димоны. И тут никакого смысла в изгнании и захвате не было – немногие сельскохозяйственные еврейские поселения оказались крайне дорогими, и в их существование были вложены такие деньги, что с ними и впрямь зацветет любая пустыня. К югу от Мертвого моря в Негеве живет около трех тысяч евреев – ради чего и были изгнаны бедуины.

Как и в Нагорье, в Негеве были построены «городки развития» – несчастливые места для несчастных людей. Димона, Иерухам, Беер Шева, Нетивот, Сдерот – пыльные, с объеденными козами деревьями, с их текстильными заводами, безработицей, ненужные всем, и в первую очередь их обитателям. Это, пожалуй, худшее место, куда попали восточные евреи в Израиле. Они стали двойным источником бед – и для вытесненных, и для вытеснивших. Вытеснившие – бедные марокканские евреи– страдали тут больше, чем где бы то ни было. Вытесненные – бедуины – продолжают страдать. Власти не признают их прав на землю – хотя Еврейское Агентство покупало у них землю в дни мандата.

У них постоянно отбирают пастбища под новые военные базы и аэродромы. Когда они пытаются загнать овец на свои традиционные пастбища, в дело вступает «саерет ярука», «зеленое зондеркоммандо» – специальные военизированные отряды, славящиеся своей беспощадностью и жестокостью. Они совершают гнусные преступления, за которые по закону Торы и Корана следовало бы казнить – они засыпают колодцы в пустыне, отбирают козу от козлят, выкорчевывают посевы и рубят деревья. Когда бедуины пытаются противиться, они открывают огонь: в последние годы от их пуль погибло несколько женщин.

Интересные исторические линии судеб скрестились в Негеве с его обездоленными бедуинами и обездоленными восточными евреями городков развития – возможно, если бы не бедуины, не возникло бы и государства Израиль. Одним из рьяных поборников «декларации Бальфура» и сторонников сионистского поселения в Палестине был легендарный Лоуренс Аравийский, друг бедуинов.

Лоуренс, востоковед и классик по образованию, исходил в юности Сирию и Палестину пешком для составления диссертации о замках крестоносцев. Он потрясал всех своей выдержкой, забирался в глухие деревни, пересекал пустыни без денег и слуг. Он отстреливался от бандитов, просил еду в деревнях и учил арабский. Он был прототипом Глабба-паши и Орда Вингейта одновременно: в те дни, до Первой мировой войны, можно было одновременно любить бедуинов и сионистских поселенцев. В Палестине Лоуренс встретил евреев. Позднее он описывал их: «В долине Иордана (видимо, речь идет о Тиверии) ученые мужи Израиля избрали себе образ жизни, подобающий стране, а новоприбывшие, взявшие себе Германию за образец, завели странные обычаи и странные посевы и европейские дома на земле Палестины, слишком немощной и бедной, чтобы воздать им за их усилия. Но все же земля их терпела. Галилея не выказывала той неприязни к еврейским колонистам, которой так отвратительно отличалась соседняя Иудея. В Иудее же жили немецкие евреи, говорившие по-немецки или на идиш, не выносившие контакт с чужими, некоторые из них – крестьяне, большинство – лавочники, самая чужеродная часть населения страны».

Позднее Лоуренс нашел себе место в английской военной разведке и провел рекогносцировку Синая и Негева. Тут он встретился с бедуинами и полюбил их: «Бедуин, рожденный и выросший в пустыне, принял всей душой ее наготу, слишком суровую для жителей зеленого мира, и оказался совершенно свободным. Он утратил узы вещей, удобства, все излишнее и приобрел личную свободу, граничащую с голодом и смертью. Мир семитов не знает полутонов. Они – люди основных цветов, черного и белого, видящие лишь контуры мироздания. Люди догмы, они презирают сомнения, этот терновый венец нашего века. Они знают лишь правду и неправду, веру и неверие, без наших оттенков и полутонов. Они воспринимают дар жизни как нечто непреложное, самоубийство для них невозможно, и смерть не беда».

Врагами бедуинов, в его глазах, были в первую очередь феллахи, а во вторую очередь, горожане, которых он не любил. Он писал об «угрюмых и мрачных палестинских крестьянах, дурнее феллахов Северной Сирии, жадных, как египтяне и духовно несостоятельных». Он верил, что евреи защитят бедуинов от феллахов и от торговцев, и поэтому он – со всем своим авторитетом, приобретенным во время Арабского Восстания в Хиджазе – поддерживал сионистское дело и декларацию Бальфура, да так, что даже преклонявшийся перед ним Редьярд Киплинг назвал его «жидолюбом». Трудно сказать, насколько повлияла позиция Лоуренса на решения британского правительства, но вес у Лоуренса – кавалера ордена Бани, эмира Мекки – был немалый. Это было за много лет до того, как Бен Гурион сформулировал новую доктрину израильской политики: «Не важно, что говорят гои, важно, что делают евреи». В те дни позиция иноверцев еще была важна.

Трудно, пожалуй, во всей истории найти пример большей ошибки, чем ошибка Лоуренса. Израильтяне не только не защитили бедуинов от феллахов – они изгнали большинство из Негева, не пустили их обратно, а оставшихся загнали в резервацию. В то же время в Трансиордании бедуины остались в хорошем положении и ужились с феллахами.

Еврейские поселения так и не пошли на юг от линии Беер Шева – Рафиях, так что экспроприация бедуинов была не только жестокой и антигуманной, она была и ненужной.

И, пожалуй, характерно и то, что именно на этих сухих землях вырос серебряный купол ядерного центра близ Димоны – новый и страшный источник будущего зла. Израильские правительства всегда скрывали, что именно происходит в «ядерном исследовательском городке». Иностранные комиссии туда не допускаются, у охраняющих центр частей ПВО постоянный приказ – сбивать любой самолет, оказавшийся в этом районе. Израиль отрицает, что у него есть ядерное оружие, хотя уже в течение многих лет в мире сложилось мнение, что в Димоне делают ядерные бомбы.

Эта теория получила косвенное подтверждение, когда техник ядерного центра Мордехай Ваануну – символично и сам марокканец из «городка развития» в Негеве – выступил с разоблачениями в лондонской «Санди Таймс». По его словам, Израиль располагает десятками ядерных бомб. Народ Израиля никогда не имел возможности высказаться, желает ли он размещения ядерного оружия на своей крошечной территории. Власти, тем более, отрицали сам факт наличия бомб. Ваануну сделал полезный шаг, дав возможность израильтянам выступить против ядерного оружия.

Заговор о создании ядерного оружия – это заговор против народа. Он хранился в тайне не от внешнего врага, а от граждан страны. Это был типичный пример того, как правящая военно-политическая верхушка принимает антидемократические решения: в израильском парламенте никто, кроме двух-трех министров, не знает, что происходит в этой области. Речь не идет о техническом и тактическом вопросе, в котором у армии есть право на секретность – речь идет о вопросе политики и стратегии высшего порядка. Но ни одна партия не выступила за немедленную ликвидацию ядерного оружия, за привлечение к ответственности тех, кто создал запасы бомб на земле Палестины, на международную инспекцию в Димоне – вместо этого дружно назвали Ваануну «изменником». По отношению к Ваануну Израиль поступил по всем правилам борьбы с перебежчиками, приписываемым КГБ и болгарской контрразведке – не было грязи, которую ни навесили на него патриотические журналисты, не было удара ниже пояса, который ему ни нанесли, даже распустили слух, что он – агент израильской разведки – чтобы смять кампанию в его защиту.

Он был похищен, видимо, в Италии, – в нарушение международного права, и привезен в Израиль. Немногие израильтяне возражали против нарушения международного права, против очевидного пиратства властей, и по двум причинам. В Израиле, постоянно нарушающем нормы международного права своими рейдами и налетами на арабские села в Иордании и Ливане, изгнанием мирного населения, затянувшейся оккупацией, сама идея международного обычного права – то есть права, основанного не на мощи государства, а на обычае стран и народов, права без санкций и без дивизий – непонятна и чужда. Хотя во многих случаях нарушения международного права можно было понять – как в Энтеббе, при освобождении заложников – они приучили израильтян относиться с легкостью к самому факту нарушения чужого суверенитета и к пиратству. А это, в свою очередь, подталкивает настоящих и будущих врагов Израиля бороться без правил.

Вторая причина – культ государства, дух этатизма, господствующий и по сей день в израильском обществе. Он резко ограничивает возможности критики.

В коротком рассказе Хэмингуэя «Мотылек и танк» – его сюжет появляется и в пьесе «Пятая колонна» – весельчак с водяным пистолетом брызжет в лица завсегдатаев кабака в дни блокады Мадрида, и вскорости один из них, не в силах вынести вида направленного на него игрушечного пистолета, разряжает в него настоящий кольт. Израиль со своими настоящими атомными бомбами в руках крошечного государства с восьмимиллионным населением может оказаться таким мотыльком – вопрос времени, когда тот или иной завсегдатай ядерного клуба нанесет по нему удар. Сам Израиль своим налетом на ядерный реактор в Багдаде дал легитимацию такому удару по ядерным установкам. А в результате эта маленькая страна ключей и замков может просто перестать существовать. И это, пожалуй, самая большая опасность, стоящая сегодня перед Израилем, но и легче всего поддающаяся устранению – путем полного ядерного разоружения и отказа от использования ядерной энергии во всех целях – как мирных (оборачивающихся Чернобылем), так и военных (оборачивающихся Хиросимой).

А если нет… На краю Негева, там, где находится Асфальтовое море, в котором набатеи отлавливали куски битумена на продажу, когда-то стояли, по преданию, города Долины, Содом и Гоморра. Это мертвые места, где горячие ключи бьют в горах и соляные столпы дают почву воображению. Глубокие пещеры кроются в горах, среди них – самые большие в Святой земле. Здесь рабочие добывают минералы из самого соленого озера в мире. От древних городов не осталось следа – ни на земле, ни под водой. И это можно назвать возможным будущим Израиля по учению создателей ядерного центра Димоны.

Глава XXXI. Пророк Кармила

Гора Кармил – северо-западный отрог Самарийских гор. Зеленая, лесистая, малонаселенная, она тянется на многие километры, от Кесарии до Хайфы. Узкая дорога идет по хребту Кармила и проходит через два больших друзских села Далие и Усфие. Далие (или Далиет ал-Кармил, чтобы отличить от других одноименных сел) славится своей живописной главной торговой улицей, где друзы открыли с десяток ресторанов и множество магазинов. Их разноцветные штаны, рубашки, сумки пользуются спросом у хиппующей молодежи, и не только у нее – я пишу эти строки, надежно облаченный в просторные шаровары из Далие.

Сами друзы перебрались на Кармил триста лет назад из своих родных Ливанских гор, Джабль ал-Друз, и прижились. Они народ отдельный, скрытный, сложившийся давным-давно, особо не льнущий к другим. Их странная религия – крайний толк шиитского ислама – мало кому известна. О ней ходили разные слухи, поскольку даже обычные друзы не знают ее основ. Только посвященным рассказывают старцы, во что и как веруют друзы. Поэтому обычные друзы практически атеисты – они даже не бывают в «хилве», как называются их молитвенные дома. Это помогло друзской молодежи стать солдатами Израиля, и снискать себе среди палестинцев худую славу особенно жестоких угнетателей.

Друзы практикуют диссимуляцию, то есть скрывают свою веру, как и многие шииты. Среди мусульман они ведут себя как мусульмане и ходят в обычные мечети, как шиитские, так и суннитские. В еврейской среде они подчеркивают, что они – не мусульмане. Благодаря этому они легко уживаются со своими соседями, и в галилейских селах живут бок о бок с христианами, мусульманами и иудеями.

Пройдя через друзские села, дорога продолжает вилять по хребту меж оливковых рощ и – весной – ковров цветов. Под оливами сидят крепкие друзы и продают свое оливковое масло, козий сыр лабане и тонкие, как папиросная бумага, лепешки. В том месте, где захочется остановиться, спешиться и упасть среди цветов, на восток уходит крутая дорога на ал-Мухраку.

Ал-Мухрака, высота, нависающая над вади Милек, считается местом борьбы пророка Илии со жрецами Ваала. Библия связывает этот эпизод со страшной трехлетней засухой, погубившей множество народу. Ведь в Палестине засушливый год – большое бедствие, нет у нас рек и озер, и если сомкнутся хляби небесные, умирают овцы и люди. Два года засухи сушат почти все источники, после трех сухих лет мало где останется вода для питья, и погибнут все посадки. Такое нечастое явление, как трехлетняя засуха, врезалось в коллективную память Палестины. Какой бог спасет жителей страны – этот вопрос решался на высотах Мухраки.

Пророк Илия, которого Библия считает современником израильского царя Ахава, видимо, был богом Кармила. Редакторы Библии стараясь гармонизировать старинные предания со своими представлениями, превратили бога Илию в пророка, защитника Бога Израиля, известного под двумя именами, Яхве и Элохим. Эти два имени, видимо, соответствуют двум древним богам, богу кочевых племен Яхве и композитному богу Элохим. Немецкие исследователи Библии XIX века делили текст Писания на два прототекста, связанный с Элохимом и посвященный Яхве. Отождествление этих двух богов является основой иудаизма, и литургия Судного дня завершается семикратной инкантацией «Яхве – это Элохим». Имя пророка – Элия или Элияху – состоит из имен этих двух богов, Эл и Я или Яху = бог в северном и южном диалектах древнееврейского языка.

Превращение древнего бога в пророка или героя – нередкое явление. Так, по хронике Авраама Закуто, основывавшейся на средневековых и античных историях, Юпитер воцарился в 37 году от рождества Авраама, а Минерва, младшая сверстница Исаака, царила в 3342 от сотворения мира. «Она была мудра, вершила чудеса, знала математику, и ее называли «деуса», богиня», – пишет Закуто. Илия, несущийся по небу на огненной колеснице, похож на богов-громовержцев древнего мира. Если римляне называли Зевса Юпитером, то палестинские христиане связали Илию с Георгием-Победоносцем, а мусульмане – с эль-Хадром.

В эллинистические времена бога Кармила отождествляли с громовержцем Зевесом. В пещере на мысу, отделяющем Хайфский залив от открытого моря, стоял оракул бога. В 69 году сюда пришел генерал Веспасиан, командующий римским экспедиционным корпусом в Палестине. Он получил незадолго до этого тревожные вести из Европы – после смерти императора Нерона в Риме началась чехарда претендентов на престол. Армии выдвигали своих полководцев, Гальбу сменил Отон, а того – Вителлий. За Веспасианом стояли железные легионы, мощь Востока от Египта до Сирии. Он считал себя не хуже никого, и уж точно – не хуже Вителлия. Но перед решительным броском через море генерал решил обратиться к оракулу, и оракул дал «добро». Веспасиан рискнул и победил, основав династию Флавиев.

Сегодня на мысу культ Илии отмечают в двух пещерах – нижней и верхней. Нижняя, «Мрарет аль-Хадр», видимо, была местом оракула, стала христианской церковью в византийские времена, а затем вместе с населением страны пещера перешла в ислам. Евреи тоже приходили молиться и участвовали в праздниках аль-Хадра – Илии. Но после 1948 года пещера перешла под еврейский контроль и по субботам ее запирают на замок. В глубине пещеры – келья, малая пещера, и традиция связывает с ней особую святость – в ней жил Илия, а в большой пещере собирались его ученики. Пещера находится на обширной территории, и в ней чувствуется дух древнего культа. Ашкеназы здесь не бывают, а восточные евреи устраивают трапезы.

Католики избрали верхнюю пещеру, и она стала криптой замечательной барочной церкви Богоматери Кармила. На ее своде – цикл изображений Илии и Святого Семейства. 14–20 июля происходит большое паломничество палестинских католиков, да и православных и мусульман, к этому месту. Церковью было и прекрасное здание на самом мысу, захваченное израильским флотом – над ним по-прежнему стоит крест, осеняющий радары. Это здание было построено как загородный дворец паши на месте старой церкви, вернулось Кармилитам и снова было конфисковано. Его уникальное положение на месте древнего маяка, указывавшего путь мореплавателям древности, дало всему мысу и монастырю красивое имя «Стелла Марис», «Звезда морей». Но это не единственное место, избранное католиками.

В средние века возник орден монахов-Кармилитов, один из мощных орденов, сохранившихся и поныне. Во времена крестоносцев латинские монахи поселились у источника Илии в вади ас-Сиях, сказочном месте, которое нетрудно посетить. На машине можно проехать мимо палестинских ветхих домов почти к самому источнику, находящемуся выше английского военного кладбища и ниже ахмадийского села Кабабир с его двойным минаретом. Само ущелье выточено в белоснежном камне, источник бьет из тоннеля, и его вода собирается в неглубоком бассейне. Рядом с источником – руины монастыря и церкви крестоносцев, сохранившиеся на удивление хорошо. У входа в вади я нашел запись о субботнике по уборке ущелья, проведенном пионерами св. Георгия, этого двойника Илии.

Илию зачастую изображают с вороном, птицей бога Одина и Аполлона. Библия объясняет связь тем, что вороны кормили Илию, когда он проводил долгое время в уединении в пещере. Грейвз предлагал интересный подход: не рисунки иллюстрируют мифы, но мифы объясняют (более старые) рисунки. С этой точки зрения проще видеть в мудром вороне – атрибут бога Илии. В монастыре преп. Георгия-Хозевита в ущелье Кельт тоже показывают пещеру, где Илию питали вороны. Интересна причина – хотя монастырь назван в честь Георгия из Хозивы, а не св. Георгия-Победоносца, имя одержало победу над подробностями. Раз Георгий – значит Илья и вороны.

Но вернемся на Мухраку, где Ваал, старый местный бог, противостоял богу Илии, принадлежавшему к новому поколению богов. Так Зевс боролся с титанами. Состязание богов происходило в присутствие царя Ахава. Сначала жрецы Ваала пытались своими заклинаниями воспламенить дрова на жертвеннике, но безуспешно. Наступил черед Илии. Он требует облить дрова водой, а затем ударом молнии (недаром он носится по небу на огненной колеснице) зажигает их. («Водой? Это был чистый керосин!» – предлагает свое объяснение Марк Твен.) После победы Илия спустился вниз, на курган (тель) Касис, убил всех жрецов Ваала и бросил их трупы в речку Кишон. С тех пор она так смердит, добавляют израильские гиды.

Речка Кишон и впрямь смердит, но не только от трупов жрецов. Сюда сбрасывают сточные воды оборонные предприятия, вода насыщена всевозможными редкими металлами, от цезия до стронция. Отборная израильская часть подводников, «шаетет», проводила учения в устье Кишона. Многие подводники заболели раком и умерли, уцелевшие подали в суд, и добились компенсации от армии.

Многие комментаторы и набожные люди пытались объяснить и оправдать кровожадную расправу над жрецами Ваала, которая не вписывается в наши представления о морали. Чтобы не впасть в смертный грех апологетики, скажу лишь, что мораль «старого Израиля» далека от христианской морали, как мы могли заметить на примере с Амалеком. «Старая мораль» – это проповедь тотальной покорности Богу и тотального джихада по отношению к неверным. Произраильские комментаторы приписывают эту концепцию мусульманам. В таком случае им следовало бы признать, что Илия и Самуил были мусульманами. Мусульмане готовы согласиться с этим подходом – эти пророки относятся к числу Сорока пророков ислама. Но ислам – как до него поздние пророки и Новый Завет – значительно смягчил жесткость Ветхого Завета.

В сложнейших духовных структурах – религиях – есть десятки и сотни слоев и направлений. Попробуйте заглянуть в регистр вашей операционной системы. Вы увидите там сотни файлов, назначение которых вам непонятно. Уберите или измените один из них – и система рухнет. Религия куда сложнее «виндоус» и «линукса». Она содержит редко используемые файлы, которые для чего-то нужны. К их числу относится файлы «джихад», «Амалек», «уничтожение безверного города», «убийство блудного сына», «убийство пророков Ваала». В Библии можно найти немало таких скрытых кровавых файлов. К невмешательству в эти скрытые файлы еврейской операционной системы призывали учителя закона, и оговаривали свою позицию фразой «сейчас таких нет и быть не может». Знайте, что они есть, и не трогайте.

Не стоит винить создателей еврейской операционной системы – можно и нужно винить наших современников, которые пытаются изменить и задействовать эти файлы. Так, в старом городе, в Иерусалиме, на улице ал-Вад (она же долина Тираполейон, по Иосифу Флавию) стоит маленькая мемориальная доска в память об убитом поселенце и библейской цитатой: «Помни, что сделал тебе Амалек». Этот текст, отождествляющий палестинцев с Амалеком, призывает истребить всех палестинцев, вплоть до последнего младенца и юной девы. Газета «Гаарец» поместила платное объявление группы раввинов, называвших палестинцев – Амалеком, и тоже не усомнилась.

К сожалению, в Израиле мистические секреты стали использоваться как руководство к действию, как инструкция для пылесоса, если не для карабина М-16. Так, еврейские мистики считали, что у животного есть лишь дух (руах), у гоя – дух и дыхание (нешама), а у еврея – дух, дыхание и душа (нефеш). Эта дополнительная часть духовной оснастки объясняет смысл «избранности Израиля». С помощью души еврей вступает в связь с Богом Израиля, образует единое целое с другими евреями. Душа – это маленький кусочек Бога в еврее. Все души евреев постоянно связаны друг с другом, духовными трубками, артериями и капиллярами. Еврейство является единым организмом, ведомым Богом Израиля, и защита жизни еврея связана с тем, что еврей несет в себе кусочек божественного организма.

Эта странная и неприятная теория никому не мешала, пока оставалась «скрытым файлом». Но она стала руководством к действию в руках Ицхака Гинзбурга, раввина – каббалиста из ешивы «Иосеф Хай». Он перевел мысли мистиков на язык повседневности, и сказал в интервью нью-йоркской еврейской газете «Джуиш Уик»: «Если еврею нужна печень для спасения жизни, он имеет божественное право вырезать печень у любого гоя, потому что жизнь еврея бесконечно более ценна, чем жизнь гоя». Теорией это не осталось. Когда Гинзбурга позвали свидетелем по делу его ученика, убившего тринадцатилетнюю девочку-палестинку, он сказал: «Не сравнивайте еврейскую кровь с кровью гоев. Даже ДНК еврея – не такая, как у гоя. Заповедь «Не убий» касается только евреев. За убийство гоя нельзя судить».

Дальше – больше. Гинзбург и его ученики развязали войну за гробницу Иосифа в Наблусе, погибли десятки людей, пока палестинцам не удалось освободить святыню. Сейчас гробница любовно отреставрирована. Мэрия Наблуса наняла лучших мастеров, привезла экспертов из Италии, и провела полную реконструкцию гробницы Иосифа. Результат поражает: еще пару недель назад здесь бушевал пожар, увозили убитых и раненых, пулеметные очереди дробили камень и плоть, виртуальная реальность телеэкранов спешила оправдать худшие страхи: арабы громят еврейское святое место. И вот, буря отбушевала, и гробница Иосифа Прекрасного стала куда красивее. Как волшебное средство Воланда стерло ведьмино буйство с нежного лица Маргариты, так палестинские мастера, с помощью итальянского архитектора, убрали нагроможденное вокруг гробницы армейское безобразие. Ушли колючая проволока, пулеметные гнезда, будка вертухая, крепостная стена, стоянка БТРа, армейская столовая, «ежи» и вышки. Ушла построенная здесь израильтянами военная база, и вернулось – святое место.

Сейчас, как и до 1975 года, туристы, мусульмане, иудеи, христиане и неверующие могут придти сюда свободно, без досмотра, положить цветок или камешек на надгробье и вспомнить того, кто свел с ума Зюлейку красой своих ресниц. Иосиф-Йосеф-Юсуф, любимый герой Корана и Библии, герой божественной поэмы Фердуси, стихов Саади и суфийского откровения Джами, перестал быть оккупантом и вернулся на родину, к людям, почитавшим его испокон веков. Его можно посетить, только не на танке. Всего этого не было бы, если бы не попытка Гинзбурга задействовать спящие идеи.

Рассказ о гибели жрецов Ваала является лишним подтверждением версии о божественности Илии. Богу Кармила, молниеносцу и громовержцу, местному Зевесу, несущемуся на огненной колеснице, больше подходит этот подвиг, нежели пророку. Редакторы Библии вплели этот рассказ о завершении великой засухи в свое повествование, и превратили бога – в пророка, но мы можем провести и обратный процесс.

Общее происхождение иудаизма, православия, латинского христианства, обеих ветвей ислама создают у нашего современника иллюзию очевидности монотеизма. Люди говорят об «одном Боге» и высокомерно глядят на политеистов. Но это – культурная аберрация, и только. Как и другие распропагандированные религиозные воззрения наших дней – ленинизм, маоизм, чикагский монетаризм Милтона Фридмана и его вариант, вера в стихию рынка у русских интеллигентов начала 90-х годов – монотеизм только кажется единственно возможным и единственно верным. Если призадуматься, гомерово видение мира более адекватно действительности. Легче, более логично объяснить беды и спасение, катастрофы и процветание – противодействием нескольких богов, нежели переменой настроения одного-единственного Бога.

Для того, чтобы объяснить, почему хорошему человеку плохо, а плохому – хорошо, монотеизм вынужден вводить загробную жизнь, где всем воздастся по заслугам. Буддизм объясняет это реинкарнацией и расплатой за грехи в прошлой жизни, а политеисты объясняли проще – тот или иной бог был заступником или противником человека. При таком объяснении не было нужды в загробной жизни или метемпсихозе. Древняя история – почему грекам так долго не удавалось справиться с Троей, – или новая история – противостояние России и Запада, мировые войны, холодная война – куда лучше объясняется с позиций политеистических, как борьба про-троянских богов с про-греческими, или конфликт русского православного Христа с откормленным американским Маммоной.

Евреи, хоть и провозглашают единобожие, имеют в виду то, что они чтят только одного бога, своего племенного бога Израиля. Прочих богов они не чтят, но реальность их не всегда отрицают: так израильтяне стараются спланировать удар по врагам в день праздника Пурим, когда «еврейский бог» особенно силен. В этот день был сокрушен Ирак Саддама, в этот день Барух Гольдштейн перебил десятки мусульман и т. д. И поэтому именно в этот день противники евреев, верующие мусульмане, стараются нанести удар по Израилю, чтобы доказать преимущество Аллаха над Яхве даже в Пурим.

В 1997 году в ночь «эль Кадр» – самую важную ночь мусульманского календаря, соответствующую еврейскому Иом Киппуру – в воздухе столкнулись два израильских вертолета, везших солдат в Южный Ливан для карательной акции. 73 израильских парашютиста погибли. Может быть, это дело рук Аллаха, если убийство 30 мусульман в мечети Ибрагимие – дело рук «еврейского бога»?

С этой мыслью мы сталкиваемся все чаще и чаще: еретический польский философ Марек Глогочовский предложил идентифицировать «еврейского бога» – с Маммоном, и приписал низвержение Храма Маммона в Нью Йорке – лично Аллаху. Катастрофы и стихийные бедствия без политеизма разумно не объяснишь – Библии пришлось вводить Сатану (в книге Иова) как бога поменьше. Еврейские каббалисты вернулись к развитому политеизму.

Ощущая неадекватность монотеизма, православные и католики пополнили Троицу культом святых, а Даниил Андреев счел нужным создать нео-олимпийскую систему уицраоров. Сейчас, когда европеоцентризм девятнадцатого века отошел в прошлое, и мы столкнулись с политеизмом развитых народов, японцев, китайцев, индусов, стало легче понять и политеизм древних.

С крыши здания Мухраки открывается сказочный вид, с лихвой окупающий малую плату за вход. Во дворе здания стоит статуя Илии с мечом в руках и длинным библейским текстом на постаменте. Но самое главное в рассказе о сражении богов – в его эпилоге. После победы Илия говорит царю:

– Поезжайте скорее домой, Ваше Величество, а то, неровен час, промокнете.

– Ты что, старый дурак! Три года как дождя не было, а ты «промокнете!»

Илия приказывает мальчишке залезть на высокое дерево, и тот сообщает с верху:

– Вижу облачко величиной с ладонь!

Это облачко, которое несет благодатный дождь и напояет землю, предвещает, по традиции Кармилитов, пришествие девы Марии. Она действительно приходит на Кармил по пути из Египта в Назарет. Всюду, где на Кармиле есть пещеры Илии, – на Стелла Марис и в вади Сиях – традиция указывает: тут останавливалось Святое Семейство. Замечательное изображение Святого Семейства с хорошеньким мальчишкой Иисусом между Святой Девой и Иосифом можно увидеть на куполе Кармилитской церкви «Стелла Марис». Традиция вписывается в евангельский рассказ: после того, как ангел сообщил Иосифу, что царь Ирод послал солдат убить младенца, Иосиф немедленно взял жену и ребенка, водрузил на ослика, и бежал в Египет. Святое Семейство жило какое-то время в Каире, где стоит и поныне древняя православная церковь Фустата (так назывался доисламский Каир).

Но однажды утром Иосиф узнал о смерти царя Ирода. Многочисленные политэмигранты устремились домой. Среди них было и Святое Семейство. Они могли вернуться в Иудею – в Вифлеем или Эн-Карем, но там воцарился Архелай, старавшийся быть еще круче своего крутого отца. Поэтому Иосиф и Мария решили вернуться в Назарет, в Галилею. Из Каира они взяли курс на аль-Ариш, Газу, Афек и далее на север, вокруг Кармила, а не по узким проходам вади Ары или вади Милик. Это хороший маршрут – если учесть, что в те времена не было «пробок», их ослику не приходилось стоять у каждого светофора Хайфы, а идти склонами Кармила приятно.

Связь Святого Семейства и Илии не исчерпывается пещерами Кармила. Так, в пещере преп. Георгия Хозевита, где скрывался Илия, провел сорок дней св. Иоахим, отец девы Марии и дед Христа. В первоевангелии от Иакова, содержащем, возможно, традиции первых христиан, рассказывается, что у Иоахима и Анны долгое время не было детей. Однажды Иоахим пришел в Синедрион, высший иудейский совет, и получил от ворот поворот – бездетный считался наказанным Богом. В расстройстве Иоахим отправился в пустыню, и в пещере провел сорок дней в посте и молитве. После этого вернулся домой, и с Божьей помощью зачал Пресвятую деву.

Глава XXXII. Дева и ангел

Когда в 1945 году Советская Армия взяла Берлин, в городе оставалось несколько тысяч евреев, несмотря на жесткую политику нацистов. Полная этническая чистка видимо, вряд ли возможна. Как ни старались израильтяне в 1948 году, полтораста тысяч палестинцев смогли удержаться в своих или соседних селах, к западу от «зеленой черты». В наши дни их численность немногим менее миллиона человек. Нижняя Галилея, приятная страна невысоких холмов, лежит к северу от Нагорья, отделена от него длинным коридором Долин. В центре Нижней Галилеи лежит Назарет, самый большой арабский город к западу от «зеленой черты».

Собственно говоря, к западу от зеленой черты он оказался в результате войны 1948 года – по решению ООН о разделе Палестины Назарет должен был остаться палестинским, но был завоеван израильтянами, вместе со всей Галилеей. Завоеватели собирались изгнать его жителей, но американский еврей, занимавший важный пост в израильской армии, сумел предотвратить изгнание, и жители Назарета остались в своем городе. Назарет – живой, энергичный город, довольно процветающий и современный. На главной улице продают, возможно, лучший фалафелъ в стране, и базар дешевле иерусалимского.

В Назарете – коммунистический муниципалитет, как в Неаполе; даже мэр города, маленький усатый и бодрый Тауфик Зиад похож на итальянского коммуниста, – подлинно-народный, веселый, дерзкий. Зиад – неизменный член кнесета, израильского парламента, где он, впрочем, редко бывает: занят городскими делами. Из всех депутатов-коммунистов он самый привлекательный, живой, за словом в карман не лезет. Однажды в парламенте тогдашний премьер-министр Шимон Перес сказал: «Как можно вести переговоры с ООП, если у них внутренние разногласия решаются оружием», имея в виду убийство Сартауи. «Как насчет Арлозорова?» (сиониста-социалиста, в убийстве которого обвиняли учеников Жаботинского), – бросил Зиад с места, и весь зал покатился со смеху.

В Назарете понимаешь, что израильская компартия – не «агенты Москвы», но подлинная живая партия Палестины. Она довольно умерена, и радикальные палестинские группы обвиняют ее в сотрудничестве с сионизмом. Компартия признает право Израиля на существование и молчит о возврате беженцев 48-го года, но ее влияние среди евреев невелико. Еврейский политический истэблишмент бойкотирует РАКАХ, и сионисты-социалисты не решились в 1984 году составить правительство, опирающееся на коммунистов. Но среди палестинцев – граждан Израиля («Израильских арабов», как их называют сионисты) коммунисты играют важную, если не главную роль.

Коммунистом был и отпетый в Назаретском соборе Благовещения православный палестинский писатель Эмиль Хабиби. Он был погребен в Хайфе, и на его надгробье выбита составленная им самим эпитафия: «Остался в Хайфе». Тонкий художник, Хабиби подытожил в этих словах важную часть своей жизни. Ведь для его поколения, как для Алисы в стране чудес, нужно было прилагать много усилий, чтобы остаться на одном месте. Наряду с Тауфиком Зиядом, он стал пророком «оставания», по-арабски – «цумуд».

После изгнания 90 % коренного палестинского населения уцелевшие 10 %, отцы теперешних «израильских арабов», оказались под страшным прессом военных властей, стали жертвами дискриминации. У них конфисковали земли, разрушали дома. Они не могли выйти из деревни без пропуска, подписанного еврейским комендантом. Но еще хуже было моральное давление. От них требовалось ежечасно демонстрировать свою преданность еврейскому государству, построенному на руинах Палестины и на могилах их близких. От них требовалось сотрудничать с органами госбезопасности. За отказ они шли на пытки или в изгнание.

Не удивительно, что целое поколение было сломлено. Когда в 1967 году Израиль завоевал остаток палестинских земель, встреча родичей с двух сторон «зеленой черты» оказалась непростой. Вольные палестинцы поначалу видели в своих израильских собратьях изменников, коллаборационистов. Те и сами не знали, как объяснить свою позицию. Хабиби спас честь израильских палестинцев: он дал идеологическое оформление их пассивной борьбе. Она получила название «цумуда». Остаться на родине, удержаться вопреки всему – было настоящим подвигом, сказал Хабиби. Оставшиеся хранили память Святой Земли, память древней Палестины, память ее разоренных сел, память народа.

Герой его лучшего романа «Опсимист» (оптимист + пессимист) – профессиональный «цумудист», маленький человек, насмерть запуганный репрессивным сионистским аппаратом, ставший свидетелем гибели арабской Палестины и сотен сел Галилеи, готов унижаться перед новыми еврейскими правителями, махать израильским флагом, представляться идиотом, как Швейк – лишь бы удержаться и остаться на родине.

Мне он напомнил моего дядюшку Якова, московского инженера. Дядя Яков исхитрился не сесть в дни Сталина, он остался на своем месте в главке, когда вокруг рубили головы. Но он всего боялся. Даже ночью жене на ушко он не смел сказать того, что думал. В ГУЛАГ он не попал, но его опалило ужасом сталинской опричнины.

Опсимист родился в зажиточном селе Тантура, возле кургана древнего Дора. Тантура славилась своими арбузами, как Яффа – апельсинами. Она погибла в 1948 году. И на ее руинах построен кемпинг Нахшолим.

Сын Опсимиста бросает в лицо родителям слова, вполне понятные моему диссидентскому поколению: «Я с детства слышал только ваш шепот. Когда я пошел в школу, вы меня предупредили: «Держи язык за зубами». Когда я рассказал вам, что подружился с учителем, вы меня предупредили: «Может, он следит за тобой». Когда я проклял тех, кто разрушил Тантуру, вы прошептали: «Не болтай лишнего». Я пел под душем и отец мне крикнул: «Не пой эту песню. У стен есть уши. Надо быть поосторожнее». Хочу хоть раз в жизни не быть осторожным. Ведь я задыхался!»

Сын «опсимиста» обороняется от израильских солдат на руинах Тантуры. В конце книги «опсимист» возвращается на берег Тантуры, и разговаривает с еврейским мальчиком. «Мальчик спросил меня:

– Дядя, на каком языке вы говорите?

– На арабском.

– А с кем?

– С рыбкой.

– А что, рыбка понимает только по-арабски?

– Это старая рыбка. Она жила здесь, когда тут еще были арабы.

– А маленькая рыбка понимает иврит?

– Она понимает и иврит, и арабский, и все другие языки. Ведь моря друг с другом соединяются. В них живут всякие рыбы.

Так выглядела мечта Хабиби о Палестине – море, в котором живут всякие рыбы. В Израиле его книги были переведены на иврит (молодым израильским палестинским писателем Антоном Шамасом) и инсценированы. Монопьесу «Опсимист» исполнял замечательный актер Мухаммад Бахри, голубоглазый красавец с сухощавым интеллигентным лицом.

Кроме коммунистов, «израильских арабов» пытались привлечь и левые сионисты. Неудача их попыток понятна, если рассмотреть их детище – арабско-еврейский институт «Гиват Хавива».

Идея «Гиват Хавивы» прекрасна (на фоне полного апартеида в школьном образовании): арабские и еврейские дети растут и учатся вместе, говорят по-арабски и на иврите. Израильская армия дает еврейским ученикам «Гиват Хавивы» отсрочку на год для завершения занятий: после школы ученики идут в армию в Службу Безопасности. Иными словами, пока еврейско-палестинский конфликт не разрешен, такие школы могут только выпускать лучших шинбетников. Это, конечно, трагедия для учеников, и для учителей, и для левых социалистов с добрыми намерениями. Ее предвосхитил Киплинг, у которого Ким мог только шпионить за индусами.

Смущенные арабским монолитом Галилеи, израильтяне решили построить рядом с Назаретом еврейский городок. Так возник Верхний Назарет. Такие города не могут быть удачными – города должны расти, как деревья, как цветы, как жемчуг, и искусственные жемчужины редко получаются прекрасными в нашем мире. Городу нужен тыл, сельская периферия, – а этого не было у Верхнего Назарета и других возникших таким же образом городов Израиля.

Некоторые города возникают из стратегических соображений: так возникли Ленинград, Кесария, Александрия, великие порты. И такого потенциала не было у Верхнего Назарета, – как и у Афулы, Бет Шеана, Мигдал гаЭмека, Шломи, Маалот. Все эти города были построены без всякой связи с местностью, из однотипных домов» и заселены новыми иммигрантами, в случае Верхнего Назарета в основном румынскими евреями. Верхний Назарет – чистый, аккуратный городок, с высокой занятостью, где много заводов. Он мог бы стоять в любом месте на свете, и так он и выглядит. Не понятно, зачем он нужен.

Я люблю города. Города – нехорошие люди, города – стервы, но без стерв скучно. В городах куют полезные гвозди и ставят «Махабхарату». С Богом можно общаться и без города, но искусству нужен город. Мир без Парижа, Лондона, Токио был бы другим, не таким интересным. Но обычный современный город – не Париж. Его населяет толпа, которая не ходит в театры и не создает культуры. В Верхнем Назарете нет, да и не будет театра, не напишут в нем и книг. Дело не в размере: в средневековом Ковентри, маленьком городке, ставились мистерии, в современном Ковентри только заполняют отчеты. В средние века окрестности Ковентри были отдельной страной, как удел графа Маэда на берегу холодного Японского моря. В более тесно связанном мире становится меньше столиц, и для полезных служб нет надобности в этих городах. Мир не заметил бы исчезновения Верхнего Назарета – даже в округе этого бы не заметили.

Глядя на два Назарета, снова можно вспомнить загадку недавнего прошлого Палестины – была ли эта страна дикой пустыней до прихода сионистов. Сегодняшние евреи из Америки и России, приезжающие в Святую землю, с удовольствием смотрят на чистые улицы и зеленые газоны Верхнего города, похожие и знакомые, и фыркают, глядя на восточную грязь Назарета. Палестина XVIII–XIX вв. была еще менее похожа на Верхний Назарет, который, возможно, казался пришельцам идеалом.

Верхний Назарет был основан во имя изменения демографического баланса в Нижней Галилее, и его рост был стимулирован административными мерами, скорее, чем естественным стремлением в город. Но Назарет растет, как и все города – за счет крестьян, уходящих в город. Их тех же соображений израильтяне не разрешают арабам Назарета свободно строиться: земли города были конфискованы для строительства Верхнего Назарета. И, хотя практикуемая израильтянами дискриминация отвратительна, эта политика все же имеет положительный аспект: она приостанавливает бегство крестьян из сел в город и откладывает возникновение разбухшего от бараков, шантитаунов, нахаловок города, каких так много в Третьем мире.

Растущие, как дикое мясо, города Третьего мира ужасны. От Калькутты и Бомбея до Хеврона и Каира они слишком разбухли; они, как рак, отсасывают здоровые соки из деревенского организма. Слишком много крестьян покидает села и пускается на заработки в города, населяет бесконечные нахаловки от Лагоса до Шхема. Этот процесс нельзя назвать естественным хотя бы потому, что он вызван субсидиями на продукты питания, закупками американской пшеницы, получением английской филантропической помощи. Ни одно правительство не может морить людей голодом – поэтому продолжаются закупки продовольствия за границей, увеличивается удельный вес субсидий, пустеют села и множится городской люмпен-пролетариат.

В старину баланс населения восстанавливался стихийными бедствиями, войнами, эпидемиями. В «кипрском прологе» к «Илиаде» объясняется причина – а не повод – Троянской войны: на свете стало слишком много людей, и Мать-Земля возроптала на это бремя. Но в нашем мире, запрещающем лишение жизни, но позволяющем превращать жизнь в ад, нет способов восстановления нарушенного баланса. В Святой Земле проблема перенаселения не видна глазу: палестинские беженцы находятся в лагерях для беженцев и получают помощь ООН, излишнее население в еврейском секторе занято, изготовляя ненужные вещи, что становится возможным благодаря американским субсидиям. Тем не менее проблема существует: в Израиле, как и во всем мире.

Говоря о страданиях многотысячных потоков беженцев и о тяжком бремени, которым они легли на Иорданию, основатель Арабского Легиона Глабб приводит «мнение циника», по всей видимости, самого Глабба: «В древности по стране прошли бы в таком случае страшный мор, голод, эпидемии, сотни тысяч погибли бы, но через несколько лет баланс населения и производительных сил был бы восстановлен. Помощь ООН увековечила проблему беженцев, вместо того чтобы разрешить ее». (Разрешить ее можно было лишь путем возврата беженцев, но это было не по силам ООН.) Если мы стремимся к созданию зеленой и свободной Палестины, мы должны ответить на вопрос, где будет занято население. Города будут существовать всегда – как центры населения, очаги культуры, служб и промышленности. Но нынешние города слишком тяжелы для Святой Земли, и без субсидий и поддержки из-за границы не смогут сохраниться.

В этом смысле Святая Земля – не исключение. Население Земли, которое оставалось довольно стабильным на протяжении двух тысяч лет, упятерилось с 1800 года. Это было вызвано ростом производительных сил, появлением промышленности, требовавшей – в своей ранней форме – много рабочих рук, возможно – увеличением рождаемости и падением смертности. Этот процесс исчерпал себя, и в будущем население планеты должно быть сокращено до удобных размеров, с тем чтобы люди будущего могли жить «под сенью своей лозы», а не в многоквартирных домах. Тогда в Святой Земле останутся несколько древних городов, выросших за тысячи лет в самых удобных местах, и они станут центрами для местного сельского населения. Если рождаемость будет на время ограничена, – что, возможно, произойдет и само по себе с повышением уровня жизни – через три-четыре поколения население может дойти до приемлемого уровня. Но палестинцы и евреи должны прекратить дурацкую гонку населения за демографический контроль в стране, гонку, которую выразила в свое время Голда Меир: «проснуться поутру и пересчитать, сколько еврейских и палестинских младенцев родилось за ночь».

Гонка населения, возможно, прекратится с ликвидацией единой Палестины и с созданием отдельных коммун: в этих условиях демографическое преимущество не будет отражаться на структуре власти. Но проблема нормализации населения лагерей и городов останется с нами на долгое время. В этом вопросе трудно согласиться с обычным либеральным подходом, по которому надо дать естественному процессу урбанизации возможность идти своим ходом до своего естественного конца.

Многие палестинцы Назарета пробуют поселиться в Верхнем Назарете, на землях, конфискованных у их родичей. Это вызывает острую реакцию в Верхнем Назарете, где была создана расистская организация МЕНА, борющаяся с «палестинскими пришельцами». МЕНА составляет и обнародует «черные списки» «изменников своего народа» – евреев, которые сдают или продают квартиры арабам. При поддержке кахановцев члены МЕНА терроризируют арабов, поселившихся в городе, и полиция не способна защитить их.

Верхний Назарет – не исключение, но скорее яркий пример расизма по-израильски. Вам не удастся встретить израильтянина, готового признать себя расистом. «Еврейские террористы», убийцы, ворвавшиеся во двор хевронского медресе с автоматами в руках и устроившие там бойню без разбора, отмежевываются от «расиста Кахане». Кахане тоже отмежевывается от этого звания: он ничего плохого об арабах не думает, кроме того, что они пьют еврейскую кровь, насилуют и убивают еврейских детей, что им не место здесь и что за сожительство с еврейкой араба надо сажать лет на пять в тюрьму – он не расист. Рафуль из «Техии» отмежевывается от Кахане и террористов. Он предлагает с простотой солдата рвать арабам яйца за беспорядки, прищучить их так, чтоб забегали, «как жуки в бутылке» – но и он не расист. Лейбористы заведомо не расисты – хотя именно они создали порядок, при котором не-еврей не может занимать поста в МИДе или в Верховном Суде, избранные арабами депутаты-коммунисты не могут входить в правительство, и все обязаны постоянно носить с собой документ, где указано черным по белому, носитель еврей или не-еврей. Один из премьеров-лейбористов – Голда Меир, эта милая бабушка – сравнила смешанные браки между евреями и не-евреями с Освенцимом: оба уменьшают число евреев (так ересиарх у Борхеса сравнивал зеркала и копуляцию – оба увеличивают число людей).

Израильтяне никогда не считают себя расистами, что бы ни происходило. На предвыборных собраниях мне доводилось много раз слышать, что Кахане – не расист, потому что «арабы – это не раса». Кахане – это, конечно, крайний случай, но он пользуется поддержкой в народе. Когда я срываю со стенок иерусалимских автобусов их листовки с надписью: «Араб! Не смей помышлять о еврейке!» – всегда кто-нибудь осуждает меня за непонимание ситуации.

Израильские левые сионисты выступают в защиту прав арабов в Израиле, что достойно похвалы хотя бы потому, что не вызвано электоральными соображениями; скорее наоборот, многие простые израильтяне ненавидят «левых» за это. А защищать приходится постоянно.

Мелкая дискриминация не преследуется по закону: домохозяева, отказывающиеся сдавать дома палестинцам, еще ни разу не были наказаны. Все же в Израиле есть более острые проблемы, чем мелкая дискриминация – не забудем, что домохозяева Верхнего Назарета могут заниматься мелкой дискриминацией потому, что правительство провело акт крупной дискриминации и конфисковало земли Назарета.

Почти вся дискриминация в Израиле носит религиозный или полурелигиозный характер, и уходит корнями в попытку «вернувшихся» эмигрантов воссоздать религию древнего Израиля в замкнутой, герметической форме. Тогда и возникло напряжение между двумя сущностями иудаизма – универсальной верой и национально-племенной религией. С одной стороны иудаизм провозгласил, что Бог – один, то есть один для всех, но с другой стороны, это Бог Израиля, и делиться им не хочется. Две тысячи лет назад в Средиземноморье и тринадцать веков назад в Хиджазе сложились колонии монотеистов – неевреев, тянувшихся к иудаизму, но не находивших себе места в системе иудаизма. Монотеисты хотели религию с храмами, священниками, обрядностью; все это было у иудеев, но не для передачи.

Иудеи, хоть и была традиция распространения «света – народам», не хотели распространять Слово Божие и вести прочие народы. У монотеистов возникало раздражение по отношению к иудеям, не делившимся истинной верой: «Разве Авраам был иудеем или христианином? Он был ханеф (стихийный монотеист)» – восклицает Мухаммед во второй суре Корана. Перед иудеями стоял тяжелый выбор, как перед выбирающим сосуд с водой. Если путник берет с собой в пустыню плохо закупоренный сосуд, то вода выльется или испарится, если же он возьмет с собой, слишком хорошо закупоренный сосуд, то его не удастся открыть. Иудеи оказались похожими на запечатанный сосуд: они сохранили монотеизм, но не смогли поделиться им. Можно описать положение дел и проще: реконструированный иудаизм был настолько герметичным, настолько самодовлеющим, что открыть его миру без революции было невозможно.

Центральные улицы Рамаллы

Революция в иудаизме началась именно здесь, в Назарете, где стоят два важных храма. Один, православный храм Благовещения на Источнике, находится там, где ангел явился Деве. Само здание довольно новое, но крипта сохраняет память о древности. С полукруглым сводом, армянскими изразцами времен крестоносцев, крипта ведет туда, где журчит вода источника, бьющего в белой пещере, в 10–12 метрах от его выхода. Старинная икона показывает деву с Младенцем во чреве. Над входом в грот – слова ангела на пяти языках, в том числе и по-славянски. Кроме главного входа в грот, за решеткой виден и более старый спуск к источнику-колодцу. Его ступени обновлены, но по ним могла спускаться Дева с кувшином, как сегодня ходят по воду девушки Назарета.

Туристы и паломники обычно посещают католический храм Благовещения. Он стоит на месте дома Девы. На фасаде храма – изображения ангела и Девы, древние пророчества, осуществившиеся на этом месте, знаки четырех евангелистов. На главных дверях – сцены земной жизни Иисуса, на дверях слева и справа – сцены из Ветхого завета. Хотя теология видит в Новом завете – развитие Ветхого завета, речь идет о развитии диалектическом, через отрицание, или переосмысление прошлого через призму будущего. Поэтому изображение Адама и Евы, потопа, ковчега, царя Давида непосредственно связаны с евангельским рассказом.

На нижнем уровне огромного храма находятся остатки древних церквей, и самого дома Девы. Судя по отчету археологов, поработавших здесь в 60-х годах, когда строилась новая церковь, не прошло и нескольких десятков лет после Распятия и Воскресения, как сюда пришли первые паломники и нацарапали «Аве, Мария». Семья Иисуса жила здесь многие годы, сохранился их водосборник, где они, как и нынешние жители Назарета, собирали дождевую воду, сохранились своды пещеры, куда они загоняли овец или складывали орудия ремесла, а то и сами отдыхали жарким днем.

Хегесипп рассказывает, что, через полвека после Распятия, император Домициан, встревоженный вестями о распространении христианства, велел доставить к нему в Рим семью Иисуса. Их привезли, они подтвердили сиятельное родство, показали свои мозолистые руки и сказали: «Смилуйся, император, мы простые крестьяне, у нас всего 25 акров земли, и мы сами их обрабатываем». Император посмотрел на них, пощупал мозоли, дал каждому по сто долларов и отпустил восвояси.

На втором этаже церкви – изображения Богородицы с младенцем, присланные из разных стран. Художники сделали их своими земляками. Японская мадонна с принцем-Иисусом в торжественном кимоно на фоне цветов, французская мадонна, напоминающая французские изображения VIII века, мадонна – «царица Китая», камерунская мадонна, – все они подчеркивают вселенскую сущность Христа и его матери. Русско-еврейский писатель Фридрих Горенштейн писал об «Иване Христе из Рязани», подразумевая, что Иисус был еврейским пареньком из соседнего местечка Назарета. Собор Назарета отвечает на его бахвальство – «Да, именно из Рязани». У каждого народа – своя Рязань и свой Христос.

Само название «Назарет» вызывало недоверие ученых XIX века (тем паче ученых-евреев века XX). Почему такой упор сделан в Евангелиях на назаретское происхождение Иисуса? Надпись на распятии гласит «INRI» где N – «Назареянин», и местные христиане по сей день называют себя – «назаретяне» (насара). С легкой руки Булгакова все знают предполагаемое еврейское чтение этого титула – «га-Ноцри», что грамматически не соответствует нормальному образованию слов как в иврите, так и в арамейском. Иосиф Флавий, наш главный вне-евангельский источник знаний о днях Христа, не упоминает Назарет. А он должен был знать – ведь в дни войны между иудеями и римлянами Флавий был командующим северным галилейским военным округом иудейской армии. В своем труде он упоминает множество названий мест в Галилее – но не Назарет.

Поэтому некоторые критики отрицали сам факт существования Назарета в те годы, другие – отрицали его связь с Назаретом и видели в этом слове искаженное «назорей», как назывались Божьи люди в библейские времена. Русская Библия с параллельными местами именно так объясняет стих «во исполнение пророчества родился в Назарете»: «он был назореем». Объяснение хромает: Назарет и Ноцри пишутся через «ц», назорей – через «з». Да и какое именно пророчество? Иисус не был назореем, он пил вино и не жил отшельником.

Блаженный Иероним в V в. дал хорошее и простое объяснение: в двух деревнях в Галилее – в Назарете и Кохаве – жили люди, ведшие свой род от царя Давида. Царь-псалмопевец жил за тысячу лет до Рождества Христова, срок достаточно долгий, чтобы потомки его успели утратить деньги, влияние, земли и признание. Это не странно: немало на Руси Рюриковичей, потомков князя-основателя Русской державы, а ведь с тех пор прошло более тысячи лет. Предположим, что в деревне под Новгородом местные крестьяне ведут свой род от Рюрика. Это точная параллель Назарета и потомков царя Давида.

Древние традиции сохраняются в горах лучше, чем на равнине: в Японии крестьяне деревни Иошино считают себя потомками аристократов Южного двора времен Двоецарствия (XIV в.), и в Палестине жители деревни аль-Мураир ведут свой род от правителя Палестины XI в. шейха Джараха, а жители соседнего села Хирбет абу Фалах – и вовсе от фатимидского халифа Джафара ибн Фалаха IX в.

Иероним опирался на слова христианского историка Юлия Африкана (он жил в Никополисе-Эммаусе, деревне, стертой с лица земли израильскими бульдозерами в 1967 году), а тот писал в 200 году, что родственники Христа – потомки царя Давида – жили в двух северных деревнях, называемых Назара (от «нецер») и Кохава (от «кохав», звезда, символ дома Давидова).

Назарет и сегодня называется по-арабски ан-Насра. Видимо, этот городок был крошечной – с населением 100–150 человек – деревней в те дни, практически выселками большого села Яфиа (в наши дни – Яффа ан-Насра, чтобы не путать с Яффа аль-бахр, приморской Яффой возле Тель Авива). Плотник Иосиф ходил в Яфиа за гвоздями и прочей мануфактурой. Потомки царя Давида именовали себя «нецер», что означает «саженец, отрасль» или «отпрыск царского рода». Так говорит о потомках Давида пророк Исайя[36]: «Произойдет ветвь от корня Иессеева и отрасль («нецер») произрастет от корня его». Первые христиане именовали себя не только «назареянами» (назораиои от «нецер» – в греческом нет буквы «ц»), но и «иессаиои» – по имени Иессея, отца царя Давида, упомянутого в этом же стихе. Спорам о том, существовал ли Назарет, был положен конец, когда археологи нашли в Кесарии саркофаг с надписью «череда священников из Назарета».

В Назарете есть и места, связанные с первой конфронтацией Иисуса и ортодоксов. Это в первую очередь Медресет эль Масих, Школа Мессии, или Церковь Синагоги, как она чаще называется в наши дни. Ее медный купол виден издалека. В наши дни она принадлежит мелькитам, греко-католической церкви, но службы там редки. По преданию, в показываемой паломникам комнате была синагога и мидраш во времена Иисуса, где он, как и все дети, учился Торе. Позднее, уже взрослым человеком, в этой синагоге, как рассказывает Лука Евангелист (4:16), Иисус избрал для проповеди пророчество Исаии[37], говорящее об избранничестве, мессианстве, и, видимо, толковал его в универсалистском духе. Это так возмутило слушателей, что они схватили его и повели за город, чтобы сбросить с обрыва, но спустился туман, и он ушел от них. (Таким же туманом Афина Паллада окружила Одиссея, чтобы спасти его от столкновений с необузданными феакийцами. Но жителям Назарета туман показался слишком простым объяснением. Они предпочитают рассказывать, что Иисус спрыгнул с обрыва и невредимым приземлился внизу, и обрыв они так и называют «Гора Прыжка».)

Самое красивое место в Назарете, на мой взгляд – это холм, на котором стояла дева Мария во время этого столкновения и смотрела со страхом на происходящее. Этот холм (Дейр эль Банат) называют Холм Богоматери Страха. На его вершине стоит полуразрушенная францисканская капелла, а сам холм сказочно красив с его террасами, оливковыми деревьями, нежной формой, девственностью, наконец – речь идет о такой недостопримечательности, что наверх и дорожки путной не протоптано, и пилигримов там почти не бывает.

Столкновение в Назарете предвосхищает фатальное столкновение в Иерусалиме, и поэтому его обсуждение бередит раны. То ли в «Экзодусе», то ли в «Истоке» суровый герой-кибуцник вывешивает постер на стенке: «Да, мы распяли его». Я не видал таких плакатов, но они могли бы и возникнуть. Поэтому, скажем сразу, неверно обвинять современных евреев в убийстве Христа: никто не обвиняет современных греков в убийстве Сократа, хотя его приговорил к смерти афинский ареопаг, или французов – в смерти Жанны д’Арк (по образному сравнению проф. Флюссера). В этих смертях, как и в смерти Иисуса, некого винить: все причастные давно умерли.

Но обвинение в убийстве Христа – это скоропись другого, заслуженного обвинения. Иудеи – члены секты, возникшей через несколько десятилетий после Распятия, действительно гордились (мнимой) причастностью к этому убийству. Книга, воспевающая Иуду Искариота и убийство Христа, была написана иудеями через несколько сот лет после событий, и стала самым популярным иудейским бестселлером средневековья. «История о повешенном», или «Евангелие от Иуды» была переиздана в Израиле много раз, в том числе по-русски. В предисловии Пинхаса Гиля говорится:

«Еврейский народ всегда – с момента возникновения христианства и по сей день – с глубочайшим презрением относился к этой религии, рассматривая христианскую догму как нагромождение глупостей и несуразностей, а христианскую мораль – как лживую и лицемерную. Евреи старались даже не упоминать имени основателя этой религии, разве что в тех случаях, когда христиане принуждали их вести с ними теологические диспуты. В христианской идеологии евреи не видели для себя никакой опасности, претензии Йешу (выражение, значащее «да сотрется его имя») и его последователей вызывали лишь презрительную усмешку. Несмотря на расхождения в деталях талмудические источники и «История о повешенном» едины в своем отношении к Йешу и христианству».

Эта концепция сохранилась среди иудейских книжников, и рабби Штейнзальц проповедовал недавно в Еврейском университете Москвы: «Есть праведники. Есть грешники, преступники и злодеи. Однако все они евреи. Но существует преступление, которому нет равных – совершивших его называют «мешумадим», «уничтоженные». Это те, кто изменил вере отцов. Гораздо лучше быть законченным негодяем, последним подлецом, чем креститься. Я говорю сейчас не о психологии вероотступника, а о его социальном статусе в еврейской среде. Вероотступник стоит на самой нижней ступеньке, он – предатель. Не просто дезертир, а настоящий перебежчик, переметнувшийся в лагерь злейших врагов своего народа. Мне неизвестно, что ныне думают в России об армии генерала Власова. Но сражаться в рядах власовцев означало служить Гитлеру. Еврей, принимающий крещение, совершает еще более страшное преступление».

То есть, для этого раввина, крупнейшего современного авторитета талмудического права, Христос хуже Гитлера. Навряд ли его смутило бы и обвинение в убийстве Христа – он, скорее всего, счел бы его комплиментом, как считали и раввины Средневековья. Но разве Иисус не был евреем, спрашивают в таких случаях удивленные евреи. Ответить на этот вопрос так же легко, как на вопрос «Был ли Владимир Красное Солнышко – русским?» Иудеи времен Христа в подавляющем большинстве присоединились к церкви, стали христианами, растворились в христианском палестинском населении. Лишь небольшая часть палестинских иудеев приняла новую веру – иудаизм Мишны и Талмуда.

Так, Ленин был дворянином, но боролся против дворянства. Не против потомков дворян, но против тех, кто хочет сохранить былые привилегии. Христос воплотился в царском роду потомков Авраама и царя Давида. Иудеи ждали Мессию, который возвысит их. Но Иисус хотел приобщить к спасению все человечество, не только иудеев. На что похож этот рассказ? Рос в царском дому принц, сын женщины из маленького племени, и ждало это племя, когда он, наконец, вырастет и возвысится, и возвысит все племя. Он вырос, набрался ума, и возвысил всех своих подданных, а не только маленькое племя. Так Александр Великий, которого упрекали македонские солдаты в том, что он приблизил к себе покоренных персов, отвечал: «Я приблизил вас всех».

Иногда иудейские критики христианства говорят, что иудеи не могли признать Иисуса – Христом, потому что Мессии не суждено умереть. Другие говорят, что для иудеев неприемлем человеческий облик Сына Божьего. Но на многих автобусах в Израиле висит огромная фотография старого еврея с надписью «Да здравствует наш Царь Мессия и Спаситель». Это – не Иисус, но Любавичский Ребе, раввин, живший в Нью-Йорке и скончавшийся несколько лет назад. Ни его смерть, ни «человеческий облик» не помешали его ученикам считать его Мессией – Христом. Прочие иудеи относятся к плакатам с полным безразличием, потому что Любавичский Ребе не пытался перешагнуть грань между евреем и не-евреем. Именно это, а не многочисленные мнимые доводы, разделило иудеев и христиан.

Нас, современных потомков иудеев, не обязывает ни вина, ни ненависть прошлого. Мы можем сами выбирать себе путь. Для сравнения заметим, что иудаизм – своеобразная форма старообрядчества, и некоторые толки старообрядцев именуют «обычных» православных людей – служителями Сатаны.

Иногда называют христианство синтезом древнееврейского монотеизма и ближневосточного культа Таммуза-Адониса, умерщвленного и воскресающего бога. В некоторой степени мне это представляется верным – как в храмовом иудаизме можно ощутить влияние местного культа Ваала. Но в католическом и православном христианстве с его культом Богородицы ощущается и влияние другого местного культа – богини Астарты – Дианы. Дева и Мать, она сочетает многогрудую Диану Эфесскую и Деву-охотницу. Протестанты, отказавшиеся от почитания Девы, способствовали созданию жестокого мира и разрушению природы. Ведь в культе Астарты-Ашторет, когда-то процветавшем в Палестине, был силен позитивный, жизнеутверждающий элемент. Поэт-хананеец Иоханан Ратош поклонялся крепкобедрой богине плодородия в своих стихах – как Гейне поклонялся Венере Милосской. История религии еще не окончена, и поэтому не исключено, что раньше или позже почитание Девы и Матери поможет человечеству возродиться в более зеленой, более крестьянской среде.

Выход из узких пределов иудаизма на просторы мировой сцены был завершен св. Павлом, а начат в приятном городе на берегу моря, в древней Яффе, в которой св. Петр отказался от былых колебаний и обратился с проповедью к язычникам.

Глава XXXIII. Дева и дракон

По Яффе круто прошелся 1948 год. Этот самый большой и самый развитый арабский город подмандатной Палестины должен был стать по плану ООН арабским анклавом, ближневосточным «вольным городом Данцигом», последней Гранадой на Побережье. Но бойцы Эцеля решили по-своему, и атаковали город еще до ухода англичан. Англичане смогли только задержать падение Яффы до конца мандата. Тем временем относительно богатые и грамотные палестинцы бежали от артобстрела и попали – кто в Бейрут, кто в Америку, кто в лагеря беженцев, где их дети, возможно, бросают камнями в машины нынешних обитателей Яффы. Осталась арабская беднота, которой бежать было незачем и терять нечего. В пустые дома вселили еврейских беженцев из-за моря – тоже бедных, восточных и бездомных. Яффа стала диким местом, где процветали проституция, наркотики, бандитизм.

Затем «израильтяне» заметили шарм Яффы, роскошь ее особняков, живописность ее руин, выселили восточных евреев и арабов в новые микрорайоны и отстроили «Старую Яффу» – аккуратный городок коммерческих художников и антикваров, дорогой и эксклюзивный.

За спиной Старой Яффы остались восточные евреи вперемешку с арабами. Они не пропали в живительной атмосфере Побережья. Многие устроились, открыли гаражи и забегаловки, создали этос болгарской Яффы с «бурекасами», балканскими пирожками с творогом. Трудно понять, какие рестораны принадлежат арабам, а какие – евреям: и в тех, и в других работают арабы, в основном – беженцы из Газы, создавшие новую палестинскую колонию в Яффе. Рыбные рестораны Яффы просты и народны – подают мелкие сардинки, жареных в масле кальмаров, печеную кефаль. Упор на простоту – бумажные одноразовые скатерти на столах из формаики, решетка с угольями под открытым небом, сносные цены.

К югу от Старой Яффы прошлись бульдозеры победителей 1948 года, а на руинах у моря была устроена городская свалка. Там, где остановились бульдозеры, между свалкой на берегу моря и дорогой на Бат Ям, начинается «арабская Яффа» – районы Аджами и Джабалие. И в этих местах поселились менее признанные и более богемные европейские евреи. Они неплохо уживаются со своими арабскими соседями. В «арабской Яффе» рядом с дорогими особняками стоят ветхие трущобы, бегают бесштанные дети, проезжают в «кадиллаках» торговцы наркотиками – знакомый левантийский коктейль. Поселившихся здесь европейских евреев утешают размеры квартир и домов, высокие потолки, обнесенные белыми стенами патио и ветер с моря. Некоторые из них отказываются покупать свои дома, пока где-то обретаются их законные хозяева, и живут в них, как защищенные законом жильцы – редкая в наши дни щепетильность.

Безлюдье – состояние временное. В «арабской Яффе» можно понять, что происходило в Палестине после того, как ассирийцы разорили Израиль, а вавилоняне разрушили Иудею. Богатые и грамотные бежали, но их место заняли палестинцы из Назарета и галилейских деревень, нелегально живущие беженцы из Газы, дети уцелевшей бедноты. Сливки были сняты, корни обрублены, – практически, эти районы – самый северный лагерь беженцев в Филистии. Но и на этой скудной почве снова расцветает жизнь. Из арабских деревень, издалека, привозят продукты на маленький рынок Аджами, в субботу по утрам несется запах свежего фалафеля, магнитофонный муэззин зовет к молитве с минарета, скауты святого Георгия ходят с барабаном по улицам, по воскресеньям звонят колокола несчетных церквей, арабские женщины сидят на дороге, судачат и лущат семечки, рыбаки идут с уловом в рыбные рестораны для тель-авивцев, французский посол возвращается в свою резиденцию, киношники снимают сцены из бейрутской жизни, ходят европейские художники в галабиях и с сигаретой за ухом. Жить с палестинцами в Аджами легче, чем с марокканцами в Мусраре, да и менее опасно. Аджами – не Эн Синия, местные палестинцы не похожи на коренных жителей Нагорья, у них другие обычаи, не найдешь у них ни широких лепешек, ни мансафа, ни памяти о прадедовском винограднике. Это, скорее, тень Эн Синии, являющаяся нам, как тень отца Гамлета в Первом акте.

Яффа находится в тени и под боком веселого жовиального Тель-Авива, родича Одессы, этой подлинной столицы Израиля, города реального, не выдуманного, возникшего на пустом месте, не интересующегося Нагорьем, Эн Синией и прочим бредом, города торгующего, учащегося, развлекающегося, работающего, простирающегося от Герцлии и Петах Тиквы до Реховота, где смуглые девушки гуляют по улице Дизенгоф в таких одеждах, что в горах их бы съели живьем, где золотые кудряшки склоняются над книгой Киркегора в кафе, – нашей Аккры, города, который не пропал бы и в объединенной Палестине от пустыни до моря, города, который мы до сих пор не упоминали и больше не будем, потому что он заслуживает другой, совсем другой книги (телефонной?).

Для путника, прибывающего из Тель-Авива, Яффа начинается с часовой башни, построенной в честь султана Абдул Хамида II в начале века на месте старых стен города, срытых в конце прошлого века. К востоку от башни – яффская барахолка, восточный базар, который, по мнению знатоков, дешевле иерусалимского.

К западу от башни – эль Сарая эль Джадида, Новая Управа, где сидели городские власти при турках и англичанах. 9 января 1948 года, за полгода до окончания британского мандата, еврейская радикальная группа «Лехи» послала двух молодых бухарских-персидских евреев с грузовиком взрывчатки к этому зданию. Они поставили грузовик у дома, установили детонатор на 80 секунд и бежали. При взрыве погибло руководство палестинцев Яффы. Когда, годы спустя, шииты Южного Ливана применили этот метод против израильской армии, израильтяне поражались дикости шиитов, не вспоминая «адской машины» в Яффе. По сей день в израильских путеводителях и учебниках погибшие арабские лидеры именуются «главарями бандитских шаек».

Широкая дорога ведет направо, вверх по холму Яффы. Ближе к морю стоит роскошное оттоманское здание мечети эль Махмудие, построенное правителем Яффы Махмудом Агой Абу Набутом («С палкой»). Махмуд Ага, современник Джаззара Паши из Акки, правил городом после ухода Наполеона. Он был крут, похаживал по городу с палкой, коей и бивал граждан за нерадивость. Он отстроил город из развалин, укрепил стены, привез колонны из Кесарии и Ашкелона и использовал их при строительстве этой мечети. Рядом с мечетью – «сабил» фонтан питьевой воды, давно не работающий. Другой, более пышный, розовый, с куполами «сабил Абу Набута» находится у старого пути на Иерусалим.

С другой стороны дороги – Хаммам, некогда городские бани, а теперь кабаре и театрик. Рядом – эль Сарая эль Атика, Старая Управа, где сидели городские власти до постройки Новой управы. Сейчас в ней находится городской музей. Напротив в море видны скалы – по традиции, к одной из них была прикована Андромеда, брошенная на съедение морскому чудовищу. Ее освободил Персей, показавший монстру голову Медузы-Горгоны. Игаэль Ядин считал эту локацию мифа одним из доказательств того, что колено Дана, получившее Яффу в удел, было – данайцами, народом моря, который стал союзником Израиля. В греческих источниках говорится, что данайцы пришли в Грецию с востока, их отцом был Ваал, бог Ханаана, его братом – Египет. Скалы Андромеды особенно хорошо видны с веранды «Аладина» – кафе, находящегося в старинном арабском здании с «михрабом».

Внизу на берегу – армянский монастырь св. Николая, полуразрушенный, запущенный, без монахов. Этот монастырь, возникший еще в византийские времена, связан со страшной историей наполеоновского похода. Здесь, в стенах монастыря, были заключены шесть тысяч пленных солдат – гарнизон Яффы, сдавший город Наполеону без боя. Они сдались, потому что были уверены – европейцы пройдут и уйдут. Бонапарт не знал, что делать с массой пленных – его маленький экспедиционный корпус, отрезанный от метрополии британским флотом, не мог справиться с охраной. После долгих колебаний Наполеон приказал перебить пленных. В течение трех дней солдат убивали на берегу – первый день их расстреливали, во второй и третий день кололи штыками, чтобы сберечь патроны. Когда об этом ужасном событии узнали палестинцы, началась партизанская война, и больше ни один город страны не сдался французскому завоевателю.

За монастырем – яффский порт, смысл существования города. Возник он в незапамятные времена – маленький залив и гряда скал создали здесь естественную гавань, единственную на побережье к югу от Акки. Да и яффская гавань – это рак, который сходит за рыбу на палестинском безрыбье. Как и все побережье, Яффа не была иудейской. В древности она принадлежала филистимлянам Ашдода, а после прихода персов отошла к финикийцам. Иудейская колония возникла в городе уже под властью диадохов. Во время восстания Маккавеев местные жители утопили несколько сот иудеев, и в отместку Маккавеи напали на Яффу, перебили местных жителей, поселили иудеев и запретили не-иудеям проживать в Яффе. Иудейская Яффа была уничтожена римлянами во время войны в 67 году н. э.

После ухода крестоносцев Яффа была основательно разрушена, как и все Побережье, и ожила лишь в XVIII в., когда она стала главным портом для христианских и иудейских пилигримов, портом Иерусалима. Агнон описывает в «Сердцевине морей» прибытие пилигримов: «Подошел корабль к берегу Яффы. Прозвучал залп с корабля. Налетели арабы из города. Одежонка на них похабная, рубашонка грязная и короткая, едва колени покрывает, и куском бечевки подпоясаны, и ноги босые – без чулок, только сандалии к ступням привязаны. И речь их шумная, как будто сами на себя гневаются. И людям язык их непонятен. Поднялись на борт, заорали во всю глотку и стали расхватывать людей, как пленных, схватили их и побросали вместе с пожитками в свои худые лодчонки. И сколько платы им ни давали, все им было мало».

Яффский порт перестал быть воротами Святой земли в шестидесятых годах – сначала его потеснил порт Хайфы, а затем – аэропорт Лидды. Но приезд и отъезд из Святой земли остался таким же кошмаром, как и в XVIII в. для человека чувствительного. В Израиль не въезжаешь, как в Голландию – махнул паспортом и пошел. Ты стоишь перед полицейским, он разглядывает твой паспорт, проверяет фамилию по всем спискам и неохотно ставит свой штамп. Выезд еще сложнее – закрыть границу перед израильтянином – самое простое дело на свете, ведь ворота только одни, аэропорт Лидды. Любой кредитор, от муниципалитета до заимодателя первым делом просит запретить должнику выезд и суд практически никогда не отказывает. Это может – и делает – Еврейское Агентство: новый иммигрант не может выехать за границу, не получив разрешение Еврейского Агентства на выезд: возможно, иммигрант остался должен за проезд или доставку багажа.

Идея закабаления иммигрантов – чтобы не сбежали по приезде обратно – появляется впервые еще в «Еврейском государстве» Герцля, своего рода «Сионистском манифесте». Герцль предлагал создать условия, при которых иммигранту будет трудно отработать свой проезд. Пока будет отрабатывать – свыкнется, считал он. В первые годы независимости граница Израиля была на замке и выезжали за рубеж только богатые и влиятельные люди. С годами нравы смягчились, и с выездом стало довольно свободно.

Русские иммигранты особо страдали от ограничений на выезд – только у них из иммигрантов 70-х годов не было второго паспорта и денег на расплату с Еврейским Агентством. В общем-то, эти проблемы решались, но с какими муками, истериками, слезами в кабинетах чиновников! А задолжать в Израиле совсем не трудно – потому что обычный процент расчетов в стране не смутил бы только Шейлока, или японских «саракин». Долг в одну тысячу долларов превращается за два года в пять-шесть тысяч в руках умелого юриста. В банке кредит обходится в реальных сто процентов, но и этот дорогой банковский кредит почти невозможно получить. Любое приобретение – телевизора, машины, квартиры – превращает израильтянина в кандидата на место в долговой яме, так дорог кредит. И об этом вспоминаешь, когда банк или другой кредитор, которому казалось, и был должен-то грош, запирает перед тобой границу и требует тысячи и тысячи долларов.

Хотя и религия, и идеология запрещают это, ростовщический процент выдержал переезд из черты оседлости в Палестину. Библия проклинает ростовщика и запрещает брать процент. Ислам принял этот принцип, и сейчас в странах ислама возникла система беспроцентных банков. Евреи обошли этот запрет – хотя он сформулирован в Библии так же ясно, как и запрет свинины, оказалось, что легче жить без свинины, чем без ростовщичества. Человек, придумавший, как обойти запрет ростовщичества – Гиллель Старший – считается у евреев мягким и гуманным законоучителем. По традиции, он придумал способ обойти запрет для того, чтобы «было можно жить по Библии». Религиозные евреи всегда приводят его имя в подтверждение того, что еврейская религия умеет быть гибкой, когда нужно. Но добрыми намерениями вымощена дорога в ад – значительная доля мук еврейского народа пришла из-за этой гибкости Гиллеля. Нынешние еврейские фундаменталисты, готовые вспомнить даже такие туманные повеления Библии, как завет истребить Амалека, не вспоминают о запрете ростовщичества, которое процветает повсюду.

Но не только долги мешают выезду – израильтянину приходится заплатить налог на выезд, налог на билет, налог на инвалюту, налог на пользование аэропортом. Все налоги вместе стоят иногда дороже билета на самолет, а вместе с билетом образуют мощную невидимую стену, отделяющую израильтянина от Свободного мира, где люди могут запросто поехать на уик-энд к своим соседям.

Следующая стена – служба безопасности. На выезде израильтянина и паломника допрашивают дерзкие молодые люди: кто такой, почему едешь, зачем, – что, видимо, вызвано проблемами безопасности, но удивительно малоприятно. Тут достается палестинцам – их обыскивают не на страх, а на совесть. Мне всегда было стыдно смотреть, как потрошат чемоданы почтенного седого шейха, раскидывая его носки и пижамы по площадке. Но и туристов проверяют серьезнейшим образом.

Затем наступает очередь таможни. И эта потрошит чемоданы в поисках электротоваров. В Израиле с его высочайшими стенами пошлин все, сделанное человеком, стоит куда дороже, чем в Европе; израильтянам стоит привозить все – камеры, видео, радио, часы, даже мясо (которое облагается стопроцентной пошлиной). На европейских границах таможня пресекает промышленную контрабанду и наркотики, но в единственных воротах Израиля – в аэропорту Лидды – идет борьба с отдельным туристом, с вещами личного пользования.

Высокие стены пошлин приводят к тому, что Израиль неизбежно отстает от развитых стран – ведь даже пишущая машинка облагается высокой пошлиной, не говоря о более совершенной технике. Поэтому новая техника с трудом находит свой путь в Израиль. Местная продукция продается – по той же причине – в Израиле по цене куда более высокой, чем за рубежом. Пошлины идут на пользу некоторым людям – так, производство ковров в Израиле ограждено 300 % пошлинами. Соответственно, ковры – даже местного производства – стоят в Израиле в три раза больше, чем за рубежом: по закону рынка цена товара не имеет отношения к стоимости производства. Прибыль идет магнату – ортодоксальному еврею, члену кнессета от ультра-религиозной «Агуды», Аврааму Шапира. Так светский Израиль способствует возникновению ортодоксального капитала, а ортодоксальный капитал тянет к усилению влияния ортодоксов в Израиле.

Таможня, полиция, проверки безопасности – тройные ворота, которые проходишь, «холодея яйцами» каждый раз. Приехавших «расхватывают, как пленных» не арабы-лодочники, а таксисты Лода, не славящиеся своим бескорыстием и деликатностью. Впрочем, в Святую Землю всегда было трудно приехать, как свидетельствуют рассказы пилигримов. Сейчас, когда естественные преграды отпали, вместо них возникли искусственные – чтобы страданиями человек усугубил ценность своего приезда в Святую Землю. А насчет отъезда – так это и вовсе ни к чему жителю Святой Земли.

Порт Яффы не исчез. Сейчас его используют в основном рыбаки, и многие жители Яффы приходят на причал рано утром и покупают свежую рыбу прямо с шаланд. Над портом стоял маяк, так же не действующий, но смотрители маяка английских времен остались жить в нем. Нынешний потомок смотрителя – армянин Захарян, а дом его стоит на месте дома Симона-кожевника, у которого останавливался св. Петр. Дом этот носит забавное название «Джама Будрус», мечеть св. Петра – раньше здесь находилась маленькая частная мечеть. Мусульмане чтят св. Петра – равно как и Иисуса и Моисея.

В Яффе много мест, связанных с памятью св. Петра, огромная католическая церковь св. Петра в самом центре города, где стояла когда-то цитадель Яффы, и интересная православная русская церковь св. Петра на краю Яффы, связанная с чудом воскресения св. Тавифы. Св. Петра призвали исцелить благонравную девочку Тавифу, но к его приходу она уже умерла. Тогда, помолившись, св. Петр воскресил девочку. В 1835 году о. Константин Нуров обнаружил гробницу Тавифы на старом еврейском кладбище Яффы и приобрел участок для Русской миссии. В эту церковь интересно прийти в день св. Тавифы, в мае, когда здесь собирается все православное духовенство, происходит пышный молебен и приходят многие местные православные.

Но куда более важное чудо св. Петра произошло в Джама Будрус. Здесь, в доме Симона и Захаряна, в этой первоклассной недостопримечательности, произошло событие не менее судьбоносное, чем то, что произошло незадолго до этого в Пятидесятницу (Деяния, 10).

Остановившемуся в Яффе апостолу было видение – с неба спускается скатерть-самобранка, полная запретных иудею яств – вплоть до креветок и свинины, – и глас небесный сказал ему: «Ешь!» Петр ответил: как я, иудей, соблюдающий Закон, могу есть это? И глас ответил: то, что Господь создал чистым, не зови нечистым. Видение повторилось трижды, а очнувшись, св. Петр узнал, что с ним хочет повстречаться римлянин Корнелий, слыхавший про чудеса Иисуса. Петр понял смысл видения – не следует ограничиваться иудеями, нужно проповедовать и среди не-евреев. Это был резкий поворот от прежней традиции. До этого момента христиане были иудейской сектой, наподобие современных нам хасидов. После вмешательства свыше Петр окрестил Корнелия и его семью. Когда вслед за этим лидеры церкви в Иерусалиме стали осуждать его за нарушение еврейских обычаев и за якшание с язычниками, Петр рассказал им о своем видении.

Вслед за этим за распространение христианства среди язычников взялся апостол Павел. Лидеры первой церкви считали, что обращенные язычники должны также соблюдать все предписания Ветхого Завета, включая обрезание. Св. апостол Петр был готов уступить и соблюдать запреты, но св. апостол Павел в тяжелом идеологическом сражении отстоял свободу христиан – иудейского или не-иудейского происхождения – от тесной сети запретов Торы. Он сокрушил грань между иудеем и эллином, как велел Христос, и уничтожил основание для зависти и вражды.

Смысл противостояния между церковью и синагогой можно понять, описав ее в национальных или классовых терминах. Иудеи гордились своей уникальной религией, которая стала оказывать влияние на всем Ближнем Востоке, религией, дававшей народу Израиля избранничество. Христианство сокращало это преимущество, превращая всех язычников в «Израиль», причем без тяжкого бремени заповедей и учения.

У евреев тех времен была возможность найти компромисс с новой верой: недаром св. Павел восхвалял (Римлянам, 3) еврейское происхождение и исполнение заповедей. Иудеи могли, пишет Давид Флюссер, сыграть роль народа-священника в зарождающемся христианстве, наподобие касты браминов в Индии, и тогда «без священнослужителя-еврея не обошлось ни крещение ребенка, ни свадьба, ни похороны во всем христианском мире». Но многомиллионный, мощный, влиятельный иудейский народ не пошел на это по следующей причине.

Религия часто выполняет роль дополнения к этническому различию. Так, персы говорят, что, если б арабы стали шиитами, персам пришлось бы принять сунну. Разрыв католической и православной церквей также был связан с вопросами этноса и власти, а не только с теологией. Раз эллинистический мир принял христианство, семитская стихия должна была найти что-то другое.

Поэтому, через несколько веков после победы христианства, в Хиджазе, удобно защищенном пустыней от дыхания эллинизма, в этом глубоком семитском тылу возник ислам. Ислам, как и христианство, взял основу иудаизма, отказался от исполнения бессчетных заповедей, стал мировой религией. Теологически ислам был вполне приемлем для иудеев: в отличие от христианства, ислам постулировал строгое единобожие и отказался от икон. Действительно, еврей может перейти в ислам, если ему грозит смерть – в то время, как он должен предпочесть смерть обращению в христианство, по Рамбаму. Ислам был семитской, не-эллинистической верой, и поэтому население Палестины со временем отошло от христианства, самарянской разновидности иудаизма и собственно иудаизма, и в массе своей приняло ислам.

В Святой Земле не осталось приверженцев иудаизма – тот, кто не крестился, принял ислам. Но за рубежом уцелели небольшие общины, поднявшие знамя нетерпимости к не-евреям. Последний раз эта нетерпимость полыхнула в VII веке, когда иудеи вырезали христиан. После этого еврейская нетерпимость не играла особой роли, была понятна и простительна – ее можно было считать реакцией гонимого меньшинства, которому позволено оградить себя, чтоб не исчезнуть. Но в Израиле, когда евреи стали большинством, а не меньшинством, религиозная нетерпимость не исчезла, и в последнее время нападения на церкви и на христиан участились.

Иногда нападающие мазали ворота церкви калом (Эфиопская церковь в Иерусалиме), иногда рисовали на них свастики (церковь на горе Сион), иногда оборачивалось дело поджогом (баптистская церковь в Рехавии). В 1984 году полиция арестовала большую группу «еврейских террористов», подкладывавших ручные гранаты в церквах и мечетях. И хотя нападения совершаются немногими фанатиками, многие относятся к ним терпимо. Так, после поджога баптисты хотели отстроить церковь. Жители района наняли адвокатов и вели упорную борьбу, чтобы не допустить этого. Израильский парламент принял закон, запрещающий миссионерскую деятельность: любой христианин, проповедующий свою веру евреям, может оказаться в тюрьме, как апостол Павел. Министр по делам религий объяснил однажды, как узнать миссионера: «Если в какой-либо церкви прибавится прихожан, значит, священник занимается миссионерством. Тут мы его и вышлем». Дальше – больше. Законопроект Звили – Гафни – Лапида предусматривает тюремное заключение за «положительное упоминание» Христа, а также за владение Новым Заветом.

Израильские левые партии вынуждены заниматься защитой церкви, хоть это и нелегко для атеистов и социалистов. Заодно приходится защищать и земельные угодия, принадлежащие церквам и монастырям. Так, социалистам приходится защищать владения церквей и вакфа, как это ни абсурдно, а то и мормонов, купивших участок конфискованной арабской земли на склонах Масличной горы для постройки университета.

В Яффе, в католической церкви св. Антония, Христос был расстрелян израильским солдатом Даниэлем Кореном. Корен вошел в церковь, где в это время готовились к совершению обряда крещения, оттолкнул смотрителя, и бросил одну за другой три гранаты, пославшие мощную ударную волну. Затем он снял с плеча автомат и выпустил четыре обоймы по стенам церкви, по ее витражам и мозаикам, по распятому Христу, по причастию и молитвенным чашам, по образу Богоматери и алтарю. Только чудом не пострадали верующие, которых было немало. Свое поведение Корен объяснил тем, что он вернулся к вере своих праотцев, к традиционной еврейской религии, а та повелевает разбить и уничтожить идолы, то есть иконы и изображения распятия.

Апофеозом религиозной и национальной нетерпимости было дело несчастной Терезы Ангелович, румынки, приехавшей в Израиль с мужем-евреем лет сорок назад, после войны. В Румынии она спасала мужа от гитлеровцев, затем, как Руфь, приехала с ним в Святую Землю, вела обычный израильский дом, ее дети пошли в израильскую армию. Когда она скончалась, ее погребли на еврейском городском кладбище Ришон-ле-Циона. Вскоре раввины города узнали, что покойница была не-еврейкой и решили перенести ее останки за ограду. Дочь Терезы обратилась в суд. Пока суд разбирался, два фанатика из религиозной погребальной компании ночью вырыли ее тело и бросили его на мусульманском кладбище в Рамле, слегка засыпав землей. Через три дня собаки вырыли кости Терезы. По решению суда останки Терезы были возвращены в могилу. Фанатиков суд приговорил к году тюрьмы и весь Меа Шеарим поднялся на их защиту.

В древнем Израиле несчастная Тереза считалась бы израильтянкой, как Руфь, в любой нормальной системе такая проблема не возникла бы, но тут речь идет о системе, безумной, как мартовский заяц. Ведь в Израиле нет даже кладбищ, где евреи и не-евреи могли бы быть похоронены вместе – за исключением кибуцных.

Что было бы, если еврейские кости были выброшены с кладбища в Смоленске, если еврею отказались бы сдать или продать дом в Бостоне, если б подожгли или вымазали калом синагогу в Орлеане, если б член немецкого бундестага предложил карать тюрьмой евреев, сожительствующих с христианками, если б по американскому телевидению выступили нацисты со списками изменников расы, продавших дома евреям. Но в сегодняшнем Израиле, угнанном, как самолет, самыми нетерпимыми религиозными кругами, подобные вещи случаются. С ними борется израильская левая, но, как мы вскоре увидим, с проигрышных позиций просвещенного рационализма.

Победа ислама не означала конца христианства в Святой земле. И по сей день можно увидеть замечательный православный праздник Благодатного Огня в Иерусалиме. В полдень страстной субботы православный Патриарх Иерусалимский входит в погребальную пещеру, где покоилось тело Иисуса от распятия до воскресения, и там из камня исходит чудесный огонь и воспламеняет его лампаду. Тысячи верующих стоят в самой церкви и на близлежащих улицах Христианского квартала со свечами наготове. Как только выходит патриарх, свита зажигает свечи от его свечи, а от них – все прочие. За несколько минут пламя охватывает церковь и весь квартал. А по улицам вышагивают под грохот боевых барабанов пионеры-скауты со знаменами, в беретах, с тамбур-мажором во главе.

Еще внушительнее эфиопский праздник Огня, потому что он происходит поздно вечером, в необычном месте, под бой африканских барабанов, и кажется совершенно немыслимым. Место праздника – крыша Храма Гроба Господня – удивляет в любое время: на ней, за тяжелой дверью, стоят хижины и мазанки как в Африке, посреди – купол часовни Истинного Креста, и вокруг гуляют абиссинские монахи в белых одеяниях и шитых кафтанах и служки в черном облачении. На Пасху эфиопы сооружают на крыше шатер и в праздник Огня усаживают там своего епископа, с мантией на плечах и короной на голове. В центре шатра бьют в тугие, в рост ребенка, ярко раскрашенные барабаны. Хороши собой абиссинки, и лица их кажутся совершенно библейскими в свете свеч и луны.

Одна из самых замечательных живых церквей Святой земли находится в небольшом галилейском селе Абу Синан, на периферии Акки. Христиане села живут на вершине горы, а внизу живут многочисленные друзы и мусульмане. В селе есть обычная церковь, но на краю, на погосте есть и церковь-пещера, вырубленная в скале. Кажется, что она сохранилась со времен Гонимой церкви, а то и с более ранних времен. Подобные церкви-пещеры можно найти в монастырях Иудейской пустыни, но в селе такая церковь удивляет. Ее стены голы, посреди стоит каменный алтарь, висят иконы св. Георгия-Победоносца, которому посвящена эта церковь.

Но большая часть старых святынь и церквей страны «перешли в ислам» вместе с населением, и тут символична церковь св. Иоанна Крестителя в селе Себасте, на месте древней Самарии, ставшая мечетью. Эта огромная внушительная церковь с массивной кладкой византийских времен, с арками, поставленными крестоносцами, с сенотафом св. Иоанна, медленно и плавно переходит в мечеть.

Тот же процесс перехода можно увидеть в Абу Гоше, где части церкви крестоносцев послужили основанием мечети, на Масличной горе, где место Вознесения граничит с мечетью, и других местах. Для других церквей переход был более полным: так, церковь Газы превратилась в мечеть, но сохранила колокольню, правда, без колоколов; ее молитвенная ниша обращена к Мекке, но расположена не по центру. Собор в Рамле также стал мечетью, но та лишилась своих верующих.

Переход в иудаизм чаще происходил с вали. В Азуре, к востоку от Яффы, семикупольный вали стал синагогой турецких евреев после 1948 года, в Явне древний и огромный вали Абу Хурера стал синагогой и святыней раббана Гамлиэля, возле Калькилии вали Наби Ямин стал местом паломничества для евреев, видящих тут могилу праотца Вениамина, Харам Ибрагимие, построенный над Двойной пещерой Махпела, и могилы Иосифа и Рахили относятся к тому же сорту гробниц. Нечто похожее на превращение церкви в синагогу произошло только в Шило, где древняя византийская структура была залита бетоном, и послужила основой молельни поселенцев.

Глава XXXIV. Еретический мессия

Иудеи – это те, кто не признает Иисуса ни богом, ни Христом – Мессией. Но если Иисус не был признан иудеями, другой человек – был. Его имя не всем известно. Правоверные евреи сплюнут или сморщатся, поминая его. «Не упоминать его – ни добрым, ни худым словом» – решили раввины. И не от нейтральности – худшее еврейское проклятие: «Да сотрется имя его». Как худшей каре, этого мессию, Саббатая Цеви, предали забвению. Этот приговор был бы осуществлен – если б не Гершом Шолем, скончавшийся несколько лет назад в Иерусалиме светский теолог, знаток мистики, великий ученый и запоздавший на триста лет апостол Саббатая Цеви.

Гершом Шолем родился в ассимилированной еврейской семье в Берлине, «берлинец в третьем поколении», – говорил он о себе. Позднее он усомнился в ассимиляции и спросил отца: «Если мы такие ассимилированные, почему ни один немец-христианин ни разу не посетил наш дом?» Шолем занялся ивритом, стал сионистом, был пораженцем и пацифистом во время Первой мировой войны, и, проклят отцом – немецким патриотом, уехал в Палестину. В отличие от светских сионистов, он погрузился в изучение еврейской мистики, в отличие от религиозных, он не исполнял заповеди Торы.

Мистика и сионизм привели Шолема к образу Саббатая – лжемессии XVII века, увлекшего за собой миллионы евреев, а затем перешедшего в ислам. Мистика – потому, что саббатианство было высшим расцветом средневекового мистицизма, сионизм – потому что распространенным ругательством в адрес сионистов было сравнение с саббатианством (сегодня так ругают израильские левые – религиозных националистов, как мы увидим, без особого основания). Интересно, что Гершом Шолем был одним из основателей Союза Мира, группы интеллектуалов, стоявших за мир с палестинцами – так что и сионизм его был особенным.

Шолем поднял эту тему (о Саббатае мало что было известно) и в 1957 году издал запоздавшее светское «Житие Саббатая» – научный труд в двух томах. В 1973 году вышло значительно расширенное английское издание книги в издательстве Принстонского университета, в переводе Цви Вербловского. Саббатай Цеви сумел сделать то, что не сразу удалось Иисусу.

Если б апостолы древней иерусалимской церкви увидели, как миллионы евреев от Амстердама до Украины, от Йемена до Салоник ликуют, вознося имя Саббатая, они бы испытали острое чувство разочарования – вот такого приема они желали своему учителю, вот такого ликования. Легенда говорит, что даже рационалист Бенедикт Спиноза собрался идти в Смирну к Саббатаю, да узнал о его отречении. Саббатая поддерживали бедные и богатые, ученые и неученые, верующие и скептики. Об Иисусе можно спорить – соблюдал ли он заповеди и намеревался ли соблюдать их. Но на знамени Саббатая изначально было начертано отречение от заповедей – и даже это не помешало евреям.

Саббатианство было апофеозом иррационального иудаизма, существовавшего издревле и до наших дней рядом с нормативным, рационалистическим иудаизмом. Рационалистический иудаизм Рамбама, Виленского Гаона, нашего современника, проф. Исаии Лейбовича подчеркивал важность исполнения заповедей, традицию, отказ от мистики и экстаза. Как мы увидим в дальнейшем, именно это, на наш взгляд, бесплодное направление иудаизма было избрано израильской левой в качестве своего союзника – как менее опасное, нежели иррациональное направление. Рамбам писал о временах Мессии: «И при Мессии ничего не изменится – он не творит ни чудес, ни знамений, не воскрешает мертвых. Тора и ее законы останутся навеки. Мессия будет царь из дома Давидова, изучающий Тору и ведущий Израиль по пути Торы, который соберет изгнанников и отстроит Храм. Не ожидайте космических перемен…» Проф. Лейбович говорит еще проще: «В иудаизме нет ничего, кроме исполнения заповедей».

Вторая школа, иррациональная, школа каббалы, св. Ари, Саббатая Цеви, Бешта, хасидов и покойного р. Кука предвидела революционное преобразование иудаизма в нечто совершенно новое. «Раайя Меемана» («Верный Пастырь») говорит о том, что с приходом Мессии даже Закон, Тора будет изменена: вместо нашей Торы, Торы Справедливости, соответствующей Древу познания добра и зла, появится новый Завет, Завет Любви, соответствующий Древу жизни.

Слова эти были написаны в Цфате в XV веке, когда в городе поселились беженцы из Испании, сефарды. Сефарды принесли с собой каббалу, возникшую среди евреев Испании, но именно здесь это учение было радикально изменено.

Если Галилея похожа на свою сестру Иудею, то Цфат подобен Иерусалиму. Он стоит на высокой горе, и виден издалека, с берегов Кинерета. Видимо, на его огни указывал Иисус, стоя внизу, у озера, говоря: «Вы – светоч мира. Город на горе нельзя спрятать» (Матф. 5:14). Трудно представить себе место, более насыщенное ностальгией, чем Цфат. Проходя по маленьким, поросшим травой-муравой дворикам Старого города, можно представить, что тут ты родился и вырос, что с этим рыжим котом ты играл в детстве и за этой девушкой с толстой косой ухаживал. Цфат менее экзотичен, чем Иерусалим, куда более обжит евреями, и в нем может возникнуть иллюзия непрерывности, или по крайней мере давности нашего пребывания в Святой Земле в обычном, простом и понятном смысле. Цфат похож на еврейское местечко начала века, знакомое по картинам Шагала или по рассказам дедов: идиллия с побеленными стенами хат на краю широкого и глубокого вади Амуд. Похож он и на еврейские кварталы старых испанских городов – Толедо, Кордовы, как будто их принесли с собой изгнанники.

Ощущения еврейской традиции, еврейских корней в Иерусалиме не возникает, потому что старый Еврейский квартал Иерусалима был полностью перестроен и после 1967 года на его месте возник новый, богатый, дорогой, стилизованный под мавританский Восток, но совершенно американский район. Меа Шеарим в Иерусалиме не такой уж старый район, он возник около ста лет назад, и ощущения древности и корней, идиллии и устойчивости там не найдешь. Погибли еврейские кварталы и в Хевроне, где евреи были вырезаны в 1929 году, и в Тиверии, где об этом позаботилось время и прогресс. Чудом Цфат остался единственным местом, где возникает эта иллюзия. В Цфате действительно всегда жили евреи, и еврейский район Цфата сохранился с времен св. Ари. Хотя город был основательно разрушен землетрясением 1837 года – в год смерти Пушкина – основания домов и отдельные стены остались стоять, как в XVI веке.

Синагога и дом св. Ари находятся в самом низу старого города, в долу Амуда. Отсюда можно спуститься в одно из самых красивых мест в стране, к источникам в вади, Эн Поэм и Секви. Их разделяет – соединяет – сказочный километр, полный купален на дне ручья, чистых родников, старинных мельниц, развесистых смоковниц. Смоковница над источником Эн Поэм – сказочной, неописуемой красоты. Она огромна, и меж корней, целиком укрытый ее сенью, бьет Эн Поэм, создавая крошечное озерко. Вода его баснословна, а в день, когда созрели смоквы, это место может соперничать с земным раем.

Святой Ари любил эти места, хотя чаще он молился выше по склону холма, в яблоневой роще. Со временем город охватил и яблоневую рощу, и на том месте, где молился св. Ари, возникла ашкеназийская синагога св. Ари с замысловатым резным ковчегом. Теперешнее здание было построено уже после землетрясения, в середине прошлого века, на месте старой синагоги XVI века. Но и новая синагога называется, как и старая: «храм святых яблонь». Жаль, что не осталось яблонь, а то была бы еще одна священная роща в Святой земле.

Дом и синагога св. Ари были внизу, в Амуде. Это доподлинная крепость, и в ней – колодезь для сбора дождевой воды, а рядом – купель св. Ари. Деревянные стенки ковчега украшены узорной резьбой, и в нем в 1948 году находилось пулеметное гнездо. В темном закуте слева молился св. Ари. Лев Цфата, р. Исаак Лурия Ашкенази (1534—72) создал полную еврейскую мифологическую систему, которая после его смерти, стараниями его учеников Виталя, Кордоверо и Саруга распространилась и стала принятой в средневековом еврействе. Космогония Лурии основывалась на идеях «сжатия», «разбитых сосудов», «исправления» и «подъеме искр». Сначала был Бог, и больше ничего не было. Затем Господь «сжался», освободив место для нашего мира. В получившемся пространстве стали явными силы Правосудия и Милости (или Справедливости и Любви, соответствующие нашей Торе и мессианскому закону). Ранее эти силы были смешаны в Боге. Само «сжатие» произошло, чтобы выделить жестокое начало Правосудия, чтоб Господь мог избавиться от него, то есть Сотворение мира было божественным катарсисом.

Божественный свет был заключен в сосуды, которые лопнули от напора и силы света. При этом 288 искр прилипло к сосудам и остались в нашем мире, а прочие вернулись к божественному источнику света. Крушение сосудов – это божественная катастрофа, поразившая Бога и происшедшая в нем. После грехопадения Адама, Шехина – женская ипостась Бога – и искры людских душ оказываются во власти осколков сосудов, то есть начала Правосудия. «Исправление» сводится к возвышению искр и освобождению их от власти осколков. Когда все искры будут освобождены, исправление – и Избавление – завершатся, Шхина и народ Израиля будут спасены. Таким образом, в руках Израиля не только собственное спасение, но и устранение последствий космической катастрофы, помощь Богу и исправление Бога.

В глазах каббалистов Израиль свят, а не-евреи есть порождение сатаны, «осколки». Однако иногда душа Израиля появляется на свет в теле не-еврея: такого человека можно обратить, поскольку он «на самом деле» иудей. Каббалисты усилили различие между евреями и не-евреями и довели его до предела – божественные сыны Израиля с одной стороны, и демонические «осколки» с другой стороны.

Муки еврейского рассеяния и изгнания были мифологизированы и получили вышний смысл. У Мессии появилась конкретная задача – сбор и освобождение искр из-под власти осколков. Был переосмыслен и образ Мессии: это уже не царь-победитель, но «муж мук, ведающий хвори», связанный с сатанинскими силами – иначе осколки не будут ему подчиняться.

В Цфате возникла школа каббалистов, строивших всю свою жизнь вокруг расчетов и магии, которые должны были привести к Спасению, к приходу Мессии. Потенциальным Мессией был и св. Ари, и его ученик р. Виталь. Память о тех временах сохранилась в синагогах Цфата. Самая привлекательная из них – «Абухаб», южная (к Иерусалиму) стена которой не рухнула во время землетрясения. Она просторна, с высоким потолком и куполом посредине. В ее устройстве отражена магия чисел: 12 окон – по числу колен Израиля и т. д. На потолке изображены венец Торы, венец царский. На Южной стене – трогательный рисунок гробницы матери нашей Рахили. Стены синагоги голубые – чтоб было прохладно летом. Вместо скамеек, как в европейских синагогах, молящиеся сидят кругом вдоль стен на заступке.

В этой синагоге хранится и свиток Торы, писаный св. Абухабом, автором «Светоча». Его вынимают три раза в год, в Судный день, Пятидесятницу и Новогодие – аббревиатура этих праздников (КШР) свидетельствует о чистоте и пригодности. По легенде, после землетрясения хотели перенести этот свиток в другую синагогу, «перенесли, да ночь не доспали – все помре». Свиток живо вернули.

Совсем не пострадала при землетрясении синагога св. Альшиха, построенная в самаркандском стиле, но она редко открыта. приятная, просторная, прохладная в жаркий день синагога р. Каро, создателя свода законов иудаизма «Накрытый стол». Внизу под синагогой каморка, где р. Каро явился ангел – она обычно закрыта. Пониже находится синагога Белого Праведника, р. Иоси Бана, где по традиции погребен этот законоучитель III века. Его мощам приписывают чудодейственную силу. Каббалисты изначально старались приписать начало своего движения эпохе Мишны и Талмуда, и книгу «Зогар» («Сияние») соответственно приписывали р. Иоханану б. Заккаю, жившему во II в. Поэтому стал каббалистом в легенде и р. Иоси Бана. Прозвище Белого Праведника он получил так: власти запретили евреям Цфата брать белых кур и петухов для совершения обряда искупления в Судный день и обязали брать только черных. Пришли жители цфатские к святым мощам и праведник совершил чудо – обратил в последний момент черных кур в белых.

Про смоковницу, растущую в особом закуте во дворе синагоги, рассказывают страшную легенду: однажды р. Бана был за городом, а дома остался присматривать за рабочими, строившими синагогу, его сын. Рабочие проголодались и хотели уйти. Чтоб не прерывать работы, попросил сын р. Бана у смоковницы накормить рабочих, и та моментально выпустила смоквы. Пришел р. Бана, услышал рассказ сына и сказал: «Ты утрудил Господа прежде времени – смотри, как бы и тебя не сорвали прежде времени» – и в ту же ночь умер сын р. Бана.

Рассказ о сыне р. Бана относится, видимо, к анти-каббалистической традиции, или, скажем мягче, к серии предупреждений об опасности занятий магией. Такие рассказы есть и в Талмуде, где говорится о страшной опасности, поджидающей мистиков: рассказ о четырех мужах, вошедших в мистический «пардес» – сад, рассказ о Белых камнях и р. Акиве. Но в Цфате эти рассказы воспринимаются особо. Здесь же, за синагогой р. Каро, в маленьком садике находится место, где была могила знаменитого р. Иосифа делла Рейна, героя пьес, поэм и рассказов. Делла Рейна, каббалист, решил освободить душу Мессии из плена и вступил в единоборство с Сатаной, вооруженный тайнами магии. Паче чаяния он победил, скрутил Лукавого и потребовал от него освободить Мессию. Черт для виду согласился, но попросил у каббалиста поставить ему свечку. Делла Рейна поддался на эту уловку, уступил черту, и тот немедля освободился, причем закинул каббалиста чуть ли не в Тиверию.

В Цфат и сегодня приезжают искать мистических откровений, но – дома уже никого нет. В час молитвы, в канун субботы иллюзия «исконно еврейского Цфата» исчезает, как туман. Синагоги почти пусты, немногие молящиеся – новые иммигранты из Магриба. В Цфате почти нет «коренных» цфатцев, город был практически заселен заново после 1948 года.

В наше время в Еврейский квартал въезжают новые ешивы. Я встретился с ешиботниками из ешивы Хабада. Ни один из них, – ни учитель, ни ученики – не знал ни имени делла Рейна, ни легенд о Белом праведнике. Древним синагогам Цфата они предпочитали свои, новые. Хабад получил разрешение построить «ешиботный городок» в Цфате, они разрушили немало старых домов, выровняли стойплощадку и на этом дело закончилось, «ешиботный городок» остался – и слава Богу – на бумаге. К новому населению относятся и художники, занявшие дома бежавших арабов. Они в основном занимаются изготовлением еврейского китча. Единственный интересный – ныне покойный – художник Цфата жил вне притона муз, работал часовщиком и рисовал в свободное время. В Цфате работы часовщика Шолема не сохранились.

Саббатай Цеви, венец лурианской каббалы, родился в 1626 г. далеко от Цфата – в Смирне (Измире), родители его были, видимо, сефардами, но, возможно, и ашкеназами – община Смирны была сефардийской, но у сефардов нет имени Цеви. Он родился, как и положено Мессии, в девятый день месяца Ава, в день разрушения Храма – и умер в Судный день Иом Киппур, когда умирают «полные праведники и полные грешники». Смолоду он вел жизнь аскета и святого, изучал каббалу и совершал частые ритуальные омовения. Он дважды женился и дважды развелся, так и не познав жену. Современники вспоминали, что от него исходил дивный райский аромат – запах елея, которым он был помазан. Он произносил Непроизносимое Имя Божие: с времен разрушения Храма оно не произносится, но в Талмуде говорится, что в дни Мессии его будут произносить. Этим он провозглашал близость Пришествия.

Саббатай был изгнан из Смирны и уехал в Салоники, откуда его изгнали после того, как он пригласил раввинов на свое венчание со свитком Торы (Мессия – Муж Субботы и Торы, как говорил и Иисус). В Стамбуле он отпраздновал одновременно Пасху, Пятидесятницу и Кущи – как сделает после него и р. Нахман, о чем речь впереди. Но подлинный поворот Саббатай совершил в 1658 году, когда он заключил Новый Завет с Господом и получил Новый Закон, не правосудия, но милости, не справедливости, но любви. Поворот от исполнения заповедей Закона Моисея к полному отказу от них, поворот, который занял несколько десятилетий у христиан, был радикально совершен Саббатаем, освятившим нарушение заповедей.

У евреев есть обычай – благословлять Господа при совершении различных действий; при питье вина говорят «Благословен Сотворивший плод лозы», при еде говорят «Благословен Извлекающий хлеб из земли» и т. д. При виде освобожденного узника говорят: «Благословен Разрешающий узников (асурим)». Саббатай ввел новое благословение: «Благословен Разрешающий запреты (исурим)».

Непосвященным трудно понять революционность этой идеи: ни у христиан, ни у мусульман нет такого количества запретов, ограничивающих жизнь, как у евреев. Нормативный иудаизм окаменел 20 веков назад, превратился в хорошо сохранившуюся мумию, в значительной степени благодаря этому ритуалу. Но каменеет не народ, но только его культура. Живые силы народа раньше или позже сломают окаменевшую культуру, но это может произойти в рамках революционной преемственности, или в рамках преемственности биологической. Египетская цивилизация окаменела после реставрации Нового царства. Если б Эхнатон смог совершить свою реформу, возник бы Египет – преемник старого, но новый по духу. Эхнатон провалился, и новый Египет – наших дней – ни в коем смысле, кроме чисто биологического, по крови, не является преемником старого. Саббатай, благословляя Освобождающего от запретов, коснулся мощного источника энергии.

Саббатай пришел в Святую землю, слава его постепенно росла. В Хевроне его видел молодой р. Куэнк и запомнил на всю жизнь: «Мы все не спали ночью, ходили вокруг Его дома и смотрели на Него. Он читал Псалми… Его поведение устрашало, приводило в трепет, ни в чем Он не походил на обычных людей. Глаза мои не насыщались лицезреть Его».

Саббатай был послан иерусалимской общиной в Египет, собирать средства на синагоги. В Египте он взял себе в жены удивительную женщину, Сарру. Ее родители погибли в 1648 году от рук казаков Хмельницкого, а она бежала в Амстердам. Там ей было послано откровение: ей суждено стать супругой Царя Мессии. Слухи о прекрасной деве, суженой Мессии, дошли до Саббатая, он послал за ней, она приехала в Египет и они повенчались.

А по пути обратно, в Святую землю, в Газе Саббатай встретился с человеком, который создал саббатианство – пророком Натаном Газским. Натан стал одновременно Иоанном Крестителем и апостолом Павлом нового мессианского движения, пишет Шолем. Несмотря на свое очарование, достоинство, благость, Саббатай не обладал сильным характером, был склонен к приступам депрессии и уныния, не мог объяснить свои теологические нововведения. Натан, блестящий каббалист, знаток Торы, человек мысли, действия, и пера, восполнил эти пробелы. Это было подобно встрече Иисуса во плоти со св. апостолом Павлом. Саббатай пришел к Натану, прослышав, что тот – знаток в лурианском «исправлении». «Но когда Натан узрел Его, – пишет современник, – он упал пред Ним ниц и восславил Его». Саббатай, переживавший период депрессии, пытался отклонить эту честь. После трех дней колебаний (соответствующих трем дням погребения Иисуса) 17 таммуза Саббатай открыто провозгласил себя Мессией. День этот – день поста и траура по разрушению Храма – стал праздником.

Община в Газе повиновалась Саббатаю, вслед за ней – общины Цфата и Хеврона. Самой туговыей оказалась иерусалимская община: «Уехал посланцем (шалиях), вернулся помазанником (машиях)», острили в городе. Саббатай собирался принести жертву на Храмовой горе в знак начала строительства Храма, но раввины города доставили его турецкому судье, как мятежника. Турок отказался взять на себя роль Понтия Пилата и отпустил Саббатая.

Верхом на коне и в зеленой мантии, как святой ислама, Саббатай въехал в Иерусалим, а затем отправился победным шествием в Алеппо. Повсюду его встречали ликующие толпы верующих. Каббалисты становились ярыми приверженцами Саббатая – письма неутомимого пророка Натана влияли на них. В синагогах Святой земли вместо молитвы за султана Стамбула возносили молитву за Царя Израиля, султана Саббатая Цеви. Его ученики продолжали именовать его, как апостолы – Иисуса, «абби», «учитель», а торжественно титуловали АМИРА – аббревиатура «Его Величество Царь наш и Повелитель», что звучало похоже на «эмир».

Сам Саббатай прямо утверждал свою связь с Богом, и еще более откровенно, чем Иисус – и это не мешало большинству евреев. Саббатай говорил: «Между мной и Господом Милосердным (Шаддай) нет различия, расхождения или разделения». Он подписывался «Первородный Сын Господа» и «Я Господь ваш Бог Саббатай Цеви». Второй стих Библии он читал: «Дух Саббатая Цви витал над водами». Пресловутое еврейское единобожие, которое, по мнению апологетов, мешало евреям принять Иисуса, не мешало принять Саббатая – после каббалистической обработки.

Он расторг Ветхий Завет, вкупе с десятью учениками благословил Разрешающего запреты и вкусил запрещенный Торой (Исх. 29) хелев – внутренний тук барана. В Смирне он, как полноправный Господин Субботы, отменил субботу и отпраздновал ее в понедельник. Затем он отменил пост 10-го тевета, назначил вице-королей Рима и Константинополя и, как бы стремясь к катарсису, отправился в Константинополь. Слухи о чудесах, творимых Мессией, распространились по всему миру, хотя пророк Натан требовал веры без чудес: «Вера в Мессию спасает, а без веры нет части ни в мире сем, ни в царствии грядущем». Тут саббатианцы практически приняли христианскую доктрину. Саббатай часто задумывался об Иисусе, и Натан провозгласил Иисуса «сатанистским антиподом Саббатая, которого новый мессия спасет и возвратит». Шолем пишет о «невероятной смелости идее Натана об эсхатологическом возврате Иисуса к своему народу, идее, повторенной впоследствии основателем хасидизма БЕШТом, так же спасавшим душу Саббатая Цеви».

В Константинополе Саббатай предстал перед Великим Визирем Ахмедом Копулу, человеком умеренным и миролюбивым. Саббатай произвел огромное впечатление на визиря. Мессия был заключен в замок Галлиполли, тюрьму для важных государственных преступников – но к нему свободно допускали верующих, он жил в почете и роскоши, признанный большинством евреев мира.

15 сентября 1666 года Саббатай предстал пред самим султаном. О деталях этой встречи есть два рассказа. По одному, Саббатаю был предложен выбор: совершить чудо, обратиться в ислам или погибнуть. Он сказал, что уже давно хотел перейти в ислам. Султан обласкал новообращенного, дал ему высокий пост Хранителя Царских Ворот и пожизненную пенсию. По другой версии Саббатай лишь ответил «Да» на вопрос султана, хочет ли Саббатай быть его другом и оставаться во дворце.

Отступничество другого лжемессии было бы концом движения. Но вера в Саббатая была слишком глубока, и его ученики совершили то же чудо, что и ученики Иисуса. Как писал Ренан, «энтузиазм и любовь не ведают безнадежности. Вместо того, чтобы отчаяться, они нарушают реальность». Ученики Иисуса были потрясены распятием и смертью Мессии, – и нашли в Библии доктрину смерти Спасителя, избавляющую человечество. Потрясенный отступничеством Саббатая пророк Натан взялся за подобную задачу, и объяснил в своих письмах это так: Моисей соблюдал египетские обычаи при дворе фараона, а он был первым Избавителем; Эсфирь ела ритуально запрещенную пищу во дворце Артаксеркса, чтоб принести избавление Израилю. Отступничество было таинством спуска в мир «осколков», чтобы извлечь до конца все искры. Царь Давид был при дворце царя Гата, праотец Авраам спускался в Египет. Мессия-страдалец (Исаии, 53), который был «ранен за грехи наши» – это Саббатай Цеви, потому что «мехолал» означает не только «ранен», но и «святотатствовал». Саббатай подобен пеплу рыжей телицы (Числа, 19), который превращает чистых в нечистых, и нечистых – в чистых.

Сторонники Саббатая также перешли в ислам, но в тайне они исповедовали эзотерический иудаизм саббатианского толка и верили в возврат своего Мессии, скончавшегося в 1676 году в городке Ульцинь на Адриатическом море. Саббатианская секта «донме» просуществовала в Салониках вплоть до начала XX века. (Утверждают, что Кемаль Ататюрк – родом из сабатианцев. Среди министров правительства Ататюрка было, по крайней мере, два саббатианца «донме».) Были саббатианцы и в Восточной Европе, где они для виду оставались правоверными евреями. Позднее многие из них присоединились к мессии Иакову Франку и стали католиками, другие нашли приют в зародившемся тогда хасидизме.

Хасидизм пытался спасти те элементы саббатианства, которые могли вписаться в нормальное существование еврейского народа в Рассеянии. Хасиды отказались от мессианства, от нарушения заповедей, от создания еврейского царства в Святой земле, они сохранили веру в «малого мессию» – своего праведника. Основатель хасидизма Бешт явился не-евреям, встречался с разбойниками, спорил с Сатаной и летал на небо. Его праправнук, р. Нахман из Брацлава, скончавшийся в Умани в 1810 году, считал себя Мессией, праздновал все праздники в один день, мог исполнять заповеди духом, не исполняя их во плоти. Но революционная идея отказа от заповедей не была воспринята его учениками.

Опыт Рабби Нахмана из Брацлава показывает, что уже к XIX веку любые «еретические», «христианские», «мессианские» идеи могут найти себе место в лоне иудаизма. Как говорил Гершом Шолем, «Еврейская религия – это то, во что веруют евреи». Интерес к учению и личности р. Нахмана возродился в наши дни, ставят его пьесы, печатают его рассказы, повторяют его притчи.

Первый «мессианский» шаг р. Нахман совершил во время странной поездки в городок Каменец-Подольск, связанный с именем Якова Франка, позднего саббатианца и ересиарха. Там он боролся за душу Франка, как БЕШТ боролся за душу Саббатая, а Саббатай – за душу Иисуса.

После возвращения из Каменец-Подольска р. Нахман отправился в паломничество в Святую Землю. Близкие пытались удержать его и спрашивали, как и на что им жить, если он уедет. Р. Нахман ответил своим дочерям, как мог ответить и Иисус (Матф. 10:36): «Ты поедешь к свекру, твою старшую сестру возьмут в няньки к чужим людям, младшую возьмут другие из милости, а мать твоя пойдет кухарить. А всю утварь в доме я распродам на домашние расходы».

Р. Нахман прибыл к берегам Святой Земли в канун Нового Года, Рош ха-Шана. Он провел ровно одну ночь в пещере на пути из Акки в Сафед (Цфат), и вернулся обратно на Украину. По его словам, за эту новогоднюю ночь он исполнил все заповеди разом в Святой Земле, и после этого он смог исполнять их «духом», не исполняя «во плоти». Он ссылался на талмудическое учение о том, что праотцы Израиля исполняли некоторые заповеди (например, ношение филактериев) духом, а не реально, во плоти. Он свел все времена года в одну ночь – Рош ха-Шана – для своего единократного исполнения заповедей. Так и Саббатай праздновал на одной неделе Кущи, Пасху и Пятидесятницу, и Иисус называл себя «Господином Субботы».

Р. Нахман не дошел до антиномичных дел, он не ограничился исполнением духом, но продолжал исполнять заповеди и во плоти – хотя, по его собственной концепции, он мог бы обойтись и без этого. В этом сказалась нерешительность его души. Он не был уверен, предстоит ли ему стать Мессией сыном Давида или его страдающим Предтечей из дома Иосифа. Он не посмел протянуть руку к царской короне Израиля и благословить Разрешающего запреты. Он утверждал, что может пренебречь заповедями, но не с д е л а л этого шага, боясь, что его проклянут и объявят отступником.

Во имя единства поступился р. Нахман и революционной идеей обращения иноверцев в свой «мессианский иудаизм», которой он обязан создателю хасидского движения, своему прадеду БЕШТу. И тут речь шла о д е л а х, не словах. «Каждый обращенный в веру Моисея вызывал радость в его сердце, как первая ласточка всемирного обращения» (Артур Грин). Отказавшись от антиномичности действий, он пожертвовал и возможностью обращения иноверцев: мессианский иудаизм «единократного исполнения» мог увлечь нерелигиозных евреев и не-евреев, но традиционный «иудаизм заповедей» – никого. Теперешние хасиды р. Нахмана забыли и об этой идее своего Учителя, и яро участвуют в погромах иноверцев в Мусульманском квартале Иерусалима. Они смогли полностью вписаться в теплый уют гетто, способный подавить любое свободное проявление духа.

После того, как Просвещение разрушило стены гетто – а это произошло в XVIII–XIX вв., в зависимости от страны и места, – ортодоксальный иудаизм отступил. В иудаизме сложилось несколько направлений. Консерваторы и реформисты облегчили обрядность, упразднили многие ограничения. Они создали сильно разбавленную версию иудейского протестантизма, и его основной недостаток – или достоинство – абсолютная вменяемость. Оно не увлекает и не захватывает, и в Израиле оно почти не представлено.

Рабби Исаак Меир Уайз, лидер реформистов и «самый известный раввин Америки XIX века» так характеризовал свою веру: «Американский Иудаизм. Религия без мистики и чудес. Рациональная, понятная, гуманистическая, всеобщая, либеральная, прогрессивная. В гармонии с современной наукой, критикой и философией; сочувствует свободе, справедливости и милосердию». Эти слова начертаны на стене главной реформистской синагоги «Иммануэль» в Нью-Йорке. Но «рациональная религия без мистики и чудес» не есть вера в Бога, оказавшегося пятым колесом в этой телеге. Она не может вдохновить верующих.

Но и традиционный иудаизм дышит на ладан. В Иерусалиме его оплот – Меа Шеарим, в Нью-Йорке – части Бруклина, на Побережье – городок Бне Брак. Там в относительной изоляции живут традиционные евреи, сохранившие обычаи и нравы наших прадедов. Разделенные на множество сект и групп, они живут благодаря социальной помощи и пособиям из Америки, но многие отказываются принимать помощь от «сионистского государства». «Богобоязненные» бедны, и в их многодетных семьях едят много хлеба и лапши.

Сионисты загнали эту тихую традиционную общину в ловушку. Их обязали служить в армии, чего они делать не собирались. Армия дает им отсрочку, практически освобождает от службы, но при условии, что они останутся в ешивах и не будут работать и учиться светским наукам. Поэтому они остаются в нищете. Время от времени сионистские антиклерикалы устраивают яростную кампанию ненависти против «богобоязненных» с требованием забрить всех подчистую в солдаты и перестать выплачивать пособия. После очередной кампании я писал:

«Праведный гнев и возмущение охватили богатые районы Герцлию, Рамат ха-Шарон и Рехавию. С пылом Николая I правые и левые сионисты готовы лично стричь пейсы и забривать в солдаты верных сынов Израиля. Как всегда, за святым гневом кроется невежество. Выросло новое поколение, «не знавшее Иосифа» (Исход, 1:8). Мало кто из негодующих задумывался: нужна ли армия верующим евреям?

Верующие евреи – «богобоязненные» – жили в Святой земле без сионистов и до сионистов, и прекрасно уживались с палестинцами. Проблемы кошерности курицы они умеют решать сами, а других проблем, что без самолета Ф-16 или ядерной боеголовки не решить, у них нет. Мой почтенный прапрадед приехал в Святую землю в семидесятых годах XIX века, спокойно молился Богу, крутил пейсы, нарожал детей, был похоронен – до пришествия Мессии – на Масличной горе – без помощи сионистов. Мои многочисленные дальние родственники и поныне живут в Меа Шеарим, и в день независимости Израиля подымают черный флаг и объявляют траур.

Они прекрасно знают, что верующему еврею сионизм ни к чему. Трижды сказано в Песни Песней «не будите», и эти слова «устная Тора», еврейский закон, понимает, как запрет еврею брать в руки оружие против народов мира. Посланцев из Меа Шеарим с почетом принимает и президент Арафат, и король Абдалла. В палестинском парламенте сидит и представитель самарянской общины, потомков древнего Израиля. Еще в 1918 году палестинские лидеры – мусульмане и христиане – обратились к английским властям с протестом против планов сионизма колонизовать страну. В своем письме[38] они писали: «коренные палестинские евреи были и остаются нашими братьями в беде и в радости, и с ними мы готовы и дальше жить в мире и согласии».

В 1948 году сионисты использовали верующих евреев в своих целях – они создали конфликт, а затем «спасли евреев» Иерусалима. Верующие евреи знают, что и без сионистского «спасения» их бы никто не тронул – так, спокойно живут верующие евреи в Сирии, Иране и других соседних странах. Лишь непрерывные попытки сионистов завербовать местных евреев в качестве агентов Мосада приводят к конфликтам и проблемам.

Религиозные евреи хотят жить по традиции, установившейся много веков назад, как живут евреи в Нью-Йорке, Москве и Тегеране. Дайте им самим решить, как жить, не тащите их силком в ваш сионистский рай с его свиными отбивными, дискотеками, порнухой. Они не хотят ломать руки палестинским детям, не хотят отбивать почки безработным из лагерей беженцев. Они хотят жить по-своему.»

Время от времени появляются сообщения о массовых обращениях в веру предков, о целых боевых эскадрильях, перебирающихся в Меа Шеарим, об артистах, нашедших Бога и покой в ешиве. Массового движения такого рода нет – и быть не может, и по сей день больше молодых евреев увлекается буддизмом или учением Ли Сан Муна, нежели ортодоксией. Но флирт идет: молодые американские евреи в поисках «корней» попадают в ешивы «Эш ха-Тора» и «Ор Самеах». Прошедшие через медитацию и наркотики оказываются в ешиве «Тефуцот» на горе Сион. Русские евреи, метавшиеся между церковью и синагогой, находят их синтез в движении «Хабад» у Любавичского реббе. Простые израильтяне, что не слыхали о Хумейни и Иисусе, оказываются в ешиве «Ор Хаим» в Бухарском квартале возле Меа Шеарим.

Общие черты «обращенцев» – отсутствие покаяния, ярый национализм, вера в своего «гуру», строжайшее соблюдение всех заповедей. Это движение не способно увлечь массы, а тем более увязать воедино различные общины Святой Земли.

Мы подходим к главной проблеме иудаизма – почему евреям не удалось ассимилировать палестинцев, или амальгамироваться с ними в единый народ. Ответ на этот вопрос мы найдем в Иерусалиме на Храмовой горе.

Глава XXXV. Храмовая гора

Итак, настало время вернуться в Нагорье, в место, где находятся ответы на все вопросы – в Иерусалим.

Иерусалим Священного Писания – это маленькая деревня в горах, похожая на прочие деревни Нагорья. На склоне холма стоят дома жителей, окруженные прочной каменной крепостной стеной. Внизу, в долине у подножья холма, бьет источник. Осторожные селяне врезали подземный ход и шахту в склон горы, чтобы получать воду, не выходя за крепостную стену во время частых осад. На вершине холма – дом мухтара – местного царя. На вершине чуть более высокого холма к западу от села – святое место, местный вали.

Благодаря тому, что город уполз далеко на запад от своей колыбели, старый Иерусалим, о котором мы говорим, выглядит сейчас, как в дни царя Мельхицедека, когда сюда заглядывал Авраам. На холме, где стоял город тех времен, над источником видны руины и высеченные в скале гробницы – одну из них считали было гробницей царей Иудеи, Давида и Соломона и их потомков. На склонах вокруг живут бедные люди. Это – деревня Силуан, настоящий древний Иерусалим, зажатый между долинами Кедрона и Геенны. К востоку, в долине Кедрона сохранилось несколько древних гробниц, и вырубленный из скалы монолит Памятника Авессалома, непокорного сына Давидова (созданный в дни Хасмонеев).

За гробницами в глубокой долине Кедрона начинается старинный масличный сад с толстыми, узловатыми деревьями – это Гефсиманский сад, в котором, на нижнем этаже церкви св. Стефана мы жили когда-то. Тогда с нашей веранды, которая была обычной террасой в складке горы на спуске ложбины, видна была слева, к северу, церковь Марии Магдалины, Гефсиманская церковь Моления о Чаше, масличный сад, гробницы Кедрона, а справа была гора, окруженная толстой крепостной стеной, и в центре ее – замурованные ворота.

Это и есть та самая гора, на которой жители Иерусалима поклонялись Богу, на которой стоял и стоит местный вали города. Обычно наше понимание этой горы сбивается знанием современной географии города. В современном Иерусалиме Храмовая гора стоит на самом краю, как Останкинская башня. Но в нашем Иерусалиме – палестинской деревне Силуан – Храмовая гора нависает над городом. Внизу родник, еще ниже – водосборник и сады, выше – город, над ним – гора, и на ней – огромная скала.

Культ камней – один из древнейших в мире, и он и по сей день практикуется у японцев-шинтоистов и у корейцев. Мы уже видели, что местное население Святой Земли по сей день, как и в глубокой древности, поклоняется на высотах камням, деревьям, богам. Так же древен и культ скалы на вершине Храмовой горы. Скала эта, которую евреи называют Эвен га-Штия, Краеугольный камень мира, а палестинцы – аль Сахра, Скала, потрясает человека и по сей день. Стоит войти под Золотой Купол, и вы увидите: посреди роскоши, лазури, позолоты, мрамора и убранств торчит из земли огромная, подлинная, необработанная скала, вполне достойная быть символом Нагорья, старший брат всех камней скалистой Иудеи.

На эту скалу взгромоздил Господь весь мир в третий день творения. На нее предок евреев и арабов Авраам принес своего сына, чтобы заклать его по слову Божию, но в последний момент Господь остановил его руку, и сын остался жив. На этом камне спал внук Авраама, Иаков, когда он бежал от гнева брата. На нем восстал Ангел Господень с простертой десницей в день, когда мор поразил город при царе Давиде. На нем царь Давид упокоил скрижали Завета, полученные Моисеем на горе Синай. На нем его сын Соломон построил Храм. На нем был построен Второй Храм. На него ступил Мухаммад и отсюда архангел Гавриил поднял его на небо, а затем вернул в Мекку, как рассказывается в 17-й суре Корана. Такова предыстория камня.

Его история начинается в 638 году, когда носители семитского монотеизма, арабы Хиджаза заняли Иерусалим после двухлетней осады. Город мог держаться еще несколько лет, но, после победы арабов над византийской армией у реки Ярмук в этом не было смысла. Православный Патриарх Софроний, друг и ученик недавно почившего блаженного Иоанна Мосха, вступил в переговоры с осаждающими. Он сообщил о своей готовности сдать город, но только самому Повелителю Правоверных, Халифу Омару. Такие города, как Иерусалим, сдаются лишь царям, сказал он. Через несколько дней Омар подошел к Иерусалиму.

Омар ибн эль Хаттаб был высок ростом; он выделялся среди толпы, как всадник среди пеших. Он отличался горячим и яростным нравом. Он был прост в быту, жил в скромной хижине. Его одежда была заплатана, он спал не в шатре, а на земле, простирая над собой плащ, зацепленный за куст. В его семье первыми приняли ислам его дочь и ее муж. Однажды они сидели и читали вслух Коран. «Что вы делаете?» – спросил их пришедший Омар. «Ничего» – ответили те. Он в гневе разбил им лица, но вскорости Пророк убедил его и он стал истовым мусульманином.

В походах он и его слуга ехали на одном верблюде по очереди, и в день сдачи Иерусалима был черед слуги ехать верхом, а Омар вел верблюда на поводу. Софроний вышел из города, облаченный в тяжелый, шитый золотом наряд патриархов с митрой на голове, и обратился с приветствием к человеку на верблюде. Его поправили – Повелитель был бос, кутался в бедуинский плащ, и держал верблюда под уздцы. В импровизированном шатре халиф и патриарх подписали мирный договор – «сульх эль Кудс». Халиф обещал сохранить жизнь и имущество иерусалимцев, не трогать церкви и не позволять иудеям обижать христиан, что было важно после страшной резни 614 года.

Патриарх провел халифа по улицам и базарам города, показывая его святые места. «Где ваша главная святыня?» – спросил халиф, и патриарх подвел его к Храму Воскресения, величественному и пышному собору, построенному св. равноапостольными Еленой и Константином тремястами годами ранее над пустой гробницей, где лежало тело Христово и где жены-мироносицы узрели Воскресшего Христа.

– Нет, – сказал халиф, – не об этом месте мне говорил Пророк.

И халиф рассказал патриарху, что за несколько лет до этого его друг Пророк Мухаммад был ночью восхищен чудесным образом в Иерусалим. Пророк летел через бескрайние пустыни Аравии, над горами Заиорданья, над впадиной Мертвого моря на крылатом коне аль Бураке – Молнии. Аль Бурак примчал его в святой город и опустил на пустынной площади на вершине горы. Когда-то там стоял храм Соломона.

Там собрались великие цари и пророки прошлого, и Мессия Иисус Христос спустился с небес. Они вместе обратились с молитвой к Творцу, и так эта площадь стала Местом Молитвы – Дальней мечетью. Архангел Гавриил взял Пророка за руку и подвел его к огромной скале на вершине горы. Скала поднялась в знак почтения при виде Пророка, но архангел удержал ее на месте – только пещера успела открыться между скалой и горой.

Со скалы Пророк поднялся на небеса, держась за руку архангела, и там он лицезрел Силы Небесные во их величии. Долго ли был Пророк на небе? Когда он взмыл ввысь, аль Бурак опрокинул кувшин с водой, а когда он вернулся на землю, еще и капли не успело пролиться из падающего кувшина. А на небе счет времени – совсем другой.

После этого сел Пророк на аль Бурака и вернулся в Мекку. Поутру он рассказал о чудесном видении жителям города, но недоверчивые мекканцы решили проверить подлинность его рассказа. Они, часто ходившие с караванами в Святой город, хорошо знали Иерусалим, а Мухаммад там никогда не был. Они стали дотошно расспрашивать его, что и где он видел в городе, и убедились в чуде, когда он правильно описал им дома и улицы города.

Пророк завещал своим преемникам отстроить Дальнюю мечеть, в знак связи Ислама с его духовными предтечами, с Авраамом, с царем Давидом, с Иисусом Христом. Ведь Пророк не собирался создавать новую веру, но тщился вернуть к незамутненным истокам древнюю веру Авраама, искаженную синагогой и церковью. Он видел в себе Параклета – Утешителя, которого Христос обещал послать на землю (Иоанна 14:16). Пророк велел веровать и почитать Христа и его святую Мать. Очищая святилище Мекки от идолов, Пророк поклонился лику Богородицы, хранившейся там древней византийской иконе.

Так сказал халиф патриарху, и патриарх повел халифа к горе Сион, где стоял храм Айя Сион, где Богородица успела, и где погребен царь Давид. Но и это место не было похоже на описание пророка. И тогда они последовали к Храмовой горе, бывшей на краю города, и с трудом прошли мимо насыпей мусора и щебня, ибо сбылось пророчество о запустении храма и Святого города. Там халиф узнал место Дальней мечети, а принявший ислам иудей Кааб эль Ахбар показал повелителю правоверных, где была скала.

Воины ислама разметали мусор и перед ними обнажилась огромная скала – истинная вершина горы, Скала Соломона. Три дня лили очистительные дожди, смывая многовековую грязь. Затем по приказу халифа Омара ибн Хаттаба над скалой соорудили временное деревянное сооружение, – «мечеть Омара».

Иерусалим – маленький город в горах с трудными коммуникациями и нехваткой воды – не стал столицей, но остался городом-святыней. Почитание Иерусалима стало одной из основ ислама. Возник жанр «иерусалимских рассказов», в котором мусульманские авторы состязались, восхваляя святость древнего города. В Иерусалиме обрались арабские лидеры и избрали халифа Муавию, первого из Омейядов. После избрания, они прошли на молитву в Храм Воскресения Христова, оттуда – в Гефсиманский сад, где Иисус молился перед Распятием, а затем они поднялись на гору, где стояло деревянное сооружение халифа Омара.

Там халиф Абд эль Малик построил стоящий и поныне Золотой Купол Скалы – Куббат ас-Сахра – самое древнее и самое прекрасное здание Иерусалима. Семь лет дани со всего Египта пожертвовал Абд эль Малик, чтобы создать этот символ единства ислама, христианства и иудаизма. Его пропорции несравненны по своей гармонии, и послужили образцом для множества соборов от св. Петра в Риме до Исаакиевского собора в Санкт Петербурге. Мозаики – дело рук лучших мастеров своего времени, с их сплавом флоральных и геометрических мотивов, создают уникальный ансамбль. Когда-то и внешние стены были украшены мозаикой, и ее следы можно увидеть в нескольких местах; но экстремальный климат Иерусалима повредил наружную мозаику, и она была скрыта под изразцами из Самарканда.

К югу от Скалы, там, где Пророк молился со своими святыми предшественниками, была построена просторная базилика, которую иногда называют Дальней мечетью, по-арабски – эль Акса. Но на самом деле вся площадь на вершине горы, а не только базилика – это мечеть эль Акса, потому что у мусульман мечеть – это не здание, но молитвенный двор. А еще называют молитвенный двор эль Аксы – Харам а-Шариф, Благородное Святилище.

Не сразу, но с годами большинство жителей Святой Земли приняли ислам. Не-мусульмане Халифата платили особый налог – один золотой в год с семьи – вместо службы в армии и других обязанностей мусульман. Не прошло и двухсот лет – песчинка в часах вечности – и доход от этого налога настолько упал, что обеспокоенные казначеи халифа послали на места циркулярное письмо с требованием затруднить христианам, самарянам и иудеям переход в ислам.

Циник объяснит это влиянием налога, и будет неправ. Ислам был компромиссом между верой Израиля и верой Христа. Он отказался от иконопочитания и от Троицы, повернулся к Ближнему Востоку, резко уменьшил влияние греков. Ислам можно считать особой ближневосточной формой христианства, и так его понимал современник Омара блаженный Иоанн Дамаскин. Для него ислам был видом несторианской «ереси», «левого уклона» в христианстве того времени, но несомненно ветвью развесистого древа христианства. Ведь христианство никогда не было одной «генеральной линией», и наряду с православием, в нем были (и есть) другие тенденции. Так, ислам ближе к православию, нежели, скажем, кальвинизм, христианская вера американских почитателей Золотого Тельца. Мусульмане, как и православные, верят в Непорочное Зачатие, отвергаемое многими протестантами. Протестанты разделяют многие установки ислама: унитарианцы отвергают Троицу, не приемлют икон и изображений, как и мусульмане.

Различные религиозные школы и «ереси» подобны партиям в современной многопартийной системе. Однопартийная система имеет свои недостатки, как мы знаем по своему опыту, а в Византийской империи до ислама власть твердо стояла на стороне православия, «генеральной линии». «Генеральная линия», понятно, виляла и изменялась с годами, но власти не переставали бороться с еретиками – светскими методами. В Палестине, Сирии и Египте кипела теологическая мысль; у Маркиона и Валентина, Афанасия и Василия, Нестора и Григория возникали новые идеи о Царстве Духа, но их проповедь зачастую кончалась усекновением языка, батогами и ссылкой. Толерантный ислам не вмешивался в теологические споры христиан, и поэтому христиане региона не сожалели, что ими правит халиф из Дамаска, а не император из Константинополя.

Так наступили для Палестины золотые дни ислама, когда Халифатом правила из Дамаска династия Омейядов, покровители искусства. Поскольку в Мекке сидел их противник ибн аль-Зубейр, Омейяды заменили хадж – паломничество в Мекку – паломничеством в Иерусалим. Ведь и первая кибла, направление молитвы, была направлена к Иерусалиму, а не к Мекке самим Мухаммадом.

Мекка и Иерусалим схожи и потому, что местные святыни этих городов стали со временем универсальными. В Мекке до Мухаммада хиджазцы поклонялись двум святыням – источнику Замзам (его открыл архангел Гавриил, чтобы спасти Агарь и Исмаила) и черному камню Каабы, эль Хаджар эль Асуад. Этот мекканский культ существовал по крайней мере за пятьсот лет до побега пророка в Медину.

У сходства Иерусалима и Мекки есть и более глубокое основание. Иерусалим не относится к Леванту и Средиземноморью, но к той стране, что тянется от Мекки с Мединой до Аммана и Наблуса. К востоку от Иерусалима лежит пустыня, и она накладывает свое клеймо на жизнь города. Иерусалим – сестра Мекки, не Яффы. Каждый раз я удивляюсь, что можно ездить из Иерусалима в Тель Авив к Средиземному морю без паспорта. Дело не в политике – в ветрах, в горах, в море. Поэтому Иерусалим соперничал с Меккой, не с Яффой.

Самаряне и иудеи – две основные не-христианские группы в Палестине – приняли ислам еще быстрее, чем христиане. Ислам как компромисс между иудаизмом и христианством удовлетворил практически все теологические требования иудеев, от строгого единобожия до почитания Авраама и Давида. Ислам сохранил даже обрезание, которое отверг еще св. апостол Павел. Он отклонил шелуху талмудических заповедей и отверг дихотомию «иудеи – гои», но это было неизбежно. Иудеями остались ростовщики (ислам запрещал давать деньги под процент) и крупные купцы; самарянами остались священники. Прочие иудеи Палестины решили, что «ислам – это иудаизм сегодня».

Для них, преемник иудаизма в Палестине – ислам – воссоздал храм в дни Омайядов, когда именно сюда, на Харам эш-Шариф (Благородное Святилище), как называется сегодня двор храма, устремились паломники со всех сторон омайядского халифата, и в том числе жители страны, потомки израильтян, оставшиеся здесь. Ислам, как и поздний иудаизм, не знал жертвоприношений, но молитвы. В том, что иудей Кааб указал Омару ибн Хаттабу, где построить святилище, можно увидеть символизм преемственности: халифат был преемником царства Соломона, и комплекс Харам аш-Шариф был преемником храма Соломона.

Это мнение прочно вошло в сознание иудеев, и еврейский испанский историк Авраам Закуто, современник Колумба, называет Золотой Купол Скалы – Храмом Соломона. Того же мнения придерживались и крестоносцы, назвавшие Купол – Templum Solomonis. В XIX веке Золотой Купол был изображен в синагогах Цфата, как Храм Соломона. И хотя наш современник привык к исторической линейной перспективе, складная гармоника истории древних лучше объясняет мир. Для них образ Соломона Премудрого сливался с образом Сулеймана Великолепного, отстроившего Иерусалим в начале XVI века, как в книжках Фоменко.

Харам аш-Шариф – место дивной красоты и святости, старший брат всех высот Святой земли. Нет в Иерусалиме, да и во всей Святой земле, ничего прекраснее. Такие архитектурные ансамбли во всем мире можно сосчитать на пальцах одной руки. В России с ним может сравниться разве что Кремль. В его стенах разбиты сады, ухоженые и взлелеяные. Здесь хорошо сидеть в тени деревьев в знойный день. Только курить, есть и пить там нельзя, что пресекает в корне идею пикника на святом месте. В стране микроклиматов подъем на Харам от Стены Плача потрясает – из удушающего пекла человек попадает в рай, где дуновения ветерка и кроны деревьев создают прохладу, где течет вода фонтанов и где сверкает синевой и золотом Купол Скалы.

Но этой красоте угрожает опасность. В крайних еврейских кругах все чаще раздается призыв – взорвать Золотой Купол и заменить его так называемым Третьим Храмом, где будут «возобновлены» гекатомбы телят и ягнят. Кто поддерживает эту странную идею?

Казалось, иудеи редко задумывались о храме, ставшем анахронизмом еще до его разрушения. Возник новый иудаизм – иудаизм без храма, иудаизм исполнения заповедей, мицвот вместо жертв и приношений. Иудаизм заповедей стал складываться еще в дни Второго храма, и разрушение храма лишь помогло этому движению окончательно отделаться от храмового ритуала и жертвоприношений. Новый иудаизм был экстерриториальным, бесхрамовым, территорию и храм заменили многочисленные заповеди и запреты.

Религиозные ортодоксальные иудеи в черных шляпах и с пейсами, – такие же, как у моего прадеда – населяющие Меа Шеарим и подобные им районы от Бруклина до Парижа, не принимают идеи Третьего храма. «У нас молитвы и учение вместо жертвоприношений» – говорят они. Раввинат запрещает иудеям подыматься на Храмовую гору, и большинство «богобоязненных» (самоназвание) евреев соблюдает этот запрет. Официальная причина – за отсутствием пепла рыжей телицы народ ритуально нечист, и осквернил бы Храмовый двор. Причина более подлинная – Храмовый двор табуирован, чтоб не было искушений.

Либеральные светские евреи, как правило, не интересуются Храмовой горой, как и вообще Нагорьем и местной стариной, связанной с религией. Для «израильтян», потомков поселенцев подмандатной Палестины, совпадение имен нового Израиля и древнего Израиля – совершенно случайно, а существование Храмовой горы в западной просвещенной державе – исторический курьез наподобие пирамид в арабском Египте. Разговоры о храме их возмущают. Более того, это единственная точка, в которой они поддерживают крайних ортодоксов в Меа Шеарим и в раввинате. Если израильский социалист хвалит раввинат – значит, речь идет о Храмовой горе. Одна из причин – оправданный страх перед религиозно-националистическим фанатизмом, который может в любую минуту пробудиться и залить страну. Другая – боязнь любого радикализма, присущая консервативной израильской «умеренной левой».

К северу от Храмовой горы лежит Мусульманский квартал Старого города, бедный район узких переулков и мамелюкских зданий XIV века. В нем поселились иудейские религиозные радикалы – группа милленариев, думающая о создании Третьего храма. Под влиянием проповеди каббалиста – сиониста рабби Кука в их среде сложилось убеждение, что стоит принести жертву на Храмовой горе – как придет Мессия. Поэтому эти группы стараются путем магического акта – взрыва Золотого купола и жертвоприношения – привести Избавление и Царство Божие на земли. Один из центров милленариев – ешива «Торат Коаним», где готовят одежды для первосвященника и обсуждают технические детали службы в храме. Автор книги «Израильтяне» Амос Эйлон называет их «саббатианцами» – потому что они верят, что мы живем в мессианскую эру.

Но, говоря словами Эйнштейна, эта теория безумна, но недостаточно безумна. Милленарии, как и любые другие иудейские религиозные радикалы не смеют оторваться от Галахи, свода запретов и разрешений, от которого в свое время отказались св. апостол Павел и Саббатай Цеви. Национализм и шовинизм, ненависть к другим народам осталась доминантой милленариев. Они не предлагают выхода из религиозного кризиса иудаизма, самой острой опасности еврейского Израиля, да и всего еврейского народа.

В начале XX века в национально-религиозных кругах возникло движение, искавшее религиозное выражение своим чаяниям. Его центры – ешива «Мерказ га-рав» в Иерусалиме, кибуц Кфар Эцион и поселок Офра – новые еврейские поселения в Нагорье. С этим движением связан «Гуш Эмуним», союз религиозной националистической молодежи из высших слоев израильского общества, Национально-религиозная партия и движение «Бней Акива». Их религиозный поиск тоже был мало успешным и практически завершился ничем – они пришли к крайнему шовинизму и религиозной ортодоксии. У них не хватило дерзости в религиозной сфере. Вместо того, чтобы пойти по стопам реформаторов – Моисея, Иисуса, Мухаммада, Саббатая, Лютера, они пошли по пути Савонаролы, вместо реформы избрали ортодоксию, вместо ангиномичности – номичность.

Они не смогли понять, почему все успешные реформаторы иудаизма пытались в первую очередь поразить Галаху, разрушить ее, оторваться от нее. Вместо этого они пытались – и пытаются – интерпретировать Галаху и действовать в ее рамках. Как червяк, ползущий по кривому суку, не ощущает кривизны сука, так и «возрожденцы» – религиозные сионисты не заметили, что нельзя добиться возрождения религии, не оторвавшись от кривого сука Галахи. Вместо религиозного поиска они нашли для себя бастардизированную смесь национализма и ортодоксии.

Неудачей религиозной реформы Эхнатона Тойнби доказывает мертворожденность возрожденного Египетского государства. Неудача религиозной реформы сионизма может служить подтверждением тому, что и еврейству не удалось выйти из своего фоссилизированного, окаменелого состояния, в котором оно оказалось века назад. Мумии и фоссилы могут храниться долго – так, друзы хранят уже тысячу лет веру в божественность безумного египетского халифа Хакима. Но ожить они не могут без основательной религиозной встряски.

В иудаизме латентно существует идея, способная произвести эту встряску – но она ассоциируется со страшной опасностью. Это идея мессианского иудаизма, Нового Завета, который возникнет вместо старого с приходом мессии. Рамбам-рационалист не принимал этой концепции и считал, что и с приходом мессии сохранится нормативный иудаизм, но существует и иная традиция, отраженная и в Талмуде (Нида, 61б), по которой в мессианский век падут запреты и будут отменены заповеди. Поэтому последователи мессианских движений – христиане и саббатианцы – отказались от соблюдения заповедей. Большинство народа Израиля приняло в свое время подход Саббатая Цеви, благословлявшего над запретным туком Разрешающего запреты.

Сегодняшние милленарии, верящие, что мы живем в преддверье мессианского века, придерживаются точки зрения Рамбама, а по его мнению, восстановление храма не отменит заповедей. Поэтому в их религиозной схеме нет места для неисполняющих заповеди иудеев, и для не-иудеев – поклонников Единого Бога, поэтому идущие по стопам делла Рейна в наши дни оказались убийцами и террористами. Тем не менее выход был – принятие мессианского века.

Еврейская традиция видит в переходе Саббатая в ислам – отступничество, плод отчаяния, но мы не обязаны соглашаться с этим толкованием: иудаизм, ислам и христианство – не враждующие армии, но единое пространство идеи и веры. Саббатай Цеви увидел в исламе «Торат Хесед», «Закон милосердия», призванный заменить «Торат Цедек», «Закон правосудия». Христианство и ислам – не столько «дочери» иудаизма, сколько «сестры», плоды реформации древнего иудаизма. Так протестантские церкви не были «дочерями» католицизма, ибо не в нем они искали свои истоки, но в ранней церкви иерусалимской общины. Ислам обращался к истокам иудаизма, к раннему монотеизму Авраама, который, по словам Корана, был не иудеем и не христианином, но ханефом – верующим в Единого Бога. Ислам ближе иудаизму и по этническому носителю, и по культурной основе, и по тенетам веры, чем христианство. Но христианство сильнее повлияло на иудеев, чем ислам.

Когда я сижу в тени дерева на Харам эш-Шариф, то иногда мне приходят в голову смешные мысли: как, собственно, бессмыслен спор о Храмовой горе, и как отражается в нем вся бессмыслица спора о Святой Земле. Иудейская религия разрешает иудеям молиться в мусульманских храмах. Ислам разрешает иудеям молиться в мечетях. Иудаизм разрешает мусульманам молиться в иудейских святых местах. Ислам разрешает мусульманам молиться в святых иудеям местах. Но на Храмовой горе мусульмане запрещают иудеям молиться – вопреки исламу, а иудеи хотят прогнать мусульман – вопреки иудаизму.

Иногда говорят – политика определяет конфликты, религия лишь оправдывает их. Это верно лишь отчасти. В иудейской религии, сложившейся в средневековых гетто, а не в виноградниках Нагорья, скопился огромный запас ненависти к чужим. Поэтому, когда израильский парламент обсуждал законопроект о запрете расизма, религиозное лобби выступило против и потребовало иммунитета для религиозных иудеев, проповедующих расизм из религиозных соображений. Религиозная реформа иудаизма необходима – чтобы еврейский саженец смог привиться на стволе Палестины. Реформа необходима и для спасения от чувства греховности, этой ахиллесовой пяты светского сионистского Израиля.

Ортодоксальное религиозное еврейство получило, по конкордату с Бен Гурионом, возможность влиять на израильское общество. Ему удалось оживить практически сгнившую сто пятьдесят лет назад, в дни еврейской эмансипации, идею необходимости исполнения заповедей. Израильтяне не соблюдают заповеди иудаизма, ощущают греховность своего поведения и страдают от этого, свойственного и консервативным католическим общинам, надрыва. Надрыв способствует упрочению позиций религиозных консервативных кругов, стремящихся возвратить весь еврейский народ в средневековое гетто.

Простой, «западный» выход из этого двойного тупика – либерализация иудаизма, признание реформистской синагоги и прочих направлений, постепенный рост либерально-реформистских синагог, отчуждение синагоги от государства, создание светского государства Израиля, в котором у раввинов не будет власти над всеми гражданами. Этот выход – идеал израильских левых, и надо думать, он был бы достигнут в еврейском государстве в границах плана раздела ООН. Но присоединение Иерусалима с его ортодоксальными иудеями и иммиграция религиозных восточных общин изменили расстановку сил. И дело не просто в демографии: Иерусалим с его коридором оказался рычагом, поворачивающим средиземноморское государство в сторону аравийских просторов. Взяв себе аванпост в Иерусалиме, Израиль не смог остаться светским, как не смогла стать светской Аравия – страна Мекки, и Италия – страна Рима.

Можно представить себе и другое решение проблемы – кроме западной либерализации левых и религиозного национализма правых. Для того, чтобы выйти из тупика, иудаизм может воспользоваться идеей, заложенной в нем изначально и уже не раз прорывавшейся на поверхность. Эта идея носится в воздухе Святой земли в последние десятилетия, и только безвременье помешало ей найти четкое выражение. Это идея мессианского века, наступившего в наши дни, с возвратом народа Израиля в Святую землю, где его ждали остатки десяти колен – палестинцы. Не «начало Избавления» р. Кука и его учеников, но полное Избавление, по этой идее, уже здесь с нами. Если возможен Мессия, не принесший мессианского века, возможен и мессианский век без Мессии-человека.

Мессианский век наступит, когда иудеи увидят Мессию. Не «когда придет Мессия», а когда «увидят, то есть признают Мессию». Только непонимание мешает увидеть сегодня, что Спаситель не человек, но Бог. Эта мысль понятна каббалистам. Рабби Лайтман, ортодоксальный проповедник каббалистического иудаизма, писал:

«Нет никаких «отдельных» Машиахов (то есть не приходится ждать Мессии – человека) – с точки зрения Каббалы или еще каких-либо других точек зрения. Каббалисты четко и однозначно объяснили, что Машиах (Мессия, Христос) – это Высший Свет, высшая духовная сила, которая нисходит в наш мир и исправляет человечество, поднимает его на более высокий уровень сознания. Машиах (от слова лимшох – вытаскивать, вытягивать) вытаскивает людей из нашей земной тины, из болота на более высокий уровень. Вот это и есть Мессия. Вполне возможно, что одновременно с этой духовной силой появятся предводители поколения, которые будут учить и проповедовать. Но Мессия – это духовная сила, а не человек»[39].

Сергей Баландин, интересный русский духовный писатель, живущий в Святой Земле, справедливо сблизил эту точку зрения с христианской, ибо Христос – это Высший Свет – если пользоваться гностической терминологией. Лайтману остается только понять, что Высший Свет равно сияет на иудея и эллина, готовых подняться к Богу. Когда иудеи прозреют и узрят Высший Свет, они поймут, что их братья – жители Святой Земли – тоже ведают Его.

Раз наступил мессианский век, нет больше и старых запретов, значит, народ Израиля становится безгрешным, не исполняя заповедей, или исполняя их, как р. Нахман из Брацлава – единожды отпраздновав Новый Год на Святой Земле. Возврат изгнанников, потомков древнего Израиля – условие мессианского века. Но многие из этих изгнанников оказались за пределами Земли Обетованной в 1948 году. В их стремлении домой можно увидеть сокровенную тайну знания, что без них нет мессианского века. Души понимающих наше родство с коренными жителями Святой Земли были на горе Синай, скажет мистик; а непонимающие пристали к Израилю во время его материальных успехов. Это не связано с кровью и родословной, что бы ни говорил Воланд доверчивой Маргарите: души принимающих братство Святой Земли связаны воедино, где бы они ни появились на свет.

Мессианский век связан с Храмовой горой. Казалось бы, легче верить в Бога универсального, не отдающего предпочтения месту или народу. Еще легче поверить в Бога, ни во что не вмешивающегося – Первопричину гностиков, Эн-Софа каббалистов. Но человеку нет нужды поклоняться такому логическому и абстрактному Богу. Человеку нужно нечто более конкретное. Отказавшись от реальности и конкретности Храма, Храмовой горы, жертвоприношений, иудаизм взял себе вещность запретов и повелений. Избравший Храмовую гору и Запрещающий говорить по телефону в субботу равно конкретны и вещны. Возврат к Храмовой горе в мессианский век ликвидирует надобность в вещной системе запретов и повелений.

Мессианский век – это Третий храм. Храм на Храмовой горе. Желание приблизить мессианский век толкнуло безумцев на попытку взорвать Золотой Купол. Но если мессианский век уже настал, то Храм уже стоит. Третий храм – храм всех жителей Святой земли, мусульман, иудеев и христиан. Его зримый элемент был уже построен многие века назад халифом Абд эль Маликом, преемником Соломона. Его духовный образ был предугадан Саббатаем Цеви, увидевшим в исламе основу Закона Милосердия. Скажем проще: Третий храм – это жители Святой земли, молящиеся вместе единому Богу на площади Харам аш-Шариф.

Тогда запреты наших времен будут заменены на запрет мессианской эры: «Не сотвори себе запрета, что разделит между тобой и ближним твоим», а повеления на «Устремись душой к Богу» и «Возлюби ближнего, как самого себя». Сбудутся чаяния Мухаммада – иудеи будут молиться единому Богу вместе с мусульманами. Сбудутся мечты иудеев – в мессианский век все народы будут поклоняться Незримому Богу в Иерусалиме. Сбудутся желания учеников Иисуса – Израиль признает наступление мессианского века.

Тогда дети Авраама будут молиться вместе на вершине Храмовой горы, сидеть за одной трапезой, вместе пить вино из виноградников Хеврона и есть мясо пасхальных жертв, как в наши дни, в праздник Адха. Евреи величают себя по отцу: Исаак сын Авраама; палестинцы – называют себя по сыну: Исаак отец Иакова. Тогда жители Святой Земли будут считать себя не по дедам, а по внукам – жителями союза свободных коммун Палестины. Тогда завершатся войны, возвратятся изгнанники Субы и Вильны, Какуна и Кордовы, и в один из дней паломничества миллионы святоземцев соберутся у подножья Куббат эль Сахра, на отборной высоте Израиля, внимать Новому Завету – завету всех верующих в Единого Бога.

Примечания

1

Т. 9, стр. 132.

2

Дж. А. Смит, 31.

3

«Хунну».

4

I Царей, 25.

5

Быт. 35.

6

Сефи Бен-Иосеф, «Мадрих Исраэль».

7

«Путешествие в Египет».

8

Oxford University Press, 2000.

9

Последняя проповедь Пророка, девятый день месяца Зуль-Хиджаб, 10 год Хиджры.

10

Cангедрин 11.

11

I Царей, 13–14.

12

Современные ученые считают, что Объединенной монархии Давида и Соломона не было, и что Иудея и Израиль никогда не были объединены. По мнению Финкельштейна, миф о царстве Давида и Соломона возник в годы правления царя Осии, когда Иудея надеялась объединиться с Израилем под скипетром иерусалимского царя.

13

II Хроник, 30, 10.

14

Суд, 9.

15

П П: 6.

16

(ИД 12:8).

17

ИВ 1-7-7.

18

(Kiddushin, 66a).

19

BB 3b-4a.

20

D H Lawrence, Apocalypse Cambridge University Press 1980.

21

Лука 10: 30–37.

22

Левит 19:18.

23

II Царей, 7,8.

24

«Хадашот» 24.8.84.

25

Кот. Раш. 24.9.86.

26

21.1.2000.

27

9.1.49.

28

Haaretz 30/5/97.

29

Susan Slyomovich. The object of memory Univ. of Pennsylvania, 2000.

30

Гаарец 25.6.99.

31

Marton, Kati. 1996. A Death In Jerusalem. New York: Arcade Publishing.

32

Песнь Песней 4:12.

33

Это произошло в начале 90-х, о чем пойдет речь в дополнении.

34

Скромность истории, 1952.

35

Хеймскрингла, 10:92.

36

11:1.

37

61:1.

38

Palestine papers, Foreign office documents, 1917–1922, London 1972, p. 47.

39

http://www.kabbalah-web.org/ruskab/index_rus.htm

Content

Шамир Исраэль
Сосна и олива. Израиль и его соседи

Предисловие автора

Часть I. Источники и святыни. Нагорье

Глава I. Деревенский родник

Глава II. Верхом на ослике

Глава III. Свято место не бывает пусто

Глава IV. Приятные села

Часть II

Глава V. От Адама до Потопа

Глава VI. Бронза патриархов

Глава VII. Железо завоевания

Глава VIII. Анархия – мать порядка

Глава IX. Война нагорья с побережьем

Глава X. Цвет Израиля

Глава XI. Три столицы

Глава XII. Египетская интермедия

Глава XIII. Молот Маккавеев

Глава XIV. Царь Ирод

Глава XV. Новый Завет

Глава XVI. Источники в пустыне

Глава XVII. Евреи возвращаются

Часть III. Сосна и олива

Глава XVIII. Источник Зла

Глава XIX. Большой дележ

Глава XX. На Высотах Кастеля

Глава XXI. Беженцы и террор

Глава XXII. Кибуц

Глава XXIII. Город

Глава XXIV. Последние из могикан

Глава XXV. Сосна и олива

Глава XXVI. Испанская интермедия

Глава XXVII. Восточные евреи заполняют вакуум

Глава XXVIII. Русские евреи

Часть IV. Страна ключей и замков

Глава ХХIX. По следам крестоносцев

Глава XXX. Южная интермедия

Глава XXXI. Пророк Кармила

Глава XXXII. Дева и ангел

Глава XXXIII. Дева и дракон

Глава XXXIV. Еретический мессия

Глава XXXV. Храмовая гора

Примечания