«Огнем, мечом, крестом»

Часть первая

«РАЗБОРКИ ПО ПОНЯТИЯМ» Глава 1

— Так и замести может, ни хрена не видно! Вот попал, так попал, как кур в ощип. Вот и сходил на рыбалку…

Бураны в декабре на Псковском озере редки, тут снег должен обильно падать, да ветер разыграться не на шутку. Однако редко, но бывают, он несколько раз попадал под них, но не таких, гораздо слабее. Однако под полотнищем небольшой палатки, которую можно было поставить за считанные секунды, было вполне комфортно. В ней можно не только переждать пургу, но и продолжать рыбалку, а при необходимости переночевать, если крепкий морозец не ударил. Одно плохо — уже вечерело, он собирался через полчаса уходить, когда началось все это колдовское светопреставление, застигшее его на льду. Так что сейчас ему лучше не дергаться — снег валил валом, не переставая, видимость скверная, в нескольких метрах ничего не разглядеть. Какая тут ловля рыбы — каждые четверть часа приходилось поднимать руками обвисавшее полотнище над головой, стряхивая снег. Боковые стенки уже замело наполовину, и время от времени приходилось их отдавливать, чтобы уж совсем не оказаться стиснутым. Вот и сейчас стряхнув снег сверху полотнища, и «отвоевав» жизненное пространство с боков, мужчина призадумался — ситуация сложилась для него вполне аховая.

Буран длился уже три с половиной часа, неожиданно застигнув его на озере в паре километров от берега, и уже порядком стемнело — долгая зимняя ночь вступила в свои права. Вроде бы недалече, но идти невозможно — ничего не видно, как говорится «ни зги». Компаса нет, чтобы правильно держать курс на запад, а заплутать сейчас легче легкого, и уйти на восток, оказавшись тогда на середине отнюдь не маленького по своим размерам озера, не Чудское, конечно, но тоже достаточно протяженное и широкое. Такой «пешеходный» вариант самый худший из всех возможных, и крайне неразумный, лучше переждать неимоверно затянувшийся буран под тонким, но вполне надежным брезентовым полотнищем. К тому же мороза нет, и вряд ли будет, минус десять вполне комфортная погода, а после снегопада станет чуточку теплее. Одежда на нем добротная, специальный утепленный комбинезон, спокойно пересидит до самого утра, или, если ночь будет светлая, дойдет до островка, до которого буквально рукой подать. А там можно и костерок развести, ушицы сварить — зря, что ли несколько окушков выловил, котелок есть, сухие елки топориком свалить можно. И с утречка продолжить рыбалку — столь неудачной ловли у него не было ни разу, хотя и место отнюдь не Жидиловском бору, что ровненько на противоположной стороне озера.

— Сейчас идти по льду, да еще в буран резона нет, заплутать можно. А то и к эстонцам уйти. А оно мне надо⁈ Лучше к погранцам попасть — с документами все в порядке, на той стороне можно и к судье угодить, тут второй паспорт не только не спасет, довеском станет.

Мысль вполне здравая, однако Лембит Шипов (которого здесь именовали Ленькой в детстве, и Леонидом сейчас) тяжело вздохнул. Сочетание эстонского имени, данного отцом, и русской фамилии, доставшейся от матери, не приносило ему в жизни никаких неудобств, хотя и к тому, и к другому народам он относился с нескрываемой симпатией. Но как-то стал «на раскоряку» — избрав «срединную позицию», как обычно бывает в интернациональных семьях, где родители в самом конце «перестройки», после небезызвестного «августовского путча» далекого 1991 года, разошлись по политическим причинам, вообще далеким от семейной жизни. Понятно, что сути возникших разногласий он тогда не знал, и не понимал тем более — да и о чем может подозревать двухлетний карапуз, за которого все решала тогда его мать, забравшая дитя и уехавшая к родителям на русскую сторону, благо приграничных кордонов тогда не было.

Потом отец помирился, вернее распад СССР и наступление капитализма на время примирило конфликтующие стороны — в ставшей независимой Эстонии жилось тогда не в пример лучше, сытнее. Однако через какое-то время последовал очередной семейный скандал, и опять по далеким от собственно супружеских обязанностей причинам, и снова переселение в Печорский район. Затем новое примирение, и обратное возвращение мамы — в общем, не жизнь, а сплошные «качели» с этими переездами. Туда и обратно, и снова «туда», жить на две страны то еще удовольствие для ребенка, особенно когда эти обе страны считают не только тебя «своим», но и саму землю на которой ты вырос и прожил уйму лет…

— Буран вроде утихает, — Лембит прислушался к ветру, тот явно «смягчился характером», хотя до этого буйствовал. Но тут ошибки быть не могло — снег уже не падал так густо на полотнище, брезент не провисал над головой под его тяжестью. Вроде распогодилось, и это к лучшему — теперь надо идти к островку, какая ловля — снега везде по колено будет, а то и выше. Ночь давно наступила, на часах два часа, секундная стрелка часов мерно отсчитывала минуты. Захотелось горячего чая, термос опустошил давно.

— Ладно, пойду до деревни, Мишка, поди спит, ничего, встанет. Хорошо, что машину у него оставил, а то бы сейчас пришлось откапывать. Не задалось с самого начала с рыбалкой, нечего ее продолжать.

Сюда приезжал частенько, в Петербурге работал — в его собственном доме, что от мамы в наследство достался (а там от деда), жил сродный брат, на пять лет моложе возрастом — тридцать стукнуло, кондовый крестьянин, ухватистый «круппчанин», в отличие от него «балованного» горожанина. Работу в Питере сразу нашел, хорошие технологи везде нужны, зарплату положили весомую, за год требуемую сумму легко наберет, с долгами рассчитается. Сюда в деревню на отдых почти каждые выходные приезжал, с интернетом проблем нет, ноубук под рукой, можно на «удаленке» работать. А вот в Эстонию пока хода нет — уклонение от уплаты налогов страшная штука, а ему начет на сорок тысяч евро разом сделали, сумма самого долга вроде небольшая, но штраф наложили зверский. Адвоката толкового не нашел, сроки уплаты поджимали, пришлось через границу в очередной раз перебираться, от греха подальше — розыск мог начаться, нужно было отсидеться на сопредельной стороне, и ведь просочился, воспользовался моментом и «левым» документом. К тому же взял пару тяжеленьких кредитов на свои беды, выплаты сильно прижали, но теперь хоть их прикрыл — там люди серьезные, отнюдь не государство, которое может немного потерпеть…

— О, «волчье солнышко» выглянуло, распогодилось. Однако снега выпало много, идти будет очень тяжело.

Лембит тяжело вздохнул, покосился на островок — до него идти было недалеко. Однако продолжать рыбалку ему не хотелось — настроение пропало напрочь, вместе с желанием. Какой тут отдых — ни хвоста, ни чешуи, полдесятка окушков, даже доброй ухи не сваришь, так что и котелки, и картошку, и топорик он зря взял. Ничего, дома сварганит, сейчас только нужно брату позвонить и предупредить о скором возвращении через час — быстрее по снегу не удастся идти, слишком он рыхлый и покров глубокий, ноги вытаскивать замучаешься. Хорошо, что белизна лунный свет отражает, да еще звезды для «подсветки» высыпали — берег черной полосой выделялся.

— А почему света нигде нет?

Вопрос появился сразу же — действительно — пара десятков дворов, а ни в одном из окон света нет. Достал из кармана смартфон, включил — экран осветился, посмотрел на «палочки» — связь отсутствовала. Теперь понятно, почему света нет — снега выпало столько, что провода могли оторваться, а без электричества сотовые вышки не работают, им ведь нужно сигналы ретранслировать. И генератор никто заводить не станет, хотя у брата имеется — зачем бензин впустую жечь, когда распогодилось, и ночь ясная.

— Ничего, до мыса дойду, а там напрямки через лесок и выйду — дорогу вряд ли сильно замело, идти будет намного легче.

Рассуждал сам с собою вслух, в белом безмолвии было трудно, что-то нехорошее душу давить, а потому лучше себя слышать. Быстро сложил пластиковые стержни, вытащив их из полотнища, гибкие и крепкие. Свернул брезент, засунул в рюкзак, рыбацкие снасти уже давно были туда упрятаны вместе с уловом. Взвалил на спину, расправил лямки, застегнул пряжки — рюкзак не помешает ходьбе. Закинул на плечо ремень чехла с ледобуром, тяжесть невеликая, привычная. И тронулся в путь, мерно отсчитывая шаги и посматривая на темнеющий берег — идти больше двух километров, да по целине, тяжкое занятие, ноги приходилось вытаскивать из липкого снега. И спустя четверть часа взмок, чувствуя, как горячим потом покрывается все тело. Но в свои 35 лет здоровье было отменным, не жаловался — вредных привычек не имел, со спортом с детства дружил, биатлоном занимался — лыжи для жителей всех стран северной Европы любимое и первейшее занятие зимой. Даже в сборную Эстонии кандидатом попал в юности, но как-то у него не срослось с восхождением на спортивный Олимп. Другую стезю для себя выбрал — на жизнь зарабатывать хорошо нужно, а спортивные достижения реализации этой задачи только мешают. К тому же даже тогда, еще юным, прекрасно понимал, что до пьедестала не дотянет — отдавал отчет, что не ему тягаться со знаменитыми биатлонистами, кумирами детства…

— Что за хрень — пожар…

Слова буквально застыли в гортани — далеко на берегу разом вспыхнули два больших костра, и это были отнюдь не дома. Нет, в ярком пламени он отчетливо увидел, что это какие-то сараи на самом берегу, и набиты они сеном или соломой, слишком ярко горели, да что там — полыхнули огромными кострами. И света от пожара хватило чтобы увидеть, что прежней, привычной для него старинной деревни нет как таковой — ни высоких домов с крышами, ни столбов с проводами, ни пристани с вытащенными в гаражи лодками. Вообще ничего такого, с чем связана была его жизнь много лет. Хотя селение как таковое в наличии — вот только какое-то маленькое, и состоящее из хибарок или лачуг, а не обшитых домов. А еще Лембит увидел в отблеске пожаров людей, метавшихся из стороны в стороны, и всадников с копьями, что за ними гонялись. И это был не мираж — самые натуральные люди и лошади. Хоть далековато, но «подсветка» хорошая, так что приходилось верить собственным глазам. И зрелище это было настолько фантастическим, что Шипов не верил собственным глазам, а колени у него ослабели настолько, что мужчина уселся в снег, растерянно взирая на родную деревеньку, которая стала совершенно другой — прежняя во время бурана исчезла как таковая, а на ее месте появилось совсем иное селение.

Но страшным было другое — полное непонимание того, что происходит сейчас перед его глазами…

Это не только удовольствие, и успокоение нервишек, но призвание «добытчика», усвоенное генами за тысячи лет…

Глава 2

— Колдовство… Меня что — в прошлое занесло в этом буране? Не может быть такого. Мистика какая-то…

Леонид озвучил то, что первое пришло на ум — взыграла русская кровь, и он озвучил свое отношение к происходящему руганью, причем от души. И тут же его эстонская составляющая призвала к хладнокровию, более трезвой и менее эмоциональной оценки происходящего.

— Это не видение, а самая настоящая реальность, — после недолгого размышления произнес Шипов, вдыхая ноздрями характерный запах гари, который до него донес ветерок, шедший от берега порывами. А еще он уже отчетливо слышал громкие крики и вопли, которые можно было именовать предсмертными — так мучаются люди от невыносимой боли. В деревеньке шел самый натуральный бой, причем без использования огнестрельного оружия, что наводило на определенные размышления. Ему доводилось почитывать художественные романы, как исторические, так и написанные в жанре «альтернативы», когда современные люди самыми немыслимыми путями попадали в прошлое. Да тот же эпохальный роман взять про американца, что оказался при дворе короля Артура. И во всех этих произведениях красной нитью протягивалось одно, заключенное в знаковом сакраментальном девизе — «знание-сила». Вот только одна беда — он ни разу не спецназовец, ни офицер, да и вообще к военной службе не имеет никакого отношения ни в России, ни в Эстонии. Как-то так получилось, а вот теперь искренне пожалел — все же знание воинского ремесла существенно повышает шансы на сохранение жизни в местах, где напропалую режут и рубят. Нет, с любого огнестрельного оружия Лембит стрелял уверенно, навыки имел хорошие, но вся штука в том, что оного у него нет кроме ракетницы с несколькими патронами. Да и то ее положил брат в свою собственную сумку, когда снаряжал его на рыбалку. Просто однажды в лесу Калев (которого и Колей называли) сломал себе ногу на охоте, и ракетница спасла ему жизнь, заметили местные мужики в небе алую ракету. Вот с тех пор прямо заставлял ее брать с собой, да еще чего-то напихал, Леонид даже толком не рассмотрел перед выходом, знал, что термос с бутербродами наверху, потом снасти в коробке и пакете, да пластиковая бутылка с водой и что-то из медикаментов, вроде бинта и мази с йодом. И еще всякая мелочь, без которой братец никогда не уходил в лес или болота на охоту — заядлый любитель этого промысла, и его самого «заразил» этим занятием, сколько сапог истоптали.

— Ну, почему я на охоту не пошел, — чуть ли не взвыл Лембит во весь голос, затравлено озираясь. — С «сайгой» и полусотней патронов другой бы разговор пошел, все же шансы бы существенно повысились. Так, сейчас надо вооружаться, если меня заметят на льду, далеко не убегу, они на лошадях верхами, быстро догонят. А если к берегу рвануть, а там можно в лесу спрятаться. К ельнику только бежать нужно, и быстрее.

Мужчина быстро скинул рюкзак с плеч, расстегнул клапан. Первым вытянул топорик, с мультитула пользы в драке никакой. А так хоть какое-то оружие будет, на обычный нож надежды нет, как и на ледобур, это ведь не ледоруб, которым можно голову пробить. Нашарил ракетницу, а к ней всего четыре патрона — впору взвыть от бессилия. Тут из нее только в упор стрелять нужно, можно и попасть — если не убьет, то напугает. Быстро застегнул клапан, рюкзак снова приспособил на спине, а чехол на плече.

От берега донеслись такие душераздирающие крики, от которых Лембита пробрало до глубины души — сердце ухнуло в пятки, призывая бежать и спасать организм. Хорошо, что пока огонь ярко горит и идет нешуточная драка, то его могут не заметить в пылу, но как начнет светать, то хана — на льду увидят человека сразу, костюм ведь камуфлированный, зеленое на белом хорошо заметно. Так что уходить в лес надо сейчас, потом поздно будет. И подогреваемый этой мыслью, Шипов рванул изо всех сил, уже стараясь не беречь «дыхалку» — время дорого. На вес жизни буквально, в самом прямом смысле этого слова, причем его собственной жизни.

— Спасайте свою шкуру, вы не рыцарь, вам можно и побегать зайцем, — Шипов удивился, что в эту минуту у него появилось, пусть и с изрядным запозданием, чувство юмора. Просто ему стало страшно, а шутка над собой позволила собраться. Сейчас нужно было удалиться как можно дальше от деревеньки, и лишь с утра подкрасться и посмотреть, что там случилось. Но одно несомненно — судя по ржанию лошадей, это не его время. Да потому что на всю деревню не имелось ни одной лошадки, и в округе их было мало, никто уже не содержал коней, слишком много на них расходов и никакого прибытка. А вспахать огороды или поле лучше на тракторе, можно купить небольшой за вполне приемлемую цену, как сделал брат. Как там, в одной книге еще столетие тому назад главный герой лозунг придумал — «железный конь пришел на смену крестьянской лошадке». Так что прочь от всяких непонятностей, подальше убежишь, целее будешь…

— Вроде спрятался, — Лембит кое-как отдышался — полтора километра пробежал на одном дыхании, не дождавшись «второго» — все же биатлонист, гонки на большие расстояния привычны. И укрывшись под густыми лапами ели, настороженно прислушивался к доносившимся звукам ожесточенного боя. Именно сражения, в котором явно добавилось участников, а так до деревеньки было едва полкилометра, то при порывах ветерка, он различал не только звон оружия, вроде рубки на мечах, но и крики, а порой и отдельные слова. Вот именно последние, хорошо слышимые целыми фразами, ввели его в ступор, Лембит просто ошалел, когда их понял.

— Ничего себе — кто же там сражается⁈ Резня пошла нешуточная, насмерть. Матерная ругань явно русская, хотя слова порой непонятные, а вот вопли эстонские. Но ведь «майн готт» ни с чем не спутаешь, так немцы орут, и к чему латыши здесь крутятся, словечки знакомые? Надо же — а ведь еще и француз явно в свалку затесался, вон как орет — видно, крепко ему досталось. Да что там такое происходит⁈

От страха затряслись губы, стали клацать и зубы — казалось, что он потихоньку начинает сходить с ума. Бой продолжался, а он вообще ничего не знал, кто там и с кем дерется. Но драка страшная, и звуки от нее не наваждение, а доподлинная реальность, к которой приходится привыкать. И не воспримешь ее как кошмарный сон — все наяву происходит, тут уши ладонями не прикроешь. И глаза не зажмуришь, посчитав, что пребываешь в кошмарном сне, а утром проснешься и все забудешь.

— Joose lapsed!!!

Хриплый женский крик раздался совсем рядом, и вот тут Лембиту пробрало до копчика. Ведь его следы будут хорошо видны на снегу, и на них наткнутся. А что это женщина из селения было ясно — она призывала бежать своих детей, кого же еще. Но просто так заполошно не кричат, тут и дикий страх в голосе пробирает, и яростное желание спасти собственных детей даже ценой гибели, такова огромная сила материнского инстинкта, и в эту минуту перед ними стоит преклонить колени. И тут Лембит увидел девочку-подростка, слишком тонкой была фигурка, исказить которую не могла косматая шубейка. Она волокла парня лет семи, а то и меньше, малой совершенно выбился из сил. И услышал яростный крик, уже мужской:

— Беги, Тийна, спасай деток!

За какую-то секунду Шипов понял, что драки избежать не удастся, дети юркнули за соседнюю ель, миновав его убежище, поднырнули под заснеженные зеленые лапы. Но следы на снегу ведь остались — и к его отметинам добавились детские. А это плохо, если идет погоня, и темнота не спасет — по ним их тут живо всех отыщут. К тому же преследователи имеют изрядное преимущество над беглецами, хотя бы только потому, что им легче бежать. Так что не спрячется он тут под лапами, отыщут вместе с детьми.

— Тармо, Тармо!

Женщина вообще была неодетой, в какой-то полотняной сорочке, но в меховых бахилах, и косматой шапке. Определить возраст трудно, но и так ясно, что молодая еще. В руках она держала совсем младенца, закутанного в шкуру — тот заливался плачем. А это гибель всем — ребенок просто выдаст. Тут рациональней было положить младенца на снег и скрыться, но смертельно уставшая мать, последний раз выдохнув имя мужа, пробежала мимо ели метров десять, покачнулась и уселась на снег, прижимая к груди ребенка — силы ее окончательно покинули.

— Тийна, Тийна, нас догонят ведь! Бежать надо! А-а…

К елям выбежал мужчина, низкорослый, с редкой бородкой, видимо молодой еще, но крепкий, и также облаченный, как и его женщина — видимо выскочил из хижины впопыхах, в чем спал, только обулся и без шапки. Зато в руках было копьецо, метра на два, с широченным лезвием, так называемым «пером». И чуть ли не завыл, увидев сидящую в снегу жену, совершенно лишившуюся сил, но продолжавшую прижимать к себе плачущего младенца. И поняв, что та бежать не сможет, взвыл смертельно раненным волком, развернувшись, и взяв копье двумя руками наизготовку. Прорычал:

— Видно, смерть наша пришла, Тийна… Хотя бы одного убить смогу, но их трое. Прощай…

— Убей нас, Тармо, в неволе жить не буду…

Женщина ответила еле слышно, и вряд ли ее муж расслышал, не до того стало — появилась погоня. Колоритная парочка прошла мимо ели, в которой, укрывшись за лапами уже стоял «столбиком» Лембит. И камуфляж с маской сыграл свою роль, да еще густая тень — преследователи прошли мимо него на расстоянии вытянутой руки. В косматых шубейках, но без рукавов, в шапках, у одного тесак на поясе, в руке копьецо. Второй с увесистым топором в руке, с широким лезвием, явно не плотницкий, вроде такие именуют секирами. Прошли с десяток шагов и встали.

— Хороши невольники! Бросай копье — не поможет, а то убьем! Где девка спряталась, шустро она бегает!

Лембит с трудом понял, что говорит один из ратников — он плохо знал латышский язык, так, едва сотню слов. Но как-то понял, мысленно перевел. А вот эстонец явно хорошо понимал своих преследователей, мотнув косматой гривой волос, и выставил вперед ратовище, собираясь продать и свою жизнь, и попытаться взять кровавый откуп за жену и младенца. И надеясь только на одно — истоптать так снег, чтобы неясно было, куда спрятались старшие дети. И ведь как-то у него это получилось, отступал, пятясь, задев лапы ели — снег сполз с пышной хвои, рухнув вниз — маленькие следы исчезли.

И тут появился третий из преследователей, вот этот был в другом облачении — на голове железный шлем в виде «тазика», поверх тулупчика кожаная куртка, с прикрепленными на нее железными пластинками, в руках арбалет, Шипову приходилось стрелять из подобного оружия, только современной, а не столь допотопной конструкции. Неказистый доспех перетянут широченным ремнем, на котором болтается изогнутый «коготь», с помощью которого натягивают тетиву. На левом боку солидного размера тесак, справа колчан с болтами, арбалетными стрелами. Но главное белая накидка, на которой был нанесен красный меч с красным же крестом вверху. И Шипову от этого зрелища чуть ли плохо не стало — он моментально понял, в какое время попал, вернее, в каком веке пропадет с концами…

Арбалетчики в крестовых походах наводили страх даже на русских дружинников…

Глава 3

— Псы, псы поганые… Убивайте!

Эст с ненавистью смотрел на трех врагов, но не нападал, внимательно смотрел за кнехтом — тот с арбалетом был самым опасным противником, тут даже любому неопытному в военном деле человеку расклад стал бы понятен. Убивать на расстоянии в любой стычке «гомо сапиенс» давно наловчились, и тут не скажешь, что дурное дело не хитрое — война ведется тысячелетиями, и будет вестись дальше, пока жив род людской, ибо самый страшный хищник на земле, свирепый и беспощадный, есть сам человек.

— Не станем, помучить тебя нужно, чтобы криком извелся. И бабу твою с девкой попользовать хорошенько, а то мы в походе «изголодались». Да и рабыни нужны. А ты на все это «дело» посмотришь — будете знать, как веру в Христа отвергать, язычники скверны!

Крестоносец только ухмыльнулся, голос звучал совершенно спокойно, вот только «корявая» эстонская речь была пересыпана малопонятными словами, о «наполнении» которых Шипов только догадывался. Кнехт же упер ногу в «стремя» арбалета, присел, раскорячился. Зацепил болтавшимся на поясе «когтем» тетиву, и выпрямил ноги, натягивая ее. Поднял арбалет, достал из колчана короткую, но толстую стрелу.

Шипов понял, что сейчас произойдет — крестоносец просто обездвижит эста, удар болтом даже в ногу отбросит жертву, она не сможет драться. Забавляется пакостник, уверенный в своей силе, и при этом осторожный — не хочет потерять кого-то из латышей в схватке, видимо народа в отряде «воинства меченосцев» не так и много.

Нужно было что-то немедленно предпринимать, иначе будет поздно. Тут лучше быть с соотечественниками, чей язык вполне понятен, чем с завоевателями, хотя понятно, что эсты исторически обречены. Но так ведь Псков рядом, и можно потом уйти на русские земли, главное, сейчас выжить, а будущее покажет. Выжить надо, а для этого победить — убить врага. Вот с этим было худо, и хотя мертвой хваткой зажата рукоять топорика, страшно поднять руку на человека — ведь это душегубство. А с другой стороны сейчас на его глазах произойдет трагедия целой семьи, и стиснутый женскими руками младенец погибнет первым — его проткнут, или отбросят в сугроб.

Секунду тянулись — Шипов видел, как кнехт уверенным движением вкладывает болт в «канавку», затем поднимает арбалет и начинает наводить его на оскалившегося эста. Время тянулась как патока, очень медленно, зато сердце в груди застучало бешено, с громкими перестуками, казалось, что еще немного, и оно вырвется из груди, проломив ребра. А еще накатила мутной волной ненависть к наглым пришельцам, что пришли на его родную землю и хладнокровно убивают женщин и детей. А за такую циничную наглость надо убивать, такие люди доброго отношения не понимают. И топорик в его руке словно ожил, вроде как сам стал подниматься, а ноги толкнули его вперед, зажив своей самостоятельной жизнью. Кровь ударила в голову, и, вытянув руку из хвои, Лембит неожиданно для себя нанес удар лезвием по шее, закрытой кожаным воротником. И заорал, причем слова шли от души, он вообще решил молчать, а тут ярость ударила в голову, от которой пропала вся свойственная ему раньше привычная осторожность.

— Калев! Калев!!! Бей! Бей!!!

Повинуясь собственному же призыву, Лембит выскочил из-под лап, в своем камуфляже, совершенно незаметный в нем раньше среди зеленой хвои. Тренькнула тетива, кнехт пошатнулся, и тут же раздался громкий вскрик — из спины латыша, что попытался ткнуть своим копьем эста, торчал оперенный болт. А время все также продолжало тянуться, невыносимо медленно, будто перевели на режим «по кадрам». Копьеносец заваливался на эста, а тот, словно ждал выстрела, отпрыгнул в сторону, и ударил рогатиной «секироносца». Последний отшатнулся в сторону, но как-то медленно, и стал поднимать свой ужасающий топор — но опять же в черепашьем темпе. А Лембит ощутил себя в своей любимой компьютерной игре, сотворенной по циклу романов одного известного польского писателя. В которой через посредство джостика он порой несколько десятков всяких монстров и «нехороших людей» убивал мечом, резал их, рубил, так что кровь во все стороны ручьями хлестала.

— Калев! Руби их! В очередь, сукины дети, в очередь!

Пересыпая эстонскую речь русской руганью, Лембит еще раз ударил кнехта по шее, но бесполезно — кровь не ударила фонтаном. Тогда он подбил колено сапогом по изгибу, заваливая врага на снег — кнехт выронил арбалет. Удалось, все же прием знакомый и отработанный — драться приходилось в жизни не раз, и сам бил морду, и ему самому «нос по щекам размазывали». А тут в ход не кулаки пошли, а топорик, и не бил он сейчас, а убить пытался, только пока не получалось никак. Кнехт, уже падая, что-то заорал — крепок, собака сутулая, если в себя придет и тесак выхватит, тут не победишь, нашинкуют как капустный кочан.

— А, бл… бл… Сука еб… На тебе, тварь!!!

Лембит вошел в раж, родной эстонский язык вылетел из головы, остались только привычные от природы маты, которых он раньше в таком количестве никогда не употреблял. А тут они полились сплошным потоком, как дерьмо из разломанной канализационной трубы. И в них смешались все его эмоции, весь тот забористый «коктейль», что бурлил сейчас в разуме и душе. И там было все намешано — и ярость со злостью, и гнев, и лютый страх, что если сейчас не удастся «завалить» кнехта, то тот опомнится, и выпустит ему кишки. И, пожалуй, страх довлел больше всего, но при этом сами мышцы не цепенели, а удвоили, и даже утроили усилия, словно понимали, что надо убить врага одним мощным, все сокрушающим ударом.

— Получи, мразь!!!

Лембит от всей души, вложив ярость и утроенные усилия, с хорошего размаха рубанул падающего крестоносца, и удачно — лезвие топора вошло в переносицу, зацепив заодно и оба глаза.

— Майн готт…

Вскрик взлетел выше ели и «замерз» на высокой ноте. Призыв к всевышнему не достиг цели, спасение не пришло — Шипов ударил упавшего врага во второй раз, по ненавистной морде с алой чертой подо лбом. И на этот раз под топором что-то хрустнуло — звук противный, но ему почему-то показался сладостным, лучшего в своей жизни он раньше и не слышал. А топорик в руке сам задергался, словно вкусив крови, «опьянел». А вот лицо лежащего крестоносца превратилось в алое месиво, дымящиеся брызги начали фонтанировать, окрашивая белый снег черным цветом. Теперь кнехт уже не старался встать, его руки и ноги дергались, молотя снег.

— Берегись…

От выкрика на эстонском, Лембит вздрогнул и отшатнулся, не стал оборачиваться, и это спасло ему жизнь — буквально впритирку к голове прошло лезвие секиры. Как не казалось ему раньше, но медленно «ползающий» латыш оказался на удивление шустрым и резким, как приступ диареи. Успел развернуться, и ведь мог зарубить Шипова, только тот сумел совершить лихой «кенгурячий» прыжок в сторону, и остался жить. А вот латыш не успев зарубить одного противника, показал спину другому, и эст не упустил предоставленного ему шансу. Кхекнул, и со всей силы вложился в удар рогатиной. И тот оказался убийственно страшным — «перо» вылезло из груди несостоявшегося насильника. И, судя по всему, сразу пронзило сердце — мгновенная смерть, без конвульсии и долгих мучений, совсем не та, которая была уготована его несостоявшимся жертвам.

— Ты не меставайм, лесной дух — одежда у тебя странная, неужели такая тебе нужна, — хрипло выдохнул рядом эст, схватившись двумя руками за древко. Поднатужился, и вырвал рогатину из поверженного противника. И низко поклонился Шипову, склонив голову чуть ли не до земли:

— Пусть даже так, я буду приносить тебе жертвы, какие потребуешь!

Лембит малость ошалел, потом понял, что камуфляж здесь не могли видеть, к тому же лицо мужчины было прикрыто маской. А потому он содрал «балаклаву» с головы, сам усмехнулся:

— Да какой я дух, Тармо, путник на этих дорогах. Увидел, что тебя с семьей убивать будут, вот и решил вмешаться. Так что оружием хорошим обзавестись немедленно нужно, а потом расскажешь, что у вас там стряслось, что за «разборки» начались, и кто против кого сражается.

— Да, ты прав, русич, на нашей речи ты говоришь плохо, но мне понятно. И почитаешь Калева, раз к его помощи призвал.

От таких слов Лембит опешил, и рассмеялся — не объяснять же, что он говорит на современном языке, а не на архаичном диалекте времен сказочного великана, именем которого любят называть мальчиков. Но раз сам его русичем назвал, значит принял за такового, не стоит разубеждать — какое с него лесное божество, вроде того же лешего.

— И ведь помог, раз с тремя справились. Но ладно, надо оружие и одежду взять, тела снегом забросать. И укрытие найти — а то жену и деток поморозишь напрасно. От крестоносцев спаслись, а вот от морозца не уйдете.

— Тут под елью убежище у нас — к нему бежали. Дети, помогайте, — эст показал рукой на соседнюю ель, разлапистую великаншу. И негромко пояснил, сдирая меховую накидку с поверженного им латыша:

— Там у нас яма вырыта с прошлой осени, словно чувствовал. Набеги частые пошли, это талабы, мы давно враждуем, а с ними уже «меченосцы» — городища жгут, всех убивают. Вот и на нас нынче напали…

Эстонец остановился, притих, стал прислушиваться и Шипов — страсти у деревни значительно притихли, и непонятно, взяли крестоносцы с талабами городище с наскока, или эстам удалось там укрыться и отбить приступ.

— Скотину режут, что за ограду не успели увести. А вот на тын не влезли — к нам два десятка ратных людей из Плескова с воеводой прискакали, успели упредить. Только меня с семейством не уведомили — когда на хутор напали, мы спали. Всех побили, только мы сбежали, в чем спали. У нас под нарами подлаз был сделан за ограду…

На лице эста появилась мучительная гримаса, завыл бы и заплакал, не скрывая горести. Но сдержался как-то, не желая показывать перед чужеземцем своей скорби. Только произнес негромко, еще раз низко поклонившись.

— Благодарствую тебе за спасение, я уже с жизнью простился. Но как тебя зовут, наш спаситель, мы не знаем имя, которое нужно благословлять?

— Леня, — произнес крестильное имя Шипов, потом негромко добавил к нему уже паспортное. — Лембиту…

— Лайне-Лембиту⁈ Лайне-Лембиту⁈

Глаза эста округлились, лицо побледнело, и он опустился на колени, склонив голову в снег. Потом потрясенно вымолвил:

— Тебя мы все ожидали семь долгих лет, вождь, и ты снова пришел на нашу землю — «свободы праздник»…

В первой половине XIII века земли эстов, Новгорода и Пскова воочию узнали, что такое «дранг нах остен»…

Глава 4

— Да, не хотелось стать чародеем и колдуном, а таковым меня и приняли в это неискушенное время. И к тому же реинкарнацией вождя, его второго пришествия, как это странно не прозвучит. По крайней мере, в глазах одной, отдельно взятой эстонской семьи. Язычники…

Последнее слово прозвучало не осуждающе, а так, немного снисходительно — типа, что с них взять. А вот по-настоящему устрашало Лембита другое — мужчина осознал, что с ним произошло. Куда он попал, вернее в какое время. Где находится и так знал — юго-западный берег Псковского озера, которое немцы Пейпусом именовали, а русичи Плесковским. Но вот Псков и Плесков сейчас синонимы, название одного и того же древнерусского города, в котором он окончил школу, когда мама в очередной раз ушла от отца на ту сторону пограничного рубежа. А то, что историю в школах по обе стороны порубежья давали отлично, к тому же он сам ее живо интересовался, помогло сейчас определиться с хронометражем. В 1217 году в сражении под Вильянди погиб вождь области Саккала, легендарный Лембиту, которому впервые удалось консолидировать большую часть общин эстов на войну с крестоносцами. Собрали огромное по местным меркам ополчение — пришло до шести тысяч человек, вот только профессиональных воинов было ничтожно мало, и то из родоплеменной знати. Крестоносного войска пришло немного, вдвое меньше, к тому же больше двух тысяч было союзников из уже принявших христианства племен ливов, латышей, латгальцев. Собственно епископских воинов и «братьев» из ордена было относительно немного — сотен восемь. Из них примерно десятая часть рыцари, затем тяжеловооруженные оруженосцы и сержанты, так называемые «полубратья», коих насчитывалось втрое больше, остальные рядовые кнехты — пехота, наполовину арбалетчики. Именно они после долгого и ожесточенного сражения, когда латыши дрогнули, и сломили сопротивление эстов, что не смогли выстоять под ударом тяжелой кавалерии. Арбалетчики до этого сильно расстроили ряды ополченцев, практически не имевших защитного снаряжения, кроме небольших дощатых щитов, обтянутых кожей. Да и те прямое попадание болта плохо держали, да и прикрывали худо — размеры не позволяли.

Так что побежденным эстам торжествующие католики устроили показательную «порку», буквально «примучив» язычников принять христианство, и полностью покорится власти епископа в Риге. Однако всего через шесть лет, в январе 1223 года полыхнуло всеобщее восстание, немцев и датчан истребляли повсеместно, где только возможно. На этот раз на помощь эстонцам пришли сильные отряды из Новгорода и Пскова, заняв гарнизонами Вильянди и Тарту, последний сейчас еще Юрьевым именуется. Позднее князь Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, что сейчас еще в пеленках, привел великокняжескую дружину из Владимира, и прошелся по эстонским землям, чиня страшный ущерб тем, кто держал «руку» ордена. И увел дружины из набега, в то время как рыцари у него под носом, пока князь осаждал в Ревеле датчан, осадили и взяли штурмом Вильянди, спалив городок, а сдавшихся русских перевешали на деревьях, нарочно не став карать эстов. И понятно, что на «предателей», вернувшийся к пепелищу князь, опоздавший с помощью, прошелся по Саккале со всей яростью неутоленной мести. А вот Юрьев русские удержали — там утвердился весьма деятельный и энергичный князь Вячко, самый непримиримый враг ордена…

— Какой сейчас год — двадцать третий или двадцать четвертый⁈ Какой из них — Тармо летоисчисления совершенно не знает, да и счета толком тоже. До сотни досчитать может на пальцах, и то с трудом. Даже сколько точно ему лет сосчитать не может, путается, но меньше тридцати на сколько — один или четыре года есть же разница?

Лембит мотнул головой и тихонько рассмеялся — у него, как и у многих «попаданцев», началось «психическое безумие», которое можно назвать «мессианством» с «громадьем наполеоновских планов». Будто он самый умный в этом мире, благодаря тому, что знает точный ход истории. А вот и не хрена подобного, по всей морде горчицей густо намазать, чтобы не прижмуривался от привалившего счастья. Он может только предполагать, что все им прочитанное имеет тождественность с этим миром, которого он совершенно не знает, и может лишь предполагать — а это совсем другое дело!

— Историки и не такое напишут, и каждый свою версию под тщательно подогнанные факты выложит, — пробормотал Лембит — мужчину клонило в сон, он согрелся. Тайное убежище под елью Тармо выбрал со знанием дела — пройди мимо, и не сообразишь, что под густыми заснеженными лапами люди скрываются. А под южной стороной, от ствола два с половиной на полтора метра, вырыто убежище на полметра глубиной. Встать там в полный рост не встанешь, если только не сгорбится, но его палатка высотой в полтора метра устроилась по всем параметрам. В нее буквально запихали женщину с младенцем и двух детей, Лембит прекрасно понимал всю важность чисто психологического наличия хотя бы такой крыши над головой, как полотнище брезента. Это не под открытым небом ночевать зимой, тут ощущение дома появляется, что для каждой женщины необычайно важно. И устроилось там все семейство Тармо с немыслимым для нынешней ситуации комфортом — с убитых ливонцев содрали буквально все, вплоть до исподнего, ведь в их положении любая тряпка пригодится. К тому же эстонец, уже облаченный в одеяния убитого им секирщика, только затер кровь снегом, сбегал и принес суконный, подбитый овчиной плащ арбалетчика — тот его неподалеку бросил на снег. Лембиту отдал его женщине и детям, и кроме того вытащил из рюкзака свернутый в рулон плед. Также матери отдали одежду второго убитого талаба, которому болт попал в спину — женщина без всякой брезгливости быстро оделась, с видимым удовольствием — ее стал донимать холод. А вот шмотки кнехта, вполне цивильные, уже сам Тармо придержал, сказав, что можно их отстирать и привести в порядок.

Под лапами ели было сухо, и даже снега не имелось — густая хвоя не позволяла поземке разгуляться внутри убежища. Сгребли руками хвою и установили на ней палатку, кроме того на отдалении Тармо секирой нарубил лапника для подстилки, без оной никак не обойтись, земля все же промерзла. Но ему в комбинезоне можно спать хоть на снегу, а эстонцу не привыкать к подобным ночевкам, выдержит — мужик крепкий.

Одна проблема — сколько им тут дней ошиваться, промерзнут насмерть со временем, особенно младенец, ведь все зассыт, через пару дней ни одной сухой вещицы не останется. Пеленать в мокрые тряпки для грудного ребенка смерть неминуемая от простуды. И вторая беда — нет пищи, а у него в рюкзаке запас для одного на пару суток, а не для еще четырех голодных ртов на целую неделю, но то максимум — ведь если городище приступом не взяли, то возьмут в осаду, и вскоре, подготовившись, уже пойдут на приступ. И стоять у тына дольше, у крестоносцев нет возможности — до Пскова недалеко, всяко разно оттуда пришлют помощь — это селение приняло недавно русское покровительство, потому сюда определили на порубежный постой дружинников отрядец, что должен был контролировать всю округу. Так что у немцев с талабами есть только неделя, включая нынешние сутки, и не больше, а то и меньше на пару дней, во времени они серьезно ограничены…

— Похлебка сварилась, господин. Я поставила котелок со снегом на растопку. Горючий камень догорает, надо ставить новый.

От раскрытого полога палатки раздался тихий голос женщины — та вот уже полчаса вместе с дочерью, девчонкой лет двенадцати, вовсю хозяйничала на их импровизированной «кухне». Лембит извлек из рюкзака походную плитку на один брикет сухого топлива, хотя для большого огня можно поставить и четыре, но сейчас они в такой ситуации, что нужно экономить его со страшной силой, огонь разводить категорически нельзя, если учуют, смерть всем неминучая. Потому в миниатюрной плитке на рыбалке спасение — один маленький брикет кружку чая запросто вскипятит. Так что плотно набили снегом большой котелок, разжег плитку спичкой — глаза у аборигенов стали размерами с серебряные полтинники, непредусмотренные природой. Но не вскрикивали, смотрели молча с безмерным удивлением. Это христиане восприняли все как колдовство, а язычники за чудеса, тем более идущие им во благо. Подсветку организовали с фонарика с встроенным в него генератором — брат почему-то любил «жучки». На это дело отрядили девчонку — та осторожно, но с усердием принялась за дело, гордыней переполнилась, к лютой зависти маленького братца. Выловленных Лембитом еще в том мире окушков живо разморозили, почистили ножиком, отмыли снегом и бросили в котелок, как только снег растаял уже по третьему разу, и вода стала нагреваться. Когда водица закипела, то в котелок отправилось пшено — единственный пакетик, который оказался в рюкзаке. Все остальное Шипов сразу придержал — овощи вообще представляли немыслимую ценность, а супруга брательника к картошке положила два помидора (хорошо, что он только один схарчил), пару крупных луковиц и головку чеснока для ухи, а также сухой стручок тепличного острого перца. Шипов хотел его бросить к окуням, но как сообразил, какое кощунство совершит, сразу спрятал. Весь пакет с овощами завернул в свитер — нужно тепло, нельзя поморозить ценнейший посевной материал, который по своему весу намного дороже золота.

— Тс… шаги. Это мой муж возвращается, господин.

Женщина насторожилась, но тут же отмякла лицом, постаревшим и некрасивым. Но тут времена такие, что в тридцать лет уже пожившие тетки, в 13 лет замуж выходят. Лапы чуть вздрогнули, и под ними прополз в убежище Тармо, весь припорошенный снегом. И судя по довольной физиономии, с хорошими новостями. Ими сразу же порадовал:

— Вороги в осаду нашего городка сели, костры развели, дозорных выставили вокруг и много. В силе тяжкой сюда явились — их много, десять полных рук насчитал, и еще шесть. Три «брата» явились, со своими «копьями» и кнехтами. Арбалетчиков с десятка два, не больше, а то и меньше — темно ведь, а они лагерем уже встали. У талабов лучники есть, немного их, охотой занимаются, на сами луки худые.

Вот это было настоящее чудо — неграмотный эст не только сосчитал, но и сумел сложить полученную сумму. Но как разведчик в темноте оказался незаменимым — все рассмотрел, приметил — но так все окрестности хорошо знает. Одно плохо — километра до врага нет, тут притаится нужно, и сидеть тихо, как мыши под веником. Но ведь младенец в любую минуту заорать может, ребенку ведь не объяснить насколько это опасно. Остается надежда, что у женщины молоко не пропадет от перенесенной передряги, и не заболеет — но на всякий случай пакетик «шипучки» можно растворить в кипятке…

— Это лишнее, чересчур много, сами ешьте.

Лембит посмотрел на стальную чашку, наполненную жиденькой похлебкой. И половину вылил детям в миску, отправив пару окушков в крышку котелка супружеской четы, и повелительно кивнув женщине. Та опустила голову, смущенная такой заботой от человека, которого они сами признали господином. Ели молча, эстонцы старались соблюдать тишину и даже не чавкали — никто рта не раскрывал. Доев похлебку, Лембит вытер чашку хлебом, дети вдвоем съели быстрее его. И родители поторопились, правда, было заметно, что Тармо к рыбе не прикоснулся, только головы съел, все отдал своей Тийне. И что удивительно, деревянные ложки были у всех — эсты извлекли их из обуви, отдаленно похожей на унты.

— Всем спать, Кайса смотри за котелком, подкладывай горючий камень, — Лембит посмотрел на девчонку, та понятливо закивала. — Как вода закипит, меня разбудишь, я дремать буду. И это все — с утра мы в поиск уйдем по первому снегу — хорошо, что он снова пошел, все следы заметет. А вам здесь сидеть, и тихо — нас ждите…

Такие плитки незаменимы там, где костра не разведешь…

Глава 5

— Колька, Колька — ты как знал, брат, что я в такое нехорошее дело влезу. Словно чувствовал, или просто обленился и не стал мне рюкзак набивать, свое оставил, когда с охоты на дичь вернулся.

Лембит усмехнулся, вспомнив младшего брата. Второе предположение было более подходящим — боковые и встроенные карманы рюкзака брат никогда не наполнял перед выходом в лес или на озеро, там всегда находилось то, что предусмотрительный Калев считал для себя нужным. А к таковым относились не только медикаменты с перевязочными средствами, но и многое другое, включая иголки с нитками и «полтора» бинокля — небольшой «трехкратник», и один окуляр шестикратного бинокля, еще советского, что ему по возрасту в «отцы» годился — от деда остался в наследство. Прижимистый и экономный с детства брат любой вещице находил применение, а на его постоянную «запасливость» мать ворчала. Но так ведь и прав, когда всегда приговаривал — «идешь в лес на пару дней, бери припас на неделю». Потому сейчас в рюкзаке отыскались и совершенно бесполезные вещи, которые были бы очень необходимы, составляй они единое целое, а по отдельности даже не придумаешь, как их использовать, хоть тресни.

Вот что ему делать с непочатой коробкой капсюлей и десятком неснаряженных металлических гильз 32-го калибра?

Ружья нет, а порох появится не скоро, бог знает сколько лет должно еще пройти. Также бесполезен смартфон, на котором осталось всего треть зарядки батареи — еще день и все, «туши» экран. К ним можно добавить горсть мелочи с денежными купюрами, к тому же вышедшими из употребления еще в том времени, да к ним еще пачку сигарет — Лембит отродясь не курил, и не собирался начинать — «дыхалку» всегда берег, и здоровый образ жизни постоянно вел. Одно хорошо, что таких бесполезных вещей немного, самая малость, все остальные представляют в его положении «попаданца» немыслимое по нынешним временам достояние.

Отогнав из головы не нужные сейчас мысли, Лембит снова прижал к правому глазу «подзорную трубу», теперь уже не только рассудком, но и всей душой принимая новый для себя мир в самом его пакостном состоянии. И свой выбор он сделал импульсивно, и с точки зрения разумности 21-го века, неправильный, заняв абсолютно проигрышную позицию, ведь Ливония практически вся завоевана, а местное население подвергается насильственной христианизации. Со временем оно будет полностью покорено, частично онемечено, ведь нужны не только рабы, но и слуги.

Да, эсты еще язычники, только началось кровавое восстание, но оно будет вскоре подавлено, уже в следующем году, когда падет Юрьев и там погибнет князь Вячко. И все — рыцари вырежут всех недовольных, за век вырастет три-четыре поколения, и латыши с эстонцами потихоньку превратятся для немцев в своеобразных «илотов» древней Спарты. Так что если искать аналогии, то в истории найдется масса примеров.

Пристально разглядывая древнее городище эстов на невысоком холме, Лембит осознавал, что видит его в последние дни существования. Не сейчас, так чуть позже «меченосцы» его возьмут приступом и выжгут, истребив начисто все взрослое население — так они поступали со всеми непокорными селениями. Вполне рациональный подход — из упрямцев хороших и покорных рабов не выйдет, а потому во избежание будущего восстания таких туземцев лучше показательно перебить со всей жестокостью. И это действие неизбежно принесет страха в души других, которые хотят жить. А раз так, то покорятся новым завоевателям, что принесли сюда веру огнем и мечом, склонят перед ними головы. И встав на колени, уткнутся лбами в грязные сапоги своих повелителей, что мечом овладели их землями…

— Однако не сейчас, — пробормотал Лембит, — с наскока овладеть городищем не вышло, но вот завтра будут пробовать взять силой. А она у них изрядная, ведут себя совершенно уверенно.

Действительно — противника примерно полторы сотни живой силой, и может быть два десятка еще караульных и дозорных, находящихся вне зоны видимости. Так что Тармо не ошибся, правильно подсчитав неприятеля, все конные, но без «заводных», зато с санными упряжками. Вот только подавляющее большинство лошадок низкорослые, местные крестьяне обзаводятся в своих хозяйствах. Пусть крепкие и выносливые, неприхотливые в уходе и кормежке, но низкорослые, до верховых коней статью не подходят. Не кавалерия это, а скорее ездящая пехота, как раз тот род войск, что для набегов на соседей в этом болотно-лесном краю подходит.

Однако были там и другие всадники, пусть немного, чуть больше десятка, но они имелись, и сразу же бросились в глаза — кони высокие статью, крепкие, покрытые белыми попонами, на которых красным цветом изображены во многих местах кресты и ниже их мечи. Узнаваемая по истории эмблема призванных в крестовый поход римскими папами на «восточных» язычников и схизматиков западноевропейских рыцарей. И таких «братьев» было трое, но ведь за каждым следовали оруженосцы, что были вооружены не хуже — ведь каждый из них тоже мог получить заветные золотые шпоры. Пусть латников полтора десятка, но это силища неимоверная в эти времена, каждый сродни танку, и остановить атаку сразу всех вместе даже сотня ополченцев не могла. Да и что могут необученные военному делу мужики, они ведь даже строй держать не смогут. И как помниться, в столкновения с рыцарскими орденами эстонцы и латыши терпели поражения, с крайне редкими эпизодическими победами — как раз то исключение, что подтверждает правило. Та же участь постигла и пруссов, которые отчаянно сражались с Тевтонским орденом, хотя их сопротивление продлилось намного дольше, до полного истребления этого народа как такового.

Так что эсты оказались вполне разумными — получив кровавый урок, который им будет даден в следующем году, они покорятся, окончательно примут крещение, и выживут, меняя повелителей. А в двадцатом веке впервые обретут независимость, как и латыши, что уже полностью покорились. И пример перед глазами — две трети отряда этого крестоносного воинства составляют именно талабы, одно из племен латгальцев. И это расчет с их стороны — заранее встали на сторону победителя. Ведь присоединится к сильному вовремя, означает массу «плюшек», вернее «костей», что им перепадет от «барского стола». А как тут иначе — даже верных собак кормить положено, а то произойдет то, что случилось с одним из героев «Игры Престолов»…

— А ведь возьмут завтра городище, носа высунуть из-за тына не дают, со всех сторон обложили, — пробормотал Лембит, продолжая внимательно рассматривать стан крестоносцев. А те себя вели поразительно нагло — установили вблизи от тына бревенчатые стенки, разобрав строения возле городища, а то вообще собранные из жердей щиты, приставив подпорки. За ними прятались немногие арбалетчики в белых плащах и железных шапках, похожие как горошины из одного стручка на того парня, которого Лембит сегодня ночью зарубил в лесу. И через небольшие амбразуры вели стрельбу по мелькавшим за остриями тыны головам эстов, а то и по надвратной башенке, из которой пытались стрелять русские дружинники. Последних Лембит определил по железным коническим шлемам, а вот одеты они были не в косматые шубейки-безрукавки, а в полушубки, пусть и необычного покроя. Но было их немного, с полдесятка, возможно другие просто не появлялись на валу.

— Сколько твоих одноплеменников в городище, я имею в виду тех, кто может держать в руках оружие?

— Десятка три наберется, со стариками, кто в дряхлость не впал.

Лембит лежал под раскидистыми лапами ели, а вот Тармо со своим малым биноклем прикрывал подходы сзади, со стороны леса, иногда смотря в оптику по сторонам. Эст посчитал бинокль за очередное чудо, восторженно приняв его как данность необычайной силы могущественного кудесника, которым в его глазах являлся Шипов. Ведь утром он ему дал посмотреть чудные картинки с экрана смартфона — вся семья завороженно взирала на зрелище, не отводя глаз, с открытыми ртами.

— А дряхлых у нас нет. Они сами умирают, зимой на лед уходят, летом в болото. И старики, и старухи — от последних в голодный год всегда избавляемся, чтобы урожай больше стал.

Вполне простодушно ответил стоявший за спиной Тармо, и от его слов Лембита чуть ли не передернуло. Он по истории знал, что нравы у язычников были суровые, времена такие, но не ожидал что настолько жестокие. Но продолжать расспросы не стал, соскочил с темы.

— Как ты думаешь, что крестоносцы делать будут?

— Бревном с утра ворота выбьют — вон, его уже приволокли. А там створки вышибут и вовнутрь ворвутся — их дружинники и встретят в копья на завале. Воротины ведь подкрепили изнутри всем, что есть, думаю, и домишко, а то и не один уже порушили.

— Встретят в копья, говоришь?

Лембит усмехнулся — все же он читал литературу и хорошо знал, что ворота вышибают тараном, и арбалетчики с лучниками бьют по крепостным амбразурам, впрочем, здесь последних практически нет, кроме как на воротной башне, откуда несколько раз вылетали стрелы. И начинают комбинированный приступ с разных направлений, прикрываясь вот такими простенькими жердяными стенками. А через двухметровые заостренные бревна штурмующие перевалятся быстро, в стороне стана уже жерди собрали, лестницы из них вовсю мастерят. Народ умелый и мастеровитый, и видимо это занятие для него привычно — не одно городище таким образом разорили. Все заняты делом — у брошенных домов разделывают туши животных, на кострах вовсю варят похлебку и жарят мясо. Кроме нескольких сгоревших копен сена и соломы достались и другие — их щедро скармливали лошадям. Да, все верно — подкрепятся после марша хорошенько, силенок наберут, выспятся, и не станет городища — за час гарнизон вырежут, что сделать легко при тройном перевесе в силах. Эти свои мысли он тут же и озвучил эсту, и сразу выяснилось, что ни в чем не ошибся.

— Так оно и есть, господин. За день отдохнут от перехода, сожрут мою животину — вон пластают уже, — в голосе эста прозвучала жуткая ярость, но мужик тут же справился с нервами. — А утром разорят город, всех перебьют, а девок и малых в неволю уведут — так всегда происходит. Или вырежут, если из Пскова помощь подоспеет, или ратные люди из Изборска подойдут. А ежели русичи не успеют, то округу разорят, тут народа много зимует.

Лембит задумался — выходило, что нужно как-то затянуть штурм, ударить ночью, вызвать переполох. Возможно, на это рассчитывают и поселяне, дружинники должны пойти на вылазку, она хоть какие-то реальные шансы даст. Либо время затянет, и штурм перенесут на послезавтра. Но что они могут сделать вдвоем, с одним арбалетом — силы ведь никакие, по большому счету. Но страха в душе не было, он этой ночью исчез, вместе с предсмертными хрипами зарубленного им крестоносца. И Шипов пробормотал:

— Но ведь литовцы как-то отстояли свою независимость, и не раз псов-рыцарей били, и под Грюнвальдом весь Тевтонский орден чуть ли не подчистую истребили, вместе с магистрами…

Именно они и совершали крестовые походы на прибалтийских язычников…

Глава 6

— Стой, господин, то верховые, сбруя звенит…

Лембит от тихого голоса Тармо остановился как вкопанный — они возвращались к берегу озера, но дальней, круговой дорогой, несколько раз пересекая оставленные людьми и конями следы. Солнце подходило к полудню, и утреннюю разведку можно было считать удачной. Он собственными глазами убедился в силе отряда крестоносцев и талабов, и немощи закрепившихся в городище эстов и русичей. В его деревне хорошо знали это место, но никто там никогда не селился, но они мальчишками часто бывали там, вот только ощущения бывали странные — все считали этот холм могильником, и никто не желал там селиться. И видимо в этих легендах было большое зерно истины — там встретили свою смерть все жители и ратники псковского порубежья. Полегли все, а древнее городище исчезло с лица земли. Но так случилось со многими селениями язычников-эстов, лишь «большой кровью» удалось крестоносцам сломить сопротивление непокорных племен…

— И сани с ними, я их вижу… ой…

Тармо ойкнул, он прижал к глазам данный ему в пользование бинокль — поклялся всеми богами, что сохранит таинственный и волшебный артефакт. И сейчас явно увидел такое в просвете между елей, за которыми простерся луг с зимней наезженной дорогой, что голос мужика моментально изменился, каким-то по мертвевшим стал:

— Селение сестры моей Вилмы разорили — сено везут на санях, да коров гонят. Парней и мужиков помоложе связали, гонят, а девчонки лошадьми правят. Вон племянница моя Айно сидит, лицо посиневшее…

Шипов достал «подзорную трубу», прижал к глазу — пространство тут же «бросилось» вперед и «расплылось». Действительно обоз — несколько саней с сеном, одни с каким-то скарбом, коровенки бредут, пара лошадок. Мужики и парни, с полудюжину, связанные вереницей, на одной веревке, бредут, понурив головы. Тут все ясно — если не убили, то сопротивления, значит, не оказали, и судьба их определена до самой смерти жить им невольниками. А вот мужиков в возрасте, и баб, и детей малых явно побили, раз полоненные бредут с таким унылым и скорбным видом.

Да и что они могут сделать — их конвой сопровождает внушительный. Сразу бросился в глаза крестоносец на высоком коне, с открытым шлемом, со щитом, но без копья. За ним такой же, но лошадка поплоше будет, но и такую с деревенскими конями, на которых едут талабы, не сравнить — рысак, право слово, из-за моря привезенный. С ними трое в мохнатых шубейках, «подручники» из латгальцев. Еще парочка «союзников» рядом с пленниками держится, вроде как охрана, четверо замыкают колонну арьергардом. Одиннадцать человек, из них двое самые опасные — это очень много для двоих.

— Господин, наших выручать из полона надобно, ты ведь сможешь, ты вождь, вся надежда на тебя! Прикажи — все сделаю, надо будет — умру!

От горячечной речи Тармо его бросило в холодный пот. Нет, будь винтовка с оптикой, он бы перестрелял и латышей и крестоносцев без всяких трудностей, но с арбалетом такие вещи не пройдут, даже если в упор один выстрел сделает. При лунном свете он потренировался в ельнике, сделав несколько пробных выстрелов — без этого учения на разведку бы просто не пошел, нужно же определенную сноровку приобрести, навыки вспомнить. Ему доводилось стрелять из арбалета, но спортивного — хорошая штука. Но и этот не так плох оказался — прямой выстрел на полсотни метров, если в лоб целится — в горло попадешь, или в челюсть.

Одно плохо — прицела нет как такового, ни приклада. Убожеством не назовешь, он уже уяснил, что это смертоносное оружие. Но их двое против одиннадцати, будь «сайга» в руках можно было бы рискнуть, но арбалет перезаряжать десять секунд нужно, и то, поспешая — два выстрела успеет сделать, а потом его зарубят, ведь к ракетнице только четыре патрона.

Стоп-стоп…

А ведь это как раз и есть средство!

К выстрелам лошади крестоносцев явно не готовы, да откуда про такое знать и седокам. Алая вспышка произведет впечатление, воспримут как колдовство. Хотя, кто его знает, крестоносцы люди бывалые, а вот на латышей зрелище произведет впечатление, тут не зрелище для слабонервных.

— Буду метать в крестоносцев и талабов огненные шары, Тармо. Я тебе о них сказывал уже, сейчас воочию увидишь.

Лембит решился на драку, хотя раньше посчитал бы себя за конченного дебила. Это даже не идиотизм, а полный кретинизм с его убогим арсеналом на десяток врагов нападать. Риск не просто огромный, запредельный, но видимо в жилах заиграла «горячая» русская кровь, забурлила кипятком, чуть ли не срывая «крышку чайника». И в голову ударил бесшабашный хмель предвкушения схватки, где главной ставкой станет его собственная жизнь. А на таком кону можно и тряхнуть буйной головушкой, раз и навсегда решить по Достоевскому дилемму — «тварь ли я дрожащая, или право имею».

— Поступим так, Тармо, у нас есть четверть часа, устроим засаду. Здесь, прямо на дороге, больно ели хороши, густые!

«Холодная» эстонская кровь снова вытеснила русскую мощным «приливом», мозг заработал компьютером, по привычке делая расчеты, не столь далекие от технологии, как это может показаться. Камуфляжный костюм с такой же маской позволит ему повторить ночной трюк, благо тени падают как раз на эту сторону. Первый выстрел с арбалета в упор с десяти метров, тогда есть пятидесятипроцентная гарантия попасть в оруженосца — это самый опасный противник, его нужно «валить» первым. И выстрел из ракетницы на д головами лошадей, с надеждой зацепить второго крестоносца — тут гарантия снижается вдвое, до четверти. А там или перезаряжать арбалет, если кони взбесятся, или делать новый выстрел из ракетницы, зарядив второй патрон. Жалеть нужно их, истратить легко в стычке, а возместить потерю невозможно, пороха нет в этом времени. Но своя шкура намного ценней, если потребуется добавить паники в ряды противника, то стрелять следует не раздумывая. Арбалет поможет с короткой дистанции — защиты у талабов никакой, а кожаный доспех болт навылет пробьет, уже видел результаты попадания, а медвежья шкура вообще для него не препятствие.

— Будет грохот и гром, красный огненный шар, но не бойся, выскакивай из-за той ели, что вон стоит — напротив тебя как раз пленники будут. И копьем бей всадника, а дальше действуй, как знаешь, тебе виднее будет. И боевой клич кричи во все горло, пусть думают, что нас много. Эх, пленников бы как-то развязать, может быть нам помогут…

— Обязательно в драку полезут, я их знаю — все сражаться будут. Я развяжу их, и оружие у меня есть — я копья метать умею, на лося первый охотник. И медведя из берлоги брал…

— То зверь, а человек страшный противник. Но я надеюсь на тебя, беги, прячься хорошо. И помни — тебя не должны увидеть, а как гром будет, выскакивай и сражайся, да кричи громче.

— Все сделаю, господин, будь в надеже, — эст низко поклонился, и тут же исчез за елью, растаял в воздухе, что дух. Лембит вздохнул, и сосредоточился, успокаивая организм, а то сердце сильно заколотилось в груди. Тренировки сыграли свою роль, и он вскоре себя почувствовал в состоянии близком к предстартовому — мандраж потихоньку прошел, и руки трястись не будут. И хотя говорят, что в биатлон идут те, кто плох и на лыжах, и в тире, но сам он считал иначе — недаром биатлон появился как чисто военный вид спорта, где после долгого перехода на лыжах требуется метко стрелять. Жаль, что арбалет не винтовка, перезаряжается тяжело, но так его конструкцию можно значительно улучшить, нужен только хороший кузнец и доброе железо, а в этом времени все есть. Тогда будет и ложе с прикладом, и прицел, и прочие усовершенствования, нужно только время. А для этого нужно победить сейчас, обязательно одолеть врага, навести на него страха, а то крестоносцы ведут себя как хозяева на чужой земле…

— Еще чуть-чуть, чуточку…

Лембит спустил тетиву, она щелкнула, отправляя арбалетный болт в короткий полет. Он все сделал правильно, нервы не «вибрировали», дыхание задержал, да и позицию выбрал великолепную, стрелял с упора, используя толстую «лапу» у ствола. И достигнутый результат успел увидеть — болт попал прямо в красный крест на накидке, в верхнюю часть груди. И судя по тому, что вошел глубоко — пробил доспех. Так что выстрел сделан на «отлично», прямо в «яблочко», да еще с допотопного оружия. Правда дистанция как раз и была десять метров, самая лучшая, ближе только в упор.

Оруженосец откинулся в седле, но с коня не упал, хотя наклонился и стал спозать. Но то Шипов уже замечал краем глаза — он выстрелил из ракетницы, и уже в упор, целясь во второго крестоносца, а лошади как раз пару метров преодолели. И тут же стал перезаряжать арбалет, вставив носок сразу в стремя — заранее проведенная тренировка не подвела. Взвел тетиву, вскинул арбалет, вложил болт, одновременно оценивая ситуацию.

И сам удивился хладнокровию — он стал спокойным, что удав, словно играл в компьютерную игру и убивал там зомби, а не подставлял сейчас свою жизнь, неимоверно рискуя собственной шкурой.

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

Да, «свободы праздник», лучшего воинского клича, яростно выкрикиваемого Тармо, было не пожелать. А перед глазами все плыло, будто кадры происходящего снова стали показывать в замедленном темпе, в точности как случилось этой ночью. Но то объяснимо — слишком большой впрыск в кровь адреналина, причем в дозе, каковых у него раньше просто не было, даже когда был молод. И потому он успевал поймать взглядом все происходящее вокруг, и главное полет красного шара, который зацепил морду лошади, пролетел дальше и «вспух» в самом конце растянувшегося на проселочной дороге обоза. Вот только в сочетании с грохотом выстрела, последствия оказались отнюдь не такими, которые он ожидал. И не паника охватила завоевателей, а всеобщее смятение, а кони натурально взбесились, причем один из талабов вылетел из седла, словно камень из пращи.

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

Теперь заорал и сам Шипов, поднимая арбалет, и наплевав на благородство просто поразил в спину крестоносца, когда лошадь того бросилась между елок, не выбирая пути. А вот конь оруженосца неудачно скаканул, и упал на бок, забился. Пораженный в грудь хозяин шмякнулся об деревце — такого удара хватило бы для умерщвления, если бы он не был мертвым. А вот два латыша уже неслись прочь — их крестьянские лошадки показали невероятную прыть, и усмирить взбесившееся животное не смог бы опытный наездник, каковыми талабы вряд ли являлись по обычной своей жизни. Один из седоков сверзился с седла на полном скаку, причем неудачно — распластался на снегу сломанной куклой.

Шипов быстро перезарядил арбалет, снова оглянулся, и бросился на помощь эсту, яростно выкрикивая импровизированный клич в честь своего же имени. Тармо действовал решительно и смело, как клялся раньше — всадника у вереницы пленников он сразил броском копья, тот уже лежал на снегу, и сучил ногами — из живота торчало длинное древко. Второму охраннику тоже не повезло, хотя копье попало в коня и свалило его — тут сразу поверишь, что на «сохатого» эст охотился, ловок. А вот встать талаб не успел — на него обрушилась секира. И стрелять Лембиту было уже не в кого — арьергард удалялся на полном скаку прочь, лошади и седоки, потрясенные внезапным нападением с грохотом и вспышкой, спасали свои жизни…

Такими пришли завоеватели, что начали крестить язычников «огнем и мечом»…

Глава 7

— Ой, что будет — я собственными фанатиками обзавелся, глаза вон как горят. Нет, братцы, за свою свободу вы сами воевать будете, я вам тут не помощник, кхе… Руководителем придется стать, от этой должности уже не отвертеться, как же, теперь я метатель огненных шаров, колдун и чародей в одном флаконе, реинкарнация погибшего вождя…

Лембиту посмеивался про себя, прекрасно понимая, что то не больше чем нервная реакция на прошедший бой, «отходняк», как именуют подобное состояние те, кто побывал в драке или бою. Такое у него бывало в молодости, тоже приходилось драться, и в школе, и после ее окончания — «гопников» хватало на улицах, желающих отнять у тебя что-либо ценное. Тогда милицию не боялись, страна ведь только пережила «лихие девяностые», когда пальба в русских городах вовсю шла, а криминал в том же Питере настолько «распоясался», что про него фильмы целыми сериалами снимали.

— Уходить надо, господин, на болота — там наши спрятались, успели баб и детей увести. Сани туда пройдут, а если талабы нагрянут, то деревья подрублены, их сразу же повалят.

Тармо рухнул бы на колени, но Лембит запретил подобное преклонение для него, поставив проверенного эста во главе освобожденных мужиков — не самому же ими командовать. Отряд сразу же увеличился на полдюжины ратников — мальчишка лет двенадцати, два парня на пять-шесть годков постарше, и три мужика под «тридцатник», которых молодыми язык не повернется назвать — по здешним меркам люди зрелые, почтенные отцы семейств. Но так и живут до сорока, максимум пятидесяти лет — жизнь сейчас тяжелая, никакого комфорта и медицины.

— Надо уходить, — кивнул Лембит, соглашаясь, — крестоносцы погоню за нами отправят, как только беглецы стана их достигнут. Так что следует поторопиться, скотина и добро вам самим пригодится…

— Коров в лес отведут, спрячут там на время — тропа есть, к вечеру пригонят, господин. А мы на санях и верхами пойдем, так намного быстрее будет. К вечеру я возвращусь за Тийной и детьми, коней возьму. Сейчас нельзя — скоро талабы везде рыскать будут по следам, а там снег выпал, они искать не станут. А вот за нами обязательно погонятся, мстить станут.

Лембит только кивнул, прекрасно понимая ситуацию — искать и мстить латгальцы обязательно станут, еще бы, ведь в убыль из девяти своих они четверых могут записать, да с ними пару крестоносцев, что в глазах любого рыцаря потеря куда горшая. С убитыми врагами эсты уже «разобрались» — их голые тела валялись там, где настигла смерть. И это являлось отнюдь не мародерством, в привычном понимании этого слова — любая вещь в этом времени являлась ценным ресурсом, а оружие в их положении тем более. Так что убитых завоевателей обобрали до нитки, кроме того достались три лошади, включая мерина убитого крестоносца, оказавшегося достаточно спокойным, чтобы Лембит мог на нем поехать. Верхом ему приходилось кататься, но так, для развлечения больше, а вот навыки с детства имел — в то время в деревне еще была пара лошадок и мальчишки с нескрываемой радостью водили их в «ночное», да и верхом ездить доводилось. Так что на раскоряку ходить не будет, тем более путь не дальний — до болота, которое он отлично знал по прошлой жизни, всего семь верст отсюда, почитай рядом…

— Тармо, мы не отсиживаться сюда пришли. Нам воевать с «меченосцами» и талабами нужно, и не просто изгнать их, а тут истребить. Но сами сделать сие не в силах, не те у нас силы. Тут нужно с псковичами как-то договориться, с началом темноты в городище вестника направить, с посланием. А перед рассветом напасть с двух сторон, мы от леса, а они вылазку из городища должны сделать. Хоть и не сдавим в клещах, но в беспокойстве и страхе пребывать будут, когда огненный шар над головами увидят.

— Так и будет, господин, ты всех победишь!

— Иди, и смотри, чтобы все в порядке было. Вестника отбери, пусть воеводе все и расскажет на словах. И про шар огненный тоже — как они сигнал подадут криком, я небо светлее сделаю, пусть не пугаются. Самого толкового парня выбери, чтобы змеей был, ловким, на его юркость надежда. Потом сам поспи, и люди пусть едят и отдыхают перед трудами ратными — воины в силе должны быть, ночь трудная будет.

— Все сделаю, господин, скоро вестника отправлю.

Тармо низко поклонился, и вышел из дома, а Лембит только вздохнул, он полностью вымотался за эти прожитые с ночи часы в новом для себя мире. Суматошное выдалось времечко, что и говорить, очень уж сумбурное и с брызгами кровища во все стороны — он за всю свою прожитую жизнь столько не видел, а тут сам пятерых «завалил», пусть двух и случайно. И никакого сожаления при этом нисколько не испытывал — как ни странно даже удовлетворение, какое бывает от хорошо сделанной работы. К тому же «пресная» прежняя жизнь канула в лета, а нынешняя ему даже начала нравиться, хотя пришло осознание, что в какой-нибудь неудачный для него момент ему просто выпустят кишки, и подохнет, завывая от боли. И на медицину рассчитывать не приходится, знахари есть, что лечат травами, но больше иными «препаратами», в виде сухих лягушачьих шкурок или лапок, мышиного помета, улиток, медвежьей желчи и прочих «чудодейственных» лекарств. Читал в какой-то книжке, что от такого «лечения» людей «загибалось» гораздо больше, чем от отсутствия такой «помощи».

В общем, в такой жизни, все как в анекдоте — «несмотря на все усилия врачей, больной все же пошел на поправку».

— Господин, я вам кипяток принесла, как велено!

Девчушка с разбитым лицом, с заплывшими от синяков глазами, та самая племянница Тармо по имени Айно, принесла от очага большую глиняную кружку, в которую налили вскипевшей воды из котла. Девчонку приставили к нему как служанку, хотя и в доме для нее постоянно находили дело. Тут на болоте были выстроены пара таких чисто эстонских строений — невысокие, примерно по грудь бревенчатые стенки, и высокая крыша, накрытая снопами соломы или вязанками тростника, которого тут уйма. Внутри как бы три отсека — жилой с торца, самый большой, тут стояла печь без трубы, топилась «по-черному» — дым уходил вверх, в отверстие. Вдоль стен набросаны на жердяных полатях охапки той же соломы или сена — на них спала вся та прорва народа, что оказалась на островке, к которому вела извилистая гать. Жить летом тут было невозможно, в такой сырости люди и скотина просто бы передохли. А вот зимой условия становились чуть лучше, и с наступлением холодов крестьяне из всех селений свозили сюда часть припасов, пригоняли скотину, собирались гурьбой под почерневшими изнутри крышами.

Все дело в страхе — зимой, вот уже несколько лет в подряд, приходили отряды крестоносцев, пытаясь острым железом, несущим смерть, покорить строптивых эстов. А здесь для них было вполне надежное во время набегов укрытие, куда более надежное, чем невысокий тын большого городища на берегу озера, правда, маленькое по размерам, на сотню человек, не больше. Но так и не жить тут люди собирались, нужно было только отсидеться какое-то время, пока завоеватели будут бесчинствовать в округе. Гать перекрывали два бревенчатых сруба, набитых камнями, с воротами из плотно пригнанных жердин, причем бревном их не вышибить, развернуться воинам негде. А будут топтаться на месте, ноги по колено в жижу уйдут, люди насмерть застынут, а зимой это неминуемая смерть от горячки. Даже сейчас, внутри дома, в нем сыро, и постоянно растопленная печь хоть немного высушить помещение не может. К тому же с другого торца дома загон для содержания скотины — для самого Лембита вонь стоит неимоверная, а местные привыкли — пусть в дерьме и в болотной жиже, зато живые. Посередине дома вроде разделительной клети, там вроде гумна, для соломы, сена. Зерна и прочих припасов, и там спят мужики — условия жесткие. Но тепло от большой печи все же доходит, К тому же запас дров тут изрядный заготовлен, на самом болоте только чахлые деревца растут, и то местами, лес по краям начинается.

В его времени об островке уже не знали, болото его полностью поглотило за прошедшие восемьсот лет. Так что в памяти односельчан ничего не отложилось о нынешних временах, жестоких и страшных, где люди ежедневно могут стать жертвой смерти, и не важно, в каком облике она явится к ним — как болезнь, или в виде разящего меча крестоносца…

— Вот кипяток, господин, я его принесла.

Лембиту отвлекся от мыслей — девчонка стояла перед ним на коленях, и держала на вытянутых руках кружку. Шипов чуть ли не сказал ей «спасибо», но вовремя осекся, понимая, что в его нынешнем статусе он никого не должен благодарить, ибо служение есть долг. Все состоят в определенном положении, которое обусловлено самим укладом жизни, а он сейчас «военный вождь», к тому же одержавший победы, и еще имеющий в их глазах облик «чародея», метателя грома и огненного шара. И носящего имя «Праздника Свободы», то есть того самого мессии, что спасет народ эстов от явившихся из-за моря завоевателей с крестами и мечами. И что характерно — его признали и призвали охотно, совершенно добровольно, потому наделили на период войны практически неограниченной властью.

Так что суетящиеся по дому женщины даже говорили вполголоса, чтобы его не побеспокоить, дети не играли, старались помогать взрослым, и даже несколько младенцев спали, а не устраивали «концерт». Да и место ему отвели самое лучшее, набросали на солому несколько выделанных шкур. От больших камней печи ощутимо шло тепло, и сейчас Лембит отчаянно боролся со сном, понимая, что тот его вскоре сломит. Но хотелось попить кофе, и он дождался кипятка, хотя на его поверхности в кружке плавали жировые пятна с характерными маслянистыми разводами. И хоть от природы мужчина был далеко не брезгливым, но не сейчас.

— Сюда вылей до половины, аккуратно.

Шипов достал из бокового кармана стальную походную кружку, пить из немытой посуды было чревато — хоть и кипяток внутри, но на краях неизвестно какие микробы обосновались, и сколько людей из оной посуды пило. А так все свое, да и вещица у него вполне статусная — он заметил, как женщины и дети уставились на кружку внимательными глазами, хотя все старательно демонстрировали, что им это зрелище нисколько не интересно. Зато когда он достал из нарукавного кармана блестящий пакетик кофе, того самого, где «три в одном», глаза зрителей буквально вспыхнули неутолимым огнем любопытства, которому не только одни кошки придаются.

— Хорошо, столько достаточно.

Девчонка от усердия кончик языка высунула, но не пролила кипятка. Шипов аккуратно надорвал пакетик и высыпал смесь кофе, сухих сливок и сахара в кружку. Достал собственную ложечку и перемешал напиток в кружке. Подумал немного, и протянул пакетик девчонке, что сегодня в одночасье потеряла всю семью — отца и мать и трех братьев сегодня убили крестоносцы, причем жестоко, вспоров животы. Мужчины пытались сопротивляться, но их захватили спросонок. А мать бросила в ворвавшегося талаба камень, а такая непокорность моментально карается смертью. Айно же не стали убивать — по местным меркам даже четырнадцатилетняя девчонка является вполне взрослой, а покорные рабыни всем господам нужны. А потому с первых минут прибегают к побоям, стремясь подавить волю к сопротивлению и возможное непокорство владельцу.

— Возьми, он твой.

Шипов протянул пакетик, но девчонка взяла этот «фантик» как величайшую драгоценность, но не стала рассматривать, а вполне учтиво спрятала, и, наклонив голову, тихонько произнесла:

— Благодарствую, господине, я ваша и в жизни, и в смерти.

На странную интонацию в голосе девчонки Лембиту не обратил внимания, но судя по ошеломленным лицам женщин, что-то было воспринято им не так. Будто какой-то ритуал случился, но думать над этим Шипов не хотел, да и не смог бы по большому счету — выпитый кофе дал совершенно противоположный эффект, и он буквально «рухнул» в пучину сна, успев отдать недопитую кружку девчонке, иначе бы уронил…

Глава 8

— Воевода, к тыну эст подполз, парень, местный, родич старейшины. Говорит, что с важной вестью послали от князя своего.

— Какого князя⁈ Давай вестника сюда, поговорим.

Воевода Всеслав Твердятович с удивлением посмотрел на десятника Кукшу — сказанные тем слова его сильно поразили. Дело в том, что никогда старейшины эстов «князьями» не назывались, знали свое место, ведь никто из русских князей с ними на равных бы и не заговорил. Ровня ведь наместнику княжескому, что от его имени городом владеет и там воеводой сидит, порубежье охраняет. Был один князь у эстов, Лембиту, правитель Саккалы, тот как-то смог восемь лет тому назад язычников из большей части земель объединить, вот тогда его князем и объявили. Однако у Имеры вывел ополчение свое на «крестоносное» воинство, и жестоко разбит ими был, и двойной перевес в людях малым оказался — не шесть тысяч нужно было в поле выводить, а все двенадцать. Тогда бы крестоносцев с их прихлебателями остановить бы удалось, вот только сей «князь» в гордыне своей решил без псковичей на ратное поле выйти. А мужики с кольями и рогатинами удара латной конницы не выдержат, один рыцарь с копьем полусотню местных ополченцев разгонит.

Сражение было жестоким, впервые атаки рыцарской конницы были отбиты, а союзные ордену латыши опрокинуты на фланге. Еще немного и «крестоносное воинство» побежало бы, бросая оружие, будь у Лембиту хотя бы сотня русской кованной рати. Удар в копья даже одной сотни всадников в кольчугах смял бы расстроенных отступлением «воинов Христовых», опрокинул рыцарское построение, растоптали бы бегущих ливов. Именно русичей поджидал Лембиту, надеясь именно на тяжелую конницу, что не раз с успехом противостояла рыцарству в схватках.

Но не прислал Псков своих дружинников, сцепившись в который раз с новгородцами — «старший брат» по своей привычке попытался в очередной раз «урезать» права «младшего брата». Да и на Лембиту была давняя обида — он, когда в силу вошел, разорил земли талабские, а старого князя огнем спалили, выпытывая, куда тот спрятал свои богатства. И сыновья умученного князя затаили обиду не только на эстов, но и на сам Псков — ведь от него они приняли крещение, став православными. Но не пришли на помощь племени псковские дружинники, «господе городовой» не до несчастных латгальцев было. К тому же эсты сильнее талабов, их было куда больше, так что выбор псковского боярства казался вполне разумным в тот момент. Вот только «выгода» всегда есть первейший враг «совести»,

Вот это и привело к тому, что талабы «перекрестились», отправили послов в Ригу к епископу, и попросили защиты у «братьев Христовых». А те и рады — получили еще одного надежного союзника, да какого — единственное племя, что приняло православие схизматиков, и теперь отринуло эту ересь. Предательство талабов потрясло псковских бояр, а отказ впредь уплачивать дань привел к затяжной войне, только теперь русичи помогали эстам в стычках с талабами, а не наоборот, как бывало раньше. Да и сами не оставили талабов в покое, отправив отряд за «невыплаченной» данью. Но «перекрестившиеся» латгальцы нанесли поражение псковичам, многие из которых попали в плен и были освобождены по настоянию «меченосцев», которым в этот момент показалось невыгодным обострять отношения с Псковом. За спиной последнего стоял Новгород, а от объединенного войска рыцари уже потерпели горестное поражение в бою у Медвежьей Головы.

Вообще до появления крестоносцев именно новгородско-псковские отряды постоянно ходили в земли за Чудским озером на «воинский промысел», противостоять их хорошо вооруженным отрядам эсты зачастую не могли, их земли подвергались разграблению. С эстами псковичи долго и успешно сражались, всячески примучивая к постоянной выплате дани. Те приходящим с востока отрядам сопротивлялись, как могли, но силы были неравные, русичи давили хорошо вооруженными отрядами, в доспехах, с мечами и боевыми луками. Противопоставить такому оружию было нечего, охотничье снаряжение годится на зверя, но никак не на «ратного» человека.

Основанный русичами на реке Омовже городок Юрьев стал опорным пунктам, откуда могли дотянуться прямыми клинками мечей даже до самого крайнего уголка эстонских земель. Однако ничто не сближает недавних врагов, как появившийся у них двоих более страшный, и крайне серьезный противник, и это были «меченосцы», прочно обосновавшиеся в основанной епископом Риге. Именно «пришельцы» в белых плащах стали потихоньку подминать под себя земли окрестных племен ливов, латышей, латгальцев. И с непременным успехом, натравливая одних на других, ослабляя сильнейшего поддержкой слабейшего, и за двадцать лет покорили всю Ливонию, захватив земли даже двух русских княжеств на Двине, «подручников» Полоцкого князя, который поздно осознал опасность такого соседства.

Зато эсты живо поняли, что их ждет в самом ближайшем будущем, и кто главный их враг. Однако осмысление и переоценка ситуации были сделаны поздно. Ведь всего десять лет тому назад, они совершили набег на псковские земли, когда русичи схлестнулись с «меченосцами», и получили удар в спину. И потому Лембиту не получил помощи от Пскова, войско его было разгромлено, треть эстонцев начисто истреблена крестоносцами, что не давали милости побежденным. А самому «вождю эстов», что пытался найти спасение в бегстве, раздраженные гибелью в сражении своего «князя» Каупо, ливы отсекли голову и отправили ее в дар епископу.

Поражение под Имере покончило с независимостью эстов, они приняли владычество крестоносцев, младший брат погибшего старейшины Саккалы Уннепевэ признал власть рижского епископа. Почти все эстонские племена покорились «крещению», и стали платить не дани, а постоянно взыскиваемые с них налоги, что оказались жуткими поборами в сравнении даже с тем «пожилым», что раньше выплачивали русским.

Сохранили независимость только эсты с острова Сааремаа, отчаянно сопротивлявшиеся поработителям, и даже наводящие на «меченосцев» ужас. Да еще остались самостоятельными юго-восточные земли Унгавии, иначе Уганди, по реке Омовже, с градом Юрьевым, в которую «меченосцы» не вторгались. Рига пока соблюдала «мир» с Новгородом и Псковом, усвоив «урок» после злосчастного для «Христова воинства» поражения у Медвежьей Головы, которую сами эсты именовали Отепя, а тевтоны переделали Оденпе.

Зато появились другие завоеватели — датчане, которые высадились в Ревеле, взяв тамошних эстов под «защиту», и потихоньку приводя под свою руку все земли на северном побережье. Напрямую пойти на войну с датским королем «меченосцы» не рискнули, они ведь не имели флота, а выход в море из Риги мог быть легко перекрыт датскими кораблями. И тогда все — не будет притока новых крестоносцев, которых возбуждали в европейских городах рассказами о богатых языческих землях, где каждый из рыцарей может получить обширные угодья с покоренными рабами, смирившими свою кровожадность. И «охотно» принимавших христианскую веру, в отличие от магометан в Палестине, которые там сражались вот уже больше столетия с невиданным ожесточением, изгнав христиан из Иерусалима.

И вот месяц назад по всем покоренным землям эстов, сразу после Рождества полыхнуло всеобщее восстание. Население снова обратилось в язычество, медные крестики срывали с шеи, дома тщательно отмывали от «скверны», с попавшими в плен живыми датчанами и германцами поступали жутко, сжигая на кострах и всячески умучивая, изощренно, чтобы христиане выли от боли и жутко страдали до прихода спасительной смерти. В Вильянди, где «меченосцы» уже успели возвести мощную крепость из бревенчатых срубов, восставшие ночью коварно перебили спящий гарнизон, принеся всех пленников в жертву. Уцелело несколько знатных тевтонов с братом епископа, которых вовремя взяли в заложники, иначе бы их растерзали. Лишь немногим удалось спастись, хотя беглецов со всем рвением ловили, и горе было тому, кто попадал в руки свирепых язычников живым.

Эсты вершили месть, которая казалась им праведной!

Снова собрались старейшины почти всех земель, вот только не было между ними согласия — все прекрасно понимали, что произойдет летом, когда крестоносцы соберутся с силами. И отправили послов не только в Псков, но и в Новгород, обещая признать их власть, и заранее давая согласие, что всю взятую добычу разделят пополам. Причем, сразу же, еще до начала войны с орденом. А такое означало только одно — желание «разделить добычу» символизировало одно — эсты признавали русские города своими покровителями. Вот тут бояре двух городов впали в неимоверный соблазн, однако начинать большую войну с крестоносцами было страшно, все прекрасно понимали, что тем сразу подойдет помощь, ведь православных католики считали за еретиков. Потому послов эстов с их «обильными дарами» отправили во Владимир, к великому князю Юрию Всеволодовичу, и тот дал согласие на помощь, решив отправить своего младшего брата Ярослава, что княжил от его имени в Новгороде, с владимирскими и суздальскими полками, к которым должно будет присоединиться новгородское и псковское воинство. Неделю тому назад с вестью о том в Псков к князю Владимиру Мстиславовичу прискакал гонец, и бояре начали энергично ему содействовать, понимая, что упускать столь выгодный момент никак нельзя.

Вот только сил в княжеской дружине было маловато — сотню воеводы Варемара отправили в Вильянди, для поддержки восставших эстов, еще полусотню в Изборск гарнизоном, и полторы сотни остались в Пскове с князем. Еще чуть больше сотни собственных дружинников собрали псковские бояре, их рассылали в «сторожи». Ополчение решили не созывать, к чему делиться с ним добычей. Лишь по весне собрать «охочих людишек» в «судовую рать», и как сойдет лед, двинуться по озерам, зайти в Омовжу и занять все земли Унгавии, окончательно утвердившись в Юрьеве, полностью подведя его под руку не псковского, а новгородского князя, как бывало и раньше.

Именно поэтому Всеслав Твердятович оказался здесь, на берегу озера, совершая объезд всего с двумя десятками дружинников, выехав из Изборска по княжескому приказу. Лучше выполнить просьбу новгородцев, чем ссорится с ними без нужды. Тут на границе с Унгавией он должен был заключить соглашение со старейшиной эстов, вот только попался в ловушку — никто не ожидал, что рыцари призовут вассальных талабов и начнут столь энергично действовать. И на помощь нет надежды — в Изборске, в Труворовом городище остались только три десятка дружинников из его полусотни, и в поле биться они не выйдут, дабы городок не разорили. А потому он отправил две пары вестников — из четверых хоть один домчится до Пскова, и князь отравит сотню на выручку, но скорее сам ее приведет, воитель он известный, уже много лет рыцарям взбучку дает. Хотя когда «котора» с боярством наступила, под покровительство рижского епископа с семьей и людьми ушел, свою дочь замуж там за его родственника отдал, и сына оженил, удивив всех.

Но то дело княжеское, не ему о том думать, и воевода Всеслав посмотрел на подведенного эста — совсем еще мальчишка, хотя храбр, этого от него не отнимешь, раз решился в сумерках в городище пробраться. И ведь сумел как-то проползти, хотя вокруг крестоносцы стоят, и всего в двухстах саженях нагло станом встали. С наскока крестоносцам ворваться не удалось, успели дозорные упредить, хотя одного дружинника до смерти побили. Заперлись в городище, успели, и эсты в него сбежались, прихватив скарб и пригнав почти всю скотину. А кто не замешкался, тот погиб — вон, лежат на снегу тела, уже обобранные. И крестоносцы веселятся, жрут мясо и отсыпаются, только арбалетчики почти под самым тыном стоят, выцеливают оплошавших. Один из его ратников уже получил болт себе в грудь, что кольчугу пробил как мешковину. У него осталось всего полтора десятка ратников, и то вместе с ним, да холоп Тишка, что тоже меч в руки взял, старый его пестун. Да эстов почти четыре десятка, только настоящих воинов из них полдюжины, с мечами и кожаных доспехах, двое с луками. Мало, очень мало — всех вместе два десятка и еще пара — не удержать городище.

И то, что произойдет завтра, воевода, как никто из русичей и эстов понимал — с утра выбьют ворота тараном, зря ли щиты так близко пододвинули. И пойдут на штурм со всех сторон под прикрытием арбалетчиков. И зазря они тут все свои головы сложат. Ночью придется на прорыв идти — ворота открыть и в конном строю пробиться к озеру, а там по льду дорога до Пскова открыта. И не догонят крестоносцы, мало у них добрых коней, а талабы одоспешенным дружинникам не проблема — смести с пути недолго, а там стрелами забросать, да повыбить.

Вот только будущий позор Всеслава Твердятовича не на шутку устрашал — послан порубежье охранять, и первым сбежал, врага увидев. Княжескую опалу не переживет, землицы лишится, а псковичам он не «свой», и никогда им не будет, даже если голову сложит за град. Так что рубиться ночью придется — атаковать в конном строю, добраться до рыцарей, пока те на коней не сели, и побить их. Тогда, возможно, на приступ могут и не пойти, без «братьев» оставшись, а там и от Пскова помощь подоспеет…

— Тебе воевода, слова князя нашего Лайне-Лембиту передаю, — паренек явно весточку заучил, многократно повторив ее. — «Как закричите ночью на вылазке мое имя, то небо алым „греческим огнем“ освещу — недолго гореть будет. И со своими воинами нападу от леса — и сразу гореть будет то, что этой ночью сгорело. Видно будет своих, и чужих, и меч вам в руку».

Паренек выпрямился, и стало ясно, что слова передал в точности. Воевода только покачал головой — его смутили слова о легендарном «греческом огне». Эсты о нем просто не знали, а тут такое…

Глава 9

— Бедные мои соотечественники — в домах, ставших музеями все красиво и чистенько, а в реальной жизни сплошные безобразия. С принятием христианства культура заметно прогрессировала, хотя язычество, по большому счету никуда не делось, оно просто спряталось, второй натурой стало.

Лембит проснулся, как и рассчитывал — трех часов сна ему вполне хватало. Вроде бы привык к дурному запашку, но скорее устал настолько, что организм не стал придавать значения, хотел выспаться. А вот пробуждение оказалось тошнотворным — он снова стал чувствовать пропитавшие все и вся миазмы, которые даже печной дым, что зависал пеленой над потолком, не мог толком приглушить. Сплошное амбре, а не воздух, невероятный «букет» с запашками болота, тухлятины, перемешанного с землей дерьма, вечной сырости и прочих «ароматизированных добавок», которые и определить нельзя. В общем — жить в раннем средневековье не рекомендуется.

А вот люди не грязные, что такое баня прекрасно знают, и лохмотья не носят. Даже в сумраке было различима вышивка на одеяниях, а серое домотканое полотно рубах явно стиранное многократно, иначе бы давно превратилось в черное по цвету. Интуитивно понимают, что без мытья тела и стирки давно бы от вшей чесались, да вымерли бы всем скопом на своих болотах. Ведь Эстония даже в 21-м веке, несмотря на проведенные обширные работы по осушению, территория на треть из болот и заболоченностей состоит, а сейчас явно половина, никак не меньше. Однако постоянная жизнь на них чревата большой смертностью, особенно детской. Выживают только сильнейшие, и то только для того, чтобы их прирезали завоеватели.

— Вот и все — вопрос о власти стоит ребром, и в сторонке отсидеть не удастся. Если удастся улучшить жизнь, а такое всегда заметно, то народ ко мне примкнет — и путь для прогресса открыт будет…

Пришедшая в голову и на язык мысль была настолько безумной, что Лембит захохотал, и этот нервный смех разбудил его окончательно. И сразу же ощутил, что ногам тепло — он ведь снял сапоги и перед сном и пропревшие носки — тонкие из хлопка и толстые шерстяные. Пошевелил пальцами, к ступням словно пышущую жаром грелку приложили, мягкую, и вроде как живую, к тому же издающие звуки.

— Ты уже проснулся, мой господин? Сейчас принесу твое «питье», оно теплое. И обую тебя, княже — твои сапоги просохли.

Лембит увидел над собой лицо Айны, потом ее всю — поднявшаяся девушка уже заправляла рубашку, успел заметить белую кожу и пупок. В голове тут же щелкнула догадка — так вот кто, оказывается, грел ему ступни, прижав их к своему животику. И обращение к нему изменилось — не просто «господин», но «мой» — а такая весьма почтительная обмолвка о многом говорила. Выходит, что дав ей «фантик» в виде пакетика от кофе, он сделал предложение вступить к нему на службу, а девушка, приняв его дар, согласилась служить преданно, раз голые ступни собой грела. То-то у всех женщин глаза в чашки превратились, когда на торжествующую девчонку посмотрели. Но да ладно, раз не «мой муж» назвала, то вообще хорошо, а так как он никакой ни князь, а самый натуральный самозванец, то свитой обзаводиться надо, без нее по нынешним временам «господину» никак не обойтись, ведь известно, какую и чью роль она должна играть.

— Вот твое «питие», мой господин, испей.

Пока мужчина размышлял, сидя на медвежьей шкуре, девчонка уже метнулась к печи, сняв с камня его кружку с недопитым кофе, как он помнил, но прикрытую какой-то дощечкой. И тут он удивился не на шутку — девушка чуть отхлебнула из кружки, действительно отпила, причем нарочито демонстративно, и что значил сей ритуал Шипов так и не понял. Но возмущаться не стал, даже неудовольствия не выразил — явно ведь не просто так все делается. А вот кофе был пусть не кипяток, но вполне горячий — видимо, специально не давали остыть, заботливо поставив на горячие камни. А пока пил, Айно снова метнулась к печи, и тут он заметил, что на приставленных камнях развешаны его носки и стоят сапоги. Несказанно удивился, когда девчонка, встав перед ним на колени, стала надевать выстиранные, действительно выстиранные носки (ведь «колом» должны стоять и дурно пахнуть), мягкие и теплые, ему на ступни. А там дошла очередь и до сапог, из которых девушка стала вынимать обычное сено — так обычно делают во время просушки обуви. Выходит, служанка ему попалась очень заботливая и самостоятельная, не ждет от «начальства» постоянных «ценных указаний», а действует по собственному разумению и врожденной практичности. Так что следует, как говорится, «посмотреть», ничем не выражая своих эмоций, как свойственно феодалам по отношению к зависимым от них людям. И Лембит поймал себя на мысли, что в его времени «спасибо» не говорят стиральной машине за произведенную работу, или роботу-пылесосу за постоянную уборку. Тут такое же отношение, и если он выразит обычные чувства, то это неизбежно скажется на его «рейтинге». И если и стоит выразить благодарность или дать подарок, то нужно перед этим трижды хорошо подумать.

Восемьсот лет разницы в восприятии мира — это очень много, настоящая культурная пропасть, бездна под ногами!

Тем временем девчонка старательно его обула, снова метнулась к печи — снующие там женщины весьма почтительно передали ей глиняную чашку с большим куском отварного мяса, от которого шел пар. Теперь ситуация прояснилась окончательно — лучший «ломоть» феодалу, причем отдельная от всех трапеза тут прямое следствие, само собой подразумевающееся. Хватать руками жирный и горячий «кусман» Лембит не стал, отстегнул «липучку» от нагрудного кармана и достал завернутую в салфетку стальную вилку. Затем вытащил нож, и с их помощью живо разделал мясо на небольшие кусочки. И принялся аккуратно поедать почти несоленое мясо, стараясь не заляпаться жиром. Вот тут все на него оторопело взирали, правда, стараясь сделать это незаметно. Зрелище для соплеменников явно необычное, такое поведение за «столом» (хотя откуда здесь привычные столы) непринято, но этого он и добивался, «расставляя все по своим местам».

— Так, панибратство тут не допустимо, каждый знает свое место, — пробормотал Лембит, дожевав очередной кусочек. — Теперь остается узнать, «чье место» я по недомыслию сегодня занял.

На вопрос ответа не было, и хотя хотелось кушать, он не стал доедать мясо, мысленно посетовав на отсутствие перца и соли, и собственной чистой тарелки — все же брезгливость никуда не делась. Вытер нож, вилку и кружку сеном, затем протер свои вещицы салфеткой, и все распределил по карманам. И вовремя, тут же в дом вошел Тармо, низко поклонился.

— Мой господин, пришли ливы, хотят в твоей дружине сражаться. И люди собраны, вестника в городище я отправил, слова твои он заучил.

Шипов снова уловил странность — «мой господин» у Тармо прозвучало как-то привычно, словно тот сделал свой выбор, определился. Однако теперь нужно заниматься делом, с которым он был знаком только по книжкам и фильмам. Вот смеху-то — «малев» переводится именно как «дружина», и к нему пришли какие-то ливы, хотя в его времени этот народ практически исчез, и нет природных носителей их языка, который изучают лингвисты только в университете в Тарту. А вот названия от практически сгинувшего народа остались — Ливония, Ливский Берег и прочие.

И нет никакого удивления — полностью были истреблены и насильственно ассимилированы пруссы, зато Пруссия, уже германская по своему этническому составу, вошла в историю!

Шипов поднялся с «обжитых нар» (чур-чур, мысленно перекрестился, хотя от них, как и от сумы не отвертеться, если судьбой предназначено), и вышел из дома через дверь, согнувшись в три погибели. Весьма функциональный проем — и тепла наружу меньше уходит, и любому врагу, кто попытается вовнутрь прорваться, сгибаться тоже придется. И как следствие, подставлять под удар сверху, с размаха, а такие самые сильные, свои шею и затылок с соответствующими последствиями для организма.

— Ох, мать вашу, как дышать приятно…

Глотнув чуть морозного воздуха, Лембит моментально почувствовал легкое опьянение с нешуточным потрясением — дышать стало неимоверно легко и приятно. И только сейчас он осознал, какая антисанитария царит в жилищах эстов, если сейчас глаза на лоб полезли и надышаться кислородом не может. Усмехнулся — в его времени все пропитано промышленными отходами и «достижениями», загажены окрестности городов, климат на планете изменяться стал. А тут дышать можно полной грудью и пьянеть, вот только в таких домах жить категорически противопоказано, по крайней мере, ему уж точно. Пусть лучше обычная банька временным жилищем пока станет, но правильней будет дом нормальный построить, со стеклянными окнами, и печь с трубой сложить, чтобы топить ее «по белому», да и полы из досок настелить, грязь лучше не месить. И тут же перечень предстоящих работ и новшеств тут же стал добавляться новыми пунктами, и Шипов, мысленно охнув, предпочел «отключить» в мозгу эту «опцию». Тут как нельзя лучше выражение подходит — работы непочатый край!

Отдышавшись, вернее надышавшись чистого воздуха, Лембит внимательно окинул взглядом городище — людишек явно прибавилось, как и лошадей, причем оседланных. Последние стояли везде, и лопали отнюдь не сено — некоторым, что были покрепче статью, на морды навесили торбы с овсом или ячменем, а это одно свидетельствовало о том, что то боевые кони. Но таких даже десятка не насчитывалось, это он понял сразу, и стояли они наособицу. И седоков сразу опознал — ливы, о которых говорил Тармо. Те же эсты по виду, только в отличие от них вооружены куда лучше — на кожаных куртках железные пластины, точно такие же на шапках и сапогах, большие луки, стрелы в колчанах, округлые щиты. И главное — нормальные мечи на поясе, не длинные кинжалы, а это однозначно свидетельствует о том, что люди служивые, и в боях побывавшие — лица в шрамах, глаза цепкие, смотрят сурово, с подозрением. Это не крестьяне, вполне профессиональные воины, для которых убить врага в бою такое же ремесло, как для крестьянина выращивать зерно, а для рыбака плести сети и ловить неводом.

Да и недоверие, если оно и будет, то обусловлено — тут Лембит вполне понимал их. Ведь стоит такой весь в зеленом «господин», меча нет, доспехов тоже, уверенный такой и на голову выше. Вот только вряд ли эсты о его «подвигах» молчали, о таких «фокусах» рассказывают сразу, и никто из очевидцев не удержится, чтобы для «красочности» изложения деталей от себя не добавить. Христиане бы его сразу на костер поволокли как колдуна и чародея, но тут язычники, им чудеса на веру принимать приходится. И чем они выразительней, тем сильнее тот, кто ими обладает.

Старший из ливов, но не по возрасту, по уверенности, сделал шаг вперед, низко поклонился, и сразу же «взял быка за рога»:

— Княже, люди говорят, что сами видели, как ты огненный шар в крестоносца метнул с силой неимоверной?

Говор определенно эстонский, но иной, понять можно, как финна или карела, но трудно. Похожим наречием говорят на Сааремаа, именно так глотая слова, будто на лодке в шторм пытаются друг до друга докричаться. Так что если он лива понял, то и его поймут, только говорить нужно спокойно и раздельно, отделяя слова. И чуточку свысока, чтобы уверенность почувствовал, ведь все предельно серьезно, какие могут быть шутки.

— Ночью увидите, как я его в небо метну, и станет светло, но и не как днем — просто на пару десятков биения сердца тьму хорошо осветит, — спокойно ответил Лембит на заданный ему почтительный вопрос. И нашарив зажигалку, которая оказалась в рюкзаке и «перекочевала» в карман комбинезона, щелкнул в кулаке, из которого появилось небольшой пламя. Поднес к нему жгут сена, зажег его и протянул ливу. Тот не отшатнулся, провел ладонью над разгоравшимся пламенем и терпеливо дождался, пока высохшая трава почти полностью сгорит, отбросив остатки на снег.

— Ты, княже, чародей, вижу не врут про тебя Лайне-Лембиту, — медленно произнес лив, и неожиданно поклонился еще раз, но ниже, прижав ладонь к груди. И точно также поклонились шестеро других ливов — вот тут Шипов и озадачился, не понимая, что происходит. Однако по некой ощутимой торжественности момента, по тому, как во дворе притихли вооруженные эсты, толпа которых значительно увеличилась, понял, что сейчас ему будет сделано предложение из разряда тех, от которых не нужно отказываться…

Примерно так выглядели воины прибалтийских племен, совсем не та сила, что могла противостоять крестоносцам…

Глава 10

— Князь наш Дабрел десять лет тому назад восстал против крестоносцев, но тем подошли на помощь латгальцы. И те, кого не убили, а мы все отреклись от крещения, бежали к эстам. Здесь все, что остались от моей сотни, княже — я сотник Калья, привел людей сюда, иначе бы всех там истребили. Старейшины дали нам полосу берега вдоль «теплого» озера — бабы и дети в городище со стариками, те ловят рыбу в озере. А мы решили снова сражаться, уже за твоих эстов, княже. Нельзя бросать меч, потому что тебя победили, то не участь воина, а решившего стать рабом!

Последние слова лив произнес с нескрываемой горечью, вполне понятной — из сотни воинов осталось шестеро, такова плата за попытку противостоять завоевателям в белых плащах. Бежали в чужие края, в поисках лучшей доли, спасаясь, но и тут их настигла война. От судьбы не уйдешь и выбор только один из двух — или умереть в бою, либо покориться и признать себя данником с «куцыми правами», а может и бесправным рабом.

Лембит молчал, пристально смотря на беглого лива. Деваться тому было некуда, и пришел он сюда не из большого благородства — не поможешь сейчас эстам здесь, жизни тебе и твоим родичам не будет в здешних краях. В отличие от других эстонских земель, Унгавию пока крестоносцы не разоряли, опасаясь прямого столкновения с Псковом. Но сейчас «миролюбие» можно отбросить за ненадобностью — земли эстов восстали, и это выступление как знал Лембит, захлебнется в собственной крови, несмотря на первоначальный успех. Все дело в том, что бесконечная вереница войн и войнушек, жизнь в ожидании постоянных набегов с юга в течение чуть ли не четверти века, подорвала силу эстов, слишком много мужчин и парней погибло. А теперь остался один шанс — правильно выбрать одно из двух зол. Или покориться рыцарям, но после начала восстания это невозможно, месть тех будет страшной, либо признать над собой власть русских князей. Эсты выбрали последнее — все же восточные соседи не были столь кровожадны, удовольствовались ежегодной данью, но не забирали землю, не строили на ней свои замки, не заставляли принимать свою веру с крестом. Вот только Шипов прекрасно знал, что новгородцы и псковичи в одиночку не смогут дать «ордену меченосцев» укорот, у них просто не хватит на это сил. К тому же их боярство из разряда таких «союзников», с которыми и врагов не нужно, они их с лихвою заменят. А княжеская власть в этих торговых городах слаба, князей приглашают на «стол», а при недовольстве так же просто и изгоняют. Вся надежда на великокняжеские дружины, которые в этом году придут, но в следующем уже нет, и причина заключается всего в одном слове, коротком и кровавом, в котором заключено будущее разорение всех русских земель.

И оно короткое, всего из пяти букв — Калка!

Уже сейчас, далеко на юго-востоке, собираются русские дружины, самые влиятельные князья желают поддержать половцев в их борьбе с новыми завоевателями. Вот только вместо недолгого похода и легкой победы над татаро-монгольскими туменами Субудая и Джебе будет страшное поражение — лишь немногие русичи вырвутся из побоища живыми, обратно вернутся жалкие остатки прежде большого войска. И до Юрьева никому не станет дела, как раньше до Кукейноса — на Руси появится множество пустующих княжеских столов, и потомки Рюрика займутся увлекательным для них делом — воевать между собой, пытаясь урвать себе земли «отич и дедич». И какое дело до «меченосцев» — орден, как тот сытый удав, будет несколько лет спокойным, «переваривая» захваченные земли эстов. А там последует новый «дранг нах остен», уже на Псков, Новгород и Литву, вот только результаты окажутся далеко не радужные — противник не «по зубам», сил сломить таких «соседей» просто не хватит, хотя пробовать будут несколько раз…

— Прими нас под свою руку, князь. Ты изгой, как и мы все — но ты новый Лембиту, и не повторишь его ошибок. Служить будем честно, не сомневайся — смерть Дабрела освободила нас от клятвы, так что вправе сделать новый выбор. Вот тебе мой меч!

Лив преклонил колено, вынул меч из ножен и протянул его Лембиту — тот принял его и задумался. Здесь был какой-то расчет, в благородство совершенно не верилось. Но какой — вот в чем вопрос, а принимать решение нужно быстро. Сотник явно не договаривал, темнил, ведь не мог не понимать, что реальной силы за новоявленным Лембиту нет, тем не менее, сделал ставку именно на него. Хотя, тут в голове появилась вполне здравая мысль, но Шипов ее отогнал — истинность могла определиться только со временем. И приняв решение, Лембит произнес:

— Я забираю твой меч, мой сотник, а взамен отдам свой. И доспех тоже дам — он тебе пригодится.

Шипов посмотрел на Тармо — эст все прекрасно понимал, даже в улыбке расплылся, как бы молчаливо сигнализируя, что полностью одобряет решение своего сюзерена. И ушел в дом, где хранилось все трофейное оружие, и в не таком уже малом запасе — все же ободрали оруженосца и двух кнехтов, не считая нескольких латгальцев. Через минуту Тармо снова появился, принеся кольчугу, а также длинный меч в ножнах, с серебряными вставками на них. Самому Лембиту они были ни к чему — кольчужка коротковата, а с мечом он вообще не знал, что и делать, так как фехтованием никогда не занимался в жизни. Зато протягивая ливу «отдарок», Шипов внезапно понял, что поступил правильно, неожиданно для себя соблюдя какой-то ритуал.

— Ты не пожалеешь, княже, что назначил меня своим воеводой. Твой меч не будет посрамлен!

Лив говорил проникновенно, был явно взволнован подношением, княжеским даром, что оказался своего рода и назначением, и авансом за будущую службу. Ливы и эсты, собравшиеся кругом, восторженно заорали, взывая к каким-то богам. Но в этих воплях прослеживалась красной нитью прямая и незамысловатая как лом идея — перебить всех крестоносцев и талабов, отобрать все оружие, и совершить набег отмщения.

Желание вполне понятное, но не с таким воинством, которое является самыми настоящими партизанами, воевать с крестоносцами. Нет, в отваге и крепости эстов никто не сомневался, недаром они дольше всех сопротивлялись завоевателям, а это удивления достойно, потому что на вооружение без слез смотреть невозможно. Доспехов с железными пластинками ни у кого нет, про кольчуги и говорить не приходится, как и про шлемы — стеганые и кожаные куртки, безрукавки и шапки вот вся защита, которая пробивается стрелами и болтами, а удар копья пробивает ее вообще с легкостью. У многих, правда, щиты, сколоченные из трех досок, но небольшие, потому что по весу тяжеловаты. К ним бы длинные копья, да умение действовать строем, но о том люди просто не знали. Из ручного оружия обычные топоры и дубины, на последних виднелись вбитые железные шипы. Мечей практически нет — то оружие профессионалов, а не собранных в малевы, то есть дружины крестьян. Длинные ножи у каждого на поясе, у немногих вполне увесистые тесаки, но против меча те никак не тянут. Метательное оружие убогое — охотничьи луки пробить кольчугу не могут, хотя под градом стрел бездоспешным талабам придется плохо — примерно треть из собравшихся шести десятков ополченцев лучники. Еще пара человек с пращами, у всех остальных копья — тяжелые рогатины, и совсем короткие сулицы — вроде дротика, по паре на бойца. Вот и все — немощно и хило, остается только удивляться, как с таким столь убогим арсеналом они не только сражались с рыцарями, но порой даже одерживали победы. Но тут играл свою роль численный перевес — навалиться толпой, и с большими потерями одолеть противника.

И сейчас Лембит начал осознавать, что с таким воинством он не сможет нанести серьезные потери крестоносцам, единственный шанс в ночной атаке в надежде на вылазку русской конной дружины — удара с двух сторон крестоносцы могут не выдержать. По крайней мере, если удастся вызвать панику у талабов, и те побегут, бросив своих «покровителей», то завоеватели просто уйдут обратно — и то хлеб.

Крестовые походы обрушились на прибалтийские земли, когда там, как написано в учебниках, которые Шипову довелось читать, происходил переход от родоплеменного общества к раннему феодализму. А потому противостоять натиску западноевропейского рыцарства народы не смогли, хотя сопротивлялись долго и упорно. К тому же была одна серьезная проблема — своего железа у них не имелось, его закупали у соседей в Пскове и Новгороде — вот только цены сумасшедшие торговцы задирали, не каждый крестьянин мог себе позволить топор прикупить…

— Княже, если в поле выйдем из леса, то арбалетчики нас просто перестреляют, — ливский сотник посмотрел отрешенно, — а там на коней рыцари сядут, и тех, кто сбежать не успеет, стопчут и порубят. Я дрался с ними много раз — мы не в силах открыто сразиться, у нас мало людей…

— Я тоже видел, воевода, как рыцари сражаются, и много раз, — Лембит усмехнулся, не говорить же, что это было по фильмам, да по компьютерным играм, в которые иной раз «погружался». — И побеждать их вполне можно, но не сейчас — у нас с тобой мужики, не ратные. Но мы не одни будем, под утро, когда больше всего спать хочется, русские дружинники на вылазку пойдут, конным боем в копья ударят. Вот тогда я огненный шар в небо пущу, а если сил хватит, то второй. Из городища также эсты выйдут — их там десятка четыре, набросятся на арбалетчиков. Там сарай с сеном стоит — он как раз и полыхнет, видно станет, где мы и где талабы. Вот по ним и ударить нужно, от леска, что у озера, там их стан, и от дороги, но то нападение отвлекающим будет, как я мыслю. Две малевы по три десятка в каждой, на треть лучники, по десятку. Истреблять только талабов, бить их.

Лембит посмотрел на Калью, тот задумался, однако заметно повеселел, когда понял, что ночью драться с рыцарями не нужно, их возьмут на себя русские. Да оно и понятно — латгальцы совсем не тот противник, чтобы эсты их боялись, тут как раз наоборот. К тому же все эсты знают про огненный шар, и не испугаются, зрелище им сил добавит. А противнику про то неведомо, и определенное смятение зрелище в их рядах вызовет.

— Арбалетчики опомнятся, но дабы у нас больших потерь не было, то мужикам в лес отойти, если в стан не ворвутся. А дороги санями и боронами перегородить, чтобы крестоносцам пути назад не было. Их тут всех перебить нужно, чтобы весть об этой победе до всех уголков земель эстов и ливов дошла. Этой ночью мы сражаться будем, и победим обязательно — я это знаю также хорошо, как кому жить и умереть придется. Но зачем о том людям заранее знать — они от этого плохо сражаться станут. Вот только ливам твоим, воинам опытным, другая задача будет, наиважнейшая…

— Какая, мой господин? Все исполним!

Шипов посмотрел на обрадованного воеводу — тому было теперь не страшно умереть, если победа этой ночью будет одержана. И вот эта его уверенность должны все мужики ощутить, чтобы прежнего страха перед крестоносцами ополченцы уже не испытывали…

Язычникам не до благородства — главное, подрубить ноги рыцарскому коню…

Глава 11

— Если будет измена, чему я не верю, то поляжем с честью. Однако если «князь» Лайне-Лембиту со своей дружиной от леса по орденским «братьям» ударит, то победу над ворогом добудем, сдавим его двумя руками и «удушим». Да и «греческий огонь», пусть и малый, в смятение крестоносцев приведет, а наших воев приободрит. Сдавить их надобно, и удавить!

Воевода Всеслав Твердятович оскалился, встряхнул бородой и показал, как двумя своими лапами сдавит противника за горло и задушит. И в это Кукше поверилось, здоров был боярин, как матерый вепрь, и силушкой богатырской не обижен. И сейчас, стоя в привратной башне, воевода в бойницу внимательно рассматривал вражеский стан, что полукругом опоясывал городище. Слева, у самого берега озера, стояли талабы и немного кнехтов. С правой стороны, у леса, та же картина — союзники орденские, с полусотню, да «служителей» с десяток, те верховодили и им латгальцы подчинялись. Под самыми стенами городища за щитами скрывались арбалетчики, вот эти вреда причиняли уйму, стреляя в любого, кто осмеливался на них взглянуть. Даже сюда в бойницу два болта попало, только Всеслав Твердятович сторожился, у самой бревенчатой стенки стоял, а то бы зацепило.

В центре, под рыцарским стягом, как раз напротив выходящей из леса дороги, был стан самих «братьев», в походах они обычно держались обособлено от союзников, как бы подчеркивая свое право всеми командовать. Рыцари с оруженосцами, и кнехты — арбалетчики, копейщики и мечники. Вот эти сражаться будут до последнего, как голодные псы дерутся за кость, и пощады не станут просить, как и давать ее никому не будут, даже псковичам, что кресты на шеях носят. Потому что русичи в их глазах схизматики и еретики, что хуже язычников и басурман, и в том куда дальше будет направлен крестовый поход, никто не сомневался. К «воинам Христовым» постоянно прибывали в Ригу пилигримы, желающие надеть белые плащи, или послужить епископу со своими родовыми гербами, намалеванными на щитах. И кнехтов хватало в рядах, ведь любой из крещеных язычников почитал за великую честь примкнуть к ордену, что его сразу возвышало в глазах бывших соплеменников. Строгий устав делал из всего этого разно-племенного воинства страшного врага — воевода за последние десять лет уже четыре раза сходился в ратях с «меченосцами», и вот уже пятая встреча…

— Ничего, подождем. Седлать коней начнем, как луна вон за тот дом зайдет, где талабы постоем стоят. Там и сено, и оно должно загореться, как только мы на вылазку пойдем, и сечу устроим. Тогда в суматохе кто-то головню из костра и кинет, это будет легко проделать. Лишь бы рыцари не увидели наших приготовлений, а то заподозрят, и встретят конно, людно и оружно. Тогда врасплох не застигнем, и потери понесем изрядные.

Даже перед первым своим в жизни боем Всеслав Твердятович не волновался как сейчас этой ночью. Вражеский лагерь угомонился, только горели костры, ходили караульные, да на снегу в сполохах пламени виднелись палатки и поставленный для командора шатер. И вряд ли крестоносцам там холодно — слуги постоянно нагружали алыми углями жаровни и таскали их вовнутрь, чтобы господа под легким полотнищем не мерзли. Так что атаковать нужно сейчас, пока все спят, промедление грозит чреватостями. И псковичи с эстами готовы, хотя все стараются соблюдать тишину, даже собак закрыли в домах, чтобы лишний лай не подняли. Коней заседлали тихо, свели к воротам от которых оттащили бревна и вытащили тяжелые засовы. Теперь только толкнуть воротины и конница вырвется в поле. Всего два десятка дружинников — четырнадцать русских и полудюжина эстов, да сам воевода со старым холопом Тишкой, все в бронях, с мечами, в полном снаряжении, но без плащей — не нужны они в схватке, только мешать будут. Кольчуги лучшими псковскими и новгородскими мастерами сплетены, каждая из них много гривен стоит. Шеломы кованые, у самого воеводы стальная личина, у всех стрелки опущены, чтобы от поперечного удара мечом лицо оберечь. Щиты легкие, овальные — тяжелые миндалевидные годны для пешей схватки, в конной сшибке, если нужно будет, их за спину не закинешь. Да из клееного, с костяными накладками, боевого лука стрелять будет неудобно, мешкотно — когда движения быстрые особенно нужны. А так к сшибке все готовы, только копья наклонены, чтобы кто-то из глазастых караульных прапорцы не заметил и тревогу раньше времени не начал.

У воротных створок застыли шесть дюжих эстов — им доверено их распахнуть, и первыми выскочить из городища. И бежать за всадниками что есть мочи, дабы не отстать и вместе с ними в бой вступить. Остальные ополченцы, числом в три дюжины, следом за дружиной поспешать должны, в бою каждое копье и топор на счету будет. За тыном из заостренных кольев никого не останется, кроме мальчишек, стариков, непужливых баб и девок — со стен шуметь будут, там видимость создавая, что ратные людишки еще внутри тына остались. Всякое в битвах бывает, и даже такую незатейливую хитрость враг может всерьез воспринять.

— Все, ждать больше не стоит. Други, настало наше время. На коней садимся, пора в поле выходить.

Воевода легко запрыгнул в седло, показывая пример, одновременно с ним, позвякивая кольчугами, усаживались дружинники, а эсты уже толкали воротные створки на всю ширь, и выбегали наружу — перед отрядом теперь простиралось поле, где непонятно что ждет — победа или смерть с горшим поражением. Но воевода уже о том не думал, дал шенкеля застоявшемуся мерину и первым на рыси поскакал за ворота. За ним тронулись дружинники, и каждый с опущенным копьем, жало которого было отведено пока в сторону, последовал на битву. С десяток биений сердца во вражеском лагере было тихо, потом начался переполох. Всеслав Твердятович, памятуя наставление и уговор «князя» крикнул во всю мощь своей глотки:

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

За спиной этот же клич проорали дружинники и выбегающие из ворот эсты, что торопились как можно быстрее достигнуть противника. И тут же раздался отдаленный раскат грома, и весь рыцарский стан залил алый цвет, идущий сверху — туда в небеса взлетал небольшой алый шар, чудо-дивное, рассыпая в стороны искры.

И тут же донеслись со стороны леса громкие крики:

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

И в свете чудного «греческого огня», каков он на самом деле воевода не знал, так как ни разу не видел, как и все псковские дружинники, даже сам князь Владимир Мстиславович, стало видно все происходящее. От леса бежали люди, на дороге показались упряжки, саней было полдесятка — лошадей нахлестывали, Всеслав Твердятович разглядел сидящих в них людей, но только не понял, зачем все это — удивился несказанно.

В рыцарском стане началась суматоха — кнехты сбегались к шатру командора, там спешно затягивали подпруги на оседланных конях — все же не беспечны были «братья», быстро опомнились, врасплох их не застали. Вот только светящийся шарик на небе отвлек их внимание — как любого человека, который никогда в жизни подобного зрелища не видел. И снова стало темно — свет с неба перестал изливаться, как Лембиту и предупреждал.

Но и не нужно было — вспыхнул сарай с сеном, огонь начал разгораться, языки пламени поднялись высоко, освещая поле начавшейся битвы. Да, именно так — первыми вступили в бой эсты, избивая крестоносцев, что скрывались за выставленными дощатыми щитами. Дружина уже накатывалась на лагерь крестоносцев, сбиваясь в клин — таким построением легче сминать не только кнехтов, но и опрокинуть рыцарей копьями, единым напором. Да и враг времени зря не терял — примерно с десяток всадников в белых плащах, с копьями наперевес были готовы вступить в схватку.

Опоздали схизматики, хода им уже не набрать, только в седла уселись. Остановить рыцарскую конницу, если та с рыси в галоп перешла, невозможно — сомнут даже княжескую дружину, особенно когда в равных силах. А вот сейчас все наоборот — у него вдвое больше всадников, да на галопе уже идут, а «меченосцы» только шагом тронулись, уставив длинные копья.

— Бей схизматиков! В копья берем, в копья!!!

Воевода не сдержался, яростно выкрикнул, нацелив копье с развевающимся праворцем на идущего на него рыцаря, что занял место по левую сторону от командора, предводителя вражеского воинства. Покрепче сжал ратовище копья, направил «жало» в закрытый шлем, в щелях которого появлялся парок от теплого человеческого дыхания. Удар требовал неимоверной точности и силы, ведь убить рыцаря неимоверно трудно — доспехи на них хорошие, к тому же грудь прикрыта небольшим треугольным щитом с намалеванной эмблемой ордена — алый меч, над которым расположен небольшой крест. Живот прикрыт высокой лукой седла, которая является хорошей защитой. И даже сильный удар крестоносца не свалит на землю — высокая лука подпирает и защищает тело со спины. Единственное, что действительно смертельно опасно для рыцаря в поединке — точный удар по шлему, плотный, мощный, не вскользь. И тогда если не убьешь супостата, то здорово его оглушишь, да так, что тому не до драки станет, если с седла не выпадет, то «мешком» безвольным опустится. А по такому рубить уже надобно, и не мечом, а секирой, с одного удара к пратотцам отправить, потому что второго раза в стремительной конной сшибке может и не представится.

Хрясть, и копье вывернуло из руки, даже крепкие пальцы его не смогли удержать. Но воинское умение с изрядным опытом сыграли в пользу воеводы — он попал точно в шлем. И туда, куда и целил — в прорезь для глаз, хотя в последний момент рыцарь попытался качнуть головой. Но к такому нехитрому действу Всеслав Твердятович был заранее готов — чуть качнул копье в сторону, как в юности учили в «молодшей» дружине. Там такие скачки устраивали, с коня бегущего волка за холку голой рукой хватали, молодчество удалое всем показывая. Да на полном скаку в кольцо малое копьем попадали, к которому девичий плат был привязан. Учили «добро», сил не жалея, и выучили — и сейчас он первым ударом рыцаря «завалил», и судя по всему, насмерть. Но если и не так случилось, то скачущие за спиной дружинники его «работу» сейчас доделают — обязательно оглушенного противника добьют копьем, мечом или секирой рубанут.

Это на турнирах благородство свое рыцарям показывать нужно, на Руси оно не принято, баловство и скоморошество сие занятие. Тут считают по иному — раз на поле ратное вышел, будь готов к тому, что тебя на нем и убьют. В схватке с басурманами или католиками все дозволено, тут главное врага убить и самому в живых остаться…

Всеслав Твердятович вышел из сшибки, быстро огляделся — схватки кипели везде, эсты сошлись с талабами не на жизнь, а насмерть, ярко полыхали сараи с сеном, прогоняя ночную темноту. Кукша с несколькими дружинниками рубили замешкавшихся мечников, а вот рыцари уже собрались в группу, было их с десяток, примерно столько ратников осталось под рукою воеводы. Но под стяг командора сбегались пешие крестоносцы, среди которых были арбалетчики, и стычка грозила перейти в побоище. Но тут воевода увидел, как кнехты начали падать, их били стрелами и болтами откуда-то из стороны, и сразу вспомнил о санях, что наметом шли по дороге от леса. Оглянулся, и не нашел их взглядом, потом разглядел сквозь темноту — в шагах ста стояли эти сани, но полукругом, а на них возвышались щиты с бойницам. Вот оттуда и били точно из луков, и не охотничьих, а боевых — споро и быстро, и пораженные стрелами арбалетчики падали на снег. И вроде бы даже из арбалетов — оруженосца чуть ли не выбили из седла попаданием, зато рядом коня свалили, тот упал, забился и придавил седока.

— Крепость, ей-богу, крепость, из ничего возвели — просто щиты с бойницами поставили. Ай-да, князь, зело хитер…

Глава 12

— Так их, гадов ползучих! Гоните! Гоните!

Вот теперь Лембит видел, каковы в деле русские дружинники — не подкачал воевода, хватило ему храбрости, решился на вылазку. Невеликий отряд у него — всего два десятка всадников, но воины в доспехах, лунный свет отражается на блестящих, будто салом намазанных (а может и на самом деле смазанных) кольчугах. Выскакивали русские дружинники из ворот крепости по двое-трое, и тут же направлялись в сторону главного рыцарского стана, где среди десятка палаток возвышался высокий, самый настоящий шатер, с развевавшимся стягом на поставленном торчком длинном копье. Видимо, вражеский предводитель хорошо знал, какой «духан» в эстонских домах стоит, или невместно ему было пользоваться жилищами язычников, но расположился он в поле, практически посередине. А может в этом был военный расчет — в какую сторону не махни, четыреста-пятьсот метров будет. Городище как бы тремя станами окружено, и совершить с него неожиданно вылазку невозможно — осаждающие заметят сразу же диверсию. И от леса нападение не произведешь — полкилометра по снегу пешцы за минут десять пройдут по снегу, может на пару минут меньше, если сильно поторопятся. Конным, конечно намного меньше потребуется, но три-четыре минуты точно нужно будет, так что речи о полной внезапности нападения быть не может. Одно хорошо — крестоносцы не выдвинули в лес боевое охранение, да и к опушке не приближались, но тут все объяснимо — эсты эти леса знали намного лучше и сразу же начали «партизанить», убивая талабов. Даже они с Тармо так троих уничтожили, а потом небольшой отряд частью побили, а другую половину разогнали, панику наведя. Так что караулы «меченосцы» оттянули поближе к станам, и этим Лембиту воспользовался — эсты вышли на опушку заблаговременно, и сейчас просто ждали сигнала в атаку.

Разработанный наскоро план операции был прост — эсты должны были связать боем талабов, те как нельзя лучше подходили как противники. Оружие у тех и других убогое, луки слабые, но ярости мужики запредельной. По две дюжины воинов в каждый отряд вошли, больше просто не имелось. Во главе «приозерного» он поставил временного старейшину «болотного» городища Койта — тот почитался за храбреца. «Прилесный» отряд получил командиром пожилого здоровяка Вяйко, что, по отзывам был среди пришедших эстов самым опытным в военном ремесле, раз прошел несколько сражений с крестоносцами, и до сих пор не убит — отличная рекомендация, говорящая о редкостной удачливости. «Новоиспеченный» воевода Калья, ревностно принялся за дело, с каждым говорил, и выбор молчаливо одобрил, пожав плечами — лучшего варианта все равно нет.

Полтора десятка воинов вместе с Лембитом составили «главные силы», тут были семь ливов, опытных в военном деле, и столько же эстов с Тармо, в чьей храбрости не имелось сомнений. И вот тут Шипов решился на невиданную дерзость. Опросив ливов и эстов, он понял, что о подвижных укреплениях, типа боевых повозок таборитов, что наводили ужас на рыцарей, или русского «гуляй-города» здесь не подозревали, хотя обозными телегами или санями лагерь огораживали. Но чтобы в полевом сражении использовать подвижные укрепления речи не было, возможно, но они появятся столетием, а то и двумя позже. С большими щитами проблема решилась сразу — сняли полати в доме, большие прямоугольники, состоящие из расколотых пополам бревнышек, потом обтесанных топором — о двуручных пилах аборигены понятия не имели, бревна рубили, но не пилили. Хорошие получились щиты, относительно легкие, в три пальца толщиной, полтора метра на сажень размером, и легко укладывались на сани. Между «досок» по центру сразу прорубили по бойнице, и несколько раз потренировались устанавливать на санях на подпорке — навыки получили быстро, за полминуты укладывались в «норматив». И стрелять через бойницы ливы потренировались, правда, с колена, но лучше были бы у них не луки, а арбалеты, было бы намного эффективней.

Но чего нет, того нет — арбалет сельскому кустарю не сделать, тут ремесленники нужны, «плечи» ведь из кости склеивали, стальные не по умению обычным кузнецам, тут знающие мастера нужны, каких не в каждом городе отыщешь. Арбалеты тут в ходу, в крестовых походах прекрасно себя зарекомендовали, вот только рыцари это оружие не зря «дьявольским» именовали, кому же понравится, когда его доспех с полусотни метров даже «легким» болтом пробивают. Так что церковь недаром запрещала применять это оружие в войнах между христианами, но уже сейчас на эти запреты «забили», как говорится. Просто слишком дороги эти смертоубийственные «игрушки», а то бы применялись в сражениях не десятками, как сейчас, а сотнями. Будь их много, с эстами уже было бы покончено — у тех не имелось мастеров, способных наладить массовое изготовление арбалетов…

— Гони! Гони!

В понуканиях Тармо не нуждался, нахлестывал крепенькую лошадку, совершенно не жалея. А та неслась к крестоносному стану, буквально рвала жилы в изнеможении, волоча за собой тяжеленые сани.

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

Многоголосый хор, призывающий его самого, Шипов услышал. А там со всех сторон стали доносится эти крики, ставшие боевым кличем. Лембит поднял руку с ракетницей, выстрелил — в небо взметнулся и там «расцвел» алый шар. И это зрелище вызвало необыкновенный энтузиазм у эстов — язычники охотно верят во всяческие чудеса, а тут прямо перед их глазами чудо-дивное, осветившее алым светом все поле. А сани неслись вперед, к рыцарскому стану, где началась самая настоящая суматоха — там увидели приближающийся отряд дружинников, который спросонок должен был в глазах крестоносных «братьев» как минимум удвоится. Действительно, зрелище из не приятных — надвигаются те же рыцари, а два десятка копий страшная сила при слитном ударе, пусть кони у них пониже будут. Но столько тяжеловооруженных всадников у «меченосцев» не было, едва полтора десятка, и они тоже готовились к схватке. Лембит их хорошо разглядел, засовывая ракетницу в карман — дюжина, не больше, статных коней, на которые усаживались при помощи слуг «братья» — рыцари, их оруженосцы и «сержанты». А тех у «полноправных» было несколько, два или три, а может и больше, тут только по «открытым» шлемам судить можно. Двух таких они вдвоем с Тармо на дороге «прищучили», и не сказать что с легкостью — те живучие оказались, и донельзя опасные. И сейчас тронулись на дружинников плотным строем, хотя их вдвое меньше было, и сердце екнуло, но не от страха — сани остановились, лошадь отчаянно заржала, сбитая с ног.

— В кольцо, в кольцо станови! Постромки режь!

Выпрягать лошадь было долго и утомительно, легче ее отпустить, но быстрее убить — так сделал Калья, умело заколов коня мечом. А сани быстро ставили кругом, и тут же поднимали дощатые щиты, укрепляя их оглоблями соседних саней — одно за другое цеплялось. Лембит поразился — настолько слажено действовали «экипажи» боевых «повозок». Нет, тренировку провели, но видимо сама завязка боя придавала людям энергии, обращенной в торопливость. Но без всякой суеты, как по секундомеру трех лошадей отпустили, двух убили, сани сдвинули, щиты поставили, подпорки укрепили, оглобли закинули, прикрепили к щитам. И все это делали по два бойца, так как лучники уже начали метать стрелы в сбегавшихся со всех сторон ливонских кнехтов, пока сам Лембит натягивал тетиву арбалета и укладывал болт. На этом и строился расчет — из-за легких стен подвижного укрепления перестрелять кнехтов, кожаные доспехи которых для боевых луков не могут быть надежной защитой — немало в них уязвимых для бронебойной стрелы, жало которой похоже на четырехгранный гвоздь, уязвимых мест.

— Арбалетчиков убивайте первыми! «Мочите» их, падаль эту!

Лембит в волнении мешал эстонские и русские слова. Он имел развитое воображение, и понял, что произойдет после сшибки псковичей с «меченосцами». Дружина просто расстроится, и кнехты навалятся на отбившихся всадников толпою, начнут перешибать ноги коням — какой бы не был умелый ратник, в одиночку он просто не выстоит, не отобьется, простым числом задавят. Потому сейчас нельзя давать возможности сгруппироваться противнику — нужно немедленно выбивать кнехтов, благо расстояние меньше сотни метров, для ливских луков самая оптимальная дистанция. И лучники стали бить торопливо, выбирая цели, которые при попадании стрелы становились жертвами. Все другие устанавливали вагенбург, теперь уже ставя легкие, более короткие щиты между оглоблями — получалась сплошная замкнутая стена без просветов. И вооружались копьями с округлыми щитами, что лежали в санях. Для них задача одна — отбить приступ, если он последует. Правда, вражеский предводитель еще не осознал, что вблизи от их главного стана наскоро «возвели» самый настоящий «редут», с которого уже начали метать стрелы. Или все его внимание отвлекли псковские дружинники, с которыми началась яростная сшибка. А может быть отвлекло огромное пламя от полыхающего костра, в который превратился сарай с сеном — полыхнуло знатно. И рядом разгорался точно такой же костер — «подсветка» стала идеальной. И все благодаря пареньку, которому он отдал зажигалку, научив пользоваться. «Наряженный» в серое полотно, что стало «зимним маскхалатом», он все же смог незаметно подползти к брошенной усадьбе Тармо, и там устроил пожар. Прирожденный диверсант, что тут скажешь!

Сшибка между рыцарской конницей и русской дружиной оказалась яростной, кровопролитной, однако на удивление скоротечной. Отряды словно прошли сквозь друг друга — крестоносное воинство уполовинено, псковичи потеряли чуть больше по счету, но примерно треть. Десяток всадников в блестящих кольчугах проскакал дальше, почти все уже без копей остались, а пятеро дружинников врубились в кнехтов, и там пошла нешуточная «заруба». Последних было достаточно много, сбежалось до полусотни, но разогнавшиеся кони сбивали людей как кегли. А затем сверху на пехотинца падал разящей молнией длинный прямой меч.

— Сейчас я тебя урою, голубчик, — Лембит положил на верхнюю кромку щита арбалет, хотя понимал, что сильно рискует. Но под курткой был надет кожаный доспех кнехта с железными накладками, а на голову напялена каска. Прицелился в стрелка, что уже сообразил, откуда напасть происходит, и отправил болт в амбразуру, и спустил тетиву. И к немалому удивлению попал — вражеского арбалетчика отбросило на снег, он выронил оружие. Хмыкнув с удовлетворением, Лембит увидел главную цель — рыцарь с коня что-то приказывал, ему дали в руку копье. Осознав, что видит перед собой предводителя крестоносцев, он перезарядил свой арбалет и как можно тщательнее прицелился, плавно спустил тетиву. Болт отправился в короткий и стремительный полет, и Лембит вскрикнул — рыцарь покачнулся в седле, и уронил свое длинное копье…

Вот он «ужас, летящий на крыльях ночи» — боевые повозки таборитов наводили дикий ужас на германских рыцарей, которые к своему несказанному удивлению убедились, что они теперь не «пуп земли»…

Глава 13

— Княже, похоже, что нашего силача Вяйко убили, эсты к лесу бегут обратно, а талабы с кнехтами сюда идут!

Бесстрастный голос Калью отвлек Лембиту, что не успел обрадоваться свержением рыцаря — очень уж удачно попал. Шипов отпрянул от амбразуры и посмотрел в сторону леса, где не столько проглядывалось, больше угадывалось шевеление какой-то черной массы.

— Твою мать, да сколько же их валит!

Лембит выругался, русская кровь снова взыграла, слишком велик был стресс от самого сражения. Этого следовало ожидать — две дюжины эстов не справятся с шестью десятками талабов, как бы они не были храбры. Более чем двойное превосходство в живой силе при равных составляющих, неизбежно приведет к победе — «количество» всегда победит, если нет преимущества в «качестве». Да и на правом фланге, где уже вовсю горела крыша дома, и затухало пламя на полностью сгоревшем сеновале, победы никак не наступало, но там хоть силы были примерно равны, хотя эсты напали на кнехтов и талабов с двух сторон. И помочь Тармо нечем — единственный десяток самых худших воинов, старики и еще мальчишки, выставили бороны, которыми перегородили дорогу, поставив еще сани, на которых их привезли.

— Псковичи от нас уходят, княже!

Действительно — десяток дружинников развернулся среди саней обоза крестоносного воинства, и неожиданно бросился наутек, в темноту. Лембиту чуть ли не взвыл от отчаяния — такого предательства от союзника он никак не ожидал. В голове пронеслась мысль, что русичи решили прекратить сражение и просто бросить союзника, чтобы спасти свои шкуры, и хотел выругаться в три загиба, только осекся — полдесятка конных крестоносцев пошли в атаку на оставшихся дружинников, которые, наконец, вырвались из окружения, правда, всего втроем — двоих свалили набежавшие толпой кнехты. Но что странно — эти русичи не стали удирать, они проскакали мимо «гуляй-города», но ни к дороге, а в обход. И тут Шипов все понял — воевода решил помочь эстам на левом фланге, конным ударом дружины опрокинуть плохо вооруженных союзников ордена, а затем, окончательно избавившись от угрозы удара в спину, уже напасть на кнехтов. А те побежали вслед за рыцарями, прямо на дощатые стенки неказистого, а потому ненадежного укрепления. Тоже верный ход — успеть истребить непонятного противника с его «полевой фортификацией», который несколько минут безнаказанно истреблял всадников и арбалетчиков, которых и так было немного, два десятка, а сейчас их численность серьезно поубавилась.

— Бейте рыцарских коней, спешить их нужно! А-а!!!

От отчаяния Лембиту быстро перезарядил ракетницу и выстрелил по надвигавшимся крестоносцам, взяв прицел чуть выше лошадиных морд. Руку дернуло, но от грохота, и главное от алого шара, непонятно как появившегося из воздуха, кони крестоносцев дрогнули — ведь, несмотря на выучку лошади достаточно пугливые создания, а тут такое «светопреставление». Рыцари, судя по всему, тоже малость ошалели, и тут же на них набросились дружинники, непонятно как успевшие развернуться за укреплением, от которого они, видимо, решили не уходить. И удачно, как минимум двое крестоносцев были опрокинуты, еще у одного рухнула на снег лошадь, пораженная стрелами. Жаль, шею не свернул, поднялся сам, и бодренько так, с мечом в руке, бросился к укреплению, за ним хлынули густой толпой кнехты, и этот черный поток грозил захлестнуть выставленные на санях щиты, и уничтожить всех, кто за ними укрывался.

Вот теперь стало по настоящему страшно — ведь хлипкие конструкции должны были защищать от стрел и болтов, а отнюдь не от яростного людского напора, да еще окрашенного в алый цвет от падающей вниз ракеты. Но это понимали вооруженные сулицами и копьями эсты и ливы, которые встали за щитами, готовясь биться насмерть. Лучники-ливы зачастили со стрельбой, лихорадочно перезаряжал свой арбалет Шипов, и стрелял, как ему казалось безостановочно. И попадал, в этом не было сомнений — промахнуться по толпе было невозможно, кнехты орали и сыпали проклятьями. И даже без перевода было понятно, что они сделают с защищавшими укрепления ратниками. А потому те дрались ка бешенные, метали сулицы в толпу, потом схватились за копья и секиры, готовясь продать свою жизнь подороже.

— Княже, отходи от щита, и стреляй того, кто оглобли крушить начнет. Так пользы больше будет — у тебя у одного арбалет!

Рядом с ним вскочил Калья и ловко бросил короткое копьецо в подбежавшего кнехта — тот попытался ткнуть лива коротким мечом. Вот только сулица попала врагу точно в горло, и кнехт повалился на щит, по которому сполз на снег, и стал биться в конвульсиях. Лембиту прекрасно понял, что ему пытаются сохранить жизнь до последнего, упрямиться не стал, тут же спрыгнул с саней, и отошел к противоположной стороне. К нему отошли и два лучника, и он понял замысел воеводы — как только кнехты обрушат щит, то сразу же получат стрелы в упор, от которых даже железные пластины на куртках не спасут, да и никакой доспех не защитит.

От страшного напора центральный щит свалился — Калья успел спрыгнуть, отчаянно ругаясь. И ловко увернулся, гибкий как кошка, от смертельного удара копьем. За первым вскочившим на щит кнехтом последовали другие, и вот тут лучники стали стрелять буквально на пределе человеческих возможностей — стрелы, будто очередью из пулемета прошлись по противнику. Лембиту успел отправить в смертельный полет только один болт — и тот попал в голову кнехта, в его железную «шапку». А дальше непонятно что было, но противник неожиданно исчез, словно «растворился», и поток новых желающих прекратился, иссяк как родник в пустыне.

Да нет, какой там родник — самый настоящий поток дерьма, поднятый насосами из глубин канализации!

— Псков! Псков! Лайне-Лембиту!!!

Три оставшихся русских дружинника не бросили их на произвол судьбы, они врубились в толпу неприятеля, и кнехтам сразу стало не до штурма. И эта троица дала ту самую спасительную минуточку на передышку — ливы и эсты уже еле стояли на ногах, но подняли щит, снова отгородившись «стеною». И последние связки сулиц пошли в ход — эти своего рода дротики втыкали во врага очень ловко, бросая на два десятка шагов. Лембиту наполнил колчан болтами — последним десятком из тех, что собрали или успели сделать в городище, пусть и с «дерьмовыми» наконечниками. И осмотрелся — его гарнизон уменьшился на треть — четверо эстов и лучник-лив выбыли из сражения, но двое не насмерть, потому что громко стонали.

Громко сказал, стараясь приободрить своих воинов:

— Я видел, как псковские дружинники секут талабов. Нам нужно продержаться совсем немного, и воевода придет на помощь. Русские вернутся всей силой, так же к эти трое сражаются рядом с нами!

Но за «оградою» схватка закончилась — двое оставшихся псковичей вырвались из толпы кнехтов и бросились наутек, лошади хрипели, видимо раненные. Но не убегали русичи — через пару сотен метров остановились, и взялись за луки, оказывая, выражаясь современным языком, «огневую поддержку». И опять вовремя — кнехты, под предводительством спешенного рыцаря, снова пошли на штурм, и настолько решительно, что Лембиту копчиком «понял», что если сейчас они не удержат стены, то начнется резня. И действительно — теперь выбили сразу два щита, сулицы закончились, эсты отбивались копьями, ливы рубились секирами. Лучники отбросили луки — колчаны окончательно опустели, схватились за мечи. На санях началось настоящее побоище — один «пролом» защищал Тармо, другой оборонял Калья, рубясь длинным мечом. Лембит лихорадочно шарил пальцами по поясной сумке — но болты закончились.

— А вот и хрен в томате! Как всегда не вовремя пипец подкрался! Вернее взобрался, скотина рогатая!

В голосе Лембиту прозвучало явственное отчаяние — на поверженный щит в проломе взобрался рыцарь, с мечом и щитом. Шлем крестоносца был закрытый, с двумя загнутыми «рогами» — припожаловал сам командор, но нет что явился памятником, а гораздо хуже. Сама смерть пришла, раскроившая ливу-лучнику голову. Тармо пытался ткнуть рогатиной, в результате остался лежать на снегу, отброшенный мощным ударом, с куцым остатком ратовища в руках. Вот это и взбесило — Шипов почувствовал, как гнев охватил его. Лихорадочно зарядил последним патроном ракетницу, громко матерясь во все горло, совершенно позабыв про данные зароки не сквернословить, и выскочил вперед, уставив ракетницу на рыцаря, совершенно не обратившего на нее внимания. Зато поднявшего высоко над головой длинный меч, чтобы одним ударом «располовинить» уже самого Лембиту.

— Ах, ты собака сутулая, сейчас у тебя искры из глаз полетят!

Шипов стрелял в упор, в голову, но то, что произошло, сильно поразило — он попал прямо в глазную прорезь шлема. Рыцаря буквально снесло со щита, алая «сигналка» вспыхнула, рикошетив, и поднявшись в воздух, осветив все вокруг на секунду, и по немыслимой траектории попала в кнехта. Тот возопил, хватаясь за лицо, в странном ярко-кровавом мерцании. А то, что произошло дальше, вряд ли кто ожидал:

— Майн готт!!! Колдун!!!

Вопль, идущий из глубины души, словно парализовал кнехтов, а вид рухнувшего командора, павшего от огненного шара, лишил воли к борьбе. И крестоносное воинство дрогнуло, особенно когда из темноты донесся слитный топот копыт и громогласные победные крики:

— Псков! Псков! Лайне-Лембиту!

То вернулся воевода со своей поредевшей в бою дружиной, и вряд ли бы крестоносцы, будь они под командой командора, побежали. Но того сразило непонятное колдовство, все видели поднятую руку вышедшего с ним на схватку высокого ростом предводителя эстов. Сражаться с таким противником, что убивает столь страшным способом, метая свои чудовищные огненные «шары», было выше человеческих сил. Но когда в душах поселяется ужас, то тут не до продолжения битвы, каждый начинает думать о спасении собственной плоти, забывая о бессмертии души. К тому же донесся яростный крик эстов, что наконец-то победили сражавшихся с ними у озера талабов, ликующий вопль, полный грозного торжества.

— Лайне-Лембиту! Лайне-Лембиту!!!

Сражаться дальше не было сил, лишенные воли кнехты, оставшись без предводителей, поддались панике, остановить которую оруженосцы и «сержанты» не смогли. Все бросились к лесу, одержимые животным страхом…

Таковы были рыцари «братства воинов Христовых», пока не произошло горькая для них битва на реке Омовже, и эмблемы сменились…

Глава 14

— Воевода, умные люди не зря говорят, что лучше никогда не задавать неудобных вопросов, чтобы не получить уклончивых ответов. У твоего князя Владимира Мстиславовича есть свои секреты, у меня имеются собственные тайны — зачем иным людям о них знать? Мы ведь пока даже не союзники, но раз общие враги у нас имеются, то может иная ситуация сложится…

Ответив вопросом на вопрос, Лембит усмехнулся, поглядывая на насупившегося Всеслава Твердятовича. Тому «крыть» в ответ было нечем — не просто выволочку получил, на «место» поставили. Наглядно указали, что не стоит в его невысоком положении воеводы совать «свой нос» в княжеские дела. Но не обиделся, тоже усмехнулся, в который раз внимательно оглядывая Шипова. Подозрение в колдовстве отпали сразу, как только увидел, что шипов перекрестился, а затем как бы невзначай показал крестик на шее — тут и дураку станет понятно, что не посланец сатаны перед тобой сидит. А потому сейчас у воеводы в голове ворох вопросов, на которые этот умный и храбрый мужик не имеет ответов. Но «направление» для хода мыслей он получил точное — то княжеские дела, и решать их не на его уровне.

— Раз эсты половину добычи поперед посулили, то и мы с тобою так тоже поступим, как только наши люди все соберут. Тебе самое ценное отдам, в Псков отвезешь, как свою собственную добычу. И как мой дар своему князю — за его храбрых ратников, что пали в ночной битве. Поверь — эта победа дорогого стоит, воевода, а посему и награда должна быть достойной.

Лембит прошелся по шатру фогта, который по праву считался его собственным трофеем, как и все вооружение, конь и имущество убитого им в схватке предводителя крестоносцев. И не важно, что не на мечах бились, а «огненным шаром» того завалил — все видели, что сражались один на один, а в таких поединках победитель получает полное право «наследования» на все, что имелось у побежденного. И потому у воеводы не было на этот счет никаких возражений — какая может быть «половина» в личной княжеской добыче. Да и иронии в голосе Всеслава Твердятовича уже не слышалось, когда именовал его князем — этот титул у русичей носили только потомки легендарного Рюрика, у прибалтийских язычников так с усмешкой называли «военных предводителей», командовавших племенным ополчением. А тут само слово «князь» уже произносилось так же обыденно, словно «новоявленная реинкарнация» Лембиту таковым и была по своему «природному» положению. И то весьма многозначительный симптом.

— Владимиру Мстиславовичу мое послание отвезешь — собственноручно написанное, пусть иначе составленное, чем вашими монахами то принято. Могу и на тевтонском отписать, вот только трудно перевести будет. Или на местном диалекте — но тут толмача совсем не найдете.

— Так нет же у здешних племен письменности⁈ Даже по-нашему слишком немногие пишут, и по-латински тоже…

— Будет у них своя письменность, и скоро будет, я сам все составлю, — тихо произнес Шипов, и видимо настолько серьезно, что русский воевода поверил сразу и безоговорочно, по глазам было видно.

— А пока на своем напишу, как слышу русскую речь, такими буквицами и отпишу. Тебе же дарую все то, что принадлежит двум поверженным рыцарям и их свитским людям, оруженосцам и слугам — то будет доля твоя и твоих людей в этой победе. Коней добрых три захвачено в твою долю, доспехи, и прочее, включая палатки с имуществом. Себе же возьму все то, что было у кнехтов и талабов, и самих пленников, кому повезло в живых остаться. А все это — уже мое, — Лембиту провел рукой по шатру командора, как бы показывая свои справедливые притязания на имущество поверженного лично им противника. У воеводы никаких сомнений, «большими буквами» прописанная радость на лице, даже головой энергично закивал.

— Так справедливо будет, княже, щедрость твою дружинники восхвалять будут. И весь Псков о том заговорит вскоре.

— Погоди, воевода, можно сделать чуточку иначе. В граде настоящую цену за все это не дадут, и доля семей погибших ратников будет намного меньше, чем следовало бы. Потому оружие и доспехи я у вас выкуплю, этими деньгами и немногими драгоценностями расчеты сделаете. Все остальное и коней вам и продавать не придется — самим пригодится.

Лембит чуть не улыбнулся, видя неописуемое облегчение на лице воеводы — захваченная казна считалась исключительно княжеской добычей, как и пленники. Это доля командующего войском, и в княжеском праве никто не сомневался, все честь по чести. Просто настоящую цену за оружие и воинскую оснастку в Пскове не дадут, хоть убейся, ни оружейники, ни купцы — в лучшем случае четверть, ну треть выплатят, если ущерба не будет, где ремонт и правка потребна, никак не больше. Тут каждый свой «интерес» блюдет свято, и все все прекрасно понимают.

Да и сам Лембиту отнюдь дураком не был, он уже расспросил старейшину и Калью, навел, как говорится, «справки». И сейчас показывая рукой на небольшой мешочек с монетками знал, что делает. Там была едва половина выкупа, но без обмана, все честно, согласно здешним «правилам». Воевода сразу кивнул, полностью согласный на это деловое предложение — Всеслав Твердятович считать тоже хорошо умел, не зря с торговцами дела вел, и прекрасно знал, что «половина» куда больше «трети», и тем более «четверти». К тому же настоящие рыцарские кони стоили неимоверно дорого, на таких только князьям да знатным боярам разъезжать. Вот за них «настоящую цену» платили, и даже на «лихву» не скупились.

Все остальное — несколько палаток, немудреное имущество и «чистая» одежда (отнюдь не содранная с павших) будет использовано в жизни. Тут с «потреблением» совсем плохо, ведь мелкотоварное ремесленное производство, основанное на ремесленниках, выражаясь современным для него языков, удовлетворить растущие потребности рынка просто не в состоянии. Проще говоря, во всем ощущается острый дефицит и чрезвычайной дороговизне «технически сложного» товара.

И вот этим моментом Шипов и хотел воспользоваться к своей выгоде, тут «поле не паханное» для внедрения технологий, о которых здешние люди еще не подозревают. Можно бревно расколоть, и из двух «половинок» топорами по доске вытесать — вот только не подсчитано, сколько дорогостоящего труда на это уходит, сил и времени. Но ведь лодки и прочие суда строить надобно, и в большом количестве, а потому материалы и инструмент всем настоятельно необходимы — рынок сбыта широчайший, это не зерном торговать, и не глиняными чашками, которые в любом городище десятками слепить и обжечь смогут. И проводив воеводу, он продолжил расхаживать по шатру, немного поеживаясь от накатывающего холодка — жаровня с прогоревшими углями стала остывать. Но лучше так помучится с пару деньков, чем в доме жить на городище, где все миазмами пропахло — люди со скотиной живут под одной крышей. Что печи топят «по-черному», с этим можно смириться, но невыносимая вонь раздражает (хотя сами крестьяне этого просто не замечают — привыкли к такому с детства), как отсутствие должной гигиены, хотя баней все пользуются, и вещи постоянно стирают. Так что первым делом после победы над неприятелем, старейшине указание сразу дал — одну из трех бань в городище ему под жилье отдать, жаровнями там тепло держать, но из камней и глины трубу вывести, чтобы до весны хотя бы прослужила, а там о нормальном жилье можно будет подумать…

— Ох, как хорошо, все косточки прогрел. Сходил на рыбалку, из грязи в князи выскочил, — пробормотал Лембит, растянувшись на полке — ноги приходилось сгибать в коленях. Он сильно устал за эти три прожитых в этом мире дня — первые сутки с ночи по ночь воевал, потом еще двое суток только и делал, что раненых обихаживал, антисанитария тут ужасная, медикаментов никаких нет, раны у людей в ужасном состоянии — колотые, рубленные, резанные. И он стократно поблагодарил мысленно отца, что ведущим хирургом работал в университетской клинике, преподавая при этом студентам, и хотел, чтобы и он по его стопам пошел, медициной всерьез занялся. Он и сам так думал, даже три курса закончил, но потом понял, что это не его «ремесло», не по душе смотреть на страдания людские, а должным цинизмом, что свойственен людям этой профессии, не обзавелся.

Потому выбрал производство, причем химическое — по дедовским стопам пошел, тот в Сланцах сланцами занимался — вот такой каламбур. В Эстонии с работой по этому профилю туго, только терриконы «отработки» возвышаются рукотворными горами достаточно приличной высоты, зато на восточной стороне есть город, где народа столько же проживает, сколько во всех трех прибалтийских республиках, вместе взятых. И после бегства работу по душе и средствам быстро нашел, но теперь пришлось отцовское «ремесло» вспомнить, да знания обновить полузабытые на практике, еще какой практике — он просто очумел за эти дни, и сейчас осознал насколько устал, да что там — полностью вымотался, фактически сил лишился.

Люди, самое главное в его положении — это люди, уже проверенные, надежные, и главное — поверившие в него целиком и полностью, без остатка, готовые живот свой положить, что и показали. Так что пришлось для трех десятков раненных, включая четырех русских дружинников, настоящий госпиталь организовывать. Один дом расселили, устроили в нем субботник, вычистив этот хлев, а не жилище, сена везде настелили, и для запаха, и грязь впитывать. Воду постоянно кипятили, и для питья (не хватало еще с ЗКЖТ столкнуться), и мытья рук, и стерилизации льняных бинтов, на которые пустили полотно, не тряпки. Сам каждый день инструктаж жесткий для женщин проводил, что за больными уход вели. Раны обрабатывал и зашивал, благо катушка шелковых ниток в рюкзаке оказалась, и было чем продезинфицировать — к его удивлению местные гнали самогон, да-да, самый натуральный самогон, пусть и не крепкий, на примитивном устройстве из котла и медного тазика, который водружали поверх него и использовали в качестве змеевика, набивая льдом. А внутри бурлящей браги стояла чашка, куда капал этот самый самогон. Ему пришлось только усложнить схему, совершить вторую «перегонку» — получилась достаточно крепкая жидкость. Теперь только одна забота — чтобы ее не научились пить.

Вместо ваты и марли использовать высушенный мох, его местные жители заготовили, у них для всего использовался. При помощи знахаря перебрал травы, которыми тот лечил, и уже показал как заваривать нормальные настои из тех, что упомнил. Сейчас лечебную противовоспалительную мазь стали изготавливать на основе тридцати частей меда и одной части березового дегтя — как говорится «лапша быстрого приготовления». И людей Шипов не просто так лечил — каждый исцеленный будет ему обязан лично, язычники и так уже не сомневаются, что получили князем волхва. А знахарь свои заговоры над тяжелораненными пусть бормочет — сам Лембит сомневался, что они от такой помощи выживут. Потому пусть делает с ними, что захочет, он как врач уже помочь не в состоянии. Теперь если те умрут, то вина будет на старике, с него и спрос учинят.

Циничный подход, но ведь в таких ситуациях виновных нужно заранее назначать, и от себя подозрения отвести!

— Ничего, большинство должно выжить… Фу, как потом от меня шибает, сам вонючкой стал…

Силы куда-то ушли, словно растворились в банном жаре, стало горячо, тело наполнилось истомой, и Лембит не заметил, как уснул…

Карта эстонских городищ того времени, когда население едва превышало сто двадцать тысяч. Но за время всеобщего восстания серьезно уменьшилось, чуть ли не на треть…

Глава 15

,- Умеют работать, когда захотят. А если не захотят, то заставить можно. Вот так орднунг в кровь поколение за поколением усваивается. У немцев к нему серьезный подход, те еще цивилизаторы.

Пробуждение вышло потрясающим — в «новом» для себя жилище, в которое переоборудовали ригу старейшины. Старик счел, что она подходит для временного жилья князя как нельзя лучше, чем баня. Тут был нормальный очаг закрытого типа, чтобы пожар во время сушки не устроить, и подобие трубы, которую живенько «нарастили», так что топилась печка теперь «по белому». Настелили полы, ободрав все пригодные для этого доски во всех трех селениях — вроде «разверстки» устроили, только феодальной. Мебель сотворили по его требованию, пусть «грубую» — лавки да стол, притащили лари для вещей, да соорудили полки. Одна проблема — внутри темновато, в маленькое оконцо, затянутое выскобленным бычьим пузырем, света поступало немного. Но так не беда, фонарик есть, при нужде посветить можно, а за столом много не поработаешь — компьютер с ноутбуком через восемьсот лет только появится, а сейчас даже бумаги нет, как и чернил с гусиными перьями. Да и зачем местным крестьянам письменностью озадачиваться — они и грамоты не знают, а литературный эстонский язык только в девятнадцатом веке появится. А без учреждения школ и собственной письменности говорить об образовании и развитии народа бессмысленно, тут только чужую культуру прививать насильственно будут. В истории это немецкие рыцари и епископы сделали после окончательного покорения земель и насильственной христианизации населения, с истреблением всех непокорных. А как иначе к «орднунгу» приучить, и при этом не получить нового восстания — других способов просто нет, только «пряник» и «кнут», и чаще всего последний.

И так тянулось время по заведенному порядку — рабы смотрели на господ, как те живут, и потихоньку, поколение за поколением, век за веком перенимали знания и культуру, пока до собственной государственности через семь столетий не «созрели». А «господа» при этом потихоньку менялись, причем не местные остзейские бароны, немцы по своему происхождению, а «сюзерены», так сказать верховная власть. В южной Эстонии и на островах епископы и ливонские рыцари с комтурами и магистрами, в растущих городах «балом» заправляла торговый «союз» германских городов на Балтике — знаменитая Ганза, с которой местные орденские власти разумно не захотели ссориться, понимая какими проблемами «огребутся».

Прошло три с половиной века, пока царь Иван Грозный не решил с Ливонским орденом всерьез разобраться, до полного его сокрушения. Последнее ему удалось проделать, только плодами победы не смог воспользоваться — сразу в эту борьбу включились датчане со шведами, да поляки с литвинами. А еще последний магистр ордена себе «кусок» порядочный урвал, проведя «приватизацию» Курляндского герцогства в своекорыстных интересах, основав династию Кетлеров. Претенденты «бодались» серьезно добрые полвека, пока все земли вплоть до Риги не оказались под властью «трех золотых корон». Вот только шведская власть продержалась чуть больше столетия, при них немецкие дворяне и городские верхушки даже в Дерпте университет создали для своих отпрысков. Но царь Петр Алексеевич, позже объявленный императором, взял и «прорубил окно в Европу», причем буквально топором — очень уж любил монарх собственными руками корабли строить. И земли хоть и завоевал, но при подписании мира выплатил «отступного» в виде нескольких миллионов талеров. Состоялась обычная сделка — шведы продали свои завоеванные владения, а русские формально приобрели у них опять же завоеванные земли. Остзейские бароны охотно присягнули уже на верность императорам Всероссийским, жизнь же покоренного их предками местного населения мало в чем изменилась…

— Не о том сейчас нужно думать, не о том — хотя в уме держать постоянно надобно. Тут за лето все решится — если рыцари восстание в Саккале подавят, то все, конец. В следующем году дружины просто не придут — после поражения на Калке у русских князей начнется междоусобица.

Шипов уселся на топчане, в «костюме» библейского Адама до его грехопадения. Хмыкнул, прекрасно понимая, что от неимоверной за эти дни усталости в бане его не просто разморило, вырубило основательно, так что мыли уже спящего, и таким же «тюфяком» сюда принесли. На полатях сено не было разбросано, а уложено в большую «перину» из «новины» — льняной серой ткани, неиспользуемой ранее. И укрыт был мягким одеялом из беличьих шкурок (сколько несчастных грызунов на такое «покрывало» ободрали, страшно представить) — успели сшить пододеяльник по его заказу. И подушка мягкая — но тут в жертву уже домашняя птица пошла, а где еще пух брать. Так что комфорт по нынешним временам немыслимый, к тому же дымом не тянет, и дерьмом не пахнет — прямо-таки благодать.

Встал с топчана, прошелся босыми ступнями по холодному полу, подойдя к лавке — на ней лежал пакет с его сменными вещами, что взял на рыбалку, чтобы утром надеть, но так и не смог, не до того было. А также его выстиранная одежда, кроме теплой куртки и штанов — те, видимо, еще сохли, им для этого куда больше времени требуется. Достал и надел футболку с трусами, затем носки, выстиранное и сухое уже белье сложил в пакет, мысленно посетовав, что нет ни мыла, ни нормальных моющих средств, которые придется «изобретать» — процесс не такой и сложный, главное наладить технологию производства. Но свои вещи нужно донашивать до полной непригодности, но при этом пошить уже из здешней ткани все необходимое, тут чуть ли не в каждом доме лен «расчесывают», как и коноплю. Хлопок произрастает в теплых странах, а потому одежда из него дорогая, а из шерсти отрезы сукна только англичане массово изготавливать будут, когда мануфактуры появятся. А здесь сейчас коз и овец не так и много, но изделия из шерсти в обиходе — все же северная страна, как ни крути и снежный покров сотню дней в году прочно лежит. Да по весне часто мокрый снегопад идет — такой тут климат, сырой, вечно влажный, и на дню погода может несколько раз изменятся, от тепла к холоду, от дождя к солнышку.

— Надо же, хорошо отстирано, я думал, что пованивать будет, — Шипов понюхал сухое термобелье, ухмыльнулся, представив какое амбре от него самого шло еще вечером. Вонял как скунс, чего тут говорить. И снова зарубку сделал в памяти, что народ должен чистоплотным быть, тогда меньше болеть будет. А это означало, что привычный образ жизни менять придется, дай бог за пару десятилетий управится, к хорошему люди быстро привыкают. А вот к дурному совсем иначе, тут должна целая смена поколений произойти. Потому против крестоносцев сейчас идет война долгая…

— Но ведь как-то литовцы отбились, те самые, которых сейчас жмудью называют? И не только отбились от крестоносцев, воюя сразу с двумя «орденами» сразу, но еще нападая при этом на Псков, Полоцк и другие русские княжества, изводя их набегами. Даже до Саккалы и Унгавии доходили — тут их бояться так, как и крестоносцев. Да и те же талабы то у Пскова, то у Риги искали защиты от литовцев, да и сейчас их опасаются.

Вопросы у него имелись, и много, вот только ответов на них он пока не знал. Попробовал размышлять вслух, расхаживая по полу. Тронул ладонью печь — камни были ощутимо горячие, протопку уже начали, как всегда происходило — только рассветало, он спал не меньше восьми часов, и этого за глаза хватило, чтобы чувствовать себя полностью отдохнувшим. Но мысли никуда не денешь, сейчас февраль и время еще осталось, чтобы ситуацию в свою пользу изменить, однако решения должны быть выверенными и точными, и тут нет права на ошибку, совсем нет. За серьезную оплошность его самого собственной головы запросто лишат, как шесть лет тому назад, после битвы при Имере, случилось с Лембиту, «князем Саккалы».

— Миндовг пока молод, ему двадцать лет, не больше, но племена литовские объединяет в одно государство, и ему подчиняются, потому что понимают степень опасности, исходящую от крестоносцев. На эстонских землях похожий процесс идет — недаром старейшины шесть лет назад первую, скажем так, «конфедерацию» создали, и погибшего Лембиту общим «князем» избрали. Вот только не победу одержали, а жуткое поражение потерпели, и на этом процесс объединения насильственно прервался. Сейчас вторая попытка идет, уже от отчаяния, потому покорились русским, признали в Новгороде и Пскове покровителей, с надеждой, что они помогут в борьбе против «меченосцев». Но князь Ярослав столько ошибок понаделает, что весь его поход закончится крайне неудачно, только еще раз ограбит и без того разоренные земли. А Унгавия одна в следующем году противостоять не сможет даже с таким деятельным князем как Вячко. А тот поставлен уже Ярославом, который попытался тут сам закрепиться, ибо владение фактически его, а не собственно Новгорода. Может быть, потому новгородское боярство «слило» Юрьев немцам, чтобы не позволить собственному князю усилится?

Лембит уселся на лавку, напротив печи, прижался спиной к стене, вернее к медвежьей шкуре, которая ее прикрывало. В просвете заслонки и камней играли желтые блики пламени, на которые можно смотреть долго, размышляя о вечном. Но сейчас Шипов думал о настоящем, прикидывая где найти силы. Все земли эстов, а это собирательное название народа, которого сейчас под таким названием не существовало, хотя все говорили на одном языке, пусть и с разными диалектами. Люди жили родовыми общинами, кихелькондами, на определенной территории, на которой имелось от одного до трех-четырех городищ, с населением от нескольких сотен до двух-трех тысяч общим числом. Управлялись общины выборными старейшинами, число которых было различным — обычно несколько человек, хотя мог быть и один. И выставляли в случае войны отряд ополченцев.

Кихельконды объединялись в более крупные образования, называемые маакондами, своего рода исторические провинции или «земли», которые управлялись уже советом старейшин общин, в них входящим. Всего имелось восемь крупных маакондов — полосой на севере вдоль финского залива до самой Наровы шли «земли» Рявалы и Вирумаа, с запада Ляэнемаа на материке и Сааремаа на острове, с юга наиболее богатые и большие территории Саккалы и Унгавии, иначе Уганди. Последний мааконд находился в зависимости от Новгорода и Пскова, а потому не так сильно пострадал от походов крестоносцев. Но сейчас и его время пришло — к осени следующего года тут все вокруг выгорит, а городища разграблены и сожжены. В центральной части находились Харьюмаа и Ярвамаа, а также несколько мелких маакондов, которые в случае каких-либо обстоятельств или угрозы вражеского нашествия, предпочитали выступать вместе с более крупным соседями, делая выбор между ними и южными «землями».

— В Юрьеве прекрасно понимают, что в стороне на этот раз отсидеться не удастся. Уганди придется воевать, покоряться без боя русские не будут, не в интересах Пскова иметь на своих границах такого опасного соседа как крестоносцы. Это естественный союзник, а новгородские бояре те еще прохиндеи — с ними дружить, без штанов оставят. А то и ограбят — про ушкуйников даже в двадцать первом веке, много чего нехорошего напишут. Нет, с Новгородом не по пути, под его «руку» нельзя попадать — слишком она «тяжела», придавит сразу. А вот с Псковом можно сговориться — те издревле соседствуют с Унгавией, да и старались с ней не воевать. Ба, а ведь есть способ с псковичами сговориться, тут интересы общие, ведь только одна река из Чудского озера выпадает, по ней вся торговля идет из Балтики.

Мысль была настолько серьезной, что Лембиту даже встал с лавки, физически ощущая, как идет быстро время, которого было не так и много. Действовать нужно было быстро, причем всячески улещая и Юрьев, и Псков. Он теперь знал, как воевать с крестоносцами, причем успешно, но только силы не было, хотя сразу три кихельконда приняли его власть как «князя», и не только как привычного военного вождя. Местные жители уже сообразили, что нужна собственная власть, на которую можно возложить не только надежды, но она обеспечит должную защиту. И вчера преподнесли ему дары, и согласились дать людей в «малев» — княжескую дружину и платить не дань, а налог на ее содержание. А этот первый шаг значил многое — эхо от недавней победы над крестоносцами стало расходиться по всем землям…

— Мой господин, прибыли посланники из Юрьева, с дарами. В граде собрались все старейшины Уганди, тебе челом бьют, просят к ним прибыть. Ночью на санях ехали, торопились.

В клубах морозного воздуха в дом вошел Тармо, низко ему поклонился. Лишившись и дома, и всего имущества со скотиной, эстонец, тем не менее, был откровенно счастлив — ведь не только семья уцелела, теперь он сам на княжеской службе состоит со всем семейством и племянницей, и верно служит своему спасителю. Старейшины выделили небольшой дом — «княжьим людям», чтобы могли жить рядом со своим правителем, готовить ему пищу. А также временно отдали опустевшее «болотное» городище для подготовки «малева» и содержания там плененных талабов. Последним сохранили жизнь вопреки обыкновению — на них у Лембита имелись планы…

Шведы и новгородцы постоянно то воевали между собой, то мирились, но редко объединялись против общего врага — для них пути через Балтику были жизненной необходимостью, а потому шло «вечное соперничество»…

Глава 16

— Теперь я самый настоящий князь, со всеми правами и обязанностями, и отнюдь не марионетка в руках новгородского боярства. К «господе» старейшины Уганди относятся с нескрываемым подозрением, а потому моя кандидатура прошла на безальтернативной основе.

Лембит устало повел плечами, с него только сняли кольчугу и латы, которые он проносил целый день, потрафил ликующим горожанам лицезрением трофейных доспехов, доставшимся от поверженного фогта. А вот шлем не надевал, предпочел русский островерхий, с кольчужной бармицей, с «козырьком» и «стрелкой», чем оказался доволен — таскать железный «горшок» на голове было утомительным занятием. А потому шлем и рыцарский меч он отложил для будущей выставки трофеев, если она конечно, пополнится. По крайней мере, теперь на это Шипов надеялся всей душой — став первым без всяких кавычек князем Уганди, он теперь реально представлял и собственные силы, и то, с чем ему предстоит столкнуться.

— Хитрецы эти старейшины, обычный крестьянский прагматизм сказывается, — пробормотал Шипов, пройдясь по светелке. Еще бы — в Юрьеве крестоносцы даже не гарнизон имели, небольшой отряд, причем численность «оккупационных» войск ордена тут была серьезно ограничена именно по настоянию Пскова и Новгорода. А потому местное население просто вырезало «меченосцев», которые даже за оружие не успели схватиться, когда началось всеобщее восстание, и местные жители их принялись повсеместно истреблять. Немного позже, когда схлынула горячка первых дней,пришло осознание, что теперь ничего доброго горожан Юрьева, которых насчитывалось пара тысяч вместе с посадом, теперь не ждет — крестоносцы отомстят, и люто. И так действительно произойдет через полтора года, если он не «изменит» течение истории, что как река может пробивать себе новое русло. Теперь уже есть разница между тем что «было», и тем, что «может быть» — в июле в Юрьеве князь Ярослав Всеволодович должен был «посадить» князя Вячко, изгоя из Кукейноса, дав ему отряд их двухсот дружинников. Теперь все произошло на полгода раньше — сами старейшины Унгавии и горожане Юрьева «призвали» князя Лайне-Лембиту на княжение, причем не «пригласили» по договору, как делалось в Новгороде и Пскове, а с дальнейшим княжением потомства, с передачей власти старшему сыну. Вот тут сразу же стала ребром проблема — ни жены, ни детей у него не имелось. К тому же заключил со старейшинами «ряд», по которому регламентировались права и обязанности. И как понял Шипов, все давно было подготовлено, ждали только кандидата из Новгорода, но с тем не определились. Да и трудно было найти даже из изгоев потенциального самоубийцу — любой князь, обладающий здравым смыслом, отказался бы от такого «стола», обладание которым не затянулось.

Дело в том, что укрепления Юрьева, сожженные двенадцать лет тому назад латгальцами, только восстановлены, тогда уцелел лишь «детинец» на Холме, а так в его время именовали Доомберг. Но тут совершенно иной город, славянского типа, и частью православный, от которого в будущем ничего не останется. Ровным счетом ничего, кроме останков, поднятых археологами в двадцатом веке на месте пожарищ. Этот град, а по виду сейчас самый большой в эстонских землях, будет начисто сожжен и уничтожен, а на его месте завоеватели-крестоносцы заново отстроят новый город, который назовут Дерптом, и тут будет центр епископства.

Потому-то старейшины Уганди и «подсуетились» с его «призванием», не получив твердых гарантий ни от Пскова, ни от Новгорода, а единственный князь, оказавшийся в пределах досягаемости, оказался именно он, к тому же «удачливый», одержавший победу над достаточно сильным отрядом крестоносцев, что решили совершить набег отмщения. Вот с этого момента история и начала изменяться — теперь Шипов это понял. И что скрывать — жила в нем авантюристическая жилка, и он рискнул. И вот он здесь, на Холме, в княжеском детинце, мощной укрепленной цитадели в самом городе, внутри крепостного обвода из бревенчатых срубов, наполненных землей и камнями. И дружина под рукой имеется изрядная, как ни странно.

— Хм, интересно, какую интригу князь Владимир Мстиславич плетет, что в обход Новгорода решил меня поддержать, но при этом тайну соблюсти. С чего такое покровительство? А ведь явно свои цели преследует, и неясно какие. Тут крепко думать надо, чтобы промашку не допустить.

Шипов подошел к окну, действительно к настоящему оконцу, пусть и маленькому, где вставлены были тусклые пластинки слюды в свинцовых переплетах. Понятно, что со временем придется их убирать — свинец опасен для здоровья, и до появления пороха малополезный, как металл. А вот стекло варить придется, без него никак, и пойти путем экспериментов. Тут он в очередной раз сделал «зарубку» в памяти, мысленно содрогнувшись от той лавины дел, которые предстоят на осень, как раз появится время, если, конечно, жив останется. А сейчас все должно быть направлено только на одно — одержать победу над «воинами Христа», что сейчас лихорадочно готовятся к карательной экспедиции, и пока не знают, что в середине лета им навстречу могут выйти серьезные по численности русские дружины.

— Чтобы со мной соседи считались, нужно войско, нет, регулярная армия, пусть небольшая, а без всеобщей воинской повинности ее не создашь — населения очень мало. Хорошо готовить бойцов нужно, зачем напрасные потери нести, когда людей не хватает, да что там — мало их, многие погибли. Оружие нужно настоящее, не дрекольем же сражаться!

Лембит прошелся по светлице, подошел к печной стенке, прижался к теплым камням — так думалось легче. Уровень комфорта в детинце несравнимо выше, чем в городище — это как отель «пять звезд» сравнивать с комнатой в бараке, где все «удобства» на улице в дощатой будке.

По всем раскладом выходило, что сам в одиночку он не удержится, даже если за весну и начало лета все приготовления будут выполнены в полном объеме. Сейчас в Юрьеве приготовлениями к войне занимались все оружейники, тут мастеров хватало — половина горожан русичи, из Пскова и Новгорода, много торговцев. Даже большая православная церковь имеется, каменная, в честь святого Георгия построенная. И еще две церквушки поменьше, бревенчатые, но прихожан много, даже эсты православие приняли, в основном те, кто в русских городах торгует. Так что связи прочные, потому Юрьев столь долго смог продержаться, до последнего момента на помощь надеясь. Но поражение на Калке многое предопределило, о том он явственно в свое послании князю псковскому отписал, брат которого Мстислав «Удатный» в той битве позора чашу большую испил, дружину бросил погибать, а сам бежал. Да еще по его приказу лодки порубили, тем самым часть русских ратников на погибель обрекли. Написал пусть иносказательно, но Владимир Мстиславович явно воспринял его слова очень серьезно. И перед отъездом в Юрьев неожиданно дружину прислал из полусотни ратников, во главе которых стоял старый знакомый, воевода Всеслав Твердятович, боевой товарищ. Да и в самом Юрьеве чувствовалось его влияние и поддержка, без которой вряд ли бы процесс вступления в «княжение» прошел бы столь легко и быстро. Горожане почтительно взирали на его свиту, в которой выделялись именно псковские дружинники, за ними, тут ни у кого не было ни малейшего сомнения, стоял князь Владимир Мстиславович. Да и через несколько дней с ним придется встретиться в Изборске, где разговор пойдет серьезный, раз все так обставлено. Вот там все и выяснится окончательно — встреча тайная, иначе бы в сам Псков пришлось ехать, а там местные бояре верховодят.

— Будет или нет поддержка, неважно, но с крестоносцами придется надеяться только на свои силы. Ладно, будущее покажет…

Сейчас в Юрьеве мастера по образцу переделывали захваченные у врага арбалеты, да еще их собирали по всему городу, прибегая к конфискациям. Всего имелось три десятка этих полезных в бою метательных устройств, недаром их рыцари считали «нечестивыми» — броню пробивали легко, пусть с близкого расстояния. Мастера тоже умели их выделывать, но медленно, пришлось уговаривать их пойти на кооперацию, задействовав все возможности и прибегая к уговорам с обещанием различных льгот — денег в казне было мало, иначе бы «политесы» не разводил. Так что к началу лета темп производства должен был составить штуку в день, не меньше, но возможно и больше, по мере вовлечения дополнительных работников. А в сочетании с боевыми повозками арбалетные тетивы отыграют «похоронный марш» для «меченосцев». К тому же будут наработаны и другие варианты, при которых местные ополченцы перестанут быть добычей, а превратятся в нешуточную угрозу, которая запросто самих «охотников» может в жертву превратить. Даже с простым оружием ополченцы опасны, нужно только научить их строй держать, а его значимость мужики быстро поймут, кому охота просто так умирать. Так что есть возможности, есть, просто исторический опыт нужно учитывать, если он прекрасные результаты дал…

— Княже, сейчас я тебя сапоги сниму, ты устал сильно — отдохни.

Девушка опустилась на колени перед кроватью — каждый вечер она раздевала и разувала Лембиту, что доставляло ему нешуточные моральные терзания. И все дело в том, что за последний зимний месяц Айно превратилась из замухрышки в красивую и статную девицу, к которой немилосердно тянуло, до скрипа зубов. Он прекрасно осознавал, что может овладеть ей в любой момент, и девчонка ему не откажет, но только при возникновении этой мысли, чувствовал себя скотиной, которая воспользовалась «служебным положением», так сказать. Однако он взрослый мужчина, а его добровольный «пост» сильно затянулся.

Нет, проблему можно было быстро разрешить, завалив на постель любую женщину, которых в детинце хватало, да они сами ему «глазки» строили. Но такой блуд Лембит не приветствовал чисто по медицинским показаниям — мало ли что поймаешь, вылечить невозможно. А то что девчонка в него «втюрилась» по самые уши, было очевидно — Айно волком смотрела на других служанок и к нему в опочивальню их не подпускала. И правильно делала — подбросят в кружку чего-нибудь ядовитого, католики на это дело мастера. Как ему тут сказали — в день начала похода на Ригу отравили князя Владимира Полоцкого, тот умер на глазах собранного войска. Девчонка проверенная, племянница Тармо — сама кого угодно за него зарежет, по ее глазам что-то такое видно, особенно в последнее время.

— Ложись, мой господин, ты устал, живо тебя согрею, сама столько этого ждала… Сейчас… сейчас…

С каким-то непонятным выражением запредельной решимости в глазах, охрипшим голосом произнесла девчонка, и ловко сбросила с себя одежду. Затем принялась его обнимать и целовать, правда, неумело, но с невероятным пылом и жаром. Он машинально стал отвечать, и процесс принял упорядоченный характер, как положено в любом технологическом цикле, где неумелый работник пытается компенсировать свои профессиональные недостатки удвоенным энтузиазмом и желанием научиться как можно быстрее настоящему делу. Скоро Лембиту стало очень хорошо — никогда в его жизни к нему с такой искренностью не относилась ни одна женщина, и он подумал, что настоящую любовь ни с чем не спутаешь… Юрьев оказался для «крестоносцев» очень крепкой твердыней, отразившей несколько штурмов — обороняли город русские и эсты отчаянно…

Глава 17

Хорошо знакомой ему Изборской крепости не было как таковой — еще не приступали к постройке ее каменных башен и стен. Но сам Изборск как таковой имелся, в Трувором городище, что совсем рядышком, от которого в его времени осталась каменная церковь и жалкие остатки укреплений. Но сейчас весь этот холм представлял твердыню с деревянными срубами, что являлись стенами и солидными бревенчатыми башнями, установленными по трем углам. А вот свободного пространства внутри крепостного вала практически не было — ведь холм не столь большой и протяженный, чем соседний, где сейчас расположен посад. Так что строительство там будущей крепости закономерно — псковичи осознают всю угрозу с запада только тогда, когда на границу выйдут крестоносцы и попытаются пройти дальше, раздвигая пределы завоеваний. И не стоит рассчитывать на единую веру в Христа — Лембит уже осознал, что в это время к «великой схизме» совсем иное отношение, чем в будущем, сами крестоносцы не рассматривают «ортодоксов» за равных им, скорее приравнивают к еретикам, которых нужно принудить вернутся в лоно «матери-церкви». Ведь и двадцати лет еще не прошло, как носители крестов захватили и разграбили Константинополь, вполне христианский город, хотя изначальной целью четвертого по счету похода был Иерусалим. Да и в русских княжествах на Двине, уже сгинувших под напором «меченосцев» были уничтожены все церкви, а православие исчезло как таковое. Так что Юрьев неизбежно разделит их судьбу — времена нынче жестокие, образованием и гуманизмом неизбалованные, и люди тут во имя «чистоты веры» и не такое еще творить будут, ткни только пальцем в того, кого «еретиком» папская власть посчитает, наместника самого бога на земле…

— Удивил ты меня, княже, сильно удивил, — медленно произнес Владимир Мстиславович, — и грех мне сомневаться в божьем промысле. То-то у тебя крестик златой с тонкой работы цепочкой, и руки книжника, отнюдь не воина, это сразу заметно. Да и рыцарские доспехи ты носишь с принуждением, тягостно тебе в них, с рождения не облачался. И мозолей от меча, воина, а не страдника, у тебя не имеется, зато другие, непонятно откуда и от чего взявшиеся. Такое сразу видно, потому и говорю с тобой сейчас откровенно, князь Леонид Иоаннович. Да еще секрет «греческого огня» знаком тебе, но не сама эллинская речь. Да и по-нашему говоришь по иному, как и на других языках — я имею наречие чуди, да тевтонский говор. И латыни ты не знаешь толком, хотя множество слов тебе знакомо — но не родной язык, это видно. Так ответствуй мне смело, ничего не опасаясь, откуда ты взялся такой⁈

Лембиту сохранял полное хладнокровие, он не чувствовал исходящей от князя угрозы, а лишь безмерное любопытство человека, который ищет ответа на мучающие его вопросы. А потому играть в «молчанку» или отделываться увертками, было не только бесполезно, но даже вредно, ведь доверие главное, что должно быть между людьми в настоящем, особенно когда в будущем они оба, связанные общей тайной, могут стать друзьями

— По христиански я действительно Леонид Иоаннович, как видишь имя и отчество мое греческие, но сам я не эллин. Отец мой эст, знатного рода, но лекарь каких в этом мире просто нет, от бога. Мать из русичей, псковская боярыня по родителю своему, а потому во мне кровь двух народов смешана, двух великих родов. И говорю я на этих двух языках свободно, и порой мысли в голове на них звучат слитно. А кроме того знаю германскую речь, понимаю латынь — но в нашем мире этот язык считается «мертвым». И вопросы, что задал тебе в ответ на речи англов и франков, потому они были для тебя непонятные. Как и твоя речь для меня порой трудна. И то обоснованно, ведь нас с детства учили совсем другому наречию.

Говорил Лембит искренно, и князь это уловил — в глазах полыхнуло, и Владимир Псковский сам наклонился над столом, над которым стояла вечерняя трапеза, пусть не обильная, скоромная, да еще с вином — вот только даже по кубку «красного» они еще не отпили.

И не сколько спросил, потрясенно выдохнул:

— Откуда ты, княже⁈ Раз говоришь о мире ином?

— Я из другого времени, княже, может быть и смешно, но дочь твоя, что ты выдал замуж за Теодориха, имела потомков от сына-сиротки, что сейчас маленький, из рода уже графов Буксгевденов — их кровь есть в моем отце, и течет во мне. Просто ты мой дальний пращур, нас разделяет восемь веков. И не смотри на меня так, лучше взгляни в окно через эту вещицу. И когда дальнее для тебя станет близким, а смутное видимым и различимым, ты поймешь, что нет обмана в моих словах. Так время и разделяет, и сближает. Посмотри вот так, именно через это. Просто откинь щиток от бойницы.

Князь не взорвался гневной вспышкой на его слова, нет, он взял маленький бинокль, и не откинул, чуть ли не вырвал щиток. И приставил к глазам окуляры, непроизвольно вскрикнув через секунду. Но бинокль не выронил, продолжил смотреть снова, не побоялся снова прижать к глазам. И уже только ахал, не сдерживая эмоций, разглядывая окрестности. А Лембиту уже подсунул «половинку», та вдвое больше увеличивает.

— В эту подзорную трубу посмотри, княже, будет гораздо лучше видно, и на все вокруг внимательно посмотри, убедись, что хорошо видно и различимо, а не мираж или морок перед глазами стоит.

Владимир Мстиславович отдал бинокль, и прижал к правому глазу окуляр, зажмурил левый. И такими словами выразил свое восхищение, что ни один монах эти бы изречения в летопись не занес. А Лембиту настоятельно попросил увлекшегося лицезрением окрестностей князя:

— А сейчас в широкую сторону посмотри, и сравни две картины, которые ты там увидишь. И вспомни мои слова, что сказал тебе давеча.

Владимир Мстиславович перевернул «подзорную трубу», и тут же ахнул, громко выругавшись, с неповторимой экспрессией. Посмотрел еще раз, но уже выдержанно промолчал. Лембиту же протянул ему маленький бинокль, вложил в ладонь, забрав «половинку»:

— Посмотри через этот, убедись, как могут глаза обманывать.

Князь последовал совету, на этот раз смотрел долго, молчал, только бинокль переворачивал. Затем с видимым сожалением отдал его Шипову, закрыл ставней бойницу, и приобняв за плечо, проникновенно сказал:

— Теперь понимаю, что ты говорил о смутном и различимом, о ближнем и дальнем, прости, Леонид, родич мой. Так что же мы стоим как чужие, одна в нас кровь течет, одной веры мы с тобой. Вот, возьми — родовой он мне, от отца достался, теперь твой навеки, носи!

Рванул ворот шитой жемчугом рубашки, так что бусинки по полу покатились, оторвавшись, достал обычный гайтан с массивным крестиком, в каменьях, и снял через голову. Понимая, что сейчас произойдет, Лембиту расстегнул цепочку, снял с себя золотой крестик, который тут же повесил на псковского князя, застегнул цепочку. Тот же надел свой крест на Шипова, сграбастал в объятия, и они трижды поцеловались согласно обычаю. А затем князь показал рукою на стол:

— Что же мы стоим как не родные, родич мой? По чаре выпить надо, мы с тобой отныне и братьями стали. Пошли, Лембиту!

— Выпьем, Володя, что нам не выпить — тут нужно. Но не это, есть у меня одна вещица забористая, с моего времени, ликер «Старый Таллинн», на травах его настаивают. Берег до последнего, вот видишь, непочатая бутылка как видишь. Хотел на ночевке выпить немного, после рыбалки ушицы сварить, не удалось — «провалился» из своего в твое время, как в прорубь ухнул. Словно бинокль перевернули, в который ты посмотрел, и вот тут оказался.

Лембиту извлек из торбы единственную свою бутылку — он действительно постоянно прикладывался на рыбалке, и брал всегда маленькую, вполовину меньше обычной, с чаем и кофе ликер хорошо заходил. И сейчас был доволен, как удав обожравшийся дармовых кроликов — он добился многократно большего, чем рассчитывал даже в мечтах, не говоря о реальных планах. И ведь все предельно серьезно, какие тут шутки, Владимир Мстиславович не только поверил, его проняло. И братья они сейчас по кресту, «кровные», а это почитается родственными узами, такими же крепкими. Бинокль поразил князя, но бутылку он вертел в пальцах с не меньшим интересом, и читал этикетку. Действительно читал, а текст был на эстонском и русском языках — экспортный вариант. И понял кое-что — глаза широко распахнулись, даже очумело, так что головой потряс.

— Я ведь понял, что тут написано, понял! А это ведь арабские цифры, что они означают после «дата разлива»⁈

— Бутылка эта была залита настойкой в октябре 2024 года.

— Бог ты мой! Боже всемилостивейший…

Князь схватился за голову, но хорошо, что перед этим поставил бутылочку на стол, а то бы уронил, и та могла разбиться. И успокоился только через пару минут, глядя на Лембиту потрясенно. А тот уже подготовил кубки, и достал свою фляжку, которая под пробку была залита самогоном, но не обычным, а его уже здешним «творением» — очищенным березовым углем, на травке настоянным, хотя на местной браге, «медовухой» именуемой приготовленный. Пьянство уже в этом времени получило развитие, правда, напитки «суровой» крепостью не отличались — по нему так «слабенькие».

— Ты пей вино, княже, а сей напиток очень крепкий, пиво и вино в сравнении с ним водица, тебя запросто опьянить может, в ногах слабость появится, зело сильный напиток. Это я сам тут сделал, к вину не привык.

— Не им ли моим гридням раны обрабатывал, и давал напиться, чтобы боли не чувствовали, когда им заново раны чистил, и снова швы свои накладывал. Мне ведь говорили о том.

— Не моя вина, не хрен грязными руками лезть — членовредители, — вот тут взорвался Лембит, — предупреждал их, а они умники, ногти грязью забиты, а царапают — чешется, мол. Бараны тупые — чешется, значит, заживает, исцеление пошло, тут только ждать надобно, перетерпеть.

— Что ты, что ты, брат, не горячись — дурные они. А лекарь ты знатный, разговоры от юрьева до Пскова идут, и уже в Новгороде бают — ведун ты, волхв силы великой, либо сам святой, смерть отгоняешь, людей от любой хворобы исцеляешь. Давай лучше выпьем твоего снадобья, раз гридни мои пили и поправились, то и мне надо чару отведать. Да что ты там, наливай, мне уже не терпится зелье чудодейственное попробовать.

Что ж — сам напросился, и Лембит, хмыкнув, с хрустом открутил пробку, и осторожно разлил в чаши приятно пахнувшего напитка, по полста грамм — больше нельзя, ликер крайне коварная вещь, пьется необычайно легко, потом только доходит, « что» ты выпил.

— Вот так, медленно, по чуть-чуть. Будь здрав, княже.

— И тебе здраву быть, брате. Ох, и сладок же он, как мед…

Владимир Мстиславович очень медленно выпил свою чарку, усмехнулся — типа, что ты мне побасенки рассказывал, обычный травяной настой, сильно сладкий. И осекся с открытым ртом, потом внимательно посмотрел на Лембиту, уже серьезно, и перевел взгляд на флягу.

— Тут другой напиток, тот самый, от ран. Годен на внешнее и внутреннее употребление, в малых чарках полезен в любом количестве. Но его закусывать нужно, огурцом соленым сразу закусить, капусткой квашеной. А там горячего мясца — плотно есть нужно. И пить быстро, большим глотком осилить — так намного лучше, вековой русский опыт, мы же русичи!

— Наливай, знать хочу, что это, и все у нас на столе имеется. А надо, людям скажу — из поварни что угодно живо принесут.

Князь показал на накрытый стол и взял в руку огурец, в то время как Лембиту уже налил в чарки те же полсотни грамм самогона, и хорошо капнул туда «Старого Таллинна» для запаха — такой «коктейль» он предпочитал всем другим. И подняв чарки они «вздрогнули», теперь опрокинув все быстро, действительно, доза на один глоток и рассчитана. Вот тут князь и оплошал, вздохнул перед тем как закусить, но сообразил и торопливо закусил огурцом, последовав примеру Лембиту. С покрасневшим лицом Владимир Мстиславович отдышался, зажевал еще кусочком мяса, окончательно пришел в себя, и с улыбкой блаженства произнес:

— Не распробовал, но зелье «злое», но чую, полезное. Наливай, брате, и рассказывай, как ты на ту волшебную рыбалку сходил…

Прошу читателей не считать это рекламой, и не следовать примеру героев книги…

Глава 18

— У тебя голова светлая, брате, но мечом тебе махать без надобности, да и рати в бой водить не стоит, на то воевод умелых поставить нужно. А с такими «боевыми порядками», — Владимир Мстиславович правильно произнес запомнившееся ему словосочетание, — мы крестоносцев сами одолеем, ты только войско подготовь, и оружие делай елико возможно больше. Хм, занятные штуки, в руках хорошо лежат, интересно будет в схватке опробовать. Нет, зачем нам тогда князь Ярослав, нам Всеволодовичи совсем не нужны — воитель с него хреновый, одни несчастья привлечет. Я сам поведу войско на «божьих рыцарей», ишь, что удумали, собаки, всю землицу нашу под себя прибрать. Ничего, погостевал у них миром, а нынче с мечом к ним приду, пусть боятся. С твоими «боевыми повозками», да с арбалетами, да с пешцами на манер фаланги знаменитого царя Александра, мы им по шее хорошенько дадим и под задницу пнем. Давно на Ригу идти надо, и это гнездо осиное разорить, да что там — выжечь его нужно, выжечь!

Псковский князь раскраснелся, хотя выпили ведь по меркам 21-го века совсем немного, по «чекушке» на одного едва выйдет, если вместе с ликером подсчет совершить. Зато сколько между ними сказано было, начались долгие расспросы. Причем Владимир Мстиславович оказался не просто идеальным слушателем, он вместе с ним каждый момент не только переживал, деятельно в них участвовал, с энергией необычайной.

Все началось с того, как Лембиту подробно рассказал, как пошел на рыбалку, и закружило его в «колдовской» вьюге, и оказался он на восемьсот лет в прошлом. Спас семью эстов в лесу от смерти, впервые в жизни убив двух человек. Князь, и без того слушавший с открытым ртом, немедленно приказал привести Тармо и дотошно опросил его, милостиво отпустив и одарив серебряным кубком, очень увесистым. Можно было не сомневаться, что в приданное дочери уйдет, и из поколения в поколение этот кубок хранить будут, «княжьим» именуя. А там странным ласковым голосом предложил ему показать, как он убивал кнехта, для чего принесли уже тот самый топорик — как чувствовал, потому что все своидавешние вещи с собою в Изборск на санях специально привез, рюкзак со всем содержимым.

Поставили лавку торчком, и Лембит показал на ней как рубил супостата. Вот тут родич вызверился, сказал, что так нападать нельзя, чудом уцелел в той стычке, повезло как новичку — такое, мол, бывает, но чаще все с точностью наоборот выходит. Покрутил в руках топорик, и начал с ним такое вытворять, что Лембиту в ступор впал. Лавку всю искромсал в щепу, изрубил безжалостно. Толстенное блюдо с поросенком князь ухитрился пополам разрубить, настолько проникся трагической ситуаций в лесу. Объяснил, на примере, так сказать, что нельзя князю так жизнью рисковать, нужно научиться все превратности жизни с оружием в руках встречать. А ведь выпили совсем немного, всего по чарке, трезвые, а ведь Владимир Мстиславович не на шутку обеспокоился за него, искренне переживал — а ведь он на середине пятого десятка прожитых лет, по здешним меркам пожилой возраст. Однако живости характера не утратил, и когда Лембиту стал рассказывать, как в лесу вдвоем против целого отряда бились, как самолично из арбалета двух крестоносцев застрелил, полон освободил, показалось на секунду, что князь от обиды чуть не заплакал, что его рядом не случилось. Тут не ругал, восхищался дерзостью, сказав, что настоящий князь токмо так и поступит, людям своим живот спасая. И попросил изложить свою версию происходящего сражения на заснеженном поле, о котором великолепно знал из расспросов воеводы Всеслава Твердятовича и всех его людей.

Пришлось рассказывать все подробно, князь интересовался даже мелкими деталями. И пошел долгий разговор, в ходе которого белый холст скатерти, накрывавшей стол, был разрисован фломастеров, и покрыт рисунками оружия и тактическими схемами — историей Лембиту интересовался и про войны средневековья много читал. Слово за слово — «стороны» отчаянно спорили, князь стоял на стороне тяжеловооруженной конницы, которая способно разодрать в клочья любое пешее войско, Лембиту был яростным сторонником иной концепции, проверенной самой историей. Ведь правильно организованная, обученная и вооруженная на должном уровне пехота разобьет любое войско, пока не столкнется с точно такой же инфантерией, только численно превосходящей своего противника. А появление огнестрельного оружия окончательно поставит точку в этом вековом споре, пусть не сразу. Но сама конница в армии тоже нужна, причем и тяжелая, в доспехах, и легкая — нужно как наносить удары по расстроенному противнику, так и организовать его преследование. Да ту же разведку вести, налеты на вражеские обозы устраивать, всячески беспокоить врага, тревожить, используя быстроту передвижения — все же не на «своих двоих» идти на марше. А так как практика есть критерий познания, подтверждения или опровержения теории, то тут же прибегли к ней, благо из Юрьева Лембиту привел небольшой обоз, в котором имелись все его военно-технические инновации с уже подготовленными должным образом вчерашними ополченцами и воеводой. Калья теперь стал самым убежденным приверженцем новых тактических приемов — бывалый сотник убитого ливского «князя» не раз дрался с «меченосцами», а теперь осознал, что даже такого противника можно успешно бить.

И ночью, при ярком лунном свете под стенами городища состоялись самые настоящие учения двух десятков копейщиков и трех боевых повозок с «экипажами» из арбалетчиков. И только тогда Владимир Мстиславович уже на своем опыте, окончательно убедился в правоте новой концепции — атаковать подготовленную пехоту даже рыцарями бесполезно. Переть на длинные пики строя, прикрытого «рогатками», или на боевые повозки, выставленные в должном порядке, из которых стреляют арбалеты «нового образца», невозможно даже для рыцарей, и чревато для них ужасающими потерями. Это как в начале Столетней войны французы пробовали атаковать построения английских лучников, ни к чему хорошему эти попытки не привели. Но не раз и не два у Лембиту возникало ощущение, что сам князь все прекрасно знает через Всеслава Твердятовича, просто сейчас убеждается в собственных размышлениях, это чувствовалось, Хотя Владимир Мстиславович шумел больше всех, водил своих дружинников в «атаку», и собственноручно проверил новое оружие. Посоветовал возить на «боевых повозках» в качестве дополнительной защиты не только «рогатки», но и выкованный кузнецами «чеснок». Сам в строю держал пику, высказав мнение, что ее надо чуть удлинить в сравнении с рыцарским копьем — лэнсом. А древко алебарды, которое сломал, нужно укоротить, так ей действовать будет проще. А для Лембиту стало окончательно ясно, что князь апробировал это оружие гораздо раньше, наверное, с момента его появления — недаром своего воеводу с дружиной отправил в Юрьев для поддержки. Впрочем, такой «утечке информации» Шипов даже обрадовался — все свидетельствовало о том, что псковский князь принял решение заранее.

А вот новые арбалеты с прицелами всех удивили несказанно, особенно после того, как показали, как пользоваться целиком и мушкой. Хорошо, что новинки не сломали, зато тетивы чуть не порвали, многократно заряжая оружие и стреляя под светом факелов, которые установили у подножия щитов. Попадания пошли намного чаще, в сравнении с принесенными арбалетами старых образцов, это стало более чем наглядно. Так что полезность прицела и приклада была князем одобрена. Как и необходимость единого образца, по которому в Пскове начнут изготовление арбалетов в серьезных количествах — за это Владимир Мстиславович ручался.

Затем князья ушли обратно в хоромы, и только после очередной чарки «коктейля» Лембиту решился рассказать о Калке, и от его горестного повествования Владимир Мстиславович протрезвел моментально. А когда узнал, что через пятнадцать лет от северо-восточной Руси не останется камня на камне после «Батыева нашествия», почернел лицом…

— Не поведу я рать на Ригу, Лембиту — на Калку отправлюсь, там я нужнее брату, без меня ему никак не обойтись. Нынче же гонца с грамотой отправлю, до Киева живо домчит. И сам на днях с дружиной отправлюсь из Пскова — там я нужнее. Так говоришь, предводителей зовут Субудай-багатур и Джебе-нойон, и они темники в войске Чингисхана?

— Именно так, Володя, я ничего не запамятовал. И все что знаю, здесь описал, на трех листах пергамента — дашь брату Мстиславу прочитать, если сочтешь нужным, он к тебе прислушивается, и с мнением считается. А еще подзорную трубу отдам — в степи она нужнее. Пусть Мстиславу послужит…

— Так он «Удатным» стал потому, что моими доводами никогда не пренебрегал, на той же Липице. Ах, почему же я на Калке не был⁈ Понимаю, что хотел на Ригу идти, вот только весть горестная пришла, и меня тут затерли. Поди, из Пскова «господа» попросила по-доброму уйти, чтобы для ставленника Всеволодовичей «стол» освободить. Ведь так⁈

Лембит только кивнул, усмехнулся, показывая, что произошло это событие и догадка князя верна. И негромко произнес:

— Мыслю, потому поход сорвался, и Юрьев тевтонам отдали. И ты в свой Ржев именно потому уехал, что смоленских князей позиции после Калки на Руси сильно пошатнулись. И усобица жестокая началась — сам знаешь, что после монгольского пира на костях русских князей много «столов» освободилось, а Рюриковичей гораздо больше, чем вакансий. Так что когда монголы явятся, тут полный раздрай будет, они-то всех и «помирят» — князей много в ту зиму погибнет, страна трупами завалена будет, а часть городов от такого погрома никогда не восстановится.

— Да понимаю, — князь заскрежетал зубами, — потому под утро в Псков с малой дружиной уйду. И брату Давиду в Торопец отпишу, чтобы дружину свою взял, и к Днепру выходил — пока снег лежит, живо дойдем. Но тебя одного не оставлю — сотня Веремара в Вильяне, старейшины Саккалы там собрались, и тебя на княжение призовут, эзельцы на тебя тоже согласны, они там баллисты свои строят, понимают что к лету орден припожалует. Там на службу «кгнязя» Миэлиса приняли — у него в отряде триста конных лучников, ливы в основном. Всеслава Твердятовича с тобой тоже оставлю, и еще полусотню дружинников ему придам — две сотни «кованой рати» у тебя под рукою будет. Меньше, чем рыцарей с оруженосцами, но сила изрядная. «Охочих» псковских людишек я тут пару сотен набрал, дам тебе их, арбалетами вооружим — вернусь, бояр за их крамолы за глотки возьму.

— Не стоит, княже, сами тебе кланяться будут и служить верно. Если от немцев отобьемся, не скажу даже про Ригу, то на реке Нарове град поставлю и Нарвой нареку — там торг заморский будет, и далее него псковичей не пропустят, если их бояре в мире с тобой и мной жить не похотят. Сам понимаешь, что «господу» посадские людишки в клочья разорвут.

— Хитер ты, брате, потому с легким сердцем уеду, чую, что интерес наш блюсти будет. А князя я тебе дам «подручного», в ратном деле зело опытен, рижан люто ненавидит, они у него княжество Кукейнос отобрали, и единственную дочь в монастыре заложником держат. За глотку Вячеслава Борисовича схватили, как и меня прижали — внук мой ведь тоже у них после смерти дочери остался. Мыслю, время пришло — отпишу людишкам, пусть помогут. И ты подмогни мне, брате, общее дело вершим. Ведаю, что талабы плененные тебе послужить обещались тайно, а как победишь в битве, то уже открыто под твою руку перейдут.

— Сотворим, княже, будь в надеже — общими-то усилиями. Калья и займется, да есть еще «князек» ливский, один. И младший брат погибшего Лембиту обещался преданно служить мне в Саккале.

— В сечу только не лезь, прошу, побереги голову, она нам пригодится. Как с Мстиславом и ратями вернемся, сразу на помощь к тебе с дружинами пойдем, брат зятю своему Ярославу укорот сделает. Князь Вячко сейчас в Пскове, поедем вместе, там с ним и переговоришь — у него своих людишек дружинных всего два десятка, так что «служилым» у тебя будет, не «испомещенным». Да и градов у тебя нет, чтобы ему в княжение дать.

— Почему нет, это сейчас так, — тихо произнес Лембиту, вот только голос чуть зазвенел. — Я ему княжество и Кукейнос верну, а такой дар многого стоит. И Герсика снова княжеством станет — «меченосцев» на Двине быть не должно. Замки рыцарские обложу, но штурмовать не буду, зря ли что эзельцы в Саккале баллисты свои и прочие «катапульты» делают. Не отбиваться надо, а в поле воевать, там противника бить крепко. Сидя в обороне войны не выиграть, ты условия принимаешь, что противник тебе навязывает. Так что летом большая война начнется, а там кто знает…

Развалины замка Кукейнос, построенного вместо русской крепости, которая была сожжена самим князем Вячко, когда тот осознал, что ее не удержит. Это вершина холма, все затоплено водохранилищем после постройки ГЭС…

Часть первая

«ИНОГО НЕ БУДЕТ» Глава 19

— Ополчение собрали, князь, учили людей, как могли. И если дрогнут, побегут, то каждый знает, как с их семьями поступят…

Старейшина Уннепэве словно споткнулся на последнем слове, и было отчего младшему брату погибшего шесть лет назад Лембиту такую обмолвку сделать. Побегут, тевтоны всех прикончат — и кто родную землю защищать будет⁈ А потому трусов казнить безжалостно, причем убивать их будут их же товарищи из десятка, те, кто не побежал — в назидание другим, кто духом в бою может дрогнуть. Суровое наказание, но без жесткой дисциплины воевать с таким мощным военным «организмом» как «братство воинов Христа» невозможно, как бы не были храбры люди.

Времена родоплеменного ополчения подошли к концу, чтобы противостоять врагу нужно войско, государственная организация, и ее за истекшие месяцы всячески и усиленно насаждали. Начали с организации вполне регулярной, вернее с признаками «регулярности», вооруженной силы. С приходом весны всех парней, что в физическую силу вошли, поголовно «выдернули» послужить на полгода — срок короткий, но его вполне хватало для обучения. Общины должны также отправить на войну всех молодых и даже зрелых мужчин, и не важно, женились ли они или нет, успели ли стать многодетными отцами, или еще детьми не обзавелись, лишь бы здоровье было крепкое. Всем приказано явится на службу в княжеский «малев» с предписанным вооружением и облачением, которым община обязана была снабдить призывников, а также обеспечить за все время ведения войны с «меченосцами» регулярными поставками продовольствия и фуража.

Никаких затруднений старейшины кихельконд не встретили, все как обычно при сборе ополчения. Простая одежда, кожаные или стеганые куртки, деревянные щиты, топор и кинжал, на голове традиционная шапка, имеющая дополнительную защиту из железных бляшек и пластинок, да торба за спиной с нехитрыми пожитками ратника и недельным запасом непортящихся продуктов (сухарей, вяленой рыбы и сала), со сменой исподнего, да кожаной фляги для воды. Необычным было одно — длину привычных рогатин нужно было увеличить почти в два раза, но лесов вокруг множество, так что затруднений эта задача не встретила. Единственное, что было в новизну, так то прибывающие отряды ополченцев разбивали на десятки, а вместо привычных «вождей» сотнями командовали поставленные князем подготовленные люди. И учения следовали вот уже месяц, и пикинеры научились главному — держать строй во чтобы то ни стало, выставив пики, и чувствуя локоть товарища. Конечно, месяца для обучения мало, но все зависит от подхода — эсты оценили преимущество нового порядка, уяснив главное — пока они стоят все вместе, ощетинившись длинными пиками как еж иголками, рыцарская конница им ничего не сделает, прорвать построение просто не в состоянии, что не раз убедительно показывалось при атаках дружинников. Месяца вполне хватило, что бы назначить в каждом десятке командира и его помощника, которых на манер ордена стали именовать «сержантами». Этих вооружили новыми алебардами, откованными в Юрьеве и Пскове, в бою они должны стоять в последней шеренге своего десятка, рядом друг с другом, командовать и вдохновлять подчиненных, и пускать в ход свое оружие, если кто-то из рыцарей все же проломится в построение.

Новобранцев же распределили в сотни арбалетчиков, и учили стрелять на совесть, постепенно выделяя стрелков и отсеивая «мазил» в их помощники, которые должны были носить большие прямоугольные щиты для прикрытия, и дополнительные тулы с болтами. Так же выделили командиров, но «сержантам» арбалеты уже не полагались — в бою должны и командовать, определять цели для своих пар, и в случае нужды заменить погибшего или раненного стрелка. Одна беда — арбалетов катастрофически не хватало, вместо четырех на десяток приходилась парочка, в лучшем, но редком случае три штуки. Но каждый день привозили несколько штук из Юрьева, Пскова и далекого «Господина Великого Новгорода» — там тоже сделали солидный заказ на сотню, и уже пошли первые образцы.

Оставалась надежда, что рыцари задержатся с выходом на пару недель, и тогда в его войске будет требуемые две с половиной сотни арбалетов, полезность которых, их убийственную мощь оценили все командиры его небольшой армии. А потому нехватку арбалетов пытались компенсировать выучкой расчетов, точностью и увеличением скорострельности — два прицельных выстрела в минуту делали все стрелки, но кое-кто дотягивал и до трех. Да и летел болт на две сотни метров, но угрозу для кольчуги представлял серьезную — наконечники делались игольчатыми, и могли запросто раздвинуть железные кольца. Железные пластины и щиты пробивались с полусотни метров гарантировано, к тому же появились и тяжелые арбалеты, те стреляли почти на вдвое большее расстояние — до трехсот пятидесяти метров. Но со скорострельностью лучников не сравнить — те могли засыпать противника градом стрел. Вот только стрелы из местных луков едва дотягивали до сотни метров, русские дружинники из своих боевых луков выпускали стрелы на вдвое большее расстояние, но так они не охотники, профессиональные ратники, для которых война есть ремесло, которому они посвятили всю жизнь, не такую уж и долгую. Потому что с сединой в бороде таких воинов откровенно мало, и те настоящие «офицеры», выражаясь современным термином — сотники и командиры полусотен, кое-кто выбился в старшие и младшие воеводы — командуя значительными отрядами, и даже полками. На последние по должности полагаются тысяцкие, хотя людей в них не десять сотен, а всего пять, и ничего тут не поделаешь — обезлюдели земли за два десятка лет бесконечных войн, и хотя подросла молодежь, но так и рождаемость значительно снизилась, и уже не покрывала убыль населения.

— Лучше пусть сражаются за совесть, не за страх, тогда никто не дрогнет, — негромко произнес Лембит, пристально наблюдая, как князь Вячко с воеводами проводит учения. «Пехотных полков» в его «армии» было всего шесть, и три из них набраны из «внутренних» маакондов. Один полк из Саккалы, прежде самой многолюдной земли, но сильно пострадавшей шесть лет тому назад после поражения и разорения крестоносцами. И два полка выставила Уганди, один из них Юрьев совместно с соседними маакондами, что с севера от города находятся. В каждом полку четыре сотни копейщиков и сотня арбалетчиков, да обоз с двумя десятками повозок, да не простыми, а превращенными в «танки», так он их с ухмылкой часто именовал, и что удивительно, название у эстов прижилось. Делали их с конца зимы, уповая на лето, и успели. От идеи «гуляй-города» пришлось отказаться — изобретение еще не появившихся таборитов показало свою потрясающую эффективность. Просто усиленные повозки, с одной стороны дополнительный дощатый щит с бойницами, который легко поднять. Пара крепких коней легко тянула этот воз, в котором перевозилась сотенная и полковая поклажа, да экипаж из трех бойцов, который в бою усиливался половиной десятка арбалетчиков. Если появлялся неприятель, то повозки ставились в боевую линию с промежутками, лошади выпрягались, боевые щиты поднимались — минутное дело при хорошо натренированных «экипажах». Арбалетчики припадали к бойницам, остальные вооружались метательными сулицами, а также «ноу-хау», от которого эсты были в полном восторге — «молотильными» цепами, алебардами и бердышами, смычки оглоблей прикрывались дощатыми щитами. И в поле появлялась самая натуральная укрепленная линия с разрывами, которые занимали слитные массы готовых к контратаке пикинеров.

Вот и сейчас Вячко повел копейщиков в контратаку — конные лучники, изображавшие наскоки рыцарской конницы, бросились наутек. А вот дружинники на конях прикрытых толстыми попонами и наголовниками обстреливали из луков вагенбург и копейщиков, обрушив целый град стрел, понятное дело, что без железных наконечников — попадания болезненные, но не опасные, не травмирующие, хотя синяки многим доставались. Смертельный случай пока только один — когда стрела в глаз попала, и глубоко вошла. Арбалетчики отвечали тем же, стараясь не зацепить коней — дружинникам в полном доспехе и в шлемах с «личинами» хоть бы хны. А вот после «боя» подсчитывали результаты попаданий и определяли по ним потенциальные «потери». И определяли победителей, которых соответственно чествовали — полков ведь шесть, и дух соперничества чувствовался.

Вообще зря говорят, что эстонцы народ хладнокровный, их нужно хорошенько расшевелить, «раздраконить», так сказать. А нынешние вообще горячий народ, даже буйный. И уже несколько раз Лембиту задумывался, чтобы после войны (понятное дело, с победным итогом) хотя бы раз в четыре года проводить военно-спортивные игры между маакондами, к ежегодно уже «внутренние» соревнования. Страна небольшая, идти недалеко, за несколько дней из конца в конец добраться можно. Сплочение произойдет куда теснее, чем общая религия, а принимать нужно именно православие, этот вариант пройдет куда мягче. И с опорой на Псков такое объединение пройдет и безболезненно, и эффективно — мощь объединенного новоявленного государства станет значительной. Именно так появилась Литва, с добровольным присоединением русских земель и принятием православия. Это потом, значительно позже литовские князья соблазном подались, унию с поляками заключили, привилегий захотелось, жить как панству. Вот это и погубило государство, что после татаро-монгольского нашествия вполне могло на себя взять роль объединителя русских земель — и ведь наполовину удалось…

— От Варемара весточку гонец привез — прибрежные ливы массово восстают против «христовых братьев», жгут замки, если удается, своих старейшин побили, что тевтонам покорились. Он с полком сильную поддержку получил, больше двух тысяч ливов ополчил с Миэлисом. Так что воеводы, решать нам нынче нужно — или ждем князя Ярослава из Новгорода с великокняжескими полками, либо…

Пауза была сделана сознательно — Лембиту увидел, как все отрицательно замотали головами — ждать новгородского князя никто не хотел. А потому озвучил второй вариант, к которому сам склонялся.

— Либо одни выступаем на Ригу, что с моря эзельцами плотно закрыта, и в реку ни одно судно пропущено не будет. Уже два корабля с пилигримами сожгли, несколько десятков рыцарей и кнехтов на дно отправили, рыбку тоже надо кормить. Что скажите мне на это, бояре?

Лембиту посмотрел на своих воевод, что пришли в его шатер, разбитый у подножья холма, на котором отстраивали укрепления Вильянди, или Вильяны, как называли город русские. Его в июле должна будет осадить армия крестоносцев, возьмут благодаря предательству морально сломленных старейшин, что предадут русских. Последних рыцари с позором повесили, и тут же ушли обратно в Ригу, не тронув эстов. А когда появился с дружинами взбешенный казнью Ярослав, то он выместил всю ярость на предавших эстов — и учинил такой погром, что Саккала власть ордена приняла, оказавшись между двух зол. Так что лучше не дожидаться выступления полков из Новгорода, с таким союзником в дружбе быть опасно — зело непредсказуемый, да и упрямый, хотя сын его настоящим воителем станет.

— Нельзя ждать Ярослава — ливов смертью побьют, — тихо произнес Всеслав Твердятович, мотнув головой. — Веди нас на Ригу, княже.

— До Двины меньше двухсот верст — дойдем быстро, и народ мой к тебе присоединится — две тысячи ополченцев могут замки в осаде держать, — уверенно произнес Кулья, и добавил. — Веди свои полки на Ригу, князь

— Нельзя терять времени понапрасну, пусть войско не так готово, как хотелось, — теперь заговорил князь Вячко. — Надо выступать немедля!

В шатре наступила пауза — и тысяцкие и воеводы встали, демонстрируя общее согласие с решением князя, который явно намекнул, что склоняется к началу боевых действий. И Шипов медленно, но торжественно произнес:

— Конница выступает на Ригу с повозками с оружием для ливов. Веди свой полк, боярин Всеслав. Мы выходим через три дня, арбалеты будут подвозить постоянно, довооружимся ими в дороге. Пусть будет так, как вы решили — надо с неприятелем биться, грех своих одноплеменников в беде бросать — хотя нас с ними прежде стравливали. Но сейчас иное время наступило, нужно всем заедино быть, как сжатый кулак…

Боевые повозки таборитов представляли для рыцарской конницы страшного противника, с которым лучше не сталкиваться. Но ведь как тогда воевать, вот в чем вопрос?

Глава 20

— В каждую полусотню по десятку ливов назначить, и сотникам о том попечение иметь, и готовить, готовить их усердно, десятнику и уряднику рядом с собою ливов поставить и учить их лично, попечение об их должной выучке имея… То восполнение потерь будущее, в схватках неизбежное. И еще дополнительные две сотни копейщиков при каждом полку развернуть, включив в сотни лучших эстов «сержантами». А так если их в бой бросим, порубят и поколют ливов крестоносцы, и погибнут они совершенно напрасно. Пусть семь сотен будет в полку, а не пять, сила прибавится — все друг друга понимают, а на личном примере обучение вести намного легче. И двух сотников в полутысяцкие надлежит перевести, пусть батальонами… то есть полуполками из трех сотен пикинеров командуют. А лучших полусотников на их место назначить, справятся, вы сами людей своих знаете лучше других, и кто достойней других, воинской выучки изрядной.

Лембиту разговаривал с воеводами и тысяцкими в шатре, армия после осторожного двух недельного марша, пройдя чуть меньше сотни верст, остановилась на отдых, огородившись «боевыми повозками». А заодно окружила очередной орденский замок, который вскоре должен разделить печальную судьбу предыдущих. Нет, никто их штурмами не брал, Лембиту не хотел кровь своих воинов проливать, как делали это безнадежно храбрые ливы, что бросались на бесплодные приступы этих бревенчатых строений.

Все дело в том, что на северных ливских и латышских землях рыцари не укрепились толком, просто не успели. Строительство каменных крепостей занимает долгое время, если рядом нет каменоломен и большой работной силы. И если в на придвинских землях замки строились быстро, то тут к постройке только приступили, ведь эти земли были окончательно усмирены семь лет тому назад. Здешние ливы, как и эсты, сопротивлялись завоевателям яростно, тем более походы погибшего Лембиту, и его победа над отрядом крестоносцев в 1212 году тогда вызвала восстание, впрочем, быстро подавленное отрядами «меченосцев».

Сейчас сами «христовы воины» крепко «вляпались» — несколько замков были взяты ливами в первые дни мятежа, а гарнизоны из пары десятков «меченосцев» полностью вырезаны вместе с семьями — разъярившиеся жители не жалели никого. Совсем малые крепостицы, которые были поставлены для контроля над территорией (а таких было большинство), крестоносцы сами бросили и бежали в замки покрепче, такой как этот, установленный на холме, на месте прежнего ливского городища. Массивная бревенчатая башня, донжон, две башни поменьше и пониже, и прясла их соединяющие, крепостные стены. И в таком виде штурмовать их замаешься, народа в пять раз больше положишь, а время уйдет.

Сами крестоносцы имели на вооружение множество стрелометов и камнеметов, именуемых каждый на свой лад, с помощью которых легко брали осадами примитивные городища ливов и эстов. Да тот же Юрьев, пусть месяц возились с ним, но все же овладели в той истории. И вся эта разнообразная осадная техника была захвачена восставшими эстами. Особенно на нее положили «глаз» знаменитые морские разбойники с Сааремаа. Они стали сами делать по захваченным образцам новые «машины», резонно рассудив, что и на ладьях пригодятся. «Эзельцы» самые буйные, но и энергичные среди эстов, рыбаки, пережившие немало штормов, им сам черт не брат. И ко всему относятся с известной практичностью — если эти штуки опасны в руках врага, то дело полезное, стоит их освоить и самим научится делать подобные. Вот и принялись изготавливать различные устройства, которые русские воеводы именовали просто «пороками».

Лембиту мимо столь полезной «техники» не мог пройти мимо — в каждый полк решил ввести «артиллерию» из четырех станковых «стрелометов», установленных на повозки, и метавшихв неприятеля отнюдь не обычные стрелы, а короткие копья типа сулиц. На сотню метров, а то и на двести, плотной массой рыцарям теперь лучше не приближаться — коня или всадника насквозь можно пробить таким мощным дротиком.

Не пушка, конечно, но зрелище последствий от точного попадания самое тягостное, и на любого противника окажет просто деморализующее влияние. По крайней мере, сам Лембит на это серьезно рассчитывал, ведь «меченосцы» хотя и фанатики, но люди из плоти и крови, живые, и не только смерти боятся, но и тяжкого ранения, когда у них самих ногу или руку перешибить может запросто широким лезвием, превратив в калеку, если выживет. Хрипы, стоны и крики умирающих воинов, тоже определенное воздействие на их товарищей производят. Так что моральный фактор никогда исключать нельзя, и где возможно стоит использовать.

— Эти крестоносцы уже к утру должны превратиться в головешки, но пока об этом не ведают. Хотя камнеметы видят, эти «ослы» скоро подадут свой «голос». И горе им, если к нему не прислушаются.

Лембиту говорил спокойно, разглядывая, как производят установку орудий, которые в античные времена именовали онаграми — «ослами». Вот только не большой камень полетит в замок, а глиняные горшки с «суррогатным напалмом», как он, не мудрствуя лукаво, именовал собственную «композицию». Все дело в том, что по северной Эстонии пролегает сплошная полоса сланца, запасы которого оцениваются в пару миллиардов тонн. В советское время его добыча велась масштабно, в миллионы тонн, как топливо шел на электростанции. И в тоже время ценнейшее сырье для химической промышленности, из него изготавливают всевозможные масла и синтетический бензин, но последний почти не производят, он по цене втрое дороже обычного. Пласты залегают неглубоко, иногда на глубине нескольких метров, и зачастую в оврагах появляются большие лужи сланцевой нефти. Оные встречались даже в его время, а тут стоило опросить старейшин Вирумаа, так выяснилось, что этой «дурной воды» или «земляной» множество, и портит она почву, от нее зловоние с сильным запахом серы — вот с этой напастью химики всегда мучились, отделяя фракцию. Потому в быту эту заразу даже в обычных светильниках, типа керосиновой лампы,категорически нельзя использовать, ну, если только нет мыслей о самоубийстве.

Зато в его планах именно такой состав естественной сланцевой нефти с примесью серы играл свою определенную роль. Если добавить в исходное сырье смолу, масло, жир и несколько других, вполне безобидных по отдельности ингредиентов, то на «выходе» получается жутчайшая смесь, горящая как напалм, или легендарный греческий огонь — потушить ее водой лучше не пытаться, намного хуже будет. А если на человека попадет, пиши пропало — выжжет безжалостно, прилипнет к коже. Все дело в том, что бедная на ископаемые земля эстов имеет еще одно месторождение полезного «материала», который усиленно добывали в его время — удобрение делают, вполне полезное для выращивания хорошего урожая.

Вот только этот «дьявольский огонь», как его назвали уцелевшие крестоносцы, для наведения «вящего страха» сами эсты именуют «священным огнем Лайне-Лембиту», после того как воочию увидели, что сотворила эта «субстанция» с первым же рыцарским замком. Да и русичи изрядно побледнели — ведь их города сплошь из дерева, а тут возникает ощущение, что и камни горят, и нет от огня никакого спасения.

Сам состав Лембит держал в секрете — нефть привозили в бочках в одно место, как и другие необходимые ингредиенты — все как в поговорке, где рекомендуется не хранить «яйца в одной корзинке». Да и сами эсты на «производстве» не из болтливых, к тому же задействованы на приготовлении «смеси» родичи Тармо — эти самые преданные, не изменят, и языки не «развяжут». А для всего мерки сделаны, счету вполне обучены — люди неграмотные, эстонской письменности еще нет, он только засел на ее написание. Но к осени школу первую в своем тереме откроет…

Сейчас десяток «ослов» расчеты уже собрали, и к ним подтаскивали камни, примерно одинаковые по весу — для облегчения пристрелки. И как только добьются точных попаданий всего десятка «машин», в ход пойдут уже одинаковые по весу большие горшки со смесью, «обмотку» на которых будут поджигать перед выстрелом. В результате удара об строение горящая смесь разливается потеками, и брызги капель летят в разные стороны, и все вокруг превращается в полыхающий костер…

— Не выдержали нервишки, сразу поняли, что произойдет через полчаса — слухами земля полнится. А это первый почин — теперь замки оборонять не станут, осознали, что их не штурмовать, а выжигать будут. Можно ведь число метательных машин удвоить, тогда пожары моментально охватят любой, даже каменный замок, и гибель всем. А тут одного горшка хватило для демонстрации, слишком удачно попал, и «концерт» жуткий. Жаль, конечно, скотину, но то необходимая жертва.

Лембит хмыкнул — в замок пригнали скотину, и разместили в сарае, на крыше которого и разлился горящий напалм. Крестоносцам повезло, что пожар не перекинулся на другие здания, но крики заживо горящих животных были жуткие, даже привычные ко всему люди невольно морщились. И осажденные осознали, что с ними произойдет, убедились, что слухи о сжигаемых замках на самом деле являются правдой, вот фогт и согласился на капитуляцию, хотя поначалу выдвинул неприемлемые условия — отпустить всех в Ригу с «почетом» — оружием, конями и прочим скарбом. На это Лембит спокойно ответил, что предпочтет все сжечь, и замок, и людей в нем, и все имущество. Ведь строение и так беззащитно и бесполезно, а отдавать неприятелю такой ценнейший ресурс как люди и их богатство просто не рационально, ведь это против тебя будет вскоре задействовано.

Гораздо практичнее все уничтожить, чтобы в других замках осознали, что их ждет в самое ближайшее время. Именно вот это спокойствие в сочетании с деловитым объяснением и произвело должный эффект — все люди отправились под конвоем в Юрьев в качестве заложников, а фогт в Ригу к епископу и магистрам с предложением обмена на дочь князя Вячко и внука Владимира Псковского. А если удумают оных умертвить или как-то шантажировать, то ему Лембиту от этого не холодно и не жарко, не его ведь родные. Зато за каждого по тысяче тевтонов вместе с семьями спалит совершенно спокойно, раз война без всяких правил пойдет. А если будет мало, то всех пришельцев истребит вместе с их замками — для вящего, так сказать примера, для доходчивого убеждения…

— А тебе, Меэлис, надлежит свой полк сформировать из ливов, только вместо арбалетчиков лучники пусть будут. Нет у нас пока столько арбалетов, но будет — польза от них великая. А вот замки строить теперь бессмысленно — сами видите, как они весело полыхают от «огня». А наши «крепости» теперь в поле на колесах стоят, только на них биться надо. Лишь наступлением врага изгонишь, в обороне в войнах никогда не побеждают. Так что готовь свой полк, Меэлис, лишним не будет, и срока тебе на все четыре «седьмицы».

Отпустив тысяцкого, Лембит прошелся по шатру — армия снималась с постоя, замок с лагерем теперь станут учебной базой для ливов, территорию нужно за собой закреплять навсегда. К тому же скоро прибудут союзники — талабы решили на этот раз примкнуть к нему, хорошо, что не поддался кровожадности своих язычников. Пока таковых — старейшины маакондов уже склонились к решению принять православие всем народом. Такое было в реальной истории, так произошло в Юрьеве, отсюда жестокости и непримиримость враждующих сторон.

— Идти нужно на Венден, где собралась армия магистра — это ведь его резиденция. Но не пойдем, зачем — теперь крестоносцам выжидать больше нельзя, они сами должны искать генерального сражения. Иначе покоренное население восстанет поголовно, они ведь держались только потому, что одни племена на другие умело натравливали. Местные жители потому и покорялись, что надеялись руками крестоносцев счеты за старые межплеменные обиды свести. Только теперь люди понимать стали, что для новоявленных господ они все должны стать покорными рабами…

Глава 21

— Заманивают они нас брате, заманивают, тут родич наш полностью прав, так оно и есть. Жара воев разморила, нет настороженности — а потому побьют нас поганые, ежели главного воеводы не будет — пальцами растопыренными бить нельзя, а крепко сжатым кулаком жахнуть.

— Чтобы кулаком жахнуть, надо в него пальцы собрать, но разве других князей уговоришь это сделать? То-то и он, хоть ты и «Удатный», но тут ничего сделать не сможешь, «Стрый» первым против тебя голос поднимет, хоть на нашей сестре и женат. И юный Данила, даром, что твой зять, а уже на сторону смотрит, про черниговских я и не говорю — в тяжбе с тобой они. Вот и выходит, что войско мы собрали изрядное, а «головы» в нем нет!

Владимир Псковский посмотрел на своего старшего брата Мстислава Галицкого, которому многим был обязан в жизни, впрочем, как и тот ему. Имел тот на руси славу дихого воителя, вот только братья прекрасно понимали, что все победы они достигали только вдвоем, по раздельности шли неудачи, порой крупные, особенно у «старшого», что часто зарывался и был битым. И пусть редко это случалось, но все же происходило. А потому Мстислав Мстиславович иной раз сдерживался, хотя сам рвался в драку, но понимал, что без разумных советов «молодшего» не обойтись. Так случилось в битве при Липице со Всеволодовичами — младшие братья собрали всю рать великого княжества Владимирского против старшего брата Константина Ростовского, но тому подошли на помощь новгородцы Удатного, да смоленские князья, но на битву не решились, ждали подхода псковского князя. Владимир Мстиславович прибыл вовремя, именно он рати расположил так, что союзники одержали более чем убедительную победу над Всеволодовичами — владимирское войско бежало в превеликом страхе, потеряв половину ратников. Полон был настолько большой, что мужиков отдавали в холопы почти задаром, а те выли, понимая, что бежавшие князья их не выкупят, и останутся они в неволе, а семьи, бабы и детки, без кормильцев по миру пойдут. Вот так и бывало на Руси — князья промеж себя свару устраивают, а на битву простых мужиков гонят, которым от междоусобиц сплошное разорение.

До сих пор ни стольный Владимир, ни Суздаль, ни другие города северо-востока, от того побоища не оправились, потому полки придержали и не отправили на Калку, ссылаясь на то, что сговоренность есть с новгородцами, чтобы объединенную рать отправить в Прибалтику и постараться вышибить оттуда крестоносцев. Но и туда тоже дружины не послали, терпеливо ожидали, чем окончится поход объединенного войска всех южнорусских князей с примкнувшими к ним половцами против явившегося из покоренного Хорезма завоевателей, именуемых «мунгалами».

Сейчас оба брата прекрасно понимали, почему Юрий и Ярослав, такую позицию выбрали — Всеволодовичи желали твердо знать, кто кого переборет в половецких степях.

— Ежели «пришельцы» нас тут одолеют, то для зятя твоего и старшего братца неплохо будет — множество княжеских «столов» освободится, а займут их те, за кем сила стоит. А она как раз за Всеволодовичами будет, дружины то в силе остались — потому меня с Пскова изгонят. И Юрьев падет, что которы кровавые по Руси пойдут, усобица за усобицей.

— А если мы «мунгалов» этих завтра одолеем?

— Потери у нас будут большие, половцы с тестем твоим только обещать могут, а сами противоборствовать с «мунгалами» не решаются, иначе бы помощи слезно не просили. И ладу промеж нас нет — хотя победу и одержим, но перессоримся снова, а дружины то наши обескровлены будут. И опять же — князья ведь смертны, и «столы» освободятся — кто своих на теплые места продвинуть сможет, мы с тобою, или Всеволодовичи?

Вопрос завис под пологом шатра — Мстислав Мстиславович только засопел. В свои 47 лет, пройдя через множество усобиц «Удатный» слишком хорошо знал ответ. А потому помрачнел изрядно, в который раз кляня себя за то, что поддался уговорам тестя. О том, что в степях половцы получили жесточайшую трепку свидетельствовали дары, которые они собрали и поднесли князьям — отдали буквально последнее, что еще оставалось. И оно понятно — потеряли и вежи, и стада, но так сами виноваты, что за дары «мунгальские» отступились от союзников, их предав и бросив. А ведь могли сообща «мунгалов» победить и тогда все их добро меж собою поделить. Но нет, предпочли часть за измену взять и за то поплатились, все свое разом потеряв. О том ханы Данила Кобякович и Юрий Кончакович на княжеском сходе плакались, а ведь именно они на подарки от врага польстились.

Поделом ворам и мука, нечего потом слезы лить! Предательством ворога не одолеть, сам потом бит будешь!

— А почему на Ригу рати не двинули, а выжидают?

— Да тот же расчет у них, брате. Ждут кто кого в рати одолеют — эсты с ливами крестоносцев, или наоборот. И те и другие в битве ослабнут, вот тут Ярослав со свежими дружинами и подойдет. Если магистр одолеет, то с ним сразится, все владения крестоносцев разорению предаст, те смогут только дарами богатыми откупится. А там на земли эстов вернется, их всех примучит к выплате дани, и чтобы орден за ним эти земли в вотчину признал. Если Лембиту одолеет, тогда зачем «господе» Новгородской сильный Юрьевский князь⁈ Совершенно незачем, его ослабить нужно — вернется с войском обратно на пепелище. Так что как бы дело не повернулось, Всеволодовичи в выигрыше останутся в двух этих случаях. Но есть и третий, брате…

Владимир Мстиславич остановился, примолк, задумавшись. Было слышно как под пологом жужжит муха. «Удатный» не выдержал наступившей тишины, прямо спросил брата:

— Какой же этот случай, Володя? Мы тут «мунгалов» одолеем, а родич наш крестоносцев растреплет⁈ Токмо такой и вижу!

— А другого нет брате, с побежденными никто считаться не будет — опасаются только победителей, тех, за кем сила и слава, да молва народная. Я видел эстов — Лембиту их князь, «природный». Не может он побежденным быть — с таким войском его ни одни рыцари не одолеют, и еще с оружием новым. Смогут, конечно, если перевес в ратных людях будет, и родич наш сам оплошает — большие рати он никогда в битву не водил. Вот этого я опасаюсь больше всего, да Ярослава, что может в спину подло ударить.

— С него станется, тот у меня зятек, недаром я дочь свою у него забирал, за подлости его многократные, — насупился Мстислав Мстиславович, осекшись, и Владимир понимал, что стало причиной. Ведь Лембиту написал, что удирая от «мунгалов», брат его приказал на Днепре лодкам и стругам с ладьями днища прорубить, испугался, что завоеватели его догонят. И погубил отряды других русских князей, что вышли к месту переправы через Днепр чуть позже — а за ними несколько дней гнались «мунгалы». И порубили там всех, кто не смог вплавь Днепр переплыть, а виной тому подлость, что устроил ударившийся в панику «Удатный». И видимо эти строчки сильно жгли душу старшего брата, и понятно почему — потомки в пример не доблесть его взяли, а токмо один момент трусости, и он сильно переживал по сему поводу, ходил мрачный, с тоской в глазах взирая на небольшую речушку Калку, где остановились на дневку русские войска. И оба брата прекрасно понимали, что именно здесь решается судьба всей русской земли, которую через полтора десятка лет обратят в пепелище вернувшиеся «завоеватели».

— Да и другие ничем не лучше, — пробурчал Владимир Мстиславович, расхаживая по шатру, и подходя к откинутому пологу. Вдоль речки виднелись палатки и обозы, множество табунов коней, которые отъедались после долгого перехода. И люди, что заполонили неширокую и неглубокую речушку, радостно в ней плескались, смывая пот и пыль речной водой за неимением бани. За этой речушкой в переходе была другая, более широкая, и там был замечен разъездами лагерь «мунгалов». И неподалеку где-то главные силы врага — двадцать тысяч всадников, два тумена или «тьмы». Пока стычки шли с постоянно отступающими арьергардами, силой в несколько тысяч всадников с заводными лошадями, которые наскакивали на русские авангарды, пускали по несколько стрел на всадника, и тут же удирали. Несколько раз неудачно — русские на своих конях, более крупных статей, чем степные лошадки, догоняли разъезды и безжалостно истребляли чужеземцев. У тех хоть и хороши луки, получше половецких, но так русские составные клееные луки ничем не хуже, и стреляют из них те хорошо, ни в чем не уступая. Так что равные противники, к тому же дружины в броне, каковой у пришельцев не наблюдается, хотя всадники имеют защиту из железных бляшек.

— Теперь с кибитками, табунами и отарами «мунгалам» быстро не отступить, придется бросать награбленное. Так что завтра битва будет, она неминуема — тут Лембиту прав. И состоится она день в день, что немаловажно. Лишь бы не так пошла как в грамотке отписано, — Владимир Мстиславович посмотрел на брата, который осматривал окрестности в подзорную трубу, стоя теперь рядом с ним. Нахмурившись, произнес, отвечая:

— С холма князь киевский не тронется — у него пешцов множество, они за переходы устали. Повозками уже отгородились, и мы свои с черниговцами там оставим — пусть лагерь общий будет, и за сохранность не нужно в битве беспокоиться. А если неудача случится, то туда на холмы и отойдем — вместе биться будет сподручнее. Ведь у нас силы намного больше, чем у «мунгалов», и пешая рать в сражении конницы бесполезна. Зато сам посуди, что Субудай делать будет, когда за его спиной, пока он с нами биться будет, половцы всем обозом мунгальским овладеют?

— К черту нашего зятя, нечего его уговаривать далее, пусть на холме сидит и наш обоз охраняет, как и свой. Зато конная дружина у него хоть небольшая в девять сотен, зато на свежих конях будет, когда мы сами за реку отойдем, — разразился гневной вспышкой «Удатный», но неожиданно успокоился. И даже улыбнулся, негромко произнеся:

— Но мы-то с тобой знаем, каковы в сече «мунгалы» будут, а потому вместе с черниговцами выступим, торопиться не будем. И других князей придержим, чтобы вместе биться…

— Не выйдет — черниговцы с северянами и курянами одну свою рать составят, мы с галичанами, смолянами и волынцами другую. Киевляне с переяславцами и туровцами третью, а половцы вообще четвертую. Так что наособицу биться будем, но договоренность соблюсти, а для чего вечером княжеский совет созвать. Так лучше будет, брате, и не стоит завтра зарываться — едино надвигаемся, а там смотрим, каков первый удар «мунгалов» будет. Но половцев впереди не пускать — они побегут сразу. Лучше на обоз их натравить, они до добычи злы, свое отбивать будут.

— Они то отобьют, но бы без добычи останемся, — нахмурился старший брат, но Владимир на эти слова только зло рассмеялся.

— Под щитами полежать хочешь, пока тебя там на хмельном пиру мунгалы своими задницами задавят как киевлян безмозглых. Забыл, кто их послов смерти предать уговаривал больше других — вот и кара пришла в отместку. Нам с черниговцами проще будет отпрыгнуть в стороны, и пусть киевляне в центре окажутся. Тогда на кого мунгалы ни кинутся, другой бить сможет. У нас с тобою, да с Даниилом, да другими князьями пять тысяч кованой рати без малого, у черниговцев более четырех, у киевского князя три тысячи дружинников сообща наберется. Двенадцать тысяч — да у Мономаха намного меньше было, когда он степь замирял. Пешцев еще десять тысяч, и столько же половцев — вся южная Русь сюда пришла. Тут нужно мунгалам укорот дать, а для того не лезть на них, а также хитростью действовать. Подставим киевлян и черниговцев, пусть им холку намылят, а мы в спину ударим ворогу. И кто тогда победителем будет? И кому достанется больше других?

— Половцам, кому же еще — когда они обоз захватят. Тестю моему, Котяну свет Сутоевичу — истребят их мунгалы, — зло засмеялся «Удатный», сцепив пальцы — главного хана половцев он недолюбливал.

— Свое мы возьмем, брате, жадных в первую очередь убивают. И глупых тоже, как Стрый. Нам лучше с тобою сейчас к Мстиславу Святославовичу поехать — уговорить его принять командование конной ратью. Не гневись, выслушай. Он первым в битву и ринется, да разбит будет по незнанию своему. Потом уговорим Мстислава Романовича взять командование всеми пешцами и обозом — и пусть на холме сидит, выжидает, как квочка на яйцах. А тот, кто не сражается, ни славы, ни добычи не имеет. Так что придется ему нам свою дружину отдавать под начало. Тестя твоего Котяна и Юрку Кончаковича улещать не придется — они сами в обход идти попросят, чтобы на обоз напасть. И поделом — чем мунгалы больше половцев истребят, тем лучше. Вот тогда мы своим кулаком и жахнем…

Плененные русские князья умирают мучительной смертью на пиру, который устроили монголы после победы на Калке в 1223 году. До начала нашествия остается меньше пятнадцати лет…

Глава 22

— «Братьям» деваться некуда — у них земля под ногами гореть снова начала. К тому же достаточно еще тех, кто жил раньше, когда крестоносцы на этих землях еще не появились. И они помнят об утраченной свободе, и начали осознавать кто для них настоящий враг.

Лембиту говорил сам с собою на русском языке, как он уже частенько делал — очень остро желал услышать именно современный язык, а не тот, на котором говорили нынешние русичи. Пусть вполне понятный, и он им сам овладел в достаточной степени, но не родной, не привычный с детства. И при этом внимательно разглядывал строящихся для сражения крестоносцев, длинные колонны которых выходили из-за леса. Конных было примерно десятая часть, не больше полутысячи, в белых плащах с узнаваемыми знаками «братства». Собственно рыцарей, командоров, фогтов, приоров и прочих там магистров было не так и много — даже полторы сотни не наберется, все остальные всадники хотя на отдалении выглядят как рыцари, но таковыми не являются — оруженосцы, конные мечники и слуги, прочая вооруженная челядь. Совсем немного арбалетчиков верхом — они появились со времен третьего крестового похода, как он припомнил, но не прижились — во всем проигрывали конным лучникам. Больше было орденской пехоты — «сержанты», копейщики, мечники с треугольными щитами, и арбалетчики, куда без них. Вот только меньше, много меньше, чем сейчас у его воинства, и конструктивно худших — без прикладов и целиков, заряжание или с «когтя», или с помощью рычага, так называемой «козьей ноги». А вот тяжелых ручных арбалетов, на которых тетива натягивается с помощью ворота, таких нет. Да и зачем они, командование орденом прекрасно понимало, что тяжелых доспехов нет даже у псковичей с новгородцами, не говоря об эстах и ливах. Всего орден вывел, как подсчитали, около двух тысяч ратных людей, да еще тысячи три вспомогательного войска из союзных латышей и латгальцев, да немногих оставшихся верными ливов. С последними все ясно — терпели, терпели и восстали. Родственный эстам народ, говорящий с ними на схожем языке, привычный к рыболовству и охоте, не мог стать надежной опорой крестоносцам. И потихоньку их земли занимались латышами и латгальцами, что занимались земледелием — и это поощрялось магистрами, ведь все прибывающих крестоносцев нужно хорошо кормить. Потому непокорных ливов, не желающих горбатится на полях для новых хозяев, нагло усевшихся на шею целым народам, это бесило больше всего. Но репрессии шли постоянно, каждый раз уходящим в леса рода, давали кровавые уроки — шло самое настоящее физическое истребление, и не только мечом. Куда больше несчастных умирало от голода, недоедание стало обыденным.

Драться латыши и латгальцы не будут так стойко как раньше — в этом теперь многие уверились. Пример талабов, пришедших к нему в войско, отказавшихся от католичества и вернувшихся обратно в православие, оказался заразительным, как и вид горящих замков. Самого Шипова всегда удивляло то большое количество замков от Двины до Наровы — они как грибы после дождя, везде можно увидеть сохранившиеся развалины, а сколько еще полностью исчезнувших в его времени было. А ларчик открывается просто — захватчики целый век боялись всеобщего восстания, а чем больше укрепленных мест, тем легче контролировать оккупированную территорию, к тому же покрытую лесами и болотами, куда в здравом уме соваться не стоило. Впору даже таблички ставить с предупреждением о партизанах.

— Пять тысяч у крестоносцев, семь с половиной тысяч, не считая обозников, у меня — полуторный перевес в живой силе, которая, причем, скоро станет частью «мертвой». Вот такой грустный каламбур получается.

Лембиту усмехнулся, продолжая внимательно рассматривать приготовления сторон к сражению. Если не брать перевес в людях, то силы практически равные, у рыцарства превосходство в выучке и защитных доспехах. Но его войску остается только удержать выбранные для генерального сражения позиции. Скорее всего атака последует в лоб — маневрировать просто негде, единственное пригодное поле. Слева болота протянулись полосой, справа леса с теми же болотами, обе сходящиеся дороги князь Вячко перекрыл полками, два слева, и три справа, еще полк в резерве. Каждый полк на две трети состоит из эстов — шесть сотен пикинеров вполне выучены, остается только проверку боем пройти. Еще три сотни из восставших ливов или присоединившихся талабов — те не обучены, без пик, со своими короткими копьями, но именно их демонстративно выдвинули вперед общего строя батальона — Лембиту поначалу решил ввести современные и привычные для него названия, но не прижилось, в ходу наименование «треть». Да оно и понятно — в каждом полку три «трети» по три сотни, да сотня арбалетчиков, что засела в боевых повозках, которые расположили за выдвинутой вперед пехотой.

С ливов и талабов отдельны полки решили не создавать, все воины должны были воевать сообща, от родоплеменного устройства решено отказаться, ведь нужна в будущем регулярная армия, а не народное ополчение. Так пусть все в общем котле «плавятся», больше будет доверия, а не розни.

Имелась и конница, но скорее ездящая пехота — три «эскадрона» лучников по две сотни в каждом. Но сражаться будут пешими при нужде, их задача наскоки делать и убегать, да спешиваясь обстреливать орденских союзников. Две трети ее отсутствуют сейчас — несут сторожевую службу, рассыпавшись разъездами по окрестностям — Лембиту опасался коварства со стороны крестоносцев. Ведь могут обойти фланг и ударить с тыла, подобное не раз происходило, и Вячко был предусмотрительно осторожен.

Нормальной конницы, настоящей кавалерии имелся только один эскадрон в две сотни «кованой рати» — псковские дружинники князя Владимира Мстиславича и полусотня собственного «рыцарства», ничем от русских витязей не отличавшихся, точно такие же доспехи, мечи, луки, копья. Да и кони схожие, самых крепких и больших «юрьевцы» для себя отобрали. Да две сотни пеших псковичей, что подоспели к сече, да сотня собственной тяжелой «градской» пехоты с алебардами — все в кольчугах, в железных шлемах со щитами. Но этих отборных воинов Лембиту держал близь себя — то для князя Вячко главный резерв, который будет брошен в решающий момент сражения. Все русичи, из двух неразрывно связанных между собой городов…

— Хитры «крестовые братья», в коварстве им не откажешь — на левом фланге, у нас с народом «пожиже» будет, два полка всего, туда и нацелились они, княже. А вот супротив правого фланга, где полков больше, там подневольных своих помощников поставили. Ты как знал, что так и будет, княже, я думал, что они иначе действовать будут — большую часть рыцарей на мои полки обрушат, чтобы сразу сокрушить.

Князь Вячко подъехал к нему, встал рядом — с пригорка было хорошо видно все поле сражения, которое хорошо рассматривать через оптику трехкратного увеличения бинокля, единственного во всем этом мире. Сейчас они просто передавали его из рук в руки, наблюдали и негромко переговаривались. Рыцарское войско было небольшое, тысяч пять народа совокупно, хотя Шипову довелось читать «хронику» одного летописца, что сейчас в свите магистра состоит. Тот по крестоносцам точные данные приводил, может быть приуменьшал, не учитывая обозный люд, зачастую «насильственно мобилизованных» крестьян с подводами. В июле к Вильянди должно было подойти восьмитысячное войско, которое после непродолжительной осады и предательства старейшин эстов, должно было овладеть столичным градом Саккалы. Эсты себе «выкупили» бы жизни, а вот всех сдавшихся русских позорно бы перевешали. А затем, когда осаждавший Ревель князь Ярослав двинул бы на них свое войско, крестоносцы бы поспешно отступили к Вендену — хронист указал причину — у русских якобы двадцать тысяч ратного народа.

Цифра абсолютно несусветная — в Новгороде как раз столько народа и проживало, в Пскове тысяч пять, в Юрьеве не больше трех тысяч. И это вместе с бабами, стариками и детьми. Ради интереса он напряг память и вспомнил цифры, а еще в феврале уточнил у князя Владимира, сколько он к «Медвежьей голове» войска вывел, где крестоносцев разбил. И выяснилось, что где-то около трех с половиной тысяч — четыре сотни дружинников, остальные ополченцы, собранные со всех окрестностей псковских владений. Крестоносное воинство князь оценил как равное, может чуть поменьше, хотя сам хронист указывал, что тевтонов набралось две с половиной тысячи, а русских двенадцать. А при «пятикратном» перевесе в силах у схизматиков и язычников какая может быть победа⁈

И так постоянно «подтасовки» идут — якобы на Калку русские князья вывели стотысячное войско, а назад вернулся только каждый десятый из ратников. Может быть пропорция и верна, вот только из доставленной гонцом от князя Владимира Мстиславовича, которую тот отписал перед самым выходом в поход, после убийства монгольских послов, которое князь тщетно пытался предотвратить, сила оценивалась в гораздо меньшие цифры. Примерно одна треть, и то вместе с половцами, и это после вывода дружин и конных ратников (а в степи пешим делать нечего) всех без исключения южнорусских княжеств. Конечно, если объявили бы сбор ополчения, поставив под «ружье» всех мужиков, может сто тысяч бы и вышло, но так в одно место такую огромную прорву народа не сгонишь, на переходах ее кормить надобно, да и в городах гарнизоны оставить необходимо.

Так что логика хрониста вполне понятна — силы врага нужно многократно преувеличивать, тогда любое поражение вполне убедительно объясняется, ведь у противника «многократно больше воинов», а победа становиться куда значимой — «их было много, но мы с крестом и мечом их одолели». И преуменьшение собственных сил имеет точно такое же объяснение — от «что мы могли сделать против чудовищной силы» до «нас было мало, но мы не только выстояли, но победили с ничтожными потерями». Так что «пропагандистские войны» с древности ведутся, и там где меч бессилен, то побеждает гусиное перо, а пролитую кровь заменяют чернила…

— Народа у них немного — тысяча талабов и две тысячи ливов от крестоносцев убыло, зато они к нам прибыли. Без такого подкрепления мы бы не решились рисковать в наступлении.

Отдавая бинокль Вячеславу Борисовичу, усмехнулся Лембит, разглядывая поле сражения, на котором начали сходиться противники. Крестоносцы в белых плащах начали выстраивать «кабанью голову», излюбленный боевой порядок тяжеловооруженной конницы, которым не брезговали и русские дружинники, любившие точно также атаковать клином. И оно понятно — ударом слитной массы можно проломить построение пехоты, проложить себе путь длинными копьями, и надвое разорвать боевой порядок противника. И будь в чистом поле, крестоносцы так бы и сделали, одна беда — в центре идет лощина, с небольшой рощицей и овражком. Там засели несколько десятков лучников-ливов, безрассудно храбрые, решившие себя принести в жертву ради общей победы. А потому крестоносцам нужно было выбирать, по какому флангу ударить конной массой, а какой просто связать боем. «Размазывать» тяжелую конницу сразу по двум направлениям глупо — везде будешь слабым, ее нужно держать в едином кулаке и бить «наотмашь».

— Все, княже, «меченосцы» на тебя пойдут, сейчас трубу сигнал подадут, — Вячко оскалился, глаза горели молодым задором, хотя ему далеко за «сорокет». — Ты продержись тут, хотя не знаю, устоят ли наши копейщики — не знаю ведь, как они пиками орудовать будут — первый бой для них начинается, а в нем сразу все огрехи видны. Но исправить ничего нельзя — надо драться, а там видно будет. Мыслю, не победят нас, когда за повозки отойдем, но не знаю, победим ли мы рыцарство — противник страшный.

Сейчас Вячко был вопреки обыкновению многословным — первый раз повел в сражение огромную по местным меркам рать, на треть которой надежды можно было не возлагать. В поле ливов и талабов опрокинут и растопчут, как не раз бывало в сражениях с «меченосцами». Зато под защитой «танковой брони» (тут Лембиту усмехнулся, разглядывая плотные построения «боевых повозок») вполне могут выстоять. Лишь бы не побежали, не дрогнули душой, не запаниковали, строй не разрушили — построенная «свиньей» рыцарская конница выглядела устрашающе…

Рыцарство двух орденов в Прибалтике зачастую помогало друг другу в сражениях против язычников — от двины до прусских земель не так и далеко…

Глава 23

— Трубы затрубили, княже — теперь нам на бога уповать нужно, да на ратников, что должны выстоять. Вот и земля содрогнулась, шагом пошли — тут и нам пора сигнал подавать, успеют к повозкам отойти! Эй, там, трубите трижды к отходу за «танки», и пусть поднимут знамена!

От слов Вячки Лембит чуть не хмыкнул — странно, но «танк» вошел в оборот, теперь под ним понимали повозку со щитами и бойницами, должным образом оборудованную для сражения. Таких было полторы сотни, установленных группами по десятку-полтора «танков» в каждой, своего рода опорные пункты, которые будут оборонять ливы с талабами, арбалетчики, да установленные на части повозок две дюжины станковых стрелометов. С хода опрокинуть повозки ни одна конница в мире неспособна, даже если всадники пересядут на боевых слонов. А вот промежутки между опорными пунктами будут перекрывать копейщики-эсты, большинство из которых имеют по три месяца выучки, а ряд командиров так все четыре, из тех кто в «зимней кампании» участвовал. И узкие «проходы», метров по тридцать, наглухо перекрывались пятью шеренгами пикинеров, плотно поставленных, локоть к локтю, и отходящих сейчас рядами по уложенным и вытянутым веревкам, не отступая от них больше чем на ступню. И как только последняя шеренга подошла к проходу и развернулась лицом к неприятелю, веревки тут же потащили, быстро убирая — одна из задумок должна была сработать через несколько минут, «свинья» накатывалась, и в бинокль было хорошо видно всадников — первый ряд семь, за ним девять, затем одиннадцать, потом тринадцать рыцарей. А вот разглядев пятый ряд, Лембит ахнул — шлемы куда проще, открытые, да и доспехи, судя по всему не сталь авантажные и крепкие, хотя из-за белых накидок они казались похожими на рыцарей как горошины из одного стручка. Но бинокль позволял хорошо разглядеть накатывающую «свинью», и теперь он начинал осознавать, что не все следует принимать на веру — средняя и задняя часть орденской «туши» представляла собой сборище легковооруженных всадников, но прикрытых белыми накидками и плащами, да со щитами с красным мечом и крестом.

— Все правильно — рыцарей не может быть много, сплошная мистификация, — пробормотал Лембит, и Вячко его услышал, громко сказав:

— Тут едва полсотни будет, их не так много в ордене. Втрое больше пилигримов и оруженосцев — щиты с гербами, и вооружение попроще — да и лэнсов нет, копий длинных. И три сотни конных воинов, и это все, что есть у ордена, не такой он и большой. В замках по несколько «меченосцев» с челядью осталось, в поле почти все силы вывели. А вот латышей с латгальцами куда меньше от обычного — восстание идет, и «божьи рыцари» им не могут доверять. А две сотни кованой рати не так и много, у нас чуть больше, а псковичи с юрьевцами ни в чем не уступят.

В последние слова охотно верилось — русские дружинники были вооружены не хуже, и доспехи носили прочные. Вот только кони ростом немного уступали, но так в европейских странах крупные породы выращивали. И Шипов сделал очередную в памяти «зарубку», что таких коней не покупать нужно, а самим попробовать разводить, не стоит рассчитывать на трофеи. Потому в боях коням ноги не подсекают, не бьют в них болтами — слишком дорогим трофеем являются подобные лошади, ценой в коровье стадо. Впрочем, сейчас этим заморачиваться не придется — трофеи, конечно, здорово, но победа с наименьшими потерями куда важнее. Сохранить людей, опытные воины очень важны, народы ведь немногочисленные, им любое «кровопускание» почти как смертный приговор. Вышла в поле ведь большая и лучшая часть эстов «земли», так как жители «берега» нужны в море. И не будь последних, ригу бы давно пилигримы наводнили, ведь «младших сыновей» в дворянских замках и поместьях уйма, вот и рыскают по свету в поисках лучшей доли, которую могут своим мечом отвоевать. Он в юности даже роман читал о молодом стрелке шотландской гвардии французского короля Людовика, потом и фильм про него смотрел — обычный кондотьер в поисках богатства. Вот таких «искателей» сейчас в «свинье» множество, и прибыли в далекую Ливонию за «счастьем» — рыцарские шпоры обрести, а к ним богатство, усадьбу и пару сотен крепостных туземцев. Упрямятся, правда, а потому требуется язычников огнем, мечом и крестом к «правильной» вере привести. И жить-поживать в завоеванных краях — с таким же подъемом сто двадцать пять лет тому назад собирались в поход к далекому Иерусалиму. Да и сейчас собираются, но не так охотно — уже накрепко уяснили, что в Палестине гораздо легче найти смерть. Зато в Прибалтику полезли сотнями — она ведь рядышком, и слухи расползлись по европейским странам самые благоприятные, к тому же опыт наработан. Тех же полабских славян уже окрестили, покорили и начали онемечивать — «дранг нах остен» куда успешней, чем попытки отвоевать «храм господень» на знойном юге…

«Свинья» стремительно приближалась, нацелившись своим «рылом» на самый широкий проход, который прикрывал почти полк — шесть сотен копейщиков, самых лучших, что были в войске. Лошади перешли с шага на рысь, а сейчас, за двести метров до построения в галоп. Эсты уже опустили пики, первая шеренга поставила щиты для упора — и как дикобраз ощетинивается иглами, так и ратники выставили уйму длинных пик. И тут начали стрелять с повозок арбалетчики, пуская болты, да жахнули стрелометы — несколько копий угодило в «свинью», буквально выбив коней. Но рыцарей это нисколько не остановило, и как опытный дантист пациенту вставляет новые зубы, пусть искусственные, так «прорехи тут же заполнились, и 'свинья» продолжила «катится» дальше. И казалось, что теперь так будет до самого строя пикинеров, вот только эсты и сам Шипов были другого мнения. Никто не собирался принимать боя впереди повозок, отход был притворным, пусть крестоносцы уверятся, что их бывшие рабы испугались, это прибавит им излишней самоуверенности, которая никогда и никого до добра не доводила. И отступлением нужно было убедить противника, что путь безопасен, хотя копейщики аккуратно ступали на веревки не просто так — шаг влево-вправо, и нога могла провалиться в вырытую ямку, заботливо замаскированную, да еще небольшие колышки везде натыканы, чтобы упавший на них «крестоносец» ощутил на себе все «прелести» ливской землицы. Но были выкопаны и настоящие «волчьи ямы», и не с колышком внутри, а кольями — но те больше в качестве чисто психологического воздействия. Шипов понимал, что военачальник из него плохой, но придумать разные каверзы сумел — за истекшие века опыт у человечества накопился изрядный, по части убийства себе подобных. И вот теперь нужно было ожидать результата, и оный последовал — и настолько ужасный и эффектный, что на секунду дрожь пробила.

— Твою мать! Это надо же…

Эмоции захлестнули Лембиту — первый ряд рыцарей словно из пулемета скосило — кони попадали. И тут же накатил второй ряд, прошелся по павшим — тут не остановишься, скорость колонна набрала изрядную. Большинство из крестоносцев попадала, пара угодила в «волчьи ямы», но крики погибающих не заглушили грохот копыт скачущего «воинства Христа». Несколько рыцарей проскочили, вот только большой удачей это было назвать трудно — и кони, и люди, напоролись на пики, и стали напоминать жуков, нанизанных на булавки. А вот шеренги копейщиков даже не пошелохнулись, и казалось, что так и будет дальше. Но такое настроение затянулось на несколько секунд, а потом вся эта огромная белая масса не только прошла по павшим на заградительной полосе, она врубилась в копейщиков, войдя в них как нож в раскаленное масло, и даже будто шипение послышалось.

Такого Лембиту никак не ожидал — он считал выставленный полк самым лучшим, недаром Вячко выставил этих эстов на самое опасное направление, и сделал все, чтобы рыцари ударили именно туда. Те дружно навались — натиск оказался настолько мощным, что пики ломались как спички. Но потрясло другое — крайние ряды копейщиков, не попавшие под сокрушающий удар, не побежали, отошли в стороны в порядке, составили новый строй и снова наклонили пики. И к ним со всех сторон сбежались талабы с ливами, ринувшись в общее месиво — такая схватка была как раз для них, где уже не строй с дисциплиной, а храбрость каждого играла главную роль. Началась свалка, крестоносцы были на конях, и на каждого приходилось как минимум двое противником, никаким благородством и правилами не отягощенные, зато имеющие в руках смертоносные «изобретения» — алебарды с крюками и бердыши. Завертелась самая настоящая мясорубка, которая постоянно вовлекала, поглощала и затягивала в эту кровавую «игру» все новых участников.

Давши слово не вмешиваться в командование войсками, Лембиту тем не менее осуществлял общее руководство, внимательно слушая приказы, что отдавал Вячко. А те были вполне толковые — резервный полк немедленно купировал прорыв, выдвинувшиеся эсты просто выставили пики и уткнули в землю щиты. Так что прорвавшиеся всадники в белых плащах уткнулись в «частокол», который просто не смогли опрокинуть как первый — тот проломили с хода, набрав хороший разбег. Но не тут и не сейчас — стоя на месте против длинных пик с мечом в руках не отмашешься, коней валили вместе с седоками, с необыкновенной яростью добивая на земле поверженных врагов. И так было везде, стоило окинуть поле боя, там, где белели плащи.

Опорные пункты устояли, мало где удалось кнехтам пробить проходы. Правда, несколько повозок все же перевернули, настолько был силен натиск. Там «меченосцы» без всякой жалости рубили уже ливов и эстов, арбалетчики в рукопашную не пошли — в таких случаях они быстро покидали повозки, пропускали вперед воинов с топорами, секирами и бердышами, а сами били в просветы, сохраняя дистанцию и выполняя княжеский приказ, стрелять до последнего. А чтобы не было соблазна, им просто не дали мечей и топоров, хотя кинжалы оставили — то предмет больше бытовой, без него никак. И помощь сейчас приносили куда большую, чем влезь просто в драку. Лембит прекрасно видел, как стрелки выцеливают наиболее опасного противника, и спокойно, с близкого расстояния, пускают в него болт. Точно так же и он воевал на заснеженном поле в «гуляй-городе» — стоял у дощатой стенки и стрелял в пролом, в который лезли кнехты. И ведь правильно поступил, рассудив, что каждый в бою делает только то, что делает лучше всех.

— Княже, а ведь правое наше крыло устояло — латыши и латгалы явно не горят желание на «танки» и пики лезть. Разумно, что тут скажешь — зачем им кровь за крестоносцев лить, но ослушаться не могут. Может быть, их побудить к переходу на нашу сторону? Зажжем все у крестоносцев с тылу, зря ли сухую солому подбросили, и с онагров камнями швырялись. Ударь по ним огнем, княже — кнехты испугаются, а всадникам мы путь назад огненной завесой отрежем. Сожги их, княже, сожги!

Лембиту оглядел собравшихся вокруг него людей, все смотрели на него свирепыми взглядами, с огоньком, так сказать, но так и побоище пошло ужасное, а нервы на пределе, натянуты струнами. «Напалма» оставалось немного, его расход перекрывал приход, и запасы подошли к тому объему, который считается минимальным. Тем не менее, он решился, прекрасно понимая, что «огненный дождь» может сломить сопротивление крестоносцев, которые вряд ли ожидают воздействия такого оружия…

Устрашающее зрелище даже для «обстрелянной» средневековой инфантерии — атака рыцарской конницы…

Глава 24

— А вот это и есть те самые «татаро-монголы», о которых рассказывал родич. Они то и установят свое «иго» на триста лет!

— Хрен им в дышло, — Мстислав Мстиславович грязно выругался, глаза буквально впились в выкатывающиеся из-за пологой гряды полчища всадников, что шли тысяча за тысячей, громко визжащие, да так, что кровь стыла в жилах. Низенькие на крепкие лошадки, всадники в халатах и кафтанцах, в меховых шапках и небольших железных колпаках, с круглыми небольшими щитами. На многих виднеются немудреные доспехи из нашитых на кожу пластин, короткие копья с крючьями, чтобы врага из седла вытаскивать, искривленные мечи, саблями именуемые. Все как в описании, которое дал Лембиту, тщательно обрисовавший, с кем придется встретится на Калке русским дружинам. Самое страшное это луки, у всех воинов тугие луки, ничем не хуже русских составных, которые клеили мастера — стрелы летели больше чем на сто сажень, возможно на полтораста — но это тот самый предел, дальше могут бить только заряжаемые воротом арбалеты, да немногие арабские луки, с которыми столкнулись крестоносцы в Палестине — из тех могли метнуть стрелу на две с половиной сотни саженей, половина версты — огромное расстояние. И хорошо, что подобных луков немного, и у монголов их нет — о том четко прописано в грамотке.

Вырвавшийся вперед отряд князя Олега Курского оказался под «ливнем» стрел, а это плохо, очень плохо, особенно сейчас, когда кони татаро-монгол не уставшие, а вполне свежие, а по породе явно выносливые, пусть и не с резвым аллюром, но быстрым, и в таком долго бежать могут. Оба князя воевали с юности, прошли десятки схваток и сражений, а потому могли оценить противника очень быстро. Прямой сшибки с дружинниками эти кочевники не выдержат — те их просто сомнут копейным ударом, а потому будут крутиться рядом, налетая и отскакивая, кружась. И стрелять будут по коням, выбивать одного всадника за другим, спешивая таким образом, чтобы потом уже смять и «размазать» по полю.

— В эти игры и мы играть умеем, — прорычал Мстислав Удатный, и поднял руку, давая приказ своим «легкоконным» дружинникам, которые были почти похожи на монголов, не как люди, а как воины. Легкие доспехи, почти нет кольчуг, такие же короткие копьеца, правда, в ходу мечи, не сабли, но более короткие и чуть уже, чем у русичей, да и шлемы иные, не похожие. В дружинах русских князей таких легковооруженных всадников было до двух третей состава. А у киевского и переяславского князей и все три четверти, основу которых составляли «черные клобуки» — степные народы, что прикрывали с юга южнорусские земли от Чернигова и Новгород-Северского и до самого Галича на западе. Они давно служили русским князьям, участвовали в усобицах и совместно отбивались от половецких набегов, а потом ходили ответными походами в степь, и там уже половцам приходилось плохо. И настолько эти берендеи, торки, ковуи и прочие «срослись» с Русью, что себя от нее не отделяли, в бояре проходили, в княжеских советах сидели, в дружины входили, составляя в них немалую силу. Именно они были главными участниками всех степных войн, от них половцам не уйти, особенно если преследование идет с заводными конями. По их примеру у всех князей были сформированы «молодшие» дружины, с удальцов, что метко стреляли из луков, могли долго гнаться за врагом, неутомимо скакать на десятки верст. А вот «старшие» дружины состояли из окольчуженных всадников, опытных, прошедших ни одну схватку. Тут ставка была на слитный копейный удар, которым опрокидывали не раз европейское рыцарство, а уж половцев, если они не могли из-под него выскочить, просто сминали.

Этих русских «рыцарей» именовали всяко — витязи, гридни, богатыри — доспехи тяжелые, стрелу из лука держали хорошо, а против арбалетных болтов и копейных ударов прикрывались червлеными щитами. Да и сами могли лук в ход пустить — стрелы пускали ловко, все ведь через «молодших» прошли. На них князья особенно надеялись, зная, что опытные, заматеревшие воины никогда не подведут — вот только одна беда, слишком мало их. По несколько сотен в крупных княжествах, у великих князей число переваливало за тысячу, в уделах счет шел на десятки, редко достигая сотни-другой. Да и не нужны они по большому счету в степной войне, ведь кони на себе несут не только всадника, но и доспех, а тот с оружием немало весит — полтора, а то и два пуда. Гридней относительно много в дружинах северных и центральных княжеств, что со степью не граничат, в лесах легкоконная конница не так нужна, негде ей маневрировать, а вот прямой копейный удар для нее ой как страшен — растопчут и перерубят.

Зато здесь в степи все наоборот — «старшую» дружину придерживать надо как можно дольше, пока степняки своих коней не вымотают, главное не дать им на заводных лошадок пересесть. Потому, что если половцы воеводы Яруна табуны отобьют, то другой «разговор» пойдет.

— Придержим гридней, брате, пусть удальцы с «клобуками» стрелы мечут, а нам витязей сохранить надобно. И ведь прав родич — если вперед пошли бы, нас бы сминали одного за другим по очереди, дружину за дружиной, а так мы в жертву половцев принесли, вперед их пропустив, да курян — больно у них князь горячий, сам похотел в одиночку славу добыть мечом своим. Но так пусть и сражается, а мы посмотрим и подмогу окажем.

В бинокль было великолепно видно, что происходит — половцы удирали во всю прыть, но монголы их догоняли и истребляли отстающих одного за другим. И оно понятно — лошади у них свежие, и долгим походом по степи не изморены. Но их менять надобно вовремя — за зиму отощали и еще силу не набрали, тебеневать на подножном корму боевых коней нельзя, им дачу овса или ячменя давать каждый день нужно. А русичи не зря три дня на берегу Калки стояли, по настоянию Мстиславичей — те великолепно знали, чем суматошная погоня закончиться может. Таково знание, когда ведаешь, где упадешь, то соломку подстелешь заранее!

— Если бы всех половцев пустили за раз поперед, да сами вразнобой перешли через речку, то они бы дружины уже расстроили в своем бегстве. А так на три отряда поделили, и только один под удар попался — и хрен с «копчеными», мне их не жалко. Им теперь не до набегов — двадцать лет сидеть будут тихо, пока бабы в достатке новых не нарожают, а те не вырастут.

Старший брат цинично усмехнулся — он сильно недолюбливал своего тестя, главного половецкого хана Котяна, да и всех его соплеменников, что постоянно приходили на русские земли, поучаствовать в усобицах. Князья ведь перероднились с ними, а те понимали родство своеобразно — ничто не помешало бы тестю разорить владения своего зятя, и даже несмотря на то, что оба являлись порой православными. Да тут Рюриковичу друг дружку били с увлечением, крепко проросло семя Святополка Окаянного.

— Батыров не вижу, монгольской кованной рати, а они есть, не может их не быть, брате. Пока же пытаются измотать нас — вон, дружину Олега бьют, да черниговцы с ними сцепились. Впервые такое вижу, чтобы степняки с таким напором нападали — тут не меньше десяти тысяч, а то и побольше будет — от края и до края только их сотни будут, половцев совсем захлестнули.

— Ничего, наши клобуки дружине курской уже помогают — отскочили монголы, семя зловредное. Все же на сшибку не пошли, копейного удара испугались. Или просто решили нас измотать, а потом ударить?

Последнее предположение на взгляд Владимира Псковского являлась наиболее верным — несмотря на первоначальный успех, монголы не добились главного — они не смяли первым мощным ударом княжеские дружины, не смогли их рассеять поодиночке, как ему рассказывал Лембиту. И ведь полностью прав оказался — так оно и случилось, если бы коней не придержали, а черниговцы, на них поглядывая, тоже не замедлились. И самый страшный первый натиск монголов втуне пропал — когда половцы на них вышли, степным завоевателям пришлось атаковать.

— Похоже на то, что за тем гребнем и стоит их кованная рать в числе немалом. Они думают, что нам не видно, но эта штука хорошо ворога приближает. Посмотрите, брате — вон тот зловредный старик в лисьей шапке, морды его не разглядеть, наверное, и есть тот самый Субудай-багатур?

Владимир взял подзорную трубу — так разглядеть что-либо было плохо, версты три, и как глаза не прищуривал кони и люди как букашки. Но чудесное стекло резко сократило расстояние, и теперь можно было разглядеть старика в рыжей шапке, рядом с которым высились на конях с полдюжины человек, один из которых держал копье с бунчуком. Князь всматривался до рези в глазах, и заметил за колыханием зеленой травы на гребне что-то черное, похожее на поле и колыхавшиеся. Усмехнулся, возвращая подзорную трубу брату, негромко произнеся, чтобы их не услышали:

— Там кованная рать стоит уже, подходит от вежей своих. Так что Яруну момент удобный представился — все половецкое добро одним ударом отбить. Но, думаю, пока далече он, исход тут решаться будет.

Монголы наскочили на княжеские дружины, что встретили их не меньшим градом стрел — клобуки и «молодшие» уже сами лезли в драку, переправившись. «Старшие» дружины пока стояли, не приближаясь к реке, отойдя на сотню саженей от берега — попасть стрелами было невозможно. Монголы наскакивали, но в реку не лезли — у них сотники не дураки, прекрасно понимали, что речушка неширока и неглубока, вот только стоит переправиться — то обратно не убежишь, всех сомнут и порубят. Удальцы и клобуки прибывали числом — теперь сами наседали на пришельцев, уже повсеместно начались схватки, в которых кололи копьями и рубились мечами. Где-то монголы брали числом, но было видно, что сражение принимает для них скверный оборот — численное превосходство русских было заметно, только треть втянута в сражение, остальные к реке не приближались, выжидая. А вот куряне пробились — в брызгах воды гридни переходили вброд, а выходя на берег, тут же разворачивались, вынимали луки, и расчехляли колчаны. Преследующих монголов встретил град стрел, а халаты от них, даже с железными пластинами, плохая защита — наконечник найдет уязвимое место. И пошли потери, а тут уже галичане с волынцами подоспели, конные лучники, затеяли стрельбу. Было видно, что монголы явно заколебались, все новые и новые русские отряды вступали в бой, даже киевский князь, рассматривающий битву с холма, решил в ней поучаствовать, отправив своих «черных клобуков». Прибытие сразу двенадцати сотен решило исход схватки, было видно, что монголы стали разворачиваться и пускать коней вскачь, убегая. Вот только Мстислав «Удатный» уже все понял и крикнул:

— Сигнал подавай, пусть не преследуют — то «мунгалы» заманивают притворным бегством. Гридням реку не переходить, будем дальше выжидать, одоспешенной коннице в погоне не участвовать, все равно не догонят. А «клобуки» пусть погоняются немного, воевод мы предупредили, зарываться не будут, и как колчаны наполовину опустеют, вернутся.

— Все верно, брате — Субудай выжидает, и мы постоим, ни к спеху — времечко в нашу пользу. Будем ждать когда Ярун в спину им выйдет, вот тогда настоящая битва и начнется. Нас ведь больше, даже если пешцов не считать — потому торопиться никак не стоит. Поспешишь — людей насмешишь, да юшкой умоемся. Нет, лучше часок тут постоять…

Южнорусские княжества триста лет воевали с кочевниками, и сами не раз ходили походами в степь, так что князья с воеводами прекрасно знали как там воевать…

Глава 25

Глиняные горшки, залитые напалмом, и им же обмазанные, огненными кометами пролетали над сражающимися. И наводили на одних жуткий страх, зато других, прекрасно знающих что это такое, в радостный трепет. И когда огненные шары падали на землю, заливая все вокруг горящей жидкостью, слышались ликующие крики и вопли животного ужаса. Кричали кнехты, им досталось больше всего. Пара горшков легла с недолетом, на «боевые повозки», где кипел бой, моментально прекратившийся — дерущимся стало не до продолжения схватки, как ни странно бы это выглядело, горящая смесь всех моментально «охладила» и привела в ужас.

— Не жечь, а выжечь их всех, до последнего!

Лембиту пытался сохранить хладнокровие, однако вскипевшая в душе ярость начинала дурманить голову. Ведь это была и его война, он принял в себя ненависть непокоренных эстов и ливов, на земли которых пришли завоеватели и стали бесцеремонно устанавливать здесь свои порядки, и не уговорами. Нет — кровь полилась полноводной рекой, народы сознательно «нагибали» так, чтобы они превратились в покорных рабов, рабами и остававшимся. Применяемое нынче жесточайшее насилие в будущем времени уже стали отождествлять с «добровольным» принятием «высокой» европейской культуры. Одно хорошо — германцам не удалось полностью онемечить народы, как случилась с полабскими славянами, теми же лужичанами, бодричами и ободритами. И все потому, что крестоносные завоеватели считали покоренные прибалтийские племена своими рабами, «живым имуществом», и как то не стремились распространять на них «достижения». К тому же Литва не покорилась, наоборот, устроила жестокий отпор и представляла реальную угрозу самому существованию крестоносного воинства на этих землях. Да и русские княжества отбились от «культуртрегеров», дав такой отпор, что скоро явившие завоеватели прекратят расширение территорий, и как змея, начнут «переваривать проглоченное». Оставшиеся без всякой поддержки язычники-пруссы будут безжалостно истреблены, остатки уйдут в Литву, но имя земли примут на себя новые владельцы.

Какое тут на хрен крещение — сейчас шла самая настоящая колониальная война в германском стиле — «дранг нах остен», с физическим истреблением тех «унтерменшей», что не захотят покориться, и по «доброй воле» надеть на собственную шею ярмо!

Потихоньку исчезнут и ливы — к началу двадцатого века их останется совсем немного, а язык практически полностью исчезнет, и станет объектом изучения историков. Зато как с пруссами в памяти останется название земель — Ливония, Лифляндия, «Ливский Берег».

— Нельзя им дать ни малейшего шанса на возрождения, никаких мирных переговоров, бить надо насмерть и добивать!

Вполне рассудочно принял жестокое решение Лембиту. Он прекрасно знал, как за счет прибытия новых пилигримов, постоянно оправлялись крестоносцы в Прибалтике даже от самых жутких поражений, которые им наносили не только русские князья, но и литовцы, и непокорные эсты с ливами. Каждый раз засевшие в Риге немцы после таких разгромов откупались дарами, на какое-то время начинали вести себя тихо, а потом, накопив силенок, брались за прежнее. Но снова «огребались», и так, что рыцарские ордена пошли на объединение, осознав, что каждый сам по себе просто не выживет посреди не до конца покоренных народов. И через пятнадцать лет, после страшного поражения от русских дружин, исчез орден «меченосцев», вернее трансформировался, став Ливонским орденом, отделением «братства святой Марии» на покоренных землях. И вся разница была в том, что у одних были намалеваны на щитах черные, а у других красные кресты, суть осталась неизменной — хищнической, коварной, жестокой. И таковой и останется до самого поражения под Грюнвальдом, после которого начнется долгая агония, затянувшаяся на полтора столетия, пока двинутые царем Иваном Грозным рати не оставят от рыцарских замков камня на камне…

— Княже — данники рыцарские бегут, сражаться с нами больше не желают. Грех такой момент упускать — нужно крестоносцев окружить и всех истребить. Тогда города и замки оборонять будет некому!

Лембиту железной хваткой ухватил за локоть князь Вячко, лицо которого исказила гримаса злого торжества. Да оно и понятно — сколько лет он ждал этого часа, дав клятву сражаться с крестоносцами до конца. И ведь полностью сдержал ее бывший правитель Кукейноса — погиб с дружиной в горящем Юрьеве, взятом «меченосцами» штурмом.

Но этого уже не будет, теперь «река истории» направится по «новому руслу». К добру ли, к худу — бог знает!

— Разреши повести в бой русские дружины, князь — зайду им в спину, никого нельзя выпустить отсюда. Пора нам кончать с этими столь докучливыми «гостями», что себя хозяевами возомнили!

— Бери дружину, князь, атакуй неприятеля! Ливов не трогай, и латгальцев — нам с ними мириться надобно, а ныне самый удобный момент настал! Так что веди в бой дружину, наш час настал!

Вячко тут же запрыгнул в седло подведенного коня, даже не коснувшись кончиком сапога стремени. Несмотря на свой солидный по местным меркам возраст, Вячеслав Борисович был поджарым и действовал энергично, а сейчас вообще стремительно. Изгой из Кукуйноса жил только ненавистью к рижскому епископу и «меченосцам», которых сам же пустил на свою землю, отдав половину владений в надежде обрести поддержку союзника в бесконечной войне с наседавшими литовцами. И просчитался — пришли по его душу, самого предательски на Пасху в собственной крепости «гости» связали, когда все «светлый праздник» отмечали — разве так христиане поступают с единоверцами, что их в собственном дому привечают⁈

На цепь посадили, дочь в заложники взяли, свой гарнизон поставили, башни заняв караулами. И плевать рыцари и кнехты Даниила хотели, что епископ за него ходатайствовал, убеждал прекратить насилие, этот крестоносец не скрывал желания убить его и всю вотчину под себя забрать. Пришлось тогда Вячке смириться, челом бить рижскому епископу — тот приказал из узилища его выпустить, видимо нуждался еще в союзнике. А князь все понял правильно, мысленно простился с дочерью, и одной ночью поднял на восстание верных ему горожан, и немногих дружинников вывел. Крестоносцев в Кукейносе всех извели, изрубили, но трое бежало в Ригу. А епископ уже на корабле был, готовясь отплыть в закатные страны, но задержался. И пилигримы не отплыли с ним — войско готовое под рукой. Так что сразу собрали большой карательный отряд и пошли на Кукейнос. Князь прекрасно понимал, что крепость не удержит, сжег ее, горожане ушли в Полоцк, спасаясь от резни. А Вячко стал изгоем, князем без княжества, скитался по градам и весям, предлагая другим Рюриковичам свое «служение». Пока этой зимой не оказался в Пскове, как раз в тот момент, когда сам Лембиту вернулся с рыбалки, только попал в другое для него время, и сразу в схватку.

— Нет, этот не предаст, хороший у меня воевода, — покачал головой Шипов, видя как княжеская дружина со стягами над островерхими шлемами, трогается с места шагом, ряд за рядом, стройными шеренгами, держа копья поднятыми. А впереди нее пикинеры начали выходить в поле, «боевые повозки» раздвигали, открывая путь в поле, причем «чистый», там ловушки не делали. Загремели трубы, призывая к всеобщей атаке.

Теперь упускать момента действительно нельзя, потом сам себя проклинать будешь на сто рядов. Лембиту видел в бинокль, что в крестоносном воинстве начался настоящий кавардак, особенно на правом фланге, где у тевтонов стояли союзные войска, собранные из подневольных ливов, латгальцев и латышских племен леттов. И первыми «изменили» как раз ливы — продолжать сражаться против одноплеменников они категорически не захотели, тем более после того как убедились, за кем сила стоит нынче. Да и выкрики их же собратьев действовали на умы, да и знали они, носящие под принуждением знаки меча и креста, что началось всеобщее восстание. Именно на это Шипов и сделал главную ставку — внести разброд и шатание в «крестоносное воинство», а если умы впадут в «смуту», то опара из них для «меченосцев» крайне шаткая, как гнилая жердь во время перехода через трясины, когда в любой момент может предательски хрустнуть.

А там все, только пузыри из торфяной жижи пускать, и то недолго — болото как жизнь, само свои приговоры и выносит, и выполняет!

Ливы набросились на кнехтов, началась драка между ними, в которую вмешались латгальцы, и отнюдь не на стороне «меченосцев». На землю полетели белые тряпки, которые срывали с себя подневольные союзники, в который раз сделавшие свой выбор. И латыши более не колебались, глядя на закипевшую схватку. Вот только влезать в нее не стали, поступили «мудро» — наслушавшись уговоров талабов, попросту бежали с поля сражения, спасая свои жизни. А там их старейшины будут смотреть, чем война закончиться, и сразу перейдут на сторону победителя — обычная житейская практичность, стремление уберечь свой народ от напрасной погибели.

Дружина Вячко буквально растоптала дрогнувших кнехтов, за ней поспешали псковские и юрьевские пешие латники — в кольчугах, с копьями и алебардами. Но если всадники поскакали в обход лощины, то тяжеловооруженная пехота прошла рощицу и вышла в тыл рыцарской «свинье», что увязла в побоище с эстами и ливами — только полоса догорающего напалма отделяла враждующие стороны. Но если орденская конница сражалась, то вот кнехты, не сумев взять «боевые повозки», и понеся при штурме серьезные потери, дрогнули, а завидев обходящую русскую дружину, побежали к лесу. Вначале единицами, затем уже десятками, и вот бросились спасать свои жизни уже сотнями. Теперь исход сражения для них стал очевиден — поражение неизбежно, а по ожесточению все дело закончится поголовным истреблением — милости к вчерашним «господам положения» никто не проявит.

Это осознали и рыцари, а они живые люди, и старались получить богатство и положение в этих краях, а не смерть. Заревели трубы, и всадники в белых плащах стали вырываться из побоища, что продолжалось с невиданным ожесточением. Эсты не собирались так просто выпускать противника, на одно всадника в доспехах старались наброситься десятком, стаскивали с седел крючьями, рубили топорами алебард, подсекали ноги коням. А вылетевшие из западни крестоносцы попали под страшный лобовой удар русской дружины — их просто опрокинули копьями, смяв массой — началась жестокая рубка. Теперь крестоносцы сражались с отчаянием обреченных, лишь немногие прорвались и удирали к лесу, их яростно преследовали, и, догнав, рубили без всякой жалости. Слишком велика была ненависть в ожесточившихся сердцах, чтобы там появилось милосердие…

Частенько для крестоносцев сражения с русскими дружинами и даже местными племенами язычников заканчивались самым горестным образом. В XIII веке можно насчитать не менее десятка битв, в которых пришельцы с крестами на белых плащах бывали биты самым безжалостным образом, после которых тевтоны надолго притихали. «Псам-рыцарям» требовалось время, чтобы, фигурально выражаясь, «зализать раны»…

Глава 26

— Ну куда он полез, куда его понесло! Отсиживался на холме, и дальше бы там сидел, нет, решил старый дурень мечом помахать! Ох, и дал же нам бог братца — на двадцать лет старше, а умишко уже подрастерял!

Мстислав Мстиславович матерно ругал и хулил всячески киевского князя Мстислава Святославича, двоюродного брата, так же из смоленских князей, которого он подсадил на «великий стол» в Киеве, чтобы там не возомнили во Владимире, что тоже объявил себя «стольным градом великим». И стало на Руси два великих княжества, какое уж тут единение, еще немного времени пройдет, и чуть ли не все «великими» сделаются. Вон уже «господин Великий Новгород» появился, и слова тамошним боярам не скажи лишнего, уже привыкли князей из града своего прогонять. Только ненадолго все затянется — монголы на этот счет свое мнение имеют.

— Лаврами победителя себя захотел увенчать, мол, одолел монголов лихой атакой, когда мы в драку не лезем. А сам-то в жизни ни одной победы не одержал, многократно битым бывал, в полоне сидел, ишь — сейчас царем Александром Македонским себя возомнил!

Недовольство прорвалось, гневно произнес Владимир Мстиславич хулительные слова, раздраженно рассматривая киевское воинство. По стягам видно, что вместе с ним в атаку пошли туровские и пинские дружины, да «клобуки», что Киеву верно служили — до трех тысяч конных воинов, из них примерно четверть гридней, «кованной рати». Да следом устремились из лагеря две тысячи пешцев — хорошо, что на многих кольчуги, все со щитами, сообразили, что «мунгалы» стрелами запросто посечь могут.

— Не только за лаврами, для этого мешки прихватывать не нужно, им трупы ободрать не терпится. Дай мне взглянуть!

Брату хмуро отозвался «Удатный», взяв у него подзорную трубу. Посмотрел в нее немного, сплюнул, прекрасно зная, почему киевские ратники на своих двоих в сечу побежали. Только не биться с монголами, куда пешему с конным тягаться, а поскорее мешки набить всем ценным. Уже погибло много воинов с двух сторон, явно с пару тысяч, вот и решили киевляне поживиться за их счет — мертвым вещицы уже незачем. Слава славой, а добыча добычей — ведь многие ради нее в поход пошли.

А тут явно победа — «мунгалы» бегут, уже далеко ушли, версты на две, за ними ретиво гоняться «молодшие» дружины, «черные клобуки» и несколько сотен пришедших в себя от пережитого страха половцев. Ведь приятно гнаться за струсившим врагом и рубить его спину мечом вострым, словно былинным героем сокрушать супостата.

«Удатному» захотелось сплюнуть еще раз — от волнения в горле пересохло. Не понимали князья, что отступление монголов притворное, заманивают их подальше, чтобы коней «запалили» в лихой скачке. А потому ясно, что Субудай-багатур тот еще хитрован, пакостник зловредный, к такому спиной лучше не поворачиваться. И вспомнив о старике в лисьей шапке, князь перевел трубу в сторону притаившихся монголов. Однако предводителя уже не было видно, зато из-за гребня выхлестывала черной волной монгольская панцирная конница, доспехи были хорошо различимы — всадники чем-то напоминали русских дружинников, почти также вооружены и защищены. А вот бегущие степняки уже разворачивали коней, собираясь контратаковать — притворное бегство закончилось — хитрость удалась. Зато преследующие завоевателей русичи и половцы стали разворачивать коней и понеслись вскачь обратно, яростно нахлестывая коней — теперь только от резвости скакуна их жизнь зависела. Но едва половина уйдет — скачка много сил отняла, а уставшие кони на галоп не перейдут, как их не нахлестывай.

— Гонца… Поздно! Скоро сам увидит и сообразит старый дурень, что в западню залез. Эх-ма, увлеклись наши — скоро их догонят и сечь начнут. Тут конечно, меньше воинов, и латных из них едва половина, но тысяч шесть наберется. Да, сила большая, но и мы не лаптем щи хлебаем — подождем, не след нам всех своих гридней сейчас ворогу показывать. Иначе уйдут монголы, боя не примут. Хитры, бестии, лучше половцев в степи воюют. На, сам посмотри, брате, ладно как скачут — с таким врагом нам еще биться не приходилось. Наши «молодшие» с ними еще сравнятся, но даже «черные клобуки» пожиже будут, один на один лучше не сходится.

Старший брат отдал подзорную трубу, и Владимир Псковский окинул внимательным взором степь, где повсеместно шли яростные схватки. Зрелище протяженного «черного вала» из многих тысяч всадников завораживало, картина была устрашающей, на секунду показалось, что эта страшная война просто погребет под собой убегающих русичей и «клобуков», и все — несколько тысяч воинов навсегда будут потеряны — их перебьют стрелами и перерубят. Хитрости уже отброшены в сторону — монголы теперь сами пошли на прямую сшибку, надеясь одним мощным ударом раздавить объединенное войско русских князей, намного большее, но без единой «головы». Три Мстислава так и не смогли меж собой сговориться, хотя «Удатный» имел наибольший опыт в военном деле, и намного чаще побеждал, чем терпел поражения. Хотя хватило ума «старшим» князьям сговориться меж собой о помощи, а не сражаться наособицу. Вот и сейчас черниговские дружины не переступили Калку, дожидаясь возвращения киевлян — переходить через реку кованной ратью было дуростью «Старого», ведь договаривались гридней в самый важный момент. Сейчас лучше поберечь силы, и ударить в тот момент, когда монголы сами перейдут речку, омочив копыта коней.

— Успеют, наши, а вот половцев всех порубят, — спокойно произнес «Удатный», — кони у них слабые, на подножном корму сил немного — щипай только травку, а она не овес, не ячмень — сил не даст. И у монголов кони такие же — им на заводных нужно будет пересесть, только мы не дадим это сделать — а бросить своих батыров он не смогут. Так что сеча будет лютая, брате — равны мы в силах, токмо кони у нас свежие, а у них хорошо проскакавшие. Фу, успеют, вон до реки совсем немного осталось, а то перебьют напрасно жадных дурней с их глупым князем. Вот дал бог братца!

Владимир забрал подзорную трубу, окинул взглядом всю речку — на западный берег уже переходили расстроенные конные дружины, но уже собирались под выставленными стягами, всадники снова доставали луку — до самой речки было не больше двух-трех сотен шагов. И как только монголы на полном скаку расплещут волны (коням ведь по брюхо будет во многих местах, только на перекатах можно вскачь пройти), и потеряют скорость, на них обрушится град стрел. А затем и ударят черниговские, галицкие и волынские дружины, мощно ударят, сразу в копья сомнут фланги, пока батыры с киевлянами сцепятся. Так что невольно Мстислав Киевский, что хотел за их спинами в сече отсидеться, сам центр занял, со своими пешцами в «чело» вышел. Вот дурень где — хотел со свежими войсками монголов в одиночку одолеть, после того как другие князья урон понесут. Вот только не знал, что не предупреди родич, давно бы всех разгромили, а его с другими князьями, такими же хитро вывернутыми, через три дня на пиру под настилом удавили. А теперь «Старому» деваться некуда, если пешцов своих бросит, что как мокрые псины на берег выбегали, хрипя, то его в Киеве горожане просто не поймут, бучу учинят, или как родич слово странное сказал, только запамятовал его, а сейчас и не вспомнить.

Вот только не всем киевлянам удрать довелось — несколько сотен совсем дурными оказались от жадности своей. Поначалу с набитыми мешками бежали, добычу старались сохранить, понадеявшись, что монголы не догонят. Но разве пешему от всадника можно убежать, когда мешок тяжелый на спине тащит. Жадность глаза застилала, а когда сообразили, что к чему будет, и стали поклажу бросать, уже поздно было. Да и за оружие хватились поздно, к тому же многие свои щиты побросали. Тут в ватаги сбиваться нужно, кольцо из щитов выстраивать, копья выдвинуть — но все поздно, монголы начали колоть и рубить беглецов, захлестнула их конная лава.

И те, кто на берег выбежал, кого водичка охладила — не бойцы они, дыхание себе запалили, сами загнанные. Видимо, это осознали воеводы в лагере — с холма стали спускаться копейщики с червлеными щитами, сотен двадцать, но так им полуверсту еще бежать, чтобы своих спасти. А монголы уже близко, очень близко, в трех перестрелах, а вот уже в двух — ходко их косматые коняшки идут, ходко. А вот и речка — визжащая орда заполонила воду Калки, и стала выплескиваться на противоположный берег, речушка ведь совсем узкая и такое ощущение, что от множества коней она из берегов вышла. Нет, действительно вышла, от многих сотен, да что там — тысяч всадников. И вот по этой массе стали стрелять из луков, пуская стрелу одну за другой, лишь бы побыстрее опустошить колчан, и не целясь. Да и зачем прицеливаться — в такой толпе сами стрелы себе жертву обязательно отыщут, тут попаданий будет намного больше чем промахов.

— Все, сеча пошла, киевляне первыми вступили, — усмехнулся «Удатный», немного злорадствуя. — Думал хитрец обмануть, но оказался простец. Теперь монголы в пешцах увязнут, да княжеская дружина ущерб перетерпит, но так сами за жадность свою поплатились. Сами мешки набивать кинулись, делиться не захотели. Ничего, наши «молодшие» должны выстоять, да черниговцы тоже уперлись — стойко стоят. Вот, сам посмотри!

Владимир Мстиславич принялся рассматривать поле битвы, а она пошла не на шутку — на киевлян обрушилась панцирная конница, но на помощь своему князю уже подбежали пешцы — началась жестокая сеча. И как бы не были хороши монгольские латники, но когда на одного всадника в строю приходится три четыре копейщика и мечника, то сражаться тяжело. И маневра нет — монголов было много, они шли волнами, а навстречу им пошли на сшибку русские, причем было видно, что на дальнем крыле появились княжеские стяги — князь Мстислав Романович повел на сшибку кованую рать. А та единым ударом, взяв в копья, опрокинула монголов в реку — устоять лучники не могли, не те у них кони, да и защиты нормальной нет — от меча халат с шубейкой никак от смерти не уберегу.

— Ты брате здесь стой и смотри, а я с зятем своим сейчас же по монголам ударим — всеми дружинами! Трубите сигнал! Пора мечам вражьей кровушки отведать! Давно пора!

«Удатному» подвели коня, и князь легко вскочил в седло, ему подали щит и копье, тут же окружили гридни, над головами полотнище со Спасом Нерукотворным. А из-за холма уже выезжали ровные шеренги дружин — галицкой, волынской, псковской и смоленской — всего двенадцать сотен кованой рати. Страшная сила сейчас под княжеской дланью, не всякий король даже сильной державы в Европе не мог собрать столько. Но не на южной Руси, где множество городов, а земля богата и обильна, славная своим черноземом. И теперь воинство устремилось на монголов, а первые шеренги гридней уже склоняли копья, подпираемые задними всадниками — так наращивался удар страшной силы, где люди и кони единое целое, прикрытые кольчужной «тканью», способной удержать стрелу на расстоянии…

Владимир Мстиславич в схватку не пошел, но ни один человек не усомнился бы в его храбрости — просто они уже давно так договорились с братом. И сейчас в подзорную трубу он прекрасно видел, как гридни опрокинули монгольских лучников, как пошли по плесу наискосок, поднимая брызги, как нацелились на монгольских батыров, что уже смяли и опрокинули киевские полки. И началась страшная сшибка, копье на копье, меч на меч. Вот только гридни сидели на высоких конях — Мстислав покупал их у ляхов и угров, множество приобрел на землях Священной Римской империи, даже у франков щедро тратили серебро. А потому пластинчатые стальные «зерцало» были у многих бояр и гридней. Нет на всей Руси более славной дружины, чем у Мстислава «Удатного». Именно рослые кони приносили не раз победу галицкому и смоленскому воинству, опрокидывая и знаменитых угров, и кичливых ляхов, и рыцарей-крестоносцев. Не устояли и монголы, хотя бились куда отважней и доблестно, чем половцы. Но сила солому ломит — русских было намного больше, да и удар последовал не один — с противоположного фланга слитно ударили семь сотен черниговских гридней, не менее славных и отважных. И не устояли батыры, опрокинули их, а попутно разметав монгольских лучников, что не успели выйти из-под удара. И обратились пришельцы в бегство, на этот раз непритворное…

Гнали их до вечера — все бросили, и вежи, и кибитки, и полон. Воевода Ярун коней заводных захватил, огромный табун на семь тысяч голов. Так что уходили многие пришельцы без заводных коней, а в степи, когда за тобою гонятся, это верная смерть. Убили молодого предводителя Джебе-нойона, а вот старик извернулся, прорвался, обманув половцев, и вместе с ним добрая треть войска ушла, все же противник оказался умелый и отважный, да и степи хорошо знал, умел в них воевать. Но и русские серьезные потери понесли — оба Мстислава погибли. Великий князь с дружиной полег и многими киевлянами, а черниговского князя стрелой убили, в глаз попали — нелепая смерть, ведь Мстислав в «личине» был. Дикая случайность или очень умелый лучник, тут всякое может случиться. Но, несмотря на потери главное свершено — на Калке не поражение случилось, а победа добыта. А теперь надо возвращаться с богатой добычей обратно, да родичу помочь крестоносцев одолеть — и о том Владимир Мстиславович уже отписал…

Именно атака доспешной конницы не раз приносила монгольскому воинству победу в сражениях — и в азиатских степях было своего рода рыцарство…

Глава 27

— Хотя не впечатляет город этот, совсем не впечатляет — зато все зло отсюда идет! Сам же им по доброй охоте и согласию половину земель отписал епископу прибывшему, лиходеем оказавшимся. Сжечь надобно, пожечь город без жалости, чтобы одни головешки от Риги остались.

Яростная речь Вячеслава Борисовича была вполне понятно — он всеми фибрами души ненавидел недавно появившийся, на его же бывших землях, город. И теперь с надеждой посмотрел на Лембиту, в глазах читалось отчетливое предложение — но давай и этот город спалим, чего тебе стоит. Закидаем «огненными шарами», устроим грандиозный пожар, с которого картину маслом писать можно будет. В принципе можно было согласиться с этим деловым предложением, если бы не одно «но» — в ходе недавнего «эксперимента» под стенами «столицы» разгромленного ордена «братства воинов Христовых» выяснилась одна прескверная штука — каменные твердыни требовали десятикратного увеличения «горючего материала». Тут парой бочек «напалма» не отделаешься, тут целый обоз нужен. Сланцевой нефти в «лужах» хватало, пару десятков тонн собрать можно запросто. Вот только изготовление занимало долго времени, «насыщение», так сказать, «субстанции» нужными ингредиентами. Можно, конечно, дополнительные «мощности» развернуть, новых работников к производству привлечь. Но тогда слишком велик риск «утечки информации». Недаром ромеи до сих пор тщательно скрывают секрет приготовления своего «греческого огня», хотя он давно должен по всем европейским странам разойтись, ведь Константинополь был взят их воинствами совсем недавно, после четвертого по счету крестового похода. Но нет — тайна так и не вышла из-под контроля, видимо, слишком немногие были привлечены к сотворению этой горючей смеси. Это походило именно на «родовую» или «цеховую» организацию работ, когда секретом обладали только полноправные члены «трудового коллектива», сами крайне заинтересованные в том, чтобы эта тайна не выходила за пределы этого небольшого общества — «монопольное право» ведь не просто так появилось.

— Сжечь можно, княже, запросто — но через месяц, никак не раньше. До этого времени никак ни сделать нужного объема «священного огня Лайне-Лембиту», — назвав свое языческое имя, Шипов усмехнулся. Теперь его положение сильно упрочилось — местное население полностью отринуло власть крестоносцев, уцелевшие «меченосцы» сбежались в Ригу, но их было мало, а собственное войско из пилигримов, что напрямую подчинялось епископу Альберту, слишком немногочисленно, чтобы выходить в поле на битву. А за стенами отсидеться не удастся — теперь все прекрасно видели, в какой погребальный костер может превратиться уже не бревенчатый, а каменный замок, каким недавно был Венден. Ордена «меченосцев» уже не существовало, по крайней мере, фактически. Все — «закончились» рыцари с фогтами и командорами, истреблены приоры и магистры, причем все подчистую. Практически не осталось оруженосцев и «сержантов», основы орденского войска, а вместе с ними и подавляющего числа кнехтов. Нет, последних погибло не так и много, где-то с треть, и только прибывшие в Прибалтику тевтоны. А вот с местными уроженцами проблем не было — все дружно записались в войско победителя, профессиональным ратникам, привыкшим к суровой орденской дисциплине, нашлось место в новой формируемой армии — Шипов уяснил, что побеждать даже подготовленные ополченцы, со вполне эффективным по местным меркам оружием, могут только при изрядном численном перевесе. Нужны были именно профессионалы, причем не тяжеловооруженная конница, а отлично выученная пехота, со стрелковым, или метательным по нынешним временам оружием. Дороговато содержание дружин или рыцарей, к тому же в местных густых лесах и протяженных болотах они не столь эффективны как арбалетчики — держать болты латы не могут, их запросто пробивают с близкой дистанции — на полсотни шагов лучше не приближаться, и щит не спасет, когда стрелки залпами по всадникам бьют.

— Но лучше этот город с его накопленными богатствами под себя прибрать — это «распахнутые ворота» на Балтику, не «окно» и не «форточка». По Двине торговля идет до самого Полоцка, а от него хочешь на Днепр перебирайся, или на Волгу — и туда и туда волоки есть. А если сил не пожалеть, то канал можно отрыть нормальный, но нам пока это без надобностей, не такие большие объемы товаров сейчас идут, хотя в будущем именно торговля приведет край к процветанию. Сейчас о другом нам с тобою подумать надобно — как из язычников «добрых» христиан сделать, грамотность им дать, лучше на местных языках, к которым еще письменности нет. Города поставить как центры ремесла, торговли и культуры, а не нынешние убогие городища. Вот где трудится надобно, тут мечом не помашешь.

Лембит посмотрел на Вячку — тот насупился, но головой кивнул в ответ, сам прекрасно осознавал, каково у них положение. Сжечь Ригу можно, выместить давние обиды, наконец, местью потешится, вот только проблем от такого шага будет куда больше, чем приобретений. И выгоды вообще никакой не будет, потому что новые проблемы наслоятся, куда более трудные, и трудноразрешимые. А решение принимать надо немедленно, пользуясь животным страхом запершихся горожан — Рига с моря блокирована, в устье Двины эзельские ладьи стоят, крепостной обвод со всех сторон язычниками перекрыт, которые «меченосцев» истребили. И не одних — в том, что в войске Лайне-Лембиту много православных, причем не только одних русичей, не знать о том епископ Альберт не мог. А он еще тот хитрован — Шипов как только мог собирал про него информацию у людей, что с ним сталкивались по жизни, а таковых хватало. Князь Владимир Псковский даже матримониальный альянс заключил, оженив сына и выдав замуж дочь — такой случай был на Руси впервые, чтобы так с католиками договариваться. С половцами запросто, степняки вроде как свои, перероднились на десять рядов, а вот с князем первый, но ведь надо с чего-то воевать.

Шипов прошелся по шатру, посмотрел на князя, с которым был вполне откровенен. Как-то сблизились, пришлось о себе рассказать, вещицы занятные ему показать. Тут единомышленник нужен, соратник, а не изгой, «подручный князь», которых «служилыми» именовали. И друг — таким Владимир Псковский стал, еще один про него знающий, и старший его брат Мстислав «Удатный» — но тот опосредованно, только через послание и подзорную трубу. А Вячко уже свой, одно дело свершает, к тому же Шипов ему все Кукейноское княжество отдал. Даже толком не возвратив все земли, что в него раньше входили, но передача состоялось — гарнизон бросил недостроенный замок, который оборонять было некому — рыцари и кнехты были перебиты в битве у Вендена, или Кеси, как именовали место ливы. Княжество Вячке возвратил, но не в удел, а только в «держание», покуда тот служить ему будет, фактически до смерти. Устраивать на собственной земле в будущем феодальную усобицу и раздробленность неизбежную, очень не хотелось. Вячеслав Борисович на «ряд» охотно пошел, договорились.

— На язычестве далеко не уйдешь, хотя «Калевипоэг» я им запишу, чтобы потомкам мифология осталась. И зажата теперь Прибалтика будет между двух сторон — католицизм с запада сильно нажимает, а вот православие слабо, и еще больше ослабеет через пятнадцать лет. Сам знаешь, что произойдет — от русских княжеств пепелища останутся.

— Я это сам понимал, когда епископа пригласил, и дал ему возможность поселиться. Думал народ окрестить, одна вера сближает, а всяческие божки больше разъединяют и только смуту вносят, — Вячко говорил негромко. — Псковичи в Юрьеве уже двести лет, а к христианству местные племена так и не приохотили, церковь в граде построили для горожан, и ладно. Архиепископам новгородским дела нет, а боярам только дань подавай — аки волки хищные рыщут, походы устраивают. Полоцкие князья сами слабы, от литовцев едва отбиваются. А более соседей никаких нет, если «братство» с черными крестами на щитах в расчет не принимать — но от тех одни беды будут, сам ведь видел их отряд в недавней битве.

Лембит только кивнул в ответ на княжеские слова. Сейчас он уже сам столкнулся с этой проблемой, только возросшей в масштабах. Пошло формирование государства, пусть на ранней стадии, но «процесс», как говорится. «пошел». А здесь важно ошибок не допустить, это как здание на негодном фундаменте строить — просядет со временем, и стены рухнут.

— Времени до нашествия остается немного, задел на будущее нам сейчас делать нужно, чтобы бедствий избежать. Тут ведь палка о двух концах — епископа можно убить или изгнать, наши язычники именно за такой вариант развития событий ратуют. Но это будет означать долгую и неизбежную войну с европейскими странами, и новые крестовые походы пойдут один за другим — мы просто замучаемся отбиваться. А потому епископа с притчем оставить нужно в здешних местах, пусть культуру в массы несут — не обращай внимания, это я так, иноземными словами балуюсь. А нам надо не мешать «просветителям», а помогать, но в узде держать — сила для того весомая имеется. Раз крещения «огнем и мечом» не вышло, пусть токмо к «кресту» прибегают. Но не одни — православных священников тоже привечать будем — не стоит складывать яйца в одну корзину. А буде возомнит себе, что произвол творить может по-прежнему — то не по своей охоте с жизнью распрощается. Но к крайностям прибегать не стоит — без силы меча папство тут бессильно, а «братство Христово» более не появится. Вроде бы всех под «корень» извели, на «развод» никого не осталось!

Шипов зло усмехнулся при последних словах — он как нельзя лучше понимал, что папство сейчас даже монархов «прогибает», да что там короли — чего стоит история с германскими императорами. Вот только подобная политика на восточных окраинах католического мира не пройдет, здесь большую роль играет традиционный уклад, к тому же в северных странах пережитки язычества дольше сохраняются. Да и православные княжества под боком — начни «давить», совсем иное получится. Ведь так с Литвой произошло — отбиваясь от крестоносцев, жмудь пошла на альянс с русскими князьями, а те сами нуждались в помощи воинственных литовцев. И потихоньку сложился симбиоз — «Великое княжество Литовское и Русское». И почему о втором «дополнении» европейские историки забывают, хотя именно русская письменность легла в основу этого новоявленного государства.

— Да и на уступки епископ Альберт пойдет неизбежно, все уже продумал, и понимает, что произошло, — хмыкнул Вячко, заметно повеселев. — Не любят бискупы православных, вон как Константинополь разорили. Но деваться им некуда — хочешь, не хочешь, но им придется в мире с нами тут жить. Или новое крестоносное воинство собирать — и думаю, так оно и произойдет, ведь почти весь край покорили, и тут сразу всего лишились. К тому же тевтонское рыцарство есть, «братство Немецкого дома Святой Марии», что из Иерусалима сюда перебралось. Поднимут черные кресты…

— Как поднимут, так и уронят, — голос Лембиту чуть дрогнул. — Не все так просто, в этом желании им отказать нельзя, но тевтонцы сейчас пруссами и жмудью связаны, те креститься на их условиях отнюдь не желают. Вот этим моментом нам нужно и воспользоваться, на что в политике есть дипломатия с переговорами, и умением достичь компромисса. Помяни мое слово — завтра к утру, самое позднее, как увидят, что мы «ослов» собирать начнем — Альберт с нами встречи начнет добиваться. А если умен — дочь твою просто вернет, без всяких условий, и один сюда прибудет. Но я так о нем по рассказам других людей сужу — а вдруг в нем фанатизм верх возьмет над разумом, и решит мученическую смерть выбрать?

Вопрос остался без ответа, громко зазвенел медный гонг, о который ударили — и полог шатра отдернулся. Зашел воевода Всеслав Твердятович, поклонился князьям уважительно:

— Княже, рижский бискуп Альберт принять его просит. Он один из града вышел, поклонился — с тобой беседовать желает!

Князья переглянулись, понимая, что настал самый важный момент, о котором они только что и говорили. И Шипов произнес, ухмыльнувшись, и внимательно посмотрел на Вячко:

— Ты пойдешь и встретишь своего давнего «знакомца» — и злее будь, и так себя веди, словно его задушить хочешь немедленно. И все понятно — у тебя на него обид много накопилось. А вот мне «добрым» с ним надлежит побыть — ты «придушишь», а я лишь словесно «выпорю»…

Глава 28

— Крестоносцам здесь больше не бывать, епископ, раз племена сами примут крещение. Примут, принуждать мечом и огнем не придется — твои «воины Христовы» только говорят о любви к Христу, а сами смерть сеют на этой земле. А буде кто с мечом к нам придет, так от меча и погибнет. Так с крестоносцами и случилось под Кесью — сеявшие смерть сами дождались ее всходов! За тобой выбор остается, епископ — тебе решать, как слово божье местным жителям нести. Если пастырь токмо на силу уповает, походы захватнические благословляет, то не священник он, а мирянин, волк, да волк хищный, но в шкуру агнца наряженный. С такими зверьми вопрос решать надо только посредством меча, содрать шкуру, и все!

Лембиту щедро рассыпал угрозы, но и намеки сделал изрядные, чтобы епископа Альберта к нужному решению подтолкнуть. Надо было пользоваться моментом, исходя из древнего правила — «горе побежденным». Им совсем недавно вовсю пользовался сидящий перед ним пожилой, даже старый человек, по местным меркам — близко подошедший к психологически опасному рубежу шестидесяти лет. Понятно, что вступать с ним в теологические диспуты Шипов не собирался, задача у него была совсем иная — договорится о сотрудничестве, как это ни странно. Да просто неоткуда брать грамотных людей иначе, чем через церковь, а сам епископ не чужд просвещению, пусть только для германских переселенцев — идет постройка Домского собора, открыта при нем школа, а это в столь суровое время многое значит. И главное — в отличие от магистров «меченосцев» он старается договориться с православными князьями, понятно, что к собственной выгоде, но, тем не менее, договориться, а не сразу убивать. Того же князя Вячко спас, когда тот в плен попал, а мог «умыть руки». И князю Владимиру убежище дал, лен пожаловал, когда того из Пскова изгнали. И матримониальный альянс с ним заключил, и разница в вере отнюдь не помешала «породнится» — племянница епископа замужем за сыном князя Ярославом, что остался сейчас за него править в Пскове. И талабов, что прежде приняли православие, в отличие от язычников не «примучивал», лаской больше действовал, и ведь сумел оторвать их от Пскова. Впрочем, тамошние бояре не лучше новгородских, просто много слабее, и это понимают, излишней гордыней не страдая. К тому же у Шипова сейчас появилась прекрасная возможность с ними по-доброму сговориться, рукой крепко за глотку взяв. А как хватку почувствуют, сразу смирными станут — иначе просто вся их торговля в одночасье остановится.

— Я ведь не воевал с тобой, Леонид, князь Юрьевский, — негромко произнес епископ. — И покойного магистра отговаривал, призывал вначале к тебе послов послать, и о мире сговорится…

— Вроде того, что путь мне из Юрьева «чист» будет, а язычников эстов оставить вам на расправу. Ведь так, Альберт⁈

Удар попал в цель, и хотя епископ его сдержал, но только лицо на секунду дрогнуло. Именно так он поступил с Вячко, когда тот засел в городе — вначале долго уговаривал, не желая прибегать к силе. И жестокости в нем сообразно историческому моменту, рационален в ней, в отличие от крестоносцев. Да и с последними у него отношения не сложились — по папской булле две трети земель отходила ордену, и лишь одна треть епископу. К тому же вся северная Эстония датчанам отдавалась — и папа там другого епископа поставит, что, несомненно, Риге в ущерб пойдет.

— Да, так, иначе земли эти не окрестить, князь, — епископ отвечал твердо, и посмотрел ему прямо в глаза — видимо, решил, что в его ситуации нужно действовать открыто и честно, пусть и относительно.

— Ошибаешься, Альберт, — Шипов покачал головой. — Примут христианство, куда им сейчас деваться — старейшины эстов полное согласие выразили, в Юрьеве сразу две новых церкви принялись возводить. Да, православные, но так и католические можно поставить, я возражать не стану. Но мечом махать не позволю, крестоносцев не потерплю на своих землях. Тому, кто за рукоять схватится, на оную как на кол усажу!

— Ты разрешаешь нам продолжать дальше слово Божье на своих землях проповедовать, князь?

Епископа явно проняло от его слов, как говориться, до «копчика». Судя по всему, он ожидал чего угодно — от полного истребления и собственной мученической смерти в худшем случае, до изгнания с тотальным ограблением горожан и сожжения самого города.

— Разрешаю, то люду во благо, — пожал плечами Шипов, но тут же добавил, резко очерчивая действительное положение дел.

— Но только все земли моими стали, епископ, моими! Это уясни сразу, Альберт Буксгевден! Вы тут все пришельцы, захватчики, у ливов земли мечом захватили. А они и эсты меня своим правителем признали, следовательно, все земли мои тут в округе, и Рига тоже! И Кукейноское княжество, и княжение в Герсике тоже мои — первое князю Вячко в лен отдаю, по справедливости возвращаю все, что ты, епископ, у него обманом и коварством своим отобрал. Пусть не сам ты — но вассалы тебе покорные и под твоей волей пребывающие. А людей своих, и родичей, что ты на земли посадил, сгонять, или что хуже, истреблять, пока не стану. Пусть вначале сами выбор свой принимают, да и тебе самому его тоже нужно сделать…

Лембит остановился, посмотрел на ошарашенного его словами, словно кипятком из шайки окатили, рижского первосвященника. И опять же — тот не только все слышал, но и услышал, особенно «пока». Никогда нельзя давать таким людям возможность для торга, нужно ставить перед выбором из двух зол, причем выбор должен принести выгоду не только тому, кому он предложен, но в первую очередь тебе, свои интересы никогда нельзя приносить в жертву другим, если нет на то жестокой необходимости или долговременного расчета. Просто самого Лембиту обстоятельства также крепко поджимали — в условиях спешной постройки государственности нужны люди, которые обладают этим опытом, и готовы участвовать в данном «строительстве», причем без задних мыслей. И служить не только верно, но обеспечить безусловную преданность собственного потомства. Этим немчикам, младшим сыновьям, что в своих замках сухую корочку догрызали, путь только один — собственным мечом отвоевать себе «место под солнцем». А тут выбор невелик — или в крестовый поход за добычей подаваться, но там велик риск собственную голову потерять, или на завоеванных землях феодалу послужить и от него получить усадебку, пару деревенек или десяток хуторов к ней с крестьянами, да щит с гербом над воротами повесить. И потихоньку в мелких остзейских баронов превратится, на службе у епископов, чтобы иметь возможность род свой продлить.

На эти немудреные желания прибывшего дворянства Лембиту и сделал ставку — как служили епископу, так и ему служить будут, тут главное право на землю «переоформить». Альберт это моментально понял, вон как напрягся старик, просчитывая ситуацию. Ведь не только уйму своих родичей спасет, еще их будущее будет полностью обеспечено — и неважно кто в таком случае будет сюзереном — рижский епископ или юрьевский князь. Это с «меченосцами» все ясно — жить могут, но потомства иметь невозможно, кроме прижитых от служанок бастардов. А с ликвидацией орденских владений появится масса свободных земель, которым требуется хозяин — на дворе ведь средневековье со всеми сословными устоями. Да и пауза на «пока» о многом епископу сказала — если выбор будет неправильный для князя, то в ход будет пущена грубая сила, а она у него есть, и серьезная. При сопротивлении Ригу просто сожгут, всех истребят — и сделают это все язычники, князь просто пожмет плечами, даже оправдываться не будет — в жестоких временах и нравы соответствующие, к тому же с самого начала был предложен вполне приемлемый вариант. И пусть на себя те пеняют, что от милости решил отказаться — на все воля божья, каждый делает свой выбор сам!

— Но передав земли, церковь не сможет…

— Сможет, еще как сможет, — перебил епископа Лембиту, вежливость в таких ситуациях можно не соблюдать. — Монастырям землю оставлю, только монахи сами пусть на них трудятся, никакими крестьянами аббаты владеть не будут. Десятину исправно собирать будем, подношения опять же. За школы из казны деньги получите, тут я скупиться не стану. И защиту мою получите — а она многого стоит. Датчан вышибем, а рижский епископ…

Шипов остановился, прекрасно понимая, что начал «скармливать» епископу «пряник». И после секундной паузы, решил также к «кнуту» прибегнуть, но не по отдельности, а применяя эти два средства совместно.

— Маловат для моих обширных владение епископат. Даже архиепископа недостаточно — княжеств ведь три, да земель графством равных еще два десятка. Императоры ромеев митрополита сразу отправят, если приглашу, со всем клиром, у них там нынче совсем худо. Или самому папе отпишу, что мирным крещением моего народа доволен буду, мне тут только войны между христианскими народами не хватает. Или римский первосвященник тебе грамоту написал и буллу дал, что крестовый поход на православных должен быть обращен, и нас за христиан уже не считают?

— Что ты, что ты, князь — могу ларец с бумагами показать нет там такого. Непримиримость только у «меченосцев» была, я к этому касательства не имел. Да и папы призывают к миру и согласию между христианскими народами, какие могут быть крестовые походы против ортодоксов.

Вот тут вранье пошло откровенное, но раз епископ изворачиваться стал как уж под вилами, от всего отрекаясь, то цель полностью достигнута. Во-первых; заставил его оправдываться и все грехи на истребленных «меченосцев» валить, а во-вторых; ложь (разгром Константинополя крестоносцами ее хорошо показал) как раз и показывает, готовность конкретно данного пастыря пойти на «мировую». Проявить в «текущем моменте», да и в будущем политическую «гибкость» и «чуткость», ставя там во главу угла не только собственные, но и интересы правителя.

Так что теперь епископ Альберт вполне «созрел» для сделки, прекрасно осознал, что помощи он ниоткуда не получит, а если начнет упрямиться, то окажется в полной «заднице». Ордена «меченосцев» больше нет, и слабая, да что там, хилая христианская церковь в недавно завоеванных краях окажется перед угрозой тотального истребления, стоит православному князю своих язычников с «цепи спустить». Тут даже натравливать не нужно, те до краев злобой преисполнены, та уже начала выплескиваться мутной волной ослепляющей и все уничтожающей ненависти. А он старик, и тяжко сейчас осознавать, что все, что сделал за последние четверть века, может быть уничтожено в одночасье, о чем ему долго говорил Вячко, живописно повествуя, как он сам с превеликой радостью сожжет Ригу вместе с населением, никого из города не выпустив, полностью расплатившись за давние обиды сторицей. А расселившихся по уже построенным замкам тевтонов просто в пепел обратит — недаром католики уже побежали с завоеванных земель, прекрасно понимая, что с ними сотворят покоренные народы.

— Все присягнут тебе, государь, и служить будут честно и преданно, — после короткой паузы, взятой на размышление, епископ склонил голову, показывая покорность и признание его требований. Понятно, что от страха потерять все, Альберт сейчас на что угодно согласится, всевозможные уступки сделает, лишь бы главное сохранить — католичество на завоеванных землях. И с православными священниками договориться сможет, как это в Литве показали, когда Миндовга из края в край бросало, ему ведь папа даже королевскую корону прислал. По крайней мере, на здешних землях на определенное время полная веротерпимость будет между христианскими конфессиями, а это как раз к пользе. И те, и другие будут крайне осторожны в высказываниях и действиях, они ведь посредине языческой массы, и силы никакой не имеют, полегла та сила под Кесью, сгинула и более не возродится. И знаковое слово епископом произнесено, и оно короткое — «государь».

Не князь, каковых много, и за этим титулом часто не стоит реальной силы, а «государь», в праве которого править всеми землями никто не сомневается. И более того — это право епископ будет поддерживать ревностно, всеми средствами, отстаивая уже его интересы…

В 1204 году крестоносцы оказались вместо Иерусалима под стенами Константинополя, и после штурма овладели столицей христианской империи ромеев, полностью разграбив город и утвердив там более чем на полвека свое господство. Сами, собственными руками учинили эту бойню, и приблизили печальное будущее восточной империи, окончательно погибнувшей через два с половиной века…

Глава 29

— Тяжко придется, но главная цель достигнута — теперь крестовым походам здесь больше не бывать! Все — закончилось их время, а задумают высадиться, или вторжение сюда устроить — каждый землицу обретет в вечное владение, по паре квадратных метров. И пилигримы не появятся, если папа выводы должные сделает — тогда до королевской короны рукой подать…

Лембиту прошелся по тщательно прибранной комнате — бывший двор комтура «меченосцев» теперь со временем все жители Риги будут именовать «княжьим». Город ему присягнул, всю длань облобызали давая присягу, хорошо хоть только дворяне и богатые горожане, да окрещенная латышская знать. Все прошло честь по чести — епископ благословил на княжение, старик оказался на удивление терпимым к православным. По крайней мере, церкви по Двине, а они были богатые, не ограбил, и в костелы не превратил. И здесь расчеты политика, не священника играли свою роль — кошмаром бы стало вторжение дружин русских князей, вот против такой силы устоять было бы невозможно, хоть еще один рыцарский орден перебрасывай морем. А потому Альберт всячески старался избежать открытого столкновения с восточными соседями, это после его смерти у «меченосцев», как говорится, «крышу снесло» форменным образом, упоение взятием Юрьева придало им самоуверенной гордыни, а мыслям «легкость необыкновенную».

Через восемь лет наступила первая расплата — на льду реки Омовже русские дружины нанесли страшное поражение «меченосцам», лед под рыцарями проломился, много их потонуло в полыньях да прорубях. В результате «меченосцы» прекратили свое существование в качестве самодостаточного ордена, приняв покровительство «тевтонов». В «братстве Немецкого Дома Святой Марии» они стали «Ливонским», так сказать, «отделением», отказавшись от прежней символики — изображение красных меча и креста на щитах исчезло, вместо них обосновался черный тевтонский крест.

«Перекрашивание» не помогло — с русскими ратями воевать не язычников по лесным тропинкам гонять — последовала череда еще более горших поражений. Под конец своего существования крестоносцы окончательно выродились, как и закончилась эпоха крестовых походов. Влияние папства стало падать, началась Реформация, и не удивительно, что оба ордена одними из первых стали протестантами, рыцари отринули все ограничения навязанные уставом и начали увлекательный для них процесс «приватизации» — деля замки, земли, крестьян, леса и болота. И покоренные ими эсты и латыши за католичество отнюдь не держались — по примеру своих господ его отринули, а бывшие вассалы епископов с не меньшим увлечением приступили к дележке обширных церковных владений…

— Изгнать «меченосцев» окончательно, истребляя всех, кто котту орденскую не скинет. Если на «развод» кого оставим, то к ним новые пилигримы прибудут в поисках земель — а оно нам надо с лернейской гидрой десятилетиями непрерывную войну вести⁈

Вопрос был из разряда чисто риторических — ответа на него не требовалось. Это епископ постоянно прибегал к хитрости, осознавая ограниченность собственных сил и средств, и страшась «большой войны» — он прекрасно видел, что католичество пришло на эти земли в тот момент, когда в местных княжествах, наполовину русских, стало укоренятся среди здешних язычников православие. Потому с Кукейносом долго возился, уговаривая Вячко покориться добровольно, а потому церкви не трогал. Но Вячеслав Борисович, сын полоцкого князя оказался слишком строптивым и горячим, и, дождавшись момента, взялся за меч. А вот князь Герсики Всеволод, сын убитого на Калке мстислава Романовича «Старого», великого князя Киевского, был куда рассудителен, столкнувшись с дилеммой — отдать половину земель Рижскому епископу, став его вассалом. И этим шагом сохранить значительную часть удела, или пойти на открытую конфронтацию с орденом «меченосцев», и потерять при этом все, включая собственную голову.

Ведь в отличие от рижского епископа Альберта, вынужденного учитывать политические сложности, магистры предпочитали грубую силу. И на то у них были причины — скудеющие германские земли с каждым годом выбрасывали большое число «младших сыновей», которым наследство не полагалось. И поток пилигримов не прекращался до последних недель, пока эзельцы устье Двины не перекрыли. А затем последовала Кесьская битва, и «меченосцы» пали в ней поголовно — пощады никому не давали. Замки уже не обороняли — с них бежали, уходя за Двину в превеликой панике. Земля полыхнула восстанием — Лембиту с трудом удалось его перенаправить на одних лишь «меченосцев», но отвратить от церкви — хотя выплату десятины отменил, и епископ с ним согласился — слишком опасное положение, чтобы настаивать. Да и бежавших крестоносцев полегло куда больше, чем выжило — племена куршей тоже восстали, а белые котты слишком приметны, чтобы их обладатели могли рассчитывать на пощаду. Так что вплоть до литовских земель удалось установить княжескую власть, а дальше, понятное дело, не пошли — нет пока причин воевать со жмудью, народец этот естественный союзник в войнах с крестоносцами, которые будут идти долго, затянутся на пару столетий, пока «носители» крестов сами их не снимут.

— Зять мой Конрад фон Мейендорф твою руку, княже, будет держать во всем, можешь положиться. И за внуков я поручусь, хотя и малые все. И за других рыцарей, что на моей земле лен имеют.

Всеволод Мстиславович говорил негромко, поглядывая на Лембиту — присягу дал одним из первых, сам охотно попросился под его руку. Женат он на дочери литовского князя Довберга, убитого «меченосцами» десять лет тому назад. Тесть ему несколько раз помогал, отбрасывал «псов-рыцарей», но попал в засаду и был умучен. Зато шурин сейчас уже имеет серьезную репутацию воителя, хотя еще молод Миндовг, но ему уготовано великое будущее. Хотя как сказать — поток пилигримов в устье Двины прекратится, зато в устье Вислы и Прегеля они теперь хлынут как из прорвавшейся запруды мутная речная водица. И пруссам придется тяжко, и жмуди — теперь тевтонский орден вдвое наглее давить начнет, он ведь один остался, единственное прибежище для крестоносцев. Так что история изменится, возможно, литовцы и устоят, вот только вести активную кампанию на восток не смогут, тут у них перенять «эстафету» можно, и самим начать объединение русских княжеств, о чем сейчас разговор между князьями и шел.

— Княжества наши после смерти вымороченными останутся, у нас с Вячко наследников нет, токмо дочери, а моя вообще замужем за тевтоном, и пока только внучку родила.

— Не беспокойся, земли у нее будут, внуки твои в обиде не останутся, — обещать можно было многое, и даже выполнить данные слова — но княжества по женской линии не передаются и горе тому правителю, у которого нет сыновей. У него у самого жены и детей нет, хотя служанка Айно не праздная ходит, явно в тягости пребывает. А сын у нее для него самого родится, пусть даже по местным правилам незаконнорожденный. Не так и плохо — это у православных их ублюдками именуют, а католики таких бастардами называют, и право на отчее наследство даровано может быть. Или последует официальное признание со стороны отца, тогда и щит с родовым гербом достанется, пусть и с красной полосой. Теперь впервые в жизни он озадачился поиском жены — и тут проблема оказалась нешуточная, что ему оба князя растолковали, да в своей грамотке Владимир Псковский явственно намекнул. А вчера и епископ Рижский чуть ли не открыто сказал на совете, что супругу достойного рода владетельного заранее поискать «государю» нужно, чем он сам и займется, отъехав навстречу папскому легату.

И хотя весть до учиненного «меченосцам» побоища еще до римского «престола» не дошла, но можно не сомневаться, что она произведет ошеломляющее воздействие, и гонора изрядно поубавится. С сильными князьями и правителями, что католиками не являлись, папство действовало крайне осторожно, посулами и предложениями, особенно в тех случаях, когда силу не могло собрать. А он письмецо отписал, полное туманных намеков и завуалированных обещаний. Миндовгу в его историю королевскую корону дали, такую же и князю Даниилу Галицкому отправили, когда тот попросил крестовый поход против монголов устроить. Но только одну корону — времена такие наступили, что охочих людишек отправится против могущественных завоевателей, что до Адриатики дошли, не нашлось — страх перед полчищами Батыя лютый остался, животный, особенно после битвы при Лигнице, когда убитым рыцарям уши отрезали и целый мешок ими плотно набили — более, чем впечатляющая демонстрация!

— Ты, Всеволод Мстиславич, наместником моим в Риге останешься, и ратников тут понемногу готовь, да за епископом пригляд держи. Хотя Альберт наш очень хочет митру на голову себе водрузить, — усмехнулся Лембиту, не ожидавший что в старом прожженном интригане обретет помощника. А чтобы предательства с его стороны не случилось, родичей близких с собою взял, датчан из Ревеля изгонять надобно. Эсты к ним невольно «прижались», в страхе перед крестоносцами, а эти возомнили, что в здешних краях они самыми крутыми стали. Теперь придется мозги на место вставлять — без поддержки местных жителей датчане долго Ревель за собой не удержат, вышибут со временем, хотя город жечь нельзя — и так их крайне мало, всего три на землях эстов и ливов находятся, да еще два отстраиваются заново.

— Нужно потихоньку утихомиривать язычников, нам смута ни к чему. И не нужно тут устраивать «пугачевщину»…

— Действительно, все сильно испугались, бесчинства каждодневно случаются, — Всеволод истолковал последнее слово на свой лад, как понял. — Все исполню, княже, и с «гостями» из земель германских «ряд» нужен, они грозят торговлишку здешнюю порушить…

— Торговля им самим нужна, и в других городах тоже. Но и наши интересы блюсти нужно — раз свои товары у нас хотят продавать, то пусть платят пошлины. Через нас «путь из варяг в греки» идет самый короткий, а в Палестину дорога длинная по морю, на котором басурмане разбойничают. Так что пусть платят. А угроз не боимся — их когги ведь огнем спалить можно, в устье Двины крепость нужно усиливать и «онагры» ставить. Чтобы на Балтике жить флот нужен, а у нас пока только пираты островные. Но если эзельцы не утихомирятся, то, как лед встанет, мы с войском можем на острова пойти и все их ладьи сжечь. Но лучше их энергию во благо использовать — датчан так просто унять невозможно, на их суда нападать нужно, что в Ревель приходят. Но и до крайностей не доводить…

Лембит задумался, ведь через двадцать лет германские города начнут в Ганзу объединяться, чтобы монопольную власть на торговлю обрести на Балтийском море. Противостоять им трудно будет, лучше изначально попробовать договорится. Считаются в мире только с сильными «игроками», которые свои права могут оружием отстоять. И пожав плечами, закончил:

— Поступай по своему разумению, княже, а нам надо на север ехать, а то «крутая каша» там вскоре завариться может…

Битва на Калке стала прологом к будущему нашествию…

Глава 30

— Надо же, вот так и семена у братца остались в рюкзаке — а я все гадал, переживал, что такое в кармашке завалялось. Интересно — какая свекла вырастет, кормовая или сахарная?

Странное бы зрелище увидели посторонние, случайно подсмотрев, как князь копается на небольшом огородике. Сохраненные в рюкзаке овощи он бережно посадил на трижды перекопанной грядке еще в мае, когда земля основательно прогрета. Лук и чеснок на семена пойдут, местные их выращивают, только эти крупные. А вот пророщенный картофель в ямки зарывал собственноручно, удобрив «бедную» почву. И теперь окучивал ботву, которая вымахала на славу — успел вернуться, а то бы вся полегла. Семена с единственного помидора, который был не съеден и стручка перца дали неплохие всходы — где-то по десятку кустов того и того, так что на следующую посадку проблем с семенным фондом не будет. Тут только научить местных правильно все выращивать и сохранить урожай до следующей весны, да и приохотить к употреблению. Впрочем, с последним проблем не будет — увидев «княжескую еду», сами употреблять ее станут.

— Надо же, вроде сахарная свекла оказалась, не кормовая — в эстонской земле она достаточно хорошо произрастает, но за Двиной вообще расти будет. Это сколько спирта и местных настоек на оном, варенья, джема и повидла «сотворить» можно, когда большие площади засеваться будут⁈ Дядька самогон из этой свеклы гнал, рассказывал, когда перебои с водкой в «перестройку» начались. Сахар очень нужен — куда без него, технологию производства лишь бы при нынешней убогости наладить.

Лембит поднялся с коленок — он собственноручно прополол огород, хоть не княжеское дело, но доверять даже Айно нельзя — вырвет по незнанию, а он потом ругаться на всех языках станет. У брата в рюкзаке, когда его полностью перетряс, нашел несколько семян — тот фермерствовал потихоньку, мини-трактор имел. По логике рассудил, что какие-то местные сорта, чего-то там — не такой он большой знаток сельского хозяйства. Так и оказалась, и сейчас выросла самая натуральная свекла, осталось только клубни вырастить, тогда стопроцентная уверенность будет. А вот на соседние растения взглянул мимоходом — в Эстонии им большие поля засевают, главное на болотистой почве не сажать, на пригорках, там, где грунтовые воды близко подойти не могут. По весне и началу лета желтые цветы пчел привлекают, но мед хреновый, да и сами пчелы гибнут. Возиться с рапсом придется, но масло с него куда лучше конопляного или льняного, в любом магазине в Эстонии купить можно, целые заводы по выжимке имеются. А в Литве и Беларуси рапс вообще в ходу, урожайность хорошая. Жаль, что семечек не оказалось или кукурузы — тогда бы можно было памятник поставить, но русские правильно говорят, что на «нет» и суда «нет». Рапс вполне подсолнух заменит, местные его научатся быстро возделывать, как и сахарную свеклу, а технология со временем отработается. Да и картофель лет через десять повсеместно начнут сажать, от Наровы до Двины — как только поймут, что это такое. По крайней мере, «второй хлеб» в Прибалтике всегда популярен был, недаром все три республики «картофельными» называли.

— Это, Айно, свекла, но она не простая, а сладкая. Теперь только ждать нужно пока вырастет, а там и на семена пустить.

Лембит поманил девушку, что сама взвалила на себя обязанность ухаживать за «княжеским огородом». Справилась на «отлично», тщательно выполняя данные ей инструкции, которые хорошо запомнила. Одна беда — эсты поголовно неграмотны, и таковыми при владычестве крестоносцев и оставались несколько веков. И два народа тут сформировались со временем — остзейские немцы, и прислуживающие им местные жители, фактически находящиеся на положении, если не полных рабов, то абсолютно бесправных крепостных. Теперь такой ситуации не будет, но первое что необходимо сделать, создать письменность, а там и школы со временем. Но «просвещение» с городов начнется — обычное историческое развитие, с его медленным ходом. Так что процесс будет долгим и затяжным, и единственное что он сможет сделать, так только дать более-менее сносное образование окружавшим его людям, в преданности которых можно не сомневаться.

— А вот со стручков этого растения можно масло выжимать, вполне съедобное, на нем и картошечки поджарить можно. Но гораздо лучше получится жареха на сале, а масло это растительное, оно больше для бедных. Но зато его будет много и на всех хватит.

Лембит вздохнул, прекрасно понимая, что тот объем работы, который предстоит сделать, чудовищен, такая ноша запросто раздавить может. Посмотрел на девчонку — та расширенными глазами смотрела ему за спину, но без страха, с удивлением. Обернулся, и увидел князя Владимира Мстиславовича, загорелого, легко спрыгнувшего с коня. Встал, вымыл руки в корчаге с теплой водой, вытер ладони рушником, и пошел навстречу к князю, приезда которого давно ожидал, а тут такая неожиданность…

— Не устоим мы, когда нашествие начнется, никак не устоим, — задумчиво произнес Владимир Псковский, потягивая из кубка вино. Вечерело, непривычная для Эстонии жара потихоньку уходила, и будь они на открытом воздухе, давно бы комары налетели — болота ведь рядом, на какую сторону не посмотри. Но князья сидели в тереме, в горнице, и за закрытыми дверями вели меж собой неспешную беседу, подслушивать которую было невозможно — на карауле стояли ливы, русского языка не знающие.

— Сто тысяч вздор — такого войска степняки не соберут, но полста тысяч вполне возможно, а это втрое больше, чем было на Калке. Это много, очень много — мы еле справились, потери большие понесли.

Князь покачал головой и снова отхлебнул вина, отпил и Лембит. Что и говорить — Шипов прекрасно понимал, что произошло, и даже победа на Калке ничего не меняла. Монголы ведь в то время пошли на булгар, и воинство Субудая и Джебе было там разгромлено, в «великие степи» вернулось лишь несколько тысяч воинов. И что изменилось?

Да ничего — через двенадцать лет Волжская Булгария была разгромлена подчистую, полностью выжжена. И великий князь Юрий Всеволодович помощи соседям не оказал — слишком долго враждовали, чтобы осознать, что на этот раз пришла общая для всех беда. Но и помощь из нескольких тысяч воинов вряд ли смогла переломить ситуацию — оттянули бы на немного разгром, только и всего. Даже великокняжеская дружина не так велика — до трех тысяч дружинников, и то если вместе с уделами, что во Владимир входят, посчитать. Совокупно все южнорусские княжества собрали двенадцать тысяч конной рати, причем вместе с «черными клобуками», и то кое-как справились, и это несмотря на то, что другие две трети составляли ополченцы и союзные половцы. Если не двойной перевес, то полуторный над монголами имели, но его едва хватило, чтобы одолеть супротивника, не то чтобы разгромить. А когда нагрянет вся орда, то собрать соразмерные силы будет невозможно, да и времени на это не останется.

— У нас два великих княжения, дюжина сильных княжеств, полсотни удельных к ним, если не больше — объединить всех невозможно, брате. Тем паче мы с братом право на великое княжение потеряли, батюшка наш на киевском «столе» не сидел. А кого-то значимого из князей, под стягом которого можно было бы объединится, нет, и не будет. И это следует признать, как бы тяжко не было на душе. Побьют нас крепко, все земли разорят, и ничего наши дети сделать не смогут.

Лембиту ничего не ответил, он и так понимал, что положение скверное, и за полтора десятка лет ситуация нисколько не изменится. Просто нет того, кто бы смог объединить русские земли в единое целое, сейчас это невозможно — феодальная раздробленность процесс закономерный. Лишь много позже начнется консолидация одних западных и южных русских земель под властью Литвы, а еще позже уже Москва начнет объединять княжества северо-востока, и то лишь после начала жестокого раздрая в Золотой Орде, где тоже пойдет закономерный процесс раздробленности на ханства. И единственное, что он мог, так только иносказание:

— В моем миру так говорили — не можешь победить сильнейшего врага — присоединись к нему. Те города, что монголам ворота отворили, целы остались, кто сопротивлялись, сожжены были. У хана Батыя ведь та же зараза имеется, которой я рыцарские замки пожег — а бревенчатые стены и дома куда веселее горят. Восстановление слишком затратное дело, как страшна погибель многих тысяч людей. Не лучше ли погром устроить на чужих землях, огнем и мечом пройтись по тем странам, что крестоносцев на нас посылают? Не мы ведь пострадаем — а они гореть будут. Не лучше ли так?

Владимир Мстиславович надолго задумался от его слов, как-то странно на него посмотрел, погладил бороду. Пауза затянулась, но тягостной она не была — каждый думал о своем, не мешая другому. И первым нарушил молчание псковский князь, негромко спросив:

— Что делать дальше собираешься, брате?

— Язычников крестить в две руки, чего еще. Здесь в православие, на латышских землях католики будут — с рижским епископом пришлось сговориться, и по рукам ударить. «Статуты» мои вводить придется, дабы в будущем проблем многих избежать, нынче надо устроение сделать. Розни избежать, спокойствие на землях установить. Сам видишь, сколько дел обрушилось — язычников в христиан превратить дело долгое. Небольшое Юрьевское княжество Ливонию объединило — теперь бы не рассыпаться, как не раз в истории бывало, накрепко удержать завоеванное.

Лембит тяжело вздохнул — дел действительно навалилось много, и задачи множились с каждым днем, словно кролики плодились. Ведь как не крути, но различная по племенному составу территория ему досталась, и в религиозном плане разобщенная, объединенная только сиюминутным интересом и общим врагом — такое не раз в истории бывало, когда начинали против кого-то «дружить». Здесь таковыми оказались крестоносцы и грех было не воспользоваться всеобщим недовольством орденом, и последовавшим восстанием. И теперь стоит эстов или ливов налогами прижать, то уже против него недовольство прорвется, старейшинам ведь его укрепившаяся власть сама по себе нож острый. И ту же политику придется вести, что епископ с «меченосцами» — разрушать родоплеменное общество, что является главным препятствием к созданию централизованного государства. А если его в ближайшие годы не укрепить, то история повторится, ведь слабые всегда являются добычей для более сильных «соседей».

— Пока язычников не крестишь в христианскую веру, и под свою руку не подведешь, восстание неизбежно произойдет, — спокойно произнес Владимир Мстиславович. — А такие выступления давить сразу надобно…

— Да понимаю я прекрасно, каковы мои подданные, — отозвался Шипов с кривой улыбкой на губах, — потому поневоле придется древнего принципа придерживаться — «divide et impera».

— Все правильно, нужно разделять, чтобы властвовать, — в тон ему спокойно произнес Владимир. — И тебе легче будет — народы твои меж собою сговориться не смогут. И более того, все они от тебя зависят, от твоего правления, а глупостей ты не сотворишь. А раз так, то поддержка тебе обеспечена, никто из них не хочет возвращения «меченосцев».

— Я ополчение пока распустил, и далее собирать буду, причем сообща придется. Объединенное войско и страну со временем в единую превратить сможет. Ведь ливы, талабы и эсты совместно сражались, а это многого стоит. Так что и дальше пусть будет, всякую рознь давить в зародыше нужно, ту, которая для укрепления власти не служит.

— Не ошиблись мы с Мстиславом в тебе, не ошиблись. А потому я и от имени брата с тобой говорю — а дело важное… Старинная карта Ливонии — здесь изображены территории современных Эстонии и Латвии, считавшимися в то время «землями Христовыми», то есть завоеванными крестоносцами…

Глава 31

— Юрьевское княжество ты крепко держишь, брате, признало оно тебя, и люду псковскому ты люб. И еще два княжества, я про Кукейнос и Герсику говорю, тебе вымороченными достанутся — Всеволод свою дочку замуж за тевтона выдал, дочь Вячко католичкой стала на попечение епископа, и к ней земли отцовские, которые ты вернул, не перейдут. А у Вячки брат Василько Борисович, княжит в Полоцке, и тоже у него дочь едина, и замужем, удел вымороченным станет после смерти его, и даже к тебе вполне отойти может. А то княжение старинное, от Роговолта, дочь которого Рогнеда водимой женой князя Владимира была. И оба брата под твоей рукою будут — Вячко уже ходит в «служилых», а полоцкое княжество давно прежнюю силу потеряло. Василько ведь может «стол» брату отдать — тот на него полное право имеет, а взамен Кукейнос получить от тебя уже. И все — их наследием твое княжество прирастет, по всей Двине станет прочно, а еще есть их племянник, витебский князь Брячислав Василькович, что два года тому назад после смерти отца, брата сродного Борисовичей, править стал.

Псковский князь говорил негромко, но уверенно, было видно, что разговор продумал. И не только он один — сказал ведь, что с братом Мстиславом «Удатным» размышляли, а потому интересно, что они измыслили. Явно, что имеют к нему деловое предложение, только неясно какое. Но тут терпение проявить надобно, придет время для ясности.

— За Витебским княжением смоленские владения начинаются, моя Ржева, и брата нашего молодшего Давыда Торопецкое княжество, которое ему Мстислав подарил. А каждый держит отчину свою, вот и мы решили ее в наших руках оставить, и все эти земли тебе передать, Леонид. Не смотри на меня так, брате — сыновьям Мстислава дай бог южные наши владения удержать, но не смогут они, не в отца, и славы ратной у них нет такой, и не будет. И мой сын Ярослав не сможет никак — не в меня пошел, хотя воитель добрый с него, но никак не правитель…

Владимир Мстиславович сделал паузу, на лбу собрались полосками морщины — говорить ему было тяжело. И оно понятно — речь ведь пошла о землях «семьи», и если Удатный и он такое решение приняли, то на это у них серьезные причины имеются.

— Но ты, брате, владения все эти не только удержишь, но и новыми землями прирастешь, а силы наши объединив, мы опору по всей закату Руси с полночной части обретем, а на полуденной она и так есть — Мстислав наш князь Галицкий, Трепольский, Торчесский и всего Понизья, а зять его Даниил Романович Волынь держит твердо, тестем поддержанный. Тебе лищь останется из полоцких земель Минское и Друцкое княжества под свою руку взять — их литовцы постоянно разоряют своими набегами, и в помощи и защите нуждаются. А мы Городненское княжество, что с Волынью на полночь находится, под свою защиту возьмем, тебе в том поможем по-родственному. По кончине нашей ты во главу станешь, а сыновьям нашим наказ крепкий дадим тебя всеми силами поддерживать и как батюшку почитать. Сам знаешь, как сказано — старший брат в отца место…

От последних произнесенных слов Лембит малость ошалел — контуры плана Мстиславовичей были сейчас перед ним очерчены достаточно хорошо и четко. Нет, о том, что касается полоцкой земли, ему Вячко и Всеволод прозрачно намекали, хотя открыто, напрямую не говорили. Но самые западные княжества, Полоцком потерянные и отданные эзельскому епископу, он уже мечом возвратил, и к этому ни у кого из русских князей претензий не будет, только у папы и Тевтонского ордена.

Но на то плевать — высадку морского десанта можно не допустить, благо эзельцы есть и северные эсты с ливами — моряки они добрые, всю жизнь рыболовством промышляют. Корабли из дерева делают, а оно просмоленное и от «напалма» горит хорошо. Десятка два небольших галер по типу «петровских» построить, «сифонами» вооружить, какие у греков имеются, дабы из них «огонь метать», и все — никто из завоевателей близь берегов не появится, и даже будущая Ганза куда сговорчивей будет. Зато весь удар крестоносцев на себя Литва примет, причем сила против нее будет двойная направлена, ведь Ливония под его властью находится. И будет ли возможность литовским князьям русские земли потихоньку под себя брать, если они в многолетних войнах с крестоносцами увязнут, тут уже не столько вопрос, сколько утверждение. И это Мстиславовичи явно учитывали в своих расчетах, сколачивая небывалый союз вдоль западного рубежа Руси — от Балтики до Черного моря протяженной и широкой полосой протянутого.

— Круто дела поворачиваются, — потрясенно произнес Шипов и посмотрел на Владимира Мстиславовича. Тот только усмехнулся в ответ, и негромко произнес, покосившись на запертую дверь. И тихо вымолвил:

— Мы ведь с братом думали над твоим горьким повествованием, головы ломали всю дорогу, пока от Калки обратно шли. И так, и так рядили, но не нашли иного замысла, чем этот. Так ты берешь себе в жены дочь Мстислава Елену, что обручена с королевичем Андреем. Тому сейчас всего тринадцать лет, княжна на три года старше, так что можно расторгнуть сию «помолвку». Союз с уграми нам теперь ни к чему, ничего хорошего от него не будет. Понятно, что война грянет, но так и так ее никак не избежать — старый король Андраш, тот что «крестоносец», давно на галицкие земли зарится, как пес на кость с махрами мяса. Давно его приструнить надобно, а брат мой после Калки силу и славу обрел. Да и князья, что волю его принимать не хотели, погибли в битве с монголами, что как раз кстати. Теперь новый великий князь киевский от нас целиком зависит, ведь откажем в поддержке, худо ему придется. Да и на черниговских землях сейчас смятение и неустройство — и сим великий князь Владимирский решил воспользоваться.

Лембит только кивнул в ответ, соглашаясь — гибель в сражении двух Мстиславов, а так и случилось в реальности, только не в победном сражении, а при поражении, вызвала немалое потрясение. Вот только открыто развязывать междоусобную войну не решились, опасаясь полков Мстислава «Удатного» — а вдруг тот против выступит. Осторожничать стали князья, и даже Юрий Всеволодович свои владимирские и суздальские дружины из Новгорода отозвал. А брат его Ярослав Всеволодович в поход на орден «меченосцев» так и не успел сходить, пока рать начал собирать, известие получил, что война уже закончена, и рижский епископ полную волю князя Юрьевского признал. Понятно, что теперь идти разорять земли эстов с одной новгородской вольницей стало опасно — а вдруг отпор получать, и объединенная рать юрьевцев с обратным «визитом» нагрянет, под бревенчатые срубы новгородских укреплений. А слухи расходились по русским градам о «священном огне» –ведь многие видели пепелища вместо рыцарских замков.

— Вот только ничего у него, и брата Ярослава, зятя нашего, не выйдет. Мстислав им отписал, что мы с тобой не в простом родстве, и набег на твои земли он сочтет войной, и «господу» Новгородскую о том предупредил, послание архиепископу отправив. А как зятем «Удатного» станешь, то в союзе мы любого врага сокрушим. Мыслю, ведь не просто так ты попросил ямчугу из крымских пещер привезти, а та ведь дерьмо перепревшее, и много ее там, как нам в «сказке» отписали. Несколько возов тебе к осени доставят, но там их десятками можно набирать, много лежит зловония этого.

— Порох сделать надобно — семь с половиной частей ямчуги, то есть селитры, полторы части серы, что закупили, и одна часть древесного угля. Все размешать, растолчить, зернение желательно произвести, — Лембит ничего не скрывал — теперь без надобности, раз зятем «Удатного» стал и с ними в одной «лодке» оказался. — Эта смесь разгорается хорошо, именно с ее помощью я в небо ракеты пускал, шары «огненные». А если свинцовые пули отлить, то оная на триста шагов полетит, и любому рыцарю даже толстые латы сомнет. Пробить не пробьет, но все ребра переломает, если попадет. Но то ружья, а можно ведь пушки отлить, они наподобие колокола…

— Хм, мастеров у нас хватает, отольют все, что потребно, — Владимир Псковский внимательно посмотрел на Шипова. И тот правильно понял его взгляд, негромко продолжив дальше.

— Дробленым камнем, или свинцовой картечью выстрелить из пушки, то любую атакующую конницу смести можно, и с расстояния безвредного от лучных стрел. Против «огненного боя» рыцарская конница не выстоит, да и монголы тоже. Даже сейчас, если моих арбалетчиков в надежные доспехи обрядить, щиты с алебардами для защиты дать, то они любую атаку степняков легко отобьют, особенно при прикрытии «танков». А «огненным боем» и подавно, ядрами можно любую крепостную стену с тысячи шагов сокрушить, а порохом, если подкоп подвести, в мелкий камень превратить можно, пролом в крепостной стене устроить.

Лембит машинально раздвинул руки, и только тут псковского князя проняло, он побледнел, зато глаза восторженно загорелись. Владимир вскочил, прошелся по горнице, несколько раз притопнул. Затем неожиданно сблизился, схватил в объятия и зашептал на ухо.

— Все дерьмо привезем из крымских пещер, годами возить будем, но вывезем — феодориты препятствовать не будут, ведь не знают для чего ямчуга в столь большом количестве нам нужна. Сотворяй свой порох, мастеров найдем пушки твои отлить, казной тряхнем. Пятнадцать лет до вторжения монгольского, срок великий — успеем подготовиться. И мы с братом постараемся не помереть раньше срока — цель великая есть.

Лембит только кивнул в ответ — «Мстиславовичи» тяжело Калку пережили, она их морально сломила, и силы подорвала, слишком быстро оба померли после нее. А тут, возможно протянут подольше, им ведь под шестьдесят лет всего будет, столько сейчас эзельскому епископу, а тот бодр и энергичен, и на погост не собирается, старая сволочь. Явно интриги плести будет с папским легатом — ничего страшного, правду не утаишь, «грибочки» какие-нибудь съест по возвращении, и помрет. Раз паписты во всю яд ныне используют, то к ним правила тоже не писаны. Хотя вряд ли его сейчас травить будут, скорее, попробуют по-хорошему договориться.

— Сыновей своих Мстислав на полоцких и друцких княжнах оженит, Юрию младшему Софью князя Вячко просватает. Ты их крепко учи, в строгости — не пикнут, как мой Ярослав. Им у тебя науку перенимать нужно, знания, да и грамота твоя куда проще усваивается, чем батюшки ее дают. Но то письмо церковное, божье, а твое мирское, как цифири — вот этому и учить надобно. Да и другому всему, что ты знаешь — теперь понимаю силу скрытую. А сейчас надобно думать, как псковичей от Новгорода оторвать — они и так тяготятся постоянным вмешательством «старшего братца»…

— Есть один способ, прибег я к нему. Токмо нам туда нужно ехать, чтобы ты собственными глазами взглянул. Там не только псковичей ухватить можно, но и новгородцев, и за «причинное» место!

От сказанных слов Владимир рассмеялся, причем искренне, утерев выступившие слезы. Затем громко сказал:

— Тогда Мстислава ждать надобно, он к осени прибудет — вот вместе и посмотрим. А там уже все сообща порешаем…

Древнерусские княжества в начале XIII века представляли из себя обширный конгломерат враждующих друг с другом уделов. Но при этом постоянно пытались раздвинуть пределы — пути внешний экспансии шли во все стороны, особенно у Новгородской феодальной республики. Да и Псков с Полоцком продвигались на запад, у уже православие принимали прибалтийские племена. Но именно в конце первой четверти всем стало ясно, что перед лицом внешней экспансии одновременно с запада и востока не устоять. И Калка с Юрьевым то наглядно показали…

Глава 32

— Если это и есть то самое «причинное место», брате, то выявил ты его правильно. И как только каменные грады с двух сторон реки поставишь, то и сдавить сможешь так, что у тех псковичей, что руку новгородцев держат, и с боярами дела имеют, сразу в глазах потемнеет! Да и «господе» новгородской от вида крепости тошно станет!

Мстислав «Удатный» рассмеялся, князья стояли у городища эстов, что возвышалось чуть в стороне на крутом берегу, нависающим над рукавом Наровы, что в том покинутом времени «Липовой Ямой» именовалось. Строительство укреплений тут шло все лето, и совсем не так, как тут принято. На высоком и протяженном холме, на котором в его времени стояла Ивангородская крепость, ее там и строили, причем с крутых склонов еще не возводили укрепления, установив обычный тын, в качестве временной защиты. Штурмовать тут бесполезно, со стороны реки и невозможно, даже зимой, в суровые морозы здесь лед не встает. Дело в том, что чуть выше по течению у острова Кренгольм идут протяженные и незамерзающие пороги, течение реки быстрое, и наледь просто сносит. А вот с напольной стороны приступили к работам серьезно — вкапывали бревенчатые срубы, причем они были встроены в высокий земляной вал, опять же с крутыми склонами, и невысокой бревенчатой стеной поверху. Это резко ускоряло строительство, и значительно удешевляло постройку, материалы вообще под рукой — сосновые боры тут повсюду, а неподалеку каменоломня — известняк тут плитами идет, его выламывали и слегка обтесывали.

Из камня поставили только воротные башни, с постройкой которых торопились, стремясь успеть закончить работы до зимы. Потому что как только новгородцы осознают в полной мере, что тут происходит, действительно, у них в глазах потемнеет. Ведь тогда юрьевцы под свой полный контроль не только всю заморскую торговлю Пскова возьмут, но сами поучат удобную пристань на Балтике, из которой их корабли могут и «Господину Великому Новгороду» множество неприятностей доставить. И что хуже всего, именно отсюда можно свою власть по всей «Водской пятью» распространить, над местными племенами, достаточно только две крепости поставить там, где они и были — на берегу Луги возвести Ям, и на Копорском холме.

— Придется крепить восточный рубеж, не хотелось бы, но придется, брате — от новгородской вольницы иначе не отбиться, она сюда привыкла хаживать за добычей. Недавно две шайки побили, что дань собирать вздумали, через Нарову перебравшись. Отправил в Новгород боярина, тот грамоту посаднику отвез, да и архиепископу. Предложил «вечный мир» установить, и набеги прекратить. За эстов поручился — теперь они Нарову не перейдут, там княжеские ладьи, и на озере тоже. И любую вооруженную шайку в оборот возьмут, а на ту кихелькону, которая набег затеет, такие начеты положат, что враз одумаются. А вот с новгородцами так не выйдет…

— Не выйдет, если одними уговорами действовать, я ведь дважды там князем был, по три года на задворье находился, ухватки их хорошо знаю. Разбойничать будут, но если силу показать и отпор дать, а потом начеты сделать, да посаднику татей отослать связанными, то со временем прекратят, когда сами осознают, что слишком разорительно выходит — бояре денежку считать умеют. А свою вольницу сами прижмут, когда мошной поймут, что набеги на твои земли чреваты последствиями — ведь земля эстов за тобой, все побережье, и морской торг ты живо сможешь прекратить, им разорение немалое устроив. Так что жди послов по зиме, ты ведь в Риге будешь? Епископа из пригляда княжьего выпускать никак нельзя!

Мстислав «Удатный» говорил уверенно, со знанием дела — в здешних краях он издавна себя вел как рыба в воде. Править новгородцами та еще докука, хлопот множество — своенравны жители, и вышибить могут по наущению боярскому. Но так и княжьи хлопоты щедро серебром оплачиваются, весь торг с низовыми землями именно отсюда идет, куда тонким ручейком приходит иноземное серебро, своего на Руси в недрах нет.

— Если в Колывань и сюда в Ругодив весь торг новгородский направить, то твоя держава на той торговле обогатится несметно. Привезли «гости» железо, ты купил задешево и продал новгородцам задорого, и наоборот — мед и меха с воском покупай, сбивая цену, а потом купцам с закатных стран уже с наценкой продавай. Сами новгородцы так делают, когда с теми же владимирцами или суздальцами торгуют.

Лембит только головой кивнул — на посреднической торговле прибалтийские города со времен Ганзы жили. Дешевле купили, с наценкой перепродали, к рукам что-то «пролипло» — можно сказать, что «жизнь удалась». Но сейчас самим торговать нечем — города нужно возводить, ремеслом обзаводится, знающих мастеров к переселению подталкивать. Верфи нужно строить, производство пиломатериалов наладить — тут о пиленых досках не подозревают, хотя речушек множество везде запруды можно делать и колеса ставить — а это уже производственная база для мануфактуры. А это увеличение объема товара при улучшении качества и снижение себестоимости. Традиционные для Прибалтики товары, стоит только наладить их производство, за полвека эти земли преобразят — ткацкое производство обеспечит льняные и суконные ткани, ту же парусину. На Кренгольме с царских времен так целый район называли — Парусинка, здания мануфактур высились заброшенные. На шведском покупном железе производство организовать можно чего угодно — от оружия до кос-литовок, о которых не подозревают. Ведь одно дело, когда в кузницах молотобоец вручную бьет, и совсем другое, когда колесо многие работы выполняет. Тот же сахар и рапсовое масло, стекло и изделия из оного — тут сырья для последнего везде под ногами — кругом песчаники. Вино завозить не нужно — в той же Латвии со средних веков, а потом при герцогах Курляндских в Сабиле виноград произрастает — бывал там на фестивале, неплохое винишко. В Эстонии настойки фруктовые и ягодные на спирту гонят, целый завод построен — а тут сахар свой будет, а винокурни остзейские бароны триста лет устраивали. Чуть пораньше начать это дело, а как соседи распробуют, что тут «забодяжили», то рынок сбыта на всю Балтийское побережье будет, со спросом неимоверным. А сопьются, то ничего страшного — немцев не жалко, как и шведов, зато у последних железа много, будет на что его обменивать. Лембиту надолго задумался, прикидывая какие возможности открываются, и, выпав из реальности, даже не заметил, как братья быстро переглянулись понимающими взглядами…

— Псковичи сильно недовольны новгородским засильем, кроме тех немногих бояр, что с «господой» дружат. Слишком их ремесленников зажимают, торговать не дают, да подати постоянно увеличивают. И на вече не зовут «молодших братьев», без них все решают, — Владимир Мстиславович говорил негромко, но его внимательно слушали. Слишком долго по местным меркам он был князем в псковском «кроме», то есть кремле, уже каменного. И великолепно понимал состояние умов жителей, и боярства, не такого уж и богатого, и не имеющего влияния как в Новгороде. И вече у псковичей было вполне самостоятельным, как и в других городах северо-западной Руси, как в том же Полоцке или Юрьеве. Симбиоз, короче, и без перекоса в сторону боярства, как случилось в Новгороде, с его чванливыми «золотыми поясами», которые, в конечном итоге, и погубят «республику».

— В твою пользу, брате, многие высказываются, так и говорят, что лучше с Юрьевым пребывать в согласии. Если на вече выскажутся, то я сразу поддержу — признаю тебя князем «старейшим». А дальше по всякому можно поступить — сына Ярослава можно князем поставить, как наместника твоего, а я в Ржев удалюсь — и надавить на витебского князя сможем с двух сторон. Объединять русские земли надобно, а с тобой уже считаются, войска твоего побаиваются многие, особенно арбалетчиков и «огня». Последнего особенно — понимают, что ты любой город сжечь сможешь.

— Да не стану я города жечь, и людей губить — к чему мне в усобицы ввязываться⁈ У меня Литва под боком, и непонятно как жмудь себя поведет. Пока вроде тихо, но так они зимой из своих лесов вылезают, когда реки льдом покрываются. Тогда жди набега…

— Посмотрим, что они учудят, — пробасил Мстислав «Удатный». — Не думаю, что твой свадебный пир срывать будут, хотя кто их знает. Но в том случае ополчение созывать нужно и ратью большой идти на них. Нынче я в Полоцк отбуду, потом в Торопец и Смоленск загляну, а дальше в Торчесск. А там с уграми придется драться, хотя теперь они себя не столь нагло ведут, уже не задирают, хотя размолвка у нас с королем — сам понимаешь почему. Но мне плевать — из трех зятьев на тебя одна опора. Будем сообща действовать, а там, брате, и посмотрим, кто правым оказался.

Мстислав последние слова произнес угрожающим тоном — недоброжелателей у него хватало, а вот явных врагов было мало — побаивались князя с «удалым» прозвищем. Да и отец у него не зря «храбрым» величался, и в Новгороде в «святцах» значится. Так что его поддержка в решение псковского вопроса значима будет, да и в Полоцке он определенное влияние имеет. Победа на Калке позиции обоих братьев заметно упрочила. Ярослав в Новгороде притих, своего властного тестя он опасался, как и второй зять, молодой Даниил Романович, что княжил на Волыни. Да и другие князья «Удатного» стали побаиваться, быть его врагом опять стало опасно. А такой репутацией «родственника» не грех в настоящий момент воспользоваться в общих семейных целях, особенно пока своей серьезной армии нет.

Да и помощь Владимира ощутима, пусть он и псковский князь. Теперь его из города не попросили «вон», как могло произойти, ведь побежденных никто не любит, а позиции старшего брата после Калки заметно ухудшились, грубо говоря — на «бирже» власти его «акции» буквально рухнули в «цене». Но сейчас именно он начнет «отжимать» свой Псков у Новгорода, благо позиции в городе и на вече теперь у него крепкие. И отношение к Юрьеву у горожан сменилось на почтительное — город ведь выступил главным центром объединения Ливонии с истреблением ордена «меченосцев», с которым не могли справиться долгие годы. И эти два города сейчас прочно связаны узами, и даже «дверь» на Балтику у них теперь одна. Так что без Псковского княжества никак не обойтись, как и без Полоцкого — русский элемент должен быть многочисленным, и в нем «растворятся» прибывающие из германских земель переселенцы, для которых там просто нет места.

Но это будет уже не «дранг нах остен», с мечами и пожарами, а ценный «человеческий материал», столь нужный на мало заселенных землях. А вторая, более мощная волна хлынет через пятнадцать лет, когда начнется нашествие, которое вряд ли удастся остановить…

И тут в мыслях словно щелкнуло — оба «мстиславича» это прекрасно знают, монголов видели на Калке, а, тем не менее «Удатный» начинает сбивать земли юго-западной Руси, причем явственно под себя. Да и Владимир так же «дышит», а ведь именно он «мозговой центр» в этой паре. И братья явно замышляют что-то серьезное, раз оба «впряглись», и его «пристяжным» сделали. Остается только выяснить, куда эта «игра» завести может, но так ведь не скажут сейчас, возможно, и сами пока не знают. Зато после свадьбы он для них окончательно «своим» станет…

Ивангород, построенный Иваном III, и Нарва, поставленная датчанами, с башней «Длинного Германа», именуемая русскими Ругодивом. Эти две древние крепости символизируют запад и восток, то самое противостояние, по которому им «вместе не сойтись». Но ведь река то одна, да и мост через нее именуется «Сыпрус» — весьма символическое название…

Глава 33

— До Масленицы успели, и, слава Богу! Теперь нам перед тобой колено преклонять нужно, ты ведь королем стал, а дочь моя королевой!

Владимир Мстиславович соблюдал полную серьезность на лице, но по глазам было видно, что доволен, даже прищуривается от радости. Да и «Удатный» не скрывал полнейшего удовлетворения текущей ситуацией — и дочь замуж выдал, и не абы как — с мужем венчана, причем дважды, и второе не менее важно, чем первое — его Елена королевой стала в отличие от двух других сестер. Да-да, королевой, такой же, как в европейских странах, когда русских княжон выдавали замуж за монархов, и браков таких много, с забытых времен Анны Ярославны, что стала французской королевой.

Альберт рижский добился у папы Гонория III многого, и даже больше того, что обещал, намного больше. И это было для Леонида странно и удивительно, хотя понимал, что такая «ласка» со стороны римского первосвященника не более чем притворство, выигрыш необходимого времени для осмысления сложившейся ситуации и принятия следующих мер, которые являлись для католиков неотложными. Хотя и говорили ему, что папа склонен не к проявлению открытой силы, а к всяческим компромиссам, но как-то не верилось. Но пока Рим победителей всячески «задабривал», их силу приняли в расчет, мысленно взвесили и решили не рисковать, применяя открытое насилие — что не говори, но этот папа умел трезво оценивать ситуацию, и если нужно, то наступить на «горло» собственной «песне».

Крестовые походы против ливов и эстов свернули, будто их и не было, за обещание, что король Лернид окрестит всех ливонских язычников самостоятельно. Орден «меченосцев» канул в лету — за неимением «братьев» как таковых. А те немногие, что уцелели в том грандиозном побоище, влились в Тевтонский орден, намалевав на свои щиты черные кресты. При этом папа иносказательно дал гарантию, что больше никакого вторжения крестоносного воинства не будет, ведь землями этими отныне правит христианский король. В честность первосвященника не верилось ни капельки, но сейчас у него просто не было сил — на германское рыцарство участь «меченосцев» произвела определенное впечатление, за мечи не схватились, их пыл угас, словно жалкий костерок, оказавшийся под ливнем. И оно понятно — вместо избиения слабых язычников им устроили побоище русские дружины из разных княжеств, и еще к тому же одержавших победу над бесчисленным воинством, пришедших из Азии полчищ «моавитян».

А это совсем иной расклад — что такое русские в европейских странах знали отнюдь не понаслышке и связываться с по-настоящему сильными князьями никогда не желали. Сейчас в Риге была проведена самая натуральная демонстрация силы — князья прибыли на свадебный пир с дружинами, пусть небольшими, но крепкими отрядами. Несмотря на то, что большинство принарядившихся гридней расселили по двинским селениям и замкам, в самой Риге заполнены битком все дома до отказа, а также немногие учрежденные монастыри, и все дворянские замки и усадьбы в округе…

И оно понятно — прибыло множество гостей, и не только на свадьбу, нет, на коронацию нового короля, первого монарха Ливонии Леонида, которому папа отправил в драгоценном ларце со своим легатом корону. Правда, в одном экземпляре, проявил скаредность, но так для будущей супруги уже сам Шипов озаботился, и проживавшие в городе два ювелира соорудили вполне достойный венец. А там он уже по собственной скупости устроил два торжества в одном, заранее оповестив гостей за несколько месяцев — и словно плотину на реке прорвало, прибыло слишком много, чтобы засвидетельствовать новому королю с юной королевой свое почтение и восторг.

Одним из первых прибыл на корабле в «гавань ливов», на месте которой начал появляться известный в будущем порт, датский король Вольдемар под вторым номером, почти родич — его мать София дочь минского князя Володоря Глебовича. И сразу уселись за переговоры — вышибленные из Ревеля датчане теперь призывали к «равноправной» торговле, уяснив, что теперь на одну силу не стоит полагаться.

Вскоре прибыл и великий князь польский Лешко Белый с супругой Гремиславой, дочерью покойного великого князя Киевского Ингваря Ярославича, крепкий такой ровесник, которого в будущем, как припомнил Шипов, убьют в бане. С этим тоже пришлось вести тайные беседы, в которых «первую скрипку» играл уже тесть, князь Мстислав «Удатный», которого явственно побаивались соседи.

В виду малолетства шведского короля Эрика (второго по списку кстати — первая коронация была проведена над его отцом в 1210 году), его интересы представляла регент ярл Кнут Хольмгерссон, отодвинувший от власти вдовствующую королеву, сестру датского короля. С этим властным правителем, устроившим четыре года тому назад крестовый поход на эстов, прибыло несколько ярлов, с которыми при участии уже Владимира Псковского были проведены переговоры — ради отличного шведского железа можно было многим поступиться, и позабыть про «давние обиды». Политика дело такое — постоянный поиск компромиссов.

Появились германские князья из Мекленбурга, братья Никлот и Генрих, у престарелого отца они были соправителями, и говорили по-славянски, их еще толком не онемечили. За ними стали появляться и другие, уже поморские князья, и ставший герцогами Богуслав. Племена бодричей и лютичей хотя и признали власть императора Священной Римской империи, и их знать усиленно онемечивалась, но сейчас находились под властью датского королевства, и этот момент, несомненно, нужно как-то использовать, но вот мыслей на этот счет не имелось. К тому же у прибывшего князя Руяны или по-немецки Рюгена Всеслава соплеменники в большей массе своей пока вообще оставались язычниками, и сопротивлялись крещению.

Но больше всего прибыло русских князей, и оно понятно — не просто соседи, а родичи, все из Рюриковичей, одного корня. Старшими из них, понятное дело, были оба великих князя, Киевский и Владимирский. После гибели на Калке «Старого» власть перенял Владимир Рюрикович, приходившийся двоюродным братом Мстиславу «Удатному», который в очередной раз усадил в Киеве своего «кандидата». Но ситуация стала принципиально иной — тот находился в добрых отношениях с Юрием Всеволодовичем, и оба великих князя теперь стремились предотвратить усобицы, которые в первую очередь подрывали их собственную власть. Так что образовался своего рода «триумвират», в котором «Удатный» играл ведущую роль, но так именно он и выиграл битву на Калке, в отличие двух других «Мстиславов» оставшийся в ней не просто живым, но и победителем. А потому непонятно откуда взявшийся и какого рода новоявленный ливонский король, весьма «мутного» в их глазах происхождения привлек их самое пристальное внимание. Ведь именно за него Мстислав не только выдавал замуж свою дочь, отменив обручение с венгерским королевичем, но и всячески поддерживал зятя, всем своим весомым авторитетом и немалым войском.

И не только он один — тут и князь Псковский, его младший брат, тоже известный воитель. В свите несколько полоцких князей, явно «подручных» и служилых, что другим князьям о многом говорило. И знатное германское рыцарство колени преклонили, с самим рижским первосвященником во главе, ставшим по папской булле архиепископом. Именно Альберт провел над ним и супругой коронацию, причем свадебное венчание до этого сделал в том же соборе православный епископ Юрьевский, недавно поставленный. И что поразительно — обе конфессии прилюдно демонстрировали удивительное миролюбие, взаимопонимание и согласие. Как сказали бы в его время — чуть ли не в «десны целовались», словно и не было «великой схизмы». Видимо, ничто не объединяет лучше, как один общий враг в лице язычников, против которых «дружба» и направлена. Но скорее всерьез восприняли его угрозу, что каждый священник, уличенный в раздувании злобы и ненависти к другим христианам, будет немедленно выслан, и это в лучшем случае, можно будет считать, что очень легко отделался. Но в тоже время явно, что католики в альянсе верховодить будут — более значимую позицию заняли, хотя территории севернее Двины православные батюшки «окучивать» начнут. Впрочем, пока все зыбко и неопределимо, и только время покажет, каково будет «сотрудничество» — самому «прогибаться» под папской властью Шипову категорически не хотелось. И при таком варианте развития событий он задумал сделать «финт ушами», который не раз удавался великим князьям литовским. Приняв католичество, они при конфликте с папой и орденами, снова переходили в язычество, потом принимали православие, сколачивая при этом из присягнувших русских княжеств, себе крепкую и обширную державу. Потом, правда, заигрались, решив организовать альянс с католической Польшей — и окончательно потеряли и свою независимость, а потом и народ, сделавшись тому чуждым и по вере и по культуре…

— Пока король только по короне, Мстислав, по короне токмо — а вот когда настоящая держава встанет, богатая и процветающая, то иной разговор с соседями и недругами пойдет. Но вначале свои земли обустроить надобно, государство поставить это не пуд медового вина выпить!

Шутка удалась, немного хмельной, вернее опохмелившийся тесть сграбастал его в объятия. Мстислав относился к нему как к брату — разница в возрасте была невелика, в отличие от других зятьев.

— Зато других на колени поставим, когда час нужный придет, — негромко произнес Владимир, усмехнувшись — и вот эти слова уже шуткой не звучали. Основа под ними уже была, сила воинская, если говорить прямо. От содержания дорогостоящей дружины Шипов отказался, овчинка выделки тут не стоила, как говорится. Так, небольшой конный полк в пару эскадронов, не больше, для нанесения таранного удара по уже дрогнувшему неприятелю. Этого вполне достаточно, и «представительские функции» нести может при дворе, услаждая взоры прибывающих гостей.

Реальная сила всегда в профессиональной армии, а отнюдь не в ополчении, даже рыцарском. И в стрелковом оружии — арбалеты у пехоты и луки у легковооруженной конницы, вроде «молодших дружин» при князьях. Содержание десятка таких воинов со всей амуницией много дешевле чем одного рыцаря, без учета его «свитских», а по эффективности будут абсолютно несравнимые вещи. Все местные племена нужно «сплавлять» единой верой, торговым «полем» и приемлемыми законами, но только не ополчением, носящим местный характер — самый короткий путь к сепаратизму и будущим восстаниям. Вначале племенную верхушку «спаять» воедино надо, знать легче на консолидацию идет. Армия как нельзя лучше подходит для сего «плавильного котла», прежнее родоплеменное ополчение распущено и создавать его заново он никогда не будет. Знатные люди служить поголовно будут, и там где он укажет, с феодальной вольницей только таким способом бороться можно, недаром во всех рыцарских орденах строгие уставы с дисциплиной. А вот все другие идут по собственной охоте, но не в наемники, которые и даром не нужны. Отслужат три года, или пять лет королю, и все, полная свобода, а там хоть в горожане иди, хоть надел земли на хутор получай — до смерти от уплаты налогов свободен, только в случае войны бери оружие и иди свою землю защищай. Профессиональные воины нужны в это время, а не «пушечное мясо», в виде необученного и плохо вооруженного крестьянского ополчения. А при нужде, можно и рекрутские наборы провести…

— О чем задумался, король, али заснул⁈ Хотелось бы увидеть, как то дерьмо, что по приказу моему тебе возами доставили, в страшное оружие превратилось. Надеюсь, оно не запахом своим людишек убивает?

Над ухом раздался ехидный голос «Удатного», и Шипов очнулся от размышлений — такое состояние, будто наяву задремал…

Прибалтийские народы в своей традиционной одежде до начала крестовых походов на них…

Глава 34

— Это и есть порох, мякоть и дрянь получилась, но крепостные стены вполне можно подрывать, если подкоп под них подвести, и много бочонков заложить и поджечь. Это дерьмо полезно, как видите!

Шипов с усмешкой посмотрел на побледневших и совершенно растерявшихся князей. Еще бы — был холмик с бревенчатым срубом, но сейчас воронка вместо него, а они увидели летящие в воздухе бревна, столб дыма и пламени, вырвавшиеся из-под земли.

— Если крепость не удастся сжечь, а каменные дома под черепичными крышами устойчивы к пожару, то можно их взорвать, как вы видите — а там вести ратников на штурм в пролом. Можно из пушек пролом сделать, но чтобы стоящий ствол отлить потребуется годы работы, а пока только это — меди и олова не так много ушло, но сами знаете что дорого.

— Не дороже колокола, — произнес Мстислав «Удатный», сглотнув, и потрясенно разглядывая дымящуюся воронку. А Шипов только довольно прищуривался — яркое весеннее солнце резало глаза. Началась весна — он в этом мире прожил год и пару месяцев, а уже история сильно изменилась, причем для этого не столь много потребовалось — только оказаться в нужном месте в нужное время, как говорится. Однако знания страшная штука — человечество их накапливает десятилетиями и веками, а он тут в одночасье массу «инноваций» вывалил — сколько оказывается, в голове информации бывает, которую в обыденной жизни за ненужный «хлам» воспринимают, как тот же состав пороха и способ его изготовления.

— Это малая пушка, ее фальконетом именовали в моем времени, — Шипов шлепнул длинный и относительно небольшой ствол ладонью — из него они палили свинцовыми ядрышками по бревенчатому срубу для наглядности. Впечатляющее зрелище, адский грохот, вспышка, длинный «язык» пламени и дыма, и результат — тонкое бревнышко проломлено. Представить, что будет с конем, несложно, тут главное попасть в несущуюся на орудие стену конницы. А подпустив совсем близко, можно жахнуть картечью — один выстрел они произвели по специально поставленной изгороди с овцами. Полученные «кровавые», в буквальном смысле, результаты князей изрядно вдохновили. Вот только самого Лембиту они не обрадовали, причем чисто с моральной точки зрения — такой «прогресс» придет на полтора века раньше. А это страшно — ведь европейцы моментально примут его на вооружение, секрет пороха не утаишь, найдутся мудрые головы, что путем эксперимента воссоздадут его приблизительный состав. И огнестрельное оружие, подобно чуме, быстро разойдется по всем странам. И начнутся войны на два века раньше на совершенно ином техническом уровне, а там безудержная экспансия. И невольно задался вопросом — а оно надо⁈

— Вот только порох вводить раньше времени не нужно — предварительно следует за двадцать лет отработать всевозможные способы и подготовить людей в глубокой тайне. Как видите, тут у меня только трое эстов, причем неграмотных, и в их верности я уверен. А для полевой войны нам достаточно арбалетов более совершенных конструкций и умелых стрелков в доспехах. И поверьте — любая конница просто будет перебита. Лошади слишком большие цели, чтобы в них промахнутся. И лишь при крайней нужде, если нельзя сжечь крепость, можно подорвать башню или стену. Единичные случаи не вызовут резонанса, и секрет удастся сохранить.

— Пожалуй, тут ты прав, брате, — после долгого размышления отозвался Владимир Мстиславович. И обвел вокруг себя рукой:

— Все это следует сохранить в тайне, не нужно пока. Тут как палка — одним концом ударишь ты, но другим потом ударят тебя. Нет, сейчас такой страх не нужен, а вот через двадцать лет нам потребуется, дабы нашествие монголов отразить, чтобы обратно в степи ушли…

— А стоит ли? Может быть лучше вместе с ними на европейские страны пойти и там все города в пепелища превратить?

Лембиту говорил тихо, хотя подслушать их не могли — по еще крепкому льду перешли на пустынный остров, где у него и был устроен небольшой «полигон». И произнеся слова, понимал, какую они могут вызвать реакцию. Потому постарался донести простую мысль:

— Зачем своей грудью защищать тех, кто ударит тебя в спину? А так наши враги понесут чудовищные потери, им не меньше полувека придется в себя приходить, заново отстраиваться. И в развитии будут остановлены — ведь «прогресс» не всегда к лучшему, как я здесь понял.

Шипов посмотрел на князей, он уже успел им растолковать значение многих слов, для других непонятных, а им достаточно просто знать. И столь же негромко произнес, обведя братьев взглядом:

— К тому же у меня вопрос один имеется — устоят ли наши южные княжества, если по ним пусть не стотысячная, а вполовину меньшая орда пройдется? Сможем мы вывести в поле достаточно войск — ведь для этого требуется объединить все русские земли. По силам ли это нам троим?

Ответ братьям не требовался — они сражались на Калке и прекрасно понимали, что полуторного перевеса едва хватило для успешного сражения, но отнюдь не для убедительной победы. Но тесть все же ответил с самым мрачным видом, на лице собрались морщины.

— Нам нечего противопоставить — степные города, и там, где редколесье, неизбежно потерпим поражение в битве, если выведем войска в поле. Оборонять города бессмысленно — сожгут, а люди вымотаются, туша пожары. Рязанскую, черниговскую и северскую землю потеряем сразу, про южные княжество и «клобуков» и говорить не приходится — сам ведь сказал, что все там выжгут. Если только в леса не уйдем, и твоими «танками» все речки не перегородим по льду. Засеки рубить на всех дорогах, дружинами крепкими усилить, все ополчение созвать. И то большую часть владимирских и смоленских земель захватят, больно там полей много. Но лучшую и большую часть земель потеряем, а люди, те, кто живые останутся, в лесах токмо спасутся, на север уходить будут, в безлюдье.

— Не по силам нам объединить Русь, брате. Как князей уговорить сможем, если у «Удатного» два собственных зятя на него волками хищными поглядывают, и дочерей против него настроили. Недаром говорят, что дочь отрезанный ломоть, до которого не дотянешься.

Владимир Псковский помрачнел, засопел — и замолчал. Сам ведь с такой ситуацией столкнулся, когда дочь за брата епископа замуж выдал. Но заговорил дальше, приглушенно:

— Биться нельзя — все пожгут, и не биться тоже — не поймут.

— Почему же не поймут, еще как поймут, — усмехнулся Лембиту. — Из Рязани епископ сбежал, сказав фразу — «не красен бег, но здоров». Земли мои в углу, за лесами и болотами, зимой и летом трудно проходимые для любой конницы. Если всей полоцкой землей овладеем, то отсидеться можно, как и новгородцам. А там только силу ратную копить и на юг потихоньку выдвигаться. Так стоит ли двести лет таким бесплодным занятием заниматься. Не лучше ли десятину монголам отдать, и вместе с ними походом к «последнему» морю немногие дружины отправить, чтобы полюбовались пожарищами да с богатой добычей вернулись? А вопрос стоит именно так — или мы их пожжем вместе с монголами, либо монголы нас вначале пожгут? Выбор нужно делать сейчас и исподволь готовится к неизбежному. Как в мое время говорили бабам — если насилие неизбежно, то лучше лечь и раздвинуть ноги, постараться при этом получить удовольствие.

Князья ухмыльнулись невеселой шутке, ухватились ладонями за бороды. Невеселая вырисовывалась картинка, действительно, лучше не знать, что предначертано свыше. Особенно в такой гиблой ситуации, которая сложится во время татаро-монгольского нашествия. Ведь за несколько лет целенаправленными походами будет покорена большая часть русских княжеств, за исключением тех, куда в любое время года дорог нет, по рекам продвигаются, через леса и болота. Понятно, что в тоже Полесье или на Новгород степная конница в больших силах не пройдет, а с малыми можно и справится.

— Ты не крути, брате, вижу, что какую-то пакость замыслил, — Владимир впился в него взглядом, но Шипов не смутился, даже ухмыльнулся. «Мстиславичи» оба встрепенулись, вопросительно уставились.

— Орду на запад нужно пропустить, дань дать, какую потребуют, а воинскую силу в леса отвести, дав в войско Батыя тех, кого не жалко. Но свои рати мы с вами должны приберечь. И пусть орда европейские страны на ноль перемножит, те ведь не покорятся, драться будут до конца и друг дружке крови много выцедят. А когда поймем, что так оно и есть, то меж Полесьем и Карпатами рати свои выведем, и обратно их не пропустим. Зачем нам такое воинство у себя под боком, пусть угров режут и вместо них в благодатных краях поселяются. А тех, кто в степях по Волге и Днепру останется, набегами зимой измотать, палка ведь о двух концах, как вы заметили. А летом можно степь жечь — пожарища до неба будут. Врагов жалеть нельзя — их надо уничтожать всеми для нас доступными способами, раз мирно с нами не пожелали жить. К этому времени мы успеем подготовиться, если нынче начнем, озадачимся, и к делу сообща приступим.

— Вот это другой разговор, а то я подумал, что слишком осторожный у меня зять, — теперь ухмыльнулся и «Удатный», заметно повеселев. — Пропустить, и не выпустить — это как раз по-нашему! За двадцать лет много чего сделать можно — даже по сотне арбалетов то две тысячи будет. Да еще эти твои штуки «громовые» можно изготовить, мыслю, с них даже греческие корабли топить можно, доску ведь легко пробивать смогут.

— Так оно и есть — орудия на суда и ставили, и борта проламывали, те и тонули, и горели, — ответил Шипов, но тут же решительно «остудил» изрядно повеселевших князей:

— Но чтобы все это сделать в достатке много чего нужно. Людей подготовить и обучить, чтобы письменность знали и счет, а для того азбуки написать, арабские цифры использовать. Кузницы нужны, водяные мельницы, пилы, инструмент всяческий. Тут список дел выйдет в стопку пергаментную… Да его и не запасешься — бумагу нужно делать. А если ремесла развивать и торговлю, то единая шкала измерений нужна, чтобы пуд от пуда, а сажень от сажени не отличалась. Тут невпроворот дел…

— Вот этим ты и займешься, брате, раз знаешь что нужно. А мы поможем — род у нас большой, всем занятие найдется — сам определять будешь. Школа нужна — будет тебе школа и не одна — попов у нас хватает. Мастеровые надобны — то наймем, но лучше сам готовь — вон как у тебя ловко получается. Раз «книжник», то занимайся тем, что лучше умеешь, а мы рати водить будем, на кого потребуется — только укажи. Неужто сообща не справимся за двадцать лет-то, если дружно навалимся⁈

Леонид надолго задумался, прикинул, сколько и всего предстоит сделать, и заметно приуныл. Но собрался духом, и кивнул, произнеся:

— Главное начать, а там посмотрим…

Вот так и гибли древнерусские города во время Батыева нашествия — тушение постоянных пожаров и бесконечные приступы изматывали жителей и воинов, от усталости и недосыпания они просто лишались сил. Потому даже «стольные» города с многочисленным населением брались за несколько дней. А вот менее значимые твердыни могли продержаться дольше — монголам часто не до них было. Но итог был вполне ожидаем и закономерен…

ПОСЛЕСЛОВИЕ Глава 35

Дышать было тяжело, да что там — Лембиту чувствовал, что задыхается, и силы уходят, как вода в сухой песок пустыни, горячий и жаркий. А руки слабые настолько, что не в силах ими пошевелить. Даже пальцы окаменели, застыли замороженными крабовыми палочками. И краешком мозга, еще отчаянно живущим в его бренном теле, он понимал, что пришла его смерть — все же на восьмой десяток лет возраст перевалил, намного пережил друзей и жену, которую старше на двадцать лет, хотя она по местным меркам долго пожила. Вот только времена такие, что медицина на зачаточном уровне, и для ее развития он сделал все, что мог, по крайней мере, к гигиене приучил, хоть зубы чистят и понимают, для чего это нужно.

— Люди, где вы… Люди… на помощь…

Слова дались с трудом, он их буквально выталкивал из горла. И было холодно, хотя он давно спал под несколькими одеялами, а постель давно согревали молоденькие служанки. Да и ночами они согревали ему ноги собственным телом — феодализм во всей красе. Зато в глазах вроде посветлело, и Лембиту задергался. К несказанному удивлению, силы стали прибывать волнами, давно остывшая кровь в жилах забурлила — ощущение такое, будто помолодел, да что там — если не юность вернулась, то те блаженные тридцать пять лет с небольшим, когда он сходил на ту злосчастную рыбалку, да попал в колдовскую пургу, которая перенесла его в прошлое. И вот сейчас словно само время в теле вспять оборотилось — силы стали распирать мышцы и он дернулся со всей силы, и неожиданно прозрел. А когда увидел над собой в сумраке знакомый брезентовый свод, заорал — рев из груди вырвался оглушительный, и Лембиту окончательно очнулся. И подняв руку, вполне членораздельно произнес, преодолевая в разуме чудовищное потрясение:

— Не может быть, твою мать! Этого просто не может быть!!!

Перед ним была его собственная рука, только не со сморщенной от старости кожей, с пигментными пятнами, а здоровая — пальцы ровные, не скрюченные, крепкие. Зрелище его потрясло до глубины души, и страшным усилием воли заставил себя чуть успокоиться — сердце оглушительно бухало в груди, норовя изнутри выломать ребра. Вроде понемногу успокоился, стало возвращаться хладнокровие, а вместе с ним способность вполне разумно оценить обстановку, осмотреться, при этом продолжая лежать со скрюченными ногами, которые явно затекли.

— Руки мои, молодые, и в куртке, в которой на рыбалку пошел… Надо мной полог палатки, снега навалило, вон как провис, почти лба касается. И день стоит, раз светло, но из-под брезента не разглядеть…

Лембиту споткнулся на слове, чувствуя, как волосы на голове начинают вставать дыбом. Накатило прозрение, и он выдохнул:

— Так все это был сон⁈ Только сон?!!!

Хрипло выругался и ярости поднялся, извернувшись и подперев прогнувшийся, отвисший вниз под выпавшим снегом полог, спиной. Тяжесть была значительной, затекшие ноги предательски хрустнули в коленях, но сила уже потихоньку вернулась, и в завязавшемся противостоянии он преодолел сам себя и свои слабости — брезент был поднят, а снег с шумом скатился с него. В палатке сразу же стало светло. И он увидел ту обстановку, что в ту злополучную для него ночь. Или в эту…

Да, именно так, ведь он здесь и оказался. Брезент над ним, рюкзак под головой, еще не замершая лунка под ногами, ледоруб лежит, термос стоит, пустая бутыль, немного воды в термосе осталось, как помнится.

— С ума можно сойти, так это был только сон⁈ Все это мне приснилось, а я просто заснул в палатке⁈ Бред какой, я же наяву там жил. Наяву, ел, пил, любил — и все собственными глазами видел⁈

Слова звучали подобно гласу вопиющего в пустыне — наверное, в таком состоянии люди умалишенными и становятся, слюни пускают, трясутся ручонки, и глаза из орбит выкатываются. Он видел себя абсолютно прежнего, вот только память настойчиво подсказывала, что в средневековье он тоже долго прожил, очень долго, почти тридцать шесть лет, и сейчас мог припомнить чуть ли не каждый день, который там провел. Вроде как ровно вторую половину срока ему отвели — одну здесь, прежнюю, и другую там, будущую. И вот сейчас «статус кво» полностью восстановлено, и впору вызывать «Шуру-голубчика», вернее санитаров из псковской «психиатрички», ведь как говориться — «клиент медленно дозревает».

— Бред! Бред! Не может быть такого, не может быть…

И тут ему на ум пришел один из любимых советских фильмов, где один изобретатель соорудил у себя на квартире «машину времени», но во время испытаний получил тяжелейшую контузию, и ему привиделась древняя Москва с царем Иоанном Васильевичем, по прозвищу Грозный. Злоключения главных героев были интересные, да и сумасшедший дом тоже, с вызовом «психиатрички» и смирительными рубашками. И он вляпался в точно такую же бредовую ситуацию, в которую, расскажи, никто не поверит. Да и зачем кому-то рассказывать свое столь яркое впечатление от обычного, пусть даже необычного сновидения. Яркого и красочного, где все как вживую, но, тем не менее, полностью бредового.

— Но зато пережил «вторую» жизнь, — пробормотал Лембит, и вытер выступивший на лбу пот. Ноги ожили, стало покалывать ступни, видимо затекли на самом деле. Он уселся на папке, посмотрел на ящик с рыбацкими снастями, но открывать не стал. Захотелось выпить, вернее, очень захотелось, а Лембиту прекрасно помнил, что захватил с собою небольшую бутылочку «старого Таллинна». И порывшись в рюкзачке, нашел искомое, достал и свернул с бутылки крышечку. Понюхал — ничем не изменившийся знакомый аромат узнал сразу. Отпил прилично, разом полсотни грамм — тягучая густая и очень сладкая жидкость наполнила рот, и он ее медленно проглотил. Спустя несколько секунд пришло осознание, что он выпил что-то очень крепкое — пережил узнаваемое послевкусие. А затем обожгло пищевод, горячая волна прихлынула к желудку — стало совсем хорошо. И на душе немного полегчало — стресс от пережитого потихоньку схлынул.

Благостно так на душе стало после принятия приличной дозы «успокоительного», и он сделал второй серьезный глоток, заново ощутив воздействие «лекарства». И полегчало, сердечко успокоилось и захотелось закурить, хотя и был некурящим, но иногда «баловался».

— Но у меня в рюкзаке пачка сигарет, — вспомнил вслух, и тут его проняло — этого он знать не мог, но во сне под елью, глядя на испуганных эстов, голодных и замерших, он распаковывал содержимое рюкзака.

— Это бред, не может быть, но в этом кармане есть пачка курева, а «значит все не так и плохо на сегодняшний день». И я помню какого — сигареты деда, советские еще, «Таллинн» — белая пачка, синий верх с белым барельефом старого города, фабрика «Леек», стоимость в копейках обозначена. Я все помню, все… Ой, пипец — так оно и есть!

Лембиту стало плохо — в руках он держал искомую пачку, именно дед в юности угостил его первый раз такой сигаретой, сказав, что их больше нет от слова «вообще», и никогда уже не будет. И вот его наследство, положенное братом — маленькая картонная пачка, которую он полностью искурил за пять лет пребывания в том мире — можно даже припомнить, когда и где дымил каждой сигаретой. И трясущимися пальцами он вскрыл пачку, вытянул одну сигарету и щелкнул зажигалкой. Жадно затянулся, выпустил через ноздри дым, затем сделал новую затяжку. Нащупал бутылочку, сделал небольшой глоток, потом затянулся дымком — «таллинн» на «таллинн» неплохо «наслоились», очередной панический приступ удалось пережить относительно легче, чем тот, что случился с ним прежде. Все же «стрессоустойчивые» препараты вовремя принял, расслабляющие психику.

И хрипло рассмеялся, почти каркая как старый ворон:

— Надо же — крестоносцев разбил, на княжне женился, королем стал! А потом вообще масть поперла — русские земли от нашествия уберегли, а монголы от Европы пепелище оставили. И придет же в голову такая «альтернатива» — лучше книжки на ночь не читать, а стопку-другую выпить для успокоения нервов. «Журнал „Здоровье“ так рекомендует», когда у тебя «не закрытый, а открытый перелом»!

На память пришла цитата из другой советской кинокомедии, и Лембиту пробил нервный хохот. Отсмеявшись, он утер глаза, закурил новую сигарету — что в другой ситуации его самого изумило несказанно, ведь не был курильщиком настолько, но такое пережил во сне, что и некурящий закурит. И чисто машинально выпил очередную, и достаточно изрядную дозу душистого ликера, что удивило бы его больше, если не пребывал в смятении чувств. Снова рассмеялся, но тише, и хрипло, сам себе сказал:

— Я бредил, теперь все понятно и вполне объяснимо. Просто в палатке от нехватки воздуха и выделения дыханием углекислого газа, произошло «кислородное голодание» с временным помутнением рассудка и продолжительными галлюцинациями. И находясь в бессознательном состоянии, я сам шарился по своему рюкзаку, и в памяти просто машинально запечатлелись найденные в нем вещи, которые я как бы во сне и доставал. А показалось, что я прожил в сновидении много лет, хотя прошло…

Лембиту остановился, перестал рассуждать вслух. Медленно достал из кармана смартфон и включил его. Экран тут же осветился, и достаточно было взглянуть на цифры, чтобы понять, что в «отключке» он пробыл одиннадцать долгих часов, и время сейчас как раз подкатывает к полудню. Но спрятав смартфон, он снова задумался, и, фыркая, заговорил сам с собою:

— Все что читал, и смотрел — программы и фильмы, вот и привиделось в бреду — «глюки» бывают очень красочные и продолжительные. Но тут к психиатру идти нужно, но такую глупость не стоит делать — живо упрячут там, откуда сразу и не выйдешь. Поступлю по совету изобретателя, который тот дал вору — «вам как очевидцу цены нет, я бы на вашем месте немедленно за докторскую диссертацию сел».

Лембиту расхохотался, но тут на память пришел ответ Милославского, и он его произнес, пусть и хрипловато:

— Ага, «торопиться не надо, сесть я всегда успею»! Бред какой — «государь всея Руси», голова Батыя на копье, пальба из пушек и пищалей, въезд в Константинополь, под колокольный звон. Приснится же такое!

Шипов расстегнул полог, выбрался наружу, утопая в снегу — выпало его с избытком, да еще намело пургой. От свежего воздуха закружилась голова, и он несколько минут стоял, пошатываясь, и жадно глотая морозную свежесть. Судорожно вздохнул и с прорвавшейся в голосе тоской произнес:

— А все же была настоящая жизнь, не эта… Но хоть память останется, да и в снах я снова окажусь там…

Олха, 2024–2025 год.

Вторжение татаро-монгол привело европейцев в ужас…

Я благодарен своим читателям и вернусь к теме, которую переживаю с давних советских времен, когда с нетерпением ждал нового выпуска «Моделиста-Конструктора». Именно чтение небольших статей «Морской Коллекции», привело к изучению этой злополучной для России войны. И первая вырезка, с броненосцем «Петропавловском», до сих пор лежит в папке, хотя прошло полвека…

Начавшаяся война с Японией для Российской империи оказалась крайне неудачной — армия терпит поражение за поражением, Порт-Артур осажден, его внутренняя гавань превратилась в ловушку для 1-й Тихоокеанской эскадры. По прямому приказу царя броненосцы и крейсера 28 июля 1904 года выходят в Желтое море, пойдя на отчаянный прорыв во Владивосток. Вот только на их мостиках стоят обычные люди, только с погонами на плечах — адмиралы и капитаны, большинство из которых не верит в успех затеянного дела. Начавшийся бой заканчивается смертью командующего эскадрой контр-адмирала Витгефта, но стоявший рядом с ним моряк в момент разрыва вражеского снаряда сделал всего один шаг в сторону. Но так часто бывает на войне — всего один шаг, и все может измениться. Для него не будет жуткой раны в живот, а для эскадры неизбежного поражения. Теперь ситуация может стать совсем иной…

Взрыв на мостике «Цесаревича» в бою 28 июля 1904 года — самый отчаянный момент сражения, определившего итог войны…

Content

«Огнем, мечом, крестом»

Часть первая «РАЗБОРКИ ПО ПОНЯТИЯМ» Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть первая «ИНОГО НЕ БУДЕТ» Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

ПОСЛЕСЛОВИЕ Глава 35