А. Фонд

Баба Люба. Вернуть СССР-4

Глава 1

Мдя.

Ну что можно сказать? Я покрутила головой в поисках нужного направления. Надписи исключительно на английском изрядно бесили. Нет, так-то худо-бедно язык я знала и понимала, ещё с прошлой жизни, но вот постоянно напрягаться и вспоминать, что означает это или то слово — бесит.

Не знаю, кто придумал, что английский язык должен быть международным, но, как по мне — это несправедливо. Нет, я понимаю, что большинство стран на нём говорят, но в целях моральной компенсации можно же было вменить всем англоязычным гражданам учить, к примеру, русский? Хотя нет, лучше — суахили. Или даже норвежский. Да, норвежский — идеально! Там одни названия пока выговоришь — с ума сойдешь.

В общем, пока я злилась и пыталась сориентироваться по бумажной карте города, в какую точно сторону нам поворачивать, Белоконь вдруг сказала:

— Нам туда!

Причём голос у неё был такой уверенный-уверенный.

— Почему это туда? — сразу же возмутилась Рыбина, — а я вот считаю, что вон туда!

И она показала совершенно в противоположную сторону.

Усилием воли я подавила вспыхнувшее раздражение. Это две дамочки меня уже мягко говоря подзадолбали. Хотя я, конечно, сама виновата: не нужно было вестись на их льстивые уговоры и идти искать дешевые магазины. Нет же, захотелось по-бабьи выпендриться, дескать, я в той жизни поездила по заграницам ого-го и в любом месте могу сориентироваться на раз, будь это хоть деревушка Зимбабве, хоть даже Сингапур. Ну, понятно, что этого я им не сказала, просто клятвенно пообещала, что свожу.

И да, я прикинула, что в центре Бруклина нам ловить нечего, цены знатно кусаются, поэтому мы сели на автобус и отправились в пригород. Точнее — в гетто, где компактно проживали всякие арабы, негры и прочие второсортные народы, которые демократичные американцы не желали лицезреть в респектабельных районах для белых. И вот именно там, в таких вот гетто, я точно знала, что можно по дешевке приобрести реплики самых лучших брендов одежды и обуви. И прочего барахла. И главное — за копейки. За условные, конечно же, копейки.

Всё было бы хорошо, но чёрт дёрнул меня закемарить в пути и прозевать нужную остановку. А всему виной эта идиотская акклиматизация и часовые, мать их так, пояса, сон полностью сбился, и я почти сутки нормально не спала. А под мерный шум автобуса меня сморило и остановку я соответственно проворонила.

В общем, мой косяк, да, не спорю. Хорошо, что одну только.

Поэтому теперь я подслеповато щурилась, вглядываясь, то в карту с мелкими надписями на английском, то в нагромождение бетонных коробок, и тщетно пыталась хоть как-то сориентироваться.

— Нам туда, говорю! — опять напомнила о себе Белоконь.

— Почему это туда? — моментально взвилась Рыбина.

Ответ Белоконь меня добил, и я поняла, что мало что понимаю, в душе русского человека:

— Мы, когда выезжали, солнце светило нам в лицо, — бесхитростно ответила Белоконь, — ехали мы где-то два с половиной часа, поэтому солнце сейчас должно светить в спину. Исходя из этого, нам вон туда.

У меня, мягко говоря, отвисла челюсть.

— Мой дед был охотником, — пояснила Белоконь. — И отец был охотником. И брат охотник. И муж тоже охотник. Так что не спорьте. Нам — точно туда.

Аргументов, чтобы опровергнуть, у меня не нашлось. Кроме того, сверив с картой, я, наконец, сообразила, что нам действительно именно в ту сторону.

— Ой, девочки, смотрите! — пораженно охнула Зинаида Петровна.

Мы синхронно туда посмотрели: огромная мулатка в ярко-лимонных лосинах на необъятно-жирной попе флегматично прыгала через скакалку. При этом могучие складки её живота волнами покачивались в такт.

— С ума сойти, — неодобрительно прокомментировала Рыбина и покачала головой.

— Это ж надо так разожраться, — фыркнула и себе Рыбина. — Фу!

— Да тише вы! — шикнула на них я, — здесь такое не приветствуется. Тем более к неграм.

Я точно не помнила, когда у них началось всё это резкое пресмыкание перед неграми — в девяностых или позже, поэтому на всякий случай решила разбушевавшихся дамочек приструнить, от греха подальше, как говорится (толерантность же и всё такое прочее).

— Да мы же ничего такого! — начала оправдываться Рыбина, — просто мало того, что она так разожралась, так ещё и лосины эти ужасные на себя напялила. В облипочку! Она что, не понимает, что это мерзко выглядит?

Лекцию о бодипозитивных людях я им читать не стала, кроме того, я тоже не помнила, когда вся эта любовь к небритым подмышкам и жировым складкам у них началась. Вместо этого я просто сказала:

— А может она болеет? А врач велел спортом заниматься, а из-за габаритов нормального спортивного костюма подобрать не может. Давайте постараемся не обращать внимания… мы же культурные люди…

— Тем более, здесь есть на что обращать внимание! — моментально поддержала меня Белоконь.

Рыбина недовольно вспыхнула, но в полемику не полезла. Какое-то время мы шли молча. Я радовалась, что Рыбина и Белоконь угомонились и уже не с таким ошалело-диким видом крутят головами по сторонам, а главное — они замолчали. Да и дорогу, кстати, мы всё-таки нашли правильную. Так что ещё каких-то минут десять, и мы выйдем туда, куда надо. А именно — на вожделенный забугорный базар.

Пригород Бруклина практически не отличался от центра, разве что дома стали поменьше, да народу чуток поубавилось. А в остальном — всё то же самое, от запаха бензина в воздухе до рекламной пестроты. После попадания сюда из двадцать первого века, обилием бигбордов и пёстрых магазинов меня было не удивить, а вот женщины от всего этого «великолепия» ошеломлённо притихли.

— Ой, смотрите! — охнула Зинаида Петровна, уставившись на огромный рекламный щит, размерами с высотку, рекламирующий кока-колу.

— Это же кока-кола! — обрадовалась Белоконь, — надо найти и купить! Меня мои просили. Заказов куча.

— Так у нас же дома есть, — удивилась я, — во всех ларьках продается. Зачем же тащить такую тяжесть домой?

— Так-то не такая! — покачала головой Белоконь, — а это же американская!

— Давайте-давайте, — хмыкнула я, — пейте кока-колу и будете, как та негритоска в лимонных лосинах.

— Можно подумать, это она из-за кока-колы так, — хмыкнула Рыбина.

— Именно из-за неё.

— Ничего подобного! Кока-кола очень даже полезна! В ней много витаминов и микроэлементов! — поддержала извечную соперницу Белоконь, — вы, Любовь Васильевна, разве рекламу не смотрели?

— И что с того? — пожала плечами я, — это же реклама.

— По телевизору врать не будут! — убеждённо заметила Рыбина.

Дальше спорить я не стала. Воспитанные советским телевидением и цензурой люди в те времена свято верили, что чепуху по телевизору не покажут и книги тоже никогда не врут. Чтобы изменить мировоззрение, должно пройти ещё как минимум три десятилетия, чтобы они, наконец, поняли, каким шлаком забивают нам головы.

Пока мы болтали, незаметно дошли до нужного квартала.

— Кажется, нам сюда, — сказала я и увлекла их в закуток.

Здесь, прямо на улице, по обеим сторонам от дороги, продавали барахло: одежду, обувь, сумки, шляпы, чемоданы, всякие безделушки и прочее, и прочее.

Огромные стойки с джинсами, плащами из кожзаменителя, ярко-розовыми и голубыми мини-юбками, ковбойскими шляпами и так далее, стройными шеренгами выстроились прямо на тротуарах. Покупателей здесь было мало, поэтому нашу тройку буквально оккупировали всевозможные продавцы африканского либо латиноамериканского происхождения, тыча нам какие-то тряпки прямо в лицо.

— Да отстаньте вы! Я сама себе выберу! — возмущённо воскликнула Белоконь и попыталась отпихнуть бородатого выходца из Гаити с дредами и красными глазами, который попытался ей всучить горсть разноцветных фенечек.

— Оу! Рюсишь! Рюсишь! Советик рюсишь! — послышались возгласы, и ряды продавцов сомкнулись плотнее, атаковав нас с удвоенной силой.

Честно говоря, я аж растерялась.

Но не успела я придумать, как выдернуть отсюда обалдевших женщин, как вдруг Белоконь заорала не своим голосом:

— Ханде хох! Ау фидерзейн, кэмэл!

От неожиданности от нас отстали.

Воспользовавшись моментом, мы выскочили на соседнюю улочку. Здесь тоже были ряды с одеждой и прочим барахлом, но продавали всё это китайцы. Или вьетнамцы (я их всегда путаю). В общем, народы Азии.

Эти просто нам улыбались и вежливо кланялись. Рыбина воспринимала это близко к сердцу и каждый раз кланялась в ответ.

Не выдержав, я расхохоталась и сказала Белоконь:

— Как вы им ответили! — я снова залилась смехом, — вот только почему на немецком?

— Что вспомнила, то и ответила, — смутившись, буркнула Белоконь, — зато они отстали.

— А почему вы его верблюдом назвали? — я всё никак не могла отсмеяться.

— Почему верблюдом? — забеспокоилась Белоконь, — я не называла!

— Но кэмэл — это верблюд. На английском.

— Это сигареты! — безапелляционно ответила Белоконь. — Я точно знаю! Моему мужу такие подарили. Целый блок!

Я не нашлась, что ей ответить. Ведь и вправду — сигареты.

— Что, будем у узбеков покупать? — спросила Рыбина.

— Почему у узбеков? — сначала не поняла я, но потом сообразила и опять рассмеялась, — это же китайцы.

— Не важно, — отмахнулась та, — так мы будем здесь отовариваться?

— Думаю, лучше здесь, — кивнула я, — товар и тут, и там одинаковый, полагаю, цены тоже. Но продавцы хоть вежливые. А туда я возвращаться не хочу.

— Я тоже не хочу, — согласилась Белоконь, — давайте здесь.

— Только сперва нужно прицениваться, а потом — торговаться, — сказала я. — Так можно цену почти в три раза сбить.

— Да неудобно как-то, — покраснела Рыбина.

— Если у вас есть лишние деньги, Зинаида Петровна — то не торгуйтесь! — хмыкнула Белоконь, — а мне заказов кучу поназаказывали, а денег в обрез. Так что я буду торговаться до последней капли крови!

— А я не умею, — растерянно протянула Рыбина.

— Я тоже не умею, — сказала Белоконь, — но, надеюсь, Любовь Васильевна научит. Правда же, Любовь Васильевна?

Я кивнула, мол, правда.

И мы устремились навстречу его величеству шопингу.

И понеслось.

Но как мы не торговались, как не старались, улыбчивые продавцы сбрасывали сущие копейки. Так как денег у нас было маловато, то купить удалось не так чтобы и много. Я взяла всем детям по три футболки (Ричарду — черную, серую и белую с зомби и черепами, Анжелике — розовую, белую и фиолетовую с цветочно-геометричными принтами, а Изабелле — салатовую, малиновую и голубую с Микки-Маусом и принцессами). Удалось практически за два доллара взять три бейсболки с непонятной эмблемой. Очевидно, они были от какого-то спортивного клуба, поэтому продавец сбыл мне их с видимым облегчением. Джинсы Ричарду я тоже купила сразу. А вот для девчат денег осталось впритык. Нет, у меня были в запасе деньги, полученные за «помощь» в поступлении нерадивых чадушек в колледж, но тратить их в первые дни на шмотки я не хотела. Поэтому взяла с собой лишь небольшую сумму. Которая истаяла моментально. А ведь ещё надо любашиному отцу подарок купить. Он-то отнекивался, мол, не вздумай, доча, куда мне, мол, старому. Но я же прекрасно понимаю, что если обделю его, то обид будет — что ой. Старики, они же как дети. Им не подарки нужны, а понимание, что эту вещь выбирали именно для них. Внимание и забота.

В общем, с деньгами я прокололась конкретно. Надо было, конечно, больше брать с собой. Нет, в Америку я их все взяла, но спрятала в комнате, где мы теперь жили (скрутила в тугой рулончик и сунула в трубу от карниза — самый надёжный способ, никто никогда не найдёт).

Белоконь взяла три пары мужских джинсов и две футболки и на этом тоже иссякла. Больше всего нагребла Рыбина — та прикупила себе и мужу джинсовые куртки, а детям — джинсовые брюки и бейсболки. На остальное денег тоже не хватило.

И сейчас мы шли обратно, тяжко вздыхая.

— Вот почему нам суточные не выдали наличкой! — возмущалась Белоконь. — Кормят всех вместе. А мне не надо столько еды, как мужикам! Мне бы два раза в день чаю попить с печенюшкой вполне хватило бы. Чай я с собой из дома взяла. А на эти деньги я бы лучше ещё ангорский свитер прикупила и тот плащ. Вы видели какой там был кожаный плащ? Он же бирюзового цвета! Такого в Калинове ни у кого точно нету!

— Вот потому наличку и не выдали, — усмехнулась я, — за эти две с половиной недели вы бы, Ирина Александровна, себя точно голодом уморили бы.

— Ой, да какой голод! — отмахнулась та, — знаете, я, когда училась, у меня стипендия была совсем крошечная. А тут как раз в универмаг туфли выбросили, югославские. И я пошла и купила. Ещё и у Машки червонец заняла. Так мне потом пришлось почти два месяца на одних макаронах сидеть. Раз в день ела. Но тогда можно было в нашу столовку ходить — там хлеб на столах был бесплатно. И чай наливали тоже бесплатно. Вот так и я продержалась. И ничего, не умерла.

— Сколько вам тогда лет было, Ирина Александровна? И сколько сейчас? — покачала годовой я, — все лучшие американский шмотки не стоят загубленного здоровья.

— Но плащ… бирюзовый… — печально вздохнула Белоконь.

— Ой, девочки, смотрите! Красота какая! — восхищённо выдохнула Рыбина, во все глаза разглядывая спешащую навстречу прохожую, — как она всё под цвет подобрала! Я тоже розовую юбку хочу. Всю жизнь мечтала о такой!

Я посмотрела на кричаще-розовый прикид явно немолодой женщины с ярко-подведённым ртом и ничего не сказала. А вот Рыбина и Белоконь восхищённо заохали.

— Так, девочки, — строго велела я, вытаскивая карту, — двухминутная остановка. Сейчас я посмотрю, где тут автобусная остановка. Вы стойте рядом. Видите, какое здесь движение?

— Так вон же остановка! — показала пальцем Рыбина, — вон и автобус отъехал!

— Зинаида Петровна, — мрачно сказала я, — нужно понять, где остановка конкретного автобуса номер двести шесть-Б. А то ещё уедем куда-то на Аляску.

— До Аляски автобусы из Бруклина не ездят… — затупила Рыбина и добавила очередной «перл». — Это же далеко.

Пока мы препирались, Белоконь отошла на два шага и с облегчением поставила тяжелую сумку на бордюрчик, отделяющий тротуар от дороги. И тут неожиданно к ней бросилась собачонка и принялась злобно лаять, нападая на сумку с джинсовыми подарками в попытке её цапнуть.

— А ну пошла вон! Пошла вон, я сказала! — вызверилась Белоконь и попыталась отпихнуть собачонку от своих вещей.

Та, заливаясь ещё более яростно, не послушалась и продолжила атаковать.

Тогда Белоконь, гневно взревев, ухватила шавку за волочащийся поводок и приподняла её в воздух.

Та отчаянно заверещала на самой высокой ноте, мотыляя в воздухе кривоватыми лапками-сосисками.

Моментально сзади раздался полицейский свисток. Рядом с полицейским истошно вопила какая-то дамочка. Белоконь застыла на месте злодеяния, продолжая преступно держать собачонку в воздухе.

Женщина, очевидно, хозяйка собачки, налетела на нас и что-то быстро-быстро залопотала на английском.

— Девочки, кто-то её понимает? — растерянно спросила Белоконь, но собачку, которая зло рычала и ярилась, так и не отпустила.

— Думаю, это хозяйка собаки и сейчас у нас будут проблемы, — пробормотала Рыбина и с упрёками набросилась на Белоконь, — вам же Любовь Васильевна сказала рядом стоять. Зачем вы эту собаку ловить начали?

— Так она на меня набросилась! Чуть вещи не порвала! — попыталась пояснить растерянная Белоконь, не зная, отбиваться от злобной хозяйки и полицейского или от Рыбиной.

Полицейский что-то нам говорил, что-то спрашивал.

К сожалению, от стресса весь мой английский моментально улетучился, что уж говорить про Рыбину и Белоконь. На ум почему-то лезло только «Ханде хох» и «даст ис фантастишь». Но понятное дело, говорить это полицейскому я не стала.

В общем, потащили нас в участок, разбираться.

Пока выясняли, почему мы не отвечаем, пока ждали переводчика, прошло около двух часов. Всё это время я переживала, что дело плохо может закончится, ведь хозяйка собачонки была настроена крайне враждебно и решительно. Поэтому, пока Рыбина и Белоконь переругивались между собой, я сидела и пыталась найти выход из ситуации. Но ведь и хозяйка, и полицейский собственными глазами видели, как Белоконь вздёрнула собачку в воздух. И вот как теперь отмазаться? Платить штраф ужасно не хотелось. Денег было жаль, да и скандал потом будет, что ой.

Наконец, переводчик пришел. Это был приземистый мужчина с оттопыренными ушами и печальными библейскими глазами.

— Михаил Давидович, — вежливо представился он нам и принялся переводить.

Хозяйка собачки набросилась на нас с претензиями, бедный Михаил Давидович еле-еле успевал переводить. По версии хозяйки, Белоконь набросилась на собачку и принялась её душить, чем ввергла несчастное животное в стресс, и, мол, теперь ей придётся возить её к психологу и по врачам.

— А что, бывают собачьи психологи? — обалдела Белоконь, которая так разнервничалась, что руки её мелко дрожали.

И тут меня осенило:

— Ирина Александровна, отвечать буду я. А вы молчите, пока я не разрешу. Вам это ясно? — шепнула я Белоконь, пока Михаил Давидович разговаривал с полицейским и хозяйкой собачки.

— Миссис Томпсон говорит, что лечение бедного животного обойдётся в крупную сумму, на которую она согласна, чтобы вы возместили, — сказал переводчик, промокая взопревшую лысину клетчатым носовым платком, — и тогда она не будет писать заявление в полицию.

Он посмотрел на нас и тяжело вздохнул:

— Я бы посоветовал вам соглашаться. Иначе сейчас такое начнётся…

— Михаил Давидович, переведите, пожалуйста, — попросила его я, — скажите этой женщине, что произошло недоразумение…

Он перевел, и женщина аж подпрыгнула от негодования, взвизгнув что-то явно нелицеприятное.

Но я неумолимо продолжила:

— Переводите ей, Михаил Давидович, мои слова. Из-за того, что она проявила преступную небрежность и отпустила бедное животное, оно выскочило на проезжую часть и чуть не погибло под колёсами автомобилей. А Ирина Александровна ценой невероятный усилий успела схватить поводок и спасти жизнь животного, по сути рискуя собой. Потому что по инерции, от рывка поводка, она чуть сама не попала под колёса. Мы это видели. Да хоть сами посмотрите, какие неустойчивые у неё каблуки. И передайте миссис Томпсон, пусть поблагодарит Бога, что Ирина Александровна сама не погибла. И ещё переведите, что нам удивительно и странно вместо слов благодарности слышать оскорбления и подозрения, и что в благодарность за спасение собаки нас повели в полицейский участок. Что мы никогда даже не представляли, что в Америке такие законы по отношению к иностранцам.

Михаил Давидович сдавленно то ли квакнул, то ли хрюкнул, но оставил мои слова без комментариев и принялся торопливо переводить.

Буквально через пару минут атмосфера в помещении изменилась — хозяйка собачки покраснела и принялась бормотать извинения. Полицейские напоили нас чаем с пончиками.

А когда мы уже выходили из участка, миссис Томпсон что-то робко пролепетала и полезла в сумочку.

Михаил Давидович, который вышел с нами тоже, перевёл:

— Миссис Томпсон сожалеет об этом досадном недоразумении и благодарит вас за спасение Джекки. И просит принять от неё небольшую компенсацию.

Американка ткнула мне в руки несколько купюр и резво побежала по ступенькам, бережно прижимая к себе собачонку. Михаил Давидович раскланялся с нами и устремился следом.

А я посмотрела на деньги: четыреста пятьдесят долларов.

— Девочки, — хрипло сказала я, — кто там говорил, что на плащ и розовую юбку не хватает? Разделим на троих поровну и возвращаемся к китайцам! Шопинг ждёт нас!

Глава 2

Мы возвратились домой, овеянные славой, аки Цезарь после взятия Алезии. Когда наши увидели нас, взопревших и груженных объемными баулами — удивлению их не было предела. А когда Белоконь, а вслед за нею и Рыбина, начали наперебой, хвастливо вытаскивать многочисленные вкусно шуршащие пакеты и показывать свои бесконечные покупки — то и зависти.

— Где это вы так скупились⁈ — восторженно удивился Комиссаров, — и почему меня не позвали?

— Моей Танюхе тоже такая юбка нужна, — задумчиво почесал затылок Пивоваров, рассматривая ярко-розовую юбку, которую таки прикупила Рыбина (как на мой взгляд, жуткая безвкусица) — вроде она про такую говорила. Так сколько она стоит, Зинаида Петровна?

Шум и гвалт поднялись такие, что мне захотелось торопливо сбежать в свою комнату.

После приезда в Бруклин, нас всех поселили в гостевом комплексе местной общины «Союза истинных христиан». Это было нечто, усреднённо напоминающее небольшой отель или же компактную базу отдыха. Находилось она, правда, почти в самом центре, так что цены здесь не просто кусались, они буквально загрызали насмерть.

Наши, как только прибыли и устроились и первые ахи-охи от обилия забугорных впечатлений поутихли, первым делом бросились в ближайшие магазины. Ну а что, поездка поездкой, а дома ведь ждут подарков. Американских. Причём попробуй кого-то обделить, сразу такие обиды начнутся, что ой. А усугублялось всё тем, что ведь кроме ближайшей родни есть ещё и друзья, и коллеги, и даже соседи. Вот и посчитайте, сколько всего надо. А денег — в обрез.

Поэтому наш «улов» вызвал в группе живейший интерес.

Но здесь следует пару слов сказать о самой группе. Кроме наших, калиновских, куда входили: Пётр Кузьмич Пивоваров (который юрист), Ефим Фомич Комиссаров (слесарь), Ксюша Зыкова (она работала наборщиком в типографии), Ольга Ивановна Сиюткина (бывший агроном), Фёдор Степанович Кущ (учитель физики), само собой Зинаида Петровна Рыбина и Ирина Александровна Белоконь, я, моя Анжелика и наша переводчица — Валентина Викторовна Кирьяновна (мечтавшая в перспективе стать моей свекровью), были ещё и представители из области.

А вот оттуда, кроме Арсения Борисовича Пожидаева, руководителя областной общины, поехало неожиданно довольно немало народу. Что меня изрядно удивило. Ранее, когда мы с Арсением Борисовичем «торговались» за места в делегации, я выторговала десять мест. Анжелика ехала за счёт американцев, по отдельному приглашению. Но в результате от калиновской общины поехало девять человек. Одно место хитрый Благообразный таки себе обратно выцарапал. Но зато наши поехали все. А вот Всеволод и Ростислав остались дома. И я уже сейчас ощущала весь спектр их недовольства, когда я вернусь. Но это меня волновало мало, ведь после возвращения я ходить в эту секту больше не собиралась.

От «областных» в результате поехало целых десять человек, если считать Благообразного. К моему удивлению, таки взяли того хамовитого Романа Александровича, с которым мы схлестнулись при делёжке мест в делегации. Фамилия у него была под стать характеру — Ляхов. Вместе с ним была и супруга, Лариса Сергеевна, тонкая хрупкая блондиночка с надменным выражением лица, и тёща, Аврора Илларионовна. С остальными я не особо ещё раззнакомилась, это была какая-то чета пожилых супругов, которые держались особняком, высокий сутулый брюнет с длинным носом, молчаливый и угрюмый, и три дамочки сильно предпенсионного возраста, которые тоже высоко задирали носы, так что и знакомиться с ними особо не хотелось.

И вот когда Белоконь и Рыбина начали свои бесхитростные похвастушки, на шум в вестибюль вплыла Аврора Илларионовна лично. Она была в кроваво-алом китайском халате до самых пят и поэтому старалась идти осторожно, чтобы не наступить. На волосах у неё была сеточка.

Увидев такое форменное безобразие — полные сумки забугорного барахла, ноздри её брезгливо-завистливо раздулись:

— Это что здесь за блошиный рынок такой устроили? — она выразительно посмотрела на разложенные на диване аккуратные стопочки бейсболок, футболок, джинсов и прочего барахлишка. — Сбор хлама для пункта вторсырья?

— А что такое? — моментально вскинулась Белоконь, которая малейшую критику её безупречному вкусу воспринимала, как личное оскорбление и моментально бросалась наводить справедливость. — Вам что-то не нравится?

— Конечно не нравится! Мы в гостях! Представляем нашу страну, а вы тут барахолку устроили. Что о нас американские друзья подумают! — неприязненным голосом отчеканила Аврора Илларионовна. — Что мы тут все шаромыжники какие⁈ Побирушки⁈

— Вы что меня оскорбляете! — звонким от негодования голосом припечатала Белоконь.

— Я не оскорбляю, — брезгливо отмахнулась Аврора Илларионовна, — я констатирую факт. Если вы обратили внимание, это и так всем понятно. Но давайте, милочка, держать свои примитивные инстинкты при себе. Всё-таки чужая страна, другая культура.

В наступившей оглушительной тишине было слышно, как ошеломлённо крякнул Пивоваров.

— Действительно, Ирина Александровна, — подала голос я (не выдержала, хоть и зарекалась никуда не влезать), — не нужно вступать в разборки. Аврора Илларионовна к «Союзу истинных христиан» не относится. Она — тёща уважаемого в области человека, поэтому и позволяет вести себя так с простыми людьми. Не обращайте внимания. Просто нужно перетерпеть её присутствие и всё.

— Да ты кто такая⁈ — взревела оскорблённая Аврора Илларионовна.

— Списки членов делегации раздавали всем, — миролюбиво ответила я, — можете ознакомиться.

— Я ознакомлюсь! Ознакомлюсь! И вам мало не покажется! Понабирали всякой… — она не договорила, хоть и рвалось нелицеприятное слово, и пулей выскочила из холла к себе в комнату.

Все молчали, но как только за нею хлопнула дверь, заговорили разом, горячо, перебивая друг друга.

Ну вот, вечно я куда-нибудь влипаю. Но сама виновата, могла бы и промолчать. Настроение упало, поэтому я задерживаться и принимать участие в этой бурной дискуссии не стала, натомись тихонечко прошмыгнула к себе в комнату.

Мы жили в гостевых комнатах общины. В каждой комнате были по три кровати, шкаф, стол со стульями, небольшой санузел. Миленько, чистенько, аккуратненько.

Мы поселились так: Кущ, Комиссаров и Пивоваров вместе, обе «светские львицы», Рыбина и Белоконь, вместе, Ольга Ивановна с Ксюшей и плюс переводчица, а я с Анжеликой. Одна кровать у нас пустовала.

Анжелика ещё не вернулась, так как она приехала по приглашению, то у неё была своя программа и сегодня она уехала с американскими детьми в местный зоопарк. Я поставила баулы и устало плюхнулась на кровать, сбросив туфли и с облегчением вытянула гудящие ноги. Мда, кругов намотали мы знатно.

Я сидела, отдыхала и думала, как бы сейчас собрать всю свою могучую волю одним махом в кулак и пойти принять душ. Но в данный момент мне казалось, что на Эверест взобраться гораздо легче, чем заставить себя сдвинуться в сторону санузла хоть на сантиметр.

Пока я преодолевала себя, в дверь поскреблись, и она открылась:

— Можно? — заглянула Сиюткина.

Я подавила вздох: покой нам только сниться. Больше всего мне сейчас хотелось упасть прямо там, где я сидела, и проспать примерно тридцать три часа. И чтобы меня никто не трогал.

Но обижать людей нельзя, поэтому я натянула вежливую улыбку и кивнула:

— Да, конечно, проходите. Что вы хотели, Ольга Ивановна?

— Вы меня извините, Любовь Васильевна, но нужно ещё Петра Кузьмича позвать.

— Хорошо, зовите, — удивлённо пробормотала я.

Сиюткина сходила за Пивоваровым и через минуту они сидели напротив меня на стульях.

— Тут такое дело, — сказала Сиюткина, — я понимаю, что вы устали, что сейчас не до того, но и меня поймите правильно — они же умрут!

— Кто умрёт⁈ — от неожиданности у меня аж сердце заныло.

— Я же их не кормлю, они долго без пищи не могут, — опять сказала Сиюткина и посмотрела на Пивоварова красноречивым взглядом.

— Ольга Ивановна прихватила с собой всяких насекомых, — подмигнул Пивоваров, — пора выпускать.

— И семена! — гордо подхватила Сиюткина.

У меня отвалилась челюсть практически в буквальном смысле этого слова. Когда мы с Пивоваровым обсуждали стратегию будущих диверсий, я высказала варианты, но думала, что мы сейчас просто съездим «в разведку», а вот на следующий раз уже проведём полноценные операции. А они видишь, как…

— А как… — начала я, но Пивоваров со смешком перебил:

— А чего тянуть? Знаю, что ты хотела сперва всё выяснить, а уж потом… Но сама пойми, Любовь Васильевна, мы ведь с Ольгой уже совсем не молодые. Даже сейчас ты еле-еле смогла выбить, чтобы нас включили, а в следующий раз может вообще не получится. Или следующая поездка через год или даже два будет. А мы стареем. Я и этот полёт еле-еле перенёс, хорошо, хоть пересадка была. Думал сердце развалится прямо в воздухе.

— А у меня ноги так опухали, что постоянно вставать и ходить по проходу приходилось, — добавила Сиюткина. — А больше сюда не полечу, тяжело мне.

— Но…

— У нас соседка к детям летала, правда в Канаду, так рассказывала, что тяжело очень в таком возрасте так далеко летать. Вот я и подумала… что нужно сразу…

Я изумлённо покачала головой.

— Ну а что⁈ Я — коммунист! Мой муж, мой отец и мой свёкр — все были коммунистами! И хоть Партия сейчас, как говорится, «не в моде», я искренне верю и надеюсь, что из-за кучки обуревших от безнаказанности «вождей», она разрушена не до конца! И рано или поздно вопрянет! И СССР вернется! И будет всё, как раньше!

— И я в это верю, — тихо сказал Пивоваров и ехидно добавил, — ну а пока мы с Ольгой Ивановной вступили в ЛДПР и провезли в Америку всяких жуков и тараканов.

— Это не тараканы! — недовольно фыркнула Сиюткина, — это моль-пестрянка! Она широкоминирующая, между прочим, Пётр Кузьмич. Я собрала три разных вида гусениц, так что поразим ясеневые леса, кленовые и ещё розоцветные, но это будут сады скорее всего.

— Обалдеть, — вытаращилась я. Но на сердце было почему-то стало радостно. И хоть разрушать природу — плохо, но ради спасения моей страны, и многих других стран — будем разрушать. Иначе уже скоро начнутся все эти «цветные революции», гражданские войны, взлелеянные американскими «братьями». Нет, этого нам не надо. Пускай лучше с молью на огородах борются. Будет чем у себя заняться — нам хоть гадить не будут.

— Но это ещё не всё! — воодушевлённо сказала Сиюткина, — кроме пестрянок я взяла ясеневую узкотелую изумрудную златку.

— Звучит красиво, — сказала я.

— Это один из сильнейших и очень агрессивных вредителей. Но особенно златка мощно начинает размножаться и разрушать целые лесные массивы, если вместе с нею подселить один интересненький грибочек-аскомицет, — глаза Сиюткиной мечтательно затуманились. — Я его споры тоже взяла.

— Видишь, Любовь Васильевна, какой среди нас экотеррорист живёт, — хохотнул Пивоваров. — Пока твоя Анжелика все экскурсии до конца досмотрит, от лесов и садов в Америке одни пеньки останутся!

— Да! Я молодец! — легкомысленно хихикнула Сиюткина, — я смогла провезти четырнадцать видов и подвидов разных вредителей-насекомых и патогенных грибов. А ещё я прихватила семена.

— Круто! — изумлённо выдохнула я.

— На пример, семена борщевика Сосновского, — Сиюткина хитро на меня посмотрела и ехидно добавила, — пора кормовую базу для их коров подкорректировать.

Пивоваров аж хрюкнул.

— Так что пора это всё внедрять! — усмехнулась Сиюткина и её улыбка больше походила на полубезумный оскал бешенного хирурга перед операцией по ампутации ноги своего нелюбимого начальника.

— А до завтра они доживут? — спросил Пивоваров. — Чтобы мы стратегию с Любовью Васильевной разработали.

— Скорей всего доживут, — слегка нервно кивнула Сиюткина, — но я бы не стала так рисковать. Если есть возможность начать сегодня — нужно поспешить. Меня беспокоит златка. Деточку пора покормить. А лучше всего она кушает в естественной среде.

— Согласен! — кивнул Пивоваров и добавил, — так что, выдвигаемся? Нужно внедрить златку в естественную среду, а то сдохнет.

— Куда пойдём? — я подавила тяжкий вздох (ноги гудели, и я сейчас даже представить не могла, что придётся сделать ещё хоть один шаг).

— В Ботанический сад, — предложила Сиюткина, — можно взять и другие варианты.

— Ботсад сразу нет, — покачала головой я, — там у них свои санитары должны быть, так что не успеет наша златка поужинать, как её чем-то опрыскают.

— Не санитары, а карантинная служба, — вздохнула Сиюткина, но признала. Но так-то вы правы. Нужно такое место, чтобы она там смогла закрепиться и естественных хищников тоже не было.

— Простые парки? Скверы? — предположил Пивоваров.

— Там тоже могут чем-то потравить её, — не согласилась Сиюткина. — Я думаю, нужно ехать в пригород, искать, где у них ручьи протекают и болотца есть. Это естественные коридоры, по которым златка сможет распространиться очень быстро.

— Она водоплавающая? — хмыкнул Пивоваров.

— По берегам ручьёв растут растения, которые будут кормовой базой для златки, — пояснила Сиюткина, — нам нужно найти сеть ручьёв и речушек и оттуда она уже сама дальше пойдёт. Точнее побежит, и мы тогда…

Договорить ей не дали — в дверь постучали.

Невольно мы вздрогнули.

— Открыто! — крикнула я.

Дверь распахнулась и в комнату вошла процессия: старейшина и руководитель нашей группы Арсений Борисович, очень важный человек Роман Александрович и его тёща Аврора Илларионовна.

— Вот она меня оскорбила! — Аврора Илларионовна указала на меня и добавила, — прилюдно.

— Она и меня оскорбила! В прошлый раз, — недовольно поморщился Роман Александрович и посмотрел на старейшину, — взяли базарную хабалку, вот она тут исполняет.

У меня аж кровь бросилась в лицо — так меня ещё не обзывали.

— Роман Александрович, — тихо сказала я, — извольте покинуть мою комнату. В оскорблениях на своей супруге тренируйтесь. Или вон на любимой тёще. Меня — не надо. А то я ведь и ответить могу.

— Ну вот я же говорила! — взвилась Аврора Илларионовна, — сперва оскорбления, теперь уже и угрозы пошли!

И она с еле сдерживаемой радостью и торжеством посмотрела на меня.

— Любовь Васильевна… — начал Благообразный, но Пивоваров решительно перебил его:

— Арсений Борисович! Я там был! И вот Ольга Ивановна тоже была! Как и остальные наши братья и сёстры. И все могут подтвердить, что первая хамить начала вот эта женщина, — он кивнул на Аврору Илларионовну. — Она унизила Ирину Александровну, обозвала её. Причём ни за что! На ровном месте! А Любовь Васильевна всего лишь вступилась за неё. Причём она не обзывала её никак, просто объяснила, что это тёща уважаемого в области человека, поэтому так себя и ведёт. И что нужно просто вытерпеть её поведение.

— Это неуважение! — взвилась Аврора Илларионовна.

— Всё так и было, — подтвердила слова Пивоваров Сиюткина и посмотрела на Ляхова, — вы бы, прежде чем тёщу в культурные страны брать, подучили бы её, как с людьми себя следует вести.

— Я попросил бы! — взревел Ляхов. Его и так перекормленное лицо побагровело и раздулось ещё больше. На миг мне стало страшно, что оно сейчас лопнет и забрызгает все стены. Потом отмывать долго придётся.

От этой мысли я усмехнулась.

— Вот видишь, Роман, видишь! — завизжала его тёща.

Поднялся такой шум, что у меня аж голова разболелась.

— Пусть извиняется! — кричала Аврора Илларионовна.

— Я этого так не оставлю! — ярился Роман Александрович.

А я сидела, смотрела на них, и вдруг светлая мысль пришла мне в голову. Я повернулась к Пивоварову и тихо сказала:

— Кажется, я знаю, куда нужно идти! Только надо бы с собой ещё Комиссарова взять.

Глава 3

— А ведь я же говорила! Не надо было их сюда брать, Арсений! — возмущённо воскликнула Аврора Илларионовна, — От них же одни неприятности! А Кларочку и Ираиду Арчибальдовну не взяли из-за этих же⁈

Благообразный что-то тихо ей ответил. Но в поднявшемся шуме я не расслышала, хоть и очень хотелось знать, что он про нас ей сейчас сказал.

Нашу перепалку прервал приход американцев. Насколько я поняла, им нужно было что-то уточнить по проповеди, которую Арсений Борисович будет завтра читать в Доме молитв. Поэтому ему пришлось срочно уйти на беседу с ними, а заодно ретировалась и вся семейка Ляховых. Без силовой поддержки они бы явно с нами не справились.

— Мы так это не оставим! — напоследок заявила Аврора Илларионовна и вышла вон, громко хлопнув дверью.

Когда дверь захлопнулась, Пивоваров сказал:

— Пойду-ка я лучше Ефима позову, — и вышел.

А я засыпала вопросами Сиюткину:

— Ольга Ивановна, а как вам удалось всю эту заразу перевезти? Как вас карантинная служба, ну или кто там, в аэропорту, не засекла? И почему вы мне не сказали?

— Да всё просто, — рассмеялась она в ответ, — есть такая хитрость. Меня одна старая лаборантка научила, Марья Ивановна. Я ведь не всегда в совхозе работала. Сперва, после сельхозинститута, я в аспирантуру поступила и почти полгода в лаборатории НИИ цитологии и генетики работала, по защите растений. И меня научили как перевозить дрозофил, чтобы в аэропорту не заметили.

— А зачем дрозофил перевозить? — я настолько удивилась, что аж перебила женщину.

— Потому, что они быстро размножаются, практически молниеносно, а у меня часть научной работы была с генетическими мутациями связана. Да это долго объяснять. Не важно, — хихикнула та, — в общем, дрозофил я возила аж из Москвы к нам. А чтобы довезти, я их упаковывала в шоколадные обёртки. Там же фольга. И никакой прибор не увидит. Очень просто: берёшь шоколадку, аккуратно распаковываешь. Из плитки выламываешь или вырезаешь несколько долек внутри, лучше ближе к центру, и туда помещаешь дрозофил. Затем запаковываешь обратно фольгой, потом бумажной обёрткой. И перевозишь себе спокойно.

— Но они же обожрутся шоколаду и сдохнут? — изумлённо покачала головой я.

— Дрозофилы не едят шоколад, — с улыбкой покачала головой Сиюткина, — и златки не едят, и так далее.

— А они там не задохнутся?

— Так я иголкой им дырочек проколола, — воздуха хватит, — глаза Сиюткиной светились торжеством, — а в сумочку я положила пару плиток. Это не запрещено. Так что досмотр прошла спокойно.

— Но вы перечисляли много всего, каких-то молей-пестрянок, я уже запуталась, долгоносиков всяких, и вот как они все в пару плиток поместились?

— Так семена сорняков я просто в фольгу завернула и в бутылку с шампунем опустила.

— Ничего не понимаю, — от всего этого у меня аж голова кругом пошла, — но ведь в самолете, там, где багаж едет, там же минусовая температура. Кто-то говорил, что там прямо мороз, градусов тридцать, а то и все минус пятьдесят. Они ведь замёрзнут.

— Да нет же! — рассмеялась Сиюткина, — кто это вас напугал! Там, конечно, холоднее, чем в салоне, но не так, чтоб сильно. Градусов десять-пятнадцать примерно. Это же не «анушки», это совсем другие самолёты!

Я развела руками, мол, что знала, то и спросила.

— Кроме того, — продолжила Сиюткина, — если бы даже это было так, то тоже ничего страшного. Для семян холод полезен. Стратификация называется. А борщевика вообще ничего не берёт. Такая зараза, простигосподи. Иногда мне кажется, что он бы и на Луне смог прорасти.

Когда вернулись мужчины, Пивоваров весело взглянул на нас и оживлённо сказал:

— Так куда мы идём?

Однако ответить я не успела. Раздался требовательный стук и на пороге опять возникла Аврора Илларионовна. Она была вся красная, ноздри её раздувались от гнева.

— Это ваша девочка такое там вытворяет? — заверещала она мне. — Убирайте её оттуда немедленно!

— Господи, что там ещё случилось? — перепугалась я и аж с кровати подскочила.

— К Арсению Борисовичу пришли мистер Смит и миссис Миллер! — выпалила Аврора Илларионовна. — Уважаемые люди! А эта невоспитанная девица с ними болтать полезла! Прекратите это сейчас же!

— Подождите, Аврора Илларионовна, — растерянно пробормотала я, — она что ругается там с ними? Хамит им? Мешает вести переговоры, или что?

— Нет, они сами с ней заговорили, но она же могла просто ответить вежливо на вопрос и быстренько уйти. А она стала там болтать! Уже двадцать минут болтает. Это ни в какие рамки не вкладывается! — зашипела Аврора Илларионовна.

— Ну и пусть болтает, — я всё никак не могла взять в толк, что именно её так бесит, — Если они громко разговаривают, то вы можете уйти в свою комнату и не слушать.

— Я не понимаю, что они говорят! — фыркнула Аврора Илларионовна, — Может, она все государственные тайны им рассказывает! А переводчицы рядом нету! Тоже где-то шляется! Развели бардак!

— Откуда ребёнок может знать государственные тайны? — бесхитростно хохотнул Комиссаров, — Но если вы так за нашу страну боитесь, то сходите нажалуйтесь Арсению Борисовичу. У вас это хорошо получается.

— А вас вообще не спрашивали! — зло ответила Аврора Илларионовна и брезгливо поджала губы, — будут мне ещё всякие сантехники указывать! Знайте своё место!

Лицо Комиссарова пошло пятнами. Но он сдержался и ничего ей не сказал.

Аврора Илларионовна ещё немножко побушевала, но, видя, что мы все дружно не реагируем, ушла.

Когда дверь захлопнулась, на несколько минут в комнате повисло недоумённое молчание.

— И вот как мы теперь уйдём? — нарушил тишину Пивоваров. — Нет, уйти-то мы можем, но она увидит и сейчас опять такая вонь начнётся…

— Иногда вонь — это хорошо, — на тонких губах Комиссарова заиграла ехидная ухмылка, и неожиданно он спросил. — Девочки, а у вас нож есть?

Мы синхронно вздохнули — ножа ни у кого, к сожалению, не было.

— У меня был, — нахмурился Пивоваров, — хороший такой, складной, туристический. Я его всегда в походы ещё с юности брал. Но тут сделал ошибку — положил в карман рюкзака и при досмотре в аэропорту отобрали. Так что теперь нету.

— А хотя бы маникюрные ножнички? — опять спросил Комиссаров и с надеждой посмотрел на нас с Сиюткиной.

— У меня есть! — обрадовалась Ольга Ивановна.

— И у меня, — сказала я.

— Одних хватит, — кивнул Комиссаров, когда я протянула ему ножнички. — Спасибо, Любовь Васильевна. Я потом верну.

— А зачем? — спросила Сиюткина.

— Буду творить волшебство, — с крайне загадочным видом подмигнул ей Комиссаров и вышел из комнаты, предупредив, что вернется через десять минут.

Ольга Ивановна и себе выскочила в свою комнату — забрать семена и жуков. Пивоваров вышел за рюкзаком (решили, чтобы не привлекать внимания, нести всё в рюкзаке). А я посмотрела на свои туфли и поняла, что ещё один поход в них я просто не выдержу. Пришлось обуваться в комнатные тапочки. Ну, такие, войлочные, коричневые, которые бабушки очень любят. Жаль, конечно, таскать их по улицам, но ноги ещё жальче.

Через пару минут все собрались у меня в комнате, кроме Комиссарова, и, пока ждали его, Пивоваров спросил:

— Как уходить будем?

— Да как обычно, — пожала плечами я, наблюдая, как Ольга Ивановна ловко распихивает пакетики из фольги с семенами и долгоносиками в кармашки пивоваровского рюкзака.

— Нужно же правдоподобную причину придумать, — гнул свою линию Пивоваров. — Чтобы потом, если что, было алиби.

— Ой, да какую причину! — легкомысленно отмахнулась я, — скажем, что прогуляться хотим.

— Тогда нам на хвост остальные упадут, — категорически согласился Пивоваров. — Вы уже в магазин сходили, все до сих пор не могут оправиться от зависти. Нет, Любовь Васильевна, тут нужно что-то получше.

— Я придумала! — хихикнула Сиюткина, — давайте скажем, что приют для бродячих собак посмотреть хотим. Здесь, говорят, совсем рядом он. Чуть ли не на соседней улице где-то. Рыбина и Белоконь собак терпеть не могут. А остальных мы просто не возьмем с собой.

— Нормально, — одобрил Пивоваров.

Как раз в это время подошел Комиссаров. Он раскраснелся, глаза его странно блестели. И вообще, судя по его виду, он был крайне доволен собой.

На все вопросы и подколки он многозначительно отмалчивался. Понемногу от него отстали.

— Так куда идём, Любовь Васильевна, — задал всё тот же вопрос Пивоваров, и все машинально взглянули на дверь — но никто не стучал и не пришел скандалить.

— Вот! — сказала я и вытащила проспект, который свиснула в дежурке, пока была в полицейском участке, и продемонстрировала всем. — «Проспект-парк, жемчужина Бруклина».

— Ого! — присвистнул Комиссаров.

— А что там? — заинтересовалась Сиюткина, — там водоёмы есть?

— Слушайте! — я стала переводить, — «Проспект-парк — это самая красивая жемчужина Бруклина, она представляет собой гармоничное сочетание обширных лесных массивов, водных путей и зон отдыха. Он считается одним из лучших парков города, предлагая жителям и гостям самые разнообразные развлечения…».

— Во! Водные пути есть, значит. Нам подходит! — одобрил Пивоваров и посмотрел на Сиюткину, — или там какие-то особенные водные пути должны быть? Может, с волнами?

— Нет, нет! — отмахнулась та, — водоёмы можно любые, даже болотце, они нужны для лучшего оплодотворения…

В общем, мы вышли из здания гостиного дома и направились к парку. В этот раз нам явно повезло и все были отвлечены приходом американцев, поэтому выскользнуть удалось без лишних свидетелей.

На всякий случай я оставила в комнате записку для Анжелики, что мы ненадолго сходим в приют для собак, и чтобы она не волновалась.

У меня была с собой карта, так что, немного поплутав, мы добрались к нужному парку.

Я, правда, немного волновалась: кто его знает, может, они к вечеру закрываются или билеты стоят дорого? Денег тратить не хотелось бы. Хотя, на всякий случай, у меня был запасной вариант — лесопарковая зона, которую я видела из окна автобуса, когда мы ехали на рынок. Но, во-первых, там я не увидела водоёмов, а во-вторых, ехать далеко и денег жаль.

Однако, к моему счастью, вход в парк был бесплатным, и он не закрывался.

— Осторожнее, — Комиссаров первым перепрыгнул неширокий ручей и подал руку поочередно всем нам, включая Пивоварова. — Сюда!

По парку мы бродили около часа. Потому что Сиюткиной то почва не нравилась, то фитогенное поле было не такое, то какое-то алелопатическое влияние ближайших деревьев. В общем, она постоянно ворчала и отвергала самые, на наш взгляд, хорошие варианты:

— Нет, здесь не подходит! — скептически отмахивалась она на предложение Пивоварова, — ну сами же гляньте, какой здесь дренаж плохой! Ещё, не дай бог, прикорневая гниль начнётся!

— Тогда здесь, — нашел уютную тенистую полянку Комиссаров.

— Вы разве не видите, Ефим Фомич⁈ Здесь же вокруг плотные заросли папоротников! Категорически нет! Он же будет глушить подрост! Давайте не будем так рисковать!

В общем, находились мы знатно.

Но наконец, Сиюткина выбрала узкий овраг. Как по мне — предыдущая полянка была гораздо лучше. Поуютней (а, может быть, мне так казалось, что я немного промочила тапочки и сейчас хотела домой, в койку). Но старая бывалая агрономша упёрлась, мол, здесь и гумуса достаточно и ещё какой-то фигни (я забыла, там такое зубодробильное название, что ужас). Ну ладно, ей виднее.

Я уже надеялась, что она быстренько рассеет свои семена и выпустит здесь всех долгоносиков, но увы, мои надежды не оправдались:

— Да вы что! Нельзя все яйца в одну корзину! — возмутилась Сиюткина, — мы здесь только семена борщевика подсеем, да и то не все. В трёх точках как минимум надо.

— Но долгоносиков же мы всех тут выпустим? — с затаённой надеждой буркнул Пивоваров, который тоже явно утомился.

— Да вы что! Здесь же для минирующей моли естественных врагов полно! Мы её на водоразделе должны выпустить. А здесь только златку, но не в овраге, а повыше, на склоне. Видите, вооон там ясени растут? Прекрасная кормовая база. И водоём совсем рядом.

Пивоваров страдальчески вздохнул, златку он уже явно начал тихо ненавидеть.

А потом мы пошли искать новую кормовую базу для других каких-то долгоносиков, итить их!

— Не может со своими долгоносиками расстаться, — хмыкнул Комиссаров, глядя, как пожилая Сиюткина, словно адская гончая, резво носится промеж всяких оврагов и практически обнюхивает каждую кочку.

— Если бы мы также тщательно выбирали места для выращивания овощей и хлеба, Советский союз никогда и не распался бы, — со вздохом прокомментировал Пивоваров.

Наконец, мы сделали это! Все долгоносики получили новое жилище с правильной кормовой базой, а все семена сорняков — именно те места, где ничто им не будет мешать расти и активно колоситься.

Теперь оставалось ждать.

— Ща как попрёт! — подытожил наше мероприятие Комиссаров.

И мы, счастливые, отправились домой.

По дороге Пивоваров меня тихо спросил:

— А зачем мы Комиссарова с собой брали?

— Во-первых, он самый молодой среди нас четверых, — ответила я, — а, во-вторых, вдруг там были бы какие-то коммуникации, система полива или ещё что-нибудь эдакое. Личный слесарь под рукой — половина всех проблем, считай, снята.

— Понятно, — уважительно кивнул Пивоваров.

Эх, в этот момент я даже не знала, насколько я была права.

Когда мы ещё только подходили к зданию гостиного дома, я уже поняла, что что-то там произошло.

— Что случилось? — нахмурился Пивоваров.

— Может, собрание какое-то? — прищурившись, попыталась присмотреться Сиюткина.

— Да вроде не должно, нас бы предупредили, — сказала я, всматриваясь за ажурные ворота.

— Там наши, — сказал Пивоваров, достав из нагрудного кармана вторые очки, — вроде разговаривают.

И правда, во дворе переругивались Рыбина и Белоконь. Причём, к моему удивлению, извечные соперницы, сейчас они были заодно, выступали, как говорится, единым фронтом, плечом к плечу. А ругались они с Авророй Илларионовной.

— Кто бы сомневался, — проворчал Пивоваров. Вредная и деятельная старуха успела уже всех достать до печёнок.

Когда мы подошли поближе, стало понятно: в общем, в комнате, которую занимала семья Ляховых, прорвало коммуникацию. И сейчас находиться там было невозможно. Что делать, Аврора Илларионовна не знала, так как её зять вместе с дочерью уже давно ушли в магазин, и до сих пор не вернулись. Благообразный вместе с американцами и остальными членами из областной общины отправились к Дом молитв проверить что-то там к завтрашней проповеди, а наши помогать ей отказывались наотрез.

Я сперва удивилась. Обычно та же Ксюша или другие никогда не отказались бы прийти на помощь, тем более в такой ситуации. Но тут прямо что-то непонятное.

— Где вы ходите⁈ — увидев нас, заверещала Аврора Илларионовна, — у меня всё заливает! Весь санузел в дерьме плавает и уже в комнате!

Я не успела ничего сказать, как Пивоваров опередил:

— А это не ваше дело, Аврора Илларионовна. Где надо, там и ходим. Законом гулять не запрещено!

— Вы что, не слышите⁈ У меня канализация прорвала и всё в дерьме там!

— Я вам искренне сочувствую, — посочувствовал Пивоваров и вправду, вполне искренне.

Я промолчала. Сочувствовать не стала.

— Что вы все стоите⁈ Помогите мне! — теряя терпение, вскипела Аврора Илларионовна.

— Чем мы можем помочь? — удивилась ранее молчавшая Ольга Ивановна.

— Как чем? Там же заливает всё дерьмом! Там мыть надо!

— Ну, так идите и мойте! — в голосе Сиюткиной лязгнул металл.

— Кто? Я⁈ — взвилась Аврора Илларионовна. — Вы предлагаете мне в дерьме ковыряться?

— Ну, так вашу же комнату заливает, — развела руками Сиюткина. — Или вы считаете, что это я должна вашу комнату от вашего же дерьма мыть?

Судя по выражению лица Авроры Илларионовны, именно так она и считала.

— Так вот же у вас сантехник! Я знаю! — некрасиво вытянув шею, Аврора Илларионовна ткнула указательным пальцем в сторону Комиссарова, — пусть идёт и сделает всё.

— Никак не могу, — со тяжким вздохом ответил ей Комиссаров, и от избытка чувств даже руку к сердцу приложил, — я своё место теперь знаю!

С этими словами он развернулся и пошел в свою комнату.

И тут я увидела его лицо: широкая довольная улыбка блуждала по его физиономии, глаза удовлетворённо светились, а грудь распирало от еле сдерживаемого смеха…

Глава 4

— Девочки, я предлагаю скинуться, — с непередаваемым выражением лица заявила Зинаида Петровна Рыбина, глядя на нас с Ольгой Ивановной.

Мы как раз сидели в вестибюле и смотрели какую-то ихнюю музыкальную передачу, когда она нас там настигла.

— На троих, — добавила она и мы с Сиюткиной недоумённо переглянулись.

— Ну вот смотрите, — понизив голос до шепота, сказала Рыбина, воровато зыркнув на входную дверь, не слышит ли кто, — нам выдают купоны на завтраки, обеды и ужины. В общем, я выяснила у администраторши, вместо купонов можно получить деньгами на эту сумму!

— В смысле? — недоумённо нахмурилась Сиюткина.

— В том смысле, если вы, к примеру, не хотите питаться здесь, — охотно пояснила та, — к примеру, рядом есть вегетарианский ресторанчик. И ещё какой-то… забыла, как называется… для евреев который.

— Кошерный, — на автомате подсказала я.

— Ага, точно! — обрадовалась та, — и администраторша говорит, что многие так делают. А молодежь в макдональдсы ходит. И ещё китайский тоже есть.

— А кто именно так делает? — удивилась Сиюткина, — я вроде на обедах всех наших вижу.

— Ксюша и Анжелика позавчера завтрак и обед пропустили, — вспомнила я. — Просто их на экскурсию в университет возили. Но им сухой паёк с собой давали.

— Не из нашей делегации, — отмахнулась Рыбина, — из других. Которые раньше здесь были. Сюда же много гостей приезжает…

— Понятно, — сказала я, — и что вы предлагаете, Зинаида Петровна? Обедать в веганской столовой? Так я котлеты люблю. Мне и здесь нравится. Хорошо кормят.

— Ага, особенно сырники у них вкусные, — поддакнула Сияткина.

— Нет! Я предлагаю, брать деньгами! — возбуждённо зашептала Рыбина, — это же доллары! Живые доллары, девочки! Наличка! Можно будет ещё раз на тот рынок съездить и докупиться. Я бы ещё джинсы взяла и кроссовки. А ещё говорят, где-то совсем рядом косметики можно набрать недорого…

— А как мы ещё полторы недели без еды будем? — задала логичный вопрос я. — Умрём же с голоду.

— Будем солнечной энергией питаться, — хихикнула Сиюткина, — как сине-зелёные водоросли.

— Я же серьёзно! — надулась Рыбина, — давайте посидим немного на подножном корме. Ничего с нами не случится. Немного жопы и бока сдуются. У меня с собой есть банка тушенки и палка колбасы…

— А у меня домашний плавленный сыр и сало, — усмехнулась Сиюткина.

— И у меня сало есть, — сказала я, — только копченное. Отец из деревни передал. И пачка масла, и мятные пряники. И пачка чая. Правда он такой себе. Но пить можно.

— Ну вот и отлично! — расцвела Рыбина. — мы можем на троих скооперироваться, хлеб будем покупать в магазине, здесь не дорого, и подъедать свои продукты. А сэкономленные деньги потратим на нужные вещи.

— Я согласна! — глаза Сиюткиной зажглись предвкушением добычи.

— Я, в принципе, тоже, — кивнула я. — Предложение дельное, я буду с вами. Но моя Анжелика останется ходить в столовую. Растущий организм, нужно полноценно питаться, сами понимаете.

— Конечно, — закивала Рыбина.

— Только я предлагаю не полностью переходить на подножный корм, а оставить или завтрак, или ужин у них. А то мы всухомятку желудки только попортим.

Дамы согласно закивали.

— А почему на троих? — спросила я.

— Ну не Белокониху же звать! — фыркнула Рыбина, — противная баба. А с англичанкой вы сами не захотите, правда, Любовь Васильевна?

И Зинаида Петровна многозначительно взглянула на меня.

— Мне без разницы, — сказала я как можно более равнодушным тоном. — А Ксюшу вы почему не хотите? Или мужчин наших?

— Ой, они все пожрать любят, — хмыкнула Рыбина, — давайте лучше на троих.

Когда они принялись обсуждать, что именно нужно купить на сэкономленные деньги, я не выдержала и со словами, что нужно погладить платье для Анжелики на завтра, вышла в коридор.

Женщины они, конечно, хорошие, но долго я их выдерживать не умею.

Но если я думала, что сейчас спокойно завалюсь к себе в номер и поваляюсь на кровати до ужина, то я глубоко ошибалась.

Скрипнула дверь с противоположной стороны и оттуда на меня зыркнул… Пивоваров. Увидев, что это я, он вдруг захохотал.

— Что случилось, Пётр Кузьмич? — вежливо спросила я, но он захохотал ещё сильнее.

Так мы и стояли в коридоре — Пивоваров, высунувшись до половины из номера и хохоча, и я, с вежливым ожиданием, чем это всё кончится.

Даже интересно стало.

Наконец, отсмеявшись, Пивоваров выдавил, вытирая слёзы из глаз:

— Люб, иди-ка сюда! — и скрылся в номере.

Обычно он всегда со мной на «вы». Во всяком случае, чаще всего. Однако в минуты сильных душевных волнений начинает «тыкать».

Мне стало любопытно, и я вошла.

В номере, на кроватях, сидели Кущ и Комиссаров. Вид у них был странный. А в центре комнаты стоял Пивоваров и опять хохотал.

— Здравствуйте, товарищи! — сказала я и, посмотрев на юриста, спросила, — а что это Пётр Кузьмич так веселится?

Он этого простого вопроса он опять расхохотался, ещё больше.

А Кущ и Комиссаров переглянулись, как мне показалось, со смущенным видом.

— Рассказывайте, орлы, что учудили! — заржал Пивоваров. — Пусть Любовь Васильевна посмеется тоже.

— Да что там учудили, — отмахнулся Кущ, а Комиссаров сказал:

— Ой, ну вышло, как вышло… Зато хорошо же! Я вообще считаю, что мы молодцы!

— Рассказывайте! — меня уже разобрало любопытство.

— Да что рассказывать, — пожал плечами Комиссаров.

— Давайте лучше я начну, Ефим Фомич, — предложил Кущ, и поведал занимательную историю.

Да такую, что у меня аж челюсть отвисла.

— Вы разве не слышали, как наш уважаемый Ефим Фомич вытворил? — начал Кущ.

Я отрицательно покачала головой:

— Н-нет…

— Наш многоуважаемый Ефим Фомич на соседней улице коллектор взорвал! И ваш покорный слуга ему содействовал, — Кущ театрально склонил голову, словно в ожидании аплодисментов.

Вместо аплодисментов я обалдела, по-бабьи охнула и вытаращила глаза. А Кущ тут же вывалил на меня подробности:

— Вы даже не представляете, как он это всё ловко провернул! Сперва перекрыл на соседней улице им воду. Затем проник туда под видом сантехника и втащил в подвал три баллона с кислородом. Там облил их машинным маслом. Вентили открутил почти полностью. Так, что они там, считай, на соплях держались. Причём рассчитал, что под давлением они откроются через двадцать минут! Прямо Эйнштейн! Представляете⁈ На две минуты всего ошибся!

Кущ не выдержал и восторженно хохотнул.

— Продолжайте, Фёдор Степанович, — растерянно промямлила я, от нетерпения щёлкая костяшками пальцев.

Учитель физики не стал делать мне нервы:

— А сам залез в коллектор, который на соседней улице, и постучал по трубе. Я правильно понимаю? — он посмотрел на Комиссарова, тот скромно кивнул, мол, да, вот такой я затейник.

— Ну и рвануло!

— Как так? — удивилась я.

— Элементарная физика! — Кущ аж подскочил от возбуждения и забегал по комнате. — И как я сам не догадался⁈

— Потому что ты теоретик! — скептически махнул рукой Пивоваров, — хоть и с высшим образованием. А вот Фимка, он — практик. Он и не такое могёт! А я всегда говорил, что один хороший слесарь двух академиков в таких вопросах легко за пояс заткнёт…

— Там взрыв был практически фугасный! — глаза у Куща горели, как у боевого кота.

— Божечки! — ахнула я, осторожно схватившись за левую сторону груди, — там много жертв, да?

— Ничего подобного, здание пустое было, — отмахнулся Комиссаров. — Даже сторожа не было. Он в это время за пончиками ходит в кафе.

— Тогда какой смысл так рисковать?

— Потому что в этом здании находится департамент управления водоснабжения и канализации Нью-Йорка, — пояснил мне Пивоваров, — вот Фимка его и грохнул. Точнее всю систему водоснабжения и канализацию.

— И какой в этом тогда толк?

— А такой! Такой! — загорячился Кущ, — сейчас мы пойдём и запустим в городскую систему воду с ядом. Траванутся все.

— А в департаменте сейчас не до того! — поддакнул Комиссаров. — Точнее нету больше у них департамента этого. Там такая неразбериха началась, что они долго не смогут устранить проблему.

— Да вы что! — замахала руками я, — какие бы они не были, но травить невинных людей я не позволю! Там же дети в конце концов! Старики! Мы не убийцы!

— Не эти ли старики всех индейцев вырезали? — буркнул Кущ, но я услышала.

— Это их беда! Их карма! А мы с вами грех на душу брать не будем!

— Да прекрати ты причитать, Любовь Васильевна! — успокаивающе поднял руки Кущ. — Там не такая уж большая концентрация получится. Ну, побегают в туалет пару дней и всё.

— И чего мы добьёмся? — устало вздохнула я, — они побегают три дня, а потом опять все на работу выйдут и продолжат нам гадить.

— Ну… — сконфуженно протянул Кущ, и они с Комиссаровым переглянулись.

— Зря, получается, это всё было, да? — упавшим голосом спросил сантехник.

— А где вы все эти приборы взяли? — спросила я, хмурясь.

— Какие?

— Ну, баллоны с кислородом, вентили всякие, я не знаю, что там ещё у вас было.

— Ой, ерунда какая! — хмыкнул Кущ, — в соседнем доме же ремонт делают. Оставляют всё прямо во дворе на ночь. И почти без охраны. Вот мы загодя и натаскали.

— Даже я помогал, — прихвастнул Пивоваров.

— А что вы собрались в водопровод сыпать? — всё никак не могла успокоиться я.

— Да дуст самый обычный, — махнул рукой Комиссаров, — там его, на задний двор того дома, аж пять мешков зачем-то привезли. Как раз на город хватит.

— Господи, порча казённого имущества, нанесение вреда здоровью жителям, покушение на убийство и воровство в крупных размерах, — я схватилась за голову и с мольбой посмотрела на Пивоварова, — я ничего не упустила? По сколько лет нам дадут? И будет ли ко мне снисхождение, если у меня трое несовершеннолетних детей, среди которых ребенок-инвалид?

— Не боись, Любаша! — запальчиво махнул рукой юрист, — чтобы нам что-то инкриминировать, это всё ещё доказать надо.

— На это же ужас… — у меня даже слов не было.

— Экологический теракт — вот где ужас, — скептически покачал головой Пивоваров, — а это так, мелочишка ерундовая. Что-то ты за разрушение природы так не возмущалась, а за канализацию прямо беда бедой, причитаешь. Нет, Люба, назвалась груздем, так полезай… Будем идти до конца!

Кущ и Комиссаров согласно кивнули. А Пивоваров хмыкнул и покачал головой.

— А что вы ещё собираетесь делать? — слабо спросила я. Сопротивляться напору наших мужиков сил не было.

— Пока только периодически притравливать их, — сказал Комиссаров, — в этом квартале жилых помещений практически нет, школ тоже нет, так что дети не пострадают. Не беспокойтесь, Любовь Васильевна. А всякие департаменты и управления — так это только хорошо, если мы им так сказать изнутри всю работу парализуем.

— Но это же такая мелочь! — не сдавалась я.

— Из мелочей состоят великие дела, — нравоучительно сказал Кущ.

— Что вы собираетесь делать дальше? — спросила я.

— Хотим перепугать власти и вызвать панику среди населения с помощью демонстрации НЛО, — хохотнул Пивоваров. — Наведём ужасу на весь Нью-Йорк.

— Как это? — вытаращилась я: похоже все наши сошли с ума и ситуация вышла из-под контроля.

— С помощью гелия, люминесцентной краски и воздушного шарика, — заржал Кущ, — вы что, передачу «Очумелые ручки» не смотрите?

— Смотрю, но я только научилась из пластиковой бутылки умывальник делать и из старых грампластинок — горшки для вазонов.

Мужики развеселились, посыпались шуточки-прибауточки. Я немного ещё побыла с ними и ретировалась к себе в номер.

Голова распухла от мыслей. Я плюхнулась на кровать и потянулась к тумбочке. Где-то там была пачка печенья. Нет, кормили нас здесь, можно сказать, «на убой», но после того, как Зинаида Петровна сказала, что мы садимся на подножный корм, жрать захотелось зверски.

Или, может, это я так из-за этой дурацкой канализации переволновалась?

Но не успела я умять печенюшку, как в дверь постучались.

— Открыто! — максимально доброжелательным голосом крикнула я, стараясь, чтобы в моём голосе не промелькнули недовольные нотки.

Дверь распахнулась и на пороге возникла смущённая Ксюша.

— Можно? — тихо сказала она и прибавила, — я на минуточку.

— Конечно, конечно, — кивнула я, — проходи, Ксюша. Печенье будешь?

Она отрицательно помахала головой и выпалила:

— Любовь Васильевна! Я договорилась!

— О чём? — не поняла я.

— Что меня возьмут в типографию наборщиком! — радостно сообщила Ксюша и посмотрела на меня, явно в ожидании похвалы.

— Как так? — аж зависла я.

— Да мы, когда с Анжеликой ездили на экскурсию в университет, там была такая тётка, она главная у них. Так вот она сказала, что для нас, русской молодежи, лучшая судьба — это попасть на учебу в этот американский университет. А потом я ей и говорю, что хотела бы попасть, но мне нужно здесь устроиться на работу, чтобы сперва язык подучить. А она такая спрашивает, какая у меня профессия. Вот я возьми и брякни — мол, работаю наборщиком в типографии. А там был такой дядька, китаец вроде, или узбек, хотя узбеков здесь же нету, так вот он и говорит, мы тебя в типографию можем устроить, а ты потом в университет по программе поступишь. Я и согласилась. Правильно же?

Она заглянула мне в глаза, и я кивнула. События развивались так стремительно, что я не успевала адаптироваться под них.

Конечно, я читала о попаданцах, в том, моём мире. Внуки постоянно таскали книжки. Но там все попаданцы пёрли вперёд, всегда только побеждали и никогда не сомневались. А вот я, практически достигнув того, куда стремилась, почему-то начинаю чувствовать сомнения. Да, когда я вспоминаю сожженный Донбасс в моём мире, глаза детей, которые кроме войны больше ничего не видели, я понимаю, что наши заокеанские друзья таких сомнений и сожалений не испытывают. Но у меня же русская душа, мне всех жалко.

От сожалений меня отвлекли крики и голоса в коридоре.

Ксюша, которая присела на Анжеликину кровать и рассматривала какую-то её книжку, подняла голову и озабоченно сказала:

— Что-то случилось? Вы слышите, Любовь Васильевна?

— Ругаются, что ли? — прислушалась я. — Да так громко.

— Да нет вроде, — сказала она, — я сейчас пойду гляну, что там.

— Этого ещё не хватало! — рассердилась я, — любопытной Варваре! А дальше ты знаешь. Сиди спокойно и читай книгу. Они уйдут, пойдёшь потом. А то чужая страна, мало ли что…

Я не договорила. В своё время насмотрелась всех этих гангстерских фильмов, так что решила не нарываться.

Голоса и шум нарастали.

— Их стало больше, — сказала Ксюша. Глаза её сверкали от любопытства, однако ослушаться меня она не решалась.

И тут мне в дверь заколотили.

От резкого звука мы аж подпрыгнули с Ксюшей, а я так ещё и икнула.

И пожалела, что дверь не заперта.

Не дожидаясь моего ответа, дверь распахнулась и на пороге возник Арсений Борисович. Был он какой-то весь взъерошенный.

— Любовь Васильевна! — сказал он, — собирайтесь. Мы срочно переезжаем.

— Куда? Что случилось? — удивилась я.

— Некогда болтать! Собирайте все вещи! — отрывисто велел он.

— Но Анжелика уехала на молодёжный фестиваль.

— Её вещи тоже!

— Но она…

— Её потом туда привезут!

— А я? — пискнула Ксюша.

— Ты тоже собирайся! — раздражённо рявкнул он и захлопнул дверь.

Мы с Ксюшей уставились друг на друга, не понимая, что происходит.

— Я ща! — выпалила она и, не дожидаясь моего разрешения вылетела, из комнаты.

А я, вздохнув, принялась торопливо складывать вещи в сумки. А вещами мы обросли за эти дни, всё в сумки не влезало, я злилась, тихо ругалась под нос, пыталась всё хоть как-то куда-то впихнуть, и тут дверь опять хлопнула и в комнату ворвалась возбуждённая Ксюша:

— Вы представляете! Там что-то сломалось и все дома говном заливает! — выпалила она.

— Ужас, — пробормотала я, хватаясь за сердце.

— А воды в городе теперь вообще нету! — добавила она. — Поэтому мы переезжаем за город, там у них есть ещё один пансионат есть.

Не удержавшись, я хрюкнула: прекрасно — город утопает в дерьме, а воды нету.

В коридоре все суетились, но Арсений Борисович более-менее народ собрал и теперь мы с баулами устремились на выход.

В воздухе отчётливо пахло, причём отнюдь не фиалками.

Стараясь дышать ртом, я тащила кучу сумок, и своих, и Анжеликиных, и тех, что на подарки, и ворчала. Моих сообщников не было видно и я, пока дошла, вся истосковалась — боялась, что они попались.

Но нет, почти в дверях, я столкнулась с Пивоваровым.

— А эти где? — сердито прошипела я, сделав страшные глаза.

— В автобусе уже сидят, — хмыкнул он, скептически рассматривая мою кучу сумок, — у них вещей-то не много. Давайте помогу.

Он протянул руки к чемодану.

— Это от дуста так? — почти беззвучно шепнула я.

— Нет, просто Фёдор Степанович новую методику решил испытать…

Глава 5

— Аллилуия! — заверещала пышнотелая дама в малиновом тюрбане и каком-то совершенно безумном балахоне ярко-оранжевого цвета. Её массивные клипсы задребезжали в такт яростным взмахам рук. — Аллилу-у-у-уия-а-а-а!

Толпа млела в едином экстазе.

Голос пышнотелой, и так на самых высоких октавах, вдруг взлетел на совершенно недосягаемую высоту, почти под купол огромного кафедрального собора. Затем, чуток пометавшись под величественными сводами, со звоном ударился о хрустальную люстру размерами с нехилый такой комбайн, запрыгал промеж великолепных витражей и мелкими хрустальными нотками осыпался на благоговеющих прихожан.

Празднество «Союза истинных христиан» было в самом разгаре.

От такого ультразвука у меня аж сердце ёкнуло. Я попыталась выдохнуть, но получилось так себе, с трудом. А экзальтированная американка, внезапно перейдя в совсем другую, густую и низкую тональность, прогудела ещё пару строчек осанны.

Следом за нею торжественно и благочестиво грянул хор. Да так грянул, что у меня аж пупырышки на руках появились.

— Красотища-а! — восхищённо выдохнула Рыбина, которая сидела рядом со мной. — Какая же красотища! Как же они могут! Не то, что наши…

Я, конечно, сдержалась, хотя очень уж хотелось скептически хмыкнуть. Да, эта женщина пела волшебно, просто божественно. И хор тоже. Но кто сказал, что у нас в стране нету таких (и куда круче) талантов? Просто ситуация, что сейчас сложилась у нас дома, не давала таким вот самородкам возможности проявить себя. И пока эта дама здесь поёт, ловя на себе восторженные взгляды остальных, где-то на базарах Рязани, Костромы и Тамбова наши певцы, скукожившись от пронизывающего ветра, перепродают импортную жвачку и окорочка Буша. Стоят певцы, стоят учёные, стоят врачи, стоят инженеры… И вся страна или униженно перепродаёт импортную жвачку, или же медленно загибается от безденежья и безнадёги, но зато сохранив гордость…

Вот поэтому я сейчас здесь. Чтобы не допустить того, что будет дальше.

— Но красиво же⁈ — не унималась Рыбина.

— Красиво, — буркнула я.

На середину вышел ведущий в нарядном фраке, и, сверкнув белозубой истинно американской улыбкой, провозгласил хорошо поставленным голосом:

— Дорогие мои! Братья и сёстры! Мы, народ Соединенных Штатов, во времена сгущающихся туч и бушующих бурь, мы остаемся молодой страной! Как сказано в Писании, настало время избавиться от инфантильности. Пришло время вновь подтвердить стойкость нашего духа, сделать выбор в пользу лучшего будущего, привнести в него тот бесценный дар, ту благородную идею, которую мы передавали из поколения в поколение: завет Всевышнего, что все мы равны, все мы свободны, и все заслуживаем права на стремление к счастью!

Он сделал паузу и продолжил:

— Дорогие соотечественники и наши гости! Подтверждая величие нашей страны, мы понимаем, что величие не дается даром. Его необходимо добиваться! Мы, американцы, Богом избранный народ, и на нашем пути мы никогда не искали легкого выхода и не довольствовались малым!

Он опять выдержал паузу и все присутствующие бурно зааплодировали.

Я скрипнула зубами.

— Мы остаемся самой процветающей, самой могущественной страной в мире! — улыбка в тридцать два зуба осветила его лукавое лицо, — Так было до сих пор. И так должно быть в нынешнем поколении американцев. И так будет впредь! Во всём мире! Аминь!

Овации разразились вновь, люди, радовались, хлопали.

И тут, посреди всеобщего ликования, на середину собора вдруг вышел… Фёдор Степанович Кущ, наш учитель физики.

По-моему, я ахнула. Кто-то рядом со мной ахнул тоже. Я оглянулась — Белоконь смотрела изумлёнными вытаращенными глазами.

Он остановилась ровно на том же месте, где пела экзальтированная американка, взглянул на разнаряженную толпу таким взглядом, как смотрит строгий учитель на хулиганящих несмышлёных школьников. Дождался, пока овации и шум стихнут.

И, в воцарившейся мертвенной недоумевающей тишине внезапно медленно и звучно запел красивым густым голосом песню рабочей артели.

Слова «Дубинушки» зазвучали под сводами собора словно удар электрошокера.

Словно эффект струи дихлофоса для полчищ тараканов.

Я до сих пор не понимаю, как эти несколько строк, таких простых, таких незамысловатых строк, почему они всегда вызывали такую тревогу у угнетателей рабочего класса.

Собравшаяся в зале толпа слов «Дубинушки» не понимала. Русский, кроме переводчика, здесь не знали. Но интуитивно они ощущали, что здесь и сейчас что-то происходит. И все замерли. Дисциплинированно слушали. Словно бандерлоги перед мудрым Каа.

Огромная толпа замерла и внимала.

Припев со словами «эх, дубинушка ухнем»! наши пели уже втроём, плечом к плечу — на середину вышли и присоединились Комиссаров и Пивоваров.

А когда грянули строчки «но настанет пора, и проснется народ, разогнет он могучую спину…» пели уже все: и Рыбина, и Белоконь, и Сиюткина, и Зыкова, и наша переводчица Валентина Викторовна Кирьянова. Я оглянулась: пел Арсений Борисович, пела чета пожилых супругов, и брюнет с длинным носом, и вечно задирающие носы дамочки, и даже чета Ляховых пела.

И даже я…

А в пансионате, где мы теперь проживали, разразился грандиозный, можно сказать даже эпический, скандал.

Когда после нашего триумфа, мы вернулись за город, где теперь проживали в связи со взрывом коллектора и отсутствием воды в городе, Аврора Илларионовна негодующе нам заявила:

— Ваша самодеятельность возмутительна! — и посмотрела сперва на зятя, а затем на Арсения Борисовича.

— Почему это? — моментально влезла Белоконь, и я вздохнула.

Ну вот почему она не могла промолчать? Бабулька бы поголосила и умолкла. А теперь придётся весь вечер отбиваться.

— Вас пустили на мероприятие такого уровня! Такие люди там собрались! Высшее общество! Элита! А вы себя как показали⁈ Дикари! Опозорили всю нашу делегацию! Что они теперь о нас подумают⁈

— Почему это опозорили⁈ — поддержала Белокониху Рыбина.

Хоть она и была её извечной противницей, но тут вдруг поддержала.

— А потому что частушки свои распевайте в сельском клубе! А не на собрании культурных людей в такой стране! — заверещала Аврора Илларионовна.

— Уважаемая Аврора Илларионовна, — примирительно сказал Кущ, — «Дубинушка» — это русская народная песня, которая является нашей классикой…

— Замолчите! — взвизгнула та, — с вами будут соответствующие структуры разбираться, когда мы вернёмся домой! Позор! Скотство!

— Ну знаете! — вспыхнул Кущ, — попрошу со мной таким тоном не разговаривать…

— Мама! — попыталась достучаться до её разума Лариса Сергеевна, её дочь.

Но всё было тщетно.

— Арсений Борисович! Почему вы молчите! — решила втянуть старейшину в скандал Аврора Илларионовна, — вы должны дать оценку этой вопиющей ситуации! Набрали в поездку кого попало. Вот вам и результат!

— Аврора Илларионовна! — не выдержала я, — финансирование на эту поездку, вообще-то, выделили именно нам! Именно нашей делегации. Делегации из Калинова. Так что это вы, так сказать, воспользовались своим положением областной структуры и «присоединились» к нам…

— А вы вообще молчите! — пронзительно заверещала она, — ваша роль здесь вообще не понятна! К «Союзу истинных христиан» вы отношения не имеете! Я прекрасно вижу, что на утренние молитвы вы не ходите! И на вечерних были всего один раз! Как вы сюда попали⁈ Ещё и дочку свою взяли!

— Вообще-то именно за мероприятия, которые проводила Любовь Васильевна, нам и оплатили поездку сюда. И вам, кстати, тоже, — попытался разрулить конфликт Пивоваров, но только подкинул дровишек в костёр её ярости. — Так что можете поблагодарить Любовь Васильевну.

И понеслось.

Вот не надо было ему это говорить.

— Роман! Скажи хоть что-то! — завизжала она, — ты же видишь, что происходит! Мало того, что они опозорили нас перед людьми. Так ещё напали на меня! Деньгами уже упрекают! Да вы все должны быть нам благодарны, что Арсений Борисович проявил великодушие и пустил вас сюда! Хотя очень зря!

— Попрошу умерить свой тон, — процедил Ляхов, неприязненно глядя на меня.

— То есть вашей родственнице называть нас скотами можно, а Любовь Васильевне «умерить тон»? Так, по-вашему? Что-то много вы себе позволяете, товарищ, — отрезал Пивоваров.

— А вы кто такой, чтобы мне замечания делать? — вскинулся Ляхов.

— А вы кто такой? — зло усмехнулся юрист.

— Пётр Кузьмич, не обращайте внимания, — сказала я, — Роман Александрович мнит себя хозяином области, а нас считает своими крепостными. Поэтому и ведёт себя соответствующе.

Комиссаров громко заржал.

— Хамьё! — презрительно сообщила ему Аврора Илларионовна.

Скандал продолжал набирать обороты.

Благообразный не выдержал и решил вмешаться:

— Товарищи! — строго сказал он, — давайте прекратим разборки. Я требую, чтобы вы сейчас разошлись по своим комнатам. С каждым из вас будет проведена беседа. И я считаю, что вы должны извиниться друг перед другом. Бог всё видит. Не копите грехи. В Писании сказано…

Он затянул нудную проповедь монотонным голосом, минут на двадцать.

Слушать её после нашего триумфа в соборе было откровенно скучно. Однако главную функцию Арсений Борисович выполнил — потушил пожар конфликта.

Поэтому, когда он договорил, все уже малость пришли в себя. Во всяком случае больше никто никому ничего не говорил. Так, бросали друг на друга язвительные и недоброжелательные взгляды и всё.

После проповеди-выговора, нас отправили по своим комнатам.

В этом пансионате мы проживали с большим комфортом, чем в городе. Здесь была мебель классом повыше, и кормили получше.

Кстати, с талонами пришлось обломаться — здесь, кроме нашей столовой, других точек общепита не было, поэтому вопрос с наличкой долларами завис.

Но Рыбина обещала разобраться.

И я верила, что у неё всё получится.

Невзирая на склоки Авроры Илларионовны, на высокомерную спесь её высокопоставленного зятя, на боль в натёртой ноге, — настроение у меня всё равно было замечательное. Первый этап, не такой уж большой, но при этом такой важный, был выполнен. «Зелёная» бомба замедленного действия заложена.

Да, она маленькая, да, не быстро это будет, не завтра. Но уже через пару лет проблемы у них начнутся. А ещё через пару лет жахнет их прям хорошо.

Я понимала, что это такая малость, такая ерунда. Но это сейчас так. Завтра им будет не до смеха. А там авось нас оставят в покое и займутся своей страной и своими проблемами.

Раз всё началось раньше, чем я думала, то будет правильно заложить им ещё парочку «подарочков». А для этого нужно продолжить привлекать остальных, согласно ранее утверждённому плану.

Я удобно устроились в мягком кресле и щёлкнула пультом от телевизора. На экране вспыхнуло изображение — толстопопая мулатка я ультракоротких шортиках и огромных солнцезащитных очках что-то пела и активно вертела этой самой попой то на фоне пальм и моря, то на фоне казино. Пропаганда красивой жизни и больших денег была здесь поставлена на все сто.

Я переключила канал. На экране возник всклокоченный бородатый мужичок с огромным сачком, который зачем-то пытался выловить крокодила из бассейна. А тот открывал зубастую пасть и пытался цапнуть сачок. Мужик в ответ ржал и что-то быстро-быстро лопотал по-английски. Я уже кое как понимала английскую речь, и сама говорила, но, когда вот так быстро, я ещё зависала и «плавала». А когда мужик поскользнулся и рухнул в воду прямо к крокодилу, мои нервы не выдержали, и я торопливо переключила канал опять.

Попала на новостной канал. На экране транслировали кадры из города. Тот микрорайон, где мы жили, я узнала сразу. Молодой корреспондент что-то вещал на фоне творившегося там Армагеддона. Стараясь не вступить в реку дерьма, он оживлённо жестикулировал и возмущённо вёл репортаж.

Дважды он не выдержал и прямо в эфире зажал нос пальцами. Хотя может быть, это было сделано специально, чтобы надавать на эмоции зрителей.

А я тем временем рассматривала картинку репортажа.

Мда, Комиссаров и Кущ развернулись не на шутку. Город затопило фекалиями в буквальном смысле этого слова.

А, учитывая, что воды сейчас там не было (во всяком случае, в нашем микрораене и рядом), то я им не завидую.

В дверь постучали.

— Открыто! — сказала я и нажала на кнопку отключения звука.

— Не помешаем? — ко мне заглянули Кущ и Комиссаров.

Мда, помяни чёрта, как говорится.

— Проходите! — сказала я и включила звук опять.

— О! — хохотнул Кущ и сказал Комиссарову, — глянь, Фима, нас уже и по телевизору показывают! Да мы герои! Знаменитости! На всю страну прославились!

— Сплюнь! — трижды поплевав через плечо, ответил Комиссаров.

— Ага, знатно вы шороху навели, — сказала я.

Комиссаров приосанился, похвала ему понравилась, а Кущ весело сказал:

— Кто бы подумал, что в Фимке такой талант пропадает! А ведь был скромным тружеником на заводе. Гордостью предприятия.

— А что думаешь, нет? — хмыкнул Комиссаров, — я, между прочим, и на Доске почёта висел. Целую пятилетку.

— Ну вот я и говорю! — подхватил Кущ, — был пионерам пример, а сейчас террорист террористом!

— А как вы так сделали? — спросила я, — это из-за того дуста так всё рвануло?

— Ой, тут такая смешная история! — начал Кущ, — в общем, пошли мы с Ефимом в тот дом. Ну, где ремонт делают. Смотрим, а там…

В дверь опять постучали.

— Открыто! — крикнула я.

Надеюсь это не Благообразный пришел разбираться. А то увидит, что у меня гости и ещё ругаться будет. Я так и не поняла — можно ли нам между собой общаться или нужно сидеть по одному и молчать, пока он не снимет запрет.

Заглянул Пивоваров.

Увидев, что все в сборе, он расцвёл:

— О! А я гляжу, герои собрались!

— Наши деяния вошли в историю! — кивнул на экран телевизора Кущ.

— Пётр Кузьмич, как вы думаете, как профессионал, если нас поймают, сколько лет нам за это дадут? — с беспокойством спросила я.

— Пусть сперва поймают! — хохотнул Пивоваров и повернулся к Кущу и Комиссарову, — я вот что хотел спросить, товарищи. Когда мы планируем разобраться с электричеством?

Я охнула и с подозрением поочерёдно посмотрела на Куща, на Комиссарова, на Пивоварова. Но тут дверь распахнулась и в комнату без стука практически вбежала запыхавшаяся Белоконь и выпалила:

— Любовь Васильевна! Вам там звонят!

— Что? Кто? — не поняла я.

— Международный звонок! Из Калинова! — с тревогой сказала она, — идите быстрее!

Моё сердце нехорошо ёкнуло, и я изо всех ног побежала к администратору.

Сначала, сквозь шум и щелчки в трубке, я не слышала практически ничего. Из-за расстояния связь была ужасная.

— Алло! Алло! — кричала я в трубку.

В ответ что-то щёлкало и завывало.

— Алло!

И так несколько минут. Несколько бесконечных минут, за которые я надумала уже чёрт знает, что.

Но через некоторое время, сквозь все эти щелчки и грохот, я услышала голос Гали.

— Галя? — удивилась я. Вот уж не ожидала. Это последний человек, на которого я бы подумала.

— Галя! Галя! Что случилось?

— Люба! — закричала она в трубку, — Люба ты меня слышишь⁈

— Галя! Галя, что случилось? Скажи мне! — в ответ опять что-то лязгнуло и заскрежетало в трубке.

Сердце моё замерло от ужаса. Что же там дома могло такое случиться, что Галя мне решила позвонить?

— Люба! Люба! — кричала Галя. — Аллё! Аллё!

Наконец щечки прекратились, и я отчётливо услышала её голос, словно бы она сидела напротив меня.

— Что такое, Галя⁈

— Люба! Ты меня слышишь⁈ Твои дети! Опека забрала твоих детей! — чуть не плача кричала Галя, — твой отец просил меня тебе сказать! Люба! Скорее возвращайся!

— Галя, а что с отцом⁈ И куда их детей забрали? — кричала я, но соединение уже разъединилось, послышались длинные гудки.

Видимо, у Гали закончились деньги.

Глава 6

После разговора с Галей обратно в комнату я вернулась сама не своя: сердце кололо, в груди, казалось, образовалась озоновая дыра. Меня всю трясло. Я металась по номеру и не знала, что делать.

На душе было тяжко.

Но больше всего я боялась, что сейчас вернётся Анжелика и мне придётся ей что-то говорить. А что, я не знаю.

Увидев, в каком я состоянии, Кущ и Комисаров деликатно ретировались. А вот Пивоваров, наоборот, остался и сразу прицепился с расспросами:

— Люба, что стряслось?

Я промолчала и отвела глаза, но он не унимался:

— Люба, скажи!

Сперва я не хотела ничего говорить, но потом подумала: всё-таки он же юрист. А вдруг поможет или подскажет что.

Поэтому ответила:

— Пётр Кузьмич, беда у меня случилась, — при этих словах я еле сдержалась, чтобы не разреветься.

— Что? — напрягся Пивоваров. — Это связано с тем звонком?

— Да. Звонили из Калинова. Галя, подруга моя. Сказала, что моих детей забрала опека! Божечки, божечки! Что теперь делать⁈ Я здесь, а они там!

Я опять заметалась по комнате, заламывая руки:

— Представляю, там отец вообще в шоке! Он же так и умереть от страха может! Всё! Точка! Мне нужно срочно возвращаться! — по моим щекам потекли слёзы. Я таки разрыдалась, по-бабьи, с подвыванием.

Пивоваров задумался. Пауза затянулась. Я ещё пометалась по комнате, вытерла слёзы и нос, икнула, а он всё сидел и размышлял. Видно было, что он воспринял это близко к сердцу. Некоторое время было тихо, а затем он сказал:

— Знаешь Люба, нам осталась здесь ещё неделя с хвостиком. Это, не считая полнедели на дорогу. А планы у тебя большие. Причём это планы по спасению нашей страны. Да, я понимаю, у тебя случилась неприятность, но это ещё не горе. У тебя отобрали детей. Но дети ведь живые. Здоровые. Их направили в какой-нибудь или интернат, или детский дом. И за эти две недели с ними ничего не случится…

Я всхлипнула.

— Люба, небольшой испуг они переживут. Маленькие дети легко адаптируются. Да жалко детей, жалко отца твоего, но это все преодолимо. Отец твой тоже знает, что Галя тебе уже сообщила. Теперь он будет спокойно ждать. Понимаешь?

Я опять всхлипнула, но кивнула. На душе скребли кошки.

— Пойми, Люба, уезжать сейчас ты не можешь. У тебя нет денег, нет билета, кроме того, как ты всем объяснишь, почему и на каком основании ты улетела раньше? Я в первую очередь имею в виду «Союз истинных христиан», областных и американцев. Они не поймут. Особенно областные. Тем более, что ты так долго добивалась чтобы сюда попасть…

Я задумалась и поняла, что он прав. Разумом я это понимала, а вот сердце разрывалось от горя.

Тем временем Пивоваров продолжил:

— Понимаешь, Люба, это не горе, это просто жизненная неприятность. Ну так сложились обстоятельства. Ты вернёшься через две недели домой и спокойно займёшься вопросом возвращения своих детей. С ними ничего прямо необратимо ужасного не случилось. Они живы-здоровы, остальное всё изменить можно. И я тебе, как юрист, помогу.

Я кивнула опять. Он был прав.

— Поэтому мой совет — прекращай паниковать, а сейчас займись тем, чтобы до конца довести наш план. Иначе вся эта поездка, все эти усилия, которые мы уже сделали — они все пойдут к чертям собачьим. И ты потом всю жизнь будешь себя за это винить. И тебе будет очень стыдно, — он вроде и ругал, но смотрел на меня по-доброму, по-отечески.

Пивоваров опять был прав.

Когда он собрался уходить, я сказала:

— Погодите, Пётр Кузьмич. Фёдор Степанович и Ефим Фомич ушли. А они же приходили обсудить новый план…

— Ну, да, — согласился Пивоваров.

— Значит, нужно поговорить с ними, а то они сейчас такого опять насочиняют… — сказала я, и Пивоваров понял меня с полуслова.

Сначала мы пошли в комнату Комиссарова. Но там никого не было. Куща тоже дома не оказалось.

— Неужели…? — я оборвала себя на полуслове и многозначительно посмотрела на пожилого юриста.

— Сейчас поищем, — успокоил меня он.

— Я пойду с вами, — твёрдо заявила я, и Пивоваров спорить не стал.

Мы пошли посмотреть в вестибюль, потом заглянули в столовую. В небольшом парке-палисаднике, который окружал придомовую территорию пансионата, их тоже не оказалось.

— Давайте ещё в комнате для молитв посмотрим и всё, — устало сказала я, — все эти волнения, да ещё и беготня окончательно меня доконали.

Мы заглянули в большой зал, который здесь использовали и для лекций, и для мероприятий, и для массовых молебнов.

Там сидел Арсений Борисович. Напротив него устроилась семья Ляховых. При нашем появлении разговор оборвался, и все уставились на нас не самыми дружелюбными взглядами.

— Вам разве не ясно было сказано ждать в комнатах? — едко спросил Роман Александрович. При этом его и так вечно красное, одутловатое лицо раздулось ещё сильнее.

— А для них слово Арсения Борисовича значения не имеет! — злорадно поддакнула Аврора Илларионовна и многозначительно посмотрела на Благнообразного.

А тот предпочёл сделать вид, что не понял.

Повисло напряженное молчание.

Аврора Илларионовна вспыхнула и сказала:

— Роман! Наведи порядок, раз больше некому…

— Товарищи, пройдите пока в свои комнаты, — примирительно сказал Арсений Борисович. — Сейчас мы тут закончим, и я навещу каждого из вас. Наберитесь терпения.

— Конечно, конечно, — тоже примирительно сказал Пивоваров и торопливо закрыл дверь.

— Лучше уж подальше отсюда, — сказал он и мы пошли искать дальше.

Кущ и Комиссаров обнаружились в номере у Комиссарова. Они сидели прямо на полу и горячо, взахлёб, спорили. Перед ними лежала старая развёрнутая карта.

На нас они особо не обратили внимания.

— Да нет же! Лучше всего натаскать вот сюда дофига глины со щебнем. И на обочину это всё дело закинуть. А потом сбросить в поток! — горячился Кущ, тыкая в какую-то точку на карте пальцем.

— Думаешь, получиться создать пробку? — недоверчиво покачал головой Комиссаров и задумчиво поскрёб затылок. — Пойми Фёдор, мы же не сможем сделать это одномоментно. Где мы столько глины возьмём, а? Да и у нас столько людей нету. Даже если мы всех наших баб привлечём, всё равно толку не будет. А поток нечистот малые количества тупо смоет.

— Тогда давай сделаем металлический щит и закупорим вот в этом мете канализацию! — выдвинул новую гипотезу Кущ. — Чтоб уж наверняка.

— Вот правильно говорит Пётр Кузьмич, — скептически хохотнул Комиссаров, — теоретик ты, Фёдор!

— Угу, и гнилой интеллигент вдобавок, — кивнул Кущ и загорячился, — ты пойми, Ефим, мы перекроем поток нечистот, и оно всё полезет наружу…

— Да ты сам подумай! Нужно же и резервные стоки заодно перекрывать! — постучал себя по лбу Комиссаров, — нет, не годится…

— Ну тогда…

И тут Пивоваров решил вмешаться.

— Что опять замышляем, соловьи-разбойники? — хитрым голосом спросил он.

Мужики на миг умолкли, а затем наперебой принялись выдвигать разные версии диверсий.

— Нужна схема прокладки! — возмущался Кущ.

— На участках полюбому есть, — возражал Комиссаров, всматриваясь в карту.

— Эй, парни, это же Америка! — хмыкнул Пивоваров. — Это у нас дома в каждом ЖЭКе всё есть, а здесь смотреть ещё надо.

— Да где ж мы найдём эти схемы? — нахмурился Комиссаров.

Повисла неловкая пауза.

И тут, в тишине, за стеной из коридора послышался какой-то шорох. Словно переступил кто-то с ноги на ногу.

Мы переглянулись.

— Кажется, нас кто-то подслушивает! — одними губами прошептал Кущ и тотчас же рывком вылетел из комнаты.

Хлопнула дверь. Мы притихли. В коридоре послышался шум, какая-то возня, а затем Кущ буквально втащил упирающуюся… Белоконь!

От неожиданности, кажется, я охнула. Хотя, может, это была вовсе и не я, а Пивоваров. Но как бы там ни было, кто-то из нас таки отчётливо охнул.

— Ирина Александровна! — укоризненно воскликнул Пивоваров. — Вот уж на вас бы никогда не подумал!

Щёки у Белоконь заалели.

— Извините. Я случайно. Мимо проходила, — пролепетала она тихо и вильнула взглядом.

Но Пивоваров был старый и опытный юрист и такими манипуляциями его было не прошибить.

— Ирина Александровна, — строго сказал он, — я бы мог поверить, если бы мы обсуждали это в моей комнате или в комнате Любови Васильевны — они в центре по коридору. Но комната Ефима Фомича находится в этой «кишке». Что вас здесь могло заинтересовать, если только вы не прокрались сюда с целью нас подслушивать?

— А вы что! Вы думаете, я не понимаю, что происходит⁈ — запальчиво воскликнула она, — я всё знаю! Всё!

Мы переглянулись и Комиссаров тихо спросил, стараясь замаскировать угрожающие интонации в голосе:

— Что именно?

Возможно общая нервическая обстановка, возможно плохо замаскированная угроза в голосе нашего слесаря-сантехника, но Белоконь из багровой стала бледно-зеленоватой.

— Ничего… я, пожалуй, пойду… — пролепетала она и ужиком выскользнула из комнаты.

— Зачем ты её отпустил? — накинулся на Комиссарова Кущ. — она же сейчас пойдёт и всё расскажет!

— Кто, я отпустил⁈ — возмутился Комиссаров, — а ты сам куда смотрел? Почему не задержал?

— А что, я, по-твоему, должен был её за руки крутить⁈ — возмутился тот.

— А что, я⁈ — ссора набирала обороты.

— Товарищи, успокойтесь, — попыталась вмешаться я.

Но, то ли напряжение последних дней сыграло злую шутку, то ли общая обстановка, важная миссия и чужая непонятная там, чуждая, страна — всё это вылилось в целый ворох взаимных обид и обвинений, которыми кинулись награждать друг друга Кущ и Комиссаров.

Наконец, Пивоваров не выдержал и хлопнул ладонью по столу:

— А ну, уймитесь! Оба!

От неожиданности мужики заткнулись.

— Тут общая беда, а вы раскудахтались, как две курицы! — сердито сказал юрист. — Никто бы её не смог задержать. Не убивать же её! Подумайте лучше, что мы будем делать, когда она всем расскажет?

— Пусть сначала докажет, что это мы! — запальчиво воскликнул Комиссаров.

— Докажет! Причем элементарно! — возразил Кущ, — если она всё слышала, то докажет.

— А вот и нет, — казала я, — она слышала только как вы щиты предлагали установить и глину. А зачем вы это предлагали — она не может доказать, что для диверсий. Может, наоборот, чтобы стабилизировать ситуацию в городе и вернуться в тот отель.

— А ведь и правда! — обрадовался Пивоваров, — доказательств у не нет. Она если и слышала, то мало что. А мы все вместе можем от неё отгавкаться…

— Ещё и Зинаиду Петровну в защиту можно на неё натравить. Уж та её быстро на место поставит…

— Кстати, Ефим, спрячь карту от греха подальше, — велел Пивоваров.

Комиссаров подскочил и принялся складывать карту. Затем он сунул её в свой чемодан.

— Ну вот что ты как маленький, ей богу, Ефим! — пожурил его Пивоваров, — если она приведёт полицию, то в твоём чемодане они в первую очередь искать станут.

— Ну а куда мне её девать? — растерянно скользнул взглядом по аскетической обстановке Комиссаров.

— Я знаю куда! — Кущ взял карту и сунул её под ковёр.

— Ещё лучше! — насмешливо фыркнул Пивоваров, — под ковром тоже они будут искать. Вы что, разве шпионские фильмы не смотрели?

— Ну а куда? — развёл руками Комиссаров.

— Да хотя бы вот! — Пивоваров с загадочным видом сунул карту за кровать.

— Ой, шпионы вы мои! — хохотнула я, отобрала карту, затем аккуратно скрутила её в трубочку и сунула в полость круглого карниза. — Ну вот. Хотя бы так…

Ответом мне были уважительные взгляды.

— Да ты прямо Штирлиц, Люба! — одобрительно хохотнул Пивоваров.

Невольно я вспыхнула.

Эх, если бы он знал, как он прав.

— Ну давайте тогда чай пить, что ли… — сказал Комиссаров и вставил самодельный кипятильничек в кувшин с водой.

И мы сели пить чай. Стаканов на всех не хватило, так что Кущ сбегал к себе и принёс ещё два. А заодно пачку бубликов. И вот мы сидим, такие, пьём чай с бубликами. Долго сидели. Больше часа точно. Пивоваров рассказывал о случаях из своей юридической практики. Кущ и Комиссаров — из своей работы. Я сидела, слушала и в нужных местах либо охала, либо смеялась. Мне-то рассказывать особо было нечего.

И тут в дверь постучали.

Тихо так, вежливо.

Мы переглянулись. Явно по нашу душу пришли.

— Открыто! — нерадостным голосом сказал Комиссаров, как хозяин комнаты.

Дверь открылась и на пороге возникли двое — Белоконь и ещё какой-то человек.

— Смотрите, — сказала Белоконь и кивнула на неизвестного, — вот этот человек, он всё здесь знает.

Мы переглянулись.

В глазах читался немой вопрос: он из полиции?

— Добрый день, товарищи, — тем временем вежливо поздоровался низенький человечек по-русски.

Я внутренне выдохнула. Вряд ли в американской полиции так хорошо знают русский. Причём с облегчением вздохнула не только я. очевидно, что все так подумали.

Незнакомец был очень маленького роста, но при этом необычайно толстым и широкоплечим (ещё бы борода и был бы вылитый дворф).

— Меня зовут Борис Моисеевич Гольдман, — с детской добродушной улыбкой слегка наклонился он (насколько позволял могучий живот) и все три его подбородка тоже вежливо и доброжелательно колыхнулись в такт.

— Очень приятно, — деликатно ответил Пивоваров и вопросительно посмотрел на Белоконь, — Ирина Александровна, а зачем всё это?

— О! Боречка здесь знает всё! — радостно разулыбалась Белоконь.

— Именно так. Наша маленькая диаспора хоть живёт здесь не так уж и давно, всего три года, — застенчиво пояснил Гольдман, — но вес мы уже имеем немаленький. И можем вам помочь.

— Простите, а чем вы можете нам помочь? — прищурился Пивоваров и взгляд его полыхнул недобрым подозрительным огнём.

— Мне Ирочка сказала, что вам нужна информация по Конторе?

— Что ещё за Контора?

— Так называемое Бюро по очистке сточных вод, — пояснил Гольдман, — всё дело в том, что моя троюродная племянница, Циля Гольдман, хорошая, между прочим, девочка, работает там в отделе по реконструкции Норс Ривер. А это большая территория от Бэнк Стрит в Гринвич Виллидж до Инвуд Хилл, на минуточку! Но доступ к информации у неё есть по всем отделениям города и пригородов. Но так-то, если надо, мы можем и по всей стране найти. Кроме Техаса и Алабамы.

— Что вы хотите за эту информацию? — торопливо спросил Пивоваров, не дав никому из нас вымолвить ни словечка. — Вы же понимаете, что лишних денег у нас нет?

— Да у нас никаких денег вообще нет! — буркнул Кущ, который всё ещё переживал, что так и не смог купить сапоги жене.

— Зачем мне ваши деньги, товарищи! Я же за идею! — гордо вздёрнул первый и второй подбородки Гольдман. — Я готов на всё ради нашей страны! Нашей Родины!

Угу… которую ты покинул три года назад, — подумала я, но вслух ничего не сказала.

Видимо наши взгляды продемонстрировали ту концентрацию скептицизма, которая на грани с едким цинизмом, но Гольдман не обратил на это ни малейшего внимания. Вместо этого лишь сказал с мягким упрёком:

— Деточки, старый Гольдман говорит, как есть. Вся наша община будет рада помочь вам.

— Но ведь если мы доломаем городские коммуникации, то вы пострадаете тоже, — брякнул Кущ.

Пивоваров дёрнулся, но было поздно.

— Ой, шоб я так жил, — хохотнул Гольдман, — нам за эти неудобства выдадут сертификаты на новое жильё, а не эти скворечники. И мы переедем куда-нибудь в Калифорнию. Ну не в саму прямо Калифорнию, но где-нибудь рядышком старый Гольдман и его дети свои кости бросим.

Я с таким видом посмотрел на нас, что стало ясно, что да, Гольдман своего не упустит и в этой диверсии ему выгодна прежде всего сама диверсия.

— Хорошо, после минутного молчания сказал Пивоваров, — зовите Цилю.

— Зачем звать? — удивился Гольдман, — вы скажите старому дяде Гольдману, что таки вас беспокоит в канализации и я через два часа принесу вам всё. Зачем девочку отрывать от работы?

— Нам нужна информация по всем насосным станциям и узлам очистки сточных вод города, — начал торопливо перечислять Комиссаров, — расчётная производительность очистных, динамика поступления очистных стоков, обслуживаемая территория и куда потом это всё стекает…

— Будет вам информация, — улыбнулся Гольдман, — к вечеру всё у вас будет.

И вышел из комнаты.

А Пивоваров повернулся к Белоконь:

— Где ты его взяла? — прищурился он и я поняла, что сейчас начнётся.

Глава 7

— Это дядя Боря, — слегка растерянно ответила она. — Он хороший человек. И ему можно доверять. Как мне.

Комиссаров нахмурился:

— А кто вам разрешил приводить сюда этого человека? Мало того, что подслушиваешь нас, так ещё и на полгорода растрепала!

— Я не растрепала! — вспыхнула Белоконь. — У нас в группе не знает никто!

— А этот?

— Дядя Боря — полезный человек. У него все ходы и выходы под контролем. Вы здесь ничего не знаете и будете топтаться, как слепые котята! А если дядя Боря подскажет — то вы сэкономите кучу времени и получите хороший результат!

— А тебе-то какое дело? — прищурился Пивоваров, — За это премий не дадут, в истории не отметят, зато если попадёмся — то минимуму на две пожизненные мы уже набрали и ещё наберём.

— Хочу помогать! — упрямо набычилась Белоконь, — У меня тоже есть совесть…

Я шла в столовую. Анжелика ещё крутила свои кудри на плойку, а я решила не ждать её, докрутит и догонит.

Сегодня мы договорились с Сиюткиной и Рыбиной посетить завтрак. А вот завтра у нас по графику будет ужин. Таким образом мы и экономили, и, вместе с тем, системы у нас не было и заподозрить нас в каких-либо хитростях было невозможно.

Столовую ещё не открыли, оставалось минут семь, и там, за дверью гремели посудой и доносились ароматные запахи свежей выпечки, жаренных сосисок и кофе с корицей.

— Доброе утро! — улыбнулась всем я и плюхнулась в свободное кресло.

Под дверью столовой, в большом вестибюле был ряд кресел, посередине стоял стол для настольного тенниса и какой-то игровой автомат. В креслах сидели Рыбина, Белоконь, Анна Андреевна (это женщина из пожилой пары) и Лариса Сергеевна, жена хамовитого Ляхова.

На моё приветствие ответили все, а Зинаида Петровна вдруг ворчливо заявила:

— Девочки, вы не знаете, почему в общем туалете сушилка для рук не работает?

Все пожали плечами, кто равнодушно, кто удивлённо, а Рыбина всё никак не могла угомониться:

— Вот плохо, что в вестибюле туалет и для мужчин, и для женщин! Я думаю, наши мужики его и сломали. Вечно даже свет не выключают. Я недавно Пивоварова засекла.

— Ну, Зинаида Петровна, у каждого же в номере есть свой туалет, а этот на всякий случай, в него почти никто не ходит. Вот и сделали общим, — ответила Лариса Сергеевна (без своего тупорылого мужа она была очень даже ничего, довольно приветливая).

— И автомат перестал работать, — вдруг сообщила Анна Андреевна. Она всегда была довольно замкнутой и молчаливой, как и её муж. И даже как её зовут я узнала лишь недавно, да и то, от Анжелики.

— Может, деньги закончились? — равнодушно предположила Белоконь. — Я где-то читала, что в Америке автоматы только на деньгах работают.

— Вы путаете с нашими автоматами с газировкой, — возразила Анна Андреевна, — Игорь Иванович, мой супруг, пару раз пытался поиграть, так в первый день получилось, а вчера и сегодня уже нет.

— Ваш муж играет? — не удержалась от поддевки Белоконь.

— Нет, вы что! — даже замахала руками женщина, — он в университете читает основы информатики. Вот ему и интересно ознакомиться со всеми новинками, которые здесь есть…

Наш разговор прервало появление Анжелики. Девушка была растеряна:

— Здравствуйте! — коротко кивнула она и пожаловалась, — мама Люба, а в гладильной утюг не работает! Мы после завтрака едем с Ксюшей на съезд молодежи «Союза истинных христиан». Я хотела розовое платье погладить, а утюг не работает.

— Уже и утюг сломали! — возмутилась Белоконь.

— А кто последний гладил? — нахмурилась Рыбина и обвела нас всех внимательным, подозревающим взглядом.

— Я вчера блузку только гладила, — сказала Анжелика. — А после меня сразу Аврора Илларионовна пришла.

— Я тоже вчера гладила, в обед, — задумалась Анна Андреевна, — мужу рубашку надо было. Но утюг тогда нормально работал.

— А ты во сколько гладила? — принялась выяснять Белоконь у Анжелики.

— Утром, — сказала та. — Как обычно. Нас же на целый день в город увозят.

— А вечером кто-то гладил? — продолжила детективное расследование Белоконь. — Может, кто-то что-то видел?

Мы начали вспоминать, пытаться всё сопоставить, когда к нам решительным кавалерийским шагом влетела упомянутая Аврора Илларионовна. Щёки её пылали.

— Безобразие! — не здороваясь, воскликнула она, — это же чёрт знает, что такое!

Волосы её были всклокочены, всегда уложенная причёска, как говорится «волосок к волоску» нынче выглядела, словно воронье гнездо.

— Что случилось, мама? — встрепенулась Лариса Сергеевна.

— Почему у нас фен не работает⁈ — рявкнула та, — бардак какой-то!

— Ну, так в предбаннике в сауне тоже есть фен, — сказала Анна Андреевна, — он довольно мощный. Я всегда именно ним пользуюсь.

— Так, может, это вы и сломали⁈ — сварливо накинулась на неё Аврора Илларионовна.

— Да вы что! Как вы можете такое говорить! — возмутилась она, — с чего бы мне ломать⁈

— И утюгом вы последняя пользовались, — как бы между прочим заявила Белоконь, — а потом он тоже сломался.

— На что вы намекаете⁈ — взвилась Анна Андреевна, — как вы можете такое говорить⁈

— Мама, а почему ты наш фен не взяла? — влезла Лариса Сергеевна.

— Потому что и наш тоже не работает! — отрезала Аврора Илларионовна. — Свинство какое-то!

— Странно, что могло произойти, что все приборы одновременно вышли из строя? — задумчиво пробормотала Лариса Сергеевна. — Может, магнитные бури?

— О чём ты говоришь, Лора! — фыркнула Аврора Илларионовна, — какие к чертям бури? Кто-то специально сломал оба фена!

— Мама, но как бы этот кто-то мог сломать фен, если он находится в нашем чемодане? — покачала головой её дочь. — Для этого ему как минимум в наш номер нужно влезть. А мы вчера весь вечер были у себя. А когда выходили, то номер был заперт.

— Да нет же! — покачала головой Аврора Илларионовна, — я забыла его в предбаннике. Вчера поздно вечером я посетила сауну и немного поплавала в бассейне, это полезно для суставов, а фен потом забыла. Сейчас пошла забрать, а он не работает!

— Может, отсырел? — высказала предположение Рыбина, но отклика оно не нашло.

Тем временем нашали подходить остальные. Кресел для всех не хватило, поэтому большинство стояли, тихо беседовали. В помещении поднялся шум, и мы тему о неисправности аппаратуры свернули.

И тут дверь столовой открылась и оттуда выглянула смущённая то ли повариха, то ли официантка. Взглянув на Валентину Викторовну, нашу переводчицу, она торопливо заговорила на английском. При этом голос у неё подрагивал.

— Товарищи! — перевела моя несостоявшаяся свекровь, — вас просят ещё немного подождать. Они приносят извинение, что завтрак задерживается. Вышла из строя тестомешалка и фритюрница для пончиков. Приходится всё делать вручную. Сейчас повар дожарит оладьи и пончики, и вас пригласят. Подождите еще минут пятнадцать.

— Но я тогда не успею погладить платье! — чуть не плача воскликнула Анжелика, — что мне теперь делать?

— Надень джинсы, которые мы тебе позавчера купили, — посоветовала я. — Здесь все ходят в джинсах.

— Но я хотела в платье. Там же будет… — она осеклась и зыркнула на меня, не обратила ли я внимания на её оговорку.

Я дипломатично сделала вид, что не обратила.

— Всё более и более странно, — таинственных голосом сказала Белоконь и выразительно посмотрела на нас.

Мы переглянулись.

— Теперь, я полагаю, вы уже на меня не думаете? — сварливо сказала Анна Андреевна. — Я же не могла ещё и фритюрницу испортить. Для этого мне бы пришлось залезть в запертую столовую.

— Как знать, милочка, как знать… — бросила на неё многозначительный взгляд Аврора Илларионовна и, повернувшись к нам, ехидно добавила, — я читала в одном журнале, что бывает такая болезнь. Называется «клептомания». Это когда человек ворует просто так и всё подряд. Даже то, что ему не нужно. И потом не может вспомнить, что это он украл. Вполне может быть, что есть такая болезнь, когда человек портит приборы, а потом тоже не может ничего вспомнить. Или не хочет признаваться.

При этом Аврора Илларионовна так посмотрела на Анну Андреевну, что у той на щеках заалели пятна.

— Вы на что это намекаете⁈ — взвизгнула она.

— Ну, не магнитные же это бури, в конце-то концов! — припечатала она и заявила, — нужно, значит, звать полицию. Пусть разбираются.

— А где джинсы? — тихо спросила меня Анжелика, пока тётки переругивались.

— У меня в чемодане, — ответила я, — я туда все покупки сложила. Пошли отдам.

Мы пошли в наш номер. Я была рада, что появился шанс уйти оттуда и не выслушивать эти склоки. Терпеть не могу токсичных людей.

— Любовь Васильевна, ты Фёдора и Ефима не видела? — из своего номера выглянул озабоченный Пивоваров.

— Нет, — покачала я головой, — и вроде к столовой они не подходили.

— Точно не подходили, — подтвердила Анжелика.

— Ну ладно, — кивнул своим мыслям он и закрыл дверь.

А у меня возникло ощущение, что наши умельцы опять что-то задумали. Причём явно грандиозное. Неужели-таки решили спустить глину в канализацию?

Вчера мы еле дождались Гольдмана. Он принёс карты, целый атлас карт и ещё какие-то чертежи. Так как было уже поздно, я отправилась спать. Поэтому не знаю, чем там всё закончилось.

А вот утром я их уже не видела. И сейчас подозревала всё, что угодно.

— Надо плойку перепрятать, — сказала Анжелика, потрогав плойку пальцем. — Как раз остыла.

— Зачем прятать? — не сообразила я.

— Ну раз здесь завёлся шутник, который ломает приборы, то надо прятать, — ответила она, — сломает плойку и как я тогда на люди выйду?

На оба эти замечания я не нашлась, что сказать. Вместо этого пихнула в руки Анжелике джинсы, а сама пошла к Комиссарову. На допрос. У меня появились смутные сомнения.

Но дойти до номера нашего чудо-слесаря мне было не суждено.

Дорогу мне преградил Благообразный.

— Любовь Васильевна! — ласково улыбнулся он мне. — Вы сейчас на завтрак, да?

Я вынужденно кивнула и выдавила ответную улыбку. Тоже ласковую.

— Пойдёмте, я проведу вас, — любезно предложил он и цепко взял меня под локоток.

Пришлось плестись в столовку. Хотя было ещё целых восемь минут.

— Я вот о чём хотел с вами поговорить, — начал он, и сердце у меня нехорошо так ёкнуло, — у нас же не просто увеселительное мероприятие, не правда ли?

— Угу, — кивнула я.

— И поэтому каждый из наших братьев и сестёр должен принять участие в каком-то мероприятии, — продолжил он добрым голосом и мне продолжение ещё больше не понравилось.

— Угу, — опять поддакнула я.

— И вот скажите тогда, в каком мероприятии вы будете принимать участие? — он посмотрел на меня счастливым взглядом энтомолога-энтузиаста, который увидел особо редкий вид ядовитой сколопендры.

— Не знаю, — ответила я, но, увидев по взгляду Благообразного, что ответ категорически не верный, быстренько поправилась. — В каком пригласят, там и буду.

И улыбнулась.

— Вот и чудненько! Вот и чудненько! — расцвёл ответной улыбкой староста, — тогда для вас хорошая новость, Любовь Васильевна. Завтра во второй половине дня наши американские братья проводят большой христианский марафон в городе. Будет несколько тысяч горожан. Масштабное такое мероприятие. И очень важное. И от нас тоже нужна речь. Минут на двадцать, не больше. Тогда я покорно смею надеяться, что вы выступите завтра от имени нашей русской общины…

— Я? — у меня глаза от удивления чуть на лоб не вылезли.

— Да, вы, — улыбка Благообразного стала ещё более сладенькой.

— Но почему я⁈

— А кто? — взгляд Арсения Борисовича был столь кристально-чистым, словно у херувима на поздних полотнах Ботичелли.

— Например, вы! — твёрдо сказала я.

— Но я уже выступал, причём дважды, — от улыбки Благообразного хотелось повеситься.

Угу, ты, дорогой выступал, конечно же. Но исключительно на местных мероприятиях, там каждый раз было от десяти до пятнадцати человек. А мне предлагаешь перед многотысячной толпой выступить.

Но вслух сказала другое:

— Да тот же Роман Александрович мог бы…

— Нет, нет, — махнул ручкой Арсений Борисович, — Роман Александрович вместе с семьёй уже принял участие в семейном благотворительном фестивале. Они открытки раздавали и печенье.

Ну капец! Я даже не знала, что и сказать! Значит, этот надутый индюк. Что мнит себя отцом области, просто раздавал открытки и печенье (дурацкое мероприятие, между прочим!), а я, простая продавщица из «пятёрочки» должна выступать перед многотысячной толпой.

Интересно, они настолько верят в мои таланты? Или же надеются на фиаско? Чтобы потом продвигать какие-то свои цели? Но ведь мой провал будет общим провалом нашей делегации из России. Зачем им провал?

Хм… странно.

Но по выражению лица Благообразного ничего понять было нельзя.

— Вот и договорились, — ласково улыбнулся он мне и первым вошел в столовую, которую, наконец, открыли. — Сегодня до вечера вам все подробности сообщат.

— С-спасибо, — буркнула я и обречённо посмотрела на заставленные блинчиками, пончиками, сырниками и омлетом полки — аппетит совершенно пропал.

Да что говорить, меня потряхивало. Причём конкретно так.

Но, так как этот завтрак — единственный полноценный приём еды за день, то игнорировать его категорически нельзя. Глупо это. Да и деньги уплачены. Поэтому я волевым усилием отбросила все свои сомнения и дурное настроение (потом позлюсь, на сытый желудок и злиться легче!) и решительно ринулась к предложенным блюдам шведского стола.

Когда я уже сидела за столиком и с аппетитом уминала жаренную яичницу с сосисками, золотистыми запечёнными картофелинками и огромной порцией салата, над головой прозвучало:

— Можно?

Я подняла голову вверх и, опять увидев приторную рожу Благообразного, чуть сосиской не подавилась.

— Эмммм… — я красноречивым взглядом обвела пустые столики вокруг.

— Так вот, — предпочёл не заметить моей заминки Благообразный и уселся на стул напротив.

Мне очень хотелось встать и уйти, но еды я набрала много, так что нужно всё съесть. А то на обед сегодня будет только пряник с чаем. Да и то, без сахара (мы решили плотно есть утром и по возможности более-менее вечером, а вот в обед ограничиваться перекусом).

Так, что пришлось остаться и слушать Арсения Борисовича.

— Любовь Васильевна, — начал тот, деловито намазывая кусок сосиски горчицей, — у меня к вам вопрос.

Я постаралась удержать лицо, чтобы не скривиться. Начало разговора мне уже не нравилось.

Хотя мне оно не нравилось ещё в коридоре.

Так что ничего хорошего я не ожидала.

— Слушаю вас, Арсений Борисович, — любезно сказала я и аккуратно помешала ложечкой сахар в чашке с чаем.

— Вы не подскажете, куда это постоянно отлучаются Ефим Фомич и Фёдор Степанович? — приветливым тоном спросил Благообразный.

Я еле-еле удержалась, чтобы ложечка не выпала у меня из рук.

Но вслух сказала:

— Отлучаться разве запрещено? Вы же сами сказали, что свободное время можно использовать по собственному усмотрению.

— Но они уходят в слишком позднее время, — мягко упрекнул Арсений Борисович и откусил кусочек сосиски. — Театры и магазины уже не работают.

— Может, просто по улицам гуляют, — любезным голосом ответила я и потянула к себе тарелку с сырниками.

— Каждую ночь? — кривовато усмехнулся старейшина.

— Почему нет? — максимально равнодушно пожала плечами я и принялась увлечённо пилить ножиком сырник.

— Сомнительно! — возразил Благообразный и уставился своими проницательными рыбьими глазами на меня.

Я чуть куском сырника не подавилась.

— Так вы не подскажите? — опять спросил он.

Вот прицепился, гад!

Я крошила бедный сырник на мелкие кусочки, словно вивисектор. Когда сырники закончились, я принялась резать пончик.

Благообразный внимательно наблюдал, демонстративно ожидая моего ответа.

Наконец, и сырники, и пончики закончились, на тарелке была горка резанного теста, пауза явно затянулась, и отвечать что-то было надо.

И я брякнула:

— Да бабу они завели!

Глава 8

— Неужели? — Арсений Борисович явно мне не поверил, — одну на двоих, что ли?

Мда. Вот брякнула, так брякнула. Неудобно как получилось. Ну, а что я могла придумать вот так на ходу? И чтобы было правдоподобно?

Теперь придётся как-то выкручиваться.

— Понятия не имею, — как можно более равнодушно пожала плечами я, — что слушала, о том и говорю. А вот насколько это правда — не представляю. Свечку, как говорится, не держала. Но, думаю, дыма без огня не бывает.

Староста недоверчиво посмотрел на меня, но не сказал ничего.

А я принялась торопливо доедать.

— Материалы и вопросы по докладу вам принесут во второй половине дня, — добавил Арсений Борисович.

Я кивнула. Остаток завтрака прошел в молчании.

Сегодняшний день я планировала посвятить составлению текстов для Ксюши. Ещё пока было непонятно — она остается работать в типографии, или ей придётся чуть позже вернуться. Поэтому я и хотела на всякий случай набросать хотя бы пару текстов.

Общая канва у меня была, но, честно говоря, конкретно за этот вопрос я ещё не бралась.

Но теперь, когда Арсений Борисович сделал мне такой вот «подарок», все мои планы улетели в тартарары. Нужно было немедленно готовиться к завтрашнему выступлению.

Я вернулась к себе в номер и принялась размышлять, какие же темы хотят от меня услышать все эти люди? С американским менталитетом. Который я знаю лишь по фильмам и «цветным» революциям в моём мире.

А ещё нужно будет попытаться вспомнить хотя бы некоторые громкие заявления политиков из моего времени. И по такому принципу попытаться как-то выстроить речь.

Эх, сейчас бы сюда Интернет! Я бы сразу ого-го!

Но, увы, Интернета не было.

Да что говорить, даже самой захудалой библиотеки и то не было.

Я вздохнула.

Подскочила и пометалась по комнате. Затем плюхнулась на кровать и попыталась сосредоточиться на речи. Сосредоточиться получалось плохо.

Сперва зачесалась пятка. Затем — нос.

А потом я стала думать о детях. Как они там сейчас, без меня? Сидят, небось, бедные, в каком-нибудь интернате и думают, что я их бросила.

От избытка чувств я всхлипнула.

Обругала себя.

Велела себе взять себя в руки.

Собрала всю свою могучую железную волю в кулак и попыталась взять себя в руки.

Получилось, честно говоря, так себе.

Я думала о чём угодно: о Ричарде и Изабелле, о возвращении моего Пашки, о том, что нужно будет в Калинове первым делом отнести чёрные туфли в мастерскую и сменить набойки, о том, что у меня всё равно сырники получаются лучше, чем здесь, как бы не хвалила их Сиюткина… в общем, о чём угодно, но только не о докладе.

Прошел примерно час. Или больше.

А я не продвинулась ни на одно слово.

Стало стыдно.

Опять обругала себя.

Решительно я подскочила, судорожно вытащила из сумки блокнот и крупно по центру написала: «доклад». И поставила восклицательный знак. Жирно. Затем дважды подчеркнула.

И всё.

Больше идей, что делать дальше не было.

Сидела на кровати и пялилась на чистый лист со словом «доклад»,

И, видимо, я задремала. Потому что раздавшийся стук в дверь разбудил меня.

Я аж подпрыгнула.

— Открыто! — крикнула я.

Некоторое время реакции не было, а затем в дверь опять постучали.

— Заходите! Открыто! — опять рявкнула я.

И снова ноль реакции.

Когда деликатно постучали в третий раз, я подскочила с кровати, и, если бы не мысль о том, что это пансионат верующих людей, я бы её-богу, не обошлась бы без членовредительства.

Бесят! Тут и так доклад не пишется, а им всё шуточки!

Рывком я распахнула дверь — передо мной стояла пожилая негритоска (или, как толерантно говорить в моём мире — афроамериканка) и улыбалась во все тридцать два зуба.

На фоне антрацитово-чёрной кожи зубы были белыми-белыми, так, что я даже позавидовала.

— Миссис Скоурэйхотт? — коверкая мою фамилию с улыбкой спросила она.

— Ага, — кивнула я и тоже улыбнулась (точнее изобразила ответную вежливую улыбку, так как, если честно, мне сейчас было совсем не до веселья и радости).

— Плиз! — она протянула мне увесистый пакет.

— Что это? — спросила я, но негритоска-афроамериканка мне не ответила. Возможно потому, что я спросила по-русски, не знаю.

Она ещё что-то пролепетала и ушла.

Я заглянула в пакет. Там были книги, какие-то журналы и листы с отпечатанными текстами.

Конечно же я догадалась, что это обещанные материалы к моему выступлению.

И облегчённо выдохнула — Благообразный не соврал.

Настроение скакнуло вверх.

Сейчас я ка-а-ак сяду! Ка-а-ак сбацаю доклад! И часу не пройдёт. А потом пойду прогуляюсь, погода за окном стоит изумительная, потом вернусь и пообедаю стаканом чаю с мятным пряником. Потом потренируюсь выступать (ещё же заучить текст надо будет. Или чёрт с ним, вон Брежнев всегда по бумажке читал, чем я хуже?).

В общем, начну с доклада.

Как там он говорил, двадцать минут? Это примерно четыре листа написанного от руки текста. За час точно управлюсь.

Я вытащила из пакета первую книгу и мои брови полезли вверх.

Затем вытащила другую.

Третью.

Пока я достала всю макулатуру, я уже не знала — ругаться или плакать! Книги были… на английском языке.

Нет, мы, конечно, готовились в Америку, учили Present Continuous и употребление местоимений. В общем, много чего учили. И сейчас я даже вполне вменяемо могла спросить на улице, как пройти в библиотеку. Или запросто объяснить прохожим, что Лондон — это столица Великобритании. Но как я могу за полдня написать доклад, если вся литература на английском?

Расстроенная, я полезла в чемодан Анжелики. У неё там был словарь.

Вытащив словарь, я достала чистый лист бумаги и, вооружившись словарём, принялась переводить верхние строчки первой книги.

И через пять минут я поняла, что мне крышка!

Чтобы перевести первое предложение, я потратила двадцать минут.

Двадцать минут!

А книжка была толстой.

И таких книжек было десять.

А ещё журналы.

И отпечатанные листы.

В общем, по поим подсчётам, чтобы мне это всё перевести, при моей скорости работы со словарём, мне понадобится полтора месяца. И то, при условии, что я не буду ни спать, ни есть, ни уставать.

И, кстати, пока я перевела это чёртово предложение, я уже устала как собака. А в результате получилась абракадабра.

Хотелось ругаться и рыдать от бессилия.

А время шло.

Поэтому мне пришлось сделать то единственное, что мне делать совершенно не хотелось. А именно — пойти на поклон к Валентине Викторовне.

Скажу честно, всю поездку я её нагло игнорила и старалась максимально дистанцироваться. Конечно же я понимала, что моё поведение граничит с хамством, но ничего поделать не могла. Моя несостоявшаяся свекровь меня дико бесила.

Но сейчас крутить носом было глупо. Пришлось идти на поклон.

Я сгребла весь ворох книг и прочего обратно в пакет и отправилась к Валентине Викторовне.

— Любаша! Дорогая! — обрадовалась она мне, — заходи давай! Что-то мы с тобой в этой поездке всё никак не найдём время даже поболтать!

Я постаралась скрипнуть зубами бесшумно и вошла в её номер.

— Валентина Викторовна, — сказала я, прерывая поток ахов и охов, — я к вам по делу. Только вы можете сейчас помочь нам.

— Что случилось? — неглубокая морщинка прорезала её лобик.

Я рассказала о задании старейшины и продемонстрировала пакет с книгами.

— Я пыталась переводить, но вижу, что не успею, — вздохнула я и попросила, — помогите, пожалуйста.

Наша переводчица кочевряжится не стала, в тему моментально въехала, и мы с нею тут же засели за работу.

Она переводила название и аннотацию книг, бегло объясняла, что там в содержании, а я выбирала, что подходит для доклада, а что нет.

Получалось, честно скажу, не так уж плохо. Да, отнюдь не гугл из моего времени, но она старалась.

Буквально за два часа у меня был черновой набросок доклада. Точнее куски текста, вполне подходящего для доклада.

— Ты, когда напишешь доклад, приноси, я переведу, — сказала она. — Только не тяни, Люба, чтобы мне всю ночь не сидеть. Да и тебе потренироваться хотя бы бегло читать надо будет.

— Спасибо, — сказала я.

— Погоди, — она сунула мне небольшой словарь, — возьми, только с отдачей. Сейчас будешь компоновать текст, вдруг какое слово глянуть надо будет. Он самый удобный.

— Ага, — я благодарно приняла словарь и запихнула его в общую кучу бумаг и книг в пакете.

— А теперь скажи мне, Люба, ты когда собираешься замуж за моего сына выходить? — вдруг в лоб спросила она.

И пока я, хватая воздух ртом в буквальном смысле этого слова, пыталась найти достойный ответ, чтобы и не рассориться (ведь ещё текст переводить надо будет), и вместе с тем не дать сесть на голову и вытянуть из меня какие-то обещания, она сделала контрольный:

— И что с этими детьми делать будешь, Люба? Ты, конечно, старая, и у вас уже общих детей не будет, я всё понимаю. Честно сказать я и не хочу молодую невестку. Будет только бегать перед парнями хвостом крутить. Лёшеньке надо, чтобы женщина была надёжная и хозяйственная. Ну, вот, как ты.

Я икнула.

— Хорошо, что у Лёши есть двое детей.

При этих словах мои глаза полезли на лоб.

— Они в деревне живут. Там невестка, в смысле бывшая невестка, такая деревенская клуша, ты даже не представляешь. Лёша со своим НИИ на картошку в их колхоз ездил, так она его и захомутала. Но всё равно дура дурой. Так что отобрать их будет не проблема. Вот и будете воспитывать. А то мне порой хочется внуков повидать, а деревня далеко…

— А как давно вы их видели? — спросила я, чтобы проявить вежливость (сильно хотелось послать далеко и надолго наглую тётку, но мне нужен был этот чёртов перевод для доклада, поэтому пришлось вести диалог).

— Да года три назад — за думалась та.

— Ну так мне что те чужие, что эти. Но этих я уже воспитала, — попыталась-таки что-то более внятное ответить я, — А тех мне заново надо воспитывать и обучать. А это непросто.

— Ничего, Любушка, я помогу, — расплылась в улыбке Валентина Викторовна и добавила, — Лёшенька давно дом большой хотел. Да куда ему одному дом содержать. Там женская рука нужна. А мне уже тяжеловато. А так будете все вместе там жить. Да и мне местечко найдётся. Вот все вместе деток его и воспитаем…

— Эммм… Валентина Викторовна, побегу я, — я торопливо продемонстрировала пакет с книгами, — а то не успею до ночи доклад составить.

И стремительно ретировалась.

Выскочила в коридор, пронеслась по нему, аж до поворота в мой блок, повернула за угол и только там перевела дух.

Фух!

Чёртова баба! Подловила-таки меня в ситуации, когда мне деваться некуда и опять за старую песню.

Я Благообразному эту подставу ещё припомню!

Мои кровожадные мысли о том, как я режу Арсения Борисовича на куски ржавым скальпелем и посыпаю каждый разрез крупной солью, нарушила Сиюткина.

— Любовь Васильевна! — воскликнула она, и воровато оглянулась по сторонам, не слышит ли кто, — извините, я знаю, что вы доклад готовите, но я на минуточку!

— Говорите, — вздохнула я.

Хотя с другой стороны, это и хорошо, мне надо переключиться, а то я сейчас точно пойду и убью Пожидаева.

— У нас неприятности! — выдохнула она, стараясь говорить очень тихо.

— Что опять? — устало спросила я.

— Я ходила сегодня в парк, — шепотом начала жаловаться агрономша, — смотреть ходила. И, представьте себе, семена не взошли! Даже борщевик Сосновского! А ведь по моим расчётам уже должны были!

— Почему не взошли? — расстроилась я.

Что-то, а в этом направлении никаких сбоев я вообще не ожидала. И тут на тебе!

— Возможно, климат здесь другой и это повлияло, — начала перечислять Сиюткина, — а, может, аллелопатическое влияние соседних каких-то растений. Я же местную флору практически не знаю.

— Да что там знать, деревья, трава…

— Ой, не говорите, Любовь Васильевна! — замахала руками Сиюткина, и, охнув, резко понизила голос. — Но я думаю… то есть предположение у меня такое…

— Что? — нагнулась к ней ближе я.

— Я думаю, что виной всему экология! — трагическим шепотом сообщила агрономша.

— Да вроде чистая здесь экология, — пожала плечами я, — там же парк этот… он у них заповедный какой-то…

— Вот именно! Вот именно! — обрадовалась Сиюткина, — хорошо, что вы меня понимаете! Я считаю, что нужно немножко на те места химии внести…

— Какой химии? — меня аж передёрнуло.

Химии мне только не хватало. Кущ и Комиссаров вовсю извращаются с физикой, вон весь Нью-Йорк дерьмом залили, а эта хочет химию. Страшно подумать, что скоро здесь начнётся. Как минимум, очередная Хиросима, судя по горящим глазам Ольги Ивановны.

Но Сиюткина развеяла мои подозрения.

— Я думаю, нужно немного удобрений внести, — яростно припечатала она, — или гербицидов каких-то…

— Погодите, Ольга Ивановна, — наморщила лоб я, — разве гербициды не уничтожают растения? Или я в школе ботанику плохо учила?

— Всё так! Но дело в том, что наши растения привыкли к высоким дозам гербицидов и без них и растут хуже…

Я аж хрюкнула.

Вот это по-нашему! По-русски! Без гербицидов наши растения растут хуже, а без проблем мы живём скучнее.

А вслух сказала:

— Где же я вам гербициды найду, Ольга Ивановна?

— Ну вы уж поищите, Любовь Васильевна, — попросила Сиюткина и ушла.

А я осталась посреди коридора с новой проблемой.

Пакет с книгами оттягивал руку, нужно было идти в номер и садиться монтировать доклад. И тут я вспомнила, как кто-то из наших, то ли Комиссаров, то ли Кущ упоминал о мешках дуста. Вроде они хотели их в городской водопровод высыпать. Вот интересно, высыпали они, или нет?

И остался у них дуст, если таки высыпали?

Чтобы проверить эту мысль, я прямиком отправилась к Комиссарову. Нет, конечно же, я и не думала, что смогу найти у него в номере мешок дуста, просто надеялась, что он посоветует что-то.

Но, к моему глубокому сожалению, Комиссарова на месте не оказалось. Я постучала, подождала и пошла к Кущу.

На мой стук дверь его номера распахнулась и оттуда выглянула всклокоченная заспанная голова.

— Извините, Фёдор Степанович, — примирительно сказала я, — у меня к вам один вопросик. Секретный. Я быстро.

— Заходите, раз секретный, — хмуро кивнул тот, бросив быстрый взгляд по сторонам коридора. — Только у меня немного не убрано, вы уж извините.

— Ничего страшного, это вы меня извините, что я нагрянула вот так вот.

Я вошла в комнату.

Да уж, про «немного не убрано» Фёдор Степанович явно поскромничал. Глядя на разгром в номере, создавалось впечатление, что тут, как минимум, прошло цунами.

— Так что там случилось? — спросил педагог.

— Да вот Ольга Ивановна жалуется, что борщевик Сосновского, ну тот, который мы в парке посеяли… и он не всходит, — пояснила я.

— А я чем помочь могу? — удивился Кущ и почесал всклокоченную голову.

— Помните, вы упоминали про дуст? — спросила я и добавила, — Ольга Ивановна считает, что какой-нибудь гербицид поможет. Или удобрение… в общем, нужно что-то химическое…

— Дуст есть, — обрадовал меня Кущ, — скажите Ольге Михайловне, пусть прикинет, сколько надо и мы завтра к вечеру принесем. И узнайте куда нести.

После того, как мы договорились, я развернулась, чтобы идти к себе. И тут под вешалкой я обнаружила ярко-красную ручку от фена. Это был импортный мощный фен Авроры Илларионовны, с которым она любила сушить свою шевелюру после бассейна. Там был местный фен, но она всегда приносила свой, чтобы все видели и завидовали…

Пёстрая, многотысячная толпа волновалась и бурлила прямо передо мной. Я как глянула на эти бесконечные ряды — так сразу липкий холодный ужас окатил меня с головы до ног.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, и мысленно рыкнула на себя: соберись, тряпка! Это же всё понарошку. Ты сейчас спишь, а потом проснёшься и пойдёшь в свою «Пятёрочку». А вечером придут внуки и нужно ещё успеть приготовить их любимый пирог с яблочным вареньем. Так что давай-ка, быстренько соберись: скажешь этим людям речь и будешь свободна. Не забывай о Пашке!

Этот аутотренинг слегка меня отрезвил.

Хотя ладони всё равно были потными и липкими. И руки мелко дрожали.

А человеческое море всё бушевало и кипело.

И тогда я шагнула к микрофону…

Глава 9

Я шагнула к микрофону и произнесла торжественным голосом, какой только могла изобразить (на английском языке, между прочим):

— Дорогие жители и гости города! Я счастлива представить…

Что именно я счастлива представить, договорить я не успела — мой микрофон с противным раскатистым скрежетом «Вжиг-гхих-ррычъ!», от которого аж зубы свело, просто взял и отключился. Более того, моментально погасли оба софита за спиной.

Я оглянулась и обомлела — огромный экран, на котором прокручивались картинки из библейских сценок, внезапно тоже погас.

— Рассс-рассс… — растерянно сказала я в микрофон.

Ничего. Микрофон, кажется, окончательно умер.

Толпа внизу заволновалась. Поднялся шум, который всё нарастал и нарастал.

Я оглянулась на организаторов, что стояли за моей спиной и чуть сбоку — чопорная дама, которая вела мероприятие озабоченно с кем-то переругивалась.

Я попыталась повторить без микрофона, максимально повысив голос, почти до крика:

— Дорогие жители и гости города! Я счастлива… — но тщетно, мой глас в этом шуме был подобен комариному писку у Ниагарского водопада. Меня банально никто не услышал.

Тогда я замолчала и ушла за сцену: не буду же я стоять, как дура, перед микрофоном и молчать.

Меня встретили встревоженные лица Валентины Викторовны и Арсения Борисовича. Ещё каких-то людей.

— Что делать? — спросила я их.

Кажется, никто из них не знал, что делать. Все куда-то метались, суетились, шумели, но микрофон от этого всё равно не работал, сцена была без света и звука, и грандиозное мероприятие, похоже, закончилось в самом своём начале.

— Пока побудьте здесь, — сказал мне Джорж, а по-нашему Гоша, наш бывший соотечественник, который нынче выполнял функцию «мостика» между нами и ними. — Сейчас там всё наладят, и вы продолжите доклад. Если, конечно, успеете.

Он посмотрел на меня и успокаивающе тронул меня за рукав:

— Вы, главное, не волнуйтесь, Любовь Васильевна. Вашей вины тут нету. Обычный технический сбой…

— И часто у вас такое бывает? — буркнула я.

— При мне впервые, — нахмурился он и продолжил, заглядывая в ворох бумаг, которые держал в руках. — Так, у нас дальше по регламенту выступление хора благотворительной организации «Маргаритки» в честь ветеранов боевых действий, затем выступление Прогрессивного просветительского союза с гуманитарным заявлением, затем танец монахинь Епископального общества помощи беженцами всего мира…

Он выдохнул и торопливо пролистал сценарий:

— А, вот! — облегчённо вздохнул он, — после общей «Песни надежды» Братского Ордена по борьбе с вырубкой деревьев, будет небольшой зазорчик по времени. Вот тогда вы сможете сказать свою речь. Но там время тоже ограничено, не больше семи минут. Но рассчитывайте лучше на пять.

— Но у меня доклад на двадцать, — растерянно сказала я.

— Нужно, значит, сократить, — покачал головой Джорж и прислушался к тому, что творилось на сцене.

А там какой-то мужик, очевидно тоже от распорядителей, в громкоговоритель отдавал отрывистые разъяснения.

Ну ладно, буду ждать. Я отошла ещё дальше и приготовилась смотреть, что будет дальше.

Прошло пять минут… десять… двадцать… через полчаса на площади стало пусто. Народ подождал, подождал, да и разошелся. А местные умельцы систему звука так и не починили.

Мда, почему-то я почувствовала не столько облегчение, что не пришлось выступать, сколько разочарование — мне всегда казалось, что у них лучшие технари. А тут обычный микрофон починить не могут. У нас бы любой школьник справился.

Утрирую, конечно, но всё равно.

— Любовь Васильевна, поедем в пансионат, — ко мне подошел Благообразный.

— А как же мероприятие?

— Мистер Райт сказал, что у них какие-то проблемы. Так что собирайтесь. Автобус уже подъехал.

Ну, мне-то что, я быстренько ретировалась.

Мы выехали от площади буквально пару метров и автобус встал. Я выглянула в окно — мы попали в огромную пробку из автомобилей. Причём я в той, моей жизни, иногда ездила в Москву и попадала там в пробки. Так там люди настолько к ним привыкли, что спокойно могут стоять и по часу, занимаются своими делами, кто-то музыку слушает или аудиокниги, кто-то по телефону болтает, кто-то даже подремать умудряется. Но не истерит никто, даже дети.

Здесь же создавалось впечатление, что все сошли с ума — многие водители даже повыскакивали из своих автомобилей и что-то кричали, то ли переругивались, то ли ещё что-то.

Я покачала головой. Вот тебе и хвалёные американцы. Как дети, ей-богу!

И ту я изумилась ещё больше — наш водитель пару раз загудел, забибикал. Затем выругался. А в довершении всего тоже выскочил из кабины и побежал ругаться.

— С ума сойти! — наверное я сказала это вслух, так как мистер Робинсон, который сопровождал нас обычно в групповых поездках к пансионату, сказал на ломанном русском:

— Проблемы, — и улыбнулся в тридцать два зуба.

Вот я всегда поражаются ихним всем этим улыбкам — если у тебя проблемы, то с какого перепугу ты лыбишься? Мне кажется, они и резать друг друга будут с таким вот вежливыми улыбками.

— Что за проблемы? — спросил Арсений Борисович.

— Светофоры не работают, всё движение встало, — радостно пояснил американец, — а объехать мы не можем. С той стороны города всё перекрыто — там порыв канализации большой.

При этих словах я смутилась и невольно покраснела.

В основном уши покраснели. Но я взмахнула головой, чтобы волосы их прикрыли. А то подумают ещё что.

Видимо как-то не так истолковав мой жест, мистер Робинсон пояснил:

— Какой-то большой теракт. Наше правительство сейчас разбирается — это сомалийцы или иракские боевики. Уверен, что вскоре мы найдём виновных и жёстко накажем.

Нуда, ну да, вы всегда стараетесь найти крайних и отжать у них по максимуму, — неприязненно подумала я.

Автобус так долго стоял в пробке, что я даже задремала. Впрочем, когда мы тронулись, я сразу проснулась и уставилась в окно. На душе было как-то неспокойно.

По дороге я смотрела на пробегающие многоэтажки, небоскрёбы, бигборды с обильной рекламой и аж сердце защемило — на миг создалось впечатление, что я в моём мире и времени, еду с работы домой.

— Любовь Васильевна, — ко мне подсел Арсений Борисович.

Я скрежетнула зубами, правда незаметно. Ну вот чего ему от меня опять нужно?

— Слушаю вас, Арсений Борисович, — выдавила радушную улыбку я.

— Мы подумали и решили засчитать вам участие в мероприятии. Ведь сбой случился не по вашей вине.

Угу, если бы сбой был по моей вине, ты бы передо мной так не мироточил, — злобно подумала я, но вслух примирительно сказала:

— Спасибо. Я рада. Честно говоря, мне не по себе от всех этих выступлений на людях. А тут ещё и иностранцы.

— Ну, да ничего страшного, — примирительно сказал старейшина, — это же был муниципальный праздник самодеятельности. Так что вы вполне вписывались в этот формат.

А сам-то ты вписаться почему-то не захотел, — опять разозлилась я, но вслух говорить этого не стала.

— Любовь Васильевна, я вот что хотел вас спросить… — сделал мхатовскую паузу Благообразный и искоса взглянул на меня.

В этом месте мне, очевидно, полагалось спросить, мол, ах, что же вы хотите спросить у меня? но я опять промолчала. Если тебе надо — так спрашивай, нечего мне тут психологию разводить.

Не дождавшись моей реакции, он продолжил:

— Меня очень беспокоит напряженная обстановка, которая сложилась сейчас в коллективе… — он опять сделал паузу.

Мне захотелось встряхнуть его. Достал уже своими паузами.

Очевидно, я не выспалась ночью: то готовилась, то просто переживала, — так что сейчас я была не самым добрым человеком и легко могла кого-нибудь запросто придушить. Но старейшина, не подозревая, что висит на волосок от смерти, опять занудел:

— И вас, как неформального лидера калиновской группы, я бы попросил приложить усилия и найти общий язык с остальными членами нашего братства. Не гоже нам ссориться. Грех это…

— А что я сделаю? — пожала плечами я.

— Ну вы могли бы…

— Арсений Борисович! — я развернулась от окна и посмотрела прямо в глаза Благообразного, — к сожалению, не могла бы. Точнее могла бы, если бы это была обычная ссора или недоразумение. Но дело в том, что вся эта семейка Ляховых постоянно провоцирует людей. Особенно это касается тёщи вашего великого человека. Это я Романа Александровича имею в виду. Если его регулярное хамство ещё как-то можно пережить или проигнорировать, то эта женщина очень умело манипулирует своим исключительным положением и использует это для того, чтобы самоутверждаться над другими…

Выпалив это, я выдохнула.

Благообразный смотрел на меня удивлённо.

Повисла пауза. Наконец, он отмер и сказал:

— Но вы всё же попробуйте, Любовь Васильевна. Я очень рассчитываю на вашу помощь и ваше благоразумие.

И он опять посмотрел на меня выжидающе. А я взяла и не стала ничего отвечать. Просто отвернулась и принялась смотреть в окно.

Некультурно?

Ну и пусть.

Он ещё немного посидел рядом, видимо, в надежде на то, что я продолжу общение, но я внимательно пялилась в окно, и через минуту он пересел к Валентине Викторовне и мистеру Робинсону.

А в пансионате все наши были в сборе.

Я зашла к себе в номер, переоделась и направилась в комнату к Рыбиной. Было время обедать, но, так как мы экономили, то сегодня пили чай у неё.

— Ну как там мероприятие? — спросила Сиюткина, ловко нарезая хлеб и сало.

— Свет вырубили, — пожаловалась я, — представьте, вышла к микрофону, сказала «здравствуйте» и микрофон отключился…

— Какой ужас! — посочувствовала Рыбина, — сорвали вам выступление.

— Не только мне, — сказала я и принялась разливать кипяток по чашкам, — там всё мероприятие сорвалось полностью.

— Вот это да! А ещё говорят — Америка! — покачала головой Сиюткина.

— Мне жалко нервов, — вздохнула я, — всю ночь не спала, доклад готовила. Причём на английском же. Переживала. А микрофон сломался.

— А другого микрофона у них не было разве? — удивилась Сиюткина.

— Да там у них всё сломалось. Даже светофоры. Мы в пробке около часа простояли.

— Ну зато вы отстрелялись и Арсений Борисович больше трогать вас не будет, — сказала Сиюткина и добавила, — вам сколько ложек сахара положить?

— Одну, — ответила я и предложила, — слушайте, вот что я думаю по поводу покупок…

Но договорить мысль мне не дали — дверь без стука распахнулась и в номер буквально влетела Белоконь:

— А! Вот вы где! — злорадно выпалила она, — А я-то думаю, отчего это вы на обеды и ужины не ходите!

— Это запрещено? — моментально взвилась Рыбина. — Постановление вышло?

— Это не по-товарищески! — вызверилась Белоконь, — могли бы и мне сказать, что талоны наличкой берёте!

— Мы ничего никому не должны говорить, — ласково и медоточиво пропела Рыбина. — И ни перед кем отчитываться не собираемся!

Видя, как беснуется Белоконь, она прямо наслаждалась ситуацией.

— А то, что на обеды не ходим, так нечего жопу нажирать. Чайку перехватили и достаточно. В нашем-то возрасте, — она демонстративно посмотрела на жопу Белоконь.

— Это вы на что намекаете⁈ — рыкнула та.

— Вообще ни на что, — лучезарно пожала плечами Рыбина и со счастливой улыбкой добавила, — если у вас все вопросы исчерпаны, Ирина Александровна, то извольте покинуть помещение. У нас тут важный разговор.

У Белоконь буквально отвисла челюсть. А Рыбина сделала контрольный:

— Конфиденциальный. Только между своими. Вы же понимаете…

Белоконь вспыхнула и пулей вылетела из номера, напоследок шваркнув дверью так, что аж стены содрогнулись и чай из стаканов расплескался.

— Ну зачем вы над ней так? — пожурила я её.

— А пусть не задаётся! — довольно хохотнула Рыбина. Настроение у неё улучшилось. Да что там говорить, она буквально сияла от счастья.

— Так что вы там говорили о покупках? — с предвкушением обильного шопинга азартно потёрла руки Сиюткина, — меня вещевой рынок интересует.

— Так вот, — я отпила чай и продолжила, — можно поехать в другой пригород. Там, говорят, ещё больше рынок есть. Но ехать дольше.

— И дороже небось? — нахмурилась Рыбина.

— Вот этого я не знаю, — вздохнула я, — но выбор там просто колосальный.

— Нет, давайте не рисковать, — попросила рыбина, — мы на том рынке, что были, там всё есть. А что нам ещё надо⁈ В основном мы всё купили. А на сэкономленные деньги не так много и возьмёшь.

— Да, Зинаида Петровна в принципе права, — поддержала её Сиюткина, — давайте вернёмся на тот самый рынок. Мы его уже знаем. И выбор там тоже хороший.

Я махнула рукой — туда, так туда.

И тут в дверь опять постучали.

Точнее загрохали.

— Я сейчас эту Белокониху убью! — прошипела Рыбина и с предвкушением отставила чашку с чаем.

Дверь распахнулась и на пороге возникла… Аврора Илларионовна.

Губы её подрагивали.

Увидев меня, она завопила:

— Любовь Васильевна! Как это понимать⁈

Я чуть заем на облилась от неожиданности.

— Что вы так кричите под руку, Аврора Илларионовна? — удивилась я, — что случилось?

— Я вас еле нашла! Если бы не Ирина Александровна…

— Я точно её убью! — опять прошипела Рыбина.

— Мне что, по-вашему нельзя к подругам зайти чаю попить? — поморщилась я, — это запрещено? Или чему вы опять возмущаетесь?

— В вашей группе воровство! И только то, что мы находимся в чужой стране, и представляем нашу страну, не позволяет мне вызвать полицию!

— Что ещё за воровство? — всполошилась Сиюткина.

— Мой фен украли! — потрясая феном с ярко-алой ручкой, завопила Аврора Илларионовна. — А он, между прочим, импортный!

У меня сердце аж ёкнуло. Это же его я вчера видела в прихожей у Куща. Неужели он украл? А, с другой стороны, откуда он у Авроры Илларионовны, если я видела его у него в номере? Она что, к нему в комнату вломилась?

Эти вопросы вихрем пронеслись у меня в голове.

А вслух я сказала:

— Ничего не понимаю. Аврора Илларионовна, объясните нормально. Вы кого сейчас обвиняете?

— Кущ украл!

— Этого не может быть! — воскликнула Рыбина, — зачем Фёдору Степановичу ваш фен⁈ Вы его шевелюру видели? Там три волоска! Что там сушить⁈

— Ничего не знаю, — огрызнулась Аврора Илларионовна, — может, он проать решил. Или жене на подарок. Но факт остаётся фактом — он у меня украл фен! Так что будем разбираться!

— А почему вы пришли ко мне разбираться? — удивилась я, — я ваш фен не брала.

— Раз вы тут главная, то и разбирайтесь! — заявила Аврора Илларионовна, а я удивилась. Вот уже второй человек утверждает. Что я лидер в нашей калиновской делегации.

— Хорошо, — поднялась из-за стола я с сожалением отставив чашку с недопитым чаем, — идёмте к Фёдору Степановичу. Будем разбираться…

И мы пошли.

К сожалению, сюрпризы на сегодняшний день не закончились. И как я втайне не надеялась, что Куща не будет дома и получится вопрос отложить до того, как я переговорю с ним наедине — не оправдался.

Кущ открыл дверь и уставился на нашу делегацию с удивлением (а за нами само собой увязались Рыбина и Сиюткина. А поодаль обиженно маячила Белоконь).

— Фёдор Степанович, — сказала я, — вы извините, но я должна спросить вас…

— Это он! Он украл! — завопила Аврора Илларионовна, потрясая феном. — Я вас всех выведу на чистую воду!

— Фёдор Степанович, — опять повторила я, — тут вот Аврора Илларионовна утверждает, что вы украли её фен.

И, чтобы даль ему немного времени обдумать ответ, повернулась к ляховской тёще:

— А кстати, Аврора Илларионовна, откуда вы знаете, что это именно Фёдор Степанович? Почему он? У нас в этом здании много народу проживает или работает.

— Потому что фен был у него в номере! — злорадно заявила Аврора Илларионовна.

Бабы за моей спиной охнули, а я изумлённо спросила:

— Простите, а что вы делали у него в номере? Насколько я понимаю, вы проникли туда без разрешения владельца?

— Ничего подобного! Как вы могли такое подумать! — возмутилась она, — я порядочная женщина, не чета вашим ворам!

— А всё-таки? — не сдавалась я.

— Я горничную попросила проверить, и она сразу нашла! — гордо задрала нос Аврора Илларионовна.

Крыть дальше было нечем.

— Фёдор Степанович, это правда? — тихо спросила я, представляя какой сейчас хай начнётся. — Фен Авроры Илларионовны был у вас в номере?

— Конечно правда, — спокойно кивнул Кущ.

Бабы опять охнули, а Аврора Илларионовна злорадно и торжествующе опять что-то завопила.

— Тихо! — рявкнула я и опять обратилась к Кущу, — как вы можете это объяснить?

— Да что тут объяснять? — совершенно спокойно удивился тот, — вчера я нашел возле бассейна сломанный фен. Видно же, что вещь дорогая. А не работает. Вот и взял к себе починить. За вечер починил. Точнее ещё утром съездил в город, нас туда на экскурсию возили, и я попросил, мы возле рыночка остановились, и я пружинку два на три купил. Поставил новую. Старая перегорела. И ещё там была такая гаечка… Ну в общем, сейчас уже всё нормально. Но не успел отдать. Тем более я не помнил, чей это. Думал, возьму на ужин в столовую, когда все наши будут и там спрошу. Ну и вот…

Он умолк, а у меня аж от сердца отлегло.

— Вот видите, Аврора Илларионовна, — сказала я, — всё разрешилось. Фёдор Степанович починил ваш фен.

Та, ни слова не говоря, развернулась и ушла.

— Даже спасибо не сказала! — осуждающе прокомментировала её поступок Сиюткина.

— Ладно, если всё решено, давайте расходиться, а то Арсений Борисович опять ругать будет, — сказала я.

И тут Кущ заявил:

— Любовь Васильевна, можно вас буквально на минуточку?

— Конечно, — удивилась я, хоть виду и не подала, а девочкам сказала, — я сейчас приду чай допивать.

Они ушли к Рыбиной пить дальше чай. А я вошла в номер Куща.

Там сидели Комиссаров и Пивоваров, они всё прекрасно слышали и сейчас буквально давились от смеха.

— Чему радуетесь, товарищи? — спросила я.

— Потому что жулики они! — хохотнул Пивоваров.

— Кто жулики?

— Фёдор Степанович и Ефим Фомич!

— Почему это?

— Раскурочили всю имеющуюся технику в пансионате, — продолжал заливаться смехом Пивоваров, — повытаскивали все детали. На коленке смонтировали глушилку. Подключили её к подстанции и обесточили весь город! А теперь сидят и чинят всё обратно!

Он рассмеялся опять.

— То есть то что мой микрофон отказал прямо во время выступления — ваша работа? — обалдела я.

Пивоваров хрюкнул ещё сильнее.

— И светофоры все в городе сломали тоже вы?

Тут грохнули и Кущ, и Комиссаров. Я тоже не выдержала и рассмеялась.

Глава 10

— Ну, ничего же страшного не случилось. Совсем маленькая дырочка, — сказала я и откусила нитку. — Глянь, как хорошо вышло. И почти ничего не видно. Держи!

Я бросила джинсы Анжелике и аккуратно вонзила иглу в катушку так, чтобы нитки не размотались, и игла не выпала.

— Мама Люба, спасибо! — расцвела Анжелика и тотчас же натянула джинсы.

В этом времени ещё не начали ходить в рваной одежде, когда нитки торчат и дыры такие, что всё тело просвечивает.

— И правда не видно! — она поставила стул на середине комнаты, влезла на него и покрутилась перед зеркалом.

— Не упади только! — предупредила я и принялась складывать в походную коробку нитки и ножнички.

— Мама Люба, а тебе нравится Америка? — вдруг спросила Анжелика.

— Если ты природу имеешь в виду, или архитектуру, то да, — дипломатично ответила я и застегнула сумку. — Очень нравится.

— А если вообще?

— Что значит вообще? — не повелась на уловку я.

— А что тебе не нравится здесь?

— Мне всё нравится, я же сказала, — опять попыталась увильнуть я.

— Нет, ты сказала, что тебе только природа и архитектура нравится, — прицепилась егоза.

— Природа действительно здесь красивая, — сказала я и торопливо перевела разговор, — а тебе что здесь нравится?

— Всё! — выпалила Анжелика, — особенно реклама, Макдональдсы и жвачка.

Мда, вроде уже взрослая девка, а ума как у ребёнка, — мысленно вздохнула я. Хотя, чего тут вздыхать. Помню, когда первая реклама появилась в моём времени, то все так прямо с удовольствием её смотрели и слоганы распевали. А потом, когда от рекламы уже некуда стало деваться — взвыли. Но было уже поздно. Нас, как дикарей, которых поманили блестящими бусами, свели с ума этой рекламой. Но у Анжелики и её сверстников всё ещё впереди.

Я опять вздохнула. Теперь уже вслух.

— Мама Люба, — Анжелика спрыгнула со стула и подошла ко мне, заглядывая в глаза, — а что бы ты сказала, если бы мы шли по улице и случайно мою маму встретили? Настоящую маму…

От неожиданности я аж икнула.

— Это невозможно, Анжелика, — после заминки покачала головой я. — Мы же уже обсуждали это. Сама подумай, Нью-Йорк — многомиллионный город. А Америка — вторая по величине страна. После нашей, конечно. Ну, а теперь прикинь, какова вероятность среди миллиардов людей встретить именно твою маму? Математическая задачка для второго класса.

— Ну, а вот если бы? — упрямо не сдавалась Анжелика, продолжая настойчиво заглядывать мне в глаза.

— Ой, даже и не знаю, — пожала плечами я, — по ситуации, наверное. Я-то что? Я с ней даже не знакома. Это тебе нужно думать, что бы ты делала.

Я взяла со стола свой блокнотик и принялась смотреть, что из запланированных мелочей (покупки, посещения интересных мест) мы ещё не выполнили, ведь времени остаётся всё меньше и меньше:

— Слушай, Анжелика, напомни мне, как будем вечером с концерта возвращаться и мимо того синего магазинчика проходить, чтобы я купила купальник.

— Зачем тебе купальник? — удивилась она, — на море ведь не собираемся…

— Тетя Валя просила, — ответила я, — детский купальник для художественной гимнастики. У неё у Леночки соревнования скоро, а купальников нигде нету. Она и денег дала. Главное, не забыть…

— Ну, мама Люба… — заныла Анжелика, — ну, вот если бы ты всё-таки столкнулась с нею на улице и знала, что это моя мама, что бы ты ей сказала?

— Да что ж ты пристала ко мне! — в сердцах аж вызверилась я, — что за несносный ребёнок!

Но судя по лице Анжелики, что-то было не так.

— Так! Признавайся! — строго сказала я, — к чему ты всё это ведёшь?

Глаза у Анжелики забегали.

— Анжелика! — прищурилась я, — не выкручивайся! Я жду!

— Ну… — уши у неё вспыхнули, затем покраснели щёки, и уже через миг всё её лицо пылало.

Я молча ждала, прищурившись.

Анжелика немного посопела, посопела и выдала:

— Ты Флорес помнишь?

— Какую Флорес? — нахмурилась я, — ты разговор-то не переводи. Я жду ответа.

— Ну помнишь же её? Она к нам в Калинов приезжала, с делегацией. Негритоска такая смешная…

Не запомнить необычайно толстопопую, круглолицую, широкогубую афроамериканку с приплюснутым носом и вертикальной копной курчавых длинных волос было невозможно. Тем более любила она одеваться исключительно в лосины цвета взбесившейся Барби и вырвиглазного цвета туники, которые подчёркивали её выдающуюся пятую точку.

— Конечно помню, — кивнула я, — а что?

— Ну в общем… — замялась Анжелика, опять покраснела, но, таки собравшись с духом, выдала.

Да такое выдала, что у меня аж глаза на лоб полезли.

— Я её тогда попросила, и она нашла маму… — хрипло прошептала Анжелика, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Что-о-о? — я где стояла, там и села. Хорошо, что это была кровать.

— Угу… — прошелестела она, — и мама будет ждать нас сегодня в три часа в кафе напротив музея Искусств.

— Ох-х-х… — я схватилась за сердце, — мне надо подумать.

Воздуха не хватало.

Голова шла кругом.

Я вышла из комнаты и поплелась на улицу, я задыхалась.

Нет, не потому, что Анжелика захотела увидеть родную маму, а вообще. От всего этого калейдоскопа событий, что, словно снежный ком, всё увеличивались и увеличивались и уже грозили похоронить меня под своим весом. Возможно, именно это стало последней каплей. Не знаю…

И ведь не призналась, коза!

С ума сойти!

Наш пансионат мало того, что был за городом, так ещё вокруг него был небольшой парк, довольно уютный и тенистый. В нём разместили несколько увитых плющом беседок, большой корт для игры в теннис и ещё парочку каких-то зданий. Я не особо углублялась в изучение обстановки.

Пошатываясь, я доплелась к ближайшей беседки.

Которая оказалась занята.

Там сидел Пивоваров и Комиссаров. Слесарь курил, а юрист что-то ему выговаривал.

— О! Люба! — обрадовался Пивоваров, — вот ты хоть ему скажи!

— Дай сигарету, — перебив юриста, попросила я слесаря.

Надо было видеть его глаза:

— Любовь Васильевна, а вы что, к-курите? — вытаращился Комиссаров.

— Решила, что пора бы уже начинать, — отрывисто сказала я, пытаясь подавить истерический смех. — А то, понимаете ли, возраст, скоро пенсия, а я ещё не курила даже…

Комиссаров машинально протянул мне пачку с сигаретами.

— Люба, что случилось? — забеспокоился Пивоваров, — а ну-ка, брось эту гадость!

— Не брошу, — проворчала я, прикуривая у Комиссарова, при этом я сделала глубокий вдох, и сразу же закашлялась. Аж слёзы из глаз брызнули.

— Ефим, забери у неё эту дрянь! — рыкнул Пивоваров и пристал ко мне, когда я отдышалась, — Люба, а ну говори, что стряслось? Дети?

Я сперва отрицательно помотала головой, потом, сообразив, что таки дети, закивала утвердительно.

— Ничего не понял, — почесал затылок Пивоваров.

— Анжелика через Флорес связалась с родной матерью, — выдохнула я, — и сообщила мне только сейчас. И теперь сегодня в три часа дня эта будет ждать в кафе.

— Да-а-а-а… — пробормотал Пивоваров, — дела-а-а-а…

— Не ходи! — посоветовал Комиссаров, — она заберёт Анжелику.

— Почему не ходить? — насупился юрист и хмуро посмотрел на слесаря, — Ефим, ты сам-то посуди, что нынче девочке у нас в Калинове светит? Она у тебя в ПТУ вроде учится, Люба?

— В колледже, — поправила я.

— Один чёрт, — махнул рукой Пивоваров, — не институт же и точка. То есть у неё ни образования, ни связей, ни денег нету. И что ей светит? Выйдет замуж за такого же голозадого, прости Люба, нарожают кучу детишек, и ты потом будешь метаться между работой, подработками и огородом на даче, чтобы прокормить ещё и их.

Я икнула. Пивоваров сейчас описал ситуацию, которая была у меня в том мире.

— А так мамашка её в Америке всяко нормально пристроит. И, может, и остальных или заберёт, или так помогать будет…

— А как же я? — вытаращилась на Пивоварова я.

— А ты, может, хоть жить для себя начнёшь, Люба! — строго сказала Пивоваров. — А то обвешалась чужими детьми, то она страну спасает, то она мероприятия проводит! А ты когда последний раз с мужиком на свидание ходила, а, Люба? Муж тебя бросил, и ты на себе крест поставила⁈ А это не хорошо! Ты ещё не старая и можешь свою жизнь начать заново!

— А если меня всё устраивает⁈ — сварливо огрызнулась я, — если мне так жить нравится⁈

— Ты это Пушкину рассказывай! — фыркнул Пивоваров, — я же вижу! Хоть и старый, но всё же не повылазило!

— Так ты лучше скажи, что ей делать, раз умный такой, — Комиссаров, который в последние дни был в центре внимание заговорщиков, после пренебрежительных слов Пивоварова почувствовал себя уязвлённо.

— Как это что делать⁈ — взвился юрист, — пусть берёт девку за руку и идёт на свидание с мамашкой. А там пусть смотрит по обстоятельствах. Если мамашка в адеквате — то пусть она своё дитя забирает. И за остальных поговори. Я бы, кстати, на твоём месте, договорился… точнее надо попробовать договориться, чтобы она тебя тоже сюда с детьми забрала.

— И как ты себе это представляешь? — Комиссаров прикурил вторую сигарету, обжег пальцы спичкой и, чертыхнувшись, пульнул её в урну.

— Так и представляю, — хмыкнул Пивоваров, — дети были много лет брошены, привыкли к Любе. Вот пусть мамашка Любу гувернанткой при детях берёт. И зарплату платит. А они уже большие. Ты тут, в Америке, чуток поживёшь, денег соберёшь и потом обоснуешься…

— Нет, Пётр Кузьмич, — покачала головой я, — я в России живу. И там я и умру…

— Если не будешь меня слушаться, то умрёшь, — кивнул Пивоваров и ехидно добавил, — от голодухи.

— У меня там отец старый, — сказала я, хоть это был мне не отец, но раз я отыгрываю роль Любы, значит это — мой отец.

— Отец скоро умрёт, а ты останешься куковать одна, — махнул рукой Пивоваров.

— Зато в России, — рассердилась я. — А не в этой Америке, где я всегда буду даже не вторым сортом!

Если не считать геноцида местного населения, то не было года, чтобы Америка не уничтожала какой-то народ: Африка, Китай, Панама, Куба, Корея, Ливан, Лаос, Иран, Ирак, Босния и Герцоговина, Югославия, Афганистан, Сирия, Пакистан, СССР, Россия… И это я уже не говорю про Хиросиму и Нагасаки, Вьетнам, Украину, Грузию и так далее…

Америка, словно саранча уничтожает всё вокруг. Я когда-то смотрела фильм, американский кажется, называется «Чужой», там страшные полунасекомые-полурептилии уничтожали людей. Вот у меня образ Америки — это Чужой. Причём рядовые американцы — малообразованные ограниченные люди, но при этом как-то же им удаётся проворачивать свои грязные и подлые делишки и разрушать огромные страны…

— Люба… — из задумчивости меня вывел голос Пивоварова.

— А? — буркнула я.

— Я говорю, что ты думаешь про наш план? — повторил юрист.

— Какой план? — невнимательно спросила я.

— Ой, ладно, тебе сейчас не до планов! — махнул рукой Пивоваров и велел, — в общем так, Люба. Сейчас иди в комнату. С Анжеликой не ругайся. Вообще ничего ей плохого не говори. Лучше ляг и часик постарайся поспать. Тебе нужно успокоиться. А потом пойдёшь на эту встречу и там разберёшься по ходу дела. И не волнуйся. Эта дамочка бросила детей в детдоме, а сама укатила за сладкой жизнью. Ты думаешь, дети это не понимают? Так что всё будет хорошо. А если получится с неё денег срубить, или детей в Америку пристроить — это будет ещё лучше. Не паникуй, в общем!

— Угу… спасибо… — кивнула я и побрела обратно к себе.

Шла и думала: ну чего я так разволновалась? Конечно, для Анжелики будет лучше жить в Америке. Здесь она выйдет замуж и ей будет хорошо. Во всяком случае на гамбургеры и картошку фри у неё деньги будут всегда. А у нас дома, в России, в ближайшее десятилетие будет тотальный Армагеддон.

Если только у меня не получится помешать всему этому.

Вот только чем дальше я смотрю на свой план, который тогда казался мне таким гениальным, тем больше я вижу, что он слишком мелкомасштабный и, боюсь, ничего у меня ничего не получится.

Я вздохнула и взялась за ручку двери.

Роно в три часа дня мы с Анжеликой вошли в кафе. В нос шибануло сырно-чесночным соусом и жаренным на углях мясом. В животе у меня заурчало — сегодня мы в столовой только ужинали, а весь день были на подножном корме.

В это время дня посетителей в кафе почти не было. В углу сидела какая-то парочка, а соседний столик заняла компания девушек.

— Где же она? — удивилась я: ни парочка влюблённых китайцев, ни группа школьниц на маму Анжелики явно не тянули.

— Наверное, опаздывает, — Анжелика, чуть не плача, растерянно оглядывалась вокруг.

— Ты точно уверена, что это именно то кафе? — в третий раз переспросила я.

— Но Флорес сказала…

— А твоя Флорес напутать не могла?

— Она мне письмо от мамы передала! — сказала Анжелика, — и там было написано, что здесь.

— Тогда я даже не знаю, — пожала я плечами и вздохнула, — ну, давай, хоть кофе попьём что ли, раз пришли. Может, опаздывает она, пробки там, или что-то ещё. Подождём.

Анжелика облегчённо выдохнула и плюхнулась за ближайший столик.

У меня в животе заурчало. Есть хотелось всё сильнее.

Улыбчивая официантка подбежала и предложила меню.

Я вежливо взяла, но, глянула на цены, тотчас же торопливо закрыла обратно.

— Ммммм… картошечка… — облизнулась Анжелика.

— Мы, конечно, можем купить здесь и картошечку, и гамбургеры, и всё остальное, — строго сказала я, — но лучше мы за эти деньги купим Изабелле новые кроссовки.

— Угу, — кивнула Анжелика.

— Но кофе мы возьмём, — закончила я и кивком подозвала официантку, — а то просто сидеть неудобно.

Заказав кофе, я принялась рассматривать кафе и улицу за окном. Было скучно. Прошло минут десять, нам принесли кофе. Он был невкусный, но приходилось пить и такой.

Анжелика сидела, как на иголках, отвечала невпопад — волновалась. Я перестала дёргать её, втягивая в разговор. Пусть придёт в себя. Всё-таки такой сложный момент.

Но где же эта мамашка⁈

Нехорошо дать ребёнку надежду и не прийти.

Лучше бы вообще отвечать не стала, чем так.

Прошло ещё примерно полчаса…. сорок минут… час…

Бледная Анжелика ёрзала на стуле.

— Ты хоть кофе пей, — сказала я, — а то совсем остыл.

— Где же она? — глаза у неё подозрительно блестели.

— Ой, не начинай вот только! — я попыталась придать себе беззаботный вид, — может, она на машине? Паркуется где-то.

— Ну да, — кивнула Анжелика и в который раз уже без особой надежды выглянула через окно на улицу.

— Ладно, Анжелика, — не выдержала я, — давай будем считать, что у неё что-то не получилось. Пошли домой. Свяжешься с Флорес и спросишь…

И тут дверь кафе распахнулась и внутрь стремительно ворвалась запыхавшаяся женщина.

Глядя на неё я бы точно сказала — вылитая Изабелла, только значительно повзрослевшая. Дама была одета, как говорится «на все сто». Черноглазая, волосы начёсаны в высокую модную причёску. Одета она была в джинсовую куртку и в вельветовые брюки малинового цвета. Ногти и помада у неё были тоже ярко-малиновыми. На пальцах она машинально крутила ключи.

Видно, я точно угадала, что приехала она сюда на собственном автомобиле.

Упакованная дамочка, а общем.

Просканировав взглядом кафе, она сразу же вычленила нас с Анжеликой и ринулась к нам.

— Анжелика! — взвизгнула она, распахивая объятия.

— Мама! Мамочка! — Анжелика подорвалась с места и бросилась к ней.

Они обнялись. Анжелика рыдала.

Когда первый накал страстей стих и мамашка плюхнулась напротив нас за столик, она обратилась ко мне:

— А вы, я полагаю, Люба? — при этом её лицо вытянулось, и она стала похожа на Ричарда, в моменты, когда он хочет у меня что-то выпросить.

Мне очень хотелось сказать, мол, да, я — Люба, обманутая супруга Скорохода, с которым ты, дорогуша, крутила любовь много лет подряд и от которого привела двоих детей. Но так как я была не та Люба, то лично у меня претензий к дамочке особых не было.

Поэтому я просто кивнула. Молча кивнула.

— А меня зовут Маша, — она сделала паузу.

Возможно в этом месте мне следовало сказать «очень приятно», но я не стала. Опять промолчала.

А Маша, между тем, сказала:

— Извините, что я так задержалась. Там весь город дерьмом заливает. Пришлось объезжать через дамбу. Такого ещё здесь никогда не было…

Глава 11

При этих словах я ощутимо вздрогнула.

Не замечая моего состояния, Маша продолжала беззаботно щебетать:

— Поэтому я поехала сперва по дамбе. Но там такая пробка образовалась, просто ужас. Все оказались такими же умными, как и я…

Подошла официантка с меню.

— Мне, пожалуйста, сэндвич с лососем, сэндвич с курицей и мексиканским соусом, варенную кукурузу, наггетсы, порцию френч фрайс и газировку. А на сладкое… — она задумалась, перелистывая страницы меню.

Куда в тебя столько влезет? — недовольно подумала я, но вслух не сказала ничего.

— А на сладкое дайте мне банановый чизкейк с клубникой и шоколадом, — она ослепительно улыбнулась и немного виновато пояснила, — не успела сегодня ещё пообедать.

Анжелика вежливо кивнула и потупила взгляд.

— Вы ведь уже успели покушать? — спросила она, впрочем, лишь для приличия.

Мда, могла бы хоть Анжелике что-нибудь заказать.

— Ой, а ты так выросла, Анжелика, — между тем щебетала Маша, — такая красавица у меня стала!

Анжелика от удовольствия аж вспыхнула и зарделась.

— Расскажи о себе, а?

— Я в этом году поступила в колледж, — сказала девочка и с гордостью добавила, — в педагогический.

— Ой, какая ты молодец! — чуть не захлопала в ладоши Маша, — а я вот так образование и не получила. А с мальчиком ты встречаешься? Признавайся!

Анжелика бросила взгляд на меня, опять покраснела и отрицательно покачала головой.

— А почему так? Ты уже взрослая, такая красивая у меня. Я в твоём возрасте уже встречалась…

Меня эта Маша начала выбешивать. То, что она погуливала ещё в детстве, не значит, что я позволю её дочери, которая находится на моём попечении, поступать также.

А вслух я сухо заметила:

— Анжелика — несовершеннолетняя. И прежде всего ей сейчас следует думать о том, как получить образование и устроиться в жизни…

— Ой, да что там думать! — хихикнула Маша, — главное для нас, женщин — удачно выйти замуж!

Она с неким неуловимым превосходством глянула на меня, и я не удержалась, брякнула:

— Что совершенно не отменяет тот факт, что на твоего мужа всегда найдётся какая-нибудь ушлая профурсетка, которая втихушку нарожает от него детей.

Теперь уже вспыхнула Маша. Но предпочла не комментировать, торопливо переведя тему:

— Так ты сейчас в Калинове живешь, Анжелика? Или в Нефтеюганске?

— В Калинове… — ответила та, — с мамой Лю… ой, с тётей Любой.

Ну вот, я уже не мама Люба, а тётя Люба, — подумала я, но никак не показала свои эмоции.

Но Маша оговорку заметила и ей это явно не понравилась.

Как раз подошла официантка, принесла заказ.

Маша принялась торопливо поглощать еду.

Мне было не впервой быть голодной, когда кто-то рядом ест всякие вкусности, я и в том, моём мире, частенько по молодости сидела на диетах, так что я нормально всё это восприняла. А вот Анжелика, хоть и питалась нормально и полноценно в столовой пансионата «Союза истинных христиан», от обилия стольких вкусностей чуть слюной не захлебнулась.

Но Маша не заметила. Она была поглощена едой.

Анжелика торопливо отвела взгляд, а Маша между тем, вгрызаясь в сэндвич, сказала:

— Расскажи о себе… Ты с братом давно виделась?

— С Ричардом? — удивлённо переспросила Анжелика, — ну, в принципе давно, недели полторы прошло… почти две даже, если брать с дорогой…

— Так ты его видела⁈ — Маша схватила огромный запотевший стакан с кока-колой и жадно припала к нему. — Как он? Где живёт?

— Да с нами он живёт, как и жил, — пожала плечами Анжелика, — что ему станется? Нормально с ним всё.

А я порадовалась, что не рассказала Анжелике о том телефонном звонке из Калинова.

Не хватало ещё сейчас с Машей обсуждать это.

— Тебе нравится в Америке? — вдруг спросила Маша, а сердце моё упреждающе сжалось.

— Здесь природа красивая… и архитектура, — слово-в-слово повторила за мной Анжелика и метнула взгляд на меня, как я среагирую.

Я сделала лицо кирпичом, типа не поняла.

— Ох, я так скучала по тебе, дочка! — ворковала Маша, — столько думала о тебе, переживала, как ты там…

Я уже еле сдерживалась. В голову лезли злые мысли: мол, бедненькая какая, так переживала за дочку, что бросила её, сама укатила в заграницу, и даже ни разу не написала, не позвонила… а если бы Анжелика не нашла тебя, то тогда бы как? Так бы ты и продолжала безутешно орошать слезами подушку по ночам?

— Я тоже, — прошептала Анжелика.

— Слушай, доча, я вот подумала, — сделала хитрое лицо Маша, — а, может, ты останешься здесь, у нас в Америке? Будешь жить с нами. А колледжи и тут какие хочешь есть… выберем тебе самый лучший…

— Ой, мамочка… — Анжелика бросилась Маше на шею, та еле успела отложить очередной сэндвич, иначе быть бы новой футболке Анжелики в мексиканском соусе.

Так, мне это начало надоедать.

Анжелика всё больше и больше попадала под очарование той распрекрасной жизни, которую яркими красками щедро разписывала перед ней Маша.

Нужно было срочно вмешаться. И я вмешалась:

— Маша, — сказала я и та осеклась на полуслове, так и не рассказав до конца, как Анжелике будет хорошо жить у них в двухэтажном особняке в Нью-Йорке и как она будет ходить в модные торговые центры и на латинские танцы.

— А?

— А кто твой муж? — ласково спросила я. — Где и кем работает? Сколько ему лет?

— Мужа зовут Кайл Смитсон. Работает главным менеджером на фирме по автомобильным запчастям. Ему сорок лет, — похвасталась Маша, — И он спортсмен, между прочим, занимается бейсболом. Играет за команду от нашего района. Он нападающий.

— А тебе?

— Что мне?

— Тебе сколько лет? — коварно спросила я.

Маша, не ожидая подвоха, простодушно ответила:

— А мне сорок три. Но я моложе выгляжу, ты же сама видишь.

Да, выглядела Маша неплохо. На забугорных сытных харчах, правда, она отъелась, но жизнь в комфорте давали ей явную фору перед измотанными вечными бытовыми проблемами ровесницами из некогда союзных республик.

— Хм… ему, значит, сорок пять, он в самом расцвете сил, он красивый, он спортсмен, — начала простодушно перечислять я, — а тебе уже сорок три. А Анжелике — шестнадцать. А ещё через год-два она будет совершеннолетней… И ведь правда же, она очень красивая девочка? А через год совсем расцветёт и станет ещё красивее…

Я улыбнулась.

Искушенный человек уровня агента ноль-ноль-семь, явно бы заподозрил уловку, но Маша ведь была просто Машей, которая всю жизнь прожила в Нефтеюганске, охмуряя вахтовиков, и даже среднего специального образования не имела. Поэтому Маша ловушку уровня ноль-ноль-семь не заметила.

Но зато Маша прошла суровую школу жизни среди женатых сибирских вахтовиков и посыл уловила сразу. Ощутила так сказать интуитивно. И крепко задумалась. Так, что даже не сразу ответила на какой-то вопрос Анжелики.

Нет, я не была свиньёй. Наоборот, я бы с радостью отдала Анжелику родной матери, да ещё которая живёт в сытой Америке, если бы я была в этой матери хоть на йоту уверена.

Но эту Машу я видела впервые, а впечатление, которое уже сложилось о ней заочно, сейчас лишь укрепилось. И я банально боялась, что девчонка в чужой стране да с такой вот горе-матерью может запросто попасть в такой переплёт, что не выберется оттуда никогда. И помочь ей мы уже не сможем никак.

Нет уж. Пусть сперва выучится, повзрослеет. Наберётся ума. А мать от неё никуда не денется. Захочет — пусть переезжает хоть в Америку, хоть в Гондурас. Но только тогда, когда уже сможет за себя постоять. Года через четыре. А то и больше.

А вслух я сказала категорическим тоном:

— Так что идея забрать Анжелику в Америку очень хорошая! И правильная! Я одобряю. И, кстати, подумайте, чтобы ей туда-сюда не летать на такое расстояние, то оформляйте документы прямо сейчас. Я всё подпишу. У нас ещё примерно неделя осталась. Если постараться — успеть должны. Если что, с нами юрист приехал, Пётр Кузьмич Пивоваров. Хотя здесь, наверное, нужны свои юристы… Но пока вы будете юристов искать, он хоть сориентирует…

Анжелика захлопала от радости в ладоши, а Маша как-то уж слишком рассеянно и отстранённо кивнула.

Она явно особого восторга больше не испытывала.

Поэтому я подкинула дровишек:

— Так что всем лучше будет, да и дешевле, если Анжелика сразу здесь останется. А одежду и остальные документы ей Ричард привезёт.

— Ричард? — захлопала густо накрашенными ресницами Маша.

— Ну да, Ричард, — кивнула я, — это брат её…

— Я знаю, — икнула Маша и торопливо отпила кока-колы из стакана.

И куда в неё столько лезет?

— Но лучше, если вы одежду Анжелике здесь всю купите, — продолжила рисовать картины прекрасного будущего я, — потому что Ричарду придётся свою же одежду ещё везти, Изабеллу и её вещи тоже…

— Какую Изабеллу? — Маша поперхнулась кока-колой и залила свою куртку.

— Ну, дочь твою, Изабеллу, — неумолимо продолжала нагнетать я, — А у неё одни костыли сколько места займут. Ему же тяжело всё это увезти будет. Поэтому он, скорей всего, возьмёт только самое необходимое! По-минимуму.

Маша побледнела и хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лёд.

Мне на секунду стало её аж жалко: жила себе так хорошо, не тужила, как говорится, а тут бац — трое детей на голову, среди которых одна — вообще инвалид. Тут хочешь не хочешь, а воздуха не хватит от потрясения.

— Я это… — она заюлила взглядом, — проконсультируюсь с юристами. Ваш юрист наших законов не знает. Так что я сама всё устрою!

Она схватила десерт и принялась торопливо его жрать, выковыривая оттуда клубнику.

Видимо, стресс заедает, — решила я.

И продолжила ковать железо пока горячо:

— Ты, когда будешь место для Изабеллы готовить, то выдели комнату ей на первом этаже. Она на второй не заберётся. И ей нужна специальная кровать с очень жёстким лежаком. Или матрас ортопедический…

Маша кивала с таким видом, словно ей хотелось послать меня на три весёлых буквы, но присутствие дочери её сдерживало.

И тут в кафе завыли сирены.

— Извините, у нас эвакуация! Через двадцать минут все должны покинуть помещение! — торопливо сказала официантка, — извините за неудобство, но в городе прорвало водоканал и канализацию. Власти сообщили об угрозе наводнения. С вас двадцать два доллара и семьдесят пять центов.

— У меня же машина со стороны Дамбы припаркована! — воскликнула Маша и принялась торопливо складывать недоеденные сэндвичи в свою сумку. — Всё, девочки, давайте, до встречи! Я доберусь и позвоню! Целую!

Она торопливо клюнула Анжелику в щеку и выскочила из кафе.

За еду она не заплатила.

— Что делать? — тихо спросила Анжелика.

Вид у неё был пришибленный. Такое впечатление, что она вот-вот расплачется.

Тем временем в кафе началась паника.

Посетители начали выскакивать из помещения, поднялась суета, шум.

Я схватила Анжелику за руку, и, пока здесь неразбериха, вытащила её на улицу.

Надеюсь, наше бегство никто не увидел.

Да, это было некрасиво. Но платить за нахалку из сэкономленных на своём питании денег я не собиралась.

А на улице царил хаос. Словно в фильме про зомби-апокалипсис, люди носились туда-сюда, машины сбились в кучу и вразнобой гудели. Водители что-то кричали, переругивались. Образовалась огромная километровая пробка.

— Нам туда! — сориентировалась я и потянула за собой Анжелику.

Это кафе было не так далеко от автобусной остановки. Маша сказала, что ей пришлось ехать по дамбе. Значит, волна фекалий идёт с противоположной стороны. Поэтому нужно бежать сюда.

Мы выскочили к остановке, лавируя между вставшими намертво автомобилями. Автобуса даже в помине не было. Да и как бы он смог сюда добраться в такой толчее.

Кстати, невзирая на отсутствие автобуса, остановка была забита людьми.

Интересно, на что они надеются?

— Давай сейчас пешком, — задыхаясь, просипела я, — пробежим ещё одну или две остановки. А там, дальше, автобусы ещё должны ходить. Авось выедем из города…

И мы побежали. Изо всех сил.

Я бежала и материлась про себя.

Во-первых, на Машу. Вот хитрожопая мамашка какая! Анжелику она, значит, решила забрать. Естественно деваха здоровая, уже работать может. А жить будет у них и зарплату отдавать мамашке. А вот остальных мелких детей ей не надо. Особенно дочь-инвалида.

Кстати, она даже не спросила ничего за Изабеллу. Неужели настолько ей плевать?

Даже о Ричарде она хотя бы из вежливости полюбопытствовала, а Изабелла её совсем, получается, не интересует.

Ну и вот как так бывает?

Мы резко свернули в сторону, чуть не проворонив нужный поворот и побежали дальше.

— Я больше не могу! — чуть не плача, крикнула Анжелика, — я устала! Давай хоть минутку передохнём!

— Я старая и то бегу! — хватая ртом воздух, выдохнула я, — если не хочешь утонуть в дерьме — беги! В автобусе потом отдохнёшь.

Анжелика шумно шмыгнула носом и побежала.

Мы свернули ещё раз. Очередная забитая людьми остановка. И даже следа автобуса нету.

— Бежим дальше! — велела я.

И мы опять бежали.

Я не знаю, сколько продолжался наш забег. Думаю, мы побили все марафонские рекорды.

Наконец, мы выскочили у какой-то остановки, где был социальный транспорт и люди с белыми и красными повязками на рукавах.

— Анжелика, объясни им, что нам нужно выехать из города! — хрипло велела я, пытаясь рукавом вытереть заливающий глаза едкий пот. — А то я сто лет переводить буду. Ты адрес пансионата знаешь?

— Знаю, — кивнула та, бросилась к ближайшему коренастому негру с повязкой и затараторила на английском.

А я обессиленно прислонилась к ближайшему дереву. Руки и ноги дрожали, сердце ходило ходуном, перед глазами плыли круги.

— Мадам, вам плохо? — по-английски спросила девушка в белой накидке с эмблемой красного креста, требовательно заглядывая мне в глаза.

— Угу, — прохрипела я, — дайте воды!

— What? — не поняла та.

— Water! Drink!

— Оne minute, madam, — улыбнулась девушка, сбегала к фургону и принесла мне бутылку воды.

О! Какое же это блаженство — испить глоток воды после километрового забега.

Я так не бегала никогда, ни в той, ни в этой жизни, мамой клянусь.

Теперь Америку я ещё больше не забуду.

И, кстати, вопросов у меня к Комиссарову и Кущу значительно прибавилось. Ну ведь какие гады! Могли же меня предупредить, что город говном зальется. Я бы хоть не попёрлась в это кафе. Сидели бы дома, в целости и сохранности.

Буквально через десять минут небольшой микроавтобус был укомплектован такими же спасшимися бедолагами, как и мы с Анжеликой, и мы выехали по направлению в пригород.

— Они сказали, что нас вывезут в соседний район. А уже оттуда мы сможем добраться в наш пансионат, — деловито объяснила Анжелика, которая экспроприировала мою бутылку с водой и сейчас допивала остатки.

— А они не сказали, на чём мы доедем? — забеспокоилась я, — если на такси, то у нас денег столько нету.

— Я уверена, что там будут автобусы, — беспечно отмахнулась Анжелика и задумчиво спросила, — мама Люба, как ты думаешь, это дерьмо, она до нашего пансионата не дойдёт же?

— Думаю, что во всём Нью-Йорке столько дерьма не найдётся, чтобы залить всю Америку, — дипломатично ответила я и посмотрела в окно.

Некоторое время мы ехали молча.

Анжелика демонстративно сопела, явно хотела обсудить всё со мной, но я не обращала внимания.

Пусть отрефлексирует эту ситуацию.

А сама смотрела в окно и думала. Да, мы сделали это! Мы залили дерьмом почти весь Нью-Йорк. Чувствовала ли я раскаяние? Не знаю. Если смотреть на нанесённый вред архитектуре, то, возможно и да. Но если брать в целом и сравнить с тем, что через пару десятков лет Америка зальёт, причём не дерьмом, а кровью, Косово, Донбасс, Курск — то нет. Наоборот, я ощущала удовлетворение и радостное злорадство.

Но Комиссарова и Куща я убью, как вернусь!

Когда мы, наконец, с двумя пересадками и одним большим скандалом добрались-таки до пансионата, я отправила Анжелику отдыхать, а сама буквально ворвалась в комнату Куща.

Все трое красавцев сидели в номере и что-то обсуждали.

— Я сейчас кого-то убью! — сурово заявила им я, — разве нельзя было предупредить? Мы в городе чуть в дерьме не утонули! Там капец сейчас что творится!

— И это только начало, Люба, — тихо сказал Пивоваров и тяжко вздохнул.

Глава 12

— Как вам это удалось? — удивилась я.

Признаюсь честно, я, конечно, надеялась, что нам удастся совершить пару диверсий. Возможно, даже среди них будет одна-две большие. Но, честно скажу, такого масштабного барабума даже я не ожидала.

— Это всё Гольдман, — скромно сказал Кущ. — Если бы не его схемы…

— Это его племянница подстаралась, — добавил Комиссаров. Он весь аж лучился от удовольствия, — а мы просто воспользовались моментом.

— Ути-пути, скромняшки какие, — довольно хохотнул Пивоваров, — а сами-то так, просто в сторонке постояли, стенку колупали.

— Но согласитесь, Пётр Кузьмич, без его помощи у нас бы так не вышло, — не согласился Кущ, — Да, кое-какие манёвры мы бы, конечно, сделали. Но это всё было бы не столь серьёзным!

— И спасибо Ирине Александровне, что его привела, — вспомнил Пивоваров, — а мы про неё плохо думали. Надо бы извиниться и принять в нашу компанию.

— А можно конкретнее о манёврах? — мне было любопытно.

— В общем удалось жахнуть все четырнадцать станций, — пояснил довольный Кущ.

— В смысле жахнуть? — побледнела я.

— Да там ничего страшного, — махнул рукой Комиссаров, — мы просто штыри в нужных точках вбили и всё посыпалось. Они же, буржуи, слишком уж на технологии свои надеются. А мы по старинке… взяли арматуру, присобачили в нужных местах, чуток покоцали, и вот результат…

Он хохотнул и, потирая ладони, сказал:

— Это дело теперь и обмыть можно!

— У нас же сухой закон, — вздохнул Кущ, — Арсений узнает — проблем потом не оберёшься.

— Да, Ефим, — поддержал его Пивоваров, — давай уже, как вернёмся, тогда и отметим, с размахом. Можно у меня на даче. Там лес, речка, рыбалка… Я такие шашлыки делать умею, пальчики оближешь, меня ещё дед научил. Берёшь, значит, мясо и замачиваешь его…

Но в чём правильно замачивать мясо по родовому рецепту Пивоваровых, мы так и не узнали — неожиданно дверь распахнулась и комнату заполнили люди.

— Что случилось? — изумлённо выдавила я.

— Вот! — закричала Аврора Илларионовна тыкая в Куща пальцем и живенько обернулась к двум мрачным полицейским, — Это они! Я вам точно говорю, это они! Вяжите их!

Полицейские переглянулись и один из них спросил:

— What?

— Где эта переводчица? — Заверещала Аврора Илларионовна, — Они же ни черта по-нашему не понимают!

— Сейчас позовут, — в комнату деловито вошел Ляхов, её зять.

— Так, что здесь происходит, товарищи⁈ — мгновенно взял ситуацию в свои руки Пивоваров, видя, что творится что-то непонятное, — вам кто позволил врываться в личный номер. А?

— Это же полицейские! — взвизгнула Аврора Илларионовна и посмотрела на нас с триумфальным видом.

— Я вижу, что полицейские, — жестко ответил юрист, — с ними мы сами разберёмся. Я спрашиваю, кто вам позволил врываться сюда, Аврора Илларионовна?

— Но я… — с апломбом начала она, но Пивоваров перебил:

— Извольте покинуть комнату. И зятя своего прихватите!

— Вы тоже не проживаете здесь, Пивоваров! — рявкнул Ляхов, — что вы распоряжаетесь, как у себя дома⁈

— Зато здесь проживаю я, — подскочил Кущ, — и я, как хозяин комнаты, говорю вам — уходите!

— Мы пришли с ними! — вызверилась Аврора Илларионовна и указала пальцем на полицейских.

Ссора набирала обороты, и тут появилась Валентина Викторовна, наша переводчица, а с нею — Арсений Борисович. Оба были изрядно напуганы.

— Что у вас опять здесь происходит? — с порога набросился старейшина на Куща.

— Эта женщина вломилась к нам в номер и привела зачем-то полицейских, — указал Пивоваров на старуху, — у неё и спрашивайте.

— You are under arrest on suspicion of terrorism! — заявил первый полицейский и вытащил наручники.

— Что⁈ Что он сказал⁈ — забеспокоился старейшина, вертя головой туда-сюда.

— Он говорит, что арестовывает Фёдора Степановича по подозрению в теракте, — пролепетала Валентина Викторовна и очумело посмотрела сперва на Благообразного, потом — на меня. — Господи, какой бред!

— С ума сойти! — схватился за голову Арсений Борисович. — И что теперь будет?

— А что будет? — жестко сказал Пивоваров, — Ничего не будет! Вину ещё доказать надо. Алиби проверить, доказательства найти и всё такое.

Тем временем полицейские ловко надели наручники на Куща и Комиссарова.

— Ребята! — строго сказал им Пивоваров, припечатывая каждое слово, — в участке молчите. Требуйте переводчика, русскоязычного адвоката и обязательно представителя нашего российского консульства. И не вздумайте ничего без них говорить. И главное — ничего не бойтесь. А я сейчас начну решать ваши вопросы с нашей стороны…

— Они оба виноваты! — обличительно заверещала Аврора Илларионовна, — я точно могу доказать, что это они залили дерьмом весь город! Я всё знаю! Вы здесь хорошо поищите! У них тут полно вещественных доказательств можно найти!

Полицейские что-то тихо перемолвились, наша переводчица им переводила.

— Валентина, переведи им, — строго велел Пивоваров, хмуря лоб, — спроси, у них ордер на обыск есть? Если нету, то пускай сперва привезут и покажут. Без ордера мы не позволим. Это — частная собственность.

Та перевела и полицейские опять взволнованно зашушукались.

— Не пытайтесь оттянуть наказание! — злорадно окрысилась Аврора Илларионовна, — Они стопроцентно виноваты!

— Как? — нахмурился Пивоваров, — и зачем вы возводите такую клевету, Аврора Илларионовна? Да ещё в чужой стране. Вы поймите, от этого ни нам, ни вам хорошо уже не будет! В любом случае — виноваты ли они, или же произошло досадное недоразумение, нормально уже никому не будет. Особенно, если они действительно окажутся виноваты. Вы отдаёте себе отчёт, что это — международный скандал, вплоть до разрыва дипломатических отношений между странами. И вы, возможно, добьётесь, чтобы их закрыли здесь, в тюрьме. Но рано или поздно вам и вашей семье придётся возвращаться домой и давать объяснения соответствующим структурам. Это сильно серьёзно. Это не в бирюльки играть, Аврора Илларионовна. Так что зря вы всё это затеяли…

И тут Аврора Илларионовна осознала, что натворила. Она пошла красными пятнами и схватилась за сердце.

Её высокопоставленный зять побледнел. Губы его превратились в тонкие ниточки. Глаза зло сузились.

А я не удержалась и добавила, не обращаясь ни к кому и старательно маскируя ехидство:

— Вот что бывает, когда решил выгулять своих родственничков по заграницам за казённый счёт.

На меня все посмотрели, Аврора Илларионовна что-то невразумительно прошипела, правда так тихо, что никто не разобрал ни слова.

Когда ребят увели, а Благообразный с Валентиной Викторовной ушли сопровождать их в участок, а Ляховы, как собачонки, побежали вслед за ними, лишь бы не оставаться наедине с нами, мы с Пивоваровым остались в номере Куща одни.

— Мать его итить! — от души выругался Пивоваров. — ну как так вышло⁈ Как эта дура старая всё это додумалась затеять! Вот ведь дрянь какая! Её явно кто-то надоумил, не иначе!

— Да уж, — вздохнула я и с надеждой посмотрела на юриста. — И что же теперь делать, Пётр Кузьмич?

— Стоять на своём, — отрезал Пивоваров. — А ещё надо выяснить, что именно она им наболтала.

— Это я выясню, — твёрдо пообещала я. — Сегодня же.

— Как?

— Валентина Викторовна всё ещё надеется стать моей свекровью, — с нервным смешком пояснила я, — только между нами это, ладно?

Пивоваров глянул на меня с непонятным интересом и кивнул. Выражение лица его при этом было совершенно нечитаемым.

Хотя мне уже до всего этого не было дела — лишь бы ребят оттуда вытащить. И поскорее бы.

— Воспользуюсь ситуацией и выясню у неё всё по-родственному, так сказать, — я не удержалась и опять зло хихикнула.

Пока я ждала возвращение Валентины Викторовны из полицейского участка, чтобы расспросить, решила привести в порядок свои записи в блокноте. Раскрыла, начала перечитывать первые странички и задумалась. Какая-то прямо чехарда событий. И на каждый успех, такое впечатление, что два-три провала. Словно кто-то постоянно вмешивается и мешает…

Из задумчивости меня вывело тихое покашливание.

Анжелика.

Я обернулась и молча посмотрела на неё. События сегодняшнего дня сильно выбили меня из колеи, но я всё равно понимала, что она от меня не отцепится и нам так или иначе всё равно предстоит серьёзный разговор. Так что лучше поставить все точки над «i» и не тянуть с этим.

— Говори уже, — вздохнула я, усаживаясь на кровать.

В том, что разговор предстоит непростой, я даже не сомневалась.

— Как тебе моя мама? — спросила Анжелика, заискивающе заглядывая мне в глаза.

— Мама как мама, — дипломатично попыталась увильнуть от прямого ответа я.

Но номер не прокатил.

— Она тебе понравилась?

Я посмотрела на Анжелику. Ей уже шестнадцать лет. Пора понемногу начинать снимать розовые очки, а то так и войдёт во взрослую жизнь божьим одуванчиком. Как показывает практика, с такими жизнь расправляется довольно жестоко.

Поэтому я ответила жёстко:

— Нет.

— П-почему? — губы Анжелики задрожали.

— Анжелика, что мне тебе ответить? — прищурилась я, — правду или то, что ты хочешь от меня услышать?

— Правду, — пролепетала она, нервно щёлкая костяшками пальцев.

— А раз правду, то изволь слушать, — безжалостно начала я, — И прекращай калечить суставы пальцев. Потом в старости не налечишься.

Анжелика смутилась и быстро спрятала руки за спину. А я продолжила:

— Вот тебе правда. Сама подумай, как я могу относиться к женщине, которая много лет, годами, спала с моим законным мужем? Которая родила от него двоих детей, потом их сбросила на меня? А когда я этих детей вытянула и вывела, можно сказать в люди, сейчас начинает качать права в попытке отобрать тебя? Причём моим мнением она вообще не интересуется!

Анжелика покраснела.

— Она даже спасибо мне не сказала! — хмыкнула я. — Но претензии у меня к ней даже не по этому поводу.

— А по какому? — прошептала Анжелика, лицо её пылало. Разговор давался ей непросто.

Но я решила довести его до конца. Иначе потом получится ещё одна Маша. Только звать её уже будут Анжелика.

— А давай ты сама ответишь на этот вопрос, — улыбкой мудрого Балу ухмыльнулась я, — вот мы сейчас встретились с нею в кафе. Напомни, сколько лет вы не виделись?

Анжелика закатила плаза, губы её задвигались, она подсчитывала годы.

— Почти три года, да? — подсказала я, — Или даже четыре? И вот через три-четыре года вы встретились. А теперь скажи, что тебя в этой встрече смутило?

— Ну… — замялась Анжелика.

— Ладно, давай я тебе немного помогу, — смилостивилась я и подсказала, — еду она кому заказала?

— Себе, — вздохнула Анжелика.

— Тебя это не смущает? — спросила я.

— Ну, может, она решила, что мы уже поели… — дипломатично высказала предположение Анжелика.

— Может и так, — кивнула я, — но спросить об этом она, как минимум, у тебя должна была?

— Должна, — вздохнула Анжелика.

— Даже если мы поели, то заказать нам по кофе, с тем жутким пирожным, она вполне могла бы, правильно? Тем более, что это она нас пригласила в кафе.

Анжелика кивнула. На этот раз молча. Крыть ей было нечем.

— Давай дальше, — неумолимо продолжала я, — о чем она у тебя поинтересовалась?

— С какими мальчиками я встречаюсь, — вспыхнула Анжелика.

— Вот! — подняла я указательный палец вверх, — три года мать не видела дочку и первое, что она спросила — с какими мальчиками ты встречаешься. А что, по-твоему, должна была спросить дочку мать?

Анжелика опять вздохнула.

— Как минимум хотя бы о том, как ты живёшь, есть ли у тебя своя комната, хватает ли тебе одежды, не обижаю ли я тебя, помогает ли тебе отец и так далее. Правильно?

— Угу, — прошелестела Анжелика и опустила голову.

— А что она спросила про Ричарда?

— Когда я с ним виделась, — сказала Анжелика.

— И всё?

— Да.

— А про Изабеллу?

— Ничего…

— Причём Изабеллу она не видела никогда. В смысле после рождения видела, а потом — больше никогда. И даже фотографию показать не попросила. И не удивилась, что Изабелла уже ходит. Пусть с костылями, но ходит же! Тем более и не обрадовалась даже. И это мать.

Анжелика опять вздохнула.

— А когда объявили чрезвычайную ситуацию, что она сделала? Как себя повела?

— Ну, она же торопилась, — попыталась оправдать её Анжелика.

— И поэтому бросила несовершеннолетнюю дочку в опасности? — моя бровь саркастически изогнулась. — Причём она же прекрасно в курсе, что везде жуткие пробки, выехать невозможно, общественный транспорт не ходит, города мы не знаем, денег у нас нет. И всё равно, она помчалась спасать свою задницу, а о дочери даже не подумала.

— А ещё на что ты должна была обратить внимание?

— Ну…

— Тогда я подскажу, — поморщилась я, — она не только не оставила тебе денег на дорогу, уж о том, что приехала к тебе без подарка, я уже молчу, но даже не заплатила за свою еду!

— Ээээ… — промычала нечто нечленораздельное Анжелика.

— То есть она действительно считает, что шестнадцатилетняя школьница должна оплачивать её еду? Или обманутая жена её любовника?

Глаза Анжелики стали по пять копеек.

— Ты её не любишь, потому и наговариваешь на неё! — выпалила она.

— Конечно наговариваю! — моментально согласилась я, — всё вру и наговариваю! На самом деле всё было совершенно не так! Твоя мама приехала за нами прямо к воротам пансионата. Затем она покатала нас на машине, показала город. Затем пригласила нас к себе домой, познакомить с мужем и показать дом. Перед этим мы заехали в кафе, где она накупила еды, причём именно той, которая твоя любимая. А ещё она подарила тебе прекрасный подарок. Новый фотоаппарат. Или даже золотые серёжки для тебя. А потом мы заехали в очень модный торговый центр, и она накупила тебе красивой одежды. И для Ричарда. И для Изабеллы. И всё это время она расспрашивала тебя о твоей жизни, о твоих местах, о сестре и брате…

— Хватит! — Анжелика разрыдалась.

— Ты же сама просила, — пожала плечами я.

Да, это было жестоко. Но пусть она расстанется с иллюзиями и выплачется сейчас, чем потом останется с этой Машей в Америке и попадёт в нехорошую историю.

— Ты просто не хочешь, чтобы я осталась здесь с мамой! — зло выпалила Анжелика.

— Почему не хочу? — ответила я, — мы же договорились, что Ричард привезёт твои документы, одежду и Изабеллу. Так что всё мы обсудили. Ты же сама прекрасно слышала. Только нужно, чтобы Маша денег на билеты своим детям дала, а то у меня нету столько. Даже если мы дом дела Василия продадим.

— Я тебя уже знаю! — завелась Анжелика, — ты специально ей так это всё описала, чтобы она не согласилась меня забрать!

— Что не так опять? — сделала наивный вид я. — Что я не так ей описала?

— А зачем ты ей сказала про Ричарда и Изабеллу, что они тоже приедут? — зарыдала Анжелика.

— Затем, что они твои брат и сестра. Родные брат и сестра. И ещё совсем маленькие. Вот скажи, Анжелика, ты готова их бросить в России навсегда и больше никогда не увидеть? Ты готова отказаться от Ричарда и Изабеллы взамен на красивую сытую жизнь?

Анжелика всхлипнула и посмотрела на меня круглыми от изумления глазами.

— А теперь делай выбор, — тихо сказала ей я, — и его должна сделать только ты сама. Я сейчас схожу к Валентине Викторовне, а, когда вернусь, ты сообщишь мне о своём решении. И не беспокойся, я приму любой твой выбор.

С этими словами я вышла из комнаты, оставив там плачущую Анжелику.

Мне было её очень жаль. Но по-другому я не научу её не совершать ошибок. Мне не нужно, чтобы она потом всю жизнь себя корила за неправильно сделанный выбор.

Я тихо прошла по коридору.

Комната Валентины Викторовны была в самом конце.

Я прошла мимо комнаты Ляховых. Там, а стеной слышались гневные крики. Кажется орали они хором.

И эти развлекаются…

У двери Валентины Викторовны я чуть замешкалась, подыскивая слова, которые я ей скажу. А затем решительно постучала.

Глава 13

— Любушка! — то ли обрадовалась, то ли удивилась моему появлению Валентина Викторовна. — Заходи. Случилось ли что?

Я вошла. Наша переводчица сегодня явно устала — под глазами тёмные круги, морщинки стали гораздо заметнее. Явно день для неё был трудным. Ну а конечно — столько переводить для полицейских и наших.

— Извините, Валентина Викторовна, вы устали, я вижу, — я сделала паузу, и не ошиблась.

Переводчица моментально ответила:

— Ну что ты, Люба! Как бы я не устала, но чайку мы с тобой выпьем. У меня как раз коробка имбирных пряников есть — представляешь, Арсений Борисович дал.

Ого! Я уже немного изучила Благообразного и поняла, что он так-то жадноватый. И если он вот так запросто всучил ей целую коробку явно недешевого печенья, значит, дал команду не распространятся о том, что было в полицейском участке. А мне как раз нужно было всё выяснить.

И вот что теперь делать? Но вслух сказала:

— Замечательно! — моя улыбка была абсолютно искренней и радостной (ведь я сегодня не только без обеда осталась, но и без ужина).

Мы устроились за небольшим письменным столом, который был в номере Валентины Викторовны и принялись пить чай.

Пора было переходить к разговору, и начать я решила издали:

— Валентина Викторовна, я всё устроила! — заявила я и взяла ещё один пряник.

— Что именно, Люба?

— Насчёт детей. Ну, мы недавно обсуждали, — ответила я, — мы встретились с родной матерью Анжелики и договорились, что она её забирает. А Ричард потом привезёт все документы и Изабеллу.

— Так это же прекрасно! — Валентина Викторовна аж в ладоши захлопала от радости, но потом поняла, что неуместно такое проявление эмоций, и торопливо поправилась, — я просто рада, что они будут с родной матерью! И ты такая молодец! Такая благородная, что свела их всех вместе! В жизни всякое бывает, но дети должны быть с матерью!

Она ещё некоторое время позаливалась соловьём на эту тему. Я взяла себя в руки и выдержала, хоть и неприятно было и от её слов, и от того, что я сейчас всё это вру. Но теперь, даже если она спросит у Анжелики, правда ли это, так она подтвердит. Ведь мы это действительно с Машей обсуждали. А в том, что из этого хоть что-нибудь получится — я сильно сомневалась. Я вообще, честно говоря, считаю, что мы больше эту Машу никогда и не увидим. Но ни Анжелике, ни Валентине Викторовне о моих мыслях знать не обязательно.

А пока ситуация в таком вот «подвешенном» состоянии, нужно постараться извлечь из этого максимальную пользу.

Вот я и подстаралась.

— Но тут такой момент… сложный момент… — сделала вид, что озабоченно замялась я (эх, такая артистка во мне пропадает! Станиславский нервно курит в сторонке!).

— Какой момент? — резко оборвала свой довольный щебет Валентина Викторовна.

— Из-за этого случая… ну с полицией… — я опять замялась, сделав выразительную паузу, но Валентина Викторовна не среагировала, поэтому я жахнула контрольный, — Пивоваров говорит, что там с документами на опеку нужно быстро всё провернуть, там сроки какие-то сжатые… А я не знаю, что происходит из-за этих мужиков наших и надолго ли мы тут застряли?

— Ах, ты об этом! — Облегчённо усмехнулась Валентина Викторовна, — Арсений Борисович говорит, что мы уедем, а вот они останутся.

— И мы их бросим? — сделала огромные глаза я.

— Ну, раз они виноваты… — развела руками она.

— А они точно виноваты? — закинула удочку я, — Там всё уже доказано?

— Да нет же! — понизила голос до еле слышного шепота Валентина Викторовна, — Но я не могу говорить, я Арсению Борисовичу обещала молчать.

— Но мне же можно! — тоже перешла на шепот я, — по-родственному. Нам же нужно рассчитать, как быть с документами на детей. Понимаете, у Маши, это мать Анжелики, Ричарда и Изабеллы, денег на три билета для них не хватит. Только на два. Поэтому Анжелике придётся тут оставаться. А нужно же понимать, как с визой быть.

Я врала так вдохновенно, что даже сама поверила:

— И понимаете, в чём ещё загвоздка, Изабелла… она же инвалид, для неё специальные условия перевозки должны быть, инвалидное кресло, а это всё в ихних буржуйских аэропортах недёшево. Нужно сориентироваться. Если, конечно, вы не хотите, чтобы Изабелла осталась с нами.

От этих слов Валентина Викторовна чуть чаем не поперхнулась.

— Просто тогда Маша сможет Изабеллу только через полтора года забрать, понимаете?

Валентина Викторовна понимала. А я продолжила давить на психику бедной женщине:

— И поэтому надо знать все сроки. Если у них вину не докажут, то всё равно, пока до конца разберутся — мы ещё на неделю-две точно задержимся. А потом у Анжелики виза просроченная будет и всё, финиш! Придётся её тогда с собой забирать. И все наши планы рухнут, понимаете⁈

— Да, я понимаю, — Валентина Викторовна глубоко задумалась, нервно сделала глоток чаю, и, наконец, приняв для себя решение, ответила, — в общем, доказательств там никаких нет.

— А почему же тогда их задержали? — удивилась я, а в душе так обрадовалась, что хотелось подскочить и станцевать ламбаду.

— Потому что Аврора Илларионовна заявила на них в полицию. Она утверждает, что подслушала их разговор, — опять понизила голос до шепота Валентина Викторовна, — дескать, они обсуждали, как щитами перекрыть трубу, по которой отходы поступают во вторичные отстойники…

— Ну и что? — не поняла я, — это разве запрещено?

— Что запрещено?

— Обсуждать вторичные отстойники в Америке? Есть такой закон разве?

— Да нет же! Они обсуждали эти отстойники, точнее, как их перекрыть, на станциях Оуквуд Бич и двадцать шестой Вод. И когда случился этот катаклизм, то всё рвануло именно на станциях Оуквуд Бич и двадцать шестой Вод! Теперь ты понимаешь⁈

— Да ладно! — обалдела я. — Может, совпадение? Может, они телевизор смотрели, там сейчас в новостях всё это круглосуточно перечисляют?

— Я не знаю! — устало покачала головой Валентина Викторовна, — может, и совпадение. Хотя, я не особо в такие совпадения верю. Но там есть ещё один веский фактор…

— Какой? — моё сердце нехорошо ёкнуло.

— А такой! Фактор, что Комиссаров — слесарь-сантехник, а Кущ — учитель физики. То есть они в этом хорошо разбираются.

— Ну и что? Это ещё ничего не доказывает! — отмахнулась я, а у самой сердце вот-вот из груди выпрыгнет. — Думаю, что если бы они были балеринами, то Аврора Илларионовна заявила бы на них в полицию, что они так сильно топали пуантами, что труба на станциях Оуквуд Бич и двадцать шестой Вод не выдержала и лопнула…

Валентина Викторовна расхохоталась, а мне захотелось сходить к Ляховым и чем-нибудь пристукнуть подлую старуху. Но вслух я сказала:

— А что Арсений Борисович говорит?

— Ох, он так ругается, — вздохнула Валентина Викторовна и пожаловалась, — говорит, не надо было калиновскую делегацию сюда брать. Представляешь?

— А ничего, что финансирование на калиновскую делегацию выделили? А уж это они подсуетились и влезли! — рассердилась я.

— Ну, вот так он теперь считает, — пожала плечами Валентина Викторовна и сдержанно зевнула.

— Ладно, пойду я, — правильно истолковала посыл я, — вы устали, Валентина Викторовна. Если будут новости — вы мне сразу говорите! А то боюсь, придётся Анжелику с собой забирать, и наша с вами мечта о домике в деревне без чужих детей — останется просто мечтой.

Валентина Викторовна клятвенно обещала все новости мне сразу же сообщать, по-родственному.

— А когда вы опять к ним пойдёте? — на всякий случай спросила я её, уже у самой двери.

— Да завтра после завтрака сразу и придётся, — пожаловалась Валентина Викторовна, — хотела завтра сходить на местный рыночек. Там, говорят, хорошие трикотажные футболки продают и недорого. Очень качественные. Я бы Алексею парочку прикупила.

— Так я завтра могу сходить и купить! — пообещала я, — а ещё лучше, давайте завтра после того, как вы вернетесь из участка, вместе сходим?

— Да! Давай лучше вместе! — обрадовалась Валентина Викторовна, — но ты меня дождись тогда, Люба. Потому что я скорее всего опоздаю. Мы же вместе с Арсением Борисовичем пойдём. А он такая копуша, ужас прямо… как начнёт свои вопросы задавать, то три часа без перерыва!

— А вас вдвоём туда разве пустят? — спросила я.

— Ну конечно! Он же от нашей делегации «Союза истинных христиан». А я — как переводчик. Нам вот и пропуск на двоих выдали.

Я распрощалась с «будущей свекровью» (глаза бы мои её не видели!) и прямиком отправилась к Пивоварову.

А тот уже меня не мог дождаться.

— Ты чего так долго! — Набросился он на меня прямо с порога, — Рассказывай!

— Долго её ждала, — ответила я и пересказала весь разговор.

— На двоих, говоришь, пропуск выдали? — обрадованно заинтересовался Пивоваров, — это же просто отлично, Люба! Просто за-ме-ча-тель-но!

— И что здесь отличного? — не поняла я. — Что наши парни в тюрьме сидят?

— Замечательно то, что Арсений и Валентина вдвоём туда пойдут! — повторил юрист.

— Ничего не поняла! — рассердилась я (устала как собака, да ещё и переволновалась, а этот тайны на ровном месте разводит!).

— Смотри, Люба, — начал объяснять мне Пивоваров, — обычно они в таких пропусках просто пишут «на 2 персоны», без указания ФИО. Понимаешь?

— Угу, — кажется, я начала немного понимать, но всё равно не догоняла, к чему он клонит, — И что?

— А то! — припечатал Пивоваров, — что вместо Арсения завтра туда пойдёшь ты! С парнями перекинуться двумя словами надо и предложить им план по спасению.

— Я-а-а-а? — я так удивилась от того, что пойду я, что даже не спросила, что за план придумал Пивоваров.

— Ну, а кто, я, что ли? — поморщился тот.

— Ну да, — кивнула я, — вы же юрист.

— Вот поэтому! — многозначительно поднял вверх указательный палец Пивоваров, — если засыпешься ты, Люба, и тебя тоже повяжут, то я должен оставаться на свободе, чтобы потом вас оттуда вытащить! А если пойду я и там останусь, то ты тут сама ничего не сделаешь. Понимаешь?

Я понимала. Но перспектива засыпаться и попасть в тюрьму, пусть и американскую, меня, мягко говоря, не вдохновляла.

А Пивоваров между тем продолжал развивать мысль:

— Итак, Люба, план такой! Слушай сюда!

Я слушала. И чем больше слушала, тем больше офигевала. План у Пивоварова был действительно очень простой. Пункт один: нужно было чем-то притравить Арсения Борисовича, чтобы он, конечно же, не умер, но, чтобы завтра идти никуда не смог. Пункт два: вместо него пойду я, как лидер калиновской делегации. Пункт три: мне нужно будет пронести в тюрьму записку и тайно передать её Кущу. Можно и Комиссарову, но лучше Кущу.

— Ну как план? — довольный собой сказал Пивоваров.

— Капец, — выдавила из себя я и схватилась за сердце.

— Тогда давай думать по пункту один, — предложил Пивоваров.

— Может, проще Арсению Борисовичу ногу сломать? — робко предложила я, — это гуманнее, как мне кажется. А то даже если мы яд где-то и найдём, то дозировку правильно рассчитывать ни вы, ни я не умеем. И можем перестараться и попасть по соседству с Фёдором Степановичем и Ефимом Фомичом.

— Не боись, Любаша! — хохотнул Пивоваров, — прорвёмся! Мы в сорок пятом Победу над фашистами одержали, что мы, не сможем каких-то глупых америкосов вокруг пальца обвести⁈

Я вспомнила Донбасс и Каховку из моего времени и тяжко-тяжко вздохнула.

Но говорить ему, ясное дело, я ничего не стала. Да и нельзя у человека отбирать надежду.

— В общем, ты сейчас иди к себе, отдыхай! — велел Пивоваров, — по дороге будешь идти, кликни мне Ольгу Ивановну. Она, хоть и агроном, но химию знает отлично. А завтра перед завтраком загляни сюда. Я дам указания. Понятно?

Я кивнула и поспешно ретировалась, пока он не придумал ещё один гениальный план.

Когда Сиюткина торопливо утопала к Пивоварову, я шла, шла и вдруг остановилась. Прямо посреди коридора.

Голову пронзила мысль, да так резко, что аж в глазах потемнело.

Карта!

Мы же спрятали в карнизе карту с отмеченными точками для диверсий!

И если завтра полицейские припрутся с ордером делать обыск (а в том, что они обязательно припрутся, я даже не сомневалась) и найдут карту, то всё! Считай вина Куща и Комиссарова доказана на сто процентов. Уже списывать на бред полоумной старухи не получится.

И что делать?

Я маялась в коридоре и не могла придумать верного решения. Возвращаться к Пивоварову за советом не хотелось. Он сейчас ещё что-нибудь эдакое придумает. Но и бросать карту в комнате тоже никак нельзя.

И я решилась.

Тихонько, тихонько, на цыпочках, поминутно оглядываясь, побрела я к номеру, где проживал Кущ.

Там, на двери, была присобачена такая бумажная блямба с печатью.

Это полицейские опечатали комнату.

Но когда русского человека останавливала какая-то бумажечка на двери?

Я немножко похекала над нею, поплевала маленько (чтобы чуточку смочить края) и бумажечка совершенно прекрасно отлепилась. Да так аккуратненько, что даже края печати не поплыли.

Затем я вытащила шпильку из подола халата (от сглаза ношу что в том мире, что в этом, по старой привычке, вот и пригодилась), немного поковыряла в замке и дверь со слабым щелчком распахнулась.

Вот и чудненько.

Осторожно, на цыпочках, я прокралась в комнату и сразу полезла к карнизу. Хорошо, что там стул рядышком стоял, так что не пришлось ничего выдумывать.

Встала на стул, сунула руку в отверстие карниза… и обомлела.

Там было пусто!

Да ладно! Не может этого быть!

Может, аж туда поглубже карта провалилась? Вот что я буду делать, если она аж на середину карниза попала? Он же метра полтора, если не больше! Чем я её оттуда выковыряю? Да ещё и незаметно чтобы?

Я запихнула палец поглубже. Внутри была то ли пыль, то ли какой-то налёт, но указательный палец, который свободно проходил с краю, туда, дальше застревал намертво. Пришлось совать мизинец. Но мизинец короткий же. Мизинцем я нащупать ничего не смогла.

И вот что делать?

Я спрыгнула со стула. Задумалась.

Где-то здесь у Куща должна быть ручка или карандаш. Он, по старой учительской привычке, всегда его с собой таскает.

Я начала искать ручку или карандаш. Как назло, ничего не находилось. То ли я не там ищу, то ли он куда-то запрятал, но я тщетно шарилась по ящикам тумбочки, в шкафу и так далее. О том, что я везде щедро оставляю отпечатки пальцев, я старалась не думать — если что, скажу, что любовница. Отмажусь, в общем.

И тут мой взгляд упал на чемодан под кроватью.

Может, он в чемодане? Лезть туда было как-то неудобно, но выходить из номера, идти к себе, затем возвращаться — это ещё хуже. Так я стопроцентно попадусь.

А с другой стороны — лазить в чужих личных вещах — неэтично.

И как быть?

Но додумать мысль мне не дали — распахнулась дверь и в тёмную комнату, которая освещалась только за счёт уличного фонаря, скользнула тень.

Я чуть не заорала от ужаса.

— Любовь Васильевна! — трагическим шепотом сказала тень, — это я, Белоконь.

— Бля… — выдохнула я, — как вы меня напугали!

— Извините, — ответила она, — я же в соседней комнате живу. Услышала шум. Дай думаю, гляну. А это вы.

— Мне нужно было… эммм… — я начала выкручиваться, тянула паузу и всё никак не могла выдумать причину, почему я нахожусь в тёмной комнате, опечатанной полицейскими, пока её хозяин в каталажке.

— Вы карту ищете, да? — вдруг спросила Белоконь и я чуть не заорала от ужаса во второй раз.

— Эммм… — промямлила я.

— Она у меня, — сказала Белоконь, — когда они опечатали, я сразу сюда влезла и из карниза её вытащила. А то завтра же обыск будет, когда они ордер привезут…

Оказалось, что Белоконь слышала абсолютно все наши разговоры и была в курсе всех диверсий. Но она сильно обижалась, что её не посвящают. Поэтому хранила гордое молчание. Ждала, пока её сами позовут.

Нарушила она свою позицию дважды — когда привела к нам Гольдмана (он оказался её родственником), и вот теперь с карнизом.

А мы по-свински так с нею.

Я сидела в своей комнате и размышляла, как помириться с Белоконь и приобщить её к нашим действиям, раз она так хочет. И тут в дверь тихо, но настойчиво постучали. От неожиданности я аж вздрогнула.

А когда открыла дверь — вздрогнула ещё больше — на пороге стоял… Ляхов, Роман Александрович. Он был бледный, глаза его бегали.

— Любовь Васильевна, — тихо сказал он и оглянулся, не слышит ли кто, — нам нужно поговорить… наедине…

— Да, конечно. Я сейчас одна, — растерянно сказала я, — Анжелика ушла к Ксюше, у них же завтра молодёжный стендап в колледже, вот и репетируют.

— Вот и прекрасно, — сказал Ляхов и вошел, захлопнув дверь.

Глава 14

— Слушаю вас, — я постаралась придать своему лицу безмятежное выражение.

— Можно, я присяду? — спросил Ляхов.

Я поморщилась, честно сказать, надеялась, что он быстро сообщит, чего ему от меня надо и уйдёт. Я же терпеть его не могу. А он, оказывается, надолго решил тут подзадержаться.

Но не позволить присесть было бы невежливо. Всё же мы хоть и были в конфронтации, но пока наша борьба в активную фазу не вошла.

Поэтому я со вздохом сказала:

— Ну, садитесь… — и обречённо махнула рукой на стул.

Сама же села на кровать.

В нашей комнате было две кровати и два стула, но на втором Анжелика развесила подготовленные наряды на завтра, и я не хотела измять выглаженное платье.

Ляхов присел на краешек стула.

Воцарилась томительная пауза.

Он долго мялся, не мог подобрать слов, а я всё ожидала, что же он скажет.

Наконец, он выдохнул:

— Любовь Васильевна, я хотел извиниться…

— Да что…

— Погодите! — он резко перебил меня и, заметив, как вытянулось моё лицо, опять извинился, — мне трудно даётся этот разговор, Любовь Васильевна. Позвольте я всё скажу, а вы потом…

— Ладно, — пожала плечами я, мол, говори и уматывай, глаза б мои тебя не видели.

— Так вот, Любовь Васильевна, я хочу извиниться. У нас с вами как-то не задалось знакомство…

Я не удержалась — фыркнула. Конечно не задалось. Особенно если вспомнить нашу первую встречу в областном центре, где мы финансирование делили, и он хамил и пытался его полностью отжать. И потом тоже…

Моё фырканье и красноречивый взгляд Ляхов истолковал правильно. Но, к моему удивлению, он усмехнулся:

— Был неправ! Вы уж меня извините, Любовь Васильевна, ладно? — он сделал паузу и посмотрел на меня.

Но я промолчала. Из вредности. Сам же просил, вот и давай, выкручивайся. Или уматывай к любимой тёще. Тебя сюда уж точно не звали.

— Скажу честно, я вас недооценил, — он покаянно наклонил голову. — Думал, вы — обычная вредная тётка. В «Союзе истинных христиан» такие почти все. Но я ошибся. Сильно ошибся, Любовь Васильевна. И сейчас это признаю!

Я поморщилась, но ничего не сказала. А тем временем Ляхов продолжил:

— Вы — умная, очень хитрая, расчётливая и проницательная женщина. И вы совсем не такая, как пытаетесь казаться. И вы явно не простушка. Уж очень сильно вы выбиваетесь из образа обычной работяги из провинциального ЖЭКа.

Я опять промолчала. Чай не пятиклассница. Меня такой примитивной лестью не возьмёшь.

— И я хочу также попросить прощение за поведение моей тёщи, — он тяжко вздохнул.

И тут я не выдержала, буркнула:

— Так что мне ваше извинение, Роман Александрович? Не меня же в кутузке сейчас держат…

Ляхов намёк понял и затараторил:

— Я хочу, чтобы вы понимали! Аврора Илларионовна — сложный человек, с тяжёлым характером. У неё отец — первый секретарь обкома партии. Она вдова генерала. Привыкла всю жизнь жить на широкую ногу, что ей не отказывают, перед нею пресмыкаются. И другой жизни она не знает. И по-другому не умеет…

— Мне-то что из этого? — поморщилась я.

— А я родился в деревне, я шестой в семье. Отец погиб на фронте, мать нас сама поднимала, как могла. И когда у меня получилось вырваться в город, я искал возможности закрепиться. С Ларисой мы учились в одном институте. Если бы вы знали, как её родители были против наших отношений. И чего мне, сыну доярки, стоило…

— Роман Александрович, — немного резковато сказала я (если честно, это было сильно резко, по правде говоря, я рявкнула), — зачем вы мне рассказываете свою биографию? Да ещё на ночь глядя? Вы пришли извиниться. Извинились. Я вас услышала. А теперь давайте расходиться. День был тяжелым. У всех нас.

— Да, конечно, — пробормотал он, но со стула не встал.

— Ну, что ещё не так? — не выдержала я.

— Эта старая сука опять накосячила и я ничего не могу сделать! — чуть не плача воскликнул вдруг Ляхов. — Из-за неё нам всем теперь будет крышка!

От удивления и неожиданности я аж икнула.

— Мужиков посадят, нас начнут мурыжить по возвращению, а моей карьере придёт конец! — у Ляхова явно начиналась истерика, руки его сильно тряслись, губы дрожали.

Я даже испугалась, что у него сейчас инфаркт случится.

— Одно дело, когда она хамила и цапалась с бабами, — покачал головой Ляхов, — это можно ещё было терпеть и поддакивать. И совсем другое, когда она международный скандал затеяла!

— Так зачем вы её в заграничную поездку взяли? — поморщилась я.

— Да она мне всю плешь проела! — взмолился Ляхов. — У меня же выборы на носу. А у неё знакомства. Вот и приходится… взял, в общем…

— Ну, а я что теперь могу? — удивилась я, — раз взяли сюда неадекватную бабу, значит, придётся по возвращению осваивать новую профессию, Роман Александрович. Рекомендую подумать о фермерстве. Тем более у вас это в крови… вам легко будет…

Но Ляхов явно не хотел чтить свои корни и заниматься коровами.

— Любовь Васильевна! — опять взмолился он, — и вы, и я, мы оба понимаем, что мои извинения вам до одного места!

— Так зачем вы пришли?

— Давайте что-то придумаем, чтобы разрулить эту ситуацию? — он уже чуть не плакал. — Я не знаю, что делать… Она нас всех погубит…

Угу, ты за всех, конечно же, переживаешь, — злобно подумала я, а вслух сказала:

— У вас есть только один выход…

— Какой? — с надеждой спросил Ляхов.

— Дать показания в полиции, что ваша тёща — периодически впадает в старческий маразм и может говорить всякую ерунду, которая никак с реальностью не совместима…

— А как же теракты эти? — захлопал глазами Ляхов.

— Да что теракты? — пожала плечами я, — скажете, что насмотрелась старушка ужасов всех этих по новостях в телевизоре, ну и приняла близко к сердцу… А тут ещё со слесарем Комиссаровым поругалась. Вот и сдвинулось что-то у неё в голове.

— Я не могу так с нею поступить, — покачал головой Ляхов. — Нельзя так…

— Тогда остаётся фермерство! — сказала я и встала, — спокойной ночи, Роман Александрович. Я хочу спать. Да и вам пора.

— Да, конечно, — потерянным жалким голосом сказал Ляхов и вышел.

А я, наконец, плюхнулась на кровать.

Господи! Как же я вымоталась за сегодня!

Хочу упасть и спать, спать, спать…

Но тут пришла Анжелика и прицепилась ко мне опять.

— Мама Люба! — воскликнула она (ого, я уже опять мама Люба). — Я тут подумала…

— Угу, — зевнула я, — ложись давай спать, Анжелика. Поздно уже.

Но вредная коза упёрлась.

— Ты подожди! — заявила Анжелика. — Я хочу тебе что-то сказать. И это важно!

— Я надеюсь, ты не передумала одевать это платье завтра и мне не придётся сейчас переться в гладильную комнату? — проворчала я и подтянула повыше одеяло.

— Да нет же! Я хочу с тобой про маму поговорить, — вздохнула она, нервно меряя шагами комнату.

Но я так устала, что мне для полного счастья сейчас не хватало опять проболтать всю ночь, обсуждая эту непутёвую Машу.

Анжелика, видимо, поняла по моему состоянию, что я сильно не в духе и хочу спать, потому что торопливо проговорила:

— Мама Люба, буквально два слова и всё. Обещаю! Это быстро!

— Ладно, слушаю тебя, — могучим усилием воли я попыталась сдержать зевок. — Только не мельтеши туда-сюда, пожалуйста, а то меня уже укачало и сейчас стошнит.

Анжелика моментально остановилась напротив меня.

— В общем, я тут подумала и поняла, что не останусь я в этой Америке, — тихо сказала она.

От изумления у меня аж сон из глаз пропал.

— Ты шутишь сейчас? — спросила я и даже привстала с кровати.

Нет, я, конечно, понимала, что вся эта затея с эмиграцией в США — ерунда на постном масле, и что Маше дети совсем не нужны. Но я даже не думала, что Анжелике хватит всего одного нашего разговора на подумать и сделать правильные выводы. Неужели повзрослела и набралась ума?

— Не шучу, — надулась Анжелика, — понимаешь, я посмотрела, всё обдумала и поняла, что мама Маша — она, конечно, моя мама. В смысле биологическая мама… но она совершенно несерьёзная. И жить с ней нельзя. А для Изабеллы — так вообще опасно. Ей же уход нужен и режим.

Я молчала, хлопая глазами.

— Ричард в таком возрасте, что ему воспитание нужно, — продолжала Анжелика. Он очень дедушку Василия любит и случается его во всём. И Изабелла. И она там ходить начала.

— Но здесь, в Америке, медицина получше, — сказала я.

— Если мама не заплатила даже за еду, то денег на лечение Изабеллы она точно не даст, — понуро вздохнула Анжелика, — я же вижу. И ещё непонятно, какой там у неё этот новый американский муж…

— Так, может, он нормальный? — предположила я.

— Был бы нормальным — пригласил бы нас в гости, а не в забегаловке встречаться, — фыркнула Анжелика, — или, в крайнем случае, приехал бы с мамой. Разве ему не интересно посмотреть на русскую дочку своей жены? Не верю!

Здесь я с нею была совершенно солидарна.

А Анжелику в конец понесло:

— А раз вот так. Значит, мы им или совсем не нужны, или будем там приживалками. Нет! Лучше с тобой жить, мама Люба! — она взглянула на меня и осеклась, — если не выгонишь нас, конечно же.

— Так что, ты от мамы отказываешься, что ли? — подвела черту в разговоре я.

— Нет конечно! — улыбнулась девочка, — это же моя родная мама. Только жить с нею я не буду. И брата с сестрой не пущу. А вот когда-нибудь потом, когда мы все повзрослеем, выучимся, у нас будут свои семьи, жилье. И мы соберемся и приедем к ней в гости. Или она к нам будет приезжать. А жить мы будем с тобой и дедом Василием.

Я аж прослезилась.

А наутро, перед завтраком, я, как и было велено, заглянула сперва к Пивоварову.

Он был собран, бодр и весел:

— Живём, Любаша! — хохотнул он, — живём!

— Что случилось? — спросила я.

— На-ка, держи, — он сунул мне листочек.

— Что это? — округлила глаза я.

— Это письмо, которое ты должна отнести ребятам.

— Да как я его пронесу⁈ И Артемий Борисович…

— За это не беспокойся даже, — широко улыбнулся Пивоваров, — твоё дело сейчас — выучить текст и при разговоре передать его Кущу.

Я ахнула, а он продолжил инструктаж:

— А когда будешь говорить, на каждом втором слове делай вот так, — Пивоваров присюсюкнул. — Поняла?

Я кивнула.

— Здесь всего двадцать слов. Заучи и не перепутай. А листочек сразу же уничтожить надо.

— Шифр, — догадалась я.

— Главное — не перепутай! — строго повторил Пивоваров.

— А когда я буду сюсюкать, они разве не догадаются? — спросила я.

— Значит, шепелявь, или заикайся, — сказал юрист. — Но, главное, немного выделяй те слова, что надо.

— Хорошо, — кивнула я и принялась заучивать текст.

— Пошли давай, — велел Пивоваров, — а то на завтрак опоздаем.

— Но я ещё не доучила. — пожаловалась я.

— Быстро покушаешь, пойдёшь в сортир и там доучишь, ясно?

— А, может, вы сами таки сходите? — попыталась отвертеться от «почётной» миссии я, хоть и понимала, что безуспешно всё это.

Но Пивоваров был неумолим.

— У нас сегодня своя программа! — строго сказал он и, не выдержав, хохотнул, — и. я уверен, всем она очень понравится!

На завтрак Арсений Борисович не пришел.

Женщины шушукались, что, мол, он где-то подхватил какую-то сыпь, что у него все руки в прыщах, температура и тошнит.

Интересно, что они ему подсыпали и каким образом удалось провернуть всё это?

Но спросить я не успела — время завтрака закончилось и нужно было идти к ребятам.

— А я что, одна пойду? — узнав о состоянии Благообразного, совсем перепугалась Валентина Васильевна.

— Почему одна? — строгим склочным голосом прожженного юриста сказал Пивоваров, — вон Любовь Васильевна с вами пойдёт.

— А почему это Любовь Васильевна? — моментально влезла Аврора Илларионовна, которая чутко подслушивала наш разговор. — Что, среди нас достойных нету?

— А потому, что Кущ и Комиссаров — из калиновской делегации, — рявкнул на неё Пивоваров, — а Любовь Васильевна её возглавляет. Вот пусть идёт и разбирается!

— А почему не вы? — не унималась сволочная старуха, — вы же юрист! Это ваша обязанность!

— Во-первых, я на пенсии, Аврора Илларионовна. Я — пенсионер, а не юрист, — ответил ей Пивоваров и зачем-то подмигнул, — а, во-вторых, я на дух не переношу ни Куща, ни Комиссарова и просто не хочу туда идти. Имею, между прочим, право. А Любовь Васильевна пусть идёт, раз довела дисциплину в коллективе до такого уровня, что люди в полицию уже попадают!

— И правильно! — злорадно потрясая сухонькими кулачками, поддержала его Аврора Илларионовна. Настроение у неё явно улучшилось. Она прямо расцвела вся и помолодела.

Вот как мало человеку нужно для полного счастья!

Я осторожно выдохнула и заметила, как в уголке, за столиком облегчённо выдохнул и улыбнулся Ляхов.

Если честно, я совершенно не верила в его показательные «крокодиловы слёзы». Такие люди никогда не меняются. Я прекрасно понимала, что на данный момент Ляхов испугался за свою задницу. И поэтому готов валить хоть родную тёщу, хоть всех остальных. А вот завтра, когда ситуация разрулится, он всех преспокойненько сдаст и даже чуточку не будет жалеть никого.

У некоторых людей есть такая черта. Делают гадость и при этом даже не считают, что они делают гадость. И потом страшно удивляются и даже обижаются, когда видят негативную реакцию или соответствующие ответы от окружающих.

Я всегда от таких людей стараюсь держаться подальше.

Вот и сейчас сделала вид, что не заметила мимики Ляхова.

В полицейском участке нас провели в большую комнату, где велели ждать. Всё это время, пока нас обыскивали, расспрашивали, заполняли какие-то анкеты, я всё время старалась молчать. Хорошо, Валентина Викторовна уже проходила вчера все эти процедуры и поэтому живенько заполняла бланки за себя и за меня.

Мне было капец страшно.

Постоянно казалось, что меня сейчас схватят, как главную зачинщицу.

Воображение рисовало, что в тёмных казематах, Кущу и Комиссарову переломали все рёбра и они, не выдержав боли, сдали меня с потрохами. И что сейчас я сюда войду, а вот обратно не выйду.

И никогда я больше не увижу солнышка!

В общем, пугала я себя изо всех сил, как могла.

И в конце концов накрутила себя до такой степени, что аж губы тряслись и я стала заикаться.

И это было хорошо. Точнее — очень хорошо.

Потому что полицейский задавал вопросы, Валентина Викторовна переводила, а я отвечала, заикаясь через раз. Так что, когда я пробормотала Кущу послание от Пивоварова, заикаясь в нужных местах, у наших надсмотрщиков даже никаких сомнений не возникло.

Кстати, разговаривали мы по телефону, через такое окошечко, застеклённое и зарешеченное.

— Как дела? — растерянно спросила я, стараясь изо всех сил выглядеть бодрячком.

— Люба, да не волнуйся ты так, — начал успокаивать меня Кущ, который меня раскусил сразу, — нас подержат немного и выпустят. Мы ведь не виноваты. Больная старуха совсем сошла с ума. Вот увидишь, всё будет хорошо!

Я кивнула, сдерживая себя изо всех сил и стараясь излучать оптимизм и, хотя бы, не расплакаться.

— Да прекращай ты, Любка! — добавил Комиссаров. — Зато здесь на завтрак бананы дают.

Он находился в соседней кабинке, но мы разговаривали все вместе, просто переключались по очереди.

— Ага, — оптимистично добавил Кущ, — а ещё здесь можно спортом заниматься. Прямо как на курорте.

— И выспаться, — мстительно поддел его Комиссаров.

А когда мы с Валентиной Викторовной вернулись в пансионат, все наши сидели в малом зале у телевизора и слушали новости.

— Что там случилось? — тихо спросила Валентина Викторовна у Анны Александровны, которая сидела с краю, вместе с мужем.

— Да ужас какой-то! — охнула та, — представляете, тут уже целая серия канализационных терактов случилась. В Норс Ривер, Порт Ричмонд, Кони Айленд, Аулс Хед, Рокавей — и это только те, что я запомнила… а там их много…

А Пивоваров, который сидел чуть дальше, вдруг зыркнул на меня и весело подмигнул.

Глава 15

— Рассказывайте! — прицепилась я к Пивоварову, лишь только получилось отделаться от Валентины Викторовны и остаться с ним наедине.

— Гы! — довольно осклабился тот, — хорошо же придумано, правда?

— Супер! — похвалила я и опять прицепилась, словно репей, — так как вам удалось провернуть всё это?

— И главное — как вовремя! — благодушно поднял указательный палец вверх Пивоваров и расплылся в довольной улыбке. — Теперь нашим американским братьям будет гораздо сложнее доказать вину Ефима и Фёдора.

— Ну, не томите, Пётр Кузьмич!

— Да что там рассказывать, всё просто, — объяснил Пивоваров, еле сдерживая смех. — Пришлось подключить ребят Гольдмана. Хороший такой клан у них, дружный. Точки с нужными местами дала Циля, племянница его. Ну, Циля Гольдман которая! А парни просто сделали то, что следовало сделать…

— А много точек было?

— Да уж немало, — самодовольно ухмыльнулся Пивоваров и вытащил откуда-то из внутреннего кармана замусоленную бумажку. — Вот считай: Бовери Бей, Хантс Пойнт, Тойлен Айленд, Водз Айленд, Ньютаун Крик, Норс Ривер, Оуквуд Бич, Порт Ричмонд, Ред Хук, 26-я Вод, Кони Айленд, Джамейка, Аулс Хед, Рокавей… Сколько уже насчитала?

— Тринадцать или четырнадцать, — наморщила лоб я и охнула, — ой, сбилась. Там названия такие дурацкие, ужас. Запуталась я, в общем.

— Это да, названия такие — язык сломаешь, — хмыкнул Пивоваров и добавил, — ну вот сама и оцени теперь масштаб бедствия. Это я перечислил только основные. А ведь там ещё какие-то мелкие узлы были. И на всех ребята Гольдмана похозяйничали.

— Какой же вы молодец, Пётр Кузьмич! — от чистого сердца сказала я, — такое дело провернули. И ребят наших фактически отмазали.

— Ну, это тебя благодарить надо, Любаша, — с довольным видом проговорил Пивоваров, лесть он любил, — если бы ты всё это дело не затеяла, то ничего и не было бы.

— Ну, то, что вы подключились, я ещё как-то объяснить могу, — задумчиво сказала я, — но как вам удалось Гольдмана и его родственников привлечь — ума не приложу!

— Да что их привлекать? Они настолько на местных обижены, что с превеликой радостью включились. Причем, Циля говорила, что там даже ссора была, кто пойдёт, а кто нет. Все хотели поучаствовать.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Они же здесь — даже не второй сорт, а так, на уровне негров, если не хуже, — со вздохом развёл руками Пивоваров, — у нас Гольдманы были уважаемыми людьми. Решили эмигрировать, думали, что и тут пробьются. А оно вон как вышло…

Он на миг задумался и продолжил:

— Вон старший сын Гольдмина, художник-монументалист, он в Киеве очень востребованным в советское время был. А здесь он с сыном мебель реставрируют. Ты можешь только представить, Люба⁈ — голос Пивоварова налился металлом, — талантливый художник, а делает табуретки для толстосумов! Я, конечно, утрирую, они антикварную мебель реставрируют, в основном, но для художника-творца — это всё равно смерть!

Я ошарашенно молчала, а Пивоваров продолжил:

— А невестка его — очень неплохой врач-кардиохирург, в Одессе когда-то работала, в больнице. У нас была на высоте, люди её уважали. А здесь трудится в гериатрическом хосписе то ли медсестрой, то ли вообще санитаркой, клизмы старым пердунам ставит. Ты это можешь представить⁈

— Но ведь они сами выбрали свою судьбу, — пискнула я, а Пивоваров загрохотал:

— Какую судьбу, Люба? У нас, в СССР, образование, особенно высшее, на пять голов лучше, чем в этих ихних Америках! Они нашим специалистам в подмётки не годятся, а всё обставили так, что наши артисты, учёные, инженеры, учителя, художники, — не могут у них по специальности работать, понимаешь? Ихние приезжают к нам, и мы их чуть в попу от радости не целуем, носимся с ними, как с писанной торбой. А наши у них тут на уровне бомжей котируются, если не ниже. Специально вся система у них так построена, несправедливо! Вот Гольдманы и обиделись…

— Слушайте, Пётр Кузьмич… — мне вдруг в голову вдруг пришла прекрасная идея, — я тут вот что подумала…

— Что? Говори! — заинтересовался Пивоваров.

— Если то, что вы говорите, правда, то таких обиженных, как Гольдманы, здесь пол-Америки, если не больше… — я замолчала, но Пивоваров мысль уловил и аж затрясся от смеха:

— Вот ты даёшь, Любка! А ведь ты абсолютно права! Если мы отыщем всех этих обиженных, то здесь всю систему изнутри раскачать можно!

— Но мы сейчас не успеем, времени до отъезда мало осталось, да и о ребятах больше думать надо… — расстроенно поморщилась я. — А в следующий раз, скорей всего, нас уже сюда не возьмут.

— Ничего страшного! — потирая от удовольствия руки, сказал Пивоваров, — пойду-ка я и сегодня же поговорю с Гольдманом. Пусть берут в свои руки и начинают вербовать наших. Ох мы тут им Армагеддон устроим, мама не горюй!

— А ребята…? — меня беспокоили прежде всего Кущ и Комиссаров, ведь это я их втянула во всю эту историю.

— А за них даже не переживай, Люба, — успокоил меня Пивоваров, — эти сегодняшние диверсии полностью обелили их. Так что, думаю, не сегодня-завтра их и вовсе выпустят.

— А ко мне Ляхов приходил, — наябедничала я, — вчера поздно вечером.

Я быстренько, в двух словах, пересказала наш странный разговор.

— А вот это вообще хорошо! — расцвёл Пивоваров, — я с ним прямо сейчас и поговорю. Припугну его хорошенечко. Он ради своей карьеры и тёщу родную не пожалеет. А нам нужно, чтобы он заявление о её старческом слабоумии написал. Тогда они от наших ребят уж точно отстанут.

Мы расстались на мажорной ноте, и я отправилась к себе в комнату.

Там я занялась сбором чемоданов. Скоро уезжать, потом может не быть времени. Мой жизненный опыт подсказывал, что всегда, перед самой дорогой, когда нужно идти собирать сумки, обязательно или что-то интересное случается, или какая-то неприятная неожиданность. И поэтому на сумки всегда нету времени, чтобы нормально ими заняться.

Я решительно вытащила чемодан из шкафа и принялась выгружать оттуда наспех наваленные пакеты с барахлом. Заодно и ревизию подарков проведу. Нужно точно понимать, что ещё докупить надо. И прикинуть — влезет всё или нет.

Я так увлеклась процессом переупаковки, что стук в дверь сперва и не расслышала.

Когда стук повторился, я крикнула:

— Открыто! Заходите! — а сама торопливо сунула несколько самых дорогих упаковок обратно в чемодан и прикрыла крышку (не обязательно всем знать, что нам удалось разжиться «собачьими» деньгами и так неплохо скупиться).

— Любовь Васильевна! — в комнату заглянула Сиюткина. — Я на минуточку только.

— Да что вы, что вы, что вы, Ольга Ивановна! — ответила я, — заходите!

— О! Вы уже и чемоданы складываете, — похвалила меня агрономша, — а я вот всё никак заставить себя не могу. Ненавижу сумки складывать. Прямо трясёт меня всю от этого.

— Бывает, — кивнула я, — я тоже ненавижу это дело. Но всегда стараюсь себя отвлечь какими-то мыслями, чтобы не психовать, когда складываюсь.

— Надо будет и себе попробовать, — оценила мой манёвр Сиюткина и добавила, — а я вот почему пришла, Любовь Васильевна. Помните, я говорила, что борщевик Сосновского и остальные семена не прорастают в парке?

— Ага, — я поморщилась, в свете последних событий эти чудо-сорняки совсем выпали у меня из головы, — вы меня извините, я совсем закрутилась и забыла о вашей просьбе!

Мне было ужасно неловко перед пожилой женщиной. Она так старалась, с такими сложностями провезла семена и всех этих долгоносиков контрабандой, попросила немного помочь, а я по-свински, совсем об этом позабыла! Небось за это время все долгоносики передохли.

А вслух сказала:

— И что теперь делать? Ещё как-то можно им помочь, или уже всё?

— Вот поэтому я и пришла! — сообщила Ольга Ивановна категорическим тоном, и по её голосу нельзя было сказать, что она расстроена.

Я с удивлением посмотрела на неё, а она пояснила:

— Понимаете, Любовь Васильевна, проблемы больше нет!

— Как нет? — удивилась я.

— А вот так! Она решилась!

— ?

— Ну, мы же затопили улицы города экскрементами… простите, конечными продуктами метаболизма… — чуть смутилась Сиюткина. — А это не только прекрасное удобрение, но и оно содержат много токсических веществ. И это стимулировало такой замечательный рост моих сорняков, что никакие дополнительные мероприятия так бы не поспособствовали…

— Погодите, — схватилась за голову я, — вы хотите сказать, что то, что мы затопили дерьмищем весь город… и теперь борщевик заколосится?

— Именно так! — рассмеялась Сиюткина. Сравнение ей явно понравилось.

— Но ведь говнища там ого-го, — забеспокоилась я, — не сожжет ли нежные молодые побеги такая концентрация дерьма?

— Так там же оно же с водой разведено. Как раз, то, что надо, — спокойно пояснила Сиюткина и мы обе с облегчением радостно рассмеялись.

Я вернулась в свою комнату и была очень довольна всем, что происходит. Если не считать проблем с Кущем и Комисаровым, то, можно сказать, всё шло не просто по плану, а даже с опережением оного.

В данный момент я сидела в вестибюле и смотрела какой-то документальный фильм. Он был на английском языке, поэтому я всё равно ничего не понимала. Но зато там были смешные картинки. И я периодически даже смеялась. Ровно до тех пор, пока в вестибюль не зашел Арсений Борисович.

Увидев меня, он остановился и прищурился.

Недавнее отравление повлияло на него не самым лучшим образом. Он был с синими кругами под глазами, и бледным. Но при этом держался бодрячком.

— Любовь Васильевна, — сказал он, — вы можете объяснить, что происходит?

Я молча пожала плечами, мол, сама в шоке.

— Происходит чёрт знает, что, — между тем продолжил он, — дисциплина падает, люди, вместо того, чтобы становиться ближе к богу, занимаются непонятно чем. Попадают в тюрьмы, где-то бродят целыми днями. Вы ничего не хотите мне рассказать?

Я не хотела.

Не знаю, до чего дошел бы наш с ним разговор, но тут в вестибюль вошла Белоконь и разговор пришлось прервать.

Не скажу, что я не была рада.

— Любовь Васильевна! — воскликнула Белоконь, — нам нужно поговорить!

Да что же это такое⁈ Сегодня все хотят поговорить со мной!

Но вслух я сказала:

— Да, конечно, Ирина Александровна.

— У меня в комнате есть очень вкусный мармелад, клюквенный, — заявила Белоконь, — пойдёмте ко мне, выпьем чаю и поболтаем между нами, девочками. Посекретничаем.

Благообразный что-то хотел сказать, но после этих слов насупился и промолчал. Хотя по его взгляду я поняла, что нам с ним предстоит долгий и очень непростой разговор.

Но хорошо, хоть не сейчас. Лучше потом. А, может, со временем всё забудется.

Вообще-то я терпеть не могу мармелад. Особенно клюквенный и смородиновый. В любом виде. Но Белоконихе я, естественно, об этом говорить не стала.

Наоборот, согласно кивнула, мол, пошли.

И мы пошли.

— Любовь Васильевна, — сказала Белоконь, когда мы устроились в её комнате за столом. — Я давно хочу вам сказать…

Она сделала паузу, но я ничего говорить не стала, чисто из вредности.

— Вы меня недооцениваете, — заявила она и требовательно посмотрела на меня.

— Почему вы так решили? — сказала я и отхлебнула пахнущего веником чаю.

— Потому что вы всё скрываете от меня! — насупилась Белоконь, — все из нашей группы при делах, даже эта дурында Ксюша. Я же всё прекрасно вижу. Только меня вы не привлекаете!

Я молчала. Ну а что тут можно говорить, если она права?

— А ведь я вам могу помочь больше всех!

— Что вы имеете в виду? — осторожно сказала я, стараясь не встречаться с нею взглядом.

— Ну, я же привела вам Гольдмана! — заявила Белоконь, — а вот если бы вы не скрывали от меня всё, Любовь Васильевна, я бы могла помочь ещё больше!

— Ирина Александровна, вы уже и так нам очень сильно помогли, — осторожно ответила я, — огромная благодарность вам за Гольдмана. Вы даже не представляете, что вы для нас сделали, когда свели нас с ним.

— Но почему вы тогда от меня прячетесь?

— Понимаете, Ирина Александровна, — замялась я, — мы делаем такие вещи, что не очень надо, чтобы все знали. И с этими вещами можно попасть… эммм… как Кущ и Комиссаров. И лучше, если вы будете не в курсе всего этого…. Тогда и врать не придётся…

— Но я всё же хочу быть полезной! — настойчиво сказала Белоконь, — вы даже меня не взяли в компанию по экономии денег на еде! Рыбину взяли. А меня — нет.

Я смутилась. Крыть было нечем.

А Белоконь выдала:

— Поэтому я составила свой собственный план!

Я обалдела:

— Что за план?

— План по дестабилизации обстановки в Америке.

Я чуть чаем не подавилась.

— И в чём же выражается ваш план, Ирина Александровна? — стараясь, чтобы в моём тоне не проскользнуло ехидство, спросила я.

Ответ меня убил:

— Я предлагаю не заниматься ерундой, как делаете вы. Я имею в виду подрыв канализаций и водопровода. Они его рано или поздно так или иначе починят. Или сделают новый. Так что это все… эммм… как Дон Кихот против ветряных мельниц. Чепуха!

— А что же вы предлагаете? — растерянно спросила я (не ожидала от неё такой аналитики).

— Я предлагаю нормальный план, — тихо сказала Белоконь и не знаю почему, у меня аж мурашки по спине пробежали.

— Какой план?

— Чтобы уничтожить Америку, нужно вычленить всех её главных финансистов. Ну, тех, которые двигают экономику и все внешние войны… и грохнуть их! — заявила Белоконь.

— Ого, — только и смогла, что сказать я, — удивлена вашими познаниями, Ирина Александровна.

— А у меня свёкр в КГБ работал, — спокойно ответила она, — он с коллегами часто обсуждали дома… всякое… вот я и наслушалась.

Я икнула.

К счастью, или к сожалению, нормально договорить нам помешали.

Время близилось к вечеру и нас позвали на вечернюю молитву, как было принято в «Союзе истинных христиан».

Не пойти было нельзя. Поэтому мы пошли.

Я по дороге думала, что часто мы сами не знаем, кто нам поможет, а кто навредит. И грань эта очень тонкая. Белоконь нам очень помогла, но при всём при этом, я почему-то довериться ей не могла.

Может быть, здесь играла роль пресловутая бабья дурь, или её вредный характер. Но как бы то ни было, невзирая, на её старания, серьёзно воспринимать я её не могла.

Ту же Ксюшу, почти ребёнка, я принимала, как взрослую, как крепкую помощницу. А вот Белоконь — не могла.

Как и Рыбину.

На вечернюю молитву сегодня собрались все наши. Стояли группками, обособленно. Калиновские и областные разделились, словно между ними была натянута струна. Стояли, стараясь не встречаться взглядами.

Атмосфера была напряжённая, я бы сказала, даже враждебная.

Казалось, щёлкни пальцами и всё рванёт.

Не помню подробностей, всё прошло словно в тумане.

Арсений Борисович о чём-то рассказывал, вроде как проповедь. Спроси о чём — не вспомню.

Затем вроде как все пели. Что интересно, я тоже пела, вместе со всеми В общем, всё как всегда.

Но то, что тучи сгущались, ощущали все. Возможно именно поэтому, не стали, как обычно, задерживаться, чтобы поболтать. А сразу после молитв все разбежались по комнатам.

Я тоже хотела убежать, но Благообразный остановил меня:

— Любовь Васильевна, задержитесь, пожалуйста, — велел он.

— Что случилось? — спросила я.

— Да вот, пришла телеграмма.

— Что за телеграмма? — удивилась я.

— Он Петрова, — как-то даже растерянно сказал Арсений Борисович и посмотрел на бланк телеграммы.

Я вообще его впервые видела в таком состоянии.

— Прошу прощения за незнание, — саркастически ответила я, — но кто такой этот Петров.

— Секретарь Жириновского, — поджал губы Поживилов и посмотрел на меня, как на дурочку.

— Ого, — опешила я, — важная шишка, значит. И что же он хочет от нас?

— Запрос прислал.

— Какой?

— Спрашивает, кто такая Скороход Любовь Васильевна, — пояснил Арсений Петрович и едко спросил, — так кто ты такая, Любовь Васильевна, а?

Глава 16

— Люба! Люба! Скорее иди сюда! — в комнату заглянула Белоконь. — Там такое показывают!

После того памятного разговора мы и не заметили, как перешли на «ты». И да, я её взяла в нашу компанию по экономии денег на завтраки и обеды. Хотя всё равно полностью так и не доверяла.

— Что опять там стряслось? — я отложила в сторону томик с рассказами Чехова, которую я позаимствовала почитать у Анны Александровны, и поспешила в вестибюль.

И сильно удивилась.

И ведь было отчего. Дерьмом полностью затопило Лос-Анджелес, Чикаго, Хьюстон, Сан-Хосе, Индианопилис и Сан-Франциско. Начались порывы канализаций даже в Вашингтоне.

— Ого! — уважительно сказала я и многозначительно взглянула на Белоконь.

— А то! — хихикнула она.

Взъерошенный тележурналист что-то возмущённо вещал на фоне эвакуации жителей в одном из микрорайонов какого-то большого города. Везде хаос, паника, суета. Ревут вертолёты и военная техника. Красота, в общем.

А тут ещё в штате Огайо на общем фоне сразу четыре вспышки холеры.

Ну а что поделаешь, антисанитария, а водопроводы не работают.

Ну что же, теперь американцам будет не до разрушения нашей страны и бывших республик. Пусть побарахтаются… в собственном дерьме.

Вышел из комнаты Пивоваров и одобрительно посмотрел новостную заставку:

— Какое безобразие творится! Ужас прямо! — сказал он тоном абсолютно довольного человека и добавил, — Люба, зайди ко мне на минуточку. Посоветоваться хочу.

— Иду! — я заторопилась к нему в номер, провожая любопытствующим взглядом Белоконь.

— Садись, — махнул рукой на свободный стул Пивоваров, когда я зашла к нему.

В обычно чистенькой и опрятной комнате у него сейчас царил раздрай и беспорядок.

— Да это я всё пытаюсь чемоданы собрать, — вздохнул Пивоваров, — три дня осталось, так что лучше я заранее.

— А я уже давно всё сложила, — не удержалась от хвастовства я. — хотя всё равно периодически что-то перекладывать приходится.

— Слцшай, Люба, — вернул разговор в конструктивное русло Пивоваров, — а что на тебя Поживилов как драная кошка шипит? Что ты ему сказала?

Я нахмурилась.

Мда, разговор тогда вышел… эммм… скомканным.

Арсений Борисович прицепился тогда ко мне за этот запрос от секретаря Жириновского. Но я выкрутилась. То есть мне так поначалу показалось, что выкрутилась. Сказала ему, что я вступила в ЛДПР и мы создали в Калинове свою ячейку. Но Благообразный не поверил. Мол, во многих городах есть ячейки ЛДПР, но ни из-за кого запросы аж в Америку не делают. Я начала выкручиваться, что мол, в маленьких городках никогда отдельных ячеек не было. Вот он и мог заинтересоваться. Но это звучало… мягко говоря, словно сову на глобус. Арсений Борисович вскипел и заорал, что руководителем калиновской ячейки вообще-то является Пивоваров, а запрос сделали на меня. И я в сердцах посоветовала ему идти спрашивать у Пивоварова, а он почему-то рассердился. Вот с тех пор и шипит.

Но не буду же я Пивоварову всё это рассказывать. Он тогда точно что-то заподозрит. Дядька ушлый и опытный. И я не могу ему рассказать, что я написала перед отъездом письмо Жириновскому. И тем более, о чём именно я ему написала.

Так что на вопрос Пивоварова я сделала удручённое выражение лица и ответила, как можно более расплывчато:

— Ой, даже не знаю, Пётр Кузьмич. Он на меня шипеть начал, после того, как сам траванулся, а я вместо него к ребятам нашим ходила. Может, заподозрил что?

— Хм… — задумался юрист, — в принципе, не должен. Но он мужик так-то тёртый, так что соотнести и сделать выводы мог. Но ты не беспокойся, доказательств у него всё равно нету…

— Да я и не беспокоюсь, — беспечно махнула я рукой и не удержалась, — как вам новости на сегодня?

— Ты о прорывах в других городах? — расплылся в довольной улыбке Пивоваров, — просто праздник какой-то. Молодец, Гольдман. Лихо они сработали…

— Лишь бы не попасться, — вздохнула я.

— Сплюнь, — посоветовал Пивоваров и трижды поплевал через плечо.

Я последовала его примеру.

После обеда мы с Белоконь, Рыбиной и Сиюткиной планировали сходить в один магазинчик, местный сэконд-хенд, где были товары отличного качества. Судя по отрезанным этикеткам, явно брендовые. И главное — они были абсолютно новые, стоковые.

Сэконд-хенды, как явление, только-только начали появляться в России, но, в основном, концентрировались пока только в больших городах. К нам, в Калинов, они ещё не дошли. Денег у нас оставалось совсем немного, прямо кот наплакал, а затариться хотелось максимально. Вот и потащила я девочек в местные сэконд-хенды скупаться.

Местный сэконд находился в огромном складском помещении.

Мы ещё даже не успели войти в двери, а уже пахнуло знакомым химическим запахом.

Девочки, ещё не знакомые с этим явлением, ещё на подходе дружно наморщили носы и укоризненно посмотрели на меня, мол, куда ты нас привела. Но я только посмеивалась: ничего, сейчас вы по-другому запоёте.

И правда.

Только мы вошли внутрь, и они узрели длинные стойки с развешенными платьями, куртками, брюками и свитерами, более того, когда они увидели цены, то дружный восторженный ох вырвался у них практически синхронно.

И началась вакханалия.

— Ирочка, ты смотри, какие брючки! — взвизгнула Рыбина, хватая вешалку со штанами и демонстрируя свой «улов» Белоконь.

Я только хмыкнула — вот уже и «Ирочка». Вот как общие приключения сближают даже самых заядлых «подруг».

— Ой, какая прелесть! — восхитилась та. — И ткань какая! Да им же сносу не будет!

— Там внутри примерочные должны быть, — ляпнула я и сразу же пожалела — Рыбина, Белоконь и даже всегда сдержанная Сиюткина принялись судорожно хватать вешалки с одеждой и дружно унеслись по направлению к примерочным. Работница сэконда только охнула и удивлённо вытаращилась на всё это. Они ещё здесь не привыкли к нам. Тем более, этот сэконд был в пригороде. Для своих, так сказать.

Я неторопливо прошлась промеж рядами. Выбрала для деда Василия хороший джинсовый комбинезон тёмно-синего цвета, в котором здесь ходят садовники, чистильщики бассейнов и слесари. Ткань была добротная, плотная, почти брезентовая, только чуть мягче. Ему в самый раз для работы в деревне будет. Немного подумала и взяла такой же, только тёмно-зелёный, для Ричарда. Ещё немного подумала и взяла для Изабеллы, правда на вырост, и цвет не очень, коричневый, но для деревни то, что надо.

Изабелле я набрала платьишек, футболочек и красивую оранжевую панамку с ярко-желтым цыплёнком (герой из какого-то мультфильма, я в них не разбираюсь). Анжелике нашла практичную куртку-дублёнку, правда из искусственного меха, но бегать на пары ей в самый раз будет. Зато цвет меха был выкрашен в нежно-розовый. Все девчата ей обзавидуются. Думаю, размер должен быть впору. Саму Анжелику я с собой не взяла. Их, вместе с Ксюшей, закрутили на всякие молодёжные мероприятия, они и так еле-еле успевали пообедать и переодеться. Так что пусть набирается впечатлений и изучает английский язык. А уж куртку я и сама ей вполне выберу.

Для себя я сначала особо и не хотела ничего брать, у меня оставалась китайская сумка всякого барахла, с которой я сюда попала. Но быть в сэконде и ничего не взять — этого я вынести не смогла. И как-то незаметно для самой себя я набрала себе несколько блузок рубашечного типа, очень красивых и качественных. На работу просто отлично будет.

Я уже затарилась, уже и расплатилась, а девчат всё не было. Я взглянула на часы — время поджимало. Мы сегодня ужинали в столовой и пропускать полноценную еду, которая и так была у нас раз в сутки, я была не намерена.

— Девочки, вы долго там? — спросила я, но меня не услышали. Азарт, дикий охотничий азарт охватил их. Для всякого русского человека священное слово «халява» — это весь мир, даже микрокосм. А цены здесь были чисто символические. Вот наши дамочки и отрывались.

— Мы на ужин опоздаем! — опять повторила я, впрочем, без всякой уже надежды.

Хотя радовало то, что магазин через полчаса закрывается. Так что, может, и успеем.

— Девочки, заканчивайте! А то магазин закроется, и вы расплатиться не успеете! — наконец, провозгласила я, когда оставалось пятнадцать минут до закрытия.

Рыбина, Белоконь и Сиюткина ломанулись к кассе платить. А я порадовалась, что магазин работает не круглосуточно.

Когда мы, груженные, как верблюды баулами с «уловом» вернулись в пансионат, народ нас встретил, мягко говоря, по-разному. Среди эмоций, в основном, преобладала зависть. А Аврора Илларионовна, которая после всех этих историй с Кущом и Комиссаровым, слегка присмирела и уже не хамила так внаглую, сейчас, завидев нас, не выдержала:

— Теперь уже за подобные услуги барахлом расплачиваются? — язвительно припечатала она.

— За какие такие услуги? — голос Белоконь зазвенел от возмущения, — вы о чём, Аврора Илларионовна?

— Вам лучше знать, — саркастически поджала губы та.

— По себе судите? — влезла Рыбина.

— Что вы хотите этим сказать⁈ — взвилась тёща Ляхова. — Вы на что намекаете⁈

— На то же, что и вы! — не осталась в долгу Рыбина, а Белоконь обидно расхохоталась, чем привела Аврору Илларионовну в окончательное бешенство.

— Ой, товарищи, не ссорьтесь, — примирительно попыталась привести всех в чувство Сиюткина, но, видя, что на неё не особо обратили внимание, вытащила из пакета пальто и продемонстрировала всем, — смотрите, какая красота!

Аврора Илларионовна потянула носом воздух возле пальто и язвительно сказала:

— С покойников барахло, что ли снимали? Чего это оно так воняет?

Сиюткина схватилась за сердце.

А я не выдержала:

— Нет, Аврора Илларионовна, это мы в сэконд-хенд ходили. Туда брендовые магазины нераспроданные прошлогодние коллекции сдают. А чтобы товар не испортился, его в специальных химических капсулах обрабатывают. Так что если на одной чаше весов стоит запах, а на другой — цена и качество, то, конечно же, все умные люди выбирают купить. А от запаха или постирать можно, или, в случае с пальто, отдать дома в химчистку.

— Да! Зато такое пальто за десять долларов вы нигде не купите! — добавила довольным голосом Сиюткина и стала ещё более довольной, видя, как вытянулось лицо у Авроры Илларионовны.

— А я вот джинсовый костюм за пять долларов взяла! — похвасталась Рыбина и вытащила куртку и джинсовую юбку. — Смотрите, а здесь только бирки посразали, а лейблы на поясе остались!

— Ого! Фирма! — уважительно сказала Анна Александровна, которая тоже была в вестибюле и слушала наш разговор.

— Ага! Здесь всё фирма! — похвалилась Белоконь, — мы и завтра ещё пойдём, а то я с собой денег много не брала. Да и мы пришли поздно, магазин уже почти закрывался.

— А вы можете и меня взять? — тихо и даже как-то робковато попросила Анна Александровна смущённым голосом, — я бы тоже дочери такой костюм купила бы. Я не буду вам обузой, я быстро хожу и задерживать никого не буду.

— Возьмём, не переживайте! — успокоила её Белоконь, — завтра после завтрака будете готовы. Сразу и пойдём!

— Я тоже пойду с вами! — заявила Аврора Илларионовна. — И Ларису возьму.

— О нет, Аврора Илларионовна, — ехидно ответила Белоконь, — у нас с вами завтра никак не получится.

— А как же я найду магазин? — рассердилась та, — я же не знаю, где он.

— А вы своих друзей попросите, они вас проведут, — язвительно влезла Рыбина.

— Каких ещё друзей? — не поняла Аврора Илларионовна.

— Ефима Фомича и Фёдора Степановича, — поддакнула Белоконь и расхохоталась.

Все остальные подхватили, даже Анна Александровна смеялась.

Аврора Илларионовна насупилась и поджала губы.

— Да, эти уж точно проведут куда надо! — хохотнула Сиюткина. Она сильно невзлюбила Аврору Илларионовну и тоже не удержалась от шпильки.

Лицо той стало свекольно-алым.

Я аж побоялась, что её удар сейчас хватит.

Все смеялись. И смеялись над Авророй Илларионовной. Уж этого она допустить не могла.

— Роман! Роман, иди скорее сюда! — заверещала она на весь вестибюль.

Когда появился Ляхов, она, тыкая пальцем то на Сиюткину, то на Белоконь, прошипела:

— Они хамят! Мне! Ты представляешь. Роман⁈

Ляхов посмотрел на тёщу нечитаемым взглядом и промолчал.

— Роман! Разберись! Скажи же им что-то! — набросилась на него возмущённая Аврора Илларионовна. — Это недопустимо!

На миг в вестибюле воцарилось молчание.

А затем Роман Александрович сказал:

— Аврора Илларионовна, идите в комнату. Нечего людей смущать.

— Да ты… ты…! — задохнулась от возмущения Аврора Илларионовна.

Тогда Ляхов аккуратно, но крепко и настойчиво взял её за локоток и повлёк к выходу в коридор. На пороге он обернулся и сказал нам сожалеющим голосом:

— Извините её, товарищи. Аврора Илларионовна, очень пожилой человек. Плохо себя чувствует и не понимает, что говорит. Возраст, знаете ли…

А наутро вернулись Кущ и Комиссаров. Доказательств их вины не нашли. Кроме того, Ляхов написал заявление, что тёща у него в периодическом неадеквате. Ну и большим плюсом было то, что и в других городах и штатах начались прорывы канализаций.

Поэтому их оправдали и выпустили.

— Ну что, как там, на тюремных харчах? — шутливо поддел их Пивоваров, когда мы собрались у меня в комнате обсудить последние события.

— Вы знаете, Пётр Кузьмич, у нас так в санаториях не кормят, как у них в тюрьме, — вздохнул Кущ. — Удивительное дело!

— Так может ты обратно хочешь, а, Федя? — усмехнулся Пивоваров.

— Нет! Уж лучше я буду на одной картошке сидеть, но дома и на свободе, — развёл руками Кущ.

Домой мы улетали после обеда. Но от пансионата автобус нас забирал прямо с утра, сразу после завтрака. Это было связано с порывами канализаций и проблемами на дорогах. Хорошо, что аэропорт находился за городом и лавина дерьма туда ещё дойти не успела. Иначе я даже не знаю, как бы мы и улетели.

Я уселась на чемодан и с усилием стянула ремень.

Вот и всё.

Окинув внимательным взглядом номер — не забыли ли что, я с облегчением выдохнула, смахнула пот со лба и плюхнулась на кровать. Еще целых полчаса до автобуса, так что надо хоть немножко полежать, отдохнуть. А то в ближайшие дни уж точно не получится, дорога длинная и тяжелая.

— Мама Люба, — в комнату вошла Анжелика с двумя увесистыми книгами в руках, — а куда книги положить?

— Зачем? — нахмурилась я, у нас уже и так был перевес.

— Да это мне Флорес на прощание подарила, — сказала Анжелика, — на английском языке, рассказы американских писателей.

— Ох, не знаю, Анжелика, — расстроилась я, — думаю, нужно оставить их здесь. Другие гости сюда приедут, вот и почитают.

— Но это рассказы…

— У нас перевес будет, — упёрлась я, — нам доплачивать за лишний багаж уже нечем!

— Потому что ты шмоток набрала! А это — книги! — взвилась Анжелика. — Классика! На английском!

— Барахла, в основном, я набрала тебе, твоему брату и твоей сестре, — сурово отчеканила я, — и совсем не обязательно на меня кричать так, Анжелика. Хочешь книги забрать, ладно, я не против. Давай заберём, раз надо. Тогда раскрывай чемодан, вытащи дублёнку и положи книги. За лишний багаж мне платить нечем!

— Но как…

— А вот так! — сказала я, — сама решай, или книги, или дублёнка.

— Ладно, я попрошу миссис Вайт, чтобы она по почте мне выслала.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась я, — видишь, как хорошо вопрос решился. И совсем не обязательно было на меня так кричать.

— Прости, мама Люба, — покаянно сказала Анжелика, подошла ко мне и обняла, — прости меня пожалуйста, я вся на нервах и злая сегодня.

— Я вижу, — сказала я, — перед дорогой волнуешься?

— Нет… — замялась Анжелика, а потом тихо добавила, — просто мама так и не приехала…

Самолет взлетел, постепенно набирая высоту. Я посмотрела в иллюминатор, где остался плавающий в дерьме Нью-Йорк и тихо-тихо, на грани слышимости прошептала:

— Вот так! Плавай в дерьме теперь! Ведь это так символично! И это — только начало, я точно знаю…

Глава 17

Родной Калинов (уже родной, ох, как время-то бежит!) встретил нас косыми струями дождя. Ветер щедро бросал прямо в лицо порции острой холодной воды, не жалея никого. Пахло землёй и карамелью.

— Вот мы и дома! — морщась от назойливого ливня, счастливо улыбнулся Пивоваров.

— Ага, — выдохнула Сиюткина и аккуратно вытерла лицо шарфиком, стараясь не размазать помаду. Она всегда, в любой ситуации, старалась выглядеть уместно и прилично, даже когда выпускала долгоносиков в парке Нью-Йорка.

— Завтра на работу, — вздохнула я, — хоть бы не проспать после такой дороги…

Я повернулась к Анжелике:

— Давай прощаться и пойдём домой. По дороге только хлеба надо не забыть взять.

— Но наши же знают, что мы сегодня возвращаемся, — легкомысленно отмахнулась Анжелика, — думаешь, они хлеба не купили⁈ Ох! Борща хочу!

Я промолчала. Не стала объяснять, что дома, по всей видимости, никого и нету. Ричарда и Изабеллу отобрала опека, а дед Василий вряд ли будет просто так в городе сидеть, однозначно в деревню до нашего возвращения подался. Так что с борщом придётся подождать.

Мы распрощались со всеми и заторопились домой.

— Ох и льёт! — ныла Анжелика по дороге. Она уцепилась за чемодан и еле-еле тащила его, а в другой руке держала зонтик. От ветра зонт выгибало то внутрь, то наружу, и он не столько защищал её от воды, сколько мешал тащить увесистый чемодан. А на плече у неё ещё болталась сумочка, набитая так, что еле-еле закрывалась. Что, конечно же, не добавляло ей мобильности.

Я все понимала. И даже сочувствовала. Но ничего поделать не могла: сама тащила в каждой руке по чемодану. И ещё рюкзак за плечами. Я поступила мудрее, увидела, что дождь серьёзный и плюнула на все эти зонтики. И так, и так вымочит. Но без обузы в виде выворачивающегося зонта всё равно идти легче.

Идти от автобусной остановки было неблизко, хоть и недалеко — каких-то два квартала. Если бы не дождь, то дошли бы нормально. А так еле-еле плелись.

— Вон магазин, — прохрипела я, — давай зайдём.

— Да зачем⁈ Ну что ты вечно придумываешь⁈ — возмутилась она.

— Надо, — твёрдо велела я, — примета такая.

— Примета! Взрослый человек, а в приметы какие-то детские верит, — ворчала Анжелика, но послушно пошла за мной в продуктовый.

Хлеба уже, в такое время, не оказалось — то ли разобрали, что ли ещё что. Поэтому я взяла пачку пряников и какие-то две присохшие булочки. Стащила мокрый рюкзак и принялась засовывать всё внутрь.

Анжелика осуждающе смотрела на меня, мол, дурью тётка мается. А я всё никак не могла рассказать ей.

Решила, что сама всё увидит. А под дождём нечего разговоры такие разводить. Вон она ещё из-за Машки не отошла — всю дорогу глаза на мокром месте. Я же видела.

Родной подъезд встретил нас темнотой и запахом прокисшей то ли капусты, то ли непонятно чего.

— Света нет. Лифт не работает. Придётся наверх с сумками переться, — простонала Анжелика.

— Остался последний рывок, и мы дома, — успокоила её я.

Мы, постанывая и кряхтя, поднялись на свой этаж. Я вытащила из кармана заранее подготовленные ключи и принялась в темноте шарить замочную скважину.

— А постучать не пробовала⁈ — не выдержала Анжелика, — восемь часов вечера, они ещё не спят!

Я не стала отвечать. Тем более, ключ, наконец, вошел, и я отперла дверь.

— Заходи, — сказала я и первая вошла внутрь.

— Ричард! Изабелла! Дедушка! — радостно воскликнула Анжелика, — Привет! Мы вернулись! А угадайте, что мы вам привезли⁈

Дом ответил ей тишиной.

— Спят, что ли? — удивилась она.

Я тем временем пыталась нашарить коробку спичек. Мы хранили их всегда на полочке, где ключи. Дед Василий любил выйти подымить табачищем, и постоянно не находил, где спички, поэтому они у нас лежали на всех возможных и доступных местах, главное, чтобы не достала Изабелла.

Пока я зажигала спичку, пока разувалась, Анжелика сбросила кроссовки и заскочила в комнату.

— А где все⁈ — удивилась она, выскочив в коридор и ещё раз крикнула, — Деда Вася! Ричард! Изабелла! Ау!

Тем временем я сняла промокшую куртку и пошлёпала на кухню (тапочки не одевала — носки промокли насквозь).

Там я с трудом, но отыскала огрызок свечи. Как-то позабыла, что в это время начались длительные отключения света. А после Америки, с её комфортом, всё это вообще вылетело из головы (надо будет завтра хоть свечами запастись впрок).

— Мама Люба! — растерянно сказала Анжелика, — никого нету… ты что-то понимаешь?

Я промолчала. Дошла на кухню и подожгла газовые конфорки. И светлее, и хоть немного квартира нагреется. Я потрогала трубы — так и есть, холодные, аж ледяные.

— Анжелика! — велела я, — хватит кудахтать! Бегом переодевайся, а то простудишься.

— Д-д-да, дубняк дома, капец, — простонала Анжелика.

— Ну так переодевайся давай! Носки шерстяные одеть не забудь! И колготки! — рявкнула я и сама тоже заторопилась к шкафу с одеждой.

— Как думаешь, может, они в село уехали? — спросила Анжелика, возвращаясь на кухню уже переодетой в домашнюю одежду, — там у деда печь топится, тепло. А здесь дубарина. Но у Ричарда же учёба…

— Ставь чайник, — велела я. — Сейчас всё расскажу.

Я занесла на кухню рюкзак и принялась вытаскивать продукты.

— Что расскажешь? — Анжелика бахнула полный чайник на плиту и села за столом на табуретку, зябко поджав под себя ноги и натянув рукава свитера на ладони.

— Дела у нас не очень, — осторожно сказала я, — Ричарда и Изабеллу опека забрала.

— К-как забрала? — Анжелика дёрнулась от этих слов, как от пощёчины.

— Пока не знаю, — ответила я и положила в чашку с кипятком ложечку сахара. Затем подумала и долила ещё заварки.

— Давно?

— Недели полторы назад, — тихо ответила я, помешивая сахар.

— Так ты знала?

— Да, — тихо ответила я.

— Ты знала! И ничего мне не сказала! — закричала Анжелика и вскочила из-за стола, задев при этом столешницу, кипяток из чашек расплескался по всему столу.

— Осторожнее! — я тоже подхватилась, схватила тряпку и принялась вытирать со стола, пока не полилось на пол.

— Почему ты мне не сказала⁈ — рыдала Анжелика, — Как ты могла⁈

— Анжелика… — сказала я.

— Отстань! Ненавижу тебя! Не-на-вижу! — Анжелика затряслась и с рыданиями выскочила к себе в комнату, хлопнув дверью так, что штукатурка не обсыпалась только чудом.

Я сперва хотела бежать следом. А потом решила — не надо. Пусть порыдает, скинет напряжение. А потом мы нормально поговорим. Доказывать сейчас что-то, когда она в таком состоянии — глупо. Только нервы попорчу, и себе, и ей, но не добьюсь ничего.

Поэтому я села обратно за стол, долила себе чаю и принялась ужинать.

Чёрт, завтра на работу, а у меня обед на завтра не сварен, да и завтрак тоже, в чём идти — не знаю, и света нету, блузку не погладить. Надо бы сумки распаковать, да сил нету. До сих пор пол подо мной качается — такое впечатление, что я ещё еду.

Нет, готовить на завтра я физически не могу. Сейчас надо допивать чай и идти спать. На завтрак утром овсянки сварю, варенье есть, сойдёт.

От горячего чая и дикой многодневной усталости меня совсем разморило. Но я упорно сидела и продолжала пить чай. Точка в разговоре с Анжеликой ещё поставлена не была и идти спать сейчас было бы неправильно.

Наконец, когда я уже почти клевала носом, дверь скрипнула и на кухню вернулась зарёванная Анжелика.

Молча, демонстративно игнорируя меня, она плюхнулась за стол и вернулась к чаю.

— Кипятку подлей, — тихо сказала я. — Остыл же.

Анжелика и ухом не повела, отпила еще остывшего чая, но потом-таки пошла к плите, долила кипятка.

— Ты от меня скрыла! — обличающе выпалила она, ставя чашку на стол, — Это подло! Почему ты не сказала⁈ Это мои родные сестра и брат!

— Скрыла, — согласилась я.

— Но как ты могла⁈ Зачем⁈

— А что бы это дало? — развела руками я, — ну узнала бы ты тогда, там, в Америке. И что? Что?

— Я бы… я бы… — растерялась Анжелика и всхлипнула.

— Вот именно! — жёстко припечатала я, — ты бы проревела оставшееся время, вместо того, чтобы осваивать английский и ездить по экскурсиям.

— Я бы сразу вернулась домой! — взвизгнула Анжелика, — какие могут быть экскурсии, когда моих брата и сестру в детдом забрали!

— И как бы ты вернулась? — моя бровь вопросительно изогнулась.

— Самолётом… — неуверенно ответила Анжелика.

— Это понятно, — кивнула я, — а за какие шиши ты бы билет купила. А? У меня таких денег нету.

— Ну можно же было как-то поменять билеты! — упорно не сдавалась Анжелика.

— Можно, — опять согласилась я, — но там только с огромной доплатой. А у меня денег нету.

— Но они…

— А что они? Вот что? — покачала головой я, — Что такого непоправимо ужасного случилось? И в детском доме люди живут. Их там кормят, поят, одевают. Крыша над головой есть. Я посоветовалась с Петром Кузьмичом, он посчитал, что нужно спокойно добыть время, а потом нормально возвращаться и начинать воевать. Он обещал, что поможет, а ещё вон Игоря подключим, да и Олег поможет обязательно. Думаю, все вместе мы их вытащим. А если бы я тебе рассказала, ты бы там только ходила рыдала, и время бы прошло непродуктивно. Так что прекращай истерику, Анжелика. Толку, что ты сидишь рыдаешь. Сейчас допивай чай и иди спать ложись. А завтра начнём борьбу.

Анжелика шмыгнула носом, затем неуверенно кивнула.

Вот и ладненько.

— Допьёшь — погаси свечи, а конфорку хоть одну оставь, пусть горит, а то мы за ночь тут околеем. Чашки не мой, вода холодная, сгрузи в раковину, я утром воды нагрею, сама помою, — ворчливо сказала я и наконец-то отправилась спать.

И снился мне город Нью-Йорк, плавающий в дерьме.

А я во сне смотрела на это дерьмо и смеялась. Говорят, если снится дерьмо — это к деньгам.

Утром я пришла на работу, в родной ЖЭК. Как ни странно, из народа там было двое слесарей, они о чем-то весело болтали, и Таисия.

— Привет, — удивлённо сказала я ей после обнимашек, — я вернулась. А где все?

— Так света же нету, как работать? — развела руками та.

— Что, вообще никого? — захлопала глазами я, — и начальства?

— Степан Фёдорович всех отпустил. Если что, говорю, что наши все на выезде на участках.

— А ты?

— А я сегодня дежурю, — вздохнула Таиса, — да ничего страшного, сижу себе, дремлю.

— А давно такое у нас?

— Вторую неделю, — вздохнула кадровичка, — как ты уехала, так через три дня свет отключили. Включают где-то на пару часов в сутки, в основном вечером.

Я вздохнула. Помню такой ужас из моей прошлой жизни. И вот пришлось опять в этот кошмар вернуться.

— Ну рассказывай! Что там Америка⁈ — Таисии хотелось новостей, — ты Арнольда Шварценеггера видела?

— Нет, мы же в Нью-Йорке были, — рассмеялась я и вытащила из сумки коробочку, — это тебе.

— Ой, что это⁈ — обрадовалась Таисия и аккуратно, стараясь не помять пёструю упаковочную бумагу и не разорвать ленточку, торопливо вытащила из коробочки набор косметики, — Боже ж мой, какая прелесть! Спасибо!

Мы ещё немного пощебетали. Я отметилась в журнале, что уехала на выезд на участок, и прямиком отправилась в отдел опеки и попечительства.

Но и там меня ожидал облом! Свет отключили во всём городе. Соответственно не только в нашем ЖЭКе «все уехали на выезды на участки», управление образование тоже «было на выезде». В здании сидела лишь глуховатая старушка, которая куталась в изношенный оренбургский платок и не могла взять в толк, что я от неё хочу.

Пришлось уйти не солоно хлебавши.

В магазинах было пусто, то есть продавцы кое-где были. А вот с продуктами была беда.

Ну раз так, то нужно сгонять в деревню, к деду Василию, успокою старика, отдам подарки и заодно выясню всё о том, кто и как забрал детей. И главное — куда их отправили.

До автобуса было почти два часа времени. И я решила, что сейчас сперва сбегаю на старую квартиру (что мне от Скорохода досталась), проверю, как там мои квартиранты. Заберу у них квартплату. Затем вернусь домой, соберу по-быстрому Любашиному отцу сумку и побегу на автобус. А Анжелика, когда вернётся, пусть сама себе картошки вон пожарит, чай не маленькая.

У деда я эту ночку переночую и утречком, часов в пять, оттуда выеду. Как раз к началу рабочего дня успею — вдруг свет дадут. А Анжелика разочек одна переночует. А если боится — пусть в общагу идёт, у неё там койкоместо законное, между прочим.

План был составлен, и я отправилась на старую квартиру.

Очень хотелось увидеть детей, успокоить их, но я, во-первых, не знала, куда именно их отправили — в интернат, в детдом, а, может, вообще в областной центр или в другой город. Бегать по всем учреждениям — непродуктивно, да и времени нету.

А вот Любашиного отца успокоить надо бы. Старик же, сердце слабое, и так наволновался. Хоть бы не случилось инфаркта какого-то.

Эх, плохо, что ещё нету мобильных телефонов (кое-где есть, я имею в виду массово). Сейчас бы просто села и обзвонила всех. И бегать никуда не надо.

Но, как говорится, не всегда нашим планам суждено сбываться.

И угораздило же меня заглянуть в Дом молитв. Я всего лишь хотела увидеть Пивоварова. Чтобы подключить его к поиску и возвращению моих детей.

А вышло, как вышло.

Началось сперва с того, что я попала в загребущие руки наших «сестёр» по «Союзу истинных христиан». Насколько я поняла, с утра здесь уже побывали Белоконь, Рыбина и Сиюткина, но под напором массового любопытства, они торопливо ретировались.

Мужчины оказались мудрее, или удачливее — никто из них ещё не приходил. Поэтому отдуваться пришлось мне.

— И что там, в Америке? — прицепилась сестра Софья, рассматривая меня с интересом, — а этот костюм ты там купила? И почём брала? А что ты ещё купила? А у тебя футболки на продажу есть? Я бы купила…

Она закидала меня вопросами, я сперва пыталась вежливо отвечать на каждый вопрос, но потом поняла, что всё это бесполезно. Любопытство, словно змееподобные волосы Медузы Горгоны разрастались в геометрической прогрессии.

Не знаю, сколько бы я проторчала там, но тут меня увидела лучезарная Марина.

Судя по тому, как её лицо расплылось в довольной неприятной улыбке, о некоторых наших похождениях здесь уже прекрасно знали.

Интересно, кто доложил? Стопроцентно, не наши, не калиновские.

Она внимательно окинула меня нечитаемым взглядом и выскользнула во внутренний двор.

Я тотчас же захотела свалить, но отбиться от любопытствующих дамочек было как минимум невежливо.

— А в Макдональдсе вы были? — прицепилась другая тётка.

— А на концерты какие-то ходили?

— А сколько там жвачка стоит? Говорят, там за доллар можно целый блок купить?

Вопросы сыпались один за другим.

И тут открылась дверь со стороны выхода во внутренний дворик и появилась лучезарная Марина. Вид у неё был донельзя счастливый:

— Любовь Васильевна! — практически пропела она, — Вас ожидает Всеволод Спиридонович. Просил сразу к нему, не задерживайтесь.

Она посмотрела на меня с такой довольной улыбкой, что я поняла, что старейшина меня сейчас, как минимум четвертует. Причём ржавым тупым скальпелем.

Подавив вздох, я извинилась перед дамами и поплелась к Всеволоду «на ковёр».

Он уже ждал меня в библиотеке, листал какую-то книгу.

— А вы не очень-то и торопились, Любовь Васильевна, — сухо сказал он.

Я отметила, что он перешел на «вы».

— Вчера поздно приехали. Сегодня с утра на работу сходила, отпросилась, и сразу сюда, к вам, — попыталась выкрутиться я.

— Ну, рассказывайте, — пропустил мимо ушей мои объяснения Всеволод.

— Что рассказывать? — не поняла я.

— Как вы допустили международный скандал? — нахмурился Всеволод.

— Там вышло недоразумение… — попыталась выкрутиться я, — вам лучше у Фёдора Степановича или у Петра Кузьмича расспросить. Я не очень в курсе.

— А почему мне из приёмной Жириновского звонят? — рявкнул он и я вздрогнула.

Глава 18

— А что они хотели? — вопросом на вопрос ответила я.

— В том-то и дело, что ничего, — нахмурился Всеволод Спиридонович и с подозрением посмотрел на меня. — Я так и не понял…

— Да ладно! Неужели просто так звонили? — поморщилась я.

— Просили характеристику вам дать, — признался старейшина.

— И какую же вы мне характеристику дали, позвольте полюбопытствовать? — прищурилась я и осуждающе посмотрела в глаза старейшине.

Я прекрасно понимала, что он на меня зол. Во-первых, из-за того, что его не взяли в поездку в Америку (а это здорово ударило как по его самооценке, так и по отношению к нему прихожан, да и просто поехать на шару погулять заграницу хотел), во-вторых, потому что я ускользнула из-под его влияния (а он-то на мои идеи виды ого-го имел).

— Соответствующую, — ответил он и напустил на себя неприступный вид, мол, не надо задавать таких вопросов.

— Я бы всё-таки хотела ознакомиться, — не поддалась на манипуляцию я.

— Это внутренняя документация, — отмахнулся старейшина.

— Но тем не менее она касается меня, — настойчиво нажала я. — И я желаю знать, какую характеристику вы мне дали.

— Обратитесь к Петрову, секретарю Жириновского, — глумливо ухмыльнулся Всеволод, — кажется, вы состоите в ЛДПР?

Я промолчала, но зарубку в памяти сделала. По сути, это было прямое объявление позиционной войны.

И тут дверь в библиотеку открылась и заглянула сестра Инна:

— Всеволод Спиридонович, они снова не привезли мотор для насоса… Ой! Извините! Я не видела…

Она тотчас же вышла из библиотеки и захлопнула дверь.

Воцарилась напряженная пауза.

— Если ко мне больше нет вопросов, я, пожалуй, пойду, — сказала я, поднимаясь, — только приехала, дел невпроворот.

— Я желаю получить информацию по поведению членов делегации в Америке, — процедил сквозь зубы Всеволод.

— А вот с этим обращайтесь к Арсению Борисовичу, — с милой улыбкой «отдала» старейшине той же монетой я, — руководителем делегации был он, а не я.

Для пущей убедительности я ещё раз улыбнулась и развела руками, мол, невиноватая я.

— Я знаю, — желваки на скулах Всеволода заходили, глаза опасно сузились.

— Вот и ладненько, — я не стала продолжать дальнейший диалог и вышла из библиотеки, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Да, я, можно сказать, малодушно бежала и разговор ещё был далеко не закончен. Но, по сути, мне уже от «Союза истинных христиан» больше ничего и не надо. Я и заглянула сюда только для того, чтобы найти Пивоварова.

Хотя, с другой стороны, резко прерывать с ними слишком уж заметно. Подумают, что специально посещала Дом молитв ради поездки в Америку. Конечно, так оно и есть, но Калинов — город небольшой, а здесь мои дети учатся, слухи всякие пойдут, оно мне надо?

Погода значительно нормализовалась. После вчерашнего атмосферного безумия, сейчас на улице было сухо и хорошо, температура повысилась, солнышко вышло из-за туч и асфальт активно подсыхал. Я шла по улице, вдыхая запахи города: сдобной выпечки, асфальта, деревьев, выхлопов автомобилей, горохового супа из чьего-то окна.

Хорошо-то как!

От всех этих ароматов (от горохового супа, скорее всего), мне жутко захотелось есть. Раз уж выдался свободный денёк и к деду Василию я не успела, пойду приготовлю обед, а потом предприму попытку ещё раз сходить в опеку, хоть что-нибудь разузнать.

Да, я сильно сомневалась, что получится застать сотрудников на местах. Но сходить надо.

Душа у меня была не на месте от волнения за Ричарда и Изабеллу. А деду Василию я позвоню. Вечером, когда он точно дома будет. У соседки есть телефон. Скажу, что на выходные мы все приедем (я очень надеялась, что детей я за это время заберу домой).

Вообще, я считала, что произошла какая-то глупая ошибка, недоразумение.

Вчера мы сильно устали, потом поругались с Анжеликой, сегодня чуть не проспали, и я даже не знала, что из продуктов у меня есть. Мельком видела, что картошка, свекла, морковка — это всё есть (спасибо Любашиному отцу, что привёз из деревни). А вот есть ли масло, молоко, про мясо я уж молчу — я не знала.

Поэтому зашла в продуктовый магазин.

Здесь было темно и пусто. Пахло какой-то не то плесенью, не то чем-то химическим, типа хозяйственным мылом.

На полках сиротливой россыпью лежали консервы с морской капустой, незнакомые баночки с чем-то (написано не по-нашему) и томатная паста в большом лотке на развес.

Капец!

Что-то, чем дальше, тем печальней.

— У вас что, ничего из продуктов нету? — на всякий случай спросила я.

Продавщица, тётка необъятных размеров (вот интересно, как она при таком печальном наборе продуктов так разъелась, неужто на морской капусте?), на мой вопрос поджала губы и обиженно отвернулась.

Я уже выходила из магазина, как прямо в дверях столкнулась с пацаном, лет тринадцати-четырнадцати.

— Тётя Люба! — воскликнул он, — а Дик вас ждёт, ждёт. Вы уже приехали, да?

— Какой ещё Дик? — не поняла я.

— Ну, Ричард ваш, — протянул подросток. — Сокращённо — Дик. Это по-американски.

И тут я вспомнила его веснушчатое лицо — вроде Колька, одноклассник Ричарда. Пару раз он заходил за ним, и они уходили на секцию. Хотя эту дружбу я не очень одобряла, Колька был лодырь и двоечник.

— А где Ричард? — я схватила Кольку за плечи. — Отвечай!

— Больно же! — обиженно попытался вырваться Колька.

— Где Ричард⁈

— Так его в детдом забрали, — ответил Колька, а сеструху его в больницу, там отделение есть для таких, как она.

— А как же школа? — охнула я, ведь детский дом находился на значительном удалении от Калинова, в селе Балобаново.

— Там своя школа есть, — вздохнул Колька, — а вот секцию Дик пропускает зря. Мы скоро на соревнование в областной центр едем. И наш тренер думал, что Дик в победители выйдет и спортивный разряд получит. А из-за пропусков уже всё, его отстранили.

— А ты когда на секцию идёшь? — спросила я.

— Сегодня ходил, но из-за света занятия не было, — грустно поморщился Колька, — завтра снова пойду. Тренер сказал, что если света не будет, то мы в школьном спортзале позанимаемся. Он уже с директрисой договорился. А то темно в нашем подвале.

— Передай тренеру, что Ричард завтра, в крайнем случае — послезавтра, на тренировку придёт. Хорошо?

— Так он и в школу вернётся? — обрадовался Колька, — и на футбол?

— Конечно! — кивнула я, Колька убежал, а я задумалась.

Я не была настолько уверенной. Да и, честно говоря, вообще не верила, что у меня хоть что-то получится: Россия вступала в эпоху беззакония и права сильного.

Но попробовать побороться, я должна!

Да что говорить, я Америку, считай, в дерьмо макнула, а тут с опекой не разберусь⁈

Управу найду!

Преисполненная решительности, я направилась опять в здание роно.

Давешняя старушка всё также сидела и недоумённо таращилась на меня. Мол, чего я от неё хочу?

— Где всё? — строго спросила я.

— На выезде, — недовольным тоном проворчала старушка, — с инспекцией отдалённых школ.

— Меня отдел опеки и попечительства интересует, — уточнила я.

— Они тоже на выезде, — повторила, словно попугай, старушка, ещё более недовольно.

— Неправда, — отрезала я, — по домам сидят.

— На выезде, — опять прошамкала старушка.

— Дайте домашний адрес Александры Викторовны и Людмилы Ильясовны! — потребовала я, жёстким тоном.

— Людочка… Людмила Ильясовна, в декрете, — тон старой карги чуть смягчился. Она в оренбургской области, у свекрови.

— Ну тогда адрес Александры Викторовны давайте! — мой голос зазвенел от сдерживаемых эмоций.

— Не дам! — упёрлась старушка, — не имею права!

— Женщина, миленькая, — принялась уговаривать я, — там ошибочка произошла. Я была в командировке, а моих деток забрали. Я хочу её спросить, почему и куда…

— Раз забрали — значит плохая мать вы, — строго припечатала старушка, — у порядочных родителей детей просто так не отбирают. Их и так в детдоме кормить нечем.

В глазах аж потемнело и кровь в ушах застучала. Не знаю, как и сдержалась, как не прибила подлую старуху.

Я смотрела на неё, на её упрямое, самодовольное лицо, которое лучилось непреклонной решимостью, и в сердцах воскликнула:

— Будьте вы прокляты! Скоро на тот свет, а такой грех на душу берёте!

И вышла из здания.

Да, понимаю, глупо, неэффективно, но сорвалась.

За спиной послышались шаги — старушка выбежала вслед за мной, седые её космы выбились из-под скособоченного оренбургского платка:

— Не проклинай! Не смей!

По её перепуганному лицу было видно, что она суеверная и сильно перепугалась.

— Адрес дайте! — процедила я и добавила дровишек в костёр её страхов, — иначе пойду сейчас в церковь и свечку вам за упокой поставлю! Чёрную! До конца месяца не доживёте! Заживо гнить будете!

Старушка оторопела и мелко-мелко закрестилась.

— Адрес сюда, я сказала! — рявкнула я так, что аж стёкла задрожали. — быстро!

— Сейчас, — вякнула старушка тоненьким голосочком и убежала в помещение.

У меня скользнула мысль, что она сейчас там забаррикадируется и вызовет милицию, но буквально через пару минут она выскочила обратно и протянула мне клочок бумаги дрожащей рукой:

— Вот, — пискнула она.

— Вот так бы и сразу, — миролюбиво улыбнулась я. — Доброго вам вечера.

И пошла дальше, оставив за спиной мелко крестящуюся старушку.

Шла и думала: да, нехорошо поступила. Зря бабульку напугала. Не дай Бог сейчас вернётся за стол и там её инсульт разобьёт.

Но, с другой стороны, кто ей дал право так говорить обо мне и о моих детях. Они сейчас в детдоме, а Белка вообще в какой-то больнице. Им сейчас плохо. Они маленькие. А эта старуха пыталась мне помешать, ещё и осудила.

Нет. Я себя не успокоила. Хотя понимала, что если бы не пугнула её, то адреса мне бы никто не дал. Свет могут отключать и два года подряд, а детей мне возвращать надо уже сегодня.

Александра Викторовна Шмакова проживала на улице Краснокоммунарской (ха! ещё не успели переименовать!), дом три-«А», квартира одиннадцать.

Вот туда я и направилась.

Правда пришлось немного поплутать, так-то Калинов я уже немножко изучила. Но окраины всё ещё были для меня неизведанными. Но хорошо, какой-то дедок подсказал (эх, как я в такие моменты скучала за самым примитивным смартфоном с навигатором!). Но чего нет, того нет.

Пришлось использовать старый дедовский способ. А именно — спрашивать у каждого встречного дорогу на улицу Краснокоммунарскую. С горем пополам мне объяснили, и улицу я нашла. Вышла прямо к дому номер пять.

Вот и чудненько. Значит, следующий дом — мой.

Ага! Как бы не так!

Дом номер три был. Рядом. И дом номер один был. В общем, все дома были. А вот дом номер три-«А» — словно сквозь землю провалился.

Что за чертовщина?

Я принялась кружить по улицу туда-сюда, намотала чёрт знает сколько кругов, а дом найти не смогла.

Уже готова была заплакать и отказаться от идеи найти адрес, как какой-то парнишка показал мне этот дом.

И что бы вы думали⁈ Дом номер три-«А» находился вообще на другой улице! Причём не как всё дома, а во дворе большого дома.

Идиотизм какой-то!

Но, тем не менее, этот квест я благополучно прошла.

И уже через пару минут стояла перед дверью квартиры номер одиннадцать и жала на кнопку звонка.

Но звука не было.

Звонок молчал.

Чёрт! Я же совсем забыла, что свет в Калинове отключили!

Пришлось стучать.

Все эти «приключения» и плюс мой нервный срыв в разговоре с той старушкой, настроения мне не добавили. И когда дверь, наконец, открылась, я была в самом что ни на есть раздёрганном состоянии.

— Вы? — удивилась хозяйка квартиры.

— Здравствуйте, Александра Викторовна, — сказала я изо всех сил стараясь, чтобы голос мой не дрожал, — извините. Что зашла домой, заходила дважды на работу и мы, очевидно разминулись.

Я дипломатично умолчала, что она прогуливает в рабочее время (сама такая).

— Откуда вы знаете мой адрес? — нахмурилась она.

— Так я в ЖЭКе работаю, — улыбнулась я, решив не выдавать старушку.

— А что вы хотели? — нахмурилась она.

— Я по поводу моих детей, — сказала я.

— В смысле детей? — поморщилась Александра Викторовна.

— Вы отобрали Ричарда и Изабеллу, пока я была в командировке, — сказала я, — даже меня не дождались. Старика-отца чуть до инфаркта не довели… Я хочу знать, где мои дети⁈

— Подождите, эммм…. Любовь… эммм… простите, отчества не помню, — смутилась женщина.

— Любовь Васильевна Скороход, — сказала я, — А дети, соответственно — Ричард Петрович Скороход и Изабелла Петровна Скороход. Между прочим, я возила старшую дочь, Анжелику Петровну Скороход в Нью-Йорк, где она встречалась со своей родной матерью! Так что свой долг я исполняю в полном объеме! И даже больше!

— Ничего не понимаю! — схватилась за голову Александра Викторовна, — мы же к вам приходили… с Людочкой… ой, в смысле с Людмилой Ильясовной. Сначала на старую квартиру пришли, где две комнаты. Сделали вам предупреждение. Вы квартиру сразу же сменили. Мы опять были, проверили. Убедились, что всё в порядке, и всё! Больше к вам претензий вообще никаких нету. Да, мы будем и дальше вас периодически навещать, но всё же по графику, так мы со всеми опекунами работаем…

— А где тогда мои дети⁈ — всхлипнула я.

— Ума не приложу, — развела руками Александра Викторовна, — кроме того, я в отпуске. Ездила со старшим сыном в санаторий, нам путёвку дали от профсоюза. Вот только вернулась.

— Я тоже только вернулась! — сказала я, сдерживая слёзы отчаяния, — а детей моих нету, отца перепугали… Что мне делать, Александра Викторовна? Где искать детей? И вообще, как такое могло быть? Вы в санатории, Людмила Ильясовна в декрете, а кто-то пришел и забрал детей. Причём в моё отсутствие!

— Хм… — задумалась Александра Викторовна и вдруг лицо её вытянулось, — Петров! Точно! Виктор Валентинович Петров! Стопроцентно он! Больше некому!

— Что за Петров? — нахмурилась я.

— Да есть там у нас такой, новичок, из облоно перевели. Сказали, мол, будет делиться опытом, повышать нашу эффективность. На самом деле, ходят слухи, что он там натворил что-то. Но у него какая-то сильно крутая «лапа» наверху есть, вот его и не уволили, а сюда, к нам, сослали.

Она на миг задумалась и нахмурилась ещё больше:

— Вот зараза! Дождался, когда нас с Людкой не будет и начал подсиживать!

— А откуда он про моих детей знал? И что я буду в это время в отъезде? — удивилась я.

— Так соседка ваша. Старушка такая вредная, нам через день на вас пасквили пишет, — хмыкнула Александра Викторовна, — мы то с Людой… ой, Людмилой Ильясовной, сразу их в мусорное ведро выбрасывали, бабка-то сразу видно, с придурью. А этот мог и отреагировать…

— И что мне теперь делать? — заломила руки я, — у вас там офисные войны идут, а у меня ребёнок-инвалид в неподходящих условиях находится. Да и Ричард тоже в детдоме. Вон теперь на соревнования не попадает. А мы ведь так надеялись юношеский разряд взять.

— Так! — задумалась Александра Викторовна, — давайте поступим таким образом… Где вы говорите, находится ребёнок-инвалид?

— Там какое-то отделение при больнице есть, — пожала плечами я.

— Поняла! — кивнула она деловито, — я сейчас позвоню к ним, договорюсь. Вам напишу записку. Вы пойдёте и ребёнка-инвалида заберёте прямо сейчас. А вот второго. Это же мальчик, да?

Я кивнула.

— Второго, который в детском доме — это только завтра. С утра. Придёте прямо к нам в роно. И ещё — вам придётся нанять транспорт до села Балобаново, заправить его туда и обратно. У нас финансирование на дальние переезды ограничено. Раз в квартал только, и лимит Петров явно исчерпал.

— Хорошо! Конечно-конечно! — радостно закивала я, счастливая, что эта проблема начала продвигаться. Пусть потихоньку. Но тем не менее.

— Вот же гад этот Петров! — в сердцах выругалась Александра Викторовна и сказала, — подождите, я пойду позвоню, пока время ещё рабочее.

И ушла в квартиру.

Меня к себе не пригласила. Но я была не в обиде. Главное, я ребятишек скоро домой верну.

— Вот! — буквально через минут пятнадцать, вернулась Александра Викторовна и протянула мне сложенный вчетверо листок с запиской. — Вот! Отдадите Ивану Ивановичу. Это заведующий отделением неврологии. Понятно?

— Ага, — кивнула я. — А почему Изабелла в отделении невралгии?

— Потому что при этом отделении есть отделение для содержания инвалидов, в том числе с ДЦП. Ещё вопросы есть?

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда идите. До завтра! — кивнула мне Александра Викторовна и вид у неё был озабоченный.

Думаю, что Петрову завтра будет не очень комфортно.

Но перед тем, как отправиться в больницу, я решила забежать домой, взять Изабелле одежду и обувь. А то, кто его знает, в чём они её тогда забирали. Может, в домашних тапочках.

Только-только я дошла до подъезда Тамаркиной квартиры, как из лавочки поднялись два милиционера.

— Скороход Любовь Васильевна? — строгим голосом спросил тот, что повыше, рыжий с длинным носом.

— Да, — удивилась я, хоть сердце и ёкнуло.

— Пройдёмте с нами в отделение, — кивнул второй, низенький и корпулентный, на служебный уазик.

— А что случилось? — опешила я.

— Вам знаком Всеволод Спиридонович Драч?

— Да, это старейшина «Союза истинных христиан». Секта такая, — ошеломлённо ответила я. — А что с ним случилось?

— Он убит…

Глава 19

Я, как стояла, так и села.

Хорошо, что рядышком стояла лавочка.

— Капец! — хрипло прошептала я, голос отказался слушаться.

— Собирайтесь, гражданочка, — сухим тоном повторил милиционер. Сколько вас ждать можно⁈

— Н-но почему? — промямлила я, пытаясь чуть прокашляться, — вы меня подозреваете, что ли? А давайте я подписку дам и останусь дома?

Я заглянула в неумолимые глаза служителя закона, однако никакого сочувствия там не увидела.

— Не положено! — гаркнул второй.

— Но домой я хоть заглянуть могу? — спросила я, — хоть в спортивный костюм переоденусь и дочери записку оставлю. Ну не могу же я в камере в платье сидеть.

Милиционеры переглянулись между собой и первый сердито пророкотал:

— У вас двадцать минут. Сержант Иванов пройдёт с вами. И без фокусов там.

— Спасибо, — пролепетала я.

Мысли роились в голове, словно потревоженные пчёлы.

И вот что мне теперь делать? Ну, по поводу себя я не переживала даже. Знала, что невиновна. Но как быть теперь с детьми? Я же должна забрать сейчас Изабеллу и на завтра договорилась за Ричарда.

Чёрт!

Ведь факт того, что я нахожусь под следствием, уже даст повод этому Петрову утверждать, что детей он изъял правильно и что я неблагонадёжна.

Божечки, божечки! И что мне делать теперь?

Я чуть не плакала.

Но при всём при этом я сказала, обращаясь и ко второму:

— Может, пока я буду собираться, вы за эти двадцать минут хоть чаю попьёте? А то замёрзли небось, пока ждали.

— Не положено, — чуть мягче усмехнулся первый.

— Ну, ладно, как знаете, — поржала плечами я и кивнула второму, — Идёмте?

Мы вошли в квартиру. Я надеялась, что Анжелика уже дома. Но её не было. Очевидно, задержалась в колледже, чтобы похвастаться поездкой подружкам.

Ладно, я ей напишу записку.

А вот что делать с Изабеллой и Ричардом — ума не приложу.

Но я не позволила себе вдаваться в панику. Взяла сразу себя в руки — в камере потом вволю напричитаюсь. Всё равно делать там больше нечего.

Я споро собрала себе небольшой пакет с вещами. Взяла чистое сменное бельё (если честно, два комплекта), положила кусочек мыла, зубную щётку и пасту, небольшое полотенце, шерстяные носки, расчёску и маленький тюбик крема для рук. Переоделась в спортивный костюм, причём надела старенький, у меня был новый, но я в нём ездила в Америку и ещё не постирала.

— Я готова, — вышла я на кухню, где Иванов таки пил чай. — У меня ещё пять минут. Можно я дочери записку напишу?

— Только быстро, — кивнул Иванов и потянулся за пряником.

' Дорогая дочь, — писала я в записке, — произошло какое-то недоразумение и меня взяли под следствие. Ничего страшного, не беспокойся. Они разберутся и выпустят меня. Но это пройдёт дня два-три. К этому письму я прилагаю записку от служащей отдела опеки и попечительства. Срочно найди Петра Кузьмича или Олега (но лучше Пивоварова, он в курсе) и идите с ним за Изабеллой (только одежду и обувь ей возьми). Она находится в неврологическом диспансере, там есть отделение для инвалидов. Покажете записку завотделением и скажите, что с Александрой Викторовной Шмаковой всё согласовано (это начальник отдела опеки и попечительства из роно). Она завтра с ними сама свяжется. Заведующего отделения неврологии зовут Иван Иванович.

Белку поцелуй от меня.

Кроме того, пусть Пётр Кузьмич найдёт машину, и вы завтра с ним в 8.30 должны быть в роно у Шмаковой. Поедете в село Балобаново за Ричардом. Если можно, то пусть Пивоваров сам едет за ним. Доверенность я прилагаю.

В холодильнике в морозилке пельмени. Овощи в нижнем ящике, потом сваришь суп, Белку хорошо кормить надо.

Одевайся тепло и не забывай выключать конфорки, когда из дома выходишь. И докупи свечей, у нас всего две осталось.

Держись, ты у меня девочка умная. Справишься. Я в тебя верю.

Целую.

Твоя мама Люба'.

Я показала записку Иванову, что ничего крамольного там нету. Написала доверенность на Пивоварова и подняла голову:

— Всё. Я готова идти.

Мы вышли из подъезда. Скажу честно, руки мои дрожали и сердце болело и ёкало.

— Пройдите в машину, — велел первый милиционер (имени я его не знала).

— Иду, — покладисто сказала я и заторопилась, чтобы не бесить их. Спасибо им и так, что разрешили собраться и записку ребёнку написать.

— Любовь Васильевна! Люба! — в спину ударил окрик.

Я обернулась — к нам спешил Пивоваров.

— Что происходит? — нахмурился он.

Милиционеры переглянулись, а я быстро им сказала:

— Это Пётр Кузьмич Пивоваров. Он юрист из «Союза истинных христиан».

— Сегодня был убит Всеволод Спиридонович Драч, — нехотя произнёс первый, — вас вызовут для показаний.

— Как убит? — схватился за сердце Пивоваров. Он вытаращил глаза и стал похож на обалдевшего сома, выброшенного на берег.

— Проходите, гражданочка, — тем временем велел мне Иванов и раскрыл дверку УАЗика.

— Пётр Кузьмич, вот ключ от квартиры, — успела сказать я, — там я записку Анжелике оставила. Очень прошу, подмоги нам!

— Да вопросов нет, конечно, помогу, — кивнул Пивоваров и нахмурился, — простите, а на каком основании вы задерживаете Любовь Васильевну?

— Не положено! — отрывисто рявкнул первый милиционер.

— Я её юрист, мне положено, — жёстким тоном возразил Пивоваров. — У вас же ещё не доказано, что Скороход является соучастницей преступления? Поэтому, я беру её на поруки.

— Всё равно нужно проехать в отдел для оформления документов и дачи показаний.

— Ну, так поехали. Чего мы ждём? — Пивоваров пожал плечами и первым полез в УАЗик.

И мы поехали.

Скажу честно, присутствие Пивоварова здорово подняло мне боевой дух. Во всяком случае руки так уже не дрожали. Хотя сердце всё ещё ёкало. Я пожалела, что не взяла таблетки.

— Пётр Кузьмич, — тихо сказала я, — у вас валидол какой-нибудь есть?

— Нитроглицерин только, — также тихо ответил он, протягивая мне таблетки, и добавил, — ты так не волнуйся, Любаша. Мы с тобой и не из таких передряг выбирались. Сейчас оформим тебя на поруки. А там, я уверен, ребята разберутся. Ты же не убивала?

— Нет, конечно, — печально усмехнулась я.

— Разговоры не положены, — извиняющимся тоном сказал Иванов и для дополнительной аргументации развёл руками.

— А я тебя помню, Сеня, — задумчиво сказал ему Пивоваров. — Я же отзыв на твою дипломную работу когда-то давал.

— Я знаю. Спасибо вам, Пётр Кузьмич, — смущённо пробормотал Иванов. — Если бы не ваша поддержка, не видать мне красного диплома.

Хорошо, что первый мент сидел рядом с водителем, машина сильно гудела и наш разговор он не слышал.

— Так что там случилось с Драчом? Как это он умереть через убийство умудрился?

— Я не могу рассказывать, — вздохнул Иванов Сеня. — Вы же знаете.

— Да знаю я, — махнул рукой Пивоваров и хитро добавил тоном змея-искусителя, — но своему оппоненту дипломной ты доверять можешь.

— В одиннадцать утра его обнаружили мёртвым, — тихим шёпотом, чутко оглядываясь на сидящего впереди милиционера, начал рассказывать Иванов. — Свидетели утверждают, что видели, как подозреваемая выходила из библиотеки.

Он кивнул на меня.

— А свидетели, это кто?

Иванов смущённо покраснел и просемафорил глазами, мол, не имею права рассказывать.

— Не Маринка ли? — понятливо хмыкнул Пивоваров.

Судя по вытянувшемуся лицу Иванова, это точно была лучезарная Марина.

— Во бабы дают, — осуждающе покачал головой Пивоваров и добавил. — В одиннадцать, говоришь?

Иванов кивнул.

— А что медэксперт говорит?

— Смерть наступила между десятью и одиннадцатью часами, — прошептал Иванов и опять пугливо зыркнул на переднее сидение — не слышит ли его коллега.

— Ты во сколько у него была? — повернул голову ко мне Пивоваров.

— До десяти где-то, но точно не скажу, — задумалась я, пытаясь вспомнить. — Я сперва сходила на работу, пошла к восьми, думала планёрка будет, но там света не было. Затем я забежала в роно.

— Это по дороге. Примерно минут пятнадцать. А потом? — нетерпеливо подтолкнул меня к ответу Пивоваров.

— Потом я решила сходить в Дом молитв. Думала, что вы уже там.

— А я ходил в поликлинику, — объяснил Пивоваров. — Что-то от всех этих путешествий опять желудок заболел. Там пока очередь отсидел, время прошло. А потом сразу к тебе пошел.

— Ну и всё, — ответила я, — а затем меня позвал Всеволод Спиридонович. Мы поговорили в библиотеке, примерно минут пять-десять. К нам ещё сестра Инна заглядывала. Что-то о насосах спрашивала, точно не помню. И я сразу ушла.

— Ну вот сам смотри, Сеня, — тихо повторил за мной Пивоваров, — Люба была до десяти. Потом ушла. После неё там кто угодно мог быть. И не раз.

— Да я понимаю, но показания…

— Да погоди ты со своими показаниями! — даже рассердился Пивоваров, — показания потом на всех всё равно перепроверять будешь. Я ведь тоже могу дать показания. Ты, главное, Сеня, поспособствуй, чтобы Любу сейчас на поруки отпустили.

— Вам на поруки? — деловито прищурился Иванов.

— Конечно, мне, — усмехнулся Пивоваров. — А уж я прослежу. Порядок будет, не беспокойся. Ты же меня знаешь.

Иванов согласно кивнул, мол, знаю, и у меня аж отлегло.

Остаток дороги мы доехали молча.

Не буду долго рассказывать, но в участке вопрос с тем, что меня отпускают на поруки, решился неожиданно быстро и легко. Мне повезло, финансирование на содержание заключённых было очень уж ограниченным, поэтому меня отпустили даже с облегчением.

И вот мы вышли из участка.

Я вдохнула воздух свободы и облегчённо улыбнулась.

— Так что там у тебя дома опять случилось? — деловито спросил Пивоваров и уточнил, — что-то серьёзное? С отцом хоть всё в порядке?

Про отца говорить было стыдно, но руки до него ещё не дошли. Поэтому я ответила по существу, игнорируя его вопрос:

— Сейчас надо вернуться домой. Там осталась записка от опеки, заберу. И потом я должна сходить за Изабеллой.

— Нашла её?

Я кратко пересказала мои утренние «приключения».

— Я с тобой пойду, — непререкаемым тоном сообщил мне Пивоваров.

— Я на вас на завтра рассчитывала, — осторожно сказала я, — мне завтра помощь юриста может понадобиться. Особенно если этот Петров на принцип пойдёт.

— За завтра ты не беспокойся. Твоя эта Шмакова его сама по асфальту раскатает, — скептически хмыкнул Пивоваров. — А вот в больнице всё, что угодно быть может. Понимаешь, Люба, для завотделением записка от опеки — это ещё не повод инвалида отпускать. Несовершеннолетнего инвалида, между прочим.

У меня вытянулось лицо, а Пивоваров торопливо меня успокоил:

— Да не переживай ты так, я же с тобой иду. У тебя деньги из поездки ещё остались?

— В смысле доллары? — переспросила я.

— Да! — Пивоваров уже начал раздражаться, глядя на мою непонятливость.

— У меня дома в заначке сто долларов есть, — честно призналась я, — на чёрный день. А в Америке я всё, что было, до копейки потратила. Там долларов три осталось. Я спрятала, думала, вдруг туалеты в аэропортах платные будут.

— Три — это не считается. А сто мало. — Нахмурился Пивоваров. — У меня двести есть. Я одолжу. Когда сможешь — отдашь.

Я благодарно улыбнулась.

— Машину надо, — сказал Пивоваров.

— Да, я думала на завтра Игоря просить, — сказала я.

— Нет, нам машину сейчас надо, — нахмурился Пивоваров, — у тебя же ребёнок-инвалид, ты её как, на руках в такую даль тащить будешь?

— Ну… — я аж остановилась от неожиданности.

Чёрт. Об этом я и не подумала. Хорошо, Пётр Кузьмич подсказал.

— Тогда я к Игорю прямо сейчас схожу, — сказала я. Больше у меня вариантов не было.

— Да погоди ты! — махнул рукой Пивоваров. — Давай так, ты сейчас беги домой, забирай там документы. И всё, что надо смотри. Одежду там, что ещё, я не знаю.

— Хорошо, — кивнула я.

— А я пока к Селиванову загляну, — подмигнул мне Пивоваров, — у него «Запорожец» на ходу. Только потом заправить его надо будет.

— Я заправлю, — пискнула я, прикидывая, хватит ли у меня денег.

— Разберёмся! — поставил точку в разговоре Пивоваров, и мы приступили к исполнению плана.

К больнице мы подъехали через каких-то полчаса.

Всю дорогу я молилась про себя, чтобы завотделением оказался на месте и не пришлось бегать искать его по всему городу. А то, если мы Изабеллу сегодня не заберём, завтра же едем в Балобаново за Ричардом и вопрос с Белкой отложится ещё на день. А там суббота, воскресенье, весь медперсонал на выходных. И придётся бедному ребёнку куковать до понедельника. А за это время, всё что угодно может быть.

Хорошо, меня сейчас Пивоваров на поруки взял.

От грустных мыслей меня отвлекло то, что автомобиль остановился.

— Ну всё, приехали, — степенно сказал Селиванов, невысокий крепенький, я бы даже сказала основательный, мужичок преклонного возраста. — Я с машиной вон там буду.

Он махнул рукой в сторону, где стояли другие автомобили.

— Здесь просто стоять нельзя, только подвозить.

— Хорошо, — кивнул Пивоваров, — Спасибо, Володя.

Мы прошли по пустынным коридорам и завернули в нужное отделение.

— Сюда, — сказал Пивоваров и чуть хвастливо усмехнулся, — я здесь всё знаю. По долгу службы.

Мы прошли в отделение.

— Иван Иванович у себя? — непреклонным важным голосом спросил Пивоваров дежурную медсестру. Он успел переодеться и сейчас был в костюме при галстуке. Вид имел солидный.

Это я, как лохушка, так и осталась в старом спортивном костюме.

Честно скажу — не до того было.

Не подумала.

— Да, у себя, — пискнула медсестра, несколько смущённая представительным видом Пивоварова.

Тот подошел к двери и открыл её:

— Разрешите! — пророкотал он, проходя внутрь.

Я торопливо засеменила следом.

— А вы кто, собственно, такие? — за столом в кабинете сидел плюгавенький мужчинка в белом халате.

Он поднял взгляд от бумаг и удивлённо воззрился на нас.

— Пивоваров, Пётр Кузьмич, — многозначительно представился юрист, — я юрист вот её.

Он указал на меня кивком головы.

— Я — Скороход Любовь Васильевна, — чуть заискивающе представилась я.

— А что вам от меня надо? — нахмурился Иван Иванович и его взгляд с подозрением блеснул сквозь толстые стёкла очков.

— Мы хотим забрать Скороход Изабеллу Петровну, — сообщил Пивоваров и протянул ему записку от Шмаковой. — Вот записка с согласием из отдела опеки.

— Что мне какая-то записка! — даже не глянув на документ, пренебрежительно фыркнул Иван Иванович. — Вот пусть всё оформляют, как положено. А потом мы комиссию создадим и посмотрим…

Он красноречиво посмотрел на нас и замолчал.

Я уже начала наливаться праведным возмущением, когда Пивоваров тихо велел:

— Люба, выйди, пожалуйста.

Я сообразила, что сейчас не надо задавать лишних вопросов и торопливо выскочила из кабинета вон, закрыв за собой дверь.

Прошло буквально минуты три, которые показались мне бесконечностью, когда дверь распахнулась и я увидела радушно улыбающегося Ивана Ивановича, который подобострастно тряс руку Пивоварова:

— Конечно, конечно, Пётр Кузьмич! — лучезарно улыбался он, щедро излучая вокруг себя лучики добра, — давайте так и поступим! И заходите в любое время! В любое время!

Пивоваров еле-еле вытащил руку из загребущих лап завотделением.

— Леночка, проводи товарищей в спецотделение! — велел дежурной медсестре Иван Иванович и строго добавил, — и подготовь Скороход к выписке. Это прямо сейчас надо. Поторопись.

Наконец, мы с ним окончательно расшаркались, уверили друг друга в вечной и нерушимой дружбе, и заторопились в отделение, где содержали Изабеллу.

— Вообще-то посторонних сюда пускать не положено, — строго сказала медсестра и недовольно поджала губы, — но раз Иван Иванович лично сказал…

Намёк был слишком прозрачным.

— Спасибо Вам, Леночка, — счастливым и преисполненным благодарности голосом сказал Пивоваров и жестом фокусника вдруг выудил откуда-то импортную шоколадку. — А это вам!

— Да что вы, что вы! — торопливо пробормотала медсестра, жадно схватив презент, — нам туда.

Мы прошли ещё два коридора и, наконец, оказались в нужном отделении.

— Она там, — показала пальцем Леночка, — там у нас зимний сад. Больные любят там гулять между процедурами.

Я посмотрела в ту сторону. Кроме двух инвалидов-колясочников в изношенных байковых пижамах, один из которых пускал слюни, а второй что-то монотонно бормотал себе под нос, в зимнем саду не гулял больше никто.

Я повернула голову и тут же увидела Изабеллу. Она сидела на холодном полу и, глядя в окно, монотонно раскачивалась. Волосы её были в беспорядке, немытые, всклокоченные. Пижамная рубашка тоже не самой первой свежести.

Сердце моё дрогнуло.

— Изабелла! — тихо, чтобы не напугать, позвала девочку я.

Изабелла стремительно обернулась и грусть в её чёрных глазах мгновенно вспыхнула от радости:

— Мама! Мамочка! — закричала она.

Глава 20

Когда мы вернулись домой, то там за столом на кухне сидела Анжелика и горько рыдала.

Чёрт! Я же забыла записку порвать!

— Анжелика! — с тревогой в голосе окликнула её я.

— М-мама Л-люба! — бросилась мне на грудь она и разрыдалась ещё больше. — Я подумала… я д-думала…

Ответить и успокоить её я не успела — хлопнула дверь и раздался возмущённый голос Пивоварова:

— Люба! Ну что это такое? Я тебя жду, жду… принимай давай Белку! Володе уже ехать надо!

— Ой! — охнула я и заторопилась навстречу юристу.

— Ой! — пискнула Анжелика и ринулась вслед за мной в коридор.

В коридоре мы с нею чуть не столкнулись, но в последний момент разошлись в стороны.

— Белка! — радостно заверещала Анжелика.

— Да тише ты, ребёнка перепугаешь! — шикнул на неё Пивоваров и проворчал, — а здороваться тебя, значит, Любовь Васильевна так и не научила?

— Ой! — покраснела Анжелика и поздоровалась, продолжая прижимать к себе и гладить по голове Изабеллу.

Когда телячьи нежности сестёр чуть пошли на спад, я сказала:

— Так, а сейчас ты, Анжелика, тащи давай Белку мыть руки. Потом идите в её комнату и покажи подарки, которые мы для неё привезли. А ужинать я позову.

— Ой, подарки! Хочу! Хочу! — радостно взвизгнула Изабелла и весело рассмеялась.

— Сперва надо помыть руки, — строгим голосом сказала ей Анжелика, пряча улыбку, и увела малышку в ванную.

— Пойдёмте ужинать, — сказала я Пивоварову. — Даже не знаю, как вас и благодарить теперь…

— Сейчас я Володю отпущу и вернусь, а ты пока разогревай, что там у тебя есть, — велел Пивоваров. — Нам поговорить с тобой серьёзно надо об этом убийстве, Люба. И ещё одно дельце обдумать.

Он ушел, а я бросилась на кухню: сама гостей пригласила, а у меня там и кот не валялся.

Я растерянно глянула на продукты — ничего такого, чтобы быстро приготовилось.

— Мама Люба, давай помогу картошку чистить, — на кухню вбежала Анжелика, — быстро пожарим. Огурцы квашенные у нас есть, и капуста есть. И ещё сало в морозилке. Хорошо будет.

— Давай, — обрадовалась я.

В четыре руки мы споро принялись чистить картошку.

— А Белка как там? — спросила я.

— Да она в игрушку уже играет, — подражая взрослым умудрённо хмыкнула Анжелика. — За уши теперь не оттащишь.

Мы с Анжеликой привезли ей из Америки некое подобие между тамагочи и тетрисом. Только оно было совершенно другое, но всё-таки как-никак первая электроника.

— Сюда бросай, — я поставила на пол миску с холодной водой.

— Это пока Ричард не увидел, — хихикнула вдруг Анжелика.

— Думаешь у сестры отберёт? — спросила я и бросила в воду очередной очищенный клубень.

— У меня бы точно отобрал, — вздохнула Анжелика, — а меленькую не обидит.

— Дочищай, а я пока огурцы достану и порежу.

Я полезла в холодильник и выудила оттуда банку квашенных огурцов. Огурцы были хрустящие, бочковые, прямо красавцы, один-в-один. Мы квасили их с дубовым листом и укропом, и держали у деда Василия в деревне, так как там был хороший глубокий подвал. А оттуда уже, по мере необходимости, набирали в трёхлитровые банки и привозили в город.

— Я так дедушке и не позвонила, — расстроенно сказала я.

— Так я ему позвонила! — всплеснула руками Анжелика, — забыла тебе сказать со всеми этими волнениями. У нас третью пару отменили, Мензурка заболела, так я на телеграф сходила и звякнула ему.

— И что он?

— Обрадовался, что мы приехали. Потом плакать начал, что Ричарда и Белку отобрали. И что это он во всём виноват, что не уследил. Но я его успокоила и сказала, что всё хорошо будет и что мама Люба всё порешает.

«Мама Люба всё порешает» — почему-то от этих слов мне стало на душе тепло и так приятно-приятно.

— Ох ты и хитрюга! — хмыкнула я.

— Ну, а что, не так разве? — улыбнулась Анжелика, — расскажи лучше, как ты Белку вернула? Где она была? Я её расспрашивать не стала, чтобы не беспокоить. Она так игрушкам обрадовалась, ты бы видела!

— Ой, стрекоза, столько вопросов сразу! — я принялась быстро нарезать картошку для жарки, — лучше вон масло достань.

— Ну, что там у вас? — на кухню заглянул сияющий, как новенький пятак, Пивоваров. — Смотрите, что у меня есть!

Он с довольным видом протянул Анжелике две селёдки, завёрнутые в пакетик.

— Ух ты! Где это вы взяли? — удивилась и обрадовалась Анжелика. Селёдка нынче была дорогой, во-вторых, в дефиците.

— Места надо знать! — с таинственным видом сообщил Пивоваров, потом не выдержал и рассмеялся, — Да это мы с Володькой смотались к его тестю. Он привозит, засаливает и на рынке продает. У него все берут.

— А сколько вы заплатили? — забеспокоилась я.

— Он мне просто так дал, я ему с документами недавно помогал, ещё до Америки, теперь у меня безлимитный рыбный счёт открыт, — хохотнул он.

— Замечательно, — улыбнулась я, — тогда мойте руки, Пётр Кузьмич. Я сейчас быстренько одну почищу, а вторую вы с собой заберёте.

— Да ты что! — возмутился Пивоваров, — домой не понесу, нет! Я её чистить не умею правильно. Будет в холодильнике валяться, пока не поржавеет. Так что считай, что я схитрил: ты почистишь, а я есть стану.

Анжелика прыснула от смеха.

Примерно через полчаса мы сидели за столом и ели жаренную с лучком картошечку с селёдкой, солёным мороженным салом и хрустящими огурчиками. Объедение.

— Изабелла, сядь ровно, вытащи ногу из-под себя, — тихо сделала замечание Анжелика.

Я усмехнулась — старшая сестра, однако!

С недавних пор Анжелика сильно изменилась. Особенно после того, как я привезла Изабеллу из Нефтеюганска и как она поступила в колледж. После этого она почувствовала себя старшей сестрой и взяла ответственность за младших. И где делась та взбалмошная капризная девчонка, что совсем ещё недавно встретила меня у дверей квартиры Скорохода?

Как время идёт. А ведь совсем недавно я очнулась на площади города Калинов с китайской сумкой в руках.

— Что задумалась, Любовь Васильевна? — спросил Пивоваров.

— Да так, что-то грустно стало, — улыбнулась я и встала из-за стола, — поставлю чайник.

— Мама Люба, пока он закипит, мы пойдём с Белкой в комнату? — спросила Анжелика, — а то она аж извертелась вся, об игрушке мечтает сидит.

— Мама Люба, я уже восемь из четырнадцати выбиваю! — похвасталась Изабелла. — А Анжелика только три!

— Задавака! — показала ей язык Анжелика.

— Давайте, идите, — усмехнулась я. — Я вам потом чай туда принесу.

Мы остались на кухне с Пивоваровым одни.

— Ты, когда к Всеволоду пришла, ничего странного не заметила? — спросил юрист.

— В каком смысле странного? — напряглась я.

— Ну, я не знаю. К примеру, он был не похож на себя: подавлен, раздражён, счастлив, возбуждён, агрессивен, вял? — уточнил Пивоваров.

— Да вроде как обычно, — наморщила лоб я. — Правда недоволен слегка, но это из-за меня.

— Кстати, а о чём вы говорили? — в лоб спросил Пивоваров.

Я замялась:

— Тебе всё равно придётся следователю всё рассказать, — предупредил меня он, — так что лучше, если ты сперва расскажешь мне, и мы подумаем, не будет ли тут какой возможности для них, чтоб зацепиться. И не забывай, что ты — главная подозреваемая.

Я вздохнула:

— Он набросился на меня с упрёками. Возмущался, что ему позвонили из ЛДПР, спрашивали обо мне…

— Ого, — вытаращился Пивоваров, — даже так?

— Ага, — кивнула я и со вздохом добавила, — Арсению Борисовичу тоже телеграмму давали. В Америку.

— Ну, нифига себе! — аж подпрыгнул Пивоваров. — И ты молчала!

— Ну, а что я могла сделать? — всплеснула руками я, — сидя в Америке? Вы сами знаете, чем мы там занимались. Кроме того, Арсений отказался что-либо объяснять. А сюда вернулись и вот закрутилось…

— Порешаем вопросы с детьми и надо ехать в областной центр. В ЛДПР, к ним, — нахмурился Пивоваров.

Мои уши покраснели:

— Так меня не из области спрашивали, — промямлила я. — Из центрального комитета партии…

Не признаваться было нельзя — всё равно же узнает, но и посвящать Пивоварова в свою тайну я не могла. Вот и приходится теперь выкручиваться и врать хорошему человеку.

— Ого! — присвистнул Пивоваров, но осёкся — как раз в эту минуту отключили свет.

— Сейчас найду свечи, — вздохнула я, — думала, Анжелика купит, а всё закрутилось, ни она, ни я не успели. Но где-то у меня огарок точно был.

— Так ты тут две конфорки включи, а свечу тогда девкам отнеси, — посоветовал Пивоваров, — свечей ты уже нигде не купишь.

— Так я завтра!

— И завтра не купишь! И послезавтра! Свет же отключают ежедневно, а раз в три дня — на весь день. Так что все свечи люди давно скупили.

— Ой, а что же делать? — охнула я.

— Да не мельтеши, подкину я тебе свечей, — вздохнул Пивоваров, — у меня тут один знакомый есть…

— Как хорошо, что у вас здесь столько полезных знакомых и хороших друзей, — аж позавидовала я.

— А то! — хвастливо хмыкнул Пивоваров и скомандовал, — ладно, давай бегом, а то мы ещё не договорили, а мне уже пора идти.

— Да отчего это пора идти? — возмутилась я, — ещё посидите, Пётр Кузьмич. Я сейчас блинчиков нажарю. Точнее оладушек. С вареньем самое то! У нас есть сливовое и вишнёвое варенье. На выбор. А можно и то, и то! Для сравнения.

— Нет, Любаша, дела, — вздохнул Пивоваров и взглянул на часы, — лучше, я прямо сейчас уйду. А то не успею дела поделать. А блинчики ты мне должна останешься. Я когда-нибудь напрошусь в гости ещё, раз такой важный повод есть.

Он поблагодарил за ужин и торопливо ретировался, пообещав быть у роно к 8.30.

А я отправилась к девчонкам в комнату.

Изабелла валялась на кровати, уставившись в экран игрушки, и тыкала там на кнопочки. Анжелика лежала рядом и дремала.

— А я вам свечку принесла, — сказала я и аккуратно примостила огарок на столе. — Белка, я сейчас воды подогрею, будем тебя купать. После больницы надо помыться.

— Я не могу! — заявила она. Не отрываясь от экрана, — мне нужно ещё сто жуков поймать, и я на пятый уровень перейду!

— Зря мы, наверное, ей эту игрушку купили, Анжелика. — вздохнула я, — будет потом, как Ричард.

— Так мы не допустим, — зевнула Анжелика и пожаловалась, — уже вторые сутки, как мы приехали, а я никак не могу выспаться. Хожу, как сонная муха.

— Так биоритмы все сбиты, — сказала я и погладила Белку по голове. Она не обратила внимания, так как была полностью поглощена игрушкой.

— А можно, я с тобой завтра тоже за Ричардом поеду? — спросила Анжелика.

— Ещё чего! — покачала головой я, — во-первых, нас там и так полная машина людей будет. Сама смотри: водитель, сотрудница из опеки, сотрудник из опеки, который Ричарда туда сдал, я и Пётр Кузьмич. И куда ты сядешь?

Анжелика расстроенно вздохнула и надулась.

— Да ты не расстраивайся. Мы туда-сюда быстро съездим. Привезём Ричарда, так он ещё и на секцию свою успеет сходить, — хмыкнула я.

— Ты же раньше не разрешала ему туда ходить! — хитро усмехнулась Анжелика, перестав дуться.

— Потому что он на тройки съехал, вот и не разрешала, — ответила я, — а сейчас встретила в магазине его друга, Кольку, так он сказал, что у них соревнования скоро, и разряды давать будут. А Ричарду разряд тоже не помешает.

— Зачем? — удивилась Анжелика.

— Ну так в армию пойдёт, там и пригодится. И в институте тоже…

— Ой, Ричард и институт! — расхохоталась Анжелика, — скажешь такое!

— Высшее образование в обязательном порядке будет у вас всех троих, — твёрдо сказала я.

— И что, даже у Белки?

— А чем она хуже вас с Ричардом?

— Ну она же…

— Что она же? — нахмурилась я, — да, ей будет чуть труднее, но для того и есть семья, чтобы всегда помочь в трудную минуту…

Чуть не опоздала к 8.30. Хоть и встала в пять. А всё потому, что затеяла с утра оладушки жарить. И суп заодно сварила на обед. Анжелика обещала, что сходит в колледж только на две пары, Белка ещё спать будет, а потом вернётся и будет с нею до нашего возвращения сидеть. С физкультуры и педмастерства она отпросится. А я потом к её преподавателям схожу, объясню ситуацию.

Но добежала к роно ровно к 8.30.

— Фух, — пытаясь отдышаться, сдула прилипшую ко лбу прядку волос я, — вот это я марафонец!

— А я уже думал, ты не придёшь, — попенял мне Пивоваров и нетерпеливо сказал, — ну где там твоя Шмакова?

— Пойду покажусь ей, — ответила я.

Но никуда идти не пришлось, буквально через секунду из здания вышли Шмакова и ещё какой-то человек, низенький и лысоватый, хоть и довольно молодой.

Петров — подумала сразу я.

— Добрый день! — нацепила вежливую улыбку я и поздоровалась с ними.

Шмакова ответила, а Петров не снизошел даже кивнуть.

— Машина готова? — спросила она.

— Вон, — кивнула я на голубой «Запорожец», который стоял на обочине.

— А это ещё кто? — прищурилась Шмакова и кивнула на Пивоварова, — муж, что ли? Но вы же вроде как развелись, если мне не изменяет память?

— Не изменяет, — ответила я и пояснила, — это мой юрист, Пивоваров Пётр Кузьмич, будет представлять мои интересы.

— Ещё и юрист какой-то! Он нам не нужен! Пускай идёт домой! — зло фыркнул Попов. — Зачем нам посторонние люди⁈

Внутри меня вспыхнуло раздражение и неприязнь. Ты гля, какой хлыщ. Мало того, что забрал моих детей, пока я была в Америке, так ещё и решает, кому ехать, а кому нет.

Наружу рвался резкий и злой ответ. Но я не успела: невольно Петров сослужил мне хорошую службу своей репликой — Шмакова вскипела и ледяным тоном отчеканила:

— Не вам, Юрий Францевич, решать, кто едет, кто не едет! Раз юрист и представляет интересы опекуна — пусть едет. Тем более это их личный транспорт!

— Тогда могу не ехать я! — выпятил нижнюю губу Петров.

— Да что с вами такое? — удивился Пивоваров, — в чём проблема-то?

— «Запорожец» малогабаритный, неохота впятером, как селёдка в бочке в такую даль трястись, — фыркнул Петров.

— Вчетвером, — поправил его Пивоваров.

— Так чего вы голову морочите, раз не едите⁈ — возмутился Петров, а Шмакова укоризненно посмотрела на меня, мол, что за цирк?

— Нет, я-то как раз и еду, — сказал Пивоваров, — не едет Любовь Васильевна.

— Что⁈ — обалдела я.

— Что⁈ — удивлённо воскликнула Шмакова.

— Что⁈ — насмешливо хохотнул Петров.

— Вы же сами слышали, — спокойно повторил Пивоваров и жестом фокусника вытащил из папочки какую-то бумажку, — Любовь Васильевна не едет. Дела у неё на работе. Вместо неё поеду я, как её законный представитель. Вот нотариальная доверенность.

Вид у меня был, наверное, такой пришибленно-удивлённый, что Пивоваров исподтишка наступил мне на ногу, мол, не пались.

Я среагировала и сразу приняла безмятежно-придурковатый вид.

Пивоваров тихо кивнул, мол, всё правильно, продолжай, Люба.

— Да мне без разницы, — равнодушно пожала плечами Шмакова и вернула доверенность Пивоварову. — Подождите пару минут. Я сейчас только папку с документами заберу и поедем.

— А я вообще не понимаю, зачем мне ехать! — склочным голосом возмутился Петров и увязался следом за Шмаковой.

Так, переругиваясь, они ушли в здание.

— А почему это я не еду? — сердито задала вопрос Пивоварову я.

— Тихо ты! Не мельтеши, — рассердился Пивоваров (он не любил много лишнего шума), — Любовь Васильевна, а ты разве забыла, что я взял тебя вчера на поруки?

— Я помню, но…

— Ты хоть понимаешь, что это значит, Люба?

— Ну, что я не должна ничего плохого делать… — неуверенно сказала я.

— Это означает, что у тебя подписка о невыезде вообще-то, — скривился Пивоваров.

— Но это село находится в нашем районе, — попыталась возразить я.

— Оно-то так! — проворчал Пивоваров. — Если бы всё в этой опеке было нормально, то мы бы с тобой обязательно вместе поехали. А раз они там переругались, так этот мужик, Петров, что детей отобрал, он же стопроцентно против тебя и детей этот факт потом использует.

— Да как…

— Ой, Люба, тут вариантов тыща может быть! — махнул рукой Пивоваров, — давай лучше не гневить Бога.

— Но я же должна забрать Ричарда… — расстроилась я.

— Дык я поеду вместо тебя и заберу, делов-то, — Пивоваров сказал таким тоном, что спорить с ним я не решилась.

Они садились в машину, а я стояла рядышком, жутко завидовала и переживала. Пивоваров на прощанье мне ободрительно кивнул. А вот Петров посмотрел на меня странным нечитаемым взглядом. И я вдруг поняла, что где-то я его уже видела…

Глава 21

Они уехали, а я осталась стоять на дороге.

Эх, как бы я тоже хотела умчаться! Но Пивоваров абсолютно прав — нельзя. Лучше не дразнить дракона (или как там оно правильно называется?).

Я немного потопталась, взглянула на часы — на работу уже категорически опоздала. Хоть так, хоть так либо выговор получу, либо вообще могут уволить. Поэтому плюс-минус полчаса мне уже погоды не сделают, а подстраховаться надо.

Поэтому я отправилась домой.

Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить сладко посапывающую Белку, я взяла кое-что и погнала на работу, в родимый ЖЭК.

— Ты опоздала! — тихо прошипела мне Таисия, выразительно скосив глаза в сторону начальственного кабинета, — он, между прочим, зол. С утра рвал и метал. Тебя вспоминал, аж два раза…

— Океюшки, — благодарно кивнула я ей и заторопилась к начальству на «ковёр», руководствуясь принципом: «лучше сразу расставить все точки над „i“ и не мучить себя неопределённостью».

Потоптавшись немного перед дверью, я глубоко вздохнула и, постучавшись, открыла дверь:

— Разрешите?

— А-а-а-а-а! — прорычал Степан Фёдорович. — Явилась наконец-то!

Я скромно потупила взор, мол, да, да, почтила личным присутствием.

— Ты когда должна была к работе приступить? — начальственные ноздри Степана Фёдоровича хищно раздувались, в воздухе отчётливо потянуло серой.

— Вчера, — со скромным достоинством ответила я.

— И? — прищурился Степан Фёдорович и взгляд его не сулил ничего хорошего.

— Я вот, пришла, — кивнула я. — И вчера тоже была, можете у Таисии спросить…

— Спрошу, — нехорошо усмехнулся Степан Фёдорович (хотя это больше было похоже на хищный оскал. Но о начальстве же нельзя так говорить, поэтому пусть будет толерантное «усмехнулся»). — А сегодня? Рабочий день у нас во сколько начинается, Любовь Васильевна? Напомни, пожалуйста…

Тон Степана Фёдоровича приобрёл мягкие, подозрительно вкрадчивые нотки.

И я поняла, что ещё один мой неправильный ответ и всё. Нет, бить не будут, но и хвалить, очевидно, тоже. Поэтому торопливо сказала, добавив слезу в голосе:

— Степан Фёдорович, извините, ради бога, но у меня возникла большая проблема!

— И что же это за проблема такая, что ты опоздала на полтора часа на работу? — уточнил Степан Фёдорович почти человеческим голосом.

— Пока я была в Америке, у меня опека детей забрала, — выпалила я, — Изабеллу поместили в неврологическое отделение для инвалидов, а Ричарда — в Балобаново, в детдом…

От моих слов Степан Фёдорович дёрнулся и крякнул.

— Я вчера смогла забрать Белку домой, а за Ричардом направила опеку лишь сегодня. Пришлось всё утро в роно провести. Пока документы оформили, пока машину отправила… поэтому и опоздала… Извините меня, пожалуйста, я вечером отработаю. Или в выходной выйду, если надо…

Я закончила и с печалью во взоре кротко посмотрела на начальство.

Степан Фёдорович покраснел, ему явно стало неудобно.

— И ещё… — совсем тихеньким голосочком молвила я и вытащила из сумки пакетик, — Вот!

— Что это? — нахмурился Степан Фёдорович, подозрительно глядя на пакет.

— Это для вас, из Америки… — проворковала я, — это мы с Анжеликой выбирали.

— Что это? — повторил Степан Фёдорович, но с интересом полез смотреть.

Через секунду он выудил оттуда бутылку «Jim Beam» и принялся её рассматривать.

— Это бурбон, — пояснила я, — вискарь ихний.

Степан Фёдорович изогнул бровь, но видно было, что подарок ему понравился. Затем он извлёк второй презентик — пёструю коробочку с многочисленными надписями и картинками:

— А это что?

— Ой, а это не вам! — сказала я, — это блок жевательной резинки с вкусом кока-колы и вкладышами с наклейками. Это для ваших внуков. Молодежь любит такое.

Степан Фёдорович немного помолчал, пожевал губами и недоверчиво спросил:

— А что, ваша Анжелика разве разбирается в бурбоне?

— Да нет же! — улыбнулась я, — бурбон выбирала я, а она — жвачку.

— Ну… спасибо… — поблагодарил начальник. Судя по смягчённому тону, подарком он был явно доволен.

— Так мне когда отрабатывать? — пользуясь моментом, спросила я, — просто сегодня привезут Ричарда из детдома… Может, можно я завтра отработаю? Или послезавтра?

— Ой, иди уже! — отмахнулся Степан Фёдорович, — отрабатывать она собралась, стахановка! Сделай отчёт по форме У-8 и сдай Щетинину. Срок — до завтра. Но сделай лучше сегодня, потому что завтра опять на весь день свет отключат по графику, и ты не успеешь. И посмотри ещё, когда у нас совещание по теплотрассам? Глянь, есть ли там мой доклад или нет, а то я не могу найти у себя…

— Сделаю! — кивнула я.

— Ну, так иди и работай! — махнул рукой на меня начальник, теряя ко мне интерес и вскрывая коробку со жвачкой.

А я в отличнейшем настроении выскочила из кабинета.

— Ну что там? — в коридоре меня уже дежурила Таисия, — сильно влетело?

— Не очень, — честно сказала я, — немножко только. Отправил отчёт делать.

— Там тебя Алексей Петрович уже три раза спрашивал, искал, — хихикнула Таисия. — Не уймётся никак.

— Бли-и-ин… — схватилась за голову я, — у меня же отчёт горит, а он сейчас придёт и надо будет с ним время тратить. И что делать?

— Пошли его лесом, — посоветовала Таисия.

— Не могу, — вздохнула я, — точнее не могу прямо слать лесом, нужно как-то завуалированно — он же мне работу эту нашёл, и мамка его мне с английским помогала. Это по-свински будет.

— Ну тогда… — хохотнула Таисия.

— Тебе хорошо говорить, — проворчала я, — а я его терпеть не могу.

— Что мне будет за то, если я его у тебя «отобью»? — вдруг брякнула Таисия.

От неожиданности я аж обалдела. А потом обрадовалась и воодушевлённо сказала:

— А что ты хочешь?

Ох, лучше бы я как-то по-другому спросила. Но слово — не воробей, увы.

— Костюм твой хочу, — нагловато прищурилась Таисия, — тот, в котором ты на благотворительном мероприятии была в прошлый раз. Он на меня в самый раз будет. И по цвету к глазам подойдёт.

Скрепя сердце, я кивнула:

— Хорошо, договорились. Если ты «отбиваешь» у меня Алексея Петровича, я отдаю тебе тот костюм. Только смотри, Тайка, если он вернётся — я костюм обратно заберу.

— Не вернётся! — со сдержанным достоинством многозначительно ответила Таисия, — от меня ещё ни один ни ушёл.

Я не стала напоминать о Григории, да и, насколько мне было известно, Таисия уже побывала замужем. Но ведь это не имеет значения, правда? Главное, что Алексей Петрович будет пристроен в хорошие руки.

— Вот и ладненько! — подмигнула я ей и ушла к себе в кабинет делать отчёт по форме У-8.

Я уже доделывала предпоследний столбец отчёта и с надеждой поглядывала на часы в ожидании, когда уже конец рабочего дня, когда в дверь сперва дважды постучали, затем она распахнулась, и на пороге застыл, сияя улыбкой… Алексей Петрович! С огромным букетом гвоздик!!

Нет, это был «огромный букет» по меркам этого мира и этого времени, так-то там было чуть больше десятка тщедушных розовеньких гвоздичек, которые от такого положения дел явно находились в глубоком обмороке.

— Любаша! — от жара нежных чувств Алексея Петровича можно было прикуривать сигареты. — А мама говорит, что ты по приезду сразу на работу выйдешь. Я вчера тебя искал, и сегодня… А тебя не было. А ты что, с той квартиры переехала? И куда?

«— Ну, Тайка, ну зараза, фиг тебе, а не костюм!» — мрачно подумала я, а вслух сказала, нацепив вежливую улыбку:

— Алексей Петрович! Рада вас видеть! Я очень извиняюсь, я бы с удовольствием поболтала, но с отчётом не успеваю. Степан Фёдорович будет ругаться, если не сдам в срок.

— А это тебе! — гвоздичный веник перекочевал в мои руки.

— Ой, спасибо! — сказала я вежливо. — Какие милые цветы! Очень люблю такие вот… розовенькие…

— Я их на базаре у Акопа Гургеновича взял, — прихвастнул Алексей Петрович и заявил решительным голосом, — что ты не успеваешь с отчётом, Любаша? Какая форма?

— У-8, — пискнула я, пропустив мимо панибратское «Любаша».

— Уступи место профессионалам! — велел Алексей Петрович и решительно приступил к отчёту.

Ну а я что могу? Раз мужчина принял решение написать вместо меня отчёт У-8, то кто я такая, чтобы идти против судьбы?

— И ещё отчёт за квартал, — робко добавила я. — Тоже надо. Там тоже по формуле считать…

— Сейчас, сперва этот посчитаю, потом и тот! — наполненным энтузиазмом голосом заявил Алексей Петрович. — Не мешай, минут тридцать.

— Ага, — застенчиво сказала я, — пойду пока воды в вазу наберу, чтобы цветочки поставить…

— Иди! — позволил Алексей Петрович. — Я тебе сейчас быстренько всё доделаю, а вечером мы с тобой идём в ресторан! И это не обсуждается!

— Конечно-конечно! — сказала я, стараясь, чтобы скрип зубной эмали получился не сильно громким.

Алексей Петрович остался делать отчёты, а я схватила двухлитровую банку, заменяющую в моём кабинете служебную вазу, и отправилась к Таиске на разборку.

— Проморгала ты свой костюм, Таисия! — обличительно сказала я и злорадно добавила, — а, между прочим, в Нью-Йорке это самый писк моды! На Бродвее все только в таких и ходят.

— Почему это проморгала? — встревожилась Таисия, — мы же только что поспорили. Полчаса назад!

— А потому! Потому! Сейчас пресловутый Алексей Петрович сидит в моём кабинете. А меня отправил воды для букета набрать! — и я продемонстрировала пустую двухлитровую банку и ехидно добавила, — и в ресторан, между прочим, позвал.

— Блин, — расстроилась Таисия, — и что теперь делать? Костюм очень хочу. Я всегда о таком мечтала.

— Так действуй! — я вручила банку Таисии.

Та подскочила и ринулась в дверь.

— Куда⁈ Стой! — я еле успела её поймать, — погоди немного, пускай отчёт сперва доделает.

— Вот ты язва, Люба, — хихикнула Таисия и спросила уже более миролюбивым тоном, — хочешь чаю? У меня «хворост» есть, вечером мама нажарила. С сахарной пудрой.

— А давай! — обрадовалась я и села пить чай.

Когда прошло где-то минут тридцать пять и по моим прикидкам отчёт Алексей Петрович должен был уже закончить, я сказала Таиске:

— Ну и что мы теперь будем делать? Мне ведь уже пора возвращаться в кабинет. А там этот…

— Я придумала! — расплылась в улыбке Таисия, — ты, Люба, соглашайся на ресторан, а вместо тебя пойду я!

— И как это будет выглядеть? Детский сад какой-то, — поморщилась я и для аргументации покрутила пальцем у виска, мол, ты совсем тю-тю, что ли.

— А тебе не всё равно? — прищурилась Таисия, — ты не придёшь, он будет ждать, злиться. А тут раз — и я пришла такая вся красивая…

— Ну и что? Он тебя пошлёт нафиг и пойдёт ко мне с разборками, — отмахнулась я и едко заметила, — плохой у вас план, товарищ Штирлиц.

— Ты не дослушала! — указательный палец Таисии обличительно уставился на меня, — дослушай сперва!

— Я вся во внимании, — вздохнула я, размышляя, как отшить Алексея Петровича, но так, чтобы он не обиделся, ну или хотя бы не стал моим кровным врагом.

— Ну сама смотри! — начала по полочкам объяснять свою стратегию Таисия, — ты не придёшь, он психанёт, расстроится. А тут я приду. И скажу, вроде как случайно, что меня мой кавалер пригласил в ресторан и не пришёл. И даже всплакну от огорчения. Я присяду за стол и начну ему жаловаться на него, а он, соответственно — на тебя. Общие проблемы сближают. Я скажу, что не успела даже поужинать. Мы закажем еду, само собой и выпивку. Поедим, выпьем, потом я приглашу его на танец… Ну, а там уже дело техники…

— Таисия! Ты — гений! — восхищённо сказала я.

— А то! — со скромным достоинством улыбнулась Таисия. — А теперь иди и действуй, Люба! И готовь костюм!

Домой я летела, словно на крыльях. Сейчас увижу Ричарда. В том, что Пивоварову удалось его забрать, я даже не сомневалась.

А по дороге размышляла о проблемах, что навалились на меня за последнее время.

Итак, детей я благополучно вернула. Конечно, я понимаю, что это только начало, что ещё предстоит бой с отделом опеки и попечительства. Кроме того, предстоит выяснить, кто подал жалобу и в чём эта жалоба заключалась? А в том, что это был серьёзный сигнал, я даже не сомневалась, иначе даже этот Петров не отреагировал бы так жёстко. Прежде всего, я подозревала Ивановну. Но в жизни всякое бывает и сделать западлянку может даже человек, на которого вообще никогда бы и не подумаешь.

Кроме того, нужно съездить к Любашиному отцу в деревню. Успокоить старика, да заодно и кое-каких овощей-солений набрать, а то подъели уже хорошо так. Но тут опять сложный момент — выезжать мне за пределы Калинова нельзя. Подписка о невыезде. И вот как быть? А ехать надо, и то срочно. Он же волнуется, пожилой человек.

Но, наверное, самая большая на данный момент проблема — это убийство Всеволода Спиридоновича. Я на сто процентов уверена, что убийца — лучезарная Марина. Она к нему явно неравнодушна была, но он ею пренебрегал. А со мной проворачивал некоторые подпольные делишки. Как с тем письмом, на пример. И Марина вполне могла решить, что у нас романтические отношения. И подставить убийство старейшины «Союза истинных христиан» так, чтобы подозрение падало на меня. И здесь теперь самая большая проблема — как снять с себя подозрение в убийстве?

Ещё одна нерешённая проблема, а точнее их две — это Любашина сестра, беспутная Тамарка и её муж Владимир. Нужно прямо на этой неделе разузнать, как там у них дела. Когда я уезжала, Владимир был в коме, а Тамарка — в дурке.

Вдобавок, нужно срочно увидеться с Галкой, поблагодарить её и подарить презент. Молодец она, поддержала Любашиного отца в трудную минуту. А это дорогого стоит. Такие друзья на вес золота. А я уже второй день, как вернулась, а её всё ещё не поблагодарила даже. Свинство.

Также, нерешённой остается вопрос с Алексеем Петровичем. То, что Таисия решила его «отбить» взамен костюма — прекрасно, но вся эта суперстратегия может сорваться в любой момент. Поэтому на сто процентов быть уверенной нельзя.

Более того, меня сильно беспокоит секретарь Жириновского. Фамилия у него Петров. И тот плюгавенький тип, который детей моих в детдом отправил — тоже Петров. Совпадение? Или это один и тот же человек? Или я зря паникую и это однофамильцы? И вот как мне проверить?

И, кстати, этого Петрова, который из опеки, я точно где-то видела. Вопрос только — где? А ответ найти пока не могу.

С Жириновским тоже надо вопросы порешать. Я отправила ему перед отъездом письмо. Прошло уже почти четыре недели. Месяц, считай. И ни ответа, ни привета. Непонятно, как он отреагировал. Или письмо к нему не попало? Если да, то почему? Опять Петров? И что мне тогда делать? Писать новое письмо? Искать личной встречи? Ещё подождать? Вот как быть?

Дополнительно меня начинает напрягать поведение Пивоварова. Да, он мне помог, причём столько помог, сколько никто другой за обе мои жизни никогда не помогал. Вот это то и странно. Интересно, что ему от меня надо? В любовь и прочую романтическую чепуху я не верю. Стар он для этого. Во-вторых, никаких поводов он мне что-то такое заподозрить не давал. Тогда что? Что?

Но самая сложная и масштабная задача — это то, что к возвращению СССР я так и не продвинулась. Да, мы утопили США в дерьме, да, запустили туда долгоносиков. Но это ни о чём. Капля в море. А время, отпущенное мне, идёт. И мои внучата могут так и остаться без отца…

Я так задумалась, что вместо того, чтобы пойти домой, к детям, автоматически свернула на улицу Комсомольскую. И очнулась только, когда поняла, что стою я у подъезда дома четыре.

Невзирая на погоду, мои соседки, старушки-веселушки, стойко несли боевое дежурство.

— О! Да это же Любаша! — всплеснула руками пухленькая Клавдия Тимофеевна.

— И то правда, — удивилась её напарница по дежурствах на лавочке, суетливая Варвара Сидоровна. — А ты откуда это взялась, Любка?

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась я, — да вот мимо шла, дай думаю, зайду, гляну, как там мои квартиранты…

— О! — картинно закатила глаза Клавдия Тимофеевна, и для дополнительного веса своим словам, удручённо покачала головой.

— Что, квартиру мою разнесли? — не поняла я.

— Лучше бы разнесли! — хохотнула Клавдия Тимофеевна, — так-то там всё в порядке, не беспокойся. Моя невестка недавно заходила туда, счётчик проверяла, она сейчас РЭСе работает и квартиры все обходит.

— Так, а что тогда?

— А это ты у Ивановны спроси! — хохотнула Варвара Сидоровна.

Клавдия Тимофеевна подхватила смех тоже. Они переглянулись между собой, продолжая смеяться.

— Да я лучше у квартирантов моих спрошу, — отмахнулась я.

— А их ещё с учёбы нету, — светским тоном сказала Варвара Сидоровна и добавила, с важным видом, — у них же сегодня пять пар и последней лабораторка по физике, там прогулять никак невозможно, препод сильно злой, так что раньше восьми вечера они не придут.

— Иначе зачёт автоматом не будет, — многозначительно добавила Клавдия Тимофеевна и посмотрела на Варвару Сидоровну с демонстративным превосходством.

Та фыркнула и надулась.

— Ясно, поняла, — пробормотала я, а сама восхитилась знаниями старушек.

Во, блин, Штирлицы какие!

А дома был Ричард.

Я тихо вошла в квартиру и услышала, что они все втроём собрались на кухне и как Белка спрашивает:

— А какая она, мама?

И Анжелика ей отвечает:

— Красивая, богатая, чужая…

Глава 22

Мы все дружно сидели сейчас на кухне. Уютно потрескивали две тоненькие свечи: свет опять отключили, но квартира уже была нами обжита, звучали детские голоса, смех, пол был чисто вымыт, а кухню заполнили вкусные запахи, — поэтому дом наш был очень даже уютный и милый. Более того, именно отсветы язычков пламени на стенах придавали обстановке некую таинственную загадочность, словно в сказочном домике.

— И как там было, в детдоме? — спросила я у Ричарда.

— Ой, даже вспоминать не хочу, — нахмурился он и раздражённо макнул оладушку в варенье из крыжовника.

Я смотрела на него, как он исхудал и вытянулся, на притихшую Белку, которая счастливыми глазами наблюдала за всеми нами, и мне было сейчас очень хорошо и спокойно.

— Но хоть кормили нормально? — продолжала беспокоиться я и повернула тарелку с оладушками так, чтобы они были к нему поближе.

— Да какое там нормально! — возмущённо ответил Ричард и от досады запихнул в рот всю оладушку целиком.

Он сделал паузу, пытаясь быстро прожевать. Могучим усилием воли проглотив всё целиком, торопливо продолжил жаловаться:

— Там же и борщ, и каша — всё без мяса! И не вкусно, ужас. А на завтрак только манку дают. С комками! И какао без сахара, зато с плёнками!

— Бэ-э-э-э! — скривилась Изабелла. Как и Ричард, манку и какао она тоже ненавидела всем своим детским сердцем.

— А как же ты выживал там, бедняжка ты моя? — жалостливо спросила я.

— А там рядом магазинчик был, продуктовый, — смущённо сказал Ричард, — и там кисель продавался, такой, ну ты знаешь… в брикетиках, клубничный. У меня было немного денег, помнишь, мама Люба, я у тебя на видеофильмы просил?

Я кивнула, мол, да, было такое.

— Так вот я их потратить тогда не успел. Мы с Федькой через забор в саду перелезали и туда в магазин бегали.

— А где же ты этот кисель готовил? — удивилась я. — Вряд ли вас на кухню пускали…

— Да зачем готовить? Я и так грыз…

У меня аж сердце сжалось. Бедный ребёнок!

— Бери ещё оладушки, — я сердобольно пододвинула тарелку поближе к Ричарду.

Вот уж кто был ценитель моей стряпни. Анжелика начала соблюдать фигуру, Изабелла была едок ещё тот, зато растущий организм Ричарда сметал всё подряд. Да уж, несладко ему пришлось в детдоме.

— Анжелика, а почему ты маму не сфотографировала? — вдруг ни с того, ни с сего брякнула Белка.

Ричард чуть чаем не поперхнулся. Но тоже вопросительно посмотрел на старшую сестру.

Та вспыхнула и покраснела:

— Не получилось… — стараясь не встречаться взглядом с глазами Белки, промямлила она.

— Ну да, ты-то с мамой встретилась, а вон Белка её даже никогда в жизни и не видела! — упрекнул её Ричард и отодвинул от себя опустевшую тарелку из-под оладушек.

Анжелика не нашлась что и сказать — упрёк был, как говорится, в точку.

Я срочно пришла на выручку:

— Мы планировали, Ричард. Конечно же, планировали. Но ты ведь помнишь про экологическую катастрофу в городе, когда канализацию там прорвало? И вашей маме пришлось срочно эвакуироваться, иначе единственную дорогу по дамбе перекрыли бы. Там мощный катаклизм случился, — отмазала мать-кукушку я (какая эта мать не есть, но она их родила и авторитет в глазах детей ронять непедагогично, пусть сами, как подрастут, делают выводы).

Мы обсуждали это ещё долго, затем девчонки, шушукаясь и хихикая, ушли к себе в комнату, а на кухне остались мы с Ричардом. И тут к нам пришел Пивоваров.

«На ловца и зверь бежит», — подумала я, а вслух сказала:

— Хорошо, что вы пришли, Пётр Кузьмич!

— Да, про блинчики я помню, — с не тонким намёком усмехнулся старый юрист.

— Эммм… — замялась я и посмотрела на пустую тарелку, — я утром оладушек нажарила, но ребята вот всё смели. Для блинчиков и оладушек ни молока, ни кефира нету, а магазины уже закрылись. Но я сейчас вареничков сделаю. Будете варенички, Пётр Кузьмич? Хотите с картошкой и капустой? Или даже с вишней⁈ Точно, есть у меня в заначке баночка замечательной вишни, без косточек, как раз для вареников самое то будет…

— Да погоди ты, Любовь Васильевна! Не мельтеши! — покачал головой Пивоваров, — если ужином накормишь — не откажусь. Уж больно мне твоя стряпня нравится. А с варениками заморачиваться не надо, я так-то ненадолго пришел. Только поговорить и пойду. Дел много.

И он выразительно покосился на Ричарда, который сидел, как обожравшийся бурундук, и меланхолично помешивал ложечкой сахар в чашке.

— Ричард, иди к себе в комнату, — попросила я, — чай с собой забирай, там допьёшь. Нам с Петром Кузьмичом поговорить нужно.

— Вечно у вас, взрослых, какие-то секреты, — лениво проворчал Ричард, зевнул, забрал чашку с чаем и ушел.

Мы остались вдвоём. Я прикрыла дверь на кухню, чтобы не было слышно. А чтобы дверь закрылась плотно, подложила между ручкой и косяком тряпочку.

— Вот так, теперь можно и посекретничать, — улыбнулась я Пивоварову и прикрутила конфорку под супом на плите. — Суп будет готов минут через двадцать.

— Вот и ладненько, — расцвёл улыбкой Пивоваров, — как раз успеем всё обсудить.

— О чём вы хотели поговорить? — спросила я и поставила перед ним пока чашку с чаем.

— Тебя уже в участок вызывали? — вопросом на вопрос ответил юрист, принимая чай.

— Нет ещё, — моя улыбка сразу погасла. Я гнала от себя все эти проблемы, но на самом деле они ведь никуда не ушли.

— В общем смотри, Люба, — начал Пивоваров, отхлебнул чаю, закрыл от удовольствия глаза, затем открыл и пристально посмотрел на меня, — тебя завтра или, скорей всего, послезавтра туда вызовут.

— Откуда вы знаете? — удивилась я.

— Не перебивай! — рассердился Пивоваров, — ну вот что у вас, у баб, за привычка⁈ Я ещё не договорил, а вы сразу тыщу вопросов задаёте? Я старый человек, мне мысль потерять — раз плюнуть. Так о чём я говорил, кстати?

— Что меня завтра или послезавтра вызовут, — прилежно напомнила я.

— А, да, точно, — рассеянно кивнул Пивоваров, — так вот, Люба, о наших похождениях в Америке не вздумай ничего рассказывать. Поняла?

— Я и не собиралась, — развела руками я.

— По всей видимости, Всеволода грохнул Ростислав, — тихим свистящим шепотом сообщил мне Пивоваров.

— Да вы что? — от неожиданности я чуть не села на стул. — Откуда вы знаете?

— Мне нужные люди шепнули, — многозначительно усмехнулся Пивоваров и опять отхлебнул чай.

— Сеня Иванов, да? — сразу же догадалась я.

— Сеня — хороший парень. Толк из него будет, — похвалил ученика Пивоваров, — но он ещё молодой и такого уровня доступа у него нет. Бери выше.

Выше я никого больше не знала, поэтому и строить предположения не могла, просто с загадочным видом покивала и всё.

— И, кстати, ты в курсе, кто на тебя ещё указал, что ты убийца? — с еще более загадочным видом задал вопрос Пивоваров. — Ну, кроме Марины?

На плите зашипел суп, крышка запрыгала, и я бросилась спасать ужин. Поэтому с ответом замешкалась.

— Ну, ладно. Сам скажу, — так и не дождавшись моего ответа, заявил Пивоваров. — Валентина Анатольевна, которая с тобой в Нефтеюганск ездила!

— Не может быть, — вытаращилась я, и крышка чуть не выскользнула из моих рук, я еле успела удержать, — мы же с нею по нормальному ладили!

— Ну, это ты так считаешь. А она, видимо, чем-то обижена на тебя была, — развёл руками Пивоваров.

У меня аж настроение упало. Хорошо, что суп я до этого посолила. Так что просто выключила и всё. Иначе быть бы беде.

— Сейчас пару минут суп настоится и сразу будем ужинать, — сообщила я упавшим голосом, хотя мысли витали в облаках.

— Да не расстраивайся ты так, — попытался успокоить меня Пивоваров, — в жизни оно не всегда так бывает, как хочется.

— Если бы Марина или Ростислав — я бы ещё поняла, — обиженно пожаловалась я, — а с Валентиной Анатольевной врагами мы ведь никогда и не были. Да, небольшие разногласия бывали, но не настолько, чтобы человека под тюрьму подводить.

И тяжко вздохнула, и продолжила:

— Послушайте, Пётр Кузьмич, но тот милиционер сказал, что это Марина на меня настучала. Как же так? Они сговорились?

— Марина просто подтвердила, а основные показания всё-таки дала Валентина Анатольевна, — объяснил юрист.

— И что теперь? — устало спросила я, руки ощутимо подрагивали.

— Драч убит, Ростислава посадят. Но у него связи, так что ему немного дадут, потом переведут в поселение и через года полтора выпустят по амнистии или за хорошее поведение. Но сюда он уже однозначно не вернется.

— А кто будет у нас старейшиной? — спросила я.

Я говорю «у нас», хотя на самом деле я уже давно для себя решила, что пора уходить из «Союза истинных христиан». Всё, что я планировала заполучить с помощью этой организации, я уже получила. Но не надо думать обо мне плохо, что я, мол, использовала их для своих интересов. Во-первых, я вложила туда гораздо больше, одних благотворительных мероприятий столько организовала и провела. А во-вторых, я стараюсь, конечно, чтобы вернуть Пашку внукам (да и просто хочу, чтобы он жил), но главный результат — возвращение СССР, он же будет для всех людей. И сколько народу останется живыми, не будет всех этих конфликтов и войн.

Так что цель моя благородна. А уж добиваюсь я этой цели, как умею.

— Из другого города пришлют, — вздохнул Пивоваров и вдруг сказал, — вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

— О чём? — не поняла я.

— Придёт новый человек, непонятно какие он правила заведёт, может, там так спокойно и комфортно больше не будет.

— Может быть, — равнодушно пожала плечами я.

— Тебя разве это не беспокоит? — удивился Пивоваров.

— Да не особо, — опять пожала плечами я и, чтобы завершить не очень приятный разговор, быстро сказала, — сейчас я детей позову и будем ужинать.

— Да погоди ты! — немного резче, чем обычно, сказал Пивоваров.

Я послушно села за стол обратно и с готовностью уставилась на юриста, мол, излагай, я внимательно слушаю.

— Вот ты сказала, что отблагодарить меня хочешь… — смущённо крякнул Пивоваров и густо покраснел.

Я внутренне дёрнулась: так вот для чего всё это вступление было! Интересно, что он от меня хочет? Моя вера в человечество прямо на глазах таяла, становилась всё меньше и меньше.

— Да, конечно, — вежливо сказала я, демонстрируя готовность отблагодарить столь хорошего человека, хоть сейчас.

— Так вот… — сказал Пивоваров и сделал большую паузу. Говорить ему об этом было явно неудобно, но тем не менее сказать ему хотелось.

— Ой, да говорите уже! — не выдержала я, — сейчас дети прибегут, и не поговорим нормально.

— Угу… да… — пробормотал Пивоваров, и вдруг заявил, — Люба, буду тебя просить теперь я.

— Что? — моё настроение стремительно падало вниз, но старый юрист этого, казалось, не замечал.

— Я хочу стать старейшиной «Союза истинных христиан», — сказал Пивоваров и внимательно посмотрел на меня.

— Ну… хорошее желание… и главное — благородное, — дипломатично ответила я.

Пивоваров согласно кивнул и вдруг брякнул:

— И я прошу тебя, Любовь Васильевна, помоги мне с этим!

Я чуть не упала.

Мы проговорили долго. Уже дважды на кухню заглядывали Ричард и Белка. А мы всё говорили и говорили, обсуждали, отметали варианты и предлагали новые версии плана заново.

Наконец, на кухню зашла Анжелика и строго заявила:

— Детям уже пора спать. Можно, они поедят, а вы потом договорите? Или вы можете уступить нам кухню, а сами переходите в комнату. В любую.

— Ой! — покраснела я и принялась накрывать на стол…

Пивоваров уходил, когда дети давно уже спали, а свечи догорели и пришлось менять их на другие.

На пороге он обернулся и устало спросил:

— И что теперь с нашей борьбой будет? Неужели всё это закончилось, мы прилетели обратно, и придётся вернуться к скучной унылой жизни? Влачить жалкое существование обывателей?

— Зачем вы так говорите? — пожала плечами я.

— А как? Всё уже закончилось. Страница перевёрнута.

— Не соглашусь, Пётр Кузьмич, — сказала я и коварно усмехнулась, — есть же ещё Великобритания, Германия… Почему бы не удобрить и их земли?

Утром опять выключили свет. В моём родном ЖЭКе, как обычно в таких случаях, все «разъехались на дальние участки со срочной проверкой».

Решила не отрываться от коллектива и я. Сдала подготовленный со вчера отчёт Щетинину и сразу же заглянула в кадры. Таисии там не оказалось: сегодня дежурить была очередь у другой кадровички.

А жаль, очень уж мне было любопытно, чем закончилась история Таисии по «отбиванию» у меня Алексея Петровича. Причём мне было так любопытно, что, если бы не опасение столкнуться с ним у неё дома, я бы сейчас же направилась прямо к ней в гости, чтобы всё разузнать.

Записавшись в журнале и перекинувшись парой слов с кадровичкой, я со спокойной совестью прямиком отправилась в «Дом молитв».

В Доме молитв было непривычно тихо. Нет, я понимаю, что люди на работе, и что свет отключили сегодня опять на весь день. Но всё равно здесь всегда кто-нибудь да был. То сестра Инна возилась со своими растениями на клумбе, или с рассадой. То молодёжь разучивали какую-то библейскую сценку и репетировала в одной из комнат. Какие-то хозяйственные дела, организационная суета, да и так, просто поболтать, — но люди всегда здесь были.

Но не сегодня.

Хотя само здание было открыто.

Я вошла внутрь и ходила в одиночестве по тёмным, гулким коридорам.

— Есть здесь кто? — уже в который раз воскликнула я.

Помещения были пусты.

Ну ладно, не больно то и хотелось. Я свою миссию выполнила и совесть моя чиста.

С этой мыслью я развернулась, чтобы идти обратно, как вдруг из бокового коридора прямо навстречу мне вышла лучезарная Марина.

Увидев меня, она аж дёрнулась и ошалело уставилась на меня:

— Ты! — злобно прошипела она.

— Что я? — спросила я и решила брать быка за рога и не тянуть больше с разборкой, — у тебя какие-то претензии, Марина? Мне сказали, что ты свидетельствовала против меня.

— Это из-за тебя Всеволод погиб! — фыркнула она.

— Ты совсем дура? — рассердилась я, — если его грохнул Ростислав, то причём тут я? Они власть не поделили, а ты взяла и меня приплела! У тебя с мозгами всё в порядке?

— Но ведь ты последняя возле него крутилась! — прорычала Марина, всю её лучезарность, как рукой сняло, черты лица исказились, и она стала похожа на медузу горгону.

— И что тебе это дало? — проигнорировала её наезд я, — ну слила ты на меня дезу. Менты проверили и всё равно нашли крайнего. А ты как была полным нолём и ничтожеством, так и осталась.

— Ты дрянь! Ты крутила с ним любовь! — Марина уже кричала во весь голос.

Да, я бы могла объяснить ей правду, рассказать, что ничего у нас с ним не было, что такие мужчины не в моём вкусе, но не стала. Чисто из вредности не стала. Раз ты, сучка, на меня так подло возвела напраслину, мечтая посадить в тюрьму — мучайся теперь с этим всю жизнь.

Поэтому слух я сказала, даже не пытаясь замаскировать злорадство:

— Ой, Марина, даже если бы я ему не нравилась, то у тебя всё равно шансов никаких не было. Посмотри на себя, мало того, что природа особо не наградила тебя ни красотой, ни привлекательностью, так ты ещё за собой следить совсем не умеешь. Вряд ли у тебя с такой внешностью был хоть малейший шанс привлечь его внимание.

Глаза Марины расширились от этих слов, губы задрожали. А я развернулась и со спокойной совестью пошла домой.

Ну а что — сделал гадость — на сердце радость. А Марина пусть лучше краситься научится, больше толку будет, чем все эти интриги проворачивать и мстить придуманным соперницам. Вкладываться всегда прежде всего в себя надо, тогда и соперниц никаких не будет!

Я шла по улице и на моих губах змеилась удовлетворённая улыбка.

С Галкой мы встретились на её новой работе. Насколько я знала, сейчас она работала администратором в частной парикмахерской, сидела на «ресепшне».

Я вошла в неприметное приземистое здание. Здесь было темно и пахло краской для волос. Какой-то местечковый «бизнесмен» замахнулся на салон красоты, а так как он его в глаза никогда не видел, то и сделал всё по своему разумению.

И сейчас «салон красоты» представлял собой нечто среднее между нарядным сельским клубом и советской парикмахерской. Хотя стены были выкрашены в красный цвет, а на стенах были поддельные барельефы Нефертити, Клеопатры, бога Ра и еще кого-то вроде как египетского, но тем не менее ощущение сельского клуба не покидало меня все то, время, что я там была.

Так как свет во всём Калинове выключили, то соответственно народу в салоне не было. Там лишь одиноко сидела Галка и апатично перелистывала старый, изрядно потрёпанный журнал «Бурда моден».

— Галочка! — радостно воскликнула я, лишь только вошла внутрь.

— Ой, Любаня! — подскочила она и бросилась меня обнимать.

Покончив с приветствиями, она тревожно спросила:

— Что-то про детей выяснила? Шанс их вернуть есть? Отец твой места себе не находил! Он так переживал, прямо ужас!

— Да, спасибо тебе, — от души поблагодарила её я, — дети уже дома. И спасибо, Галюня, что поддержала моего старика!

— Да чего там, — смущённо отмахнулась Галка, как от чего-то совсем несущественного, — любой бы так поступил…

— Сколько я тебе за международный звонок должна, Галя? — спросила я, но Галка категорически отказалась брать от меня хоть копейку, мол, с каждым может случиться беда.

— А вот это я тебе из Америки привезла, — я вытащила из сумки и протянула ей свёрток.

— Ой, что это? — моментально заинтересовалась та.

— Открой и сама увидишь.

Галка, словно маленький ребёнок, принялась раскрывать упаковку. Что примечательно, она, как и остальные, старалась не повредить, не измять пёструю бумагу, в которую был завёрнут подарок.

— Ой, какая прелесть! — Галка вытащила люрексовую сжатую кофточку ярко-малинового цвета и приложила к себе. — С ума сойти!

Как на мой взгляд, то лучше старая добрая классика. Но, зная предпочтения Галины (та ещё сорока), я во всём положилась на вкус Анжелики и не прогадала.

И сейчас Галя рассматривала яркую кофточку, на груди которой сиял огромный, не менее пёстрый принт с Элвисом Пресли.

— Это чудо, Любаня! — восхищённо выдохнула она.

— Это ещё не всё, — сказала я и вытащила из сумки пластмассовые клипсы (точно такие же, как были на той певице из Кафедрального собора в Нью-Йорке, что пела псалмы, только ярко-голубого цвета). — Вот, примеряй.

— Это тоже мне? — от лучистого взгляда Галины, казалось, можно было зажигать звёзды. — Спасибо тебе, Любочка! Ох и спасибо!

Когда восторги и благодарности немного улеглись, мы ещё поболтали с Галей о том, о сём, и она вдруг возьми да брякни:

— Слушай, как хорошо, что ты меня вкладывать все деньги в «Хопёр-Инвест» отговорила тогда, помнишь?

Я кивнула.

— Ты представляешь, мамина подруга, тётя Люся, всё туда до копейки вложила, а они гараж продали и ещё у зятя её накопления были. И в результате им денег вообще не дали!

— Прям вообще ни копейки? — уточнила я.

— Ни копейки, прикинь! Там даже конторы той больше нету! Ты представляешь⁈

Я представляла.

— И никто ничего не знает! И таких, как тётя Люся, там куча народу была! Всех обманули! На много-много тыщ! — глаза Галки горели сдерживаемым негодованием пополам с восторгом, что она сама не попалась на удочку к мошенникам. — И вот откуда ты всё это знала⁈

— Да всё просто, здесь нужно иметь чутьё, — дипломатично сказала я (ну не буду же я ей рассказывать правду).

— Вот ты умная, Любка! — с восхищением сказала галка. — Не зря тебя аж с секретариата от самого Жириновского искали.

Глава 23

На работу я сегодня пришла в рассеянном состоянии. Давила гадская кучка проблем, которая навалилась на меня сразу, и которую нужно было решать. Но вот в чём парадокс: чем больше я эти проблемы решала, тем больше образовывалось новых. Это напоминало легендарный бой Геракла с Медузой Горгоной. Когда на месте отрубленной головы появлялось несколько новых. Только вот у Геракла проблем явно было меньше.

В отделе кадров сидела Таиска. Сегодня она была при полном параде: в атласной лиловой блузке с огромным бантом на шее, сидела и пила чай с пироженками «Картошка». На лице у неё блуждала мечтательная улыбка. Она была похожа на объевшегося сметаной довольного кота.

— Ну что там? — аж подпрыгивала от нетерпения я. — Как всё прошло? Рассказывай!

— Готовь костюм! — хихикнула Таисия и с еле сдерживаемым триумфом посмотрела на меня.

— У тебя получилось? — ахнула я.

— А то! — с важным видом заявила Таисия и с усмешкой добавила, — у меня не просто получилось, Люба! В пятницу мы с Алёшей идём знакомиться с его мамой!

— Вот это да! — восхитилась я. — Быстро как ты его!

— Так что завтра приноси костюм. Пойду знакомиться к его маме в новом костюме. Мне кажется, это будет очень даже символично.

— Э, нет, — покачала головой я, — знакомство с мамой — это ещё ничего не значит. Вот когда вы перестанете скрывать свои отношения от коллектива и подадите заявление в ЗАГС, я сразу же принесу костюм.

Таисия надулась, но спорить со мной не стала, ведь в моих словах был резон.

Свет опять на весь день выключили. Я заметила, что чем дальше, тем больше стали нарушать график и всё длиннее стали периоды без электричества. Поэтому мы все опять разошлись по домам, кроме дежурных. Вот большой плюс в это смутное время был в том, что почти никто в бюджетных структурах нормально не работал, контроля практически не было, а там, где работали, то больше занимались тем, чтобы набить свои карманы.

Отметившись на работе и поболтав с Таисией, я прямиком отправилась в больницу. Нужно было разузнать о Любашиных непутёвых родственниках.

Больница встретила меня суетой и ядрёным запахом хлорки пополам с чем-то нашатырным. Аж глаза заслезились. Что это у них за дезинфекция такая убойная? Борются с эпидемией или грядёт проверка «сверху»?

Стараясь не дышать слишком уж глубоко, я осмотрелась. Вот уж где рабочий день был в самом разгаре. Более того, в коридорах свет был, правда тусклый. Я сперва даже не поняла, в чём тут дело, но потом сообразила, что в больнице ведь работает автономный генератор. Ну, всё правильно, а иначе как они операции проводят?

Я торопливо прошла по знакомым холодным сумрачным коридорам и вышла к отделению, где держали Тамаркиного мужа, Владимира.

— Как он? — спросила я усталого врача в застиранном белом халате с подозрительным пятном на рукаве.

— В коме, — хмуро ответил тот и, чуть помявшись, добавил, — Любовь Васильевна, я хотел с вами обсудить проблему… эммм… так сказать этического характера…

— Слушаю, — кивнула я, уже догадываясь в принципе, к чему он ведёт.

— Понимаете, мы не можем бесконечно держать его на аппарате искусственного дыхания. Подержим его ещё две с половиной недели, а дальше вам нужно будет принимать решение — отключать его и продолжать держать дальше. Если дальше, то нужно оплачивать всё из своего кармана. У государства нет столько денег.

— А есть надежда, что он придёт в себя? — прямо спросила я.

— Надежда всегда есть, — хмуро ответил врач, избегая смотреть мне в глаза.

— А если честно? — упрямо не сдавалась я.

— Если честно, то скажу так: две трети его головного мозга уже отмерло. Мы поддерживаем его на искусственных аппаратах. Он даже дышать сам не может. Кормим мы его внутривенно. И даже если он чудом придёт в себя, ему придётся заново учиться разговаривать, есть ложкой, ходить на горшок и так далее. Да и то, не факт, что он сможет осознать себя, и тем более вернуться к нормальной полноценной жизни. Максимум — будет, как пятилетний ребёнок.

Я зависла. Я, конечно, человек жалостливый, но обслуживать лет двадцать-тридцать абсолютно чужого человека в состоянии полного овоща, который будет пускать слюни и ходить под себя — не знаю. Но и дать отмашку, считай на убийство — я тоже не готова.

И вот как быть?

— Так что вы решили? — спросил врач.

— Сами понимаете, такое решение принимать единолично я не имею права, — дипломатично ответила я, поморщившись, — вот вы говорите, что две с половиной недели ещё есть?

— Именно так, — подтвердил врач.

— Думаю, за это время мы примем решение на семейном совете, и я вам сообщу.

— Только не затягивайте! — велел врач.

Кажется, он мне не верил. Хотя, с другой стороны, он был опытным в таких делах и знал, чем обычно все такие истории заканчиваются.

После посещения Владимира (ну как посещения, его я лично так и не увидела, но хоть с врачом встретилась и его состояние узнала), я отправилась к Любашиной сестре, непутёвой Тамарке.

Она находилась в другом отделении, в полностью изолированном корпусе. Насколько я понимаю, в Калиновской больнице был типа интернат в неврологическом отделении (где держали Белку) и что-то подобное в психиатрии, где была сейчас Тамара.

Если по поводу Владимира у меня ещё были какие-то сомнения, то вот Тамарку забирать из больницы я не желала прям категорически. Поэтому шла к врачу, настроенная решительно и неумолимо.

Очевидно, нужно было выдержать нешуточную борьбу, чтобы её не вернули мне на руки. Держать больного на голову человека рядом с несовершеннолетними детьми я не собиралась.

Она и раньше, когда кукухой не так поехала, исполняла — то дом у отца обманом продаст, то с какими-то рецидивистами в запой уйдёт. Нет, нафиг мне дома такое счастье.

И, кстати, моя совесть меня совершенно не мучила из-за того, что я с детьми проживаю на её жилплощади.

По дороге к Тамаркиному боксу, я свернула не туда и наткнулась на столовую. Как ни странно, здесь ароматы еды были очень даже ничего.

Заинтригованная, я заглянула — это была столовка для врачей и других медработников. Длинная очередь в белых халатах и синих костюмах с подносами была тому подтверждением.

Я взяла поднос и пристроилась за каким-то пузатым дядькой в белом халате.

Выбор здесь был очень даже ничего, порции просто огромные и цены совсем не кусались.

Вот и чудненько.

Я с удовольствием взяла порцию горохового супа с сухариками и укропом, картофельного пюре с подливой и большой котлетой, салат из кислой капусты, стакан компота и сахарную булочку.

Когда подошла моя очередь платить, кассирша, корпулентная бабища, с подозрением посмотрела на меня:

— Вы разве медработник? — мрачно спросила она и перевела красноречивый взгляд на мой груженный едой поднос.

Мужик, что стоял впереди меня и уже собрался уходить, аж обернулся.

— Не совсем, — ответила я, краснея, — уборщица я.

И, когда мужик ушел искать столик, я, понизив голос до шепота, наклонилась ближе к кассирше и зачем-то добавила:

— В морге.

Лицо кассирши вытянулось, и она торопливо посчитала мне сумму.

Я оплатила, взяла поднос и отправилась искать свободный столик. Но, так как народу сейчас обедало много, то сделать это было непросто.

— Здесь есть свободное место! — тот пузатый дядькой в белом халате, который стоял впереди меня, кивнул на свободное место за двухместным столиком.

— Спасибо, — поблагодарила я и пристроилась напротив.

— А вы в каком отделе работаете? — внезапно спросил он.

Я напряглась. Мою шутку про морг он не слышал. Если сейчас скажу, к примеру, в хирургическом, то вполне вероятно, что он там тоже работает и сразу уличит меня во вранье. Нет, я не думаю, что у меня отберут поднос с едой и выгонят из столовой, но всё равно это будет неприятно. А если скажу правду, то опять же будет стыдновато, что соврала кассирше.

Поэтому я ответила обтекаемо:

— Обслуживаю регистратуру и приёмное отделение. И ещё обе лестницы.

Ну, а что, там всегда такой бардак, такое движение, столько за день народу, что ничего непонятно. Пусть пойдёт проверит.

— Но там же такой бардак всегда, — покачал головой врач и пододвинул к себе второе (с первым он уже покончил).

— Ну это да, — кивнула я и приступила к супу.

Очень вкусно, кстати. Как правило, больничная еда всегда так себе. Точнее её есть невозможно, разве что с голодухи. А тут прямо домашняя еда, да ещё и повар не криворукий.

Пока я отдавала должное мастерству повара, мужик брякнул:

— Переходите лучше ко мне в отделение. У меня и площадь меньше и премиальные я всегда плачу своим людям. Выбиваю от спонсоров.

Я чуть супом не подавилась.

— А какое у вас отделение? — промямлила я, стараясь не закашляться.

— Психиатрическое, — сказал он и взял стакан с компотом.

Я аж зависла. Получается, это там, где Тамарка и куда я сейчас пойду. Поела, блин, супчика.

— Спасибо! — тем не менее с радостным лицом улыбнулась я, — я обязательно подумаю над вашим предложением.

— Да что тут думать⁈ — возмутился врач, — у меня, если что и подмену взять можно. И дополнительные возможности для подработки есть. Соглашайтесь!

— Я сейчас пойду туда, к вам, — сделала простодушный вид я, — у меня там сестра содержится. Проведать надо. И заодно посмотрю, что за площади там у вас.

— А кто сестра у вас? — спросил мужик, — я всех своих пациентов знаю.

Я назвала имя-фамилия Тамарки.

— А-а-а-а… — протянул мужик и поморщился, — сложный случай.

— В смысле? — напряглась я.

— Да там целый букет, — вздохнул он, — и психозы, и неврозы, и компульсивное расстройство личности…

— То есть ей в ближайшее время оттуда выйти не получится? — спросила я.

— Да там сложная шизофрения и всё усугубляется, — вздохнул врач и сочувственно посмотрел на меня, — тем более советую подумать. Будете заодно поближе к сестре. Сможете её постоянно видеть.

— Вы правы, сказала я, поднимаясь из-за стола (булочку есть не стала, прихватила с собой), — пойду поговорю со своим руководством. Я вам сообщу.

И поспешно ретировалась из столовки.

Нужно ли говорить, что идти в отделение к Тамарке смысла уже не было.

Поэтому я отправилась прямиком в опеку.

Мне не только нужно было порешать вопросы о детях, но, к тому же, я очень надеялась увидеть там Петрова. Во-первых, тогда мне не удалось с ним перекинуться даже словом. А я очень хотела выяснить, что же такого понаписали на меня в той жалобе, что он изъял у меня детей, даже не дожидаясь моего присутствия?

Кроме того, нужно проверить — не ошиблась ли я, и действительно ли он тот, о ком я думаю? Что-то всё слишком часто вертится вокруг этой фамилии.

И опять я промахнулась. Совершенно забыла, что раз свет по всему городу отключили, значит и сотрудников в роно нет.

Зато наткнулась на давешнюю бабку.

При виде меня, её перекосило, поэтому я постаралась ретироваться. А то ещё инсульт старушку разобьёт, и я виновата буду.

Ну ладно, я отошла подальше, вытащила из сумки и раскрыла мой блокнотик.

Итак, детей я вернула, но окончательно вопрос с отделом опеки и попечительства ещё не решен. Схожу завтра.

Дальше, по поводу родственничков, Владимира и Тамарки, я задачу, можно сказать решила. Хотя по Владимиру нужно дать ответ через две с половиной недели. Я это тоже отметила.

Убийцу Всеволода нашли. Значит, вычёркиваю. В ближайшее время, как сказал Пивоваров, меня на допрос вызовут. Здесь, главное не спалиться и подумать, стоит ли говорить о том письме от Гитлера. Я отметила в блокнотике жирным восклицательным знаком. Ещё хорошенько всё обдумаю.

С Галей тоже встретилась. Вычёркиваю.

И что получается?

Я скривилась. Что-то список задач никак не уменьшается.

Первое, начать помогать Пивоварову. Я ему должна как земля колхозам. Ну, или как там оно правильно звучит, не помню уже.

Второе. Довести дело до победного финала с опекой. Потом разобраться с Петровым. Съездить к Любашиному отцу (но это после допроса, если они с меня подписку о невыезде снимут). Попасть к Жириновскому.

Я схватилась за голову.

Нет, так я никогда ничего не выполню.

Я взглянула на часы. Время уходило неумолимо. А я смотрела на исписанные страницы блокнотика и не знала, за что хвататься.

Как же оно меня задолбало всё! Как же хочется куда-нибудь туда, где пальмы, море, много солнца и нет всех этих проблем.

Ветер влажно пахнул мне в лицо. Я поёжилась от холода и оглянулась.

Блин. Совсем я зарапортовалась — стою посреди улицы и пялюсь в блокнот, а толпа людей обтекает меня со всех сторон. Как ещё только сумку не вырвали⁈

Это напомнило мне мой первый день, когда я шла себе в своём мире в «Пятёрочку», а попала вдруг сюда. И тогда я тоже стояла в нерешительности и не знала, что и делать. И также равнодушная толпа обтекала меня со всех сторон.

Как оказалось, я остановилась прямо рядом с телеграфом.

Телеграф! А ведь это идея!

Насколько я знаю, у нас, в Калинове, свет на телеграфе всегда был. То ли там не отключали (стратегический объект), то ли у них была своя автономная система.

Как было ни было, я зашла внутрь.

Возможно, из-за того, что весь Калинов сегодня был в темноте, народ вместо работы потянулся сюда, решать свои проблемы. Очередь была довольно внушительная.

Тем не менее, я заняла очередь, отстояла и заказала переговоры в областной центр. Уже стала доступна новая функция — цифровой звонок, когда человек сам набирает код. Но для этого нужно было иметь стационарный телефон. А у меня не было.

Поэтому вот так. По старинке будем, через телеграф.

Когда меня вызвали к свободной кабинке, я торопливо скользнула внутрь и стала ждать, затаив дыхание.

Длинные гудки, казалось, никогда не закончатся.

Но, наконец, на той стороне провода взяли трубку.

— Секретариат… ЛДПР, — официальным тоном ответил холодный голос, сквозь треск в трубке.

— Скажите, пожалуйста, есть ли у вас приём граждан лично Владимиром Вольфовичем? — спросила я.

Треск прекратился.

— Последний четверг каждого месяца, — с небольшой запинкой ответил удивлённый голос, — с шестнадцати до восемнадцати ноль-ноль. А по какому вопросу вы хотели записаться?

— По личному, — ответила я, и, чтобы меня «случайно не забыли» записать, торопливо добавила, — я — член партии ЛДПР Калиновского отделения. Скороход Любовь Васильевна. Запишите меня, пожалуйста…

Покинув кабинку, я немного постояла в задумчивости, а затем пристроилась в хвост очереди заново. На моих губах зазмеилась предвкушающая улыбка. Сейчас кому-то будет очень весело.

Процедура с ожиданием и вызовом к свободной кабинке повторилась.

И опять длинные гудки, треск, скрежет в трубке. Но я дождалась.

— Алло! — послышался с того конца провода встревоженный голос.

— Здравствуйте, Роман Александрович! — медовым голосочком практически пропела я.

— Л-любовь В-в-васильевна? — от неожиданности он аж заикаться начал.

— Именно так, — подтвердила я.

— Неожиданно! — взял себя в руки Ляхов. — Чем обязан?

— Мне нужна ваша помощь и поддержка, — заявила я, — как вы уже знаете, у нас погиб старейшина «Союза истинных христиан», Всеволод Спиридонович…

— Да, я слышал, такое горе… — вежливо-равнодушно посочувствовал Ляхов.

— Да, спасибо, — также вежливо-равнодушно ответила я и продолжила, — Ростислав, его заместитель, среди подозреваемых, и, соответственно, занять его место не может…

— Знаю, — голос Ляхова помрачнел. Я

уловила это даже сквозь потрескивание в трубке.

— И теперь у нас нет старейшины, — с явным намёком сказала я.

— И это я знаю, — раздражённо ответил Ляхов, чуточку замялся и сообщил, — если вы хотели узнать, кто это, то, насколько мне известно, планируют перевести человека из Твери.

— Я вот, собственно, по этому поводу и звоню, Роман Александрович, — мой голос опять замироточил и стал медовым, — зачем нам абсолютно чужой человек из какой-то Твери?

— Ну, не говорите так, Любовь Васильевна! Там очень сильная организация… — начал Ляхов, но я перебила:

— Погодите, Роман Александрович, у меня есть гораздо лучшее предложение, — зачастила я, опасаясь, что связь оборвётся и придётся опять стоять в очереди.

— И кто же это?

— Пивоваров Пётр Кузьмич, — сказала я, — он юрист. Очень опытный. А также лидер нашей организации. Умеет организовать людей… Вы сами могли убедиться.

— Нет, даже не думайте, Любовь Васильевна, — раздражённо сказал Ляхов, — там уже, наверху, всё давно решили… будет человек из Твери и точка!

— Вот потому я и прошу вас о поддержке и протекции, Роман Александрович, — с нажимом сказала я.

— Да зачем оно мне нужно! — возмутился тот.

— Ну вы же не хотите, чтобы информация о проделках вашей тёщи стала известна кому надо? — вкрадчиво сказала я и вежливо добавила, — так что помогите нам, Роман Александрович. А я позвоню вам завтра, узнаю, как и что получилось…

Я положила трубку и тихо рассмеялась.

Глава 24

— Анжелика, ну что, мы все подарки взяли? — кажется уже в третий или какой-то там раз переспрашивала я дочь.

— Да! — сдула прилипшую ко лбу прядку волос Анжелика.

— А новую куртку, что мы из Америки привезли, взяли?

— Взяли! В большой синей сумке, — вздохнула Анжелика. — И комбинезон взяли. И футболку.

— А набор для рыбалки?

— И спиннинги тоже! — демонстративно закатила глаза Анжелика и ехидно добавила, — у Ричарда в рюкзаке всё лежит.

— А…

— Мама Люба! — возмутилась Анжелика, — мы взяли всё! Ты список написала, и мы по списку всё взяли! Ты же сама вчера ещё проверяла. Дважды!

— Ну это да, — рассеянно кивнула я, — но вдруг…

— Мама Люба! Никаких вдруг! Если даже мы что-то забыли, то никто не мешает нам съездить к дедушке на следующие выходные! У тебя из скоропортящегося только пирожки. И голубцы.

— И котлеты! — с улыбкой подсказал Ричард и подмигнул Белке.

— И блинчики! — подхватила Белка и показала Ричарду язык.

— Точно! — хлопнула я себя по лбу, — мы же блинчики забыли!

— Нет, мама Люба! — хихикнула Белка, — блинчики в моём рюкзаке. Мне Анжелика переложила.

— Ну ладно, — облегчённо вздохнула я, — тогда загружаемся в автобус.

Мы выгрузились всей дружной компанией. Автобус, возмущённо чихнув напоследок, укатил дальше, а мы остались.

Деревня встретила нас знакомой тишиной и кристально-чистым воздухом. Где-то вдалеке мычала корова и монотонно гудел трактор. А в остальном было тихо. Для утомлённого уха городского жителя — истинная благодать. Пахло землей, парным молоком и сеном.

— Сумок много, не дотащим, — посетовала я, оглядывая наш «цыганский» табор. — Ещё и Белка же.

— А ты же хотела ещё одну взять! — съехидничала Анжелика.

— Да думала деду новый плед привезти, — ответила я, — его-то совсем старый. Ну да ладно, в следующий раз.

— Я сейчас быстренько к деду сбегаю, возьму велик и вернусь, — предложил Ричард.

— Я с тобой! — заявила Анжелика непреклонным тоном.

— Ага, хитрый какой, — заныла Белка, — сам пойдёт к дедушке, всё порассказывает, а мы тут с мамой Любой сумки сторожить будем…

— Но мы же не дотащим всё, — примирительно ответил Ричард, а сам аж приплясывал от нетерпения, — идти далеко, а сумки тяжелые. Так что посиди с мамой Любой, мы быстро.

Белка надулась, вот-вот заплачет.

— Идите все втроём, — решила прекратить спор я. — Белка и Анжелика останутся с дедом на хозяйстве, а ты, Ричард, возьмёшь велосипед и вернёшься.

Дети возбуждённо переглянулись, решение им понравилось.

— А как же ты? — попыталась очистить свою совесть Анжелика.

— А давайте мы сейчас сумки во-о-он к той лавочке перетащим, я там в тенёчке и посижу, — кивнула я на ближайший двор, возле ворот которого была удобная лавочка.

— Так это долго же…

— Ничего, я не тороплюсь. Здесь красота, воздух свежий. Посижу, отдохну. Последние дни выдались тяжелыми, — подвела итог прениям я.

Дети похватали рюкзаки и сумки полегче и ушли, а я опустилась на лавочку, подставив лицо солнышку. Людей в это время на улице не было (мы приехали первым автобусом, и местные жители то ли хлопотали по хозяйству, то ли я не знаю, ведь в деревне встают с петухами).

Ранее утро, ещё более ранний подъем и переезд в суете, тяжелые предыдущие дни — всё это изрядно меня вымотало. Я разомлела на лавочке и уже начала клевать носом, как вдруг над головой послышалось:

— О! Любаня!

Я подняла голову и увидела какую-то тётку: в глубоких калошах, тёмном платке и старой «рабочей» одежде — понять, сколько ей лет было невозможно.

— К отцу приехала? — ворчливо спросила она.

— Угу, — кивнула я.

— А здесь чего уселась? — с подозрением покосилась на меня тётка.

— Да вот, сами же видите, гостинцев набрали из города, сумки какие тяжёлые. Так дети побежали к отцу за велосипедом. А я вот жду сижу, — вежливо ответила я. Тётка почему-то начала раздражать.

— Дети… — неожиданно зло проворчала тётка, — своего бросила, так теперь хоть чужими сердце успокоила…

Я хотела ответить ей резко, но усилием воли сдержалась. Всё-таки не я его бросила, а Любаша.

— А Пашка-то твой уехал, — злорадно сказала она. — Теперь уж и не увидишь его.

— Куда? — невольно вырвалось у меня.

— В Уругвай! — выпалила тётка и злорадно посмотрела на меня, — это на другом конце земли!

— Вот и хорошо, — ответила я.

Тётка, увидев, что я не бьюсь в истерике, а наоборот — восприняла всё это равнодушно, сердито сплюнула и ушла.

А я осталась сидеть и думать.

Ну вот, последняя ниточка, ведущая к Любашиному сынку, оборвана. Уругвай — это слишком уж далеко. Вряд ли он ещё хоть когда-нибудь вернётся обратно. А жаль. Ведь я так и не успела с ним познакомиться.

Мысли мои перескочили на моего Пашку. Вспомнилось, как он был маленький, как не хотел идти в детский сад и приходилось обманными средствами убеждать его. Как вернулся из армии, весь такой возмужавший и я так гордилась ним.

Как оно ни есть, а сына я воспитала достойным человеком. Если бы не его преждевременная смерть…

Мои печальные мысли прервало появление Ричарда с велосипедом.

— Чего так долго? — по привычке спросила я.

— Ой, да там девки такой театр устроили! — снисходительно хихикнул Ричард, пристраивая сумку на багажник, — обнимашки, слёзы, сопли, еле смог вырваться.

— Ну это тоже надо, — усмехнулась я и повесила сумку поменьше на руль, — девочки же. Соскучились за дедушкой. Да и столько всего произошло за это время, хотят поделиться.

Так, болтая, мы доехали до двора, где проживал Любашин отец.

— А чего так долго не приезжала? — спросил Любашин отец словно-бы, между прочим, но за его деланно-равнодушным тоном нет, нет, да и проскальзывала нешуточная тревога и даже какая-то ревность, что ли.

Мы сидели с ним на низеньких чурбачках во дворе и чистили рыбу, которую Любашин отец вместе с Ричардом наловили вчера на новые спиннинги. Точнее рыбу чистила я, а дед Василий просто сидел рядом и проводил допрос. Большой оцинкованный таз был уже заполнен наполовину, а рыба, кажется, всё не кончалась.

— Да там у нас, в «Союзе истинных Христиан» старейшину убили, — объяснила я, ловко выхватывая очередную извивающуюся рыбину из ведра, — так все прихожане были в списке подозреваемых и с нас взяли подписку о невыезде. Вот потому и не могла. Нельзя было.

Я стукнула рыбу по башке, та моментально утихла, и я принялась торопливо счищать чешую. Рядом, подняв хвост трубой, ходил раздувшийся от обжорства кот и периодически тревожно вопил, чтобы и о нём не забывали.

— А сейчас, значит, можно? — дед Василий поймал кота, усадил себе на колени и погладил по голове морщинистой рукой с разбитыми от многолетней тяжелой работы покрасневшими суставами пальцев.

Кот вместо того, чтобы заурчать, как и положено в таких случаях всем порядочным котам, проводил внимательным взглядом, как я вспариваю рыбе брюхо, и его хвост при виде пахучих кишок нервно задёргался туда-сюда.

— Да, убийцу нашли, — я аккуратно отделила икру, а комок потрохов швырнула в рыбьи отходы, и он со смачным звуком шлёпнулся в старое ржавое ведро.

Кот возмущённо заверещал, а я взяла следующую рыбину.

— И кто же это? — дед хотел погладить кота ещё, но тот, могучим усилием, извернулся, выскользнул из рук старика и подскочил ко мне, оглашая весь двор требовательным мяуканьем.

— Да ты его всё равно не знаешь, — я тяжко вздохнула, наклонила ведро, кот зубами ухватил кишки и, злобно урча, потащил их куда-то под забор.

— Ну так всё равно интересно, — усмехнулся старик.

Сейчас он был в новом американском комбинезоне и очень гордился обновкой. Особенно ему нравилась красочная лейбла какой-то компании на переднем кармашке. На голову он надел оранжевую бейсболку и стал похож на солидного фермера из Алабамы.

— Да заместитель это его. Молодой, да ранний. Там сплошные амбиции и ноль ума. Хотел стать старейшиной сам. Вот и грохнул старика.

— Ох, Любка, а я ведь сразу говорил, что не нужна тебе эта секта, — укорительно покачал головой дед Василий, — да кто ж старого батьку послушается. Мы с твоей мамкой сколько жили, ни в какие секты не ходили, в партию Ленина верили, и вас с Тамаркой также воспитывали. А теперь что получилось — ты в секте, Тамарка так вообще…

Он сбился с мысли и тяжко вздохнул.

— Не переживай, — успокоила старика я, — в эту секту я пошла только ради того, чтобы бесплатно съездить в Америку. Вот съездила, и теперь уже всё.

— И вот надо было тебе ехать туда? В такую даль. — Дед Василий вздохнул.

— Анжелика хотела родную мать увидеть, — сказала я, умолчав о наших «канализационно-долгоносиковых» похождениях.

— А если бы эта мать её забрала? — нахмурился он.

— Не забрала бы, — беспечно отмахнулась я, — вон про Белку даже не спросила ни разу.

— А зачем же ты возила тогда Анжелику?

— Она должна была сама всё увидеть и расстаться с иллюзиями, — сказала я. — Ну и вот. Увидела. Рассталась. А теперь она спокойно будет жить, учиться, работать и не надеяться на всякие глупые воздушные замки.

И тут меня словно подкинуло. Я почувствовала спиной взгляд.

Моментально обернулась и увидела Анжелику. Которая стояла и огромными влажными глазами смотрела на меня.

— Ты знала… — прошептала она и слёзы хлынули из её глаз.

— Знала, — кивнула я и добавила, — теперь и ты знаешь. Не плачь, Анжелика. Такова жизнь. И на этом она не закончилась. У тебя есть Изабелла, есть Ричард. Есть ради кого жить. Сейчас ты выучишься, станешь работать, потом выйдешь замуж, родишь ребёнка или даже несколько детей. У тебя будет своя семья. Ты будешь их любить и заботиться о них. Так что жизнь всё равно продолжается.

— И ещё у меня есть ты и дедушка! — Анжелика подошла и обняла нас с дедом Василием.

Рабочая неделя в Калинове, как обычно, началась тотальным отключением света. Опять на весь день. Хорошо, что вчера мы хоть и вернулись, груженные ещё больше, чем когда выехали в деревню, но я нашла в себе силы и пересолила всю рыбу. Мясо и сало мы ещё у деда засолили в банки. Доверять нынче холодильникам смысла практически не было. Многие так вообще их поотключали, так как из-за постоянных отключений электричества они долго не выдерживали и часто перегорали.

Я пока свой не отключала, там Комиссаров какой-то хитрый стабилизатор (или как там оно правильно, точно не знаю) поставил, так что перепадов я теперь не особо боялась. Но подстраховаться — подстраховалась.

Утром я, как обычно, заскочила на работу, в родимый ЖЭК. Прошлась по гулким пустым коридорам и заглянула в кадры отметиться в журнале.

Сегодня, к моей радости, дежурила опять Таисия.

— Это тебе, из деревни презентик, — я поставила перед ней баночку варенья.

— О! Крыжовниковое! Моё любимое! Но ты лучше гони костюм, Любаша! — с горделивым видом заявила Таиска и налила мне в чашку чай.

— С чего бы это? — хмыкнула я, устраиваясь на стуле напротив. — Мы, кажись, конкретно договорились: подаёте документы в ЗАГС — будет тебе костюм.

— Так я же и говорю — гони! — засмеялась Таисия.

Я сперва даже не поняла. А вот когда дошло — от изумления захлопала глазами. Оп-па-на! Вот это новости!

— Да ладно!

Я недоверчиво посмотрела на Таисию. Может быть шутит?

— Мы вчера в ЗАГС заявление подали, — подчёркнуто застенчиво улыбнулись она, но потом не выдержала и довольно расхохоталась.

— Обалдеть! — сказать, что я была ошеломлена, это ничего, считай, не сказать, — а как это тебе удалось за две недели его окрутить и в ЗАГС затянуть?

— Элементарно, Ватсон, — хохотнула Таиска, — сказала, что беременна. Делов-то.

Я расхохоталась. Вот так сдаются самые крепкие бастионы.

— Ну что же, Таисия, — довольно улыбнулась я, потирая руки, — костюм ты выиграла по праву. Завтра принесу.

— А то! — лицо Таисии лучилось довольством. Она отсалютовала мне чашкой с чаем.

— Ты даже не представляешь, какой ты с меня груз сняла! — восхищённо сказала я, цокнулась с нею своей чашкой и добавила, — я тебе ещё и шарфик подарю. В знак благодарности пожеланий вечной любви.

— Не спеши раздариваться, — хихикнула Таисия, — мы тебя крёстной возьмём. Так что начинай готовить подарки.

— Как думаешь, мальчик или девочка будет? — задала я главный вопрос, который всем всегда задают в таких случаях. — И кого хочешь?

— Когда забеременею, тогда и пойму, — прыснула Таисия.

— В смысле? — совсем обалдела я. — Ничего не поняла… Так ты разве нет?

— Нет, конечно, — пожала плечами Таисия.

— А как же?

— Ой, Люба, что ты, как маленькая! Пока суть да дело, уже будет поздно. Скажу, что задержка была, вот я и подумала. Что он, разводится из-за этого будет? Но до этого времени, мы активно поработаем над данным вопросом, так что, думаю, всё будет чики-пики.

— Ну ты и безбашенная девка, — только и смогла, что покачать головой я.

— Но костюм ты по любому неси, — велела Таисия.

Наконец-то в роно удалось застать Шмакову и всех остальных. Конечно, пришлось подождать, у них там какое-то совещание было. Я порадовалась, что все на месте. Пристроилась в уголочке, на стульчике для посетителей и приготовилась терпеливо ждать.

В коридор вышла моя «знакомая» старушка, увидела меня, сердито сплюнула, затем перекрестилась и торопливо ретировалась обратно.

Я вздохнула. Эх, не везёт мне со старушками совершенно.

Зато со стариками — наоборот. Я принялась размышлять. Дед Василий очень обрадовался нашему приезду. Когда мы возвращались, даже всплакнул. Ну ничего, скоро у Ричарда каникулы — опять к нему отправлю. Тем более он постоянно просится туда.

Да, тяжеловато мне будет одной с Белкой, но я нашла ей хорошего мануальщика. Так что будем ставить её окончательно на ноги. Он сказал, что это возможно. Да, на шпильках бегать она не будет, но ходить нормально сможет.

С Пивоваровым дело потихоньку тоже продвигается. Ляхов тогда, после моего звонка, знатно перепугался. Он ссыкливый, значит, сделает так, как я ему сказала.

Надо не забыть завтра позвонить ему опять, спросить, как дела.

От мыслей меня отвлекли люди, что, переговариваясь, выходили из кабинета.

Вот и чудненько.

Значит, совещание окончено.

Я поискала глазами Шмакову, но она сама уже увидела меня и подошла.

— Любовь Васильевна, пройдёмте ко мне в кабинет. Света нету, но хоть поговорим.

— Да, конечно, кивнула я и проследовала за нею.

В кабинете больше никого не было.

— Присаживайтесь, — сказала она и вытащила из сейфа какую-то папку.

— Что по моему вопросу? — спросила я. — Я должна предоставить какие-то документы? Или подавать на суд? Или что я должна делать?

— Зачем же суд? — нахмурилась Шмакова, — детей мы вам вернули. По роно провели внутреннюю проверку. Все виновные наказаны.

— Петров? — посмотрела на неё я.

— Уволен по собственному желанию, — быстро сказала Шмакова и довольно усмехнулась.

Видя, как дёрнулось моё лицо, быстро сказала:

— За него можете не беспокоиться. Он для вас опасности больше не представляет.

— Вот и замечательно, — с облегчением выдохнула я и уточнила, — а куда он делся?

— Говорят, где-то в областном центе в частном бизнесе устроился. Юрконсультантом.

— Понятно, — вздохнула я. Чёрт, ниточка порвалась.

— А что по той кляузе? Кто на меня её написал и что именно? — спросила я.

— Мы не оглашаем личности осведомителей, — ответила Шмакова, — у нас так по инструкции положено.

— Понимаете, Александра Викторовна, я должна знать своих врагов, — нацепив просительную улыбку, сказала я, — вы не думайте, я же не враг себе и вам, я разбираться не пойду. Зато, если я буду знать, кто это, я буду при этих людях более осторожна. А, может, вообще с ними подружиться надо. Ведь они могут продолжить гадить и дальше…

Я так горячо убеждала её, что она, подумав, сказала:

— Нет. Это категорически запрещено, — и подмигнула мне.

Затем она встала, торопливо вытащила из сейфа другую папочку, значительно потоньше. Достала оттуда сложенный вчетверо листочек из обычной ученической тетрадки. Раскрыла его и положила на столе. Затем громко сказала:

— Вышел новый приказ о дополнительных гарантиях по социальной поддержке детей сирот. Я сейчас принесу копию. Как опекун троих детей, вы должны ознакомиться под подпись. Подождите меня буквально две минуты, я сейчас вернусь, — с этими словами она выразительно посмотрела на меня и вышла из кабинета.

Я осталась одна, схватила листочек и принялась разбирать корявый почерк.

Ивановна!

Я так и знала!

Я мчалась домой, словно торпеда. Только не туда, где мы живём сейчас, а на мой старый адрес. В бывшую квартиру Скорохода.

В своих мечтах я уже видела, как таскаю гнусную старуху за волосы.

Честно говоря, мне хотелось прострелить ей колено. Но я понимала, что наврежу только сама себе.

Возле подъезда никого не было. Я быстренько поднялась на второй этаж.

И замерла: в подъезде от моей квартиры пёрло жаренной селёдкой и дешевой водярой. За дверью хором под гитару с надрывом пели мужскими голосами пьяные студенты.

Я пару минут постояла на площадке и у меня от шума и вони разболелась голова.

Довольная улыбка зазмеилась по моим губам.

Глава 25

Я усмехнулась и позвонила в дверь моей старой квартиры.

Сначала не происходило ничего, но я настойчиво нажимала и нажимала.

Наконец, меня, очевидно, таки услышали, хоровое пение и музыка стихли и через минуту дверь распахнулась.

На пороге стоял взлохмаченный Вовка, один из моих квартирантов. Он учился в калиновском железнодорожном техникуме, и я его пустила жить на квартиру взамен оплаты коммунальных услуг, а также по договорённости выполнять некоторые мои специфические условия.

И сейчас, увидев меня, он расплылся в пьяненькой радостной улыбке:

— О! Любовь Васильевна! Приветики! — с энтузиазмом заорал он, — а мы тут это… как раз контракт выполняем!

В квартире услышали и грохнули со смеху.

— Я вижу, — кивнула я, — молодцы. Продолжайте.

— Зайдёте? — спросил он, чуть отступая вглубь квартиры. — У нас и портвейн, если что есть! Целых полбутылки!

— Нет, я просто заглянула, — покачала головой я, — не люблю вторгаться в чужое пространство. Да и портвейн не люблю.

— Так это же ваша квартира! — воскликнул Вовка и чуть покачнулся, но удержался, крепко ухватившись за дверной косяк.

— Пока вы выполняете наши договорённости и платите за коммуналку — она ваша, — усмехнулась я.

— У меня мировая хозяйка! — радостно воскликнул Вовка. — Завидуйте, мужики!

Реплика предназначалась его гостям, но от усердия, он выкрикнул уж слишком громко. Дверь в соседней квартире моментально раскрылась и оттуда выскочила Раиска. Увидев меня, она аж остолбенела:

— Ты! — выпалила она.

— Я, — скромно сказала я и зловеще спросила. — А где Ивановна?

Райка напряглась, но ответила твёрдо:

— Она не может сама себя обхаживать, поэтому её в Павловку пришлось сдать.

Я вздрогнула и зябко поёжилась. Павловка — это один из домов престарелых в нашем районе. Причём это специализированное учреждение для душевнобольных стариков. И старики, что попадают туда, больше никогда оттуда не выходят. Да и живут они там обычно недолго.

Так что судьба Ивановны незавидна.

— Твои квартиранты меня задолбали, — возмущённо пожаловалась Райка.

Я прищурилась и спросила:

— А заявление на меня в опеку кто писал? Ты?

— Нет! Не я! — чуть ли не со слезами в голосе воскликнула Райка и перекрестилась, — богом клянусь!

Если бы я не знала Райку, то поверила бы.

Поэтому ответила я ей так:

— А квартиру эту ты на себя уже оформила?

— Мы родственники! — вспылила Райка, — а я единственная родня у неё!

— Тогда советую тебе, Раиса, как можно быстрее продать эту квартиру. А то пацаны у меня живут до конца сессии и всё. А следующих квартирантов я найду ещё «лучше».

— Куда уж лучше! — буркнула Райка, но задумалась.

— Да много вариантов: цыгане, вьетнамцы… или вообще под бар продам.

Райку аж перекосило.

— Я не шучу, — мрачно сказала я.

— Хорошо, я постараюсь продать до конца года, — проворчала Райка, — а ты скажи этим своим архаровцам, пусть прекращают по ночам орать песни под гитару.

— Я не буду им ничего говорить, — покачала головой я, — дело молодое, мы все такими были. Пусть развлекаются парни, пока могут. А вот ты съезжай отсюда, Раиса. По-хорошему говорю, съезжай. Это первое и последнее предупреждение!

Я шла по улице и думала: вот оно как в жизни бывает. Сделала я Ивановне добро, просто так, бескорыстно сделала. Жаль было пожилую женщину. А она как мне отплатила? Мало того, что опозорить в «Союзе истинных христиан» пыталась, на детей моих в опеку кляузы писала, обзывалась, проклинала, жить не давала. И вот прилетела ответочка. Так что закон бумеранга в жизни всё равно работает.

Вот не повела бы себя так — жила бы сейчас в своей квартире, женщины из «Союза истинных Христиан» ходили бы к ней, готовили, убирали, смотрели бы за ней, общались. И умерла бы она в собственной квартире, в мягонькой кроватке, перед телевизором, в привычной обстановке и в комфорте.

А так я даже подумать боюсь, какие там условия.

Так что прежде, чем делать кому-то гадость, нужно сто раз подумать, чем всё в результате может обернуться.

Это происшествие, если честно выбило меня из колеи на весь день. Но когда подошла установленная дата, я взяла отгулы, собралась и поехала в Москву.

— Добрый день, — поздоровалась я, входя в приёмную.

Там, за столом сидел представительный мужчина средних лет в добротном деловом костюме, белой рубашке и при галстуке. Он что-то писал и при моём появлении поднял голову:

— У вас назначено? — спросил он.

— Да, на это время, — кивнула я, — я звонила и просила записать.

— Тогда ожидайте, — он сверил мои данные со своими записями и кивнул на мягкий диванчик в приёмной, — могу предложить чай или кофе, Любовь Васильевна. У Владимира Вольфовича ещё совещание не закончилось. Это минут десять-пятнадцать примерно.

— Благодарю, не надо, — отказалась я, не желая гонять секретаря.

Он вернулся к своим делам, а я уселась на диванчик.

Прошло несколько минут и я, наконец, не выдержала:

— Извините, а вы Петров?

— Нет, — секретарь удивлённо поднял голову и посмотрел на меня. — Петров недавно уволился и срочно уехал за границу. А что такое? Может, я чем-то смогу вам помочь?

— Да так. Ничего, — вздохнула я. — Просто спросила.

Наконец, совещание закончилось и люди начали выходить, тихо переговариваясь. Некоторые бросали на меня удивлённые взгляды, некоторые на всякий случай даже здоровались.

И вот кабинет окончательно опустел, и секретарь пригласил меня заходить.

Дверь открылась, и я вошла.

— Здравствуйте, Владимир Вольфович, — улыбнулась я, рассматривая его.

Намного моложе, чем я запомнила его в моём мире, как всегда такой же активный и энергичный.

— Здравствуйте, здравствуйте, — вежливо кивнул он и привстал из-за стола. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Я уселась в кресло напротив.

— Итак… — он скользнул взглядом в записи и добавил, — Любовь Васильевна. О чём вы хотели поговорить?

— Я являюсь членом ЛДПР, — начала я и умолкла.

Чёрт, столько готовилась, тренировала речь, а сейчас словно корова языком слизала.

Жириновский заметил моё смущение и решил помочь:

— Ну и как там успехи у наших калиновских соратников? — поощрительно усмехнулся он.

Я набрала воздуха, словно перед прыжком в воду и сказала, отрезая все пути к отступлению:

— Владимир Вольфович, можно я буду с вами очень-очень откровенной?

Даже если он удивился, то виду не подал, просто кивнул.

А я добавила:

— И этот разговор останется только между двумя людьми — между вами и мной?

Владимир Вольфович на миг застыл, смерил меня нечитаемым взглядом, затем подошел к двери, открыл её и сказал:

— Алексей, сходи-ка к Иванову, забери вчерашний протокол.

— Так он его не закончил, — растерянно ответил секретарь. — Там ещё много работы.

— Вот и помоги ему побыстрее закончить. Мне надо срочно. Я жду!

Секретаря моментально сдуло, а он закрыл дверь и развернулся ко мне:

— Теперь можете всё говорить. Никто ничего не узнает. Даю слово.

И я начала:

— Вы обратили внимание на катаклизм в Нью-Йорке? — прямо спросила я.

— В каком году? — наморщил лоб он.

— Последний, — уточнила я, — когда фекалии прорвало.

— Аааааа… «дерьмовый потоп»? — хохотнул Жириновский, — да, знатное было бедствие. И пахучее. До сих пор наши заокеанские братья никак очухаться не могут.

— Так вот, — прищурилась я, — как вы думаете, почему система всех этих канализаций и водопроводов, которая столетиями работала беспрерывно, внезапно вышла из строя, да так, что залила дерьмом весь город?

— Вы хотите сказать… — задумался хозяин кабинета.

— Вот мы недавно вернулись из Нью-Йорка… — многозначительно усмехнулась я.

Жириновский меня понял и расхохотался:

— Да ладно! Не может быть!

— Всё может быть, Владимир Вольфович, — сказала я, — я тоже так думала, но наш сантехник, он тоже, кстати, от недавно член ЛДПР, опроверг мои сомнения на практике.

— Расскажите! — потирая руки, попросил Жириновский.

Ну, я и рассказала, что мне жалко, что ли?

— И ещё мы долгоносиков им выпустили, и борщевик Сосновского посеяли, — закончила свой рассказ я и уточнила, — но это уже на перспективу.

— Да уж, — ошарашенно покачал головой Жириновский и вдруг добавил, — Мы страна, которая может делать великие дела, жаль, что раз в сто лет, не чаще…

Я не удержалась, хихикнула.

Напряжение спало.

— Но ведь вы понимаете, Любовь Васильевна, что это можно интерпретировать, как террористический акт? — покачал головой он.

— Конечно, так и планировалось, — сказала я, а сердце замерло: приближался «час Икс», точка бифуркации, после которой пути назад уже не будет.

— Но зачем вам это? — он поднял взгляд на меня, и я решительно сказала, глядя прямо ему в глаза:

— Потому что я попала сюда из будущего и знаю, чем всё закончится.

По тому как моё заявление не вызвало у него особого удивления, я всё поняла:

— Вы ведь тоже попаданец, да?

Он не ответил, но лицо и уши вспыхнули.

— Конечно да, — всё поняла я, — потому вас и считают в моём времени пророком, а ваши речи ставят сейчас наряду с пророчествами Нострадамуса и Ванги.

— Даже так? — усмехнулся Жириновский и улыбка у него вышла совсем невесёлой.

— Я никому не выдам вашу тайну, не беспокойтесь, — сказала я, — и знаю, что вы не выдадите мою. Да и никто ни вам, ни мне и не поверит. Сочтут сумасшедшими.

Жириновский рассеянно кивнул. Его пальцы нервно барабанили по столешнице.

Я сидела и терпеливо ждала, какое решение он примет.

Наконец, что-то для себя решив, он сказал:

— Рассказывай!

— Что именно? — уточнила я.

— Всё, что было в твоём времени, — жестко сказал он и уточнил, — из какого, кстати, ты года?

— Из две тысячи двадцать четвёртого, — вздохнула я и посмотрела на него.

Сейчас передо мной сидел настоящий Жириновский, не тот экзальтированный чудак, заявления которого не воспринимали серьёзно, ровно до того момента, пока он не умер. Взгляд его стал тяжелым, цепким, он, казалось, пробирал до самых костей.

Я замялась, подбирая слова.

— В каком году я умер? — вдруг напряжённо спросил он.

— В апреле 2022 года, — ответила я.

— Прожил семьдесят пять лет, — покачал головой он и вздохнул, — что же, в принципе, неплохо, средний возраст для мужчины.

— Владимир Вольфович, а из какого года вы сюда попали? — тихо спросила я.

Он вздрогнул и долго-долго молчал. Наконец, когда я уже решила, что ответа так и не будет, сказал:

— Из две тысячи пятого, — слова прозвучали еле слышно, а затем он поднял на меня глаза, — а теперь рассказывай! Подробно!

И я начала рассказывать.

Я рассказывала, рассказывала: про всё, и о тех проблемах, с которыми мы столкнулись, когда началась жесткая эскалация НАТО на восток, и о подкупе руководства союзных республик, об оболванивании населения, о ненависти между некогда братскими народами. О войнах, на которых активно наживались США и их европейские вассалы. О тысячах разрушенных и уничтоженных жизней по обе стороны баррикад. О том, как дети из некогда союзных республик теперь могли общаться между собой только на английском, потому что русский язык новые поколения уже не знали. О расцвете фашизма, мужеложества, и остальных смертных грехов, за которые в средние века сразу бы сожгли на костре.

Я говорила, говорила. А когда, наконец, закончила, Жириновский схватился за голову.

В кабинете надолго установилась тишина.

Наконец, он поднял голову, и я увидела покрасневшие глаза:

— Это пипец, — сказал он, вытирая глаза.

Я кивнула.

— Мы не допустим этого! — внезапно он резко встал, подошел к секретеру и вытащил блокнот.

— Пиши! — он положил блокнот и ручку передо мной.

— Что? — спросила я.

— Всё, что ты мне сейчас рассказала, — велел он, — желательно в хронологическом порядке. Но как получится — пиши всё! Я понимаю, что ты многое забыла, на многое не обращала внимание. Поэтому пиши всё, что вспомнишь.

— Но это долго же, — покачала головой я.

Жириновский немного подумал и сказал:

— Тогда напиши на листочке главные события за ближайшие три года, всё, что считаешь самым важным и нужным, а дома допишешь остальное в блокнот и позвонишь Алексею. Вот его визитка. За ним приедут.

Я кивнула.

— А вот моя визитка, — он положил передо мной ещё один прямоугольничек, — если что — смело звони или приезжай. Только сначала позвони, я могу быть в разъездах.

— Спасибо! — от души поблагодарила я.

— Кстати, а почему ты пришла именно ко мне? — прищурившись, задал он главный вопрос.

— Потому что вы единственный, кто реально может вернуть СССР и отфутболить наших заокеанских братьев. Вы же сделаете это? — с замирающим сердцем спросила я.

— Теперь уже точно да, — кивнул он и с усмешкой добавил. — Тем более начало вами уже положено и «дерьмовый потоп» начался.

Я вышла из кабинета, сжимая в руках блокнотик, и довольно улыбнулась. Ну вот и всё! Как говорится, лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Лёд тронулся!

Интерлюдия

— Ну, что там? — низко и густо загудел бас, так, что давление на уши усилилось. — Ходят слухи, что ничего у тебя не вышло. Это правда?

— Я старалась! Я на самом деле старалась! — взвизгнул женский голос.

— Ха-ха-ха! — присоединился другой мужской голос, тоном повыше. — Я же говорил, что она тоже не справится! Так что ты проспорил опять!

— Но я хочу знать.

— Я старалась!

— Плохо ты старалась!

— Я даже крадника привлекла…

— Кого именно?

— Петрова… — совсем пробормотала женщина, запинаясь.

— Да ты с ума сошла! Это же запрещено!

— Не кипишуй, мы вернули его обратно.

— А он ничего не успел натворить?

— Ну как сказать… — замялась женщина.

— Так, если вы уже разобрались, я требую, чтобы мне вернули выигрыш за это пари! — возмутился второй мужской голос. — Я так долго ждал этого!

— Это ещё не конец! — чуть не плача заявила женщина.

— О нет, дальше мы уже сами… — недовольно пророкотал бас.

— Ну и делайте всё сами, раз так! — зло фыркнул женский голос и затих вдали.

На миг воцарилась гулкая тишина.

— И что теперь? — прогудел густой бас.

— Да что… она же не единственная такая, — подвёл итог второй голос. — В следующий раз подберём кого-нибудь другого…

Эпилог

Пока боги переругиваются, а ветра перемен гоняют литосферные плиты, мы, обычные люди, продолжаем жить своей простой обывательской жизнью.

Анжелика вышла замуж за бизнесмена. Муж её, Анатолий, занимается переработкой старых шин, делает из них плитку. У него свой завод. Очень даже неплохо зарабатывает на этом. Анжелика клятвенно обещает закончить институт (осталось всего два курса), хотя бы заочно, но постоянно ей что-то мешает. Но я всё-таки её дожму. А то это сейчас образование значения не имеет, но я-то прекрасно знаю, что будет дальше. Так что вышку она получит. Или я не я! Они отгрохали коттедж недалеко от домика деда Василия, Любашиного отца, и теперь я хоть спокойна — есть кому за ним присмотреть (он же упёртый и никак не желает перебираться ко мне в город). Дед Василий, конечно, сильно постарел, но держится бодрячком и с удовольствием нянчит правнука Кольку, которого родила Анжелика. Мечтает, чтобы тот поскорее подрос, и они вместе будут ходить на рыбалку.

Ричард стал врачом. Живёт и работает теперь в областном центре. Ещё не женился, но я подозреваю, что это произойдёт уже скоро. Он парень видный и девки от него млеют. Так что, чую, недолго ему холостяковать осталось.

А вот наша Белка учится на программиста. Уже перешла на пятый курс. Между прочим, идёт на красный диплом и даже намылилась в аспирантуру. Преподаватели её хвалят.

Брак Таисии и Алексея Петровича долго не продержался. Детей у них так и не появилось, с Валентиной Васильевной отношения испортились быстро. Но она долго не унывала и шустро вернулась к Григорию, отбив его у очередной пассии. А замуж за Алексея Петровича неожиданно для всех вышла… Ксюша. Им нормально. Оба без фантазии, простые хорошие люди. Тем более покладистый характер Ксюши позволяет переносить взрывной темперамент Валентины Викторовны, мамы Алексея Петровича.

Пётр Кузьмич Пивоваров таки стал старейшиной калиновского отделения «Союза истинных Христиан». И правит там теперь твёрдой рукой. При его руководстве калиновское отделение начло активно развиваться и играть в жизни города (да и всей области) важную роль.

Ирина Александровна Белоконь осталась в «Союзе истинных Христиан» и стала правой рукой Пивоварова. Говорят, размахнулась она там широко.

А вот Зинаида Петровна Рыбина из «Союза истинных Христиан» ушла. Теперь она индивидуальный предприниматель, печет шикарные торты и даже собралась открывать свою кондитерскую. Во всяком случае меня на открытие пригласила. И будет это в следующий четверг.

О судьбе Комиссарова не известно. Знаю только, что он эмигрировал в Австралию, там они с братом занимались виноградниками. Но насколько успешно — не могу сказать.

Кущ так и живёт в Калинове, завёл себе модную бородку а-ля Дзержинский, и его часто можно увидеть на главной аллее города, где собираются любители шахмат.

Если вы думаете, что дети разъехались и я теперь одна, то это не так. Совсем не так. Неожиданно даже для самой себя, я вышла замуж. Да, да, мне сделал предложение Степан Фёдорович, мой бывший непосредственный начальник по ЖЭКу. И представьте себе, я согласилась. Свадьба была небольшая, только для своих. Он мне признался, что когда овдовел, то понял, что я всегда ему нравилась, как женщина. Степан Фёдорович тоже, как и я, два года назад вышел на пенсию, и теперь мы проживаем у него в доме, в пригороде Калинова. Там добротный дом, есть баня и небольшой огородик на шесть соток. Заложили новый сад. Мои вложения в совместный бизнес с Игорем и Олегом, наконец, начали давать неплохой доход. Поэтому мы и детям теперь можем помогать (и моим, и его), и путешествовать. Даже за границу. Вот в октябре, к примеру, собираемся на море в Египет.

Мои две квартиры я сдаю. Продавать категорически отказалась. Потому что знаю, что скоро цена на них взлетит до небес. Так что пусть будут. Да и, если честно, лелею надежду, что кто-нибудь из детей, или Ричард, или, может, даже Изабелла, рано или поздно вернутся в Калинов.

А недавно мне приснился сон. Снился тот голос, с которым мы тогда договорились о Пашке. Пашка. Мой сыночек, ради которого я всё это прошла. Во сне я видела, как хорошо живут невестка и её новый муж. Как хорошо он относится к моим внучатам (плюс у них ещё родилась девочка).

А потом я спросила — а как там мой Пашка? Ему хорошо там, на небе?

Ответ был: да, ему хорошо и спокойно.

И тогда я приняла решение: пусть всё останется, как есть. Ибо кто я такая, чтобы менять человеческие судьбы?

СССР я больше не спасаю. Периодически меня приглашают к Владимиру Вольфовичу, и я его там консультирую. Он развил в этом направлении бурную деятельность. И уже результаты пошли. К примеру, все двенадцать бывших республик уже подписали «Соглашение о создании Союза независимых государств и намерение о возвращении Союза Советских Социалистических Республик к 2005 году». Что ж, будем надеяться.

Америка нам больше не вредит. Ей бы со своими проблемами разобраться. Говорят, там борщевик Сосновского так разросся, что ой. Под влиянием местного климата, он там мутировал и вытеснил почти всю аборигенную растительность из прерий, а сейчас начал наступление на лесные экосистемы, которые не могут ему сопротивляться, так как наши долгоносики сильно попортили все деревья и кустарники. Это катастрофически сказалось на урожайности сельскохозяйственных культур, и теперь Америка приходится закупать все продукты у ближайших соседей, в Латинской Америке. Поэтому она стала сильно уступать той же Кубе и Аргентине в экономике. Пивоваров считает, что надо бы съездить туда ещё разочек, проведать наших долгоносиков, «обновить кровь», если можно так выразиться. Ольга Ивановна Сиюткина сказала, что сама не полетит, возраст уже не тот, но новую партию особо вредных долгоносиков подготовит и инструкции нам даст. Я заметила, что идея эта мне всё больше нравится, и я уже несколько раз замечала, что начинаю её обдумывать и планировать новые мероприятия.

А что будет со мной дальше? Я пока не знаю. Голос не сказал (да я и спросить забыла, если честно). Здесь мне хорошо. Я привыкла, освоилась, привязалась к детям, к внуку Кольке, к Любашиному отцу, к мужу. У меня здесь появились друзья. Да и Калинов нравится. И я верю, что Владимир Вольфович уже скоро изменит жизнь к лучшему. Но как бы там ни было, я всегда готова к новым приключениям, даже если для этого придётся попасть в другой мир и время…

Content

А. Фонд
Баба Люба. Вернуть СССР-4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Интерлюдия

Эпилог