Господин следователь. Книга пятая

Пролог

Правильно говорят — Cherchez la femme! Начнешь вспоминать свои уголовные дела, окажется, что так или иначе, но всюду замешана женщина. Кузнец сломал шею приказчику из-за супруги, Дунилин зарезал своего отца, потому что некогда его мать «сходила налево», а за убийством чиновника Борноволкова и прочих бедолаг, как я уверен (но суд этого доказать не смог) стояла Анна Тихоновна. Вот, в деле об убийстве в деревне Борок не было женщины, но это как посмотреть. Лошадь, которую пытался украсть конокрад, была женского пола. А два последних раскрытых преступления — смерть Предводителя дворянства и гибель старого раскольника, так это вообще дело рук женщин.

Но в моей практике ни разу не было, чтобы убили женщину. Похоже, сегодня будет первый случай.

— Иван Александрович, но почему? Вам по чину прислуга полагается. Да и куда вы один-то поедете?

Нюшка теперь почти постоянно ночует в моем доме. Не на печи, на складной кровати, оставшейся от квартирантов Натальи. Я прихожу поздно, она меня ждет, кормит, занимаемся литературным трудом, куда потом девчонке на ночь глядя бегать?

Ехать еще не скоро, но кухарка уже начала проситься, чтобы взял ее с собой.

Так и хотелось ответить Нюшке — по кочану, или что-нибудь такое, типа — потому, что нищий потонул, а живого вытащили. Но бесполезно. С этой мартышкой нужно не только держать нос востро, но и объяснять все с чувством, с толком и с расстановкой. Если ей что-то втемяшилось в голову, она своего добьется. Но логические возражения Нюшка понимает. Как объяснить девчонке, что не могу взять ее с собой ни в Петербург, куда я приеду, ни в Москву, где собираюсь сдавать экзамены? На кой-она мне? Как мне с девчонкой ехать? Зачем мне прислуга? Типа — понты наше все? Гордость дворянская не позволяет? Так переживет моя гордость. Чемодан да саквояж как-нибудь донесу. А на вокзале носильщики есть. Нет, одному как-то проще. И добираться легче, и вообще. Поедем вместе, так придется голову ломать — что с девчонкой делать? А что родители скажут, если сыночек привезет с собой юную кухарку? Опять-таки, о ней заботится нужно.

Сам виноват — распустил прислугу. Мне бы гаркнуть — сиди на месте, дура, а не то рассчитаю. Пойдешь в свою деревню Борок козу пасти. Так не скажу.

Демонстрируя Аньке свое величайшее терпение, сказал:

— Аня, потому нельзя, что молодому человеку, вроде меня, не полагается с горничной ездить.

— Да-да, я помню. Молодому дворянину полагается камергер.

— Чучело плюшевое, ты когда запомнишь? Камергер — придворный чин. Камердинер — это слуга.

— Да помню я, помню, — нахмурилась Нюшка. — Просто слова похожие, перепутала.

Вспомнилось что-то такое далекое и советское. «А что такое „камергер“? — Спросил постарше пионер». Кто-то из классиков[1].

— Слова похожие, — согласился я. — И даже от одного корня происходят. Камер, комната по-немецки. Камердинер — комнатный слуга, а камергер — комнатный господин. Если ты камергера обзовешь камердинером, он очень обидится.

— Да я все уже поняла, — с нетерпением, свойственным подросткам, сказала Нюшка. — Только, какая разница, кто станет ваши комнаты убирать да за одеждой следить — парень или девка? Вон, я же у вас в доме не только стряпаю, но и полы мою, и штаны ваши глажу. Никто же не говорит, что неприлично?

— Одно дело здесь, в Череповце, совсем другое в больших городах. Что мне маменька с папенькой скажут?

— А что они скажут? — пожала плечами Нюшка. — Им же главное, чтобы сын в чистоте был, не завшивел, и пузо сытое. А кто его кормит да обихаживает, какая разница? Уж всяко меня за любовницу вашу не примут.

Нет, я ее все-таки убью и закопаю где-нибудь потихоньку. Или лучше утопить?

— Анна, у нас поблизости прорубь есть?

— Прорубь? А зачем вам прорубь? Ежели белье полоскать, так вы все белье прачке отдали. А я предлагала вам на нее деньги не тратить!

— Нет, не для белья. Для тебя.

— Для меня? Вы топить что ли меня собрались? — догадалась Анька. Смышленый ребенок, ничего не скажешь.

— Ага.

— Не, сейчас не надо топить. Холодно. Станете топить — руки заморозите. А я верещать начну и кусаться. Кому охота в ледяной воде тонуть? Лета дождитесь, тогда и топите.

Вот и поговори с ней. Раздражение ушло, стало смешно.

— А летом ты верещать не станешь? В теплой тонуть можно?

— А к лету вы передумаете.

— Чучело ты…

— Иван Александрович, я же вам правильное решение предлагаю. Пока камердинера у вас нет, берите меня.

— А я, между прочем, просил мне кого-нибудь подыскать, — укоризненно посмотрел я на девчонку. Авось устыдится, да и отстанет.

— Так где нынче хорошего слугу отыскать? — всплеснула руками Нюшка. — Не так-то и быстро. Вам же або, какой не подойдет, верно? — Встав прямо, словно сурикат, сложила лапки и принялась загибать пальчики: — Он же и грамотный должен быть, и честный, и работящий. Еще хорошо бы, чтобы непьющий, но где таких взять? Значит, нужен такой, что пьет в меру, да хозяйское добро не пропьет. Умный бы тоже неплохо, но для камергера… камердинера, то есть, много ума не надо. А еще — не старше двадцати лет, и красивый.

— Почему не старше двадцати лет? — удивился я. — А красота зачем, если ума нет?

— Как двадцать один год стукнет — на службу могут забрать, — пояснила кухарка. — А чтобы красивый…

Девчонка замялась, слегка прищурив нахальные глазки. Кажется, понял. Чтобы и красивый, да не слишком умный… Ну, козлушка.

— Нюшка, мы про слугу говорили, а не для жениха для тебя. Подрастешь, станешь о парнях думать.

— А че бы про жениха не подумать? Ежели я у вас надолго останусь, так и мужа надо ровню искать. Чтобы вместе с мужем у вас служить. И когда мне его искать? Когда старухой стану, лет двадцати?

Бух…

Промазал.

А Нюшка, подняв с пола бумажный шарик, что я запустил в маленькую чертовку, принялась разбирать и разглаживать листы, укоризненно выговаривая:

— Вы, Иван Александрович, бумагу берегите — она денежки стоит. Вон у вас сколько черновиков лежит — ими кидайтесь.

Надо было пресс-папье бросить или чернильницу. Они потяжелее, попал бы. Но если бы попал, да ушиб девчонку, сам бы потом и переживал.

— А как дом без тебя? А Петька с батькой?

— А что батька? У батьки теперь жена есть, законная. Тетя Галя баба хорошая, дом в чистоте содержит — я проверяю. А Петька пока все равно дурака валяет, не хочет учиться идти. Да и куда идти-то, в марте никто не возьмет. Вот, по осени он и пойдет. И к батьке на склад завтра забегу. Костыли для железной дороги должны привезти, надо проверить, чтобы из болотной руды не попались. А заказ большой, дорогущий.

— Ань…

— Так скучно мне будет без вас, как вы не понимаете? Я только с вами и поговорить-то могу, чтобы мне интересно было. Где я в Череповце умного человека найду? А тут еще Питер, а потом и Москва. Это же здорово все своими глазами посмотреть. Да и вы без меня пропадете. Кто вас в столицах этих кормить-то станет? В трактирах да ресторациях есть станете? Так там все дорого. Разок-другой, если кормят вкусным — вроде супчика с потрошками, сходить можно, но все-то время…?

— Ань, я же говорил, что в Питере у родителей остановлюсь, а в Москве у родственников матушки. Уж, наверное, не отравят. И денег за прокорм не возьмут.

— Ну и что? Откуда я знаю, чем они вас кормить станут? А вы мне живым и здоровым нужны. И Елена Георгиевна переживать станет. Невеста ваша барышня очень хорошая, она мне нравится. Вернетесь с больным брюхом да с поносом, так мне вас лечить придется, да и перед Еленой Георгиевной стыдно будет.

Можно я схожу куда-нибудь в чулан и поплачу? Нет, титулярному советнику реветь нельзя. Просто постучусь башкой об стенку. Или выйду во двор, на луну повою?

— А еще я ваш литературный секретарь и литературный агент. И соавтор. Вы сами меня так назвали. И нам, между прочем, книгу дописывать нужно. Я посчитала — на два месяца газете должно хватить, а вы на четыре собираетесь уезжать. Мы бы пока туда-сюда ехали, все бы и сделали, да еще бы запас остался. И сегодня надо бы про кота с лисой главу дописать. Мы ее вчера еще должны были закончить, а вы к невесте на весь вечер уперлись. Еще вы песенку пели, мы ее вставлять станем? Ну, эту, в которой небо голубое… Если вставить, так строчек побольше выйдет. Вы сейчас быстренько ее запишите, я потом перепишу набело. Я вам уже и кофе свеженький заварила, чтобы вы не заснули раньше времени. Пару часиков поработаем, а потом спать пойдем. Не бойтесь, я завтра вас разбужу, если проспите.

Определенно, про дурака, на которого не нужен нож, это про меня. И как меня угораздило эту эксплуататоршу трудового чиновничества в кухарки взять?

[1] Самуил Маршак

Глава первая

Женитьба Дон Жуана

С утра занимался писаниной — сочинял пространную докладную записку, в которой едва ли не пошагово-поминутно повествовал о стычке с господином Сомовым и его свитой, а также о том, как мы с господином исправником прибыли в дом бывшего предводителя дворянства, побеседовали с господами офицерами о том, что они себя вели очень некрасиво.

Это была уже моя четвертая докладная, потому что не так и часто стреляются сразу три офицера! Поэтому, подробности желало знать и Министерство юстиции, и МВД, а еще военное ведомство и, почему-то, канцелярия Его Императорского Величества. В принципе, МВД и военное министерство мне не начальники, но Лентовский, на чье имя поступали телеграммы, приказал — пиши!

Все, что я написал, было правдой, а то, что в докладной указана не вся правда, это неважно. Какая разница, что револьвер оставили молодым поручикам мы с Абрютиным? Если бы заинтересованные лица желали бы знать всю правду, прислали бы специального человека, тот бы полистал уголовное дело, побеседовал бы с непосредственными участниками. Еще бы сходил навестить свежую могилку Сомова-младшего. Как бы то ни было, но поручика похоронили на кладбище, недалеко от отца, хотя наши батюшки и возражали. А вот заупокойную службу по самоубийце служить отказались, как ни настаивали родственники покойного.

Оба приезжих поручика покамест лежат в городской покойницкой, в ожидании родственников, должных приехать и забрать тела. Военное ведомство, в лице уездного воинского начальника подполковника Ильина заявило, что на самоубийц у него денег нет, пусть город хоронит. Надеюсь, члены Дворянского собрания отыщут деньги для погребения, а иначе, быть молодым офицерам похороненными в общей могиле.

Но, как бы то ни было, оба мертвеца лежат, что дает лишний повод господину Федышинскому ворчать на вашего покорного слугу — мол, из-за вас, милейший, работать негде!

Все написал, отдал Председателю суда, а сам наглейшим образом ушел со службы. И причина самая уважительная — надо присутствовать в Благовещенской церкви на венчании.

С завершением Великого Поста все словно ошалели — свадьбы играли. В селе Нелазское, в старинном деревянном храме, моя квартирная хозяйка Наталья Никифоровна Подшивалова, по первому мужу Селиванова, стала госпожой Литтенбрант. Эх, грехи наши тяжкие! Ведь знал же с самого начала, что ничего у нас с Натальей не получится, да и вообще, я Леночку люблю, а все равно, начинал думать… Вот, венчание, свадьба, потом молодые уходят к себе. Тьфу ты, отчего же в башку лезут всякие мерзости? Ревную, что ли? Так глупо. В общем, лучше гнать из головы дурацкие мысли.

А в нашем Благовещенской соборе венчается фельдфебель Фрол Егорушкин — ветеран русско-турецкой войны, хороший полицейский, отличный парень и… головная боль господина исправника.

Мы с Абрютиным решили, что на венчание мы обязательно придем. Постоим, послушаем, что венчается раб божий Фрол и раба божия… как там невесту-то звать? Кажется, Анфея. Что за имя-то такое? Даже и не слышал ни разу.

С одной стороны — окажем честь своим присутствием младшему товарищу и сослуживцу, с другой — лично убедимся, что Дон Жуан череповецкого разлива на самом деле женится. Если попытается сбежать из-под венца, поймаем и подержим. Шучу, разумеется.

Народа в церкви было предостаточно. Тут родственники и земляки юной жены, родственники самого Фрола — вон, хозяин ресторана со мной раскланялся, и те из сослуживцев Егорушкина, которые сумели выкроить время от службы.

И мы с Василием Яковлевичем стояли, умилялись. Фрол — настоящий красавец! Косая сажень в плечах, русоволосый. Невесты, правда, жених будет постарше, лет так… на пятнадцать, но это не беда. Не на двадцать же и не на сорок? Зато он в новеньком мундире, с медалью. Орел!

Невеста, на фоне нашего красавца проигрывала. Ну да, молоденькая — лет семнадцать-восемнадцать, не дурнушка, но далеко не красавица. Маленькая, черноволосая, с остреньким носом. А еще я уловил ее взгляд. Вроде бы, этакий… бархатный, но прищур хищный. И уже чувствовалось, кто станет хозяином в доме. Пожалуй, с такой женой, Егорушкин позабудет, каково оно, бегать по бабам. Эх, бабы-то опечалятся, зато мужья вздохнут с облегчением. А еще господин исправник.

Будет теперь наш Фрол ходить по одной половице, заглядывать в глаза любимой супруге и больше всего бояться — как бы не огорчить любимую! Мы, разумеется, из мужской солидарности его пожалеем, но сами тихонечко похихикаем в кулачок. Но надо сказать — с какой любовью поглядывает Фрол на свою суженую! Так что, если человек любит свою жену, ему глубоко плевать, что станут говорить за спиной.

Мы с исправником, как два свадебных генерала, стояли рядом с родней жениха и невесты, в первых рядах. Неподалеку был еще один начальник — пристав Ухтомский, да еще и при полном параде и без шинели. Впервые видел Антона Евлампиевича при всех его регалиях.

Я не ошибся, солдатский Георгиевский крест — знак отличия Военного ордена у пристава имелся, да не один, а два!

Стараясь делать вид, что целиком поглощен службой, украдкой косился на грудь Ухтомского, пытаясь идентифицировать медали. «Анненскую» опознал сразу по красному крестику и красной ленте. Еще две награды, висевшие рядышком — обе из серебра, на георгиевской ленте, изображавшие соединенные вензеля императора Николая I и императора Александра II, тоже определил — первая «За защиту Севастополя 1853–1855», вторая «В память Крымской войны 1853— 1856». Серебряными медалями на георгиевской ленте награждали только непосредственных участников войны. А что за медаль из светлой бронзы с вензелем покойного императора? Она на георгиевско-александровской ленте. И еще одна — эта вообще с двуглавым орлом и на ленте, со странными цветами — белым, оранжевым и черным?[1].

Последнюю в ряду я вообще не опознал. Чей-то портрет. Ну, если портрет, так кого-то из императоров[2].

Понятно, отчего скромняга Ухтомский редко надевает боевые награды — с таким «иконостасом» мундир неудобно носить, да и звенеть медали станут при малейшем шевелении.

Тихонько, чтобы никто не слышал, шепнул Абрютину на ухо:

— Чувствую, барышня крепенько за Егорушкина возьмется. Можно теперь Фрола приставом ставить,.

— Ага, — так же шепотом отозвался исправник. Покосившись на Ухтомского, сказал: — Но не раньше, чем мой пристав в отставку выйдет.

Вот тут я согласен целиком и полностью. Фрол, при всей моей любви и уважении к парню, пристава пока не заменит. Нехай опыта набирается, пока старшие товарищи служат.

Служба закончилась, все потянулись к выходу.

Мы с Абрютиным остановились на паперти, поджидая молодых. А те, как только вышли из святых врат, тотчас же повернулись к нам.

— Ваше высокоблагородие… ваше благородие, спасибо за честь, — пробормотал Егорушкин.

Понятное дело, что нечасто исправники, вместе с сынками товарищей министров являются поприсутствовать на венчании фельдфебеля. Не знаю, как это сопоставить с армейскими мерками. Ну, наверное, если бы командир дивизии явился поздравить ротного старшину. Теоретически возможно, а практически маловероятно.

— На свадьбу к нам, милости просим, — заулыбалась невеста.

Бойкая, однако, девушка! Фрол с неким удивлением посмотрел на новобрачную. Про венчание он говорил и мне, и Абрютину, но парню и в голову бы не пришло приглашать начальство на свадьбу. Да и мы с исправником на свадьбу фельдфебеля бы не пришли.

— Мы бы с удовольствием, но служба, — сообщил я.

Не станешь ведь говорить, что не по чину нам с надворным советником приходить на их свадьбу? И нам это не нужно, да и мы на свадьбе нафиг никому не нужны. Гости будут сидеть пришибленные, да и мы станем чувствовать себя не в своей тарелке. Но некие приличия нужно соблюсти. И авторитет мужа перед женой поддержать.

Василий Яковлевич, крепко пожал руку своему подчиненному.

— Фрол, — проникновенно сказал исправник, впервые назвав фельдфебеля по имени. Посмотрев на невесту, склонил голову: — И ты, Анфея…

Тут Абрютин замялся и посмотрел на меня. Пришлось выручать.

— Дорогие наши Фрол и Анфея, — начал я речь, прижав руку к сердцу. — Мы сердечно поздравляем вас с этим важным событием в вашей жизни, желаем жить долго и счастливо. Как говорят — совет вам да любовь.

Чуть было не сказал «Горько», но это станут говорить гости после первой рюмки. А я сейчас скажу другое, более важное для молодых. Или, по крайней мере, существенное.

— Мы, с господином исправником решили сделать вам подарок, — сказал я, кивая Абрютину, а тот полез в карман и вытащил серебряные часы на цепочке.

Егорушкин, как я слышал, давно «облизывался» на часы — и вещь, крайне нужная для службы, да и на мундире смотрятся солидно, но самые дешевые часы стоят семь рублей, а дешевые лучше не покупать. Тратить десятку не по жалованью фельдфебеля. Поэтому, мы с Абрютиным скинулись.

Исправник вручил обомлевшему от радости жениху часы, а я, тем временем, вытащил подарок невесте — красивую коробочку.

— Анфея, а это тебе, — церемонно сообщил я.

Зардевшаяся невеста, открыв коробку ахнула, узрев золотые сережки с камушками. Конечно, они поплоше и подешевле тех, что я дарил невесте, но все равно, для крестьянской девки, коей до замужества была Анфея — огромное богатство.

— Ой, барин…— начала Анфея, но молодой супруг ее перебил:

— Не барин это, а сам господин судебный следователь Иван Александрович Чернавский!

— Ой, господин судебный следователь Иван Александрович Чернавский, не знаю, как вас и благодарить! Красота-то какая!

Невеста, похоже, решила немедленно поменять свои простенькие серебряные сережки на золотые, но Фрол ее остановил:

— Анфеюшка, давай до дома потерпим? Начнешь менять, ушко поцарапаешь. Там у меня зеркало есть.

Ишь ты, как он ее называет! А мог бы вообще феей звать.

Нет, не остановил Фрол свою Анфеюшку. Прежние сережки были немедленно вытащены и отданы мужу на сохранение, а в ушах у невесты (или уже жены?), заиграли камушки.

Народ заахал, кто-то завистливо, а кто-то и радостно, а Абрютин посмотрел на меня с кислым видом. Ну да, на покупку сережек мы с ним не договаривались, а наш исправник живет на жалованье.

Что вообще положено дарить молодым на свадьбу? Я бы попросту дал деньгами, но выяснил, что здесь так не принято.

И что подарить-то? Комплект белья? Так невеста со своим приданым должна быть. Слышал, родственники Анфею простили, уже привезли пару сундуков. Простынь и наволочек надолго должно хватить. Говорят, иной раз невестиного приданного до смерти хватает. Какой-нибудь чугунный утюг? В хозяйстве штука необходимая, но тащить полпуда? Горшки с кастрюлями? Ушат с коромыслом? Хрен его знает, что дарить, но тягать крупногабаритные подарки не стану. Нет уж, надо что-то попроще. А что можно подарить женщине, чтобы попало в цель? Только украшения. Дари что-то — не ошибешься. Но колечки можно дарить лишь женам и невестам, еще любовницам. А чужой жене кольца дарить нельзя. А вот сережки можно.

— Да, Фрол, чуть не забыл, — сказал Абрютин и снова полез в карман. — Ты как-то медаль свою обронил посмотри, не твоя ли? Но коли и не твоя, так похожа.

Не дожидаясь, пока Егорушкин примется разглядывать медаль, исправник прикрепил ее к груди Фрола.

Фрол и до этого был на седьмом небе от счастья, а теперь, похоже, подскочил до одиннадцатого.

Эту медаль Абрютин сам заказал, но не поскупился, сделали из серебра и с позолотой.

Кивнув молодоженам (кланяться-то тоже не полагается), мы пошли из храма. Абрютин собирался в управление, а я домой, на обед.

— Сколько я должен? — поинтересовался Василий Яковлевич.

— Нисколько, — покачал я головой. — Я эти сережки для Леночки покупал, ладно, что не подарил. Пришел — а у нее в ушах точно такие же.

— Так все равно — потратился, — хмыкнул Абрютин.

— Ты тоже потратился, — ответил я. — Медаль заказал, с меня ни копейки не взял. А сережки дешевые.

Соврал я Василю Яковлевичу. Сережки, хотя и сравнительно недорогие, но обошлись они мне в двадцать рублей. Плюс еще тридцать.

Все дело в том, что эти сережки мы выбирали вместе с Леной, моей невестой. Матушка и тетушка нас вчера выпустили погулять вдвоем, а я и посетовал — дескать, собираюсь на свадьбу фельдфебеля, а что подарить его невесте — ума не приложу. Насчет подарка для жениха решили, но будет несправедливо, если невесту обделить. Тут Леночка и изрекла — мол, покупай что-то золотое и блестящее, не ошибешься. Понравятся серьги — станет носить. Не понравятся — может их подарить или продать. Для женщины — пусть она дворянка или крестьянка, важно иметь какие-то ценности, пусть и небольшие.

Так что, пошли мы с невестой в ювелирную лавку. А там… Пятьдесят рублей из моего бумажника — фырк, и вылетело. Коль скоро купил сережки для чужой невесты, так надо что-то и для своей подобрать, верно? Тем более, если она рядом стоит. Выбирай, любимая!

Лена, разумеется, возражала, но я ей твердо сказал — мол, когда поженимся, тогда и станешь спорить, отказываться от украшений, беречь семейный бюджет, а пока — выбирай. Собирай, потихонечку, свои украшения. Вот, как наша дочка замуж соберется выходить, тогда ей и подаришь…

Подействовало. Леночка похмыкала и выбрала себе сережки. Это уже у нее которые? У нее у самой что-то было, я уже две пары дарил. Куда ей столько?

Нюшка, приняв у меня шинель, каким-то странным — хриплым голоском сказала:

— Обед сей момент подам.

Та-ак! Что это у нас стряслось?

— Ну-ка, покажи личико, — сказал я, взяв девчонку за плечи и поворачивая к себе. Глазенки распухшие, зареванные. — Аня, кто обидел?

— Никто, — замотала девчонка головой.

— Ань, говори. Я же все равно узнаю. Мальчишки какие-то или соседи?

Кто обидел? Да я с этого козла за свою Нюшку семь шкур спущу и ламбаду в сугробе плясать заставлю.

— Иван Александрович, никто не обидел, правду говорю. Мальчишек я и сама обижу, ежели что… Вы лучше к столу садитесь. И руки не забудьте помыть. А не то на меня все время ворчите, а сами грязными руками есть собираетесь.

Вот ведь, мартышка, ревет, а шпильку вставляет.

Пройдя вместе с кухаркой на кухню, вымыл руки, вытер их полотенцем, а потом уселся на табурет — длинный, как маленькая скамейка. Ухватив Нюшку, посадил ее рядом. Обняв за плечи, строго сказал:

— Садись, и рассказывай, что стряслось.

Неожиданно, Анька уткнулась мне в плечо и заревела навзрыд.

Я даже и растерялся. Утешать женщин приходилось, но как успокоить плачущую девчонку?

— Анечка, ты мне толком скажи — что стряслось? Обидел кто или дома неладно?

— У батьки деньги пропали! — рыдала Нюшка.

Батька у кухарки, насколько я помню, был управляющим склада купца Высотского, принимал у мужиков всякую железную хрень, вроде гвоздей, скоб и прочего, что изготавливали деревенские кузнецы на своих кузницах.

— Батька деньги потерял или их у него украли? — поинтересовался я. Потерял — это одно, а коли украли, совсем другое. — Если украли, надобно жалобу писать. Да и без жалобы, я сейчас к исправнику схожу, городовых возьму и всех, кто на складе, на уши поставлю.

Елки-палки, а где я сейчас городовых возьму? Абрютин же говорил, что остался только он сам с помощником, да пара дежурных. Все остальные на свадьбу к Фролу умотали.

— А кого на уши-то ставить? — всхлипнула Нюшка. — У батьки утром на складе народа много было, на кого думать? Господин Высотский батьке вчера деньги дал, чтобы с мужиками за железо рассчитался. Они нынче вечером за расчетом придут, а денег-то и нет.

— Но ведь кто-то к нему на склад заходил, значит, он и будет подозреваемым, — твердо сказал я.

Но твердость-то эта чисто для Нюшки. Если на самом деле через склад прошло много людей, хрен ты кого отыщешь. Видеокамеры бы поставили, что ли… М-да. Видеокамеры.

А если Игнат напишет жалобу, то что толку? Да и жалобу должен не он писать, а купец второй гильдии Высотский. Деньги-то его. Напишет купец жалобу, то кто станет первым подозреваемым? Правильно, управляющий складом.

— Отец купцу о пропаже сказал? — поинтересовался я.

— Как не сказал? Сразу же и сказал. А господин Высотский ему ответил — дескать, где хочешь, там и ищи. С мужиками он, так и быть, рассчитается, чтобы не позориться, а вот дальше Игнат сам думай. Срок тебе все про все неделя. Не вернешь деньги — уволю.

— Сколько надо?

— Двести рублей.

Двести рублей — деньги немалые. Это три моих месячных зарплаты, если не включать в них разъездные с квартирными. А кто-то на такие деньги год живет, да еще и доволен. Но что поделать, придется выручать. Деньги-то у меня есть.

— Дам я тебе деньги, отдашь отцу, — сказал я. Подумав, добавил: — Батька твой станет их возвращать по мере возможности. Расписку я брать с него не стану, сроков устанавливать не буду. Вернет через год — ладно. Через десять -тоже ничего. А не сумеет вернуть, так и хрен с ними, с деньгами.

— Не станет батька ваши деньги брать, — вздохнула Нюшка. — Я ему уже свои предлагала, отказался. Мол, сам виноват, сам отвечать стану. Гордый он очень. Уволит господин Высотский — так тому и быть. Мол, пойду на лесосплав работать, давно туда зовут, десятником взять готовы, а там и мастером, и платят по тридцать рублей в месяц, стану потихоньку деньги купцу возвращать. А куда батьке на лесосплав на старости лет? Пусть он сам-то не будет бревна таскать, но все равно, сыро и холодно на реке.

Ишь ты, на старости лет! Сколько Нюшкиному отцу — тридцать три или тридцать четыре? Так он чуть постарше меня из того времени. Да, а откуда у девчонки-то двести рублей? Ну, не мое дело.

— Ну, смотрите сами, — не стал я спорить. — Ежели что — придумаем, куда твоего отца пристроить.

[1] Вероятно, медали «За покорение Чечни и Дагестана в 1857,1858 и 1859», «За покорение Западного Кавказа 1859—1864» и «За усмирение Польского мятежа 1863—1864». Цвет ленты не странный, как посчитал ГГ, это цвет старого российского флага.

[2] Надо полагать, что пристав Ухтомский либо присутствовал на коронации императора Александра III, либо был отправлен охранять поезд императора.

Глава вторая

Не в деньгах счастье

Дом купца второй гильдии Высотского отличался от прочих тем, что был полностью сложен из камня. Все купцы и торгующие мещане строили первый этаж из камня, а второй из дерева, а этот, вишь, размахнулся. Правда, не сам, а его бабка, оставшаяся вдовой в двадцать пять лет, замуж потом не вышедшая, зато державшая в крепких руках куплю-продажу железоскобяных изделий по Шексне и даже Волге.

Внук, пусть и не сумел достичь тех высот, на которых властвовала его бабуля, тем не менее был не из последних купцов города и уезда. Как я знал — собирался перейти из второй гильдии в первую, но мешали какие-то формальности.

Появления в доме судебного следователя вызвало тихую панику. Нет-нет, я свою должность не называл, упомянул только фамилию и имя с отчеством. Ишь, а здесь ее знают. Приятно быть знаменитым!

Ко мне метнулся вначале один слуга, потом второй, а потом выскочила и супруга купца — женщина лет сорока, одетая по-простонародному — в сарафан, белую кофту и валенки. Впрочем, по дому ходят и в валенках, так теплее.

— Батюшка, а что он такого сделал-то? Что натворил-то? — запричитала женщина, словно бабушка, к которой пришла сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних из-за непутевого внука.

— Да ничего он не натворил, — улыбнулся я. — Мне просто нужно поговорить с господином Высотским. Он дома?

— Дома он, дома, — часто-часто закивала хозяйка. — Только спит он. Иван Ильич завсегда после обеда спит.

— Спит? — удивился я.

— Так встает-то Иван Ильич рано, еще петухи не поют, поэтому, после обеда он всегда спать ложиться, — пояснила супруга. — А как поспит, перекусит, так до полуночи трудится.

Ох ты, а я и забыл, что у некоторых купцов бывает «тихий час». А мог бы и предвидеть, что старый русский обычай себя не изжил. Просто с этим пока не сталкивался. У нашего брата послеобеденный сон не в обычае, а с остальными я не общаюсь. А коли общаюсь, то в другой обстановке, где «тихий час» не предусмотрен тюремными правилами.

— Что ж, тогда не стану его беспокоить, — вздохнул я. — Передайте хозяину, что к нему Чернавский заходил. Где его вечером можно застать?

— Нет-нет батюшка, — замотала головой хозяйка. — Иван Ильич уже разбудился, сейчас выйдет. А вы, батюшка, шинелку-то скиньте, да в залу проходите.

Зала, то есть, гостиная, была простой. Изразцовая печь, длинный стол, стулья. И, разумеется, в углу образа. Никаких вам аляповатых картин или старых литографий, оставшихся от дедов-прадедов. А, нет, что там такое есть на стене, в рамочке.

Перекрестившись на образа, прошел к стене прочитать, что там такое? А в рамке была заключена грамота за подписью самого императора Александра I, в которой государь благодарил купеческую вдову Марью Иванову Высотскую за прием, оказанный ею во время пребывания Его Величества в Череповце.

А, точно. Слышал я череповецкую легенду о том, что государь-император, направляясь в Таганрог, заезжал в город Череповец, ночевал у купца Красильникова, а потом подарил супруге кольцо с бриллиантом[1]. Даже стишок сложили:

В нашем городе уездном,

Император был проездом.

А за что купеческую вдову благодарят? Интересно, сам император расписывался или использовали факсимиле? Александр Павлович часто катался по стране, останавливался в разных домах. Это сколько же грамот нужно было понаписать? Но зато потомкам есть чем похвастать.

Во мне проснулся студент-историк, побывавший на музейно-архивной практике и прослушавший курс музееведения. Разве можно выставлять такие ценности в подлиннике? Известно, что старинные документы и фотографии следует экспонировать только в копиях, а настоящие документы хранить так, чтобы на них не попадало ни солнце, ни излишняя влага. Подсказать, что ли, хозяевам? Посоветовать, чтобы сделали копию? Но это вряд ли. И дубликат в условиях Череповца изладить проблематично, да и подпись императора копировать сочтут святотатством. Но коли грамота уцелеет в перипетиях двадцатого века, ее отреставрируют и поместят на хранение.

В гостиную с шумом и треском ввалился сам хозяин — господин Высотский. Крупный дядька, в нательном белье, на которое наброшен халат, со всколоченной шевелюрой и вытаращенными глазами. Да еще и босой выскочил. Чего это он? Не пожар, чай. За его спиной столпились перепуганные чада и домочадцы.

— Добрый день, господин Высотский, — улыбнулся я во все свои сорок восемь зубов, не считая «заговоренного» бабкой. — Мы же с вами незнакомы? Позвольте представиться — титулярный советник Чернавский. Мы с вами тезки, а тезки, как говорят, всегда найдут общий язык.

— Здравствуйте, ваше благородие, — выдохнул хозяин, делая неопределенный жест рукой — не то попытался откреститься от меня, словно от нечистой силы, не то приглашал сесть.

— Иван Ильич, так зачем же — ваше благородие? — слегка обиделся я. — Какое я вам благородие? Зовите попросту, по имени-отчеству. Иван Александрович я.

— Так точно, Иван Александрович, — покорно согласился купец.

— Я, Иван Ильич, к вам по сугубо личной причине, — проникновенно сообщил я. Покосившись на дверь, где сгрудилась толпа родственников и слуг, попросил: — Нельзя ли нам наедине переговорить? Если захотите — сами потом расскажете своим близким. Я, вообще-то, пришел попросить вас об одном одолжении.

Купец пару секунд «переваривал» мои слова, потом, обернувшись к зевакам, рявкнул:

— Все вон! — А потом, уже в спину удиравшим домочадцам, рыкнул: — И водки нам тащите!

И только потом купец спохватился:

— Господин Чернавский, вы водки выпьете? Или чего другое предпочитаете? Прикажу — коньячок принесут или бутылочку шампанского откроют.

Дождавшись, пока мое ухо, слегка оглохшее от купеческого рева, войдет в норму, сказал:

— Я бы с удовольствием с вами выпил, но как-нибудь потом. Мне еще на службу идти. Это вы сам себе хозяин, никто вас нюхать не станет, а я человек служивый. А Его Превосходительство господин Лентовский у нас строгий. Если не затруднит, то кофе бы попил, или чай.

— Какое там затруднит, — усмехнулся купец и снова рявкнул. — Лизка, чаю для гостя спроворь!

— Голосок у вас Иван Ильич, — покачал я головой. — Этак, на медведя рявкнете, тот от страха помрет. Или медвежью болезнь подхватит.

— Ну, голосок у меня от дедов и прадедов, — расхохотался купец. — Они у меня плотогонами были, а на реке надо зычный голос иметь, высокий, чтобы все слышали. И фамилия наша оттуда пошла — голос высокий, значит, Высотский. Уже потом, при матушке Екатерине в купцы выбились.

В залу мелкими и быстрыми шажками вошла хозяйка с подносом, на котором стоял графинчик с водкой, две рюмки и какая-то снедь. Поставив его на стол, испуганно посмотрела на меня, перевела взгляд на мужа, потом обняла его, поцеловала в лоб и быстренько перекрестила. Меня это слегка рассмешило, но и порадовало. Нравятся мне супружеские пары, уже успевшие пожить друг с другом лет двадцать, а то и больше, но сохранившие и любовь, и уважение.

— Да что ты Лизка, словно в тюрьму меня отправляешь, — растерянно пробормотал громкоголосый купец. Смущенно погладив жену по руке, снова повысил голос: — Господин Чернавский меня арестовывать не станет.

— Да кто ж его знает, — вздохнула хозяйка. — Говорят, где Чернавский, там сразу и арест, и тюрьма. И никакого он уважения ни к купцам, ни к дворянству даже, не выказывает. Вон — троих офицеров в одиночку побил, да еще и револьверы у них отобрал.

Ишь ты. Хорошенькая у меня репутация средиместного населения.

— Елизавета… не знаю, как вас по батюшке, ей богу я вашего мужа ни арестовывать, ни в тюрьму сажать не стану, — улыбнулся я через силу. — Я с ним только поговорить хочу.

Но Елизавета меня не слушала. Продолжая жалостливо смотреть на мужа, наглаживала ему голову.

— Ванечка, если ты в чем и виноват — лучше покайся. Говорят, если покаешься, то сроку поменьше дадут. А Чернавский, он, хотя и строгий, но справедливый. Зря в тюрьму никого не садит.

— Лизка иди отсюда! — рявкнул-таки хозяин. — И насчет чая я велел распорядится.

— Ухожу Ванечка, ухожу, — поспешно сказала хозяйка. — А насчет чая я уже распорядилась.

Супруга оставила нас наедине, а Высотский растерянно покачал головой:

— Вот бабы-дуры. Ревет, словно по покойнику.

— Любит она вас, потому и переживает, — сказал я. — Я вам даже завидую — вон, как вас жена любит. — Подождав, пока купец улыбнется, сказал: — Я ведь Иван Ильич вам деньги принес. Двести рублей.

— Деньги? — вскинул купец брови.

— Кухарка моя ревет, — пояснил я, — мол, у батьки деньги украли, а хозяин велел их в недельный срок вернуть. А батька у нее — Игнат Сизнев, не то ваш приказчик, не то управляющий складом — точно его должности не знаю.

— Че-то я ничего не пойму, — растерялся купец. — Сизнев у меня управляющим на втором складе, но вы-то тут каким боком? И кухарка, которая ревет?

Покосившись на графинчик, купец второй гильдии спросил:

— Не возражаете? А может, рюмочку-то пропустите? Уж из-за одной рюмочки вас никто не съест. Да и не та фигура вы, чтобы съедать.

— А…— махнул я рукой, — рюмочку можно. За знакомство.

Купец разлил по рюмкам, мы чокнулись и выпили. Хорошая у Высотского водка. Кажется, в том трактире, в котором мы накундехались, была хуже. Зажевав огурчиком, пояснил:

— У Игната Сизнева дочка у меня в кухарках. Так вот, Иван Ильич…— Я пристально посмотрел на хозяина, выдержал паузу, потом спросил: — Вы же историю с офицерами, которые меня бить пришли, знаете, верно? Но револьвер там всего один был. И не я его отобрал, а Нюшка моя в офицера самовар кинула. Если бы не она, так мне бы живому не быть. А двести рублей, которые я за ее батьку отдам — это ерунда. Нужно бы было, я бы и больше отдал, честное слово. Жизнь у меня одна, за нее подороже можно отдать.

— Нюшка самоваром кинула? — переспросил купец, а потом расхохотался, да так зычно, что зазвенели стекла. — Ну девка… Ну, сильна.

Прохохотавшись, Иван Ильич опять потянулся к графинчику, но я на этот раз отказался. Уважение купцу оказал, он это должен оценить, а с меня хватит.

Высотский уговаривать не стал, выпил, занюхал рукавом. Попытался причесаться ладонью, потом пошевелил босыми ногами. Верно — пятки замерзли.

— А я ведь, Иван Александрович, когда услышал, что ко мне Чернавский пришел, едва лужу не напустил со стразу.

А что, было из-за чего боятся? Вроде, у нас хоть не правовое, но достаточно гуманное государство. Чего это купцы нас боятся? Но, хуже, если бы ни во что не ставили, как показывают в английских сериалах. Типа — явился инспектор, а от него отмахиваются — мол, не мешайте и не лезьте в мою частную жизнь.

— Так вы уж меня простите, — покаялся я. — Полагается визитную карточку оставлять, договариваться о встрече. Но я человек простой, думаю, сразу зайду, без церемоний. Авось да не прогонит меня господин Высотский. Из-за Нюшки сильно расстроился.

Купец окончательно успокоился. Махнул рукой и кто-то из прислуги прибежал и подсунул ему опорки от валенок. Иван Ильич сунул в них ноги, блаженно фыркнул и, уже не чинясь, выпил еще одну рюмку.

— Знаю я Нюшку, — сообщил он. — К батьке частенько приходит, руководит, да еще советы дает!

— О, это она умеет! — обрадовался я. — Она и мне такие советы дает, что иной раз хочется ремень взять, но рука не поднимается.

— Вот-вот… — кивнул купец. — Как-то раз заявляет — мол, Иван Ильич, а чего это у вас за сараями старые ящики из-под гвоздей лежат? Их можно разобрать, да на дрова пустить. Я, грешным делом, осерчал — мол, какая-то соплюшка мне советы дает. Хотел ей леща отвесить, но Игната постеснялся. Отец, как-никак. Поорал малость, да ушел. Но потом пораскинул мозгами, понял — а девка-то права! Ящики старые, еще со времен моей бабки, которая императора привечала — пироги она для царя-батюшки пекла, так и лежат, да каждое лето новые копятся. И мужики гвозди да скобы в ящиках привозят, да вместе с ними и оставляют. И у меня ящики делают, чтобы продавать. А ведь их, и на самом деле можно на дрова пустить. Да и не дело, если ящики лежат. Подожгут как-нить, а у меня, хоть на складе и железо, но сам-то склад деревянный. Я своим работникам приказал — ящики разобрать, да на двор сложить. Вот, полгода печки топлю. И старые гвозди можно в дело пустить. А Игнату, за то, что дочка дельную мысль подсказала, я премию в двадцать рублей выписал. Мол — за верную службу… Не стану же признаваться, что из-за девки денег дал?

Мы переглянулись с купцом и, не сговариваясь, пожали друг другу руки. Все-таки, собратья по несчастью.

— По правде-то говоря, я бы Нюшку в приказчики взял, — сообщил купец. — Или в приказчицы. Плевать, что девка. Вон, бабка моя мужиками командовала, все ее слушались. Девка толковая, батьку за пояс заткнет. И умная.

— Ждете, когда подрастет? Или думаете — вырастет, замуж выйдет.

— Замуж выходят, рожают, все так и бывает. Но на самом-то деле, боюсь я ее, — честно ответил Высотский. — Умная она слишком. Куда годится, чтобы приказчица умнее хозяина была? Я же, когда рядом с ней, дураком себя чувствую.

Понимаю. Я тоже иной раз чувствую себя дураком, находясь рядом с юной кухаркой. Но у меня-то закалка из моего мира имеется. Моя Ленка, в хозяйственных делах, была гораздо умнее меня. Зато очень удобно. Сколько дел можно скинуть на хрупкие женские плечи!

— Тогда у меня просьба к вам, — сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана деньги. — Вы из-за Игната потери понесли, хочу их вам компенсировать. А вы, если решите управляющего уволить, то не из-за пропажи денег увольняйте, а так, по другой причине. Сами придумаете… Лучше он сам пусть уйдет, потихоньку.

— Нет, Иван Александрович, деньги я ваши не возьму, — покачал головой купец, отодвигая ассигнации. — Никто Игната увольнять не собирался. Поорал я на него, было дело. А как не орать, если два раза по двести рублей пришлось отдавать? У меня же карман свой, не казенный. И придержать оплату нельзя, нужно вовремя за железо платить. Задержу, так мужики, которые мне гвозди везут, сразу к другим купцам перекинутся.

И срок, что я дал — это только чтобы попугать. Двести рублей, конечно, деньги большие, но не такие, чтобы я хорошего мужика увольнял. Сизнев и управляющий толковый, и человек честный и работящий. Таких людей беречь надо. Будет он мне потихонечку деньги возвращать, рубля по два или по три в месяц. Или по пять, как решим. Я собираюсь его управляющим над всеми складами поставить, жалованье выйдет рублей тридцать, а то и сорок в месяц. Но это не сейчас, а попозже. Но уж совсем-то его простить — не обессудьте, не могу. Видел я, как Игнат с деньгами поступает — сунет куда-нибудь под рогожу, или на столе оставит. Газеткой прикроет, да и все. Сто раз ему говорено — если я тебе деньги дал, их при себе держи. Народ у нас разный, не все ведь, такие честные, как ты. Пусть Игнату наука вперед будет.

Что ж, купец прав. И Нюшке бы лучше отцу дать совет, чтобы за деньгами присматривал. Даже удивительно, что у Игната такая дочка уродилась! С другой стороны — при всей своей оборотливости и расчетливости, девчонка выросла очень честная.

— Спасибо вам, Иван Ильич, — поднялся я из-за стола. — А чай я у вас как-нибудь в другой раз попью. Простите, что вас потревожил, но, сами понимаете…

— Нет, это вам спасибо, — поднялся из-за стола купец.

— А мне-то за что? — удивился я.

— За правильность вашу.

Интересно, чем это я правильный? Если бы чужому человеку решил помочь, то можно и похвалить. А Нюшка, словно и не чужая. Вреднючая, правда.

[1] Не совсем так. Александр I посетил Череповец 18 октября 1824 года, возвращаясь из большой поездки по России.Император посетил Златоустовские заводы, на Миасских казенных приисках попробовал собственноручно намыть немного золота. Затем — Екатеринбург, Пермь, Вятка, Вологда, Череповец и Петербург. До роковой поездки в Таганрог оставался еще год.

Глава третья

Шар земной устал вращаться

При входе в здание Окружного суда я привычно кивнул нашему служителю. Мы с ним уже виделись сегодня, но хуже не будет. А ветеран, также привычно козырнув в ответ, сообщил:

— Иван Александрович, Его Превосходительство велели, чтобы вы, как придете, сразу к нему в кабинет зашли. — Предупреждая мой вопрос, развел руками: — А для чего — неведомо.

Поблагодарив отставного солдата, прошел в кабинет Лентовского, шинель скинул только в приемной. Чего это вдруг? Опять какая-нибудь жалоба, вроде той, что написала госпожа Зуева? Как по мне — так лучше еще одно убийство раскрывать, нежели копаться в подобных жалобах, где нет ни правых, ни виноватых.

И я не ошибся. А если и ошибся, то самую малость.

— Иван Александрович, — обратился ко мне Лентовский. — Вам не приходилось встречаться с неким господином Карандышевым? Не с тем, разумеется, который из пьесы, а с нашим, из уездного землеустройства?

— Пересеклись с ним один раз, — нехотя ответил я. Вспомнил, как титулярный советник Карандышев пытался подложить под меня собственную жену и стало противно.

— И что он за человек, по вашему мнению?

— Сволочь и карьерист. Хуже, нежели наш Виноградов. Наш-то хотя бы из-за дочки старался, а этот…

— Я так и думал, — хмыкнул Председатель суда. Посмотрев на часы, Николай Викентьевич сказал: — Мы уговорились, что к пятнадцати часам господин Карандышев придет писать жалобу. Значит, через пятнадцать минут. Дело деликатное, поэтому, писать он ее станет не в приемной, а у вас в кабинете. А вы, заодно, объяснение у него возьмете.

Можно было повякать — а почему судебный следователь должен принимать жалобу, а не окружной прокурор или его помощник, но не стал. Правила приема документов Его Превосходительство знает лучше меня, а коли он велел мне самому принять Карандышева, так значит, пойду принимать.

Лентовский опять посмотрел на часы.

— У меня сейчас заседание суда, — сообщил он. — Но оно ненадолго — часа на два. Думаю, вы как раз все закончите. А как закончите, зайдите ко мне. Да, посмотрите в «Уложении о наказаниях» раздел о мошенничестве. И просьба огромная… Нет, даже не просьба, а приказ — Карандышева, какую бы дичь он не нес, не бить.

— Можно подумать, что я только и делаю, что кого-нибудь бью, — обиженно проворчал я себе под нос.

— Не все время, но очень часто, — хмыкнул Лентовский, поднимаясь из-за стола.

А я, при выходе из кабинета, только руками развел — спрашивается, где справедливость? И всего-то в стенах здания один раз немного побил Виноградова, так тот первым начал. А вне стен — так оно не считается. И дрался я исключительно по делу.

В своем кабинете я послушно раскрыл «Уложение о наказаниях» и обновил в памяти определение мошенничества.

Ровно в три часа по полудню явился господин Карандышев. Делая вид, что мы с ним незнакомы, а уж тем более о том, что он не получал от меня в репу, доложился:

— Титулярный советник Карандышев. Его Превосходительство мне сообщил, что дело о мошенничестве станете вести именно вы, поэтому жалобу нужно подавать именно вам.

Вот оно как. Дело о мошенничестве. Интересно, кто это обманул титулярного советника? Надеюсь, он не вложил свои деньги в какую-нибудь МММ или «Рога и копыта»? Если так, то плохо. Замучаюсь доказательства собирать.

— Прошу вас, — указал я на стул. Пододвинул Карандышеву лист бумаги, спросил: — Знаете, по какой форме писать жалобу или продиктовать?

— Знаю, — ответил Карандышев, усаживаясь и взяв в руку ручку. — Только подскажите, на чье имя писать жалобу?

— Можете на имя Его Превосходительства председателя окружного суда Лентовского, можете на имя Его высокоблагородия окружного прокурора Книсница, — подсказал я.

— Тогда стану писать на имя Его Превосходительства, — решил чиновник и заскрипел пером.

Писал Карандышев не слишком долго, я даже заскучать не успел. Но когда он протянул мне исписанный лист бумаги, я едва не упал со стула. В жалобе, написанной на имя Лентовского титулярный советник требовал привлечь к уголовной ответственности… окружного прокурора надворного советника Книсница Эмиля Эмильевича, по факту мошенничества.

Это что за хрень? Неужели милейший Эмиль Эмильевич не только крутит роман с супругой Карандышева, так еще и обманул бедного рогоносца? Быть такого не может! Ну что ж… Мое дело принять жалобу, взять первичные объяснения, а там посмотрим — имел ли место обман с целью присвоения имущества или какое-то досадное недоразумение. Все в этой жизни бывает, а открывать уголовное дело без разбирательства глупо.

— Итак, (заглянул в жалобу, уточнил имя и отчество чиновника) Роман Викторович, я пока возьму у вас объяснение, далее придется взять объяснение с самого надворного советника Книсница, а дальше станет решать начальство — буду ли я вести это дело, либо его придется передавать выше, в Петербург, в Судебную палату. Если выявятся обстоятельства мошенничества, то дело пойдет в Санкт-Петербург. Сами понимаете — прокурор, чисто формально, с точки зрения процессуального права, мне не начальник, но может повлиять на расследования дела.

— Это я понимаю, — согласился чиновник.

— Тогда давайте начнем с формальностей, — кивнул я и принялся записывать анкетные данные титулярного советника. Лучше сразу все выяснить, чтобы потом, если стану открывать дело (или мой коллега его откроет), просто все переписать.

Выяснил, что Карандышеву Роману Викторовичу тридцать четыре года (я думал он моложе), потомственный дворянин, православного вероисповедания, закончил лесное отделение Санкт-Петербургского земледельческого института (ух ты!), под судом и следствием не состоял, наград не имеет, чин титулярного советника получен в 1875 году. Занимает должность заведующего уездной чертежной и межевой конторы при Женат на Ольге Павловне Карандышевой, в девичестве Полетаевой, двадцати пяти лет, потомственной дворянке. Детей нет.

— Роман Викторович, в чем суть мошенничества, в котором вы обвиняете господина Книсница? — поинтересовался я.

— А суть, господин судебный следователь, весьма проста, — уверенно заявил Карандышев. — Эмиль Эмильевич Книсниц пользовался телом моей жены, обещая мне взамен повышение по службе, как-то — перевод в Новгород и должность помощника начальника отдела губернского чертежника.

Сколько раз себе говорил, что судебный следователь не должен удивляться ничему. И вот, опять удивился. И не просто удивился, а говоря русским языком совершенно охренел. Скажу откровенно — не был бы я поборником чистоты русского языка, использовал бы другое слово.

Шар земной, устав вращаться,

Может вдруг с цепи сорваться

Иль ко всем чертям взорваться,

Превратив живое в тлен.

Ничему не удивляться,

Ничему не удивляться,

Никогда не должен истый джентльмен[1].

Нет, это я не вслух спел, а мысленно. Вслух бы сейчас не смог, потому что сидел и смотрел на Карандышева, пытаясь понять — это такая шутка, или он всерьез? А если всерьез, то не буйный ли он? А если буйный — то сумею ли справиться, если что?

— Роман Викторович, — осторожно начал я, — я допускаю, что надворный советник Книсниц пользовался э-э услугами вашей жены и даже обещал вам повышение, но какая связь с мошенничеством? Мошенничество предполагает похищение чужого движимого имущества посредством обмана. Опять-таки — мошенник похищает чужое имущество с целью присвоения. Разве Эмиль Эмильевич похитил вашу жену? Как я полагаю, вы были осведомлены о связи вашей супруги с Книсницем, стало быть, речь не идет о том, что он вторгся к вам в доверие, злоупотребил вашим к нему отношением. Даже если допустить, что ваша жена сбежала бы с Книсницем, нельзя говорить о ее похищении. Да и как можно похитить женщину? Она не является вашей собственностью. Или я чего-то не понимаю?

— Именно так. Вы не понимаете. Разумеется, я не считаю, что моя любимая супруга — это моя собственность. Думаете, мне было легко, когда я знал, что моя жена уходит на свидание? Вам-то хорошо рассуждать. Вон, без году неделя на службе, а уже титулярный, да еще и с крестом.

— Намекаете, что папенька расстарался? — ледяным тоном поинтересовался я.

— Нет, мне известно, что свой чин, и свой крест вы сами заработали. Я хотел сказать — не всем так везет, как вам. Подфартило вам, тут и папенька вице-губернатор бы не помог. Но вам повезло, а мне-то как быть? Я тоже хочу наверх, а у меня, кроме красивой жены, ничего нет. Думаете, мне легко, когда я представляю себе, как моя Оленька предается плотским утехам с любовником? Нет, даже не с любовником, а с человеком, который может помочь карьере ее мужа?

М-да… Пожалеть его, что ли? Нет, не стану. И супругу его тоже не стану жалеть. Если есть любовь, есть дом, есть служба, за которую платят деньги, так какого… рожна еще нужно? Карьера? Неужели карьера стоит того, чтобы «делиться» любимой женщиной с другими? Нет, я точно чего-то не понимаю.

Ежели, мадам Карандышева так легко согласилась лечь в постель постороннего человека, значит, что-то не так в их семейной жизни. Про любовь и вспоминать не стану, любовь — штука непонятная. Интересно, а у титулярного советника все в порядке с потенцией? С головой не в порядке, вот это точно.

— Скажите, Роман Викторович, а Книсниц вам прямо обещал, что он сможет посодействовать вашему повышению? Так и сказал — мол, господин Карандышев, если вы (чуть было не сказал — станете сдавать в аренду!) позволите пользоваться прелестями вашей супруги, то он похлопочет о новой должности для вас? И мне интересно — как он бы этого добился? Окружной прокурор — начальник немаленький, но не настолько он большой, чтобы заниматься кадровыми перемещениями на губернском уровне.

— Какими перемещениями? — не понял Карандышев.

— Я хотел сказать — не прокурор из уездного города решает, кого назначать в помощники начальников губернских отделов.

— Эмиль Эмильевич в приятельских отношениях с вашим папенькой — вице-губернатором, — пояснил Карандышев. — Что ему стоит написать Александру Ивановичу? Для вице-губернатора назначить меня на должность — плевое дело.

— Почему вы так думаете? — удивился я. — В губернском городе могут быть свои расклады. А над вице-губернатором имеется еще и сам губернатор. Почему бы Его Высокопревосходительству господину Мосолову не иметь собственных фаворитов?

— Как говорят — утопающий хватается за соломинку, — с грустью произнес Карандышев. — Я-то думал, что мне удастся заступить на должность с вашей помощью. И Оленька вас видела, сказала, что вы очень приятный молодой человек. Но вы мне ясно дали понять, что вы противник фаворитизма.

Я невольно развеселился. Хорошо он сказал — ясно дал понять! Куда уж яснее — ударом в челюсть.

А ведь елки-палки, если бы Карандышев не действовал настолько прямолинейно, у него все бы могло получится. Предположим, он устраивает мне встречу с женой, а я, скажем так, увлекаюсь. Женщина молодая, возможно, что и на самом деле красивая. Да на момент приезда и не очень красивая бы зашла. Романа с Натальей у меня еще не было, и с Леночкой еще не успел познакомится. Тем более, что по приезду в Череповец гормоны играли, все такое прочее. Я ведь живой человек, мне двадцать один год. А потом, испытывая муки совести перед мужем, которого наградил рогами, я бы точно написал батюшке и попросил пристроить на теплое место титулярного советника. И пусть бы он становился коллежским асессором. Вон, десять лет в чине ходит, устал, бедняга.

— Роман Викторович, а теперь давайте-ка поговорим всерьез, — попросил я Карандышева. — Вы же неглупый человек, коли и институт такой серьезный закончили, и красивая женщина за вас замуж вышла.

Тут я, возможно, погорячился. Вернее, покривил душой. Ольгу Павловну я в глаза не видел. Но если она и на самом деле красавица, откуда мне знать — кого предпочитают красивые женщины? В моем времени сколько угодно примеров, когда писаная красавица вышла замуж за глупого человека. Все, скажем так, относительно. Для кого-то и я покажусь умным, а кто-то меня считает глупцом.

— Господин Карандышев, — продолжил я. — Вы же прекрасно понимаете, что с точки зрения уголовного права никакого мошенничества нет. В лучшем случае нарушение нравственности со стороны Книсница и вашей жены. Про вас я вообще ничего говорить не стану, вы все сами осознаете, а я не священник, чтобы читать вам наставления, да еще и вас. Повторюсь — дело чисто в нравственной плоскости. Вот и все. Так на что вы рассчитываете?

— Разумеется, я все понимаю, — усмехнулся Карандышев. — Понимаю и осознаю, что с точки зрения нравственных законов и церковных правил, мое поведение выглядит мерзко и недостойно. Но я рассчитываю, что ни вы, ни господин Книсниц, вкупе с действительным статским советником Лентовским не захотите скандала. У Эмиля Эмильевича есть жена. Его сын учится в училище правоведения. Если вы не примете никаких мер, я отправлю свою жалобу прямо в Сенат. Укажу, что прокурор окружного суда пользовался услугами замужней женщины под предлогом того, что может оказать протекцию ее мужу.

Ого, какой тут шантажист выискался! Смешно.

— А что Сенат? — усмехнулся я. — Сенат не рассматривает подобные дела. Он занимается кассационными жалобами, общим надзором. Ваша жалоба относится к категориям морали, а не права. Из Сената вашу жалобу перешлют либо в Святейший Синод, либо Новгородскому губернатору. Могу даже предположить, что назначат расследование, пришлют чиновника для особых поручений. Приедет, поговорит с вами, со всеми нами. А что дальше? В самом худшем случае Книсница снимут с должности окружного прокурора, но и это не факт. Со своей женой и изменой он как-нибудь разберется. Да и вообще заявит, что вы солгали. Кто докажет, что все изложенное в жалобе правда? Ваша супруга?

— У меня имеются квитанции об оплате гостиничных нумеров, — полез Карандышев в карман. Выложив на стол несколько мятых бумажек, гордо сказал: — вот.

Я лениво посмотрел на бумажки. Ишь, в «Англетере», для встреч «влюбленных» муж комнату снимал, а не Книсниц. А я ведь знал, что там у них «свито гнездыщко». Когда проводили следствие по делу убитого Борноволкова мальчишка на побегушках рассказывал. Или канцелярист-оборотень? Уже и не помню, кто именно.

Сдвинул квитанции в сторону Карандышева.

— Здесь указано ваше имя. Это не доказательство. И гостиница эта закрыта, так что… Но все равно, пусть даже это примут за доказательство, то что вы станете доказывать? То, что хотели получить чин и должность, продавая честь собственной супруги? Боюсь даже предположить, какое решение примет Синод или губернатор. И вы не то, что ничего не получите, а рискуете отправиться в отставку. А ваша репутация?

— А что мне терять? Я устал быть титулярным Карандышевым… Но не проще ли вам все-таки похлопотать перед вице-губернатором, нежели раздувать скандал?

— Так мой папенька уже не вице-губернатор, — пожал я плечами.

— Как⁈ — воскликнул Карандышев.

— А так, — хмыкнул я. — Мой батюшка уже не вице-губернатор, так что, вам лучше поискать для вашей супруги нового любовника.

Карандышев сидел и хмурился. Я, слегка позлорадствовал, а потом в голову пришла одна интересная мысль.

— Роман Викторович, напомните, кому подчиняется губернский отдел чертежника, кроме губернатора?

— Как кому? — удивился Карандышев. — Техническо-строительному комитету МВД.

Не знаю, чем конкретно занимается этот комитет, но судя по названию — строительство, планы городов и прочее.

— А для вас принципиально отправиться именно в Новгород?

— Да я куда угодно готов отправиться.

— Куда угодно? — переспросил я.

— Именно так. Хоть в Тобольск, да хоть в Екатеринбург.

— Тогда, давайте мы так поступим. Вашу жалобу я оставлю у себя, проконсультируюсь у сведущих людей — в каком из губернских городов есть подходящая вакансия.

Обещать ничего не стану, но отпишу батюшке — имеются ли вакансии какого-нибудь начальника, с прицелом на чин не ниже коллежского советника. А то и статского. Карандышев — он, конечно, сволочь. Из-за карьеры готов на все. Но вроде, работник он неплохой. И образование подходящее. Так может, пусть делает себе карьеру? Мне ведь не жалко. Карьеру где угодно можно сделать. Допустим, где-нибудь в Комсомольске-на-Амуре. Ну да, ну да… Не построили еще. А Магадан уже есть? Нет, его еще тоже нет. Стоп. Имеется у нас Якутская губерния. Чем плох Верхоянск? Или сам Якутск? А в экстремальных условиях люди по разному себя ведут. кто его знает, может, из Карандышева что-то и выйдет?

[1] Песня из фильма «Трест, который лопнул». Слова Наума Олева

Глава четвертая

Имя для кота

Я перебирал старые ориентировки с информацией о кражах из церквей Новгородской губернии и искоса посматривал на Абрютина, а тот курил, старательно делая вид, что ему это не интересно. Ишь, уездный начальник актерствует. Я что, зря копался в архиве и дышал пылью? Про пыль, разумеется, преувеличиваю, но так весомей.

— И чего молчим? — хмыкнул я.

— Иван, у тебя шило в заднице взыграло? — грустно поинтересовался исправник, затушив вонючую папиросу. — Тебе что, больше заняться нечем? Другой, на твоем месте, сидел бы и радовался, к экзаменам готовился.

— А сам-то ты тоже хорош, — хмыкнул я. — Кого понесло в Пачу смерть раскольника проверять? Не тебя? Другой бы исправник, на твоем месте, сидел бы на попе ровно и радовался, что убийство можно списать на несчастный случай.

Это я не просто напомнил Абрютину о его поведении, но и похвалил. Сейчас он расчувствуется, и даст «добро». Но мой друг пока не сдается, не отступает со своих позиций. Но хотя бы не говорит, что я спятил.

— Так мне по должности положено, — пожал плечами исправник. — А тебе-то на кой-черт вся тягомотина? Ты судебный следователь, тебе от факта совершенного преступления нужно плясать, а не провоцировать новые. Говорю — сиди, латынь с уголовным правом зубри. Экзамены у тебя скоро. Станешь следователем с дипломом, тебя в окружные прокуроры поставят, а потом, даст бог, повыше переведут.

— Успею, — беззаботно отмахнулся я. — До них еще полтора месяца.

Батюшка в очередном письме сообщил, что списался с руководством Московского университета, уже обо всем договорился. На всякий случай Чернавский-старший запросил на физико-математическом факультете столичного универа выписку о количестве часов, что я прослушал, будучи студентом-математиком. Кажется, есть возможность сдавать экстерном не двадцать экзаменов, а поменьше — не то пятнадцать, не то десять. Но это будет зависеть от того, засчитает ли Московский университет те предметы, которые я уже сдал в Петербургском, или нет. Поэтому, родители, на семейном совете (в мое отсутствие!) решили, что в Златоглавую я отправлюсь не один, а с матушкой. У той в столице имеется родня, должная подсказать и помочь, что и как. В Петербурге она за месяц успеет свить семейное гнездышко, а потом сыну ринется помогать.

Какая связь родни с экзаменами, не знаю, но отказываться не стану (да и возможности отказаться нет, раз за меня все решили), хотя и предпочел бы остановиться в гостинице. Еще по прежней жизни терпеть не мог останавливаться у родственников. А еще больше не любил, если кто-то из родни норовил встать ко мне на постой. Моя прошлая теща, например, частенько пыталась навязать нам с Ленкой какого-нибудь троюродного племянника или знакомую своей подруги. Дескать — вас не объедят, но деньги сэкономят. И развлечете их. Я однажды предложил ей самой взять родственников, чтобы Вадик их развлекал — обиделась. Мол, у нее квартира маленькая, а Вадик очень болезненный мальчик.

Нет уж, нет уж. И мне гостей не нужно, и сам ни к кому не поеду. В гостинице ты сам себе хозяин, а в гостях придется подчинятся тому режиму, что заведен у родственников. Но ведь придется. Надеюсь, московские родственники не устроят меня ночевать на полу.

Мысленно похвалил батюшку. У него сейчас дел по горло, в должность вступает, а он не забывает о проблемах своего отпрыска. А мог бы, между прочем, заняться обустройством криминалистической лаборатории. Или кабинета? Ну, как не назовут, все ладно. Но Чернавский-старший в должности всего неделю, времени еще не было заниматься дактилоскопией или антропометрией.

Вначале удивился, прочитав, что экзамены начнутся с первого мая. А куда майские праздники делись? Ага, никуда они не делись, их еще нет. Зато май и июнь, это время, когда профессора и приват-доценты свободны от студентов. Лекций немного, сессия еще не началась, будет время принять экзамены у «экстернатчика». И половину моей платы за обучение и за экзамены батюшка уже отправил.

— Скорей бы ты на экзамены уезжал, — вздохнул исправник. — Ей богу, согласен с Федышинским — убрать бы тебя куда-нибудь. Может, нам с Михаилом Терентьевичем челобитную Александру Ивановичу отправить? Дескать — боярин светлый, бьем мы тебе челом — забери Христа ради своего сынишку, пристрой его в палаты каменные, в столицу, куда повыше. Пусть он сидит, штаны протирает и чины получает, а то нет нашей моченьки его дурную инициативность терпеть.

— Так и скажи — дурак с инициативой опаснее обычного дурака! — сказал я, сделав вид, что обиделся.

Но Василий Яковлевич не повелся.

— Эх, — еще раз вздохнул Абрютин. — Как же без тебя хорошо жилось!

— Заскучаешь ты без меня, — заметил я.

— Поскучаю, не без этого. Зато сколько у меня радости будет, если ты на повышение пойдешь! И за тебя порадуюсь, заодно и сам стану жить, как обычный исправник. Авось, со временем взятки научусь брать. Разбогатею, каменный дом поставлю. Потом, разумеется, меня под суд отдадут, так ведь не сразу? А если на суде скажу, что взятки брал в состоянии душевного смятения, из-за знакомства с судебным следователем Чернавским, так даже и помилуют.

— Мечтай-мечтай… Если напишите челобитную, я тебе отомщу, — пообещал я.

— И как это? — заинтересовался Абрютин.

— Придумаю, не переживай, — хмыкнул я. — Отомщу, и мстя моя будет суровой! Уговорю батюшку тебя на повышение отправить. Помню, что ты отказывался, но можно и приказать.

— Верю, — кивнул исправник. — От такого как ты, можно всего ожидать. Даже того, что кота заведешь и назовешь его Васькой. И станешь ему трендеть — ай-ай-ай, плохая зверюшка, вся в Абрютина.

— Кота и вдруг Васькой? — хмыкнул я. — Ты что, издеваешься? Это же для него понижение. Васькой можно человеков звать, вроде тебя, а котов — только по имени и отчеству. В крайнем случае — Базилевс, как императоров.

— Кот Базилевс… — фыркнул исправник.

Вижу, понравилось.

Василий Яковлевич был кошатником, как и его супруга. Вишь, не зря мы с Абрютиным, несмотря на разницу в возрасте и служебному положению (он повыше меня будет, как ни крути) так быстро нашли общий язык.

Исправник уверял, что до свадьбы к котам и кошкам относился равнодушно, утилитарно — коты должны мышей ловить, а не мурлыкать, но из-за жены «перековался». Невеста, ставшая женой несколько минут назад, при выходе из церкви принялась наглаживать какого-то бродячего котика. А молодой муж — поручик Абрютин, умилился, посмотрев на такое зрелище и сам полюбил кошек и котиков.

Вера Львовна (которую я с недавних пор именовал Верой) пожаловалась, что Муська любит хозяина больше, чем ее. Мол — как явится Василий со службы, начинаются такие нежности, аж противно! Супруг не с ней вначале здоровается, а с кошкой. Мол — меня только в щечку чмокнет, а Муську с рук не спускает. А по возвращению Василия Яковлевича из командировок, кошка устраивает ему «выревку», а потом дуется целый вечер. Я на ушко объяснил супруге исправника, что все дело в имени. Василий, он для кошки, вроде и свой. Но и сама хозяйка, как-никак Львовна… Но львы, они, хоть и из семейства кошачьих, но цари всех зверей, поэтому Муська хозяйку любит, но остерегается.

Надворный советник усмехнулся, встал со своего места и открыл дверь в приемную. Прямо с порога крикнул:

— Илья, а чай где?

— Так ваше высокоблагородие, вы же команды не давали, — испуганно отозвался канцелярист.

— А самому догадаться трудно? Видел же, что ко мне господин следователь пришел, давно бы уже самовар поставил.

— Все поставлено, даже чай заварен, жду.

— Тогда тащи.

Илья принес поднос, на котором стояли два стакана чая, блюдечко с резаным лимоном и вазочка с сушками.

Дождавшись, когда служитель выйдет, исправник потянул к себе стакан и сказал:

— Верочка спрашивала — умеет ли у тебя новая кухарка пироги печь? Мол, если нет, так пусть к ней приходит, научит.

— Умеет, — уверенно кивнул я, хотя и не знал — умеет ли Нюшка печь пироги? Во время Поста пирогов она не пекла, а сейчас как-то и не до них. Стряпает, убирается, а в остальное время то учится, то рассказы мои записывает. Вся в делах.

Я отхлебнул чай — слабоват он нынче, и опять принялся капать исправнику на мозги.

— Василий, свет Яковлевич. Скажи, что мы теряем, если попытаемся изловить «клюквенников»[1]? Попытаемся, от нас не убудет.

— Иван, так с чего ты взял, что они обитают в нашем уезде? — недоумевал Абрютин.

— Василий, так с твоих же слов! — обрадовался я. — Ты сам же мне говорил, что волк не станет скотину рядом с логовом жрать. Тебе по должности положено умным быть.

— Когда я такое говорил? — нахмурился исправник, начиная вспоминать. Вспомнив, что это он изрекал, когда мы гадали — был ли статский советник Борноволков убит крестьянами из деревни Ботово, коли его труп найден недалеко от деревни, или кем-то другим, развел руками: — Иван, так тут случай другой. Одно дело, скажем, нападать на прохожих, совсем другое из церквей красть. Если нападать, так сразу жителей за шкирку возьмут. Нет, это не то.

— Почему же не то? — не согласился я. — Самое то, дальше некуда. — Отставив стакан, ухватился за ориентировки и потряс бумажками:

— Ну вот, сам посмотри — я поднял материалы о кражах и грабежах из церквей за последние три года. Белозерский уезд — кража из Георгиевской церкви прямо в городе. Валдайский — совсем недавняя, в самом Валдае, а год назад из села Едрово из храма иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» священные сосуды украли, а сторожу голову проломили; Старорусский уезд — тоже отметились, и в Новоладожском. В Устюженском уезде — два случая, в Кирилловском — аж четыре! Ну, все-то перечислять не стану, смысла не вижу. Везде побывали, кроме нашего. Не странно ли?

Самый последний случай я не упомянул. Вчера, в сводке происшествий по губернии указывалось, что ограблена церковь в деревне Надпорожье Белозерского уезда. Там тоже злоумышленники были на санях, и в храм явились в некий «пересменок» — накануне утренней службы, когда сторож открыл врата церкви. Сторожу проломили затылок кистенем, а сами бандиты, прихватив все, что представляет хоть какую-то ценность, скрылись. Не побрезговали даже прихватить вязаные рукавицы сторожа.

Надпорожье располагается на границе Белозерского и Череповецкого уездов, но заниматься раскрытием преступления станет коллега Абрютина. И я тут ничего не могу поделать, потому что все материалы будут пока в Белозерске. Решит тамошний исправник передать дело судебному следователю, тогда другое дело.

— Совпадение, не более того. Случайность, — хмыкнул Абрютин.

— Василий, ну сам-то подумай. Предположим, грабанули у нас в Коротове храм…

— Типун тебе на язык, — перебил меня исправник.

— Ага, пусть моему языку хуже будет, — не стал я спорить. Коротово — это уже наша «епархия». — Но, я это гипотетически… Грабанули, пусть даже никого не ранили, а только кражу совершили, так ты ведь после этого всю уездную полицию на уши поставишь. И конная стража начнет землю рыть, и городовые. А еще все дворники и сельские старосты, верно?

— Верно, — кивнул Абрютин. — В том смысле, что грабанули, как ты сказал, в Валдайском уезде и к нам удрали?

— Ага, к нам и свалили, кто их тут искать станет? Ты о краже узнаешь дня через три, а то и через неделю. За это время злодеи успеют на дно лечь.

— Свалили… На дно лечь… — поморщился исправник. — Иван, ты такие слова используешь, что я иной раз не верю, что ты гимназию заканчивал, а потом в университете учился. Говоришь, словно босяк из бурлаков.

— Так трудное детство, — хмыкнул я. — Сам понимаешь… Всю зиму в сабо, игрушки деревянные, к лавке прибитые, на улице вырос. Батюшка, опять-таки, вице-губернатор…

— И матушка всего-навсего дочь генерала от артиллерии, — подхватил исправник.

Чево? Моя матушка — дочка генерала? И не просто какого-то там генерал-майора или генерал-лейтенанта, а полного генерала? По-нашему — генерал-полковника. А я-то дурак и не знал. Да что там — даже девичью фамилию матушки до сих пор не знаю. Генеалогическое древо семьи Чернавских более-менее подучил, а кто там по женской линии — нет. Не было надобности в таких знаниях. Матушка упомянула как-то в разговоре, что по материнской линии она в родстве с московскими купцами, даже какие-то фамилии называла, а вот про отцовскую линию ничего не сказала. Не станешь же спрашивать у матушки ее девичью фамилию. Предполагается, что я ее должен знать.

Может, стоит у Абрютина выведать? Пожалуй, как-нибудь подкачусь — мол, а не служил ли ты вместе с моим дедушкой-генералом? Вернее, не вместе, а под его началом. Но семейные изыскания можно и отложить, а сейчас нужно уговорить товарища совершить авантюру.

— Так что, рискнем? — продолжал я убалтывать главного полицейского начальника. Решив, что следует применить запрещенный прием, кивнул на грудь исправника. — Если получится, так ведь и «аннушка» прилетит, а нет, так никто не узнает.

Василий Яковлевич тоже покосился на свою грудь. Верно, мысленно представил, как рядом со «стасиком» устроится более высокий крестик, красненький. А что, красиво будет. Украсит «иконостас» исправника. А с «аннушкой» он еще и статского советника получить сможет.

Не осуждаю Василия. Я сам посматриваю на своего «владимира» — хорошо ли висит, красиво ли смотрится? Иной раз меняю — то «казенный» орден ношу, то отцовский. И уже пожалел, что на мою широкую грудь сразу упал «владимир». Нет бы, как у всех людей — от младшей награды к старшей. Этак, заполучил бы я штучки три, куда красивее.

Грешен человек, любит он ордена и медали. А уж человек, облаченный в мундир — тем более. Но мне, если даже все и выгорит (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), светит не крестик, а только нагоняй от Лентовского. Я не в свое дело лезу, это точно. Но что мне терять, кроме канцелярских принадлежностей?

Надо еще немножко нажать.

— А не выгорит, так что с того? Мы с тобой посмеемся, водочки по рюмашке хряпнем — я угощу, а городовые помалкивать станут. Им тоже поставлю по такому случаю. Н-ну, Василий Яковлевич… Решай, время уходит. Ворье зимой действует, а у нас март скоро на исход пойдет, снег стает. А я потом экзамены уеду сдавать, отдохнешь. Зато у нас совесть чистая будет. Мы, по крайней мере, попытались что-то сделать, а не за печкой сидели.

— Искуситель ты, — пробормотал Абрютин. — Змей, который моим другом прикидывается.

— Это точно, — согласился я. — А кто станет искушать, если не друг? Известно, что на скользкий путь толкают самые близкие люди. Про жену не говорю, она у тебя святая — и лафитчик с похмелья поднесет, и пьяных гостей не выгонит, а вот друзья, они такие. Все пакости от друзей.

Кажется, Василий Яковлевич поддался-таки на уговоры. Да я и не сомневался, что уговорю. И дело здесь не только в ордене (не факт, что дадут, даже если все пройдет благополучно), а в том, что ни мне, ни исправнику очень не нравится, когда воруют или грабят, тем более, если речь идет о храме.

— Но ты настоящую авантюру предлагаешь, — покачал головой исправник. — Выманить, ишь… Если бы кто другой на твоем месте был, позвал бы городовых, чтобы тебя в больничку определили, в палату для буйных.

— Нужно, чтобы они клюнули, — твердо заявил я. — Значит, следует придумать нечто такое, чтобы клюквенникам был смысл рисковать. На мелочи размениваться не стоит. Куш хороший придумать, из-за которого они решатся принцип нарушить.

— Не выгорит — с тебя не водка, а бутылка шампанского, — пригрозил Василия, протягивая руку. — И не нашего, а французского. Идет? И отца благочинного сам уговаривать станешь.

— Дюжина! — храбро заявил я, потом задумался — не погорячился ли я? Дюжина — это четверть моего жалованья. Стоило водку предлагать, это дешевле. Но теперь уже поздно. Пожимая руку Василию, уточнил. — С меня дюжина шампанского, но пьем вместе! И батюшку сам уломаю, что тут поделать.

[1] На старом тюремном жаргоне церкви именовались «клюквами», а преступники, специализирующиеся на краже из церквей — «клюквенниками».

Глава пятая

Тот самый Карл

Череповец в последние полгода (может, чуть больше), жил исключительно новостями, связанными с деятельностью следователя Чернавского. То он с кузнецом подерется, то уважаемого купца первой гильдии в каталажку засунет, то какое-нибудь преступление раскроет, а то и вовсе — сделает предложение гимназистке седьмого класса, не подумав о нормах приличия.

Разумеется, все это интересно, но, если на слуху только похождения господина Чернавского, это начинает надоедать. И приедается. Подумаешь, раскрыл титулярный советник очередное дело, ну и что? Нет бы, что-то такое, новенькое и свеженькое. И, как это нередко бывает, вместе со спросом появляется и предложение. Пока, правда, только на уровне слухов, но общеизвестно, что дыма без огня не бывает.

Слухи, как известно, не имеют конечностей, но умеют передвигаться. И бегать, и скакать, и прыгать. Но чаще всего они ходят или ползают. Так и в Череповце, слухи заползали на кухни городских обывателей — мещан и крестьян, протискивались в гостиные местного дворянства и чиновников, проникали в лавки, учебные классы и мастерские, вламывались в казенные учреждения. Иван Андреевич Милютин, у которого рабочие, вместо того, чтобы собирать очередное судно, обсуждали новость, был вынужден отдать приказ — те, кто станет болтать в рабочее время дольше пяти минут, лишается премии. Помогло, но не очень. Кто же эти минуты засекать станет, если не только простые работяги, но и мастера болтают? Да что там цеха и мастерские! Даже в Дворянском собрании, чья деятельность притихла в связи с безвременной кончиной господина Сомова, обсуждали событие, связанное с остановкой в нашем городе католических монахов, переносивших прах святого Карла из Турции в Кенигсберг. Святой принял мученическую смерть на чужбине, а теперь его мощи возвращались на родину. А там тысячи почитателей нового святого пребывают в нетерпении, ждут.

Если бы Карла причислили к лику святых до раскола христианской церкви на католическую и православную, то он бы считался и нашим святым, висел бы где-нибудь образ ротмистра в треуголке, а так, он числился только католическим. Орлеанская дева, например, не является у нас святой, а во Франции ее очень почитают. Кое-кто из горожан поговаривал, что святой Карл почитается еще у протестантов, но они ошибаются. Англикане и лютеране имеют в своем календаре дни памяти подвижников древности, и к Мартину Лютеру относятся, как к святому, но не молятся никому из этих людей и не поклоняются им.

Останки переносят не або как, а в серебряной раке, покрытой золотом и украшенной драгоценными камнями. Серебра — не меньше четырех пудов, золота целый пуд, а камни, если их выковырять и продать, стоят не меньше миллиона! Преувеличивают, разумеется, там, если все про все считать, даже на пятьсот тысяч не наберется, но все равно — сумма огромная. Не только тебе и детям до старости лет хватит, так еще внукам и правнукам останется.

Будь это мощи православного святого, их бы поместили в храме с надлежащим почетом, к ним бы стояла очередь из паломников со всех мест необъятной империи, а здесь пришлось довольствоваться старой часовней, находящейся между Череповцом и селом Рождество. Городской голова хотел отдать под постой монахам вместе с их грузом свой собственный дом, а исправник собирался выделить для охраны городовых, но те отказались. В том смысле, что не полицейские отказались, а сами католики. Да что там, сам губернатор предлагал дать целый батальон солдат с пушкой! Опять-таки отказались. Дескать — проведут они неделю у нас, а потом дальше пойдут. Да и чего боятся останкам святого? Народ русский, как известно, весь из себя богомольный, на мощи католического святого не посягнет. По ночам в часовне сидит один из монахом, читает молитву. Он и за сторожа побудет, и за смотрителя.

Понятное дело, что католики русским не доверяют. Не в том даже дело, что опасаются за ценную раку, а в том, что боятся, как бы православные, прикоснувшись к святыне, ее не осквернили. Возьмут, да и осенят крестным знамением, что тогда? Забегая вперед скажу, что никто бы на католическую святыню не посягнул, у нас и своих чудотворцев хватает. И не только общепризнанных, но и местночтимых, вроде наших преподобных Афанасия и Феодосия.

Черепане бегали смотреть на часовню, даже пытались разглядеть монаха. Но дверь закрывалась, а сквозь щели ничего не видно. Но побегали пару дней, на третий –четвертый азарт поутих, даже реалисты перестали интересоваться и сбегать с уроков. Все скучно и обыденно. И городовые, хотя время от времени похаживают и покрикивают, пацанов не гоняют. А если не гоняют, так и неинтересно.

Но те, кто бегал, рассказывали потом остальным, что рассмотрели и саму драгоценную раку, и иноземного монаха. Монах, как и положено католику, совершенно лысый, длинный и тощий. Или наоборот — лысый, маленький и толстый. Два реалиста даже подрались на перемене, доказывая свою правоту. Успели разбить друг дружке носы и понаставить синяков. Хорошо, что их разняли и объяснили, что каждый из них увидел свое и каждый прав, а иначе могло бы и до смертоубийства дойти.

Никто не мог объяснить, отчего монахи, сопровождавшие драгоценный груз, сделали такой крюк, вместо того, чтобы попросту не сесть на поезд? Из Стамбула до Парижа ходит экспресс, а столица Франции связана железной дорогой с Веной. Из Вены — в Варшаву, а оттуда уже рукой подать до Кенигсберга. Но уж, ежели, забрались в Россию, так проще добраться до Москвы, а там до Пскова. А через Псков и поезд Петербург-Варшава.

Но кто их, католиков разберет? Завернули к нам, так и завернули. Не выгонять же теперь, правильно? Монахам и так тяжело приходится. Русская зима, ценный груз. А по дорогам и волки ходят, и разбойники.

Народ видел (народ все видит!) процессию монахов, которые сопровождали сани, запряженные тяжеловозами. А если кто-то не видел, то верили тем, кто видел. Правда, путались в количестве монахов. Кто-то говорил, что их четверо, кто-то видел восемь. И шли они толи со свечками, толи с факелами.

Но все-таки, чего они здесь забыли? Потом кому-то пришло в голову, что маршрут, избранный монахами, совсем не случаен. Наверняка он повторяет путь, по которому некогда ездил сам святой Карл. Непонятно лишь — а чего это он ездил?

Из уста в уста передавалось и Житие святого. Оказывается, этот святой — в миру звавшийся Карлом Фридриховичем, был немцем, да еще и бароном. Сто с лишним лет назад служил в русской армии в чине ротмистра. Начал службу еще при Анне Иоанновне, а закончил при Екатерине Великой.

Барон Карл, еще будучи прапорщиком, по приказу Бирона, фаворита царицы Анны Иоанновны, отправился на север и пригнал из полярных морей двух белых медведей. А то и трех? Кажется, один по дороге сбежал и теперь живет где-то недалеко от Вологды.

Но двух-то он точно довел. Медведи эти, вместе со слоном — подарком индийского раджи, участвовали в свадьбе князя Голицына, ставшего шутом и калмычки Авдотьи — любимой карлицы императрицы. Белых медведей, кстати, запрягли в карету императрицы, а молодожены после венчания ехали в спальню в Ледяном доме на спине у слона, а Карл Фридрихович во время остановок поил южных зверей водкой, чтобы те не замерзли. Наверняка он и новобрачных водкой поил, а иначе бы они точно не выжили внутри Ледяного дома. Господин Лажечников, когда писал свою книгу, наврал, что шут с шутихой замерзли. Не знал, или не захотел про водку писать. А может, решил выжать из читателя слезы.

Но смерть шутов — это уже в прошлом. Да и белые медведи — мелочь. Какая от них польза, кроме увеселения императрицы? Вполне возможно, что Анна Иоанновна их потом сама же и застрелили. Любила императрица поохотится и птиц и зверей, если они бродят неподалеку. За поставку ко двору живности, предназначенной на убой, к лику святых не причисляют.

Самое главное, что Карл Фридрихович совершил множество ратных подвигов — во время войны за Крым одним выстрелом убивал по пятьдесят турок сразу, а саблей разрубал янычара вместе с конем.

Однажды отряд под командованием ротмистра Карла турки загнали в непроходимое болото. Враги ликовали, что им удалось погубить своего злейшего врага, но отважный офицер вытащил из болота и себя, и своих товарищей. А еще он бросил в болото вишневую косточку и сотворил там сад. Сад до сих пор существует. Если кто-то не верит, то пусть съездит в Крым и посмотрит. Вишни по весне зацветают, а летом дают прекрасные ягоды.

А как-то раз барон и ротмистр спас от голодной смерти целый полк, попросту пальнув в небо из ружья. Пальнул — и на землю упали утки, которых солдаты с удовольствием съели.

В конце концов, турки обманом захватили ротмистра Карла Фридриховича в плен и повезли в Стамбул, потому что султан собирался лично снять кожу с барона. По дороге отважный ротмистр попытался спастись. Он выпрыгнул за борт, а проплывавший мимо кит проглотил его, укрыв от врага. Но турки были не так-то просты. Им удалось загарпунить кита и на буксире притащить гигантскую рыбу (кит не рыба? А какая разница?) в Стамбул. Гигантскую рыбину разрезали, а Карл Фридрих обнаружился в чреве китовом, живой и невредимый.

Турецкий султан, которому доложили о подвигах Карла, зауважал своего врага. Он даже предложил русскому ротмистру перейти в ислам, стать одним из генералов в великом войске, но тот отказался и сам принялся убеждать султана принять католичество.

Тогда владыка Османской империи рассвирепел и приказал посадить Карла на кол, но тот, даже сидя на колу, убеждал окружающих, что христианская вера — самая лучшая. Вещал он так целых три дня и три ночи, пока кто-то из гвардейцев султана не выдержал, и не добил ротмистра.

Так что, за долгую службу в России отважный Карл высоких чинов не выслужил, даже подполковника не получил. Но так оно и бывает. Герои редко взлетают вверх по карьерной лестнице, зато в памяти народа они остаются.

Говорят, что любимая жена султана, слушавшая героя, так прониклась, что приняла католичество и перестала принимать мужа в постные дни. Ее потом за вероотступничество тоже казнили.

О подвигах ротмистра и его мученической смерти стало известно Римскому папе и тот приказал причислить героя к лику святых. Все-таки, не каждый станет проповедовать басурманам основы христианства, сидя на колу.

Не так давно в Османской империи отыскали могилу Карла Фридриховича. Тамошние христиане хотели оставить мощи себе, но султан распорядился вернуть останки святого Карла немцам. А немцы, как известно, не так давно создали свою империю, и теперь искали выдающихся людей, чтобы подданным новой империи было на кого равняться. А здесь, очень кстати и подвернулся ротмистр русской службы.

Разумеется, умные люди верили не всем слухам о святом Карле. Кит, появившийся в Черном море — это еще куда ни шло, допустим, приплыл из Средиземного моря, минуя Босфор и Дарданеллы. Но чтобы киты глотали людей? С другой стороны — ни один житель Череповца, даже преподаватели географии, живого кита не видели. Вполне возможно, что одного-то барона кит проглотить в состоянии. А переварить и… э-э утилизировать попросту не успел.

Слабо верилось, что можно убить пятьдесят турок одним выстрелом. Даже пять, так и то, вряд ли. Но, ежели, поставить пять человек в один ряд, а потом выстрелить, так может, что-то получится.

Сомнительно, что можно вытащить себя за волосы из болота. А если попробовать? Если, допустим, ты тонешь и очень хочешь жить, так и не то сотворишь. И как можно разрубить янычара вместе с конем, если янычары — пешее войско, значит, лошадей у них нет? Наверное ротмистр рубил кавалеристов.

С утками тоже незадача. Выстрелил, упало сколько-то штук, но как накормить ими целый полк? Наверняка постный суп варили, а птица, как добавка пошла. Мясной суп для голодных солдат гораздо нажористее, чем пустой.

Скептиков в Череповце оказалось немало. Но и тех, кто верил в подвиги покойного ротмистра, оказалось изрядное количество. Пожалуй, их было и побольше, нежели скептиков. Конечно же, много преувеличено, говорили они, но что-то во всем этом есть… Иначе с чего бы Римскому папе причислять покойного ротмистра русской службы к лику святых?

Единственное, в чем сошлись и скептики и прочие, так это в том, что драгоценную раку делали не немцы, а турки. Германцы — народ скупой, они бы не стали переводить такое количество драгоценного металла, не говоря уже о бриллиантах, на изготовление раки, довольствовались бы деревом, а вот турки, те запросто. Османская империя с Германией нынче дружит, а для султана четыре пуда серебра и пуд золота — чистая ерунда. А драгоценные камни он попросту забрал у своих жен. Жен у султана много, пройтись по их комнатам, у каждой прихватить по камушку — они даже и не заметят.

Еще спорили — отчего мощи привезли в Череповец? Спорили-спорили, потом пришли к выводу, что ротмистр Карл был в свите императрицы Екатерины, когда та побывала в наших краях, а потом, запнувшись за череп овцы, нарекла город Череповцом. Наш краевед Афетов смеялся и говорил, что Екатерина Великая у нас никогда не была, а местность сия именуется Череповесью аж с 14 века, если не раньше, но не пойдет же преподаватель семинарии убеждать народ, что черепами раньше называли возвышенности?

Я тоже никуда не пойду, потому что мое дело днем сочинять очередную байку о деяниях «святого Карла» и пересказывать ее Нюшке. И я сочинял, беспощадно интерпретируя прочитанную в детстве книгу Распе и фильм Марка Захарова. Кое-что, уж совсем чудесатое, вроде вишневого дерева, выросшего на голове оленя пришлось выкинуть, а кое-что оставил, слегка изменив.

А потом все байки возвращались ко мне и теперь уже я выслушивал от коллег свои собственные сочинения. И не только свои. Удивительно, но слухи не только видоизменяются, но и дополняются. Ей богу, я не придумывал историю о том, как славный барон, оказавшись в Стамбуле, попал еще и в гарем самого султана. И что проповедовал он не сидя на колу, а в самом гареме. Видимо, с обязанностями миссионера Карл Фридрихович справился преотлично, потому что в католичество обратилась не одна султанша, а половина. А султан — злодей этакий, на всякий случай приказал кинуть в Черное море весь свой гарем. Причем, казнь была очень жестокой — женщину увязывали в мешок, куда предварительно засовывали кошку, а уж потом топили. Определенно, у кого-то из горожан слишком буйная фантазия. И штампы. Не только в литературе, но и в фольклоре. Если уж султан, так сразу гарем. А коли гарем, так туда обязательно кто-то должен проникнуть.

Я докопался до Нюшки, но та открещивалась — дескать, это не я! Мол, я бы до такого не додумалась. Султанши — ладно, их в Турции хватает, утопят десяток-другой, ничего страшного, не убудет, но кошек жалко.

Ну да, кошек и на самом деле жалко. Своей кухарке, а с недавних пор и соавтору, я верю. Тем более, что Нюшка время зря не теряет, а аккуратно записывает все мои рассказы, а заодно фиксирует и то, что создано народным творчеством. Не пропадать же добру, верно? Не исключено, что нам это пригодится. Лейкин опубликует в «Осколках», народ почитает, а мы еще и денежку заработаем. Наверное, за приключения барона Карла, 'переведенные с немецкого, мы с Нюшкой потребуем плату не восемь копеек за строку, а больше. Заслужили! Девчонка полагает, что надо требовать все двенадцать, а мне кажется, что и десяти достаточно. Двенадцать копеек за строку Лейкин платил Чехову, а Антон Павлович, как-никак классик. Жан Борок пока в классики не вышел, но у нас с соавтором (соавторшей), все впереди.

Глава шестая

Засада

Если бы сам прочитал или услышал байку о том, что опытные воры-грабители клюнули на откровенную лажу, не поверил бы. Да я бы столько всего нашел! И ляпов, и роялей с органами, торчащих из кустов. Чтобы провернуть операцию по поимке «клюквенников» на живца, требовалось, чтобы сошлось множество факторов. Во-первых, нужно удачно выбрать место для «засады»; во-вторых, пустить правдоподобный слух о немыслимых сокровищах, которые принесли (или привезли) католические монахи; в-третьих, организовать наблюдение; в-четвертых, не допустить утечки информации через тех же городовых, у которых в городе куча родственников и знакомых.

А есть еще в-пятых, в-шестых, в-седьмых…

Промолчу о том, что моя теория могла вообще оказаться нежизнеспособной. Кто знает, не проживают ли «клюквенники» совсем в другом месте, а Череповецкий уезд не оказался в списке ограбленных по чистой случайности? Разумеется, могло и так быть. Правда, об этом я старался не думать. Если твердо верить, что злодеи обязательно явятся украсть драгоценную раку святого Карла, то они просто обязаны явится.

Слишком сложные планы, как правило, невыполнимы. Поэтому, стоило надеяться лишь на свое везение.

Часовня, в которой планировалось устроить засаду, некогда считалась кладбищенской. Но лет двадцать назад на городском кладбище возвели церковь, захоронения сместились, мимо часовни проложили дорогу, идущую в село Рождество, а вдоль дороги еще понаставили амбаров.

Отмечу, что место для засады выбирал не я, а исправник. Василий Яковлевич, все-таки, человек военный, ему сам бог велел разрабатывать оперативные планы, да и Череповец он знает получше меня, поэтому именно он и подбирал подходящее место.

Часовня, где теоретически могли оказаться сокровища, пустует; имеется дорога, по которой злоумышленники могут свободно подъехать к входу, а амбары — идеальный вариант для того, чтобы посадить в них городовых. Много не удастся, но человека три на ночь можно устроить. Идеально, не так ли?

Эх, зря Абрютин ушел со службы. Штабист из него получился бы первоклассный. Но, с другой стороны, и ладно, что ушел. Империя в ближайшее время ни с кем воевать не станет, а к моменту русско-японской (если она случится в этой реальности), Василия Яковлевич уже станет не годен к строевой в силу возраста, а вот в полиции его знания пригодятся.

Не знаю, под каким номером (не то десять, не то двенадцать?) шла такая проблема: как уговорить нашего благочинного, отца Кузьму (вернее, Косму), чтобы тот предоставил в распоряжение полиции объект культа? Вот это, пожалуй, оказалась потруднее всех прочих.

На батюшку я убил целый час своего драгоценного времени. Не стал бить себя ногой в грудь, заявляя, что мы с исправником желаем наказать нечестивцев, что цель у нас благая, а тот, кто противится, глубоко не прав. Я вообще не люблю громкие заявления и лозунги. Их, наверное, с высоких трибун хорошо произносить, но не в частном разговоре, тем более с благочинным. Отец Косма и возрастом меня раза в три старше, да и священник он весьма уважаемый. Поэтому, я просто изложил благочинному собственные соображения, поделился, что есть у нас с исправником план, а вот удастся ли его исполнить — не уверен. Все может быть. Но, опять-таки… под лежачий камень и вино не течет.

Наш благочинный не хуже меня осведомлен о кражах из церквей. Все-таки, в Новгород регулярно ездит, там у них свои собрания проходят. Согласен он, что преступников следует задержать и примерно наказать. Только наш (ладно, пусть мой) план его очень смущал. Бороться со злом с помощью обмана? А прилично ли это?

Я объяснял, что на самом-то деле обмана нет, что, по моему разумению, обманывать можно конкретного человека, а здесь у нас только выдумка. Или, если кому-то угодно — мифотворчество. Вон, Александр Сергеевич Пушкин занимался мифотворчеством, что здесь такого?

— Каким-таким мифотворчеством? — заинтересовался отец благочинный.

Историей русской литературы я интересовался. Поэтому охотно ответил:

— Писал, например, что видел он трех царей. «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку», — процитировал я. — Но трех он не мог видеть, потому что во времена Павла он еще маленький был, да и жили родители не в Петербурге, а в Москве. В столицу переехали, когда уже Павла убили. И про то, что видел арбу с гробом Грибоедова — тоже приврал. Пушкин в другом месте был.

Кажется, сравнение с «нашим все» подействовало. Но кое-какие сомнения у батюшки оставались. Отец Косма упирал, что не дело это, если в православной часовне полиция станет устраивать засады, негоже спекулировать именами святых, пусть они даже и католические. А самое главное, что батюшка опасался, что человек, сидящий всю ночь в часовне… Не стану объяснять, чего именно он боялся, думаю, читатели сами догадались.

Но все-таки, уговорить отца благочинного удалось. Я уповал на то, что часовню все равно собираются сносить (или переносить, кому как нравится), что святыми никто не манипулирует, потому что об этом «святом» уже книги пишут, да и вообще он никакой не святой, а тот, что сидит в пруду — в часовне, то есть, потерпит.

Наконец, отец Косма сдался и даже согласился отдать мне ключ. Правда, где этот ключ он не знал, но староста должен знать.

Батюшка, наивный и доверчивый человек, решил, что на этом все. Даст разрешение и ключ, и я от него отстану. Как же! Если кто-то считает, что мы с Абрютиным не сумели бы обойтись без ключа (там висит ржавый замок, но уже и петля из кладки выпала!) или без разрешения благочинного… Промолчу, думайте сами. Хотя, чего уж там, признаюсь — обошлись бы. Нам (то есть, городовым), замок и дверь еще в порядок приводить, да и дыры в крыше чем-нибудь заткнуть. Тоже, кстати, сработает на нашу «легенду». Часовню ремонтируют, дверь чинят, замок новый навесили — а для чего?

А исправник, на гневный вопрос благочинного, попросту бы сказал — да, батюшка, было дело, но все в интересах службы, а я бы потупил глазенки, вздохнул, шаркнул ножкой, да пожал плечами. Дескать — был грех, батюшка, простите.

А мне требовалось другое. Не только ржавый ключ и благословление, а нужно, чтобы отец благочинный нам немножечко подыграл. Церковь, ко всему прочему, может стать и отличным источником для распространения слухов. Все-таки, вместе с рынками и базарами, это один из центров культурной жизни провинциальных городков. А слухи, чтобы не говорили, часть нашей культуры.

Нет-нет, никто не требовал, чтобы отец Косма с амвона рассуждал о святом Карле, повествовал о его деяниях, проповедовал о вере и святости и рассказывал о монахах, которые на кой-то несут мощи из Турции. И всего-то нужно, чтобы на вопросы прихожан (а они возникнут!) — мол, правда или нет, что в Череповец привезли мощи католического святого, благочинный строго сказал — мол, не вашего ума дело. Дескать — католики, это плохо, но мириться с ними приходится. И вид бы такой принял — мол, я-то все знаю, но не скажу! И это убедит прихожан куда больше, нежели пустые слухи. Вернее — они поймут, что слухи имеют твердое обоснование.

Определенно, авантюризм — штука заразная. Сумел ведь я своей идеей и Абрютина заразить, а теперь даже и благочинного. Почитай — и духовную, и светскую власть в пределах отдельно взятого уезда. А мои наставления даже излишние.

— Не учи, сын мой, старика ложку облизывать, — усмехнулся отец Косма. — Уж как сделать знающий вид, да что сказать — сам додумаюсь.

Не учи старика ложку облизывать! Ух ты, а я такого не слышал. Надо запомнить, как-нибудь выдам такую фразу.

— А что мне владыке сказать, если все раскроется? — вздохнул батюшка. — Скажет — сдурел ты отец Косма на старости лет. Не пора ли тебе на покой[1]?

— Если злодеев поймаем — никто не осудит, — заверил я. Подумав, добавил: — А не поймаем, так никто не узнает. Но, если что, валите все на меня. Дескать — Чернавский чуть ли не с ножом к горлу пристал, потребовал, чтобы вы на подвиг благословили, часовенку на время отдали.

— Дурак ты, сын мой, — сообщил мне отец благочинный.

— Да я и сам знаю, — не стал я спорить. — Авось, когда-нибудь да и вылечат.

— Ага, как же, — хмыкнул батюшка. — Таких как ты, точно не лечат. Ладно, подставляй лоб — да не топорщись, в лоб бить не стану, хотя и следовало. Давай, тебя дурака благословлю…

Я поцеловал батюшке руку (тоже, кстати, в первое время дичился этого обычая, теперь воспринимаю как должное), а отец благочинный, осенив меня крестным знамением, еще раз усмехнулся. — Вот ведь, какое дело — старый дурак молодого дурака благословляет.

— Батюшка, на дураках весь мир держится, — ответил я. — В сказках Иванушка-дурачок умнее братьев оказывается.

— Иди уж, Иванушка… — сказал мне в спину благочинный. — И Аленушке своей напомни, что на исповеди две недели, как не была.

Ишь, Леночка две недели на исповеди не была. С чего это она? Хотя, знаю. Сказала, что батюшка сердится, узнав, что мы с ней целуемся.

Еще до меня вдруг дошло забавное сочетание наших имен — Иванушка и Аленушка. И почему раньше я этого не замечал?

Пока сидел в часовне, пытался составить психологический портрет злоумышленника. Портрет, разумеется, усредненный, так как грабителей должно быть не меньше трех человек.Итак, получается мужчина, в возрасте от двадцати пяти лет до сорока, циничный и наглый. Кто он по социальному положению? Если бы попытался ответить на этот вопрос в своем времени, заявил бы твердо — мещанин, какой-нибудь разночинец, но не крестьянин. Дескать, крестьяне — народ богобоязненный и сельский житель ни за что не пойдет на такое преступление, как кража из храма. Теперь же, немного пожив в девятнадцатом веке, знаю — очень даже пойдет. Не каждый, разумеется, но даже если один из ста тысяч решится на такое, это уже получится много. Посмотрел я на тех крестьян, которые считаются прихожанами Воскресенского собора. Женщины — старухи, бабы и девки, эти ходят регулярно, а вот с мужиками сложнее. Старики приходят, мальчишки, которых приводят родители, а вот молодые парни и зрелые мужики являются через раз, а то и реже.

Почему кражи и ограбления происходят в зимнее время года? С одной стороны, зимой наши дороги гораздо лучше. Если не метет пурга и не валит снег, уходить проще, нежели летом.

А зимой еще и дремлется хорошо.

— Ваня, а кому памятник поставлен? — спросила Леночка.

— Есенину, — буркнул я.

— Есенину? А кто это такой?

Странная барышня. Не знает, кто такой Есенин, а еще в гимназии учится. Хотя, откуда ученице Мариинской женской гимназии знать великого крестьянского поэта, которому суждено родиться лишь через десять лет?

Я понимаю, что это всего лишь сон, а по Тверскому мог бы пройтись не с невестой Леночкой из 1884 года, а со своей женой Ленкой из 2024-го. Но сон мне нравится. Одно плохо, что здесь мне опять тридцать лет, рядом с семнадцатилетней девушкой выгляжу старичком. Хорошо, что она этого не замечает.

Мы с невестой идем по Тверскому бульвару. Прохожие на нас слегка косятся, а еще улыбаются с пониманием — что с того, что девушка решила примерить на себе образ гимназистки, а молодой человек вырядился в мундир титулярного советника? Бывает, что по Тверскому бульвару и крестоносцы стадами ходят. Тем более, что неподалеку МХАТ. Вполне возможно, что идет генеральная репетиция чего-нибудь этакого, из девятнадцатого века, а актеры поленились снять сценические костюмы. Но у меня под мышкой кобура скрытого ношения. Есть у меня такая, не так давно шорника извел, но он сотворил-таки.

— Молодой человек, ваш режиссер болван! — подскочил ко мне лысый дядька. — Титулярному советнику не полагается орден святого Владимира! Максимум, что он мог бы получить — святого Станислава или Анну. Вам необходим научный консультант. Берите меня, а иначе спектакль смотреть не стану. И деньги сразу верните.

Я вытащил из кобуры «бульдог» и без разговоров выстрелил в «заклепочника», но, как это часто бывает во сне, револьвер оказался игрушечным. Обидно. Впрочем, дядька куда-то пропал.

— Ваня, купишь мне восточный халатик? — спросила Леночка.

Конечно куплю. А где халатики? Вот же они висят перед летним павильоном. Красные, синие.

— Я пошла примерять, — сообщила Леночка.

Подошла к павильону с яркими тряпками, накинула халатик прямо поверх гимназического платья и тоже куда-то пропала. Но я отчего-то не расстроился. Решила Леночка остаться в Москве двадцать первого века, пусть остается. Еще отчего-то знал, что Леночка Бравлина отправилась поступать в Литературный институт, а жить на первых порах станет у подруги. Не знал лишь — зачем поступают в Литературный институт и чему там учат? И что за подруга?

А мне можно свернуть на Тверскую. Тут неподалеку мой любимый книжный магазин «Фаланстер».

Книги! Как же я по ним соскучился. Набрав охапку, пошел рассчитываться. Парень, стоявший за кассой, отчего-то не принял у меня деньги. Я обиделся, решил застрелить и продавца, но передумал. Вытащил из кармана золотой червонец, выложил на прилавок монету, но рядом вдруг оказалась Нюшка. Причем, моя кухарка была одета так, как полагается одеваться девчонке из будущего — в джинсы, толстовку с капюшоном (нет, коли нет молнии, это именуется не толстовкой, а худи!), а на ногах кроссовки.

— Дима, ты опять деньги на ерунду тратишь? — противным голосом спросила девчонка. — Да и не стоит здесь червонцы менять, обманут. Книги надо в своем времени покупать, а золото мы цыганам продадим, они золотые зубы коням вставляют.

Какие цыгане с зубами? И почему она называет своего хозяина Димой? Тогда бы ей положено называть меня Дмитрием Николаевичем. И откуда Аньке известно мое настоящее имя? Совсем обнаглела деточка.

Ладно, раз мы во сне, то прощу служанке нарушение субординации.

— Дима, домой пора возвращаться, — сообщила кухарка, хватая меня за руку.

И тут я проснулся. Первая мысль, мелькнувшая в голове, была досада на Нюшку. От этой козлушки даже во сне покоя нет. А я даже книги, которые похватал с полок, толком не рассмотрел. А там лежало что-то по истории Сыскной полиции.

Впрочем, я и не спал, а так, подремывал. В старой часовне холодновато. Хорошо, что догадался напялить валенки и отцовскую шубу, а исправник, от всей души, снабдил меня старинной медной грелкой, которой в аглицких домах греют постели для лордов и ледей, а я ее приспособил под задницу. Василия Яковлевич еще предлагал прихватить фляжку с водкой — мол, лучшее средство от холода, но я отказался. Сам отродясь не хаживал на зимнюю рыбалку, но сведущие люди говорят, что водку с собой брать нельзя. От холода не спасет, а вот накушаться и замерзнуть — это запросто. Лучше чай в термосе и теплая одежда. И какая-нибудь грелка. Хоть химическая, а хоть бы и термобигуди — руки погреть.

Отцовская шуба уже от холода не спасала, а угли прогорели и остыли. Надо немного пройтись, подвигаться. Но нет, снаружи происходит какое-то шевеление. Скрип полозьев, приглушенные голоса. Неужели явились те, кого я жду? Надеялся, разумеется, но осознавал, что надеяться — это глупо. А тут, как в кино!

Вон, уже замок пытаются сковырнуть. Фу, как бездарно ломают. Я бы лучше петлю вывернул, а они с замком возятся. Но вот, дверь открывается. Выхватив револьвер, завопил я от всей дури:

— Стой, стрелять буду! Лечь на землю, руки за голову!

От избытка чувств пальнул в воздух. Зря, что ли, револьвер вытаскивал?

Трели полицейских свистков. И враз вспыхнувшие факелы. Всех троих злоумышленников валят на грязный снег, а потом вяжут.

Взяли! Не зря я три ночи задницу морозил.

[1]Протоиерей отец Косма Соловьев (1820–1893 гг.) уйдет на покой в 1888 году. К слову — за многолетнюю службу, помимо церковных наград, батюшка был награжден орденом св. Анны 2-й степени.

Глава седьмая

Про козье молоко и порох

Если кто-то считает, что после задержания подозреваемых я ринусь их допрашивать, тот он ошибается. Я что, враг самому себе? Воров прекрасным образом допросят городовые. Вернее, если соблюдать формальности, у них возьмут объяснение. Допрашивать — это проводить следственные действия, а дело у меня еще не открыто.

Брать объяснения надо сразу, «с пылу и с жару», пока они еще не «окуклились» и не придумали какие-то правдоподобные версии своего поведения — дескать, мимо ехали, чисто из любопытства решили зайти в старую часовню, а нас здесь и повязали. Напугали до икоты, да еще и побили.

Про то, что побили, пусть не врут. И всего-то по шее пару раз дали. Так городовые, сидевшие в засаде замерзли, им погреться надо. А если кто-то будет недоволен, могут подать жалобу. Окружной прокурор бумагу рассмотрит, потребует от исправника применить меры, а тот виновников из числа нижних полицейских чинов накажет. В угол поставит, или запретит водку по утрам пить.

Нет, ребятушки, вы станете рассказывать обо всем. Не только о том, зачем вы сюда полезли, но и о прочих художествах. Есть, разумеется, вероятность, что вы впервые на дело вышли, но так себе вероятность. Слабенькая. Три злоумышленника, два коня, запряженные в санки. Мешки уже приготовлены, всякие инструменты — и фомки с кувалдами, и клещи. Нет, готов поставить свои петлицы титулярного советника против унтер-офицерских нашивок, наши это кадры.

Зря мы с Абрютиным заготовили список вопросов, на которые вы должны ответить? А там перечисляются все храмы Новгородской губернии, что были ограблены за последнее время. Само-собой — куда девали награбленное? Спрятали, переплавили, сразу продали? Куда и кому? Интересно же выяснить. Не исключено, что преступлений окажется больше, чем нам известно. Латентная преступность существовала всегда и, не исключено, что где-то кто-то попросту не доложил о краже.

Сейчас всю троицу привезут в участок, рассадят по разным кабинетам, а самые толковые из унтеров начнут работать. А я, чуть позже — завтра после обеда, или вообще послезавтра, приду и посмотрю — что там такое интересное вырисовывается? Но именно, что из интереса, потому что к этому событию я никакого касательства не имею.

Дело-то в том, что ежели я сам открою дело (пардона прошу за тавтологию), то мне действительно придется допрашивать злоумышленников, а потом писать запросы во все уезды Новгородской губернии, в которых произошли преступления, связанные с кражами и грабежами из храмов. Потерпевших со всей губернии мне самому не допросить при всем желании, придется рассылать задания для уездных исправников, те станут «спускать» задания на приставов. Сколько это времени займет? Месяца два, а то и три.

Потом собирать свидетелей и потерпевших, чтобы провести процесс. Опять-таки — сколько понадобится времени, чтобы заслушать всех участников? Это все будет переноситься, откладываться. А присяжных опять вытягивать? Да на кой-такая тягомотина и мне, и Окружному суду?

А так, я вроде не при делах. Уездная полиция, под предводительством героического исправника Абрютина злодеев задержала, но материалы по данному происшествию судебному следователю не передала. А на каком основании передавать? Следователь и дело открывать не станет. Уголовного преступления в уезде не было. Взломали замок на часовне, так это относится к разряду административных дел. Но полиция-то должна бдить, правильно? Задержали негодяев, опросили и установили, что причастная вся троица к преступлениям, происходящим в губернии. Теперь дать запрос в канцелярию губернатора, установить, в каком из уездов уже открыто дело, а если их несколько, то где его открыли раньше? Не то в Старой Руссе, не то в Валдае.

Вот туда этих злоумышленников и отправим. Как положено, под надежным конвоем.

Полиции нашей честь и хвала, все пирожки и плюшки. А мне обидно? Да ни капельки. Если, конечно, Василия Яковлевич отпишет в Судебную палату представление (можно через губернатора, а то и через МВД), что в поимке участвовал следователь Чернавский (только, без подробностей), а мне потом премию выпишут, рубликов в сто (можно больше), то не обижусь.

После того, как городовые «упаковали» всех подозреваемых, я дал последние инструкции Ухтомскому, командовавшему операцией по захвату, а сам отправился спать.

Полицейские завезли меня к дому, а когда я открывал калитку во двор, услышал, как парни дружно запели:

— Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет.

Значит с ними нам вести незримый бой

Так назначено судьбой для нас с тобой-

Служба дни и ночи.

Пели очень неплохо, слаженно. Да что там — отлично пели! Похоже, Абрютин не покривил душой, пообещав, что заставит личный состав полицейского управления разучить песню, занесенную невесть откуда. И ведь зашла парням песня-то, зашла.

— А ты почему не спишь? — удивился я, войдя в дом.

Нюшка сонная, словно котенок, которого внезапно разбудили. Или как лунатик. Двигалась, будто в сомнамбуле, а когда принимала у меня шубу, то уронила ее на пол, да и сама едва не упала.

Поймав девчонку, поставил ее на ноги.

— Иди спать, мяучело.

— Я пыталась, но какой уж тут сон? Испереживалась вся — как вы там?

Третью ночь уже не спит, меня ждет, да и днем не ложится. Днем у нее какие-то дела, и по моему хозяйству, и по батькиному. Не высыпается, ходит потом смурная весь день, словно сонная муха. Куда годится, если ребенок третьи сутки не спит? Мне и то тяжело, а я дядька взрослый, здоровый, да еще умудряюсь немножко подремать в кабинете.

Похожий разговор у нас происходит третью ночь подряд. Сказано было — дрыхни, дуреха, а я, как домой вернусь, сам все сделаю. Мне ночью много не надо — заглочу пару бутербродов, выпью чайку и на боковую уйду. Главное, не проспать завтра. А коли и просплю, опоздаю немного, так не смертельно. В Окружном суде, пусть я не рассказывал о своих приключениях, и так знали, что судебный следователь по особо важным делам по ночам ловит преступников. Судейские, правда, не могли понять — зачем мне это надо? Зачем загружать себя чужой работой? Ловить злоумышленников, устраивать на них засады, уж никак не дело судебного следователя, а полиции. Лентовский пока еще на ковер не вызывал, но чувствую, что близко.

— У меня картошечка жареная в печи стоит, теплая еще, — сказала кухарка, зевая во весь рот. — Селедочка слабой соли, огурчики. Сейчас достану и накормлю.

Зевнула Нюшка так заразительно, что и я принялся зевать. Даже есть расхотелось. Может, спать идти? Так девчонка старалась.

— Все сам достану, как-нибудь один разберусь, — проворчал я, пытаясь загнать мартышку в ее комнату — некогда служившею спальней Наталье Никифоровна.

Там теперь у Нюшки свой кабинет — раскладная кровать, небольшой сундучок, а еще столик, который девчонка откуда-то притащила и приспособила под письменный. Недавно сама соорудила книжную полку, на которую принялась складывать писчебумажную продукцию — изрядно замусоленные учебники по грамматике и арифметике, по французскому языку (надо бы спросить — французский-то откуда?), а еще разные книги и журналы. Учебники кухарке подарили какие-то гимназистки, а журналы и книги она берет в библиотеке, беззастенчиво пользуясь моим абонементом. За него я плачу, но попросил библиотекарей, чтобы те об этом Нюшке не говорили. С нее станется подсчитать, сколько книжек берет она, сколько я, а потом попытается вернуть мне разницу. Разумеется, рано или поздно она обо всем узнает, но пусть пока книги берет.

Отправить маленькую кухарку спать, если она изначально втемяшила в свою головенку, что обязана отрабатывать свои деньги, нереально, а девчонка, героически борясь со сном, принялась греметь печной заслонкой и тарелками.

Когда девчонка накрыла на стол, я торжественно сообщил:

— Анна Игнатьевна, завтра у вас выходной день.

— Выходной день? А куда выходить?

Ну да, снова сложности перевода выражений из будущего в прошлое. Сколько я бился, чтобы приучить себя говорить жалованье, а не зарплата?

— Выходить никуда не надо. Выходной — нерабочий день.

— А как это — нерабочий? Шаббат, что ли?

— Почему шаббат? — удивился я. — И откуда ты про шаббат знаешь?

Ничего себе, какая просвещенная у меня кухарка. Я про шаббат узнал, когда в универе учился.

— А мне Муся Яцкевич рассказывала, — сообщила девчонка, подсыпав мне на тарелку еще картошки. — Сказала, что в шаббат, по-нашему в субботу, у них дома все отдыхают. Делать ничего нельзя, даже кушать.

— А кто такая Муся?

— А Муся — это подруга Кати из шестого класса. Мусин батька — дядя Рувим, счетоводом в пароходстве служит.

Катя из шестого класса? А, это же репетиторша, которую я кухарке сосватал по рекомендации Леночки. А Нюшка уже знакомство завела и с подругами репетиторши, и с каким-то дядей Рувимом? Но это ладно, но меня заинтересовало другое.

— Ань, а ты свою учительницу просто по имени зовешь?

— Ага, — кивнула Нюшка. — Хотела ее по имени и отчеству звать, но Катя — барышня из простых. У нее отец мастером работает у Ивана Андреевича Милютина. Катя мне арифметику и грамматику преподает, а Муся — географию и французский язык. А дядя Рувим, когда у него время есть, меня бухгалтерскому учету учит.

— Подожди-ка, — забеспокоился я. — Я же тебе только на одного репетитора деньги даю? Кажется, мы только на арифметику с грамматикой договаривались? А как ты с Мусей рассчитываешься? И с ее отцом?

— Манькиным молоком, — сообщила девчонка.

Что-то я совсем запутался. Кати, Муси, а тут еще и Манька со своим батькой. Тьфу ты… Батька у Муси.

— А Манька у нас кто? Коза?

— Ага, — кивнула Нюшка. — Молоко козье сейчас не уходит, Петька его не пьет, но Маньку тятя Галя доит каждый день. А Манька у нас коза справная, кружку, а то и две молока надаивает. У Мусиного батьки — дяди Рувима, желудок больной, доктор ему велел козье молоко пить. Мы и договорились, что Муся меня за молоко учить станет. А дядя Рувим иногда про бухгалтерский учет рассказывает. Он мне учебник показывал. Я даже название запомнила — «Полный курс коммерческой бухгалтерии по простой и двойной системе». Думаю — покупать или пока рано?

Я уставился на Нюшку, так, что мне ее Манька позавидует. Охренеть! Я и слов-то таких не слышал — коммерческая бухгалтерия… А она еще бывает по простой и двойной системе? Неужели кому-то может показаться интересным такая скучная штука как бухгалтерия?

А Нюшка, опять зевнула и подвела итог:

— Думаю, что пока рано. Надо арифметику подучить, тогда и с двойной бухгалтерией разберусь. Жалко только, времени мало, а не то бы я еще химию изучать стала. Интересно!

Нюшка сбегала на кухню, принесла мне чашку горячего, но очень слабого чая.

— Кофе не дам. И чай на ночь крепкий не стоит пить.

Я же даже не заметил нахальства прислуги, потому что еще не отошел от новостей в собственном доме. Мало ей бухгалтерии, так еще и химия. Отхлебнув чай, изрек:

— С химией ты мне порох изобретешь.

— А чего его изобретать, если он уже изобретен? Сера нужна, селитра и уголь. Здесь главное, чтобы правильные доли соблюсти.

— Пять долей селитры, три угля и два серы, — автоматически брякнул я.

— Да? А вам когда надо? А покупной порох не подойдет?

— Ань, мне вообще никакой порох не нужен, — испуганно сказал я. — Для револьвера я готовые патроны покупаю, а больше без надобности.

И кто меня за язык тянул? На хрен было вообще когда-то запоминать? А у этой… слов уже нет на Аньку, глазенки из сонных превратились в задумчивые, словно решала — где бы ей серу с селитрой взять?

— Жалко, — вздохнула Нюшка.

— Что тебе жалко? — с подозрением спросил я.

— То, что вам порох не нужен. А я уже прикидывала — где взять. Уголь-то ерунда, с селитрой — это хоть завтра, на складах есть, его для чернения привозят… А вот с серой, тут думать нужно. Если бы летом — то по Мариинке баржи идут, на них серу перевозят в столицу. А где сейчас… Но коли поискать, все можно найти. Интересно же, что получиться может.

— Анечка, давай-ка пойдем спать, — жалобно попросил я. — И ты не спишь третью ночь, да и я устал. А выходной день означает, что он нерабочий. Завтра можешь спать, сколько душе угодно, и ничего по дому не надо делать.

Кажется, всплеск активности у девчонки прошел, на нее опять накатилась усталость. Даже спорить со мной не стала, собрала посуду и на негнущихся ногах ушла на кухню.

— Аня, посуду завтра помоешь, ложись, — крикнул я в спину кухарке.

— Нельзя грязную посуду оставлять на ночь — домовой оближет. И мыть немного — сковорода да пара тарелок, — отозвалась девчонка.

Домовой оближет? Не слышал, чтобы домовые посуду облизывали. Но кто их знает, мифологических существ? Тем более, если Анька в этом уверена. А Анька девка умная, пусть и слегка суеверная.

Чует мое сердце, это чудовище из деревни Борок, не только порох, так динамит может изобрести. Или что-то похлеще. Химия ей, видите ли, интересна. Нет уж, пусть лучше бухгалтерию изучает. Хоть двойной учет, хоть четверной. Безопаснее для общества и государства. А самое главное, что для меня. Российская империя крепкая, ей еще тридцать с лишним лет стоять, а я только человек и Нюшкины изобретения боком выйдут.

Думал, что сразу засну, как упаду в койку. Так нет же, мысли полезли. Видимо, под дурным влиянием Нюшка тал думать — а не изобрести ли мне что-нибудь такое, этакое? Я попаданец или кто? Надо бы прогрессорствовать, а я плыву по течению. И впрямь, может, взять да и изобрести что-нибудь да запустить в сферу народного хозяйства? Какую-нибудь командирскую башенку на паровоз или безоткатную гаубицу? В крайнем случае —приспособление для чистки рыбы. И всего-то потребуется деревяшка да несколько пивных пробок. Присобачиваешь к деревяшке пробки, скребешь ими чешую. Удобно и кухня чистая. Говорят, какой-то японец, подсмотрев это нехитрое ноу-хау в журнале «Наука и жизнь», заработал миллионы йен. Но я видел, как чистит рыбу Наталья, а теперь Нюшка. У них и без приспособления все получается прекрасно, чешуя во все стороны не летит.

Часто говорят про канцелярскую скрепку. Может, ее? Чертеж попрошу Абрютина сотворить, со всеми размерами. А из чего сделать опытный образец? Где взять подходящую проволоку? Вернее — где взять проволоку вообще? В кузницу сходить и попросить, чтобы барочный гвоздь расковали и удлинили? Ага, сразу же и сломается. Но телеграфные линии существуют давно, в городе имеется телеграфная станция, там проволока должна быть. Она из чего? Вряд ли стальная, скорее всего медная. Озадачить Нюшку? Отыщет ведь она проволоку.

Соорудить скрепку сумею. Медь — не самый лучший материал, но для образца подойдет. А что дальше? А вот что дальше — не знаю. Нужно искать патентное бюро, если такое вообще есть в России, искать купцов, которые заинтересуются производством скрепок. У нас в городе проволоку не делают. А какой металл нужен для скрепки? Что-то вроде стали, чтобы и прочной канцелярская принадлежность была, и упругой.Это только в книжках про попаданцев просто. Слепил герой какую-то хренотень, явился к какому-нибудь купцу, а тот сразу же загорелся идеей и все в ажуре. В жизни так не бывает. Если промышленность пока не готова к нововведениям, хоть стреляйся, но ничего не получится.

Допустим, отыщу я подходящего купца. Есть у него станки для волочения проволоки, имеется подходящий металл. Он меня спросит — а спрос на изделие будет? А достаточен ли спрос, чтобы вообще заморачиваться? Прибыль гарантируется? А что я отвечу? Честно так и скажу — не знаю.

Ладно, пока окончательно идею не отвергаю, но с прогрессорством тоже повременю. Лучше голову не забивать, а спать.

Глава восьмая

Все мы немного лошади

Собирался проспать, но проснулся как всегда, в семь утра. Вылез из-под одеяла., поежился от холода. Русская печка, хотя и долго держит тепло, но за ночь выстывает. Обычно в это время Нюшка уже суетилась на кухне, растапливая печь и принимаясь за приготовление завтрака.

Пошел умываться и обнаружил, что дверь в «кабинет» кухарки приоткрыта, а моя домашняя прислуга, укрывшись одеялом так, что виднеется только нос и мордашка, дрыхнет. Что бы сделал порядочный хозяин? Правильно, сдернул бы с койки, взял бы ремень и отлупил нерадивую служанку. А я… Посмотрел, прикрыл дверь поплотнее и пожал плечами. Еще и умилился. Ну, до чего же девчонка-то хороша, когда спит. Спит — так и пусть спит. Проснется, опять что-нибудь наговорит, а я испугаюсь. Я от Нюшкиных идей скоро икать начну. А у меня нервы, сердце, опять-таки. Мне себя беречь нужно. Да и устала дурашка, три дня не спала.

Осторожно, чтобы не разбудить маленькое чудовище, поставил самовар-эгоист — вскипит быстро, а воды мне хватит, чтобы побриться и на чашку кофе останется. Заваривать не стану, чтобы не шуметь, а просто залью кипятком. Кофейка дринкну, да и пойду на службу. По дороге заскочу в трактир для извозчиков, позавтракаю. О, там точно яичницей накормят. И чая попью. Нюшка, что б ее зайцы в лесу залегали, как и Наталья Никифоровна, постоянно талдычит — нельзя Иван Александрович все время яичницу есть, вредно, кушайте кашу с утра.

Интересно, а моя квартирная хозяйка, когда сдавала меня с квартирой (или квартиру со мной), с рук на руки Анне Игнатьевне, не далали кухарке наставления — типа, не перекармливай хозяина яичницей, не иди у него на поводу?

Побрившись, выпил кофе, оделся и, крадучись вышел из дома, радуясь, что позавтракаю как человек.

Пока шел, малость порефлексировал на тему — плохой из меня хозяин, если собственную прислугу боюсь. Стыдно. Одно утешение, что это не какая-то там прислуга, а Нюшка! Щука. А щука, как известно — это зубы. А еще усы, лапы и хвост.

Значит, стыдиться я не стану, а гордо отправлюсь в трактир. И, вот еще что. Поймал себя на том, что на самом-то деле могу проявить характер, заставить Нюшку тупо выполнять мои приказы. Но что в итоге? Заполучу я хорошую домработницу, старательную и исполнительную, но пропадет талантливая девчонка, с которой и жить веселее. Наверное, когда-нибудь мне выйдет боком дружеское отношение с прислугой. Это пока Анька знает, что нужно держаться определенных границ и соблюдать дистанцию, а что может быть потом?

Ну да, выйдет мне боком. Впрочем, когда выйдет, тогда и стану переживать. Не стоит раньше времени себя накручивать.

Да, что там за шум и крики?

Открыл калитку, вышел на улицу и увидел, что какой-то мужик охаживает кнутом лошадку, запряженную в сани, груженую мешками. Верно, крестьянин принял влево, решив, что проедете, а там, под сугробом, скрытаканава. Наши-то возчики знают об особенностях городских улиц, а этот нездешний.

Лошадь изо всех сил пыталась вытянуть розвальни, но у нее ничего не получалось. Видимо, капитально застряли. А мужик, окончательно озверев, лупил несчастное животное.

— Я тебя, падеретина этакая, в хвост и в гриву… — орал крестьянин, используя исключительно непечатные слова.

Мне уже приходилось видеть, как настегивают коней — сердце сжималось, но старался сделать вид, что так и нужно. Но все-таки, одно дело, если подстегнут вожжами для ускорения, совсем другое, когда бьют ото всей дури, не разбирая — куда бить. Кажется, мужик пытается ударить лошадь по глазам, чтобы больнее..

— Эй, любезный, перестань животину тиранить, — достаточно вежливо попросил я.

— Да пшел ты… Сейчас и сам… — бросил через плечо мужик.

Что? Кого ты послал? Он еще замахиваться будет?

Через секунду кнут отлетел в сторону, а крестьянин угодил мордой в сугроб.

— Так куда ты меня послал? — поинтересовался я, нажав коленкой на спину изувера.

— Барн… прст…

— Чего ты сказал-то?

— Брн… прст…

А, так уткнувшись мордой в снег говорить неудобно. Так бы прямо и сказал.

— Охолонул? — спросил я, высвобождая хват.

Освободив крестьянина, отошел в сторону, принялся чистить штаны.

Мужик, подняв морду, встал на колени. Отдышавшись, ошалело посмотрел на меня.

— Прости барин, не приметил, кого посылаю.

— Ты знаешь, что за жестокое обращение с животными наказание полагается? — спросил я у пейзанина. — Я сейчас свистну, городового позову. Тебя под арест, на месячишко, а лошадь твою в добрые руки отдам.

Врал конечно, сверх меры. Но и лошадь жалко. Вон, бедняга, до сих пор трясется.

— Какие руки? За что под арест?

Взяв мужика за шкирку, поднял его и поставил на ноги.

— Стоять! Ты лошадь зачем бил?

— Так это… Чтобы она сани тянула…

— У тебя сколько лошадей? Две, три или десять? — поинтересовался я. — Лошадей у тебя много, одну убьешь, так не жалко?

— Одна всего лошадь-то у меня.

— Одна? И зачем тебе лошадь, если ты ее все равно убьешь? Тебя надо в тюрьму садить, а кобылку твою доброму человеку отдать, который ее хоть и станет бить, но не до смерти.

— Моя это лошадь, — заявил мужик. — Нельзя ее никому отдавать.

— Твоя? — усмехнулся я. — Кто же так со своей лошадью поступает? Вот, посидишь в каталажке, как раз и лошадь твоя чужой станет.Недельки две за издевательство над лошадью, еще пару лет за то, что судебному следователю кнутом грозил и матерно его ругал. В общем, лет пять тебе светит, не меньше.

— Барин, смилуйся… Как я без лошади-то буду? А как это — пять лет в тюрьме? А детки мои?

Кажется, мужик был готов опять упасть на колени. Я плюнул и подошел к дровням. Засели крепко — полоз во что-то уперся, но не смертельно. Вытащит коняшка, если воз станет полегче.

— Ты отчего мешки не догадался сгрузить? — спросил я. — Скинуть мешков пять, сани выедут, потом снова загрузишь.

— Так снег же, а у меня зерно. Куда я мешки в снег свалю? В мокрых мешках мне купец цену снизит. Скажет — зерно мокрое.

— Твою мать, — выругался и я. Подумав, подошел к своим воротам, открыл створку: — Зайдешь во двор, наберешь охапку дров. Понял?

— Понял, — кивнул радостный мужик и побежал за дровами.

Разложив дрова прямо на улице — движения-то пока нет, крестьянин принялся скидывать на них мешки. Сложив штук пять, неуверенно спросил:

— Хватит, наверное?

— Давай еще. Не надорвешься, а вот лошадь может.

Решив, что выгружено достаточно, я подошел к саням, ухватился за край и скомандовал:

— Выводи!

Я потянул вверх край саней — тяжеловато, блин, и лошадь, вполне свободно вытянула груз из ловушки. Конечно, надо было самому взять кобылу за уздцы, а пусть бы хозяин сам корячился, но чего уж теперь.

Мужик, уложив мешки с зерном на место, принялся собирать дрова в охапку и бормотать:

— Барин, благодарю покорнейше. Все она вытянула, а ты меня в каталажку хотел отправить.

— Дрова на место отнеси, — только и сказал я.

Приглядев, чтобы крестьянин сложил дрова обратно в поленницу — недосмотришь, так ведь оставит посредине двора, сказал:

— На первый раз я тебя прощаю. Но если узнаю, что ты лошадь бьешь… каталажкой стращать не стану… В общем, если узнаю — то не обижайся.

— Понял барин, все понял… — затараторил мужик. Посмотрев за мою спину, где валялся кнут, но не рискнул забрать, только вздохнул и повел лошадь по улице, приговаривая:

— Пошли, милая, недалеко осталось.

Мне стало грустно. Знаю, что повел себя глупо. И что сегодня-завтра мужик позабудет о моих угрозах и опять примется лупить лошадь. И что не только лошадей бьют смертным боем, но и жен с детьми.

Ну да, я все понимаю. Мужик, которого унижают, срывает злость на своих родных и близких, а еще — на беззащитных животных.

Еще было противно за самого себя. Все я знаю, но еще знаю, что ничего не смогу исправить.

— Иван Александрович! — услышал я голос Нюшки.

Заглянув во двор увидел, что мое наказание стоит около дверей. С ухватом в руках, в ночной рубашке, сверху накинут платок, в валенках. Моих, между прочем. Сельская амазонка, блин.

— Ты чего это?

— Иван Александрович, простите, — заканючила девчонка. — Я, как проснулась, к печке кинулась, но чувствую — вас уже дома нет. А тут слышу во дворе дровами стучат. Думаю — опять эта старая кляча наши дрова воруют, решила проучить. Вы уж простите, что я ваши валенки заскочила, побыстрее хотелось. Выскочила, соседок нет, а вы дядьке Пармену чего-то говорите. А чего это вы меня не разбудили?

— Иди досыпай, чучело-мяучело, — усмехнулся я. — Я же тебе сказал, что у тебя нынче выходной, то есть, нерабочий день. Но печку ты лучше затопи, чтобы не замерзнуть.

— Так печку-то я уже затопила. А вы это, как это вы без завтрака? Пойдемте в избу, у вас еще полтора часа до начала службы. Я вам быстренько яичницу поджарю. С салом, как вы любите. И кофе вам настоящий сварю, а то вы опять чего-то набухали. Пойдемте, Иван Александрович, а то стоять холодно.

В тот день, когда я принимал жалобу от господина Карандышева, обсудить мы ее с Лентовским не успели. Процесс затянулся, а потом наш Председатель почувствовал себя неважно — возможно, устал или давление подскочило, а может, и то и другое сразу, поэтому отсутствовал несколько дней.

Зато сегодня он вспомнил о нашей договоренности и вызвал меня к себе. Николай Викентьевич, прочитав жалобу, покачал головой.

— В палату для душевнобольных Карандышева отправлять оснований нет, а вот Эмилю Эмильевичу этот пасквиль хлопот доставит, — сказал Председатель. Вздохнув, Его Превосходительство спросил: — Надеюсь, вы не станете строго судить господина Книсница? Наш прокурор сейчас вступил в период бабьего лета…

Вступил в период бабьего лета? Образно, однако. Надо будет запомнить. Правда, не рановато ли наступило бабье лето для прокурора? Ему ведь еще и сорока нет. Вслух же сказал:

— А за что судить? Да и кто я такой, чтобы судить вышестоящего начальника? Как говорят, кто без греха, тот пусть первым кинет в меня камень… Я думаю — а уместно ли мое присутствие здесь? Может, вы с Эмилем Эмильевичем поговорите с глазу на глаз? Вы начальник, а я кто?

— Бросьте, Иван Александрович. Вы в этом деле человек заинтересованный. Тем более, что и жалобу принимали вы. И весь сыр-бор из-за протекции, которую должен был составить Книсниц.

— Тогда добавим, что я сделал намек Карандышеву, что могу поинтересоваться у отца — нет ли какой-нибудь вакансии для него?

— Вы это серьезно? — вскинул брови Председатель суда. — Идти на поводу у шантажиста — последнее дело.

— Не спорю, — согласился я. — Если бы он попытался шантажировать меня самого — спустил бы с лестницы. А вот касательно Эмиля Эмильевича другое дело. Не хочется, чтобы Карандышев пил кровь хорошему человеку. К тому же, я ничего конкретного не обещал. Если батюшка откажет, то что я могу? Но если имеется вакансия в Туруханске, так пусть он туда и едет. И всем будет хорошо.

Откровенно-то говоря, я изрядно покривил душой, когда говорил, что спустил бы шантажиста с лестницы. Просто сам в подобные ситуации не попадал, но зарекаться не могу. Кто знает, как бы я себя повел?

Наконец пришел и Эмиль Эмильевич.

— Садитесь, господин надворный советник, — официально сказал Лентовский. — Садитесь. Читайте. А я пока с господином следователем побеседую.

Пока Книсниц вчитывался в текст жалобы и объяснения, что я взял у мужа его любовницы, Николай Викентьевич устроил мне легкий разнос, касающийся моей самодеятельности. В общем и целом все сводилось к тому, что судебные следователи ведут себя как мальчишки и лезут не в свое дело. Я молча слушал и кивал. Закончив монолог, Лентовский спросил:

— Надеюсь, у вас хватило ума не открывать уголовное дело?

— Обижаете, господин генерал, — хмыкнул я. — Я что, больной на всю голову? Злодеев мы на живца поймали, Абрютин со своими башибузуками их допрашивает, краденое ищет. Как все напишут, я гляну, не надо ли что-то дополнить? Ну, а потом их куда-нибудь этапируют. Либо в Новгород либо еще куда. Зачем нам лишняя головная боль?

— Почему мне о своей инициативе не доложили? — поинтересовался Председатель.

Я покосился на господина Книсница, уже слегка оживившегося и повеселевшего. Правильно, приятно сознавать, что не ты один в чем-то виноват.

— Николай Викентьевич, если бы я вам доложил, так вы бы не разрешили, — сказал я.

— Конечно бы не разрешил. Кто же даст разрешение на подобную авантюру? Мощи святого Карла — католического святого. Я бы до такого и не додумался. Вам бы, Иван Александрович, романы писать.

Про романы сказать ничего не могу, а сказку мы с кухаркой уже сочиняем. Что-то я сплагиатил, но что-то и свое привнёс. Например — вместо злой девочки Мальвины у нас действует кареглазая Хелена, которая приходит проказнику Буратино на помощь.

— Я так и подумал, поэтому и не стал докладывать.

— Прошу прощения господа, что вмешиваюсь, — подал голос окончательно пришедший в себя Книсниц. — Но коли дерзких грабителей поймали с участием следователя по особо важным делам господина Чернавского, то следует считать, что Иван Александрович доложил о своем плане Председателю Окружного суда.

Я с уважением посмотрел на нашего прокурора. Вот здесь он прав! Если бы моя затея закончилась пшиком, то Лентовскому ничего не положено знать. Частная инициатива следователя, спишем на его молодость и служебное рвение. Но здесь-то иное дело.

Лентовский призадумался. С одной стороны — поимка преступников не входит в обязанности Окружного суда, но с другой — заманчиво отправить докладную в Судебную палату, расписав, что следователь Чернавский составил план по задержанию злоумышленников. И, разумеется, действовал под чутким руководством своего начальника.

— Я, господа, подумаю, — кивнул Лентовский. Посмотрев на меня, спросил: — Вам ведь исправник сообщит — кто эти люди, сколько преступных эпизодов они совершили, где совершили.

— Это уж само-собой, — кивнул я. — Сегодня я решил не дергать полицию — пусть работают, а завтра пойду к исправнику. Нам ведь подробности не нужны? Описи похищенного и прочее?

— Достаточно краткой справки, — отмахнулся Лентовский. — Имена и фамилии, место проживания, сословная принадлежность. Само-собой — названия храмов и населенные пункты, где грабители совершали преступления.

— Будет исполнено, — доложил я.

— Вот и славно, — кивнул Лентовский. — Имеется еще одно дело. — Книсниц мгновенно напрягся, но Председатель суда сказал другое: — Эмиль Эмильевич, не возражаете, если я стану поручать господину Чернавскому некоторые обязанности помощника окружного прокурора?

А что, прием жалоб входит в функционал помощника прокурора? А я и не знал.

— Разумеется нет, — хмыкнул Книсниц. — Тем более, — хмыкнул надворный советник, кивая на жалобу, лежавшую перед ним, — Иван Александрович уже выполняет обязанности помощника прокурора.

— Так не Лазаревскому же было ее принимать, — повел плечом Лентовский.

Здесь Председатель прав. Лишняя огласка в этом деле никому не нужна. К тому же, судя по всему, новый помощник прокурора — Сергей Иванович Лазаревский, не очень нравился Председателю. Я с ним особо дел пока не имел, поэтому ничего не могу сказать. Но коллегам не очень нравится, что Сергей Иванович постоянно сравнивает уездный город Вологодской губернии, в котором он служил — Великий Устюг, с Череповцом. И не в пользу нашего города. К месту и не к месту упоминает — а вот у нас в Устюге! Понимаю, что Великий Устюг и побогаче, чем наш городок, и население там больше в три раза, но все до поры до времени. В моей истории про Великий Устюг будут знать, что это родина деда Мороза, а про Череповец, что это крупный индустриальный центр.

— Николай Викентьевич, кому мне сдавать дела? — спросил Книсниц. — Как я понимаю, вы меня вызвали, чтобы предложить мне выйти в отставку? Я бы с удовольствием передал должность господину Чернавскому, но его, скорее всего, пока не утвердят. Из помощников у меня в наличие только Лазаревский, вторая должность вакантна.

Чего это он вдруг? Вроде, только что повеселел? Или в башку стукнуло? Да еще, чтобы меня в прокуроры! На фиг мне это надо.

Кажется, Лентовский тоже опешил.

— Эмиль Эмильевич, да что вы такое говорите? Какая отставка? Ваша личная жизнь никого не касается. Если вы расстроились из-за жалобы этого…

Николай Викентьевич задумался, подбирая подходящее слово. Мне на ум пришло только слово чудак, слегка переиначенное, но я его произносить не стал. Не стоит вносить лишние анахронизмы.

— Жалоба странного человека, — пришел я на выручку начальству.

— Да, пожалуй, что подойдет, — согласился Лентовский. — Жалобу принимал судебный следователь, исправляющий некоторые обязанности помощника прокурора. Ему и решать, что с ней делать. Повторюсь — ваша личная жизнь никого не касается.

Ну да, ну да. Здесь тоже по ситуации. Понадобится — личная жизнь государственного чиновника очень даже касается начальства. В отставку вылетают и за меньшие нарушения. Но кем заменить прокурора? А Эмиль Эмильевич, если впредь и захочет сходить «налево», то вначале подумает о последствиях.

— Если я исполняю обязанности помощника прокурора, то имею право посоветоваться со своим начальником? — поинтересовался я и, дождавшись, пока оба начальника кивнут, сказал. — Я даже могу передать жалобу непосредственно прокурору, чтобы тот решил — давать ли ей ход?

— Лучше оставьте ее пока у себя, — решил Лентовский. — Пусть она у вас полежит.

В принципе, Председатель суда прав. Отдавать жалобу тому, на кого жалуются, нелогично. И уничтожать бумаги нельзя. Мы ведь бюрократы, поэтому никакие бумажки не уничтожаем. Вот потерять — это вполне возможно.

Да, а за исполнение некоторых обязанностей помощника прокурора доплата положена? Или я на общественных началах стану трудиться?

Глава девятая

Текущие дела

К своему удивлению, господина исправника я не застал, хотя обычно, в это время, Василий Яковлевич сидел в своем кабинете и разбирал бумаги, накопившиеся за предыдущий день — рапорта урядников, сообщения о происшествиях и мало-мальски значимых событиях, случившихся в уезде. Череповецкий уезд большой, а дел, за которые отвечает полиция много — от жалобы крестьянина на обман со стороны заезжих торговцев и до пожаров. Все это приходится разбирать и делать выводы — отдать приказ урядникам произвести расследование, установить — имелся ли обман и что являлось причиной пожара? Случайность, чья-то безалаберность или умысел?

— Его высокоблагородие сказал — сам не знает, когда освободятся, — сообщил мне канцелярист, протиравший штаны в канцелярии. С укором посмотрев на меня, добавил: — Работы нынче много. Господин исправник обыски проводит у злоумышленников. Половина канцелярии вещественными доказательствами завалена и все городовые в разъездах.

Ну да, это я виноват, что у его начальника добавилось дел. Мало арестовать и допросить грабителей, так теперь требуется изъять украденные в церквях предметы культа. Половина не половина, но угол в канцелярии был завален священными предметами — серебряными и золотыми (или позолоченными?) ковчегами, дискосами и прочим. У череповецкой полиции теперь будет дело — отыскать владельцев. В общем, все в трудах, а судебный следователь, понимаете ли, устранился от дел.

— А ты почему здесь? — строго спросил я. — Начальник, понимаете ли, трудится, а ты отдыхаешь?

Канцелярист, вообще-то, кандидат на получение вожделенных петличек коллежского регистратора, тоже должен принимать участие в обысках, а не только сидеть и ждать шефа, открыл рот, собираясь оправдываться — не сам же он здесь сидит, а по приказу, как в приемную явился надворный советник Каэтан Иванович.

— Господин Чернавский, — радостно сказал Каэтан Иванович, увидев меня. — Услышал знакомый голос, подумал — давно не виделись. Не соизволите ко мне зайти? Хотел с умным человеком посоветоваться.

Чего бы не соизволить, соизволю. А про то, что я умный — приятно слышать.

Каэтан Иванович — полицейский чиновник лет сорока пяти, помощник Василия Яковлевича (по меркам моего времени — заместитель) носивший редкое для наших мест имя, да и фамилия у него интересная — Щука, отличался крайней сдержанностью и нерешительностью. Я, хоть и знал о его существовании, но видел Щуку настолько редко, что сомневался в его существовании. В основном, господин Щука занимался ревизиями ветеринарных лечебниц и земских больниц. По части соблюдения инструкций он был дока!

Во время отлучек начальника — а тому полагалось два раза в год совершать объезд вверенного ему уезда, когда полицейская власть в городе переходила в руки помощника, Каэтан Иванович не делал форменным образом ничего! Даже странно, что Щука дослужился до надворного советника. Хотя, почему странно? Сидел Каэтан Иванович в управлении исправника почти двадцать лет, вырос от простого канцеляриста до помощника исправника, занимался любимым делом, ни с кем не ссорился, взысканий не получал, вот и дослужился до высокого чина. Хорошо, что на случай каких-то серьезных событий в Череповце имелся пристав Ухтомский. Антон Евлампиевич, хотя и был по должностной лестнице ниже, чем Щука (образно говоря — замначальника РОВД и старший участковый инспектор), но все знали, что случись что-то серьезное, надо обращаться к приставу.

Абрютин мне говорил, что Щука родом из Владимирской губернии и мечтает спокойно досидеть до полной пенсии, вернуться на родину, купить там домик и развести яблоневый сад.

Кабинет Каэтана Ивановича располагался напротив кабинета исправника. Пригласив меня сесть, помощник исправника уселся сам и придвинул мне бумагу.

— Если вам не трудно, посмотрите. Василий Яковлевич, пока он занят, поручил мне заниматься текущими делами, — сообщил Щука. — Ломаю голову — что с этим делать? Может, себе возьмете?

'Его Высокоблагородию г-ну Череповецкому исправнику Абрютину

От помощника полицейского урядника Ольховской волости

Крестьянин села Досифеевская Феодосий Басалаев заявляет, что его дочь Пелагея 15 лет находилась в услужении у вдового священника села Досифеевская — настоятеля Пусторадицкой церкви отца Иоанна Содина.

В ночь с 10 на 11 февраля с.г. священник поимел покушение на изнасилование оной девки. Дом был заперт и Пелагея убежала через повить в одной рубашке и босиком.

Священник последнее время предается сильному пьянству.

Помощник урядника Мокшанихин'.

— М-да, неприятная история, — сказал я, ознакомившись с бумагой. — Но себе я рапорт не возьму. Нет оснований, чтобы дело открыть. Если даже официально в суд передадите, вам эту бумагу вернут. Все со слов — никакой конкретики. Дела об изнасилованиях только с письменной жалобы заводят. Мокшанихину следовало взять объяснение с девочки в присутствии ее отца, опросить родителей, взять у них жалобу, да и самого священника следовало опросить. А так, разве что, помощнику урядника нагоняй дать — почему он ничего не сделал?

— А что он должен был сделать? — удивился Щука.

— Да хотя бы воспитательную беседу с батюшкой провести, — хмыкнул я. — Сказать тому — святой отец, пить бросай, а иначе последствия будут нехорошие. Урядники, они не только карательные, но и воспитательные функции исполняют.

— Да как он скажет-то? Священник, чай, да еще и настоятель. Знаю я эту деревню, Мокшанихин в ней вырос. Как он такое батюшке говорить станет? Не мужик ведь, какой-нибудь.

Чисто по-человечески помощника урядника понять можно. Полностью отмахнуться от жалобы крестьянина он не мог, но и провести какие-то действия постеснялся. Батюшка в деревне — фигура очень авторитетная. Но из-за подобных случаев священники и теряют авторитет. Еще хорошо, что Мокшанихин рапорт написал. Если батюшка начал пить, то слова помощника урядника не подействуют. Нужно что-то посерьезнее.

— Я бы, Каэтан Иванович, сделал копию рапорта, отправил бы ее благочинному, да от своего имени присовокупил — отца Иоанна нужно срочно переводить из Пусторадицкой церкви в другой приход, а то и расстричь от греха подальше. Вдовый священник, предающийся сильному пьянству. Опасное сочетание.

— Отца Иоанна я знаю. Добрейший человек, детей у него трое. Вот, как матушка померла, так малость и того… переживает очень. А переводить? Это же на новое место уезжать, обустраиваться. А у него трое детей, да без матушки.

— А нам-то что делать? — хмыкнул я. — Мне потом дело открывать об изнасиловании? Или, того хуже, об убийстве священника мужиками? Надо было отцу Иоанну в прислуги не девчонку брать, а бабу постарше, да поопытнее, которая удирать не станет. Может, вдову какую.

— Да что вы такое говорите, Иван Александрович! — возмутился Щука, да еще и покраснел, словно девица. — Он же батюшка!

— Если батюшка, так почему малолетку хотел изнасиловать? Каэтан Иванович, я чисто по-человечески рассуждаю. Батюшка, он не только священнослужитель, но и человек, которому ничего человеческое не чуждо. Сколько ему лет? Тридцать — тридцать пять? Без женщины тяжело, но пока трезвый, в руках себя может держать, а как напьется, то сразу крыша съезжает…

— Простите, какая крыша? — переспросил Щука.

Абрютин мне уже такие вопросы не задает, а этот, вишь, не понимает.

— Крыша — голова. Мозг, то есть, — пояснил я. — Пока человек трезвый, имеет какие-то установки, ограничители. А как выпьет, то химическая реакция по мозгам дает, все ограничители сразу слетают. Изнасилует, то отец девчонки за такое дело сразу убьет.

— Так я думаю, — осторожно сказал Щука. — Этот… как его? — заглянув в рапорт, уточнил имя мужика. — Федор Басалаев, дочку свою заберет, а то и уже забрал из прислуги.

Эх, ну не хочет Каэтан Иванович ответственность брать на себя. Да и какая здесь ответственность? Напротив, со своих плеч стряхнуть дело.

— Этой девки не будет, другая будет, — хмыкнул я. — Вместо Палашки какая-нибудь Машка придет, или еще кто. Вы говорите, у батюшки трое детей? Жены нет, второй раз священникам жениться нельзя. А у отца Иоанна, кроме службы, еще и огород небось, а то и поле.

— Так как у всех, — подтвердил Щука.

Ну да. Батюшки наши, из-за скудости средств, что им выделяют, землю пашут, как и их прихожане. Неправильно это, отвлекает от главных дел, но куда деваться?

— Без бабы с тремя детьми батюшке не справиться. И кашу варить, и стирать и все прочее. Придется ему опять прислугу искать. Где гарантии, что подобное не повторится? А у крестьян девчонок с десяти лет в прислуги отдают. Если десятилетнюю изнасилует? Мужики батюшку и до исправника не доведут, сами на вилы поднимут. А вы потом виноваты будете — отчего меры не приняли?

Я искоса посмотрел на помощника исправника. Дядьке сорок с лишним лет, а мне двадцать один. И я ему прописные истины выдаю? Нет уж, голубчик, придется тебе самому решение принимать. Я только подсказать могу.

— Ну, предположим, переведут его куда-нибудь подальше, в другой приход, — принялся рассуждать помощник исправника. — Как вы говорите — а где гарантия, что не повторится?

— Разумеется, гарантии никакой нет, — кивнул я. — Но, как я полагаю, свой авторитет в этой деревне батюшка уже растерял. Какое уважение к священнику-пьянице, да еще пытавшемуся девку изнасиловать? Он будет рассуждать о любви к ближнему, да о добродетели, а прихожане хохотать станут? Но мы о моральном облике священнослужителей рассуждать не станем, нам преступление предотвратить следует. А если вы рапорт своего подчиненного до благочинного доведете, то уже церковь станет меры принимать. А что она решит — ее дело. Переведут, на какое-то время от службы отстранят… Не знаю, какое будет наказание. Но церковные власти своего служителя на контроле станут держать, а тот, если не совсем дурак, за ум возьмется. На новом месте и ему проще станет. Начнете с чистого листа, домоправительницу себе заведет, которая… нет, не смотрите на меня так, — усмехнулся я. — Домоправительница станет домом заниматься, да детишками.

— Пожалуй, так оно все и сеть, — протянул помощник исправника. Посмотрев на меня, спросил: — А вы, Иван Александрович, отца Косму в ближайшее время не увидите? Вы же вместе с ним в одном комитете заседаете. Если увидите, буду очень признателен, если доведете до его сведения сей прискорбный факт.

Ох ты, ну боже ж ты мой! Я сейчас надворного советника обматерю, пусть он и старше меня в два раза. Ну до чего же ему не хочется свои собственные обязанности исполнять. Не пойму — не то сам стесняется, не то попросту желает меня припахать? Ага, как же. То, что я за полицию воров ловил — это одно, а уж с профилактикой правонарушений пусть сами справляются.

— Я отца Косму только в следующем месяце увижу, — сообщил я. — А это дело лучше сразу решать, без промедления. Скорее всего, наш благочинный ваш доклад вместе с рапортом на рассмотрение Новгородской духовной консистории и правящего архиерея отправит. Поэтому, лучше не затягивать. К тому же, Каэтан Иванович, вы лучше меня знаете, что слова к делу не пришить. Перескажу я батюшке рапорт, а что он в Новгород писать станет? Дескать — судебный следователь сообщил? А владыка спросит — с чего это судебным следователям в наши дела соваться? Его дело преступления расследовать. А докладную исправника уже никто не проигнорирует. Так что, пишите, а я потом поинтересуюсь у батюшки — как оно все прошло?

Каэтан Иванович вздохнул. Наверное, уже пожалел, что показал мне рапорт на батюшку. Так бы он эту бумагу мог и «затихарить», а теперь понимаете, что придется принимать меры.

— Нынче же докладную напишу, — твердо пообещал помощник исправника.

Пиши-пиши. Я ведь и на самом деле потом поинтересуюсь у батюшки — поступал ли рапорт?

Решив, что достаточно потратил времени для консультации, да и чаем меня Щука поить не собирается (а он точно из Владимирской губернии родом, а не из Малороссии?), собрался уйти, но у надворного советника Щуки оказалась еще одна бумага.

А вот здесь новость гораздо более интересная, нежели в предыдущем рапорте. Урядник из села Никоново Богородицкой волости сообщал, что в лесу, что я пяти верстах от села, охотники подняли из берлоги медведицу, убили ее и медвежонка, а еще обнаружили «странное существо, немного похожее на медведя, но больше напоминавшее уродливого человека — не то карлика, не то ребенка лет трех или четырех. Кривые ноги и руки, кожа покрытая коростой, больше напоминает кору дерева, волосы достигают спины. Волосы шевелились от вшей и прочих паразитов».

Удалось установить, что это существо — сын местного крестьянина Никодима Трифонова Данилка, пропавший два года назад во время сбора ягод. Катька — дочка Никодима Трифонова, девяти лет, бывшая в няньках, ходила в лес вместе с братишкой. Катька сказала, что Данилку она посадила у дерева, а сама собирала малину. Вернувшись, нигде братишку не нашла. Долго искала, пошла домой за помощью. Родители, а также крестьяне тоже ходили искать мальчишку. Поиски продолжались три дня, а по истечению решили, что мальчишку утащили либо волки, либо бродячие собаки и съели.

Рапорт о происшествии — пропаже младенца, был представлен господину уряднику два года назад.

Чтобы отвести ребенка домой, его пришлось связать, потому что Данилка не желал отходить от убитой медведицы и постоянно кричал и пытался рычать по медвежьи.

Сынишку вернули родителям. А те с огромным трудом вымыли мальчика в бане, постригли налысо, остригли ногти. Человеческую пищу мальчишка есть отказался. Его попытались насильно накормить кашей, но он искусал и отца, и мать. А сестру Катьку, которая попыталась утихомирить, ударил с такой силой, что девка упала и потеряла сознание. На ночь Данилку пришлось запереть в хлеву, потому что он постоянно кричал и плакал, мешал всем спать, бегал по полу, а кроме того, ломал в избе лавки и бил посуду, пытался свернуть устье печи.

Утром мать обнаружила Данилку мертвым, потому что он пытался выломать в хлеву дверь, но наткнулся на острый гвоздь истек кровью.

Факт смерти мальчишки по причине «натыкания на гвоздь» проверена урядником Парфеновым и заверена земским фельдшером Недутько. Труп похоронен на местном кладбище.

— О том, что в Индии или в Африке звери младенцев выкармливали, читал, но даже в этом сильно сомневаюсь, а вот чтобы у нас такое происходило — даже не слышал, — покачал я головой. — Климат в России не слишком подходящий. Дожди, холода, а еще комары и прочее. С трудом себе представляю, чтобы медведица человеческого детеныша вырастила и выкормила.

Не стал говорить, что рассказы о Маугли, которого воспитали волки, и повествование о Тарзане, приемыше обезьян — это художественна литература. А литература, такая вещь, что можно сотворить что угодно. Признаться, я и в наличие Данилки, которого воспитала медведица, верил с трудом, пусть это событие и зафиксировано в полицейском рапорте. Если бы были приложены более серьезные документы, фотографии, тогда бы еще подумал. Съездить самому туда, что ли? И фотографа прихватить. Только зачем? Сомневаюсь, что этот факт представляет научный интерес, а ехать лично, чтобы полюбопытствовать — зачем это надо? Точно, что не стану писать статью на тему «Роль медведиц в воспитании подрастающего поколения». Тем более, что мертвого ребенка уже похоронили.

— А я, представьте себе, слышал, что волчья стая девчонку подобрала, вырастила, так она еще от волка и волчонка родила, — заявил Щука.

Теоретически, еще можно представить, что волки «удочерили» девочку, но вот о том, что она родила от волка, это уже фантастика. Причем, антинаучная.

— Вы только слышали, но сами ни девочку, ни ее отпрыска не видели? — полюбопытствовал я.

— Не видел, но люди рассказывали.

Ишь, люди рассказывали. Кто-то рассказывал, кто-то верил, кто-то записывал. Так вот и рождаются сказки.

— Будет желание, отправьте в какую-нибудь газету, — предложил я, кивая на рапорт. — Авось столичных ученых заинтересует. А нет — так обыватели почитают, поизумляются. Но лучше — подшейте к текущим материалам. Лет через сто какой-нибудь историк отыщет.

Глава десятая

Три брата-акробата

Состояние господина исправника можно выразить словами из старого школьного сочинения про возвращение из похода — усталый, но довольный. Ерунда, что под глазами черные круги, а на щеках прорастает нехарактерная для бравого офицера щетина. Главное, что Абрютин сделал свое полицейское дело — злодеев повязал, признательные показания получил, да еще и вещественные доказательства раздобыл.

Сияет довольством, источает спиртосодержащий аромат. Видимо, слегка отметил. И без меня! Но мало того, так исправник еще и пел.

— Я встретил вас — и все былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло…

Пел Абрютин ужасно. Мне понадобилось некоторое усилие, чтобы не заржать, потому персонаж популярной комедии пел лучше[1]. Но вместо того, чтобы засмеяться, принялся подпевать.

Дверь слегка отворилась и в щель просунулась встревоженная морда канцеляриста. Видимо, парень испугался — не спятили ли господа начальники?

— Ваше высокоблагородие, самовар вскипел, — сообщил канцелярист. — Не угодно ли чайку попить?

Абрютин, сбившись с ритма, свирепо посмотрел на подчиненного и выругался:

— Вот зараза, такой романс нам испортил!

— Виноват, — испуганно пролепетал канцелярист.

— Виноват он… Что уж теперь! Чай неси.

Но я испорченному романсу был даже и рад. Все равно полностью текст не помню. А, там еще в конце было «И то же в вас очарованье, и та ж в душе моей любовь!..» Разучить его, что ли для Леночки? Нет, все равно лучше Козловского никому не спеть.

— Ну-с, господин следователь, с чем пожаловал? — поинтересовался исправник. — Неужто любопытство одолевает?

— Еще бы, — хмыкнул я. — Я, понимаете ли, три дня и три ночи задницу морозил, а самое интересное тебе осталось.

— Ну, положим, днем-то ты задницу не морозил, — уточнил Абрютин. — Но кто весь сыр-бор затеял, а потом самоустранился? Теперь сиди и мучайся.

— Василий Яковлевич, у тебя совесть есть?

— Нет у меня совести! — радостно сообщил Абрютин. — Я из-за тебя трое суток мучился, по ночам вокруг часовни бегал, переживал — а не убьют ли моего лепшего друга… Вот, посиди, помучайся.

Хотел пошутить — дескать, ты не из-за друга переживал, а из-за сыночка товарища министра, но передумал. Не дай бог обидится, а у меня не так и много друзей.

— Нет, ваше высокоблагородие, точно помню, что когда-то у тебя совесть была. Наверняка ты ее дома забыл, под кроватью.

— Под какой кроватью? Я две ночи в своем кабинете спал, — возмутился исправник. — Видел, сколько добра изъято? Описи составляли, сверяли. Парни у меня уже воют, а Ухтомский жалуется — дескать, рука отваливается, допросы вести замучился.

Канцелярист принес поднос со стаканами и баранками. А еще наличествовала вазочка с конфетами.

— Между прочем, для тебя расстарался, — кивнул Абрютин на конфеты. — А он, вишь, про совесть. Приличные люди чай просто так пьют, а тебе, видите ли, сладкое подавай.

— А ты не связывайся с теми, кто сладкий чай пьет, — хмыкнул я, ухватывая конфетку.

— Поздно уже, — махнул рукой Василия Яковлевич, взяв свой стакан. — Связался, как говорят, чёрт с младенцем. Я из-за тебя авантюристом стал. Верочке пришлось записки отправлять — мол, дела. Что мне из-за тебя жена скажет?

В другое время сказал бы, что Вера Львовна у него ангел, а не женщина, все поймет и все простит, но нетерпение уже раздирало.Стараясь говорить как можно противнее, произнес:

— Вас-силий…?

— Эх, ну что с тобой делать… — вздохнул Абрютин. — Бумаги смотреть станешь?

— Не стану, — помотал я головой. — Ваши бумаги полдня читать. Ты мне так, на словах. Только потом для моего начальства справку составь. Кратенько так, страниц на тридцать.

— Составлю, — пообещал исправник, не оценив шутки. Отхлебнув чай, сказал: — Злоумышленники, как ты правильно угадал, наши, черепане. Три брата Пукиревы…

— Не художники, часом? — перебил я Абрютина.

— Нет, однофамильцы, — усмехнулся тот. — Они про художника слыхом не слышали. Мещане череповские. Два старших — Филимон и Степан, эти на буксирах работают. Один механиком, второй кочегаром. Вишь, а ты гадал — почему кражи из церквей в зимнее время? Вот и ответ. Пока навигация, братишки по рекам ходят, а как лед, так они на разбой выходят.

— А третий?

— Третий, самый младший — Петр, свободный извозчик. Две лошади у мужика, по всей губернии людей возит, и грузы, коли понадобится.

— А заодно церкви высматривает, — догадался я.

— Вот-вот. Заходит, прикидывает — что поценнее. Еще у них в доме своя кузница. Там и горн, и все прочее. Небольшая совсем, но удобная.

— А кузница при чем? — не понял я. Потом дошло. — Они краденое в слитки переплавляли?

— Само-собой. Кто станет священные сосуды покупать? А слитки из золота и серебра, с удовольствием. Золота-то у них с гулькин нос, а вот серебра получилось много. Надо уточнить — что-то около пуда, если не больше. Два года переплавляли, а за эту зиму пока не успели. Половину успели продать. Еще деньги при обыске нашли. Сумма приличная — двадцать тысяч рублей.

Двадцать тысяч — огромные деньги.

— Как я понял, братья все вместе живут? — спросил я. — А жены у них есть, дети?

— Никого. Соседи удивлялись — мужики трезвые, работящие и приветливые, в возрасте уже. Старшему вообще под сорок, младшим за тридцать. Чего бы семью не завести? Говорили, что даже пытались их с девками да вдовушками знакомить. Подумывали, что верно, у них где-то в других городах семьи есть, или полюбовницы.

— Не спрашивали, зачем им деньги? — полюбопытствовал я. — Жен и детей нет, сами зарабатывают хорошо. Механик за навигацию получает столько, сколько я за весь год. Кочегары поменьше, но все равно, по нашим меркам — деньги неплохие. Солить, что ли? Если свое дело хотели завести, так уже давно бы могли завести.

— Спрашивали, — кивнул исправник. Усмехнувшись, Василий Яковлевич сказал: — Не поверишь, если скажу, на что братья деньги копили?

— Если скажешь, что заговор против тебя собирались устраивать — не поверю.

— И правильно, — кивнул исправник.

Обнаружив, что чай у нас выпит, пошел требовать добавки. Явно же, специально тянет время. Станиславский хренов! Решил еще надо мной малость поиздеваться.

— Василий, я тебя сейчас убивать начну, — пообещал я. — Ты мне доскажешь или я сюда дыбу принесу. Подвешаю, стану кормить луком. Не посмотрю, что ты начальник уезда.

Абрютин только хохотнул, уселся и сообщил:

— Так вот, братья в Америку собирались.

— В Америку? — тупо переспросил я. — В какую Америку?

— В ту, где Северо-Американские Соединенные штаты, — уточнил Василий Яковлевич. Довольный моей обалделой физиономией, сообщил. — Собирались они там плантацию купить — сахарную или табачную, им без разницы. Купить плантацию, негры бы работали, а они посматривали, да чай с ромом пили. Там бы себе и жен нашли. Здесь-то жениться, морока потом будет. Жены и дети, куда с ними через моря и океаны?

— Ни хрена себе! — озадаченно вымолвил я. — Мечтают же люди… Кто-то поместье хочет, домик с крыжовником в палисаде. А тут Америка, негры… Да, а они знают, что рабство в Америке отменили?

— Рабство отменили, но негры-то остались, — резонно заметил Абрютин

— М-да… — протянул я. — А они не думали, как станут плантацией управлять? Хоть на табачной, хоть на сахарной плантации — в продукции разбираться нужно. А как они язык учить собирались?

— Я их тоже об этом спрашивал, Про язык они так ответили — мол, приедем, американский язык выучим, не труднее нашего. А плантацией управлять специального человека наймем, чего думать?

— Откуда у череповских мужиков такие странные мечты? — полюбопытствовал я вслух.

— Старший брат, который Филимон, воинскую службу на флоте служил, — ответил исправник. — Специальность освоил, потом в торговый флот подался. Из Одессы в Марсель ходил, через Турцию. Лет пять отслужил, разный народ видел. Наслушался об Америке разных сказок — дескать, там и нищие богачами становятся, а уж если с деньгами прибыл, так совсем рай. Сам загорелся, братьев своих мечтой заразил.

Илья (это канцелярист) принес нам свежего чая. Пока он расставлял стаканы, я думал о том, что хорошо, если у человека есть мечта. Даже не просто хорошо, но здорово. Есть мечта, имеется цель жизни. Важно только, чтобы эта мечта не шла во вред другим людям. У меня, например, нет определенной жизненной цели. Свадьба, свой дом. Но это, вроде бы, слишком обыденно. Это даже и не мечта, а попросту программа на будущее. Попал в прошлое, не мечтаю жизнь переустроить в лучшую сторону.

А тут, вишь, Америка, плантации. Ладно, что не Рио-де-Жанейро и мулаты в белых штанах.

Абрютин же продолжил рассказ:

— А в Америку они через Францию собирались уплыть. До Варшавы по своим паспортам добраться можно, а дальше бы отыскали нужных людей. Сделали документы, ищи-свищи. Думали, братишки, где бы деньжат раздобыть, да побольше, чтобы в Америке господами быть, но ничего в голову не приходило. А Степан — это средний брат, однажды, когда в Нижнем Новгороде с пароходом был — нанялся по случаю, со скупщиком краденого парой слов перекинулся. Случайно познакомились, оба выпивши были. А скупщик и сказал — мол, в церквях серебра и золота много, а Господь заповедал делиться. Чего мол, церковь не делится? Филимон с Петром поначалу не соглашались, а потом все-таки попробовать решили. Попробовали — пару дискосов из алтаря украли, когда служка замешкался, и получилось! Братья обстоятельные. Не торопились, искали — кому бы сбыть? Опаска была, что на полицию нарвутся. Но отыскали в Ярославле нужных людей. Те у них золото и серебро скупают. Денег, конечно, дают меньше, чем слитки стоят, но кто из скупщиков настоящую цену даст?

— Не даст, — согласился я. Спросил: — А со скупщиками что?

— Так я господину губернатору подробную телеграмму отправил, — сообщил Абрютин. — С Ярославской полицией вышестоящее начальство должно связываться, а не я. Адреса известны, допросят. Но по своему опыту знаю, что со скупщиков взятки гладки. Продали им слитки серебра, чего не купить? А по братьям мне уже приказ пришел — арестованных держать в Окружной тюрьме, ждать, пока за ними из Новгорода конвой придет. А как придет — то братьев, все вещественные доказательства с бумагами в губернию передать.

Представив, сколько бы у меня было работы, если бы мне поручили вести это дело мысленно перекрестился, что грабителями храмов стану заниматься не я. Но там уже одна сплошная рутина. Все самое главное сделано.

— И жили они тихонько, словно мышки-норушки, — предположил я. — Наверняка и городовой никаких претензий не имел?

— Совершенно верно, — подтвердил исправник. — За их кварталом городовой Яскунов закреплен. Говорит, — мужики хорошие. Отродясь на них жалоб не было. При случае они всегда помогают — пьяницу утихомирить, драку какую разнять. От батюшки тоже никаких претензий. Если в городе — службы посещают исправно. Жадноватые, правда — никогда на ремонт храма не жертвуют, ни на вдов с сиротами. Или дадут копейку-другую, вот и все. Но грех пенять.

На Америку деньги копили. Экономили.

— Проблем с допросами не было? — поинтересовался я.

— Никаких. Мы же их сразу, как взяли, допрашивать и стали. И спасибо, что инструкцию дал.

Я только кивнул. Особо-то никого не инструктировал — городовые тоже не лыком шиты, допрашивать умеют.

Что ж, вроде, все на сегодня. Справку для Лентовского они сами пришлют. Но есть у меня для господина исправника еще кое-что.

— Василий, а ты на повышение не хочешь? — поинтересовался я.

Был у меня предварительный разговор с батюшкой еще в Рождество. Интересовался он моим другом. А в самом последнем письме, полученном вчера, спрашивал — не испытывает ли Василий Яковлевич желания переехать в Санкт-Петербург? Есть в департаменте полиции одно местечко, нынче вакантное, куда без особого напряга можно пристроить надворного советника из Череповца. Не бог весть что, и должность соответствует только чину надворного советника, но перспективы.

Ответить на письмо я собирался дать сегодня — вернусь домой, сразу и напишу. Как раз в тему кадровой политики МВД — провентилироватьвопрос о местечке для Карандышева, и по Абрютину.

— Иван, припомни, был же у нас разговор… — скривился Абрютин.

Василий Яковлевич и в самом деле говорил, что переезжать в столицу не хочет. Но у меня тогда конкретики не было. Так, обстановку зондировал по возвращению от родителей. Я же тогда обещал отцу, что не стану распространяться о его повышении. А отцу нужно потихонечку обзаводится надежными людьми.

А Василий мне говорил, что в Череповце у него и дом, и неплохая должность. И сын учится в Вологде. Все бросать и срываться с насиженного места? Разумеется, если будет приказ министра о переводе, то куда же Абрютин денется, но хотелось бы, что он сам решился.

— Ну ты ведь даже меня не спросил — что за место, чем заниматься станешь? Пару лет посидишь, а потом тебя на повышение переведут, а там коллежский советник светит, а следом и статский. Генерала не обещаю, но полковника ты получишь. И бригадира.

— Не обижайся, но не хочу, — пошел в отказ Абрютин. — Я и так знаю, что работа кабинетная, а мне бумаг и в Череповце хватает. И коллежского я здесь получу. Четыре года, а со «станиславом», так может и раньше.

— Так в Череповце коллежский у тебя потолок, а там?

— А там у меня начальства будет до чёрта и выше, а здесь сам себе хозяин, — хмыкнул Абрютин. — А коллежского советника мне хватит, как ты говоришь — за глаза и за уши. Ты сам-то отчего вслед за батюшкой не хочешь ехать?

— А мне никто и не предлагает, — пожал я плечами. — К тому же, здесь я значимая фигура — цельный титулярный советник, да еще и кавалер. Молодой и дикорастущий. И батюшка у меня товарищ министра, поэтому исправники его обижать не станут. А в Петербурге, куда не плюнь, везде чьи-то родственники по Невскому бродят. Здесь у наспокой и умиротворение, а там и народа много, и извозчики скачут туда-сюда. Перейдешь улицу в неположенном месте, попадешь под дикую лошадь.

— Вот видишь, сам не хочешь, а меня отправляешь, — обрадовался Василия Яковлевич.

— Так одно дело ты, совсем другое я. Ты, как-никак, боевой офицер, а у меня даже образования нет. Если бог даст, экзамены сдам, диплом получу, тогда и стану думать. А сейчас какой смысл?

— Ладно, ты скажи, какое местечко мне приготовил? — спросил Абрютин. Ишь, заинтересовался.

— Место как раз для тебя, — внушительно произнес я. — Должность старшего помощника делопроизводителя в Земском отделе МВД. Не помню, сколько в нем производств, но много. А это делопроизводство занимается вопросами воинской повинности. А ты не просто полицейскую службу изнутри знаешь, так еще и сам армейский офицер. Старший помощник — надворный советник, а делопроизводитель — уже коллежский, но с правом получения статского. В помощниках ты немного посидишь, потому что делопроизводителю скоро в отставку уходить. Желающие будут, но у тебя преимущество — боевое прошлое, орден.

Может, к тому времени у Абрютина и второй «крестик» появится, но рано говорить.

Теоретически, начальников делопроизводств и их помощников должен подбирать управляющий Земского отдела, а уже потом согласовывать кандидатов с министром или его товарищем. Но если батюшка делает предложение, стало быть, знает, о чем говорит. Не исключено, что он начал «зондировать» почву не с первого марта, как заступил на должность, а раньше, как только узнал о своем будущем назначении.

Сообщив Абрютину о возможных плюшках, честно предупредил:

— Правда, смутно себе представляю, чем ты станешь заниматься в делопроизводстве о воинской повинности.

— Зато я прекрасно себе представляю, — мрачно сказал Абрютин. — Масштабы, разумеется, меньше, но работа такая же. Мы же для уездного воинского начальника списки будущих новобранцев готовим, следим, чтобы они вовремя медицинское освидетельствование прошли, дезертиров ловим, опять-таки, сопровождение до пунктов сбора организуем. Еще полиция должна следить, чтобы новобранцы на месте сбора трезвыми были.

— Получается? — ехидно поинтересовался я.

Василий Яковлевич только рукой махнул.

Утешить Абрютина, что отправка в армию во все времена сопровождалась пьянкой? Не зря Николай II, в один день с августовским Манифестом о начале войны с Германией, объявил еще и «сухой закон». Да и в далекомбудущем не лучше[2].

— Так что господину товарищу министра отписать?

— Отпиши Его Превосходительству, что я прошу дать мне недельку подумать, — сказал Абрютин. — Мне же еще с Верой посоветоваться надо. Да и с делом по ворам нужно закончить.

— Это обязательно, — кивнул я. — Когда с Верой Львовной советоваться станешь, не забудь, что в Петербурге гимназий хватает, вам не придется в Вологду ездить, чтобы сынишку навещать. Все время перед глазами будет, накормлен и напоен.

— Змей ты, Иван Александрович.

[1] Если что, это романс на стихи Федора Тютчева.

[2] Вот здесь опять автор вмешивается в рассуждения главного героя. Не исключено, что нынче со всем этим строго, а вот когда автор в далеком 1984 году сам отправлялся на срочную службу, то… В общем, все меня поняли.

Глава одиннадцатая

Мне звезда упала на ладошку

— Ванечка, а ты можешь пообещать мне одну вещь? — спросила Лена, осторожно проведя пальчиком по моей щеке.

От ее нежного прикосновения захотелось замурлыкать.

— Все, что угодно, — откликнулся я, изловив маленькую ладошку и поцеловав ее у запястья. — Пообещать — это всегда пожалуйста! Как говорят — обещать, не жениться.

— Ваня, я не шучу, — выпятила губу кареглазая гимназистка.

Вот в эту оттопыренную губу я ее и поцеловал.

— Аленка, так и я серьезно. Можно обещать только выполнимое. Поэтому, ты мне сначала скажи — что пообещать должен? — хмыкнул я.

Аленкой я стал называть Леночку недавно, но ей это имя ужасно нравилось. Да и мне тоже. Все время говорить Лена или Леночка, как-то приторно, а называть невесту Ленкой язык не поворачивался. Одна Ленка у меня уже есть. Вернее, была.

— Нет, ты сначала пообещай, а потом я скажу, что ты мне должен пообещать.

— Солнышко мое, но так же нельзя. Я тебе сейчас ляпну — а ты мне скажешь, мол, желаю, чтобы я, предположим, с моста спрыгнул… Хотя, если потребуешь — спрыгну. Это-то как раз исполнимо.

Леночка быстренько посмотрела — а где там матушка с теткой, быстренько поцеловала меня в губы.

— Глупый ты у меня, — покачала головой невеста. — И в кого ты такой? Как за такого глупенького замуж-то выходить? А ведь придется.

Всегда казалось, что женщина, связывая свою судьбу с мужчиной, сразу же приобретает первого ребенка. Или я ошибаюсь?

— Надо было меня заранее найти и воспитать, — хмыкнул я. Вспомнив про свое маленькое стихийное бедствие, вздохнул: — Вон, кухарка моя, даром, что ей всего четырнадцать лет, уже мужа подыскивает. Говорит — заранее надо присмотреться, чтобы потом не жаловаться.

— О, твоя юная кухарка настоящее чудо! — насмешливо проговорила Аленка, словно она была старше Нюшки невесть на сколько лет. — Или, как ты однажды сказал — «чудо в перьях». Девочки, которые с ней уроки ведут, говорят — все время спрашивает, понадобится это в жизни или нет? Скажем, зачем ей нужна теорема Пифагора?

Я только руками развел (мысленно, потому что одна рука занята объятиями). Предположим, теорему Пифагора о том, что сумма квадратов длин катетов равна квадрату длины гипотенузы даже я докажу, при всей своей математической дремучести, только мне в жизни это ни разу не пригодилось. Но когда ее изучали — не то в пятом, не то в шестом классе, учил и не вякал. Но Нюшка, с ее прагматизмом, может и взбрыкнуть.

— Да, они очень просили, чтобы ты повлиял на свою кухарку, а иначе они откажутся проводить уроки.

Ну, если откажутся, то одна останется без денег, а вторая без козьего молока. Но перевести разговор на Нюшку не удалось.

— Ладно, Иван Александрович, ты мне зубы не заговаривай, — твердо заявила моя кареглазка. — Пообещай мне, что ты не станешь больше рисковать жизнью! Я еще даже замуж не успела выйти, а ты меня вдовой собираешься оставить.

— Аленка, а когда я рисковал жизнью? — слегка удивился я. Решив перевести все в шутку, сказал: — Ты же знаешь, что у меня служба бумажная, кабинетная.

— Ваня, я могу и обидеться, — сообщила Леночка, а в уголках глаз у моей любимой девушки показались слезы.

— Нет, я серьезно. С чего ты взяла, что я жизнью рисковал? Если ты про случай с офицерами, так тут извини, выбора не было Либо они меня, либо я.

— Ваня, весь город знает, кто грабителей ловил. А я решила, что и идея твоя. Кто бы еще до католического святого додумался? У нас в гимназии уже неделю спорят — есть такой святой Карл ли нет? Батюшка, что Закон Божие ведет, отмахнулся — мол, не вашего ума дело. А еще я знаю, что ты сам в часовне сидел. И не спорь, мне точно о том известно. Отчего ты сам там сидел? В полиции городовые перевелись?

Ну вот, а ведь я просил Абрютина никому не болтать. Но, думаю, Василий здесь не при чем. У него в Череповце двенадцать городовых, а еще помощник, счетовод с бухгалтером, канцелярист, а у каждого семья, друзья и знакомые. Достаточно одному дома что-то брякнуть, жена или теща услышат, а завтра будет известно всему городу.

Отпираться бессмысленно.

— Лен, ты права, — кивнул я. — Идея была моя. Согласен, эту работу полиция должна исполнять, но уж очень хотелось грабителей поймать. И слух про святого в золотой раке я распустил. Надо же было негодяев чем-то серьезным привлечь.

— Фантазер ты у меня…— вздохнула Леночка.

— Так я фантазировал только по делу, ради службы. Вообще, только тебе и признаюсь, что не я подвиги барона придумал. Был и на самом деле такой барон — Карл Фридрих фон Мюнхгаузен. Служил он в России, потом в отставку ушел. Но ни в сражениях, ни в войнах участия не принимал, а умер у себя на родине. Понятное дело, что не погибал он в турецком плену и никто его к лику святых не причислял. Известен был, как отчаянный враль. И о его подвигах — выдуманных, разумеется, целую книгу сочинили[1]. Но про настоящего-то святого сочинять как-то неудобно.

— Да и грех это, — согласилась Аленка.

Согласен, грех. Мне и батюшка о том говорил. Отец благочинный, который в Женской гимназии Закон Божий ведет. Молодец, отец Косма, не раскололся и не похвастался перед девчонками. Значит, о его участие мне говорить не след даже невесте.

Леночка покачала головой, но потом снова спросила:

— Но почему же сам-то засел? Придумал, нафантазировал — честь тебе и слава, но исполнять-то должны полицейские. Ты же говорил, что Василий Яковлевич твой друг? Он что, не мог городовому приказать? Какой же он после этого друг? А ты его шафером хочешь на свадьбу взять.

— Нет, Аленка, ты не права. Господин исправник сам хотел сесть в засаду.

— Так пусть бы сам и садился.

— А кто бы полицией руководить стал? Той, что в засаде сидела. И вообще… Понимаешь, мне показалось неприличным, если я кого-то рисковать заставлю. Но там и риска-то особого не было. Скорее — скучно и холодно. Я просто сидел, а в засаде городовые ждали. Они люди толковые, почти все с боевым опытом. Да и начальство у них боевое — Абрютин в русско-турецкую воевал, Ухтомский — еще и Крымскую застал.

— Ваня, ты должен пообещать, что не станешь рисковать жизнью. Я не за себя прошу, а ради нашего ребенка! — торжественно потребовала Аленка.

— Какого ребенка? — вытаращился я.

В комнату влетела Ксения Глебовна. Держась за сердце, спросила:

— Лена, как⁈ У тебя будет ребенок?

Я посмотрел на Лену, перевел взгляд на будущую тещу. Где это она скрывалась? Не иначе, сидела за стенкой и подслушивала. Научилась плохому у зятя.

— Лена, что за ребенок⁈ — звенящим от возмущения голосом повторила Ксения Глебовна.

— Как, что за ребенок? Наш с Иваном. Ведь после того, как мы поженимся, у нас будут дети, — не моргнув глазом ответила Аленка.

— Лена, не нужно так пугать! — возмущенно воскликнула будущая теща.

— А тебе, маменька, не нужно подслушивать, — парировала кареглазка. — И вообще, мне надоело, что за каждым моим шагом, за каждым словом следят, словно я живу не в доме у тетушки, а сижу в тюрьме, а ко мне приставлены надзирательницы.

— Ну, знаешь ли! — еще больше возмутилась Бравлина-старшая. — Как ты можешь сравнивать дом своей тетушки с тюрьмой, а родную мать с надзирательницей⁈

Определенно, во время нашего первого знакомства, госпожа Бравлина казалась мне гораздо мудрее. А здесь включилось «яжмать». Хотел сказать, что в тюрьмах за каждым шагом арестантов никто не следит, сидят они по камерам и сидят, а все надзиратели бродят по коридорам, но не успел. Может, и хорошо, что не успел. Мама с дочкой помирятся, а зять останется крайним.

Утихомиривать назревающий скандал примчалась тетушка.

— Ксения… Елена… Ну что вы опять сцепились, словно две кошки?

Ого, значит, в доме Десятовых это уже не первая стычка мамы и дочери?

— Анна, ты представляешь, моя дочь считает меня надзирательницей! — пожаловалась матушка на дочку. Правда, не сказала, что Аленка говорила во множественном числе.

— Лена, ну как тебе не стыдно!

— Анна Николаевна, ей очень стыдно, — вмешался я. — Но ругать следует не Леночку, а меня.

Теперь все трое уставились на меня.

— Иван Александрович, а вас-то за что? — удивилась будущая теща, а к ней присоединилась и Леночка:

— Да, Ваня, а ты-то при чем?

— Там, где собирается больше двух женщин, всегда виноват мужчина, — пояснил я. — А коли других мужчин под рукой нет, то пусть виноват буду я.

Сам не понял — что это такое я высказал, но женщины впали в легкую оторопь, а матушка передумала обижаться на дочь.

Бравлина-старшая не торопилась возвращаться на Белое озеро. Интересно, почему моя будущая теща опасается за репутацию дочери, но не боится оставлять мужа одного в Белозерске? И отчего ее золовка до сих пор не выставила невестку? А как было бы хорошо, если бы Ксения Глебовна гуляла сейчас вдоль заснеженного берега, приценивалась к судакам или щукам, а не торчала поблизости. Но это только мечты.

Старшие родственницы переглянулись и гордо удалились. Мы с Леночкой прислушались к их шагам, пытаясь определить — далеко ли ушли, или опять засели в засаде?

— Нет, так жить нельзя, — вздохнул я, обняв Аленку и прижимая ее к себе. — Начинаю думать, что тебя пора воровать. Давай не станем осени дожидаться, а прямо сейчас и сбежим? Я бы договорился с каким-нибудь батюшкой — лучше не в городе, а в деревне… О, я Литтенбранту напишу! У него там настоятель в приятелях ходит. Сегодня сбегать не будем… Вот, завтра или послезавтра можно. Заберу тебя после уроков, поедем, да обвенчаемся. Свадьба, конечно, скромная выйдет, для друзей. Жить будем у меня. Наталья Никифоровна за дом триста рублей хочет, у меня они есть. На первое время сойдет.

— Скандал будет, — хмыкнула Леночка, уткнув носик мне в плечо.

— Скандалом больше, скандалом меньше — кто их считать станет? — философски заявил я, сам уткнувшись носом в волосы своей любимой. — С должности меня никто не снимет и жалованье неплохое. Приданного за тебя не дадут, но я тебя любую возьму, пусть в одной рубашке. А без рубашки, так даже и лучше…

— Ваня! — возмутилась Леночка. Попыталась даже отстраниться, но была пленена, поцелована и опять прижата. И не к плечу даже, а к груди.

— Рубашку я тебе сам куплю, — пообещал я, прикасаясь губами к волосам невесты. — А хочешь — даже и паранджу, чтобы никто на тебя не заглядывался.

— Как хорошо, — вздохнула моя кареглазка, обнимая меня и прижимаясь еще плотнее. — Умерла бы от счастья.

И мне было тоже хорошо. Даже и странно. Уже не в первый раз подумал, что я, взрослый мужчина, с определенным опытом, касающихся женщин. Двадцать с небольшим гаком биологических лет, гормоны играют. А здесь, словно старшеклассник, и счастлив от того, что рядом любимая девушка, которую можно обнять и поцеловать. Вдохнуть аромат ее волос, а больше, пожалуй, ничего и не надо. И про Аленку без рубашки глупость сказал. Если увижу любимую обнаженной, просто умру от счастья.

— Сон мне давеча странный приснился, — задумчиво проговорила Аленка. — Я обычно сны забываю, а ты про рубашку заговорил, я сон и вспомнила.

— А что за сон? — полюбопытствовал я.

— Будто гуляем мы с тобой по Москве… Но я в Москве никогда не была, но знала, что это Москва. Сначала в каком-то подземелье мы с тобой были — но очень светлом, а стены не то мрамором, не то гранитом отделаны. Может, подземный дворец? Люди вокруг странные. Мужчины, женщины, дети. А мимо нас непонятно что проносится — какие-то рыбы огромные. Шум, лязг. Мне стало страшно, я в твою руку вцепилась. Ты меня наверх вывел, но мы по лестнице поднимались, которая сама едет. Вышли — а там дома огромные. Понимаю, что в Москве дома огромные. Но я в Петербурге бывала, там таких нет.

Я слушал Леночку и пытался понять — а не один ли сон мы с ней видели? И как такое возможно? Допустим, я видел сон, в котором смешалось и мое прошлое, и настоящее. Но Леночку-то как могло занести в Москву? Подземелье — это же метро, а рыбы — поезда метрополитена.

— А памятника в твоем сне не было?

— Знаешь, памятник был, — растерянно отозвалась Леночка. — Молодой мужчина в бронзе, неподалеку от него конь с крыльями, похожий на Пегаса.

— Не помнишь, чей это памятник?

— Не помню, — покачала Леночка головой, потом спохватилась: — А знаешь, отчего-то помню. У него на постаменте написано — Есенин. А почему ты про памятник спросил?

— М-да, — пробормотал я. — Нам с тобой уже и сны похожие снятся. Мне тоже снилось и подземелье, где поезда мчатся, а потом станция, мы вышли и пошли по Тверскому бульвару. Правда, я в Москве сам не был ни разу.

— А что еще тебе снилось? — требовательно спросила Леночка. — Снилось, во что я была одета?

— Снилось. Ты была в гимназическом платье.

— Фух. Слава богу.

— А что не так? Тебе самой что приснилось?

— А мне приснилось, что я одета совсем неприлично, — засмущалась Аленка. — Я даже и говорить не стану…

— А что там неприличного было? — заинтересовался я. — Что там такого, что нельзя сказать будущему мужу?

Аленка прикусила губу, потом прошептала:

— У меня ноги голые были! А почему — я так и не поняла. Разве так можно?

Мне стало смешно. Вот, «рыбки» ее не особо смутили, а голые ноги…

— Я помню — в моем сне барышни либо в коротких штанишках ходили, либо в коротеньких юбочках. Значит, и на тебе что-то похожее было.

— Фу, как это неприлично!

Эх, Леночка, как хорошо, что тебе не приснилась мода, когда девушки носили джинсы с низкой посадкой. Я тогда еще в школе учился, но запомнил — у девчонок голая попа торчала! А ты говоришь — ноги голые.

— А тебе не приснилось, что ты меня попросила восточный халатик купить?

— Не помню. Я как на свои голые ноги посмотрела, сразу проснулась. Знаешь, как стыдно стало? Как это можно с голыми ногами ходить? А что тебе еще снилось?

— Снилось, что я постарше, чем сейчас.

— Вот этого я не запомнила. Но отчего-то помню, что я тебя во сне Димой звала.

Да уж… Не верь, как говорится снам, все сны обман. Заглянула девочка из девятнадцатого века в далекое будущее, уже странно.

— Чего только не приснится. Странно, конечно, что мы с тобой один сон видели. Но все бывает, — философски заметил я.

— Ваня, мне иногда страшно становится, — сказала кареглазка. Отстранившись, спросила: — Скажи, ты любишь смотреть на звездное небо?

— Люблю… — неуверенно ответил я, пытаясь вспомнить — когда в последний раз видел звездное небо? В той жизни особо на небо и не смотрел, а в этой… В этой, тем более, потому что спать ложусь рано. — Но я уже и не помню, когда на небо смотрел.

— Просто, я иной раз, когда в твои глаза смотрю, звездное небо вспоминаю. В августе лучше всего звезды смотреть. Ночи темные, а небо ясное. Я, когда на звезды смотрю, становится не по себе.

— Мне тоже, — вздохнул я. — Кажется — звезд так много, они такие далекие, а ты всего лишь песчинка.

— А я, когда в твои глаза смотрю, ты мне таким одиноким кажешься, словно звезда. Или, будто ты сам осколок звезды.

— Какой же я одинокий, если у меня есть ты? — улыбнулся я. — Мы, как-нибудь вместе на небо посмотрим. Станем смотреть, а сами за руки будем держаться. А вдвоем ничего не страшно, даже звезды.

Но это я просто храбрился, потому что от слов Аленки мне стало не по себе. Необычная у меня невеста. Сон видела такой, который не должна была видеть. И словно бы поняла мою «нездешность». Настроение стало такое, что нужно спеть. Гитара у меня здесь.

— Давай я тебе песню спою? — предложил я. — Только сразу скажу, что она грустная. Опять-таки — не знаю, кто автор. Но не я.

— Давай, — обрадовалась Аленка. — Сейчас за твоей гитарой схожу, и маму с тетушкой позову.

— Мне звезда упала на ладошку.

Я ее спросил — Откуда ты?

— Дайте мне передохнуть немножко,

я с такой летела высоты.

А потом добавила сверкая,

словно колокольчик прозвенел:

— Не смотрите, что невелика я…

Может быть великим мой удел.

К последнему куплету мне самому стало грустно.

— Говорил я долго, но напрасно.

Долго, слишком долго говорил…

Не ответив мне звезда погасла,

было у нее немного сил[2].

Когда закончил петь, рыдали все присутствующие в комнате, а из-за дверей доносилось всхлипывание прислуги. Всем было жалко маленькую уставшую звездочку. Если бы умел — сам бы поплакал.

[1] Первое издание приключений барона Мюнхгаузена на русском языке см.: Рудольф Эрих Распе. Приключения барона Манхгаузена. Спб.: Издание М. О. Вольфа, 1864 г.

[2] Александр Дольский

Глава двенадцатая

«Русский стиль»

Я взирал на вывеску, появившуюся на стене гостиницы «Англатер», словно коза в афишу. Нет, рогатой у меня еще учиться и учиться. Коза — животина умная, она не станет терять время на всякую ерунду, даже если это имеет отношение к монументальному искусству. А то, на что я пялился, скорее бы подошла другой эпохе, когда искусство шагнуло к людям.

Оказывается, гостиница, в которой я обитал по приезду в Череповец, теперь именуется «Москвой». Прежняя вывеска была скромнее, узкая, в два цвета — черный и белый, а эта — длинная, вдоль всего фасада, шириной не меньше сажени, красные буквы на синем фоне, да еще и с изображением конного памятника нашему первому императору.

Ходил сегодня в Воскресенский собор, на обратном пути увидел, что недавно еще заброшенная гостиница вдруг ожила. Кажется, с неделю на службе не был? Ну, как-то так. А тут вдруг и дымом запахло, и забор подновили, вывеска новая. И не просто текст, а живопИсь. Мурал.

Рисунок для уездного города не плох. Вон, даже усы и нахмуренные брови у государя на вздыбленном коне прорисованы. Вот только, отчего он здесь вообще изображен? С какого бока Медный всадник к Москве? Начал лихорадочно вспоминать — не перепутал ли чего? Нет, уж настолько-то не перепутать. Может, это какой-то другой всадник? Если Москва, и конный памятник, то сразу вспоминается Юрий Долгорукий на Тверской площади. Но основателя столицы увековечили гораздо позже. Не то на юбилей столицы, не то в пятидесятые годы. До этого там стоял памятник… Кому-то стоял. А, генералу Скобелеву. Но Скобелев — а это я точно знаю, умер два года назад и памятник ему пока не стоит. Да и вообще, Скобелева увековечили незадолго до Первой Мировой войны.

Как не ломал голову, не смог вспомнить. Или, в этой реальности Петр скачет в Москве? Теоретически, в Первопрестольной могла где-нибудь стоять копия с работы Фальконе, а я об этом мог и не знать.

— Доброго утра, Иван Александрович, — послышался женский голос.

Господи, кого же я вижу!

— Здравствуйте, Анастасия Тихоновна, — поприветствовал я хозяйку гостиницы.

Говорили, что после выхода из тюрьмы госпожа Кошелева «Англетер» собиралась продавать и съехать из Череповца. А тут, вишь, не съехала. Видимо, в цене с покупателем не сошлась. Возможно, что Анастасия Тихоновна временно здесь обитает, утрясает вопросы купли-продали, а скоро съедет. А новое название гостинице дал новый владелец.

— А я смотрю — его благородие, господин следователь идет. Думаю, не к нам ли он? Надо выйти, спросить. Если желаете нумер себе заказать — всегда пожалуйста, — улыбнулась женщина. — Правда, не обессудьте, цены теперь повыше — по рублю господский нумер сдаю. Так сами понимаете — убытков много, расходы, теперь вот, придется возмещать.

Еще бы расходов у нее не было. И сама в тюрьме посидела, и муж на каторгу ушел. А присяжному поверенному, который разливался соловьем, уверяя, что бедная женщина оказалась жертвой обстоятельств и мужа-злодея, сколько пришлось отдать?

Как ни присматривали за домом, но все равно, добрые горожане кое-что из мебели и посуды успели растащить. Пусть скажет спасибо, что полиция жилище и хозяйственные постройки сохранила, а еще лошадей. Но если Анастасия Тихоновна предлагает нумер, значит, она здесь остается хозяйкой. В принципе, законом это не запрещено, но кто другой на ее месте поспешил бы уехать. Ишь, смелая какая. Не опасается, что все сожгут? Или решила, что если сразу не пожгли, то теперь уже и бояться нет смысла? Все может быть.

— Спасибо. Если соберусь снимать нумер, так только к вам, — усмехнулся я.

— Да-да, Иван Александрович, только к нам. Вы человек молодой, пока неженатый. Да и поженитесь, так мало ли что… У меня нумера есть для встреч. И чистота обеспечена, и болтать никто не станет.

Знаю я про нумера для встреч. И еще знаю, что берешь ты с местных проституток процент, а тех, кто не отдает, приказываешь избивать.

Но говорить я о том не стану. Жалобы девицы легкого поведения не подают, а пугать хозяйку — только сотрясать воздух. Я не воспитатель в институте благородных девиц и с проституцией не собираюсь бороться. Кажется, уже как-то упоминал, что по моему разумению, от хорошей жизни на панель не идут? И с проституцией покончить легко — нужно ликвидировать тех, кто пользуется услугами «жриц любви». Не будет спроса, не будет и предложения.

Но свои мысли предпочитаю оставить при себе. Разумеется, с Абрютиным поговорю, а Василий Яковлевич, по мере возможности, сюда своего человечка внедрит. Идеально бы коридорного или горничную, но это уж, как пойдет.

Пусть муж с работником и взяли всю вину на себя, но я до сих пор считаю, что управляла ими сама хозяйка. Такие места обязательно надо держать под контролем.

Кивнув на вывеску, спросил:

— Это вы пошутить решили? Если уж памятник Петру Алексеевичу, назвали бы гостиницу Санкт-Петербургом. Для Москвы бы лучше памятник Минину с Пожарским подошел.

— Ох, Иван Александрович, лучше не говорите, — всплеснула руками хозяйка. — Хотели, чтобы вывеска покрасивше была. Супруг мой живописца нанял — Сашкой звать, фамилия Прибылов, пять рублей только за холст ему заплатил, да пятнадцать за работу. Велел ему что-то такое нарисовать, московское. Даже открыточки дал, где аккурат и памятник Минину с Пожарским изображен, и Собор Василия Блаженного. Что бы ему попросту не срисовать? Ему, как человеку, сарай для трудов отвели и четыре лампы керосиновые, чтобы света побольше. Наутро мужики пришли, холст на доски натянули, да вывеску и прибили. Мы посмотрели, ахнули. Известно же, что памятник Петру Алексеевичу, на котором он с конем шведа топчет, в Петербурге, а не в Москве. Муж его даже побить хотел, да что толку? Сашка в сарае лежит, распьянехонек. Всю ночь пил и вывеску вырисовывал. Растолкали его, а он еле-еле языком ворочает, но говорит — да так гордо, ну и что, что Медный всадник в Питере? О том каждый дурак знает. Вот он, он живописец, он Петра Алексеевиче в Москве видит! Он Петра Алексеевича спьяну увидел в Москве или у художников так положено? Мы тут подумали и решили — уж больно хороша вывеска, жаль снимать. Сашка у нас пока. Пьет, правда, но все равно, художник отменный. Он нам уже и стены покрасил, а поверх краски человечков смешных нарисовал. Постояльцы говорят — ради смешных картинок у вас останавливаться будем. Маловато, постояльцев-то правда. Две трети комнат пустует.

— А если Москву замазать, да Санкт-Петербург вместо нее написать? — предложил я. — Можно даже ничего не снимать, стремянку поставить. Медный всадник сбоку, краска на него не нальется.

— А Санкт-Петербург в городе уже есть, — сообщила хозяйка. — Гостиница «Лондон» теперь «Санкт-Петербургом» именуется. Зачем в Череповце две столицы?

Ну да, ну да. Две столицы в захолустном городке — многовато.

— А «Континенталь» старое название сохранила? Или стала… «Самарой» там, «Нижним Новгородом»?

— «Континенталь» теперь «Севастополем» прозывается.

Севастополь — не Москва или Санкт-Петербург, но название громкое. Как-никак, город русской славы. Но что-то я выпал из жизни. И Нюшка мне новости на хвосте не принесла. А у нас, понимаете ли, гостиницы переименовывают. Тенденция, однако.

— С чего вдруг гостиницы кинулись переименовывать? — полюбопытствовал я.

— Так мода нынче такая, — пояснила хозяйка. — Хозяин «Лондона» в Петербурге по делам был, говорит, там теперь в моде все русское. Вот, он и решил, что надо гостинице другое название дать. Долго не думал, Санкт-Петербургом и назвал. А мы-то чем хуже? Но коли Петербург занят, так мы Москвой стали. И картина с памятником у нас есть, а у них только буквы.

Мода пошла… Да, начинаю вспоминать. Как раз с государем-императором Александром Александровичем мода и пошла. И храмы отстраивали, и жилые помещения. В советское время за стилем закрепился термин «псевдорусский», но теперь (я имею в виду свое «прошлобудущее»), именую попросту русским. Что там еще было? Названия, это понятно. Элементы народной одежды… Кажется, даже придворные балы устраивались в русском стиле?

Отчего у нас любят давать гостиницам названия городов? В Новгороде видел «Дрезден», а еще есть «Варшава». Почему бы не давать более оригинальные названия? Читал, что в Европе сплошь и рядом отели прозывают — «Луна и яичница», «Золотой карп», «Кот с яблоком» или что-то такое, мифологическое «Владычица озера», «Меч короля Артура». Почему бы в Череповце «Англетер» не переименовать в какую-нибудь «Крынку и Динку» или «Леший из Коротова»? Недавно узнал, что мужики, живущие у болот, всерьез уверены в существовании «Рудного Артемки» — маленького бородатого мужичка, у которого вместо ног утиные лапки. Бегает такой Артемка по болоту, охраняет железную руду. Как я понимаю, это местный вариант анчутки. И были бы названия оригинальными, вполне в русском стиле.

Анастасия Тихоновна продолжила:

— А рисунок этот, где памятник с государем — даже и хорошо, пусть и неправильно. Так ведь не все и знают, что царь на лошади в Питере стоит. А те, кто знает, посмотреть придут, посмеются, да у нас и остановятся.

Я покивал. В принципе — любая реклама хороша, кроме некролога. Что-то я еще собирался спросить у хозяйки? А, она про супруга упомянула. Третий брак? Хм… Ах, с Николаем-то теперь не считается.

— Да, вас поздравить можно? Замуж вышли?

— Можно, — слегка зарделась хозяйка. — Я же, коль Николай-то Кошелев, супруг мой бывший, душегубец проклятый, на каторгу пошел, лишился прав, стала свободной. Муж мой нынешний, Ефим Савельевич, не из наших, не черепанин, а из Тихвина, но так оно и лучше. И человек он хороший, по торговым делам мастак, не посмотрел, что в городе обо мне гадости болтают. И не злодей, каким мой прежний супруг был. И не Кошелева я теперь, а Добрякова. Фамилия такая, что надо ее оправдывать.

— Что ж… Как говорится, совет, да любовь, — поздравил я женщину.

Первого супруга она схоронила. Сам ли умер, нет ли, вопрос открытый. Второго на каторгу отправила. Или, мы второго считать не станем, если брак аннулирован? Надо у отца Космы выяснить. Стало быть, не третий муж, а только очередной. Ефим Савельевич Добряков из Тихвина… А ведь из Тихвина был покровитель (не исключено, что и любовник?) Анастасии Тихоновны. Как там его — Фрол Фомич Челноков, купец первой гильдии из Тихвина, но имеющий огромные связи в столице. Челноков купил акции, похищенные у Борноволкова. Господин Наволоцкий — высокий чин из непонятной «конторы» говорил, что Челнокову придется «вбрасывать» акции на Парижскую биржу.

Добряков из Тихвина. Случайность или нет? Предположим, купец приказал кому-то из приказчиков жениться на своей любовнице. Так тоже бывает, если в придачу к бывшей любовнице денежку дадут. Вопрос — для чего купцу это нужно? Из человеколюбия или из-за чего-то другого? Или я строю какие-то ненужные гипотезы? Посмотрим, как дальше станут события развиваться. Нет, насяду я на Абрютина, пусть берет дамочку под плотный надзор. И преемнику своему, если Василий Яковлевич на повышение согласится пойти, ее передаст.

— Спросить вас хотела, господин следователь. Если у кого-то из черепан свою мебель увижу, обратно вернуть могу?

Интересный вопрос. В сущности, черепане, воспользовавшись ситуацией, совершили тайное хищение чужого имущества. А красть нехорошо, даже если воруют у нехорошего человека.

— Можете вернуть, — твердо ответил я. — Если увидите у кого-то свои вещи, мебель, так и скажите — возвращайте добром, а иначе в суд подам. Правда, — заметил я, — вам свидетели нужны будут, которые подтвердят — мол, лавка эта или буфет у Анастасии Тихоновны стояли, подтверждаем. Но вначале добром попросите, а потом жалобу на имя исправника подадите. Думаю, его высокоблагородие прикажет городовому вместе с вами по соседям пройтись.

Про себя же подумал — если горожане откажутся возвращать — а большинство и откажется, кто же сознается в краже? — так всю эту хренотень мне и выпадет разбирать. Стоп, а отчего мне? Вряд ли буфеты и горки стоят дороже пятисот рублей. А меньше пятисот — так это к мировому судье. И мучиться станет городовой Федор Смирнов, который гостиницу караулил. Кладоискатель, хренов. Молодец, конечно, что клад городу подарил, но допустил, чтобы из вверенного под его надзор помещения совершили кражу.

Явился домой, а там моя кухарка, домоправительница, литературный агент… Кто она у меня еще? В общем, многоликая Анна Игнатьевна потрясает конвертом, вместо того, чтобы принять у хозяина шинель.

— Иван Александрович, вам письмо от редактора.

Вижу, давно мучается, желает узнать — что там пишут, но вскрыть письмо, адресованное мне, стесняется. Молодец, конечно, но хвалить не стану. Для порядка наворчал на девчонку:

— Анька, ты совсем службу завалила? Кто меня раздевать станет? А куда мои тапочки девала? Сейчас вот, как дам по заднице!

— А чего сразу по заднице-то? — деланно завозмущалась девчонка. — Как всегда — чуть что не так, так сразу Нюшке по заднице. А задница у меня одна. Станете бить — всех женихов отвадите.

Зажав конверт зубами, принялась стаскивать с меня шинель, но я это дело пресек. Ухватив конверт, вытянул его из пастенки, положил на табурет:

— Анька, ты зачем грязную бумагу в рот тащишь? Письмо, пока к нам из Питера шло, невесть где побывало. Там всякие микробы сидят. Иди рот полощи.

— Да какие микробы? И конверт чистый. И шинель вот…

— Анна, без разговоров, — строго сказал я. — Шинель сам повешаю, тапочки найду. Сто раз тебе говорил — не тащи в рот всякую дрянь. То, что чужие руки хватали, в рот брать нельзя. Все, вперед. Воду бери кипяченую. А иначе я тебе клюв с мылом вымою.

Нюшка, как умная кошка, по интонациям понимает, когда можно спорить, а когда хозяина нужно слушаться. Уныло поплелась на кухню. Слышу, бубнит под нос — дескать, Иван Александрович такой большой, а каких-то мелких микробов боится. Но водички набулькала — наверняка символически, но хотя бы так.

Пока девчонка полоскала рот, успел скинуть шинель, разуться и влезть в тапочки.

— Анька, если хочешь — первая прочитай, — предложил я.

— Нет уж, лучше не надо, — покачала головой моя маленькая прислуга. — Письмо для вас, так сами и вскрывайте.

— Читай, не выпендривайся, — усмехнулся я, передавая Нюшке конверт. — Вижу, что ты от любопытства умираешь. (Собирался выразиться иначе — типа, лужу напустишь, но не стал. Я ж человек воспитанный, пример подросткам должен подавать.) Мне все равно еще нужно умыться, в домашнее переодеться. И впредь, кстати, смело можешь всю почту от издательства вскрывать и читать. Считай, что это наша деловая переписка.

Переоблачившись в домашнюю одежу — то есть, сменив служебные штаны, накинув халат, пошел читать письмо.

Что там пишет господин Лейкин?

А господин Лейкин выражал радость, что автор «Приключений деревянного человека» отыскал себе переписчика, который блестяще владеет грамматикой, поэтому редактирование двигается гораздо быстрее и они скоро начнут верстку. Но сказку станут издавать лишь тогда, когда в редакционном портфеле наберется половина материала. Но еще лучше, если я в ближайшее время пришлю им всю повесть. Еще издатель выражал согласие повысить оплату с восьми копеек за строку до девяти.

И в заключение издатель и главред «Осколков» настойчиво просил, чтобы г-н Чернавский подобрал себе более подходящий псевдоним. Дескать «Жан Борок не подходит для веяний текущего времени и следует взять что-то русское».

Так, любопытненько. Точно, тенденция.

Нюшка, успевшая ознакомиться с письмом раньше меня, переминается с ноги на ногу. Ладно, начнем с самого простого. С веяний времени. Значит, мода на «русский стиль» не только в гостиничном бизнесе, но и в издательском. Никогда не был силен в выборе псевдонимов.

— Аня, есть идеи по псевдониму? — поинтересовался я. — Что такое русское, звучное и красивое?

— Может, Владимир Ленский? — предложила девчонка. — Звучит красиво, и имя все знают. Он и сам молодым и красивым был.

— Зато умер рано. И Ленский уже есть. Актер известный.

— Тогда — Пэ Артамонов, — предложила девчонка.

— В честь пуделя?

— Ну и что? Мы с вами не Артемоновым станем, а Артамоновым. Зато звучит красиво и по-русски. Можно Павел Артамонов?

Павел Артамонов? А что? Пусть будет Артамонов. Звучит нормально, да мне все равно.

— Пусть Артамонов, — согласился я. — Что там еще у нас? На что обратим внимание?

— А вот всю сказку сразу отправлять не станем, — деловито сказала моя соавторша. Или соавторка? — Во-первых, она еще не вся написана, а во-вторых — если всю отправим, так заплатить забудут. Или канителиться начнут. Нужно твердо издателю отписать — денежку нам ежемесячно должны прислать. Нет денежки…

— Гонорара, — подсказал я.

— Ага. Нет гонорара — нету и сказки.

— Согласен, — не стал я спорить. Издательства — они такие. Книгу подавай сразу, а гонорар станут волокитить. Про то, что издатель решил поднять нам расценки явно Нюшкина инициатива. Лейкин, припоминаю, изначально восемь копеек нам предлагал. Девять — не бог весь как много. Ну, пусть будет. А что еще меня смутило? Просмотрев письмо, нашел строчку. Что там за переписчики, владеющие грамматикой?

— Аня, а про каких переписчиков нам пишут? Вроде бы, ты сама сказку писала?

— Так я сначала девочек просила помочь, Катю и Мусю, — сообщила кухарка. — А потом дядя Рувим увидел, заинтересовался, попросил почитать. И сам предложил переписывать набело. У него и почерк хороший, и пишет он грамотно.

— Дядя Рувим? Который счетовод? Наверное, выходит дорого.

— Не, не очень. Я с него много не беру — копейку за страничку, пятачок за главу. Зачем много брать, если человек старается, переписывает?

— Подожди-ка, — не враз понял я. — Ты с Яцкевича еще и деньги берешь?

— Так чего бы не брать? Мы пока с газеты даже гроша не имеем. А нам и конверты покупать, и марки почтовые. Вон — господин Лейкин письмо прислал, почему не догадался конверт с почтовой маркой вложить? Опять — таки, бумага с чернилами денег стоят. Немножко наши расходы уменьшим, уже хорошо.

Охренеть. Кажется, я это произнес вслух, но вылетело немножко другое слово. Хорошо, что Нюшка пропустила его мимо ушей, потому что болтала.

— А дядя Рувим сам предложил — мол, читать ему нечего, а за интересную сказку можно и заплатить. Много-то и не даст, но от пятачка не убудет. Он же еще и спорит со мной, всякие замечания вставляет. Говорит — папа Карло не смог бы продать куртку и купить деревянному сыну «Азбуку». За старье выручил бы копеек тридцать, а «Азбука» стоит в три раза дороже. И не живут черепахи по пятьсот лет. В лучшем случае — сто или двести. И почему пудель у кукол жил, если он лишь особам королевской крови положен? А Карабас-Барабас, что кукольным театром владеет, не стал бы своих артистов мучить. Куда годится артист, если он в ящик заперт или на гвоздь повешан?

Диагноз ясен, даже к врачу не ходи. Заклепочник он, господин Яцкевич. Но вслух это слово произносить не стал, объясняй потом Нюшке — кто такие заклепочники и почему их авторы так не любят.

Глава тринадцатая

Действующие лица и исполнители

Как говорил товарищ Ленин, важнейшими из искусств для России являются кино и цирк[1]. Кино пока не изобрели, а когда изобретут, то до провинциальных городков оно дойдет не скоро[2]. Цирки время от времени наезжают, но они предпочитают летнее время года.

И Александринский театр вместе с Малым не рвутся к нам на гастроли, не желают, понимаете ли, нести культуру в массы. Завзятым театралам приходится самим изыскивать способы съездить либо в какую-то из столиц, либо в Новгород, в губернский театр. К слову, сам я так и не побывал ни на одном представлении этого театра, потому что летом, когда только-только попал в шкуру Чернавского-младшего, артисты уехали на гастроли не то в Керчь, не то в Вологду, а на Рождественских каникулах было не до спектаклей.

В уездном городе Череповце своего театра нет, да и зачем нужен театр для города, чье население составляет около четырех тысяч человек? Имеется какая-то самодеятельность в реальном училище, вроде игры на балалайках, да девчонки из Мариинской гимназии ставят на Рождество и на Пасху религиозные сценки для педагогов и приглашенных гостей, но это не то.

А как жить населению Череповца, мечтающем быть окультуренным? Остается лишь ждать двадцатого века, либо того, что до нас доедут какие-нибудь столичные знаменитости, решившие потратить свое драгоценное время. Но я, по правде-то говоря не верил, что такое возможно. Кто станет срываться с места и отправляться в небольшой городок, где отыщется полтора зрителя?

Поэтому, с неким удивлением увидел, что на самом оживленном месте — на углу Торговой площади и Воскресенского проспекта установлена тумба, где намалевано:

Только одно представленіе въ Череповцѣ

въ зданіи Дворянскаго собранія

лучшіе артисты Россійскихъ театровъ

даютъ спектакль г-на Островского «Безприданница»

Билетъ 1 класса — 5 рублей

Стоячее мѣсто — 1 рубль.

Первое, что бросилось в глаза, так это то, что на афише слова «Череповец» и в «здании Дворянского собрания» выглядят более свежими, нежели остальные. А, понятно. Афиша заготовлена заранее, а потом, по мере гастролирования труппы, названия прежних городов и мест, где проходили представления, закрашивались, а по ним писали новые. Экономия.

Участвуют лучшие артисты театров? А кто это? Щепкин с Мочаловым уже умерли. Станиславский и его соратники, если и родились, то пока еще на сцене не играют. Из действующих вспомнил только Марию Савину да Владимира Ленского, да и то, спасибо театралу Литтенбранту. Но Савина, кажется, блистает в Александринском театре, в «Укрощении строптивой»?

Но чего гадать? Звезды российской сцены к нам не поедут, но разве мало в России артистов, по каким-то причинам оставшихся без ролей? И пьяниц хватает и бездарностей, оставшихся без ролей. Но кушать-то всем хочется. А коли найдется отчаянный антрепренер, что подберет труппу, наймет лошадей, да пару-тройку карет, то почему бы не съездить в провинцию, денег срубить? А объявить себя лучшим артистом, так без проблем. Вон, в Интернете на форумах столько знатоков и экспертов развелось, поди, проверь.

И любопытная подача — имеются только билеты 1 класса и стоячие. Но брать стоячий мне несолидно, а 1 класс — дороговато. Пять рублей, извините, приличные деньги. Кухарка столько в месяц получает, да и то, не всякая. Надо быть уж совсем снобом уездного масштаба, чтобы платить пять рублей за игру незнамо кого. Думаю, что артистов ждет провал.

Но вечером, сидя в бальном зале Дворянского собрания, зажатый между будущими родственницами — Ксенией Глебовной и Анной Николаевной, понял, что ошибался и с удивлением взирал, как бальный зал Дворянского собрания потихоньку заполняется народом. Что-то я такое пропустил. Или город настолько изголодался по зрелищам, что готов платить пять рублей за билет? Помню, что в моем времени билеты в Большой театр стоят несусветные деньги, но и желающие всегда находятся.

Я ведь и не знал, что в Череповце имеется помещение, способное собрать человек сто зрителей, да еще чтобы осталось место для представления. А тут, вишь, бальный зал. Или все-таки в женском роде — зала? Но откуда знать, если я ни разу не был в уездном дворянском собрании? Возможно, если бы пригласили, так и пришел бы, а без приглашения-то зачем? Я вообще не в курсе, чем занимается уездное собрание, но, опять-таки, мне это не нужно. Балы — это понятно, еще знаю, что архив в нем есть. Но понадобится — выясню. Я вообще числюсь в списках Новгородского дворянства не как самостоятельная единица, а как сын своего отца. Вот, когда обзаведусь недвижимостью, тогда сам стану полноправным членом Собрания. Только, зачем оно мне?

Сейчас меня больше беспокоило, что я-то здесь развлекаюсь, а моя Леночка дома грустит в одиночестве. Нет бы нам вместе с ней прийти в театр, так нельзя. Помните — «Ученицам младших, и особенно старших классов запрещается появляться на вокзале, особенно в часы, когда проходит дизельэлекропоезд»[3]? Вот и ученицам Мариинской женской гимназии запрещено появляться на увеселительных мероприятиях в вечернее время. Пожалуй, что и рановато гимназистке смотреть представления, где невесту соблазняют накануне свадьбы.

Я бы с удовольствием скрасил Аленке вечер, но матушка с тетушкой решили иначе. Да что там — они мне даже билетик купили, запретив компенсировать расходы, только бы будущий муж не оставался наедине со своей будущей женой. Они что, опасаются, что я поступлю также, как Паратов, оставшийся наедине с Ларисой в каюте? Нет, не поступлю.

Впрочем, не хочу выглядеть лучше, чем есть. Не знаю, смогу ли удержать себя в руках, если мы с Леночкой останемся наедине, да на всю ночь. Постараюсь, разумеется, но не уверен.

Мы со старшими родственницами сидели в третьем ряду, согласно писаного и неписаного регламента, потому что первый и второй ряды занимали первые лица города — исправляющий обязанности Предводителя дворянства Галльской (уездное дворянство выдвинуло его на этот пост, но Губернское дворянское собрание еще не утвердило — то есть, не избрало), исправник, а также те, кто имел чин не ниже действительного статского советника (их у нас четверо) и статского советника (этих отчего-то меньше, всего трое), старый граф Игнатьев, предпочитающий жить в Череповце, а не в Петербурге. А еще — Городской голова, не имеющий чина, но обладающий влиянием, соизмеримым с генеральским.

Время от времени приходилось отрывать задницу и раскланиваться со знакомыми. Вон — Василий Яковлевич Абрютин со своей женой, которую я уже зову Верой, а по за глаза — Верочкой. Любопытно, они тоже покупали билеты или, все-таки, исправнику принесли контрамарку?

Иван Андреевич Милютин под руку с молодой женщиной, чем-то напоминающей его самого. А, так это его дочь и супруга моего начальника — Мария Ивановна Лентовская. Сам Николай Викентьевич опять у нас приболел. Как я понимаю — у него давление скачет.

Его Превосходительство уже несколько раз намекал, что его тесть и супруга были бы рады, если бы я как-нибудь зашел к ним на обед или на ужин в удобное для меня время. Разумеется, я обещаю, но выбрать время до сих пор не могу. Конечно, если господин генерал скажет — мол, Иван Александрович, приглашаю вас на ужин такого-то числа, на такое-то время, так я обязательно бы пришел. А так… Мне же и сказку нужно досочинять, и к Аленке в гости зайти, а то и каким-нибудь служебным делом заняться. А самое главное, что не люблю я ходить в гости. Я у Абрютиных был пару раз, но это другое. Василий мой друг, с ним и с Верой мы попросту, а идти в гости к малознакомым людям? Нет, не люблю. Я, вообще интроверт, просто это скрываю.

— Иван Александрович, а вы уже смотрели «Бесприданницу»? — поинтересовалась Ксения Глебовна.

— Ага, — автоматически брякнул я.

— А где? В Александринском? Или в Москве, в Малом?

Тьфу ты, опять я вляпался. В каком из театров шла постановка Островского? Смотрел по ящику «Жестокий романс» господина Рязанова (господина Рязанова? приплыли!), но это все-таки нечто иное, нежели на сцене. Выкрутился так.

— В любительском театре. Тетушка университетского товарища устраивала как-то у себя дома представление. Но теперь даже не помню — то там играл, как играл.

Чтобы будущая теща не задавала провокационных вопросов, сделал вид, что занят — принялся изучать программку, которую нам вручили вместе с билетом. К слову — она была рукописной! Видимо, антрепренер решил сэкономить на типографии.

Безприданница

пьеса г-на Островского въ 2-х дѣйствіяхъ.

Дѣйствующія лица

Лариса Огудалова, дѣвица на выданьѣ — г-жа Эккертъ

Харита Игнатьевна Огудалова, ея мать, вдова — г-жа Тенина

Сергѣй Сергѣевичъ Паратовъ, богатый баринъ — г-н Эккерт

Мокій Парменовичъ Кнуровъ, старый и богатый купецъ — г-н Арбенин ъ

Василій Даниловичъ Вожеватовъ, молодой и богатый купецъ — гъ-нъ Кубланскій

Юлій Капитонычъ Карандышевъ, нищій чиновникъ — гъ-нъ Василевскій

А действие-то, скорее всего, урезали. Обычно в пьесах Островского было не два действия, а больше. И исполнителей должно быть больше. Точно помню, что в фильме Рязанова был еще и отставной актер по прозвищу Робинзон, еще какие-то слуги, цыгане. Почему, кстати, Карандышев обозначен как «нищий чиновник»? Бедный — это куда ни шло, но любой чиновник в провинциальном городе, по сравнению со среднестатистическим горожанином выглядит вполне презентабельно. Конечно, он не такой богач, как Кнуров или Вожеватов, но если собирается жениться, то должен понимать, что придется на что-то и жену содержать, а потом и детей.

Но кто же станет давать полноценное представление, если труппа выездная? В общем, халтурка.

Я приготовился скучать. И Аленка там сидит одна, скучает и я тут, как дурак сижу. А чего сидеть-то? Чего хорошего ждать от антрепризы? Как там — пипл схавает? Я даже представил, что Ларису станет играть какая-нибудь пожилая бездарность и даже заготовил себе мысленное пожелание для Карандышева — стреляй быстрее, пока ее зрители не убили!

Но как только началось представление, мне стало стыдно. Стыдно за себя, за свою напыщенную дурь, и за снобизм. А еще — за малообразованность.

С чего я решил, что в провинцию едут с антрепризой пьяницы, бездари и неудачники? Понятно, что денег хотят все, даже я, уж на что, кажется, бескорыстный человек. Но разве так не бывает, что артист остался без роли, потому что поссорился с режиссером или директором, или попросту заболел во время распределения ролей?

Здесь я видел очень сильных актеров, играющих без халтуры. Наверное, после представления попрошу автографы прямо на программке.

Актеры, исполнявшие роли, жили жизнью своих персонажей. И не беда, что госпожа Эккерт была лет на десять старше Ларисы Огудаловой — девицы на выданье, а господин Эккерт (видимо, ее муж?) не походил на обаятельного негодяя, как я себе представлял Паратова, после того, как увидел в этой роли Никиту Сергеевича.

А здесь, на провинциальной сцене (если можно было так назвать небольшой подиум, предназначенный для музыкантов!), жила девушка лет семнадцати-восемнадцати, влюбленная в человека, который ее недостоин, и, по молодости, делающая разные глупости. Согласие на брак с нелюбимым чиновником дает назло и себе, и своему бывшему возлюбленному. Но, в тоже время, будучи наивной, она оставалась целомудренной девушкой, которая, в отличие от киношного образа Ларисы, не отдалась бы без брачного венца даже любимому человеку.

Но, оказывается, у Островского ничего «жареного» и не было! Ну да, Лариса отправилась с Паратовым за реку, слушать цыган, но не уединялась с ним в каюте, никто ее девственности не лишал.

Разумеется, ехать без родственников, с посторонним мужчиной, нехорошо, но не смертельно. Хотя… Я рассуждаю как человек из двадцать первого века. Впрочем, если бы моя Ленка (та, что осталась в будущем) накануне свадьбы умотала к цыганам с каким-нибудь мужиком, я бы тоже не понял такого поступка.

И Паратов здесь выглядел не циником, а по-своему страдающим человеком, который любит Ларису и, в тоже время, не может жениться на нищей невесте, потому что ему нужно поправить собственные дела.

Здешний Сергей Сергеевич Паратов чем-то напоминал Эраста из «Бедной Лизы». Ведь тот, вроде бы, любит крестьянскую девушку, не покушается на ее невинность, но жениться ему мешают сословные предрассудки.

Еще раз посетовал на собственную малообразованность. Нельзя посмотрев фильм, получить представление о пьесе. Задумался даже — а имел ли право режиссер, которого я очень уважаю, на такое прочтение Островского? Впрочем, об этом пусть рассуждают критики и литературоведы.

Но больше всего меня поразил Карандышев. Если в «Жестоком романсе» чиновник в исполнении Мягкова вызывал жалость, то здесь — некое недоумение и неприязнь. И я сделал вывод, что Юлий Капитонович свою невесту не любит, а красивая жена ему нужна только как компенсация за собственное ничтожество. Типа — пусть сам неказист, зато жена красавица. Ладно, что небогат, не вышел чином, так он еще и лютый завистник. Он завидует и Кнурову, и Паратову. В таком случае — чем он лучше этих людей? Пожалуй, что убивать Ларису он станет не из ревности, а из-за ущемления собственных же амбиций. Вот, мечтал отыграться за все благодаря красивой жене, а не вышло! Наверное, так повел бы себя сумасшедший коллекционер, мечтающий заполучить драгоценную этрусскую вазу, но узнав, что ваза ему не достанется, решил ее уничтожить!

В ожидании — вот, Карандышев скажет фразу: «Так не доставайся же ты никому» потом выстрелит, а Лариса, прежде чем умереть, произнесет монолог, призадумался — а чем же мое будущее лучше этого? Но не додумал, потому что раздался выстрел. И не бутафорский, когда кто-то сидит за сценой и стучит по доске, а настоящий, с пламенем и с кислым запахом.

Импровизированную сцену заволокло дымом, а исполнитель роли Карандышева отчего-то тоненько завизжал.

И я, прямо из своего третьего ряда, перемахнул сидящих впереди, рванул к сцене, успев подхватить падающую актрису, на груди которой расплывалось багровое пятно. Краем глаза, сквозь пороховой дым, увидел, как Абрютин, сбив на пол актера, играющего Карандышева, крутит тому руки за спиной.

— Доктора, быстрее! — проорал я, стараясь уложить женщину на пол как можно мягче. Но вспомнив, что при ранении в грудь лучше, если раненый останется в полусидячем положении, встал на колени и осторожно уложил голову госпожи Эккеерт себе на грудь. Потом прикрикнул на публику, вскочившую со своих мест и, словно стадо, надвинувшуюся на нас: — Отойдите все!

Увидев Милютина, крикнул ему:

— Иван Андреевич, отгоните дураков!

Вытащив платок, постарался зажать рану. Но платок слишком мал. Впитал, сколько мог, а кровь снова пошла.

К раненой подскочил исполнитель роли Паратова. Ухватив актрису за плечи, начал ее трясти и причитать:

— Машенька, милая, что с тобой?

Но женщина не отвечала. Похоже, потеряла сознание.

— Отойди в сторону, болван! — рявкнул я на мужа, пытаясь оттолкнуть его в сторону. Но тот, словно обезумев, продолжал трясти женщину:

— Машенька, любимая!

У меня обе руки были заняты, попробовал отпихнуть паникера, но не смог.

— Да что ж такое-то! — в сердцах прокричал я. — Уберите этого дурака, она же на кровь изойдет! И тряпки мне дайте!

К счастью, не весь народ поддался панике. Паратова оттащили, а мне начали совать носовые платки, а я, как сумел, зажимал рану. Главное сейчас остановить кровотечение. Но судя по тому, что сюртук и рубашка на моей груди стремительно намокают, ранение сквозное. Нужна повязка. Из чего бы ее сделать? И где этот чертов доктор?

А кровь стала идти медленнее, а потом и вовсе остановилась.

[1] Да, я знаю, что эта цитата известна нам со слов А. В. Луначарского. Но у меня нет оснований считать, что Анатолий Васильевич выдумал фразу.

[2] В Череповце первый кинотеатр «Рояль-Вио» появится в 1910 году. Его откроет швейцарец Теодор Мани, который до этого пытался брать в аренду земли у местного помещика Галльского, но не поладил с крестьянами. Пришлось предприимчивому европейцу искать другие способы заработка. Кинотеатр, кстати, существует и по сей день.

[3] Цитата из фильма «Безымянная звезда».

Глава четырнадцатая

Действующие лица и исполнители — 2

Доктор появился минут через сорок, когда надобность в нем отпала. Даже я, ни разу не медик, смог понять, что русская сцена только что потеряла великую актрису. А если и преувеличиваю, не великую, то просто молодую и красивую женщину.

Мертвое тело прикрыли шторой, содранной с окна. Больше-то ничего под рукой не оказалось.

Труппа, включая убийцу, переставшего биться в истерике и нервного мужа, отданы под надзор городовых, примчавшихся в собрание едва ли не в полном составе.

Абрютин вместе с подчиненными выгнал из помещения всех зрителей. Понадобится их допросить как свидетелей — отыщем, имена известны, адреса установим без проблем, а пока пусть идут и нам не мешают.

Конечно я поступил по отношению к будущим родственницам не совсем учтиво, потому что по правилам хорошего тона, коли кавалер пришел в театр вместе с дамами, так оный кавалер должен их и обратно доставить. И верхнюю одежду, отданную в гардероб, не взял и не помог женщинам одеться.

Но уж какая учтивость в данной ситуации? Да и вообще, если уж совсем честно, я вспомнил о матушке и тетушки Леночки только тогда, когда помещение опустело. И Вере Львовне Абрютиной придется домой одной идти.

Еще накатило — а номерки-то не у меня? Вспомнил, что никаких номерков не было, все попросту сдавали одежду одному из слуг при собрании, а тот, каким-то образом запоминал.

Народ разошелся почти молча. Никаких проблем не возникло. Правда, нашлось парочка особ (или особей), потребовавших, чтобы им вернули деньги за билеты. Первый — купец из второгильдейских лишь заикнулся, но потом устыдился и ушел. А вот второй — в новеньком сюртуке, с серебряной цепочкой на пузе, обличьем напоминающий неслужилого дворянина, принялся витийствовать:

— Господин исправник, я все прекрасно понимаю — убийство, все такое прочее, но спектакль, хочу я вам заметить, не был доведен до конца. И не говорите мне, что главные события уже произошли. Я прекрасно знаю текст! Лариса не произнесла последних слов — не поблагодарила жениха за избавление, не пообещала, что выдаст преступление за самоубийство. Понимаю, что актриска-то в этом не виновата, но порядок во всем должен быть. И я, безмерно сочувствую горю родственников покойной, однако настоятельно требую, чтобы вернули деньги. А вы, как лицо, облаченное властью, должны мне помочь.

Я обратил внимание, что Василий Яковлевич готов взорваться, поэтому поспешил на помощь другу. Вежливо подхватив под локоть скрягу, развернул его в сторону выхода:

— Да-да, вы абсолютно правы. Но все вопросы потом. А пока ступайте-ка сударь, не мешайте работать, все претензии станете предъявлять завтра.

— Почему завтра? — вытаращил глазенки господин дворянин.

— Потому что сегодня претензии не принимаются, — убедительно заметил я, слегка надавливая на локоть. — А если станете упорствовать — я посчитаю, что вы мешаете следствию.

Выцепив взглядом городовых, прикинул — не поручить ли кому-нибудь из парней проводить эту… прореху на человечестве — не самому же выкидывать, но тот и сам все понял.

Земский врач, осмотрев убитую женщину и ее рану, сообщил:

— Рана сквозная, задето сердце. Разумеется, точно может показать только вскрытие, но, как я полагаю, смерть наступила мгновенно.

— Мгновенно? — слегка удивился я. — А как же кровь?

Я же изучаю судебную медицину. У мёртвого человека кровь из раны не идёт, потому что для этого требуется сердцебиение и кровообращение. Давление необходимо. А с момента смерти всё это постепенно прекращается. А ведь я кровь остановил! Или что?

— А что кровь? — хмыкнул доктор. — Кровь какое-то время может идти. Остаточные, так сказать, явления. Видели, небось, что кура без головы бегает по двору?

Сравнение, разумеется, так себе. Человек и курица — две большие разницы. Птицей управляют спинномозговые двигательные центры, задающие ей программу движений. Но вступать в дискуссию с профессионалом не стану, ему виднее. Получается, я зря старался. Обидно. Нет, не за старания обидно, а оттого, что оказался бессилен что-то сделать.

Ко мне подошел Абрютин.

— Ну что, господин следователь, — деловито поинтересовался исправник, — покойницу на вскрытие станем отправлять? Или достаточно свидетельства доктора?

Я думал пару секунд, потом принял решение:

— Господин доктор — прошу прощения, не знаю имени и отчества…

— Виктор Петрович Опарышев, — подсказал Абрютин, а я продолжил:

— Да, Виктор Петрович констатировал сам факт смерти, он и выпишет заключение, но на вскрытие мы убитую госпожу Ларису Гузееву… Огудалову, то есть,… виноват, госпожу Эккерт (вспомнил я программку), все равно отправим, пусть Михаил Терентьевич проведет исследование и составит судебно-медицинский акт.

Опять ведь Федышинский станет бубнить, что там, где я появляюсь, появляются и трупы. Не понимает, что так и должно быть. Закон жанра, блин.

Доктор, вытащив из саквояжа типографский бланк, принялся составлять свидетельство о смерти. Я потом сделаю для себя копию, а подлинник отдам мужу Ларисы. Ну вот, опять я путаю. Фамилия Эккерт, а имя Мария. Паратов, который на самом деле Эккеерт и муж, имя называл.

Мы с исправником отошли в сторонку.

— Думаешь, не случайность? — спросил Абрютин.

— А кто его знает? — пожал я плечами. — Если и несчастный случай, то все равно, разбираться нужно. И дело мне придется открывать. Имеется труп, имеется убийца.

— Уверен, что это либо случайность, либо небрежное обращение с оружием, — заявил Василий Яковлевич. — Актеришко этот не убийца. Мне теперь стыдно. Пока ты помощь оказывал, я бедолаге руки зачем-то крутил. А он вон, — кивнул исправник в сторону труппы, — трясется, словно осиновый лист.

Я только махнул рукой. Помощь видите ли, оказывал. Хреновая помощь, если женщина умерла.

— Василий, ты-то как раз все сделал правильно, — успокоил я друга. — Ты же сам знаешь, что нервный человек может невесть каких дел натворить. Карандышев этот — как там его настоящая фамилия? — Василевский, вроде, мог бы в зал выстрелить. А ты его обезоружил. Кто знает, может ты кому-то жизнь спас? Даже и не одну. Да, — спохватился я, — а где пушка-то? Это же вещдок.

— Пушка? — не понял Абрютин. Закрутил головой. — Откуда пушка?

— Пушка, в том смысле, что револьвер, — пояснил я. — И почему на сцене боевое оружие оказалось?

Ну не понимает исправник — боевой офицер, терминологии потомков — причем, не только ментов и бандитов, но и обывателей, вроде меня, что тут поделать?

— Так бы и говорил, по человечески, а то… пушка, — фыркнул исправник. — А револьвер я уже разрядил, и Ухтомскому на сохранение отдал. Возьмешь у него потом. Пять целеньких патронов и одна гильза. Представляешь — шестизарядный «Смит-Вессон» шестью патронами был заряжен! Они каким местом думали, когда полный барабан снаряжали?

Я только рассеянно покивал. О том, что одну камору, повернутую к ударнику, оставляли пустой, знал еще в том своем мире. Уж слишком был примитивным механизм спуска.Тряханет, ногу себе отстрелишь или еще что. Значит, револьвер принадлежит не профи, а дилетанту.

Подумалось, что сейчас никто не заморачивается, что к оружию следует относиться бережно (засунуть в ствол карандашик, потом поднять, вложить в пакетик), не лапать его лишний раз, и не разряжать, а передать экспертам, чтобы снять отпечатки пальцев. Понятно, что с самого револьвера пальчики ничего не дадут, а вот с патронов? На гильзах могут остаться потожировые.

Допускаю, что вместо бутафорского пистолета использовали боевое оружие — выглядит солиднее, но ведь кто-то его зарядил? Отпечатки пальцев дали бы весомую улику. Дали бы, но, как говорят, «бы» мешает. Батюшка пока не развернул криминалистическую лабораторию и отпечатки пальцев мы не снимаем.

Исправник перешел на деловой тон.

— Значит, сейчас прикажу, чтобы покойницу отправляли в морг, на вскрытие. А что с актерами? Убийцу станешь арестовывать или нет?

Если выстрел был случайным, так можно бы не арестовывать. Никуда актер не сбежит. Однако, лучше перестраховаться.

— Убийцу я все-таки арестую, — решил я. — Пусть лучше в камере посидит, так спокойнее. Мало ли — руки на себя наложит, или его кто-то из труппы придушит. Они где остановились? Тебе ведь наверняка докладывали о приезде?

— Все в том же «Англетере», — усмехнулся Абрютин. Потом поправился. — Его теперь гостиницей «Москва» именуют. Я туда Савушкина отправлю, парень серьезный, пусть посидит, присмотрит, чтобы не сбежали из города. Рванут еще с перепугу, лови их по всему уезду.

Я покивал, соглашаясь с начальником уезда. Посмотрел на сцену, посчитал людей, сопоставляя с количеством артистов. Вроде, все здесь. И это вся труппа?

— Слушай, а почему в этом театре людей так мало? — поинтересовался я. — А где у них костюмеры, реквизиторы?

— Ты еще скажи — гримеры и парикмахеры, — усмехнулся исправник. — Да у них даже прислуги нет. Актеры лошадьми правят, сами декорации устанавливают. На все руки мастера.

— Вот те на, — удивился я. — Получается, актрисы сами себе грим накладывают, платья подбирают?

— Ага, — кивнул исправник. — Сам удивился, когда они сюда в первый раз явились. И не только платья подбирают, так сами их и шьют.

— Они здесь не впервые?

— Так почитай, года четыре сюда ездят. Дорога натоптана, а договоренность о постановке в Дворянском собрании у них еще с Сомовым покойным была. Он же со мной согласовывал, а мне что, жалко, что ли? В Череповце у них даже свой агент есть. Иначе, как бы они так быстро билеты распределили? Забавно, но они только Островского ставят.

Наверное, потому что действующих лиц немного, да и действие можно сократить. Попробуй-ка, урежь Шекспира в два раза, что из этого выйдет? Опять-таки, чтобы Шекспира играть, требуется большой состав.

Абрютин, между тем, продолжал:

— «Таланты и поклонники» как-то были, а в прошлом году… Забыл, как называется, но там героиня в реке утопилась. Вроде, «Гроза»? Еще одна пьеса шла, там богатая барыня свою воспитанницу замуж за пьяницу отдала, так та тоже про пруд вспоминала.

И что же это у нас? Сплошные водоемы. И в Череповце реалист пугал свою Дульсинею утоплением.

— Определенно, не жалел господин Островский своих героинь, — заметил я. — Утопилась, застрелили.

— Было бы так в жизни — все девки бы вместо замужества утопились, — хмыкнул Абрютин. Потом спросил: — Так что, господин следователь, руководите.

Кокетничает Василий Яковлевич. Понятно, что руководит исправник, а следователь, он так, на подхвате. Сделаю вид, что шутку понял.

— Так ты уже сам распорядился, — кивнул я. — Убитую в покойницкую, убийцу под арест — но бережно, актеров под наблюдение. А я бы сейчас со старшим труппы поговорил. Импресарио или кто там у них? Антрепренер? Он тоже играет?

— Старшим у них Тенин, что Кнурова играет. Он, вроде бы, числится импресарио, — сообщил Абрютин. Посмотрев на меня, с беспокойством в голосе спросил: — Но, может, тебе лучше завтра все сделать? Умоешься, отдохнешь, переоденешься. Посмотрелся бы в зеркало.

А чего мне переодеваться? Я опустил глаза вниз и мысленно выругался. Елки-моталки! Трандец моему форменному сюртуку, новым штанам и некогда белоснежной рубашке. Вон, даже на ленточке святого Владимира кровь. Как это я так умудрился? И не заметил… Старею.

Пожалуй, импресарио-то переживет, а у меня вопросов останется меньше.

Но начальник уезда был непреклонен.

— Иван, как друга тебя прошу — побереги себя. Ты уже и так, весь зеленый. Тебе бы сейчас рюмочку драбалызгнуть, на крайний случай — стаканчик чая. Завтра допросишь всех, кто тебе нужен. Никто никуда не денется. Там более — чувствую, что здесь пахнет самым обычным разгильдяйством и головотяпством. Давай-ка лучше я тебя домой провожу. Прислуга у тебя на месте?

Я только пожал плечами. Нюшка могла и домой уйти, а могла и сидеть, меня дожидаться.

— Ерунда, самовар мы и сами поставим, — бодро махнул рукой Василий Яковлевич. — Закуска-то какая-нибудь найдется?

— Закуска? В каком смысле? — не понял я.

— Так я уже распорядился, чтобы нам с тобой бутылочку разыскали. Нервы пойдем лечить. А лекарство лучше всего вместе с огурчиком употреблять.Это тебе Михаил Терентьевич подтвердит.

Федышинский — это авторитет. Если он так сказал, то нет оснований не верить. А вещдок пусть пока у Ухтомского побудет.

По дороге домой занялся самобичеванием. Сколько ляпов я понаделал! Не только не вытащил пулю, но даже и не пытался ее искать. Где она засела? А ведь следовало извлечь стреляную пулю, провести баллистическую экспертизу, установив, что Мария Эккерт-Свистунова была убита именно из револьвера «Смит-Вессон», принадлежавшего ее импресарио. Но, с другой стороны, как хорошо, что я этого не сделал. По законам детективного жанра, оказалось бы, что актриса убита не из этого револьвера, а из другого. Допустим, из нагана или из браунинга. Их еще нет? Вполне возможно, но это неважно. Или вдруг выяснится, что это был не револьвер исполнителя роли Кнурова (склероз, забыл фамилию актера), а чей-то другой.

Нет уж, пусть все так и будет. И мне меньше мороки, и читателям легче.

Глава пятнадцатая

Бродячие артисты

Василий Яковлевич, как всегда, оказался прав. Выспавшись, почувствовал себя гораздо лучше. Голова свежая, даже пытается что-то соображать. Мы вчера с Абрютиным даже бутылку не смогли «усидеть». Я-то ладно, но и мой друг исправник заявил, что он тоже больше не хочет, а лучше отправится домой, к супруге, а «остатчик» нехай у меня стоит, хлеба не просит. Авось не успеет выдохнуться. Дескать — у тебя же выпить никогда нет, будет, в случае чего, как найденное.

Нюшка сказала, что мундир она еще ночью отстирала — надо было сразу, пока кровь не въелась, сохнет, а вот с рубашкой придется проститься. И орденская лента восстановлению не подлежит. Но лента есть запасная, даже и целый орден имеется, а вот рубашку жалко. Новенькая, специально надел, чтобы с будущей тещей в театр сходить. С такой работой одежды не напасешься. И прислуга у меня молодец. А ведь стирка — не ее обязанность. Хотел похвалить девчонку, но передумал, потому что окромя прочего, пришлось еще надиктовывать заключительную главу про деревянного человечка. А так не хотелось!

Позавтракав, отправился в полицейский участок, где и решил проводить допросы. Тут и полицейские сидят, есть кого в гостиницу «Москва» отправить, да и главный подозреваемый тоже здесь. Заняв кабинет милейшего Антона Евлампиевича, приступил к работе.

Дело об убийстве я открыл на основании рапорта частного пристава 1 участка коллежского секретаря Ухтомского. И обвиняемым выступал господин Василевский, двадцати семи лет. Его я пока допрашивать не стал, пусть пока посидит, тем более, что городовые сообщили, что задержанный всю ночь рыдал, мешая спать дежурному.

Первым, кого ко мне пригласили (или доставили, не суть и важно) был импресарио, он же исполнитель одной из главных ролей господин Арбенин, который по паспорту значился дворянином Чижаковым Степаном Леонидовичем, пятидесяти восьми лет, отставным чиновником в градусе коллежского асессора.

Поначалу, я задавал вопросы без записи. Во-первых, мне просто было интересно — а как же в это время существуют странствующие или, если называть вещи своими именами, то бродячие театры? Всегда считал, что для России это не слишком-то характерно. Цирки — еще куда ни шло, но театр? Допустим, скоморохи когда-то бродили, кукольные театры и сейчас странствуют. Но чтобы труппа, да еще с серьезным репертуаром? У нас же почти в каждом губернском городе свой театр имеется. А во-вторых, одно из первых правил проведения следствия — установить контакт со своим подследственным. А в-третьих, господин импресарио, как никто другой, поможет мне оценить обстановку внутри странствующего театра. Понимаю, что убийство, скорее всего произошло по чистой случайности, но мне-то нужно рассмотреть все версии. И оценить — а не имелось ли у членов труппы мотива для убийства госпожи Эккерт?

Что поделать, работа у меня такая.

В одной из серий моего любимого «Убийства в Мидсомери» инспектор Барноби расследует смерть на сцене — исполнитель роли Сальери в одноименном спектакле, должный покончить с собой, и на самом деле с собой покончил, полоснув бритвой по горлу. Выяснилось, что защитную пленку с лезвия сняли нарочно. В фильме все смотрится классно, но сомневаюсь, что кто-то бы в реальности, полоснул себе по горлу — почувствовал бы, при первом соприкосновении, что что-то не так. Но вот в случайность — актер хотел имитировать смерть, но что-то пошло не так, поверю.

Случайное убийство в театре, на съемках — вполне возможно. Если не изменяет память, так погиб сын Брюса Ли. И Алек Болдуин не так давно стал невольным убийцей, выстрелив в сторону женщины-оператора.

Степан Лукич рассказал, что некогда он был вполне респектабельным чиновником, служил в МПС, дослужился до чина коллежского асессора, а что касается актерства — поигрывал себе в домашних театрах. Кому от этого плохо? Ну, а потом, когда ему было уже под сорок, словно что-то прорвало и он решил уйти со службы и посвятить себя профессиональной сцене. Отказался от собственной фамилии, взял себе звучный псевдоним. Арбенин — это откуда? Из Лермонтова[1]? Десять лет странствовал по провинциальным театрам, подобно героям тех же пьес Островского — Счастливцева и Несчастливцева, терпел насмешки. А десять лет назад решил вдруг создать свой собственный театр. Понятно, что даже арендовать, не говоря уже о том, чтобы построить собственное здание, собрать труппу, речи не шло, но отчего бы не попробовать себя в качестве импресарио? Собрать горстку таких же как он — талантливых и неприкаянных, купить лошадей, кареты, да и не поискать ли счастья в провинции? Реквизит и бутафория должны быть минимальными. Если брать современные пьесы, можно не тратиться на сценические костюмы. А грим, да все прочее — зачем они вообще нужны?

Есть же художники, именуемые передвижниками, которые возят по империи свои картины, устраивают выставки, да еще и деньги зарабатывают. Чем плохо? Вроде бы, в сорок восемь лет сложно что-то начинать, но он не испугался, и все получилось. За сезон — с ноября по март, каждому из актеров удается заработать по тысяче, а то и по две тысячи рублей. Не каждый из столичных артистов сумеет заработать столько за год.

Разумеется, состав труппы меняется. Девицы замуж выходят, кому-то дают место в императорском театре. Но не беда. На роли всегда имеются желающие. И выступать людям хочется, и денег подзаработать.

Выбор маршрута оказался интересен. Труппа выезжала из Петербурга в ноябре, добиралась до Тихвина, потом шла очередь Олонца, из него в Каргополь. И так далее, по дуге. Из Вельска поворачивали на Кадников, потом село Кубенское, а из него уже до Череповца.

Я прикинул, что бродячий театр посещал не меньше десяти городков и сел. Нет, что-то не сходилось. С десяти городов по тысяче-две не заработаешь.

— Степан Леонидович, а как вы умудряетесь деньги зарабатывать? — не утерпел я. — Если всего одно представление даете, так расходы всю прибыль съедят. За гостиницу платить, лошадей кормить, то-сё.

— Еще добавьте, что за аренду залы в Дворянском собрании не меньше двадцати рублей берут, — усмехнулся Чижаков.

Вот оно как. А я думал, что дворянство предоставляет зал из любви к искусству.

— И как, с одним-единственным представлением?

— Так отчего же единственным? — невинно посмотрел на меня импресарио. — Это мы на первой афише пишем — мол, только одно представление, цена билетов по пять рублей. А завтра будет висеть — мол, по многочисленным просьбам, даем еще два-три представления, а цена уже будет меньше. Рубля два, а то и рубль. В первый день идут те, у кого денег много, да из соображений престижа. А в остальные дни все прочие.

Хитро, однако. Впрочем, ничего нового. В моем мире тоже пишут про какую-нибудь звезду — уход со сцены, потом торжественное возвращение. Единственный тур, а может — еще один, самый-самый последний. Маркетинг. Еще раз убеждаюсь, что все хитрости и трюки для привлечения денег уже выдуманы давно. Кроме, разумеется, телефонных мошенников. Но думаю, нечто похожее есть и сейчас, просто, без технических наворотов.

— Степан Леонидович, как так вышло, что вместо бутафорского пистолета на сцене оказалось боевое оружие?

— Случайно, — вздохнул Чижаков. Снова посмотрев на меня, сказал: — Вы же меня до сих пор не спросили — чей это револьвер?

Я только плечами пожал. До этого вопроса я бы дошел. Но, раз свидетель спрашивает, извольте. Задам я такой вопрос.

— Итак, кому принадлежал револьвер системы «Смит-Вессон»?

— Револьвер принадлежал… принадлежит? В общем, револьвер принадлежит мне. Я его приобрел в восьмидесятом году у пьяного ротмистра. Непорядок, разумеется, но почему бы не купить, коли за него три рубля просят? В оружейной лавке такой револьвер стоит дороже, да и не купить. Покупка оружия — преступление?

Я махнул рукой. По законам империи — это не преступление. А выяснять — продал ли ротмистр личный ствол или казенный, не мое дело, хотя в голове не укладывалось — как офицер может продать свой револьвер? Как бы, допустим, мой отец продал табельное оружие?

— А вам он зачем? Для самообороны?

— И это тоже, — кивнул Чижаков. — Но более всего — для самоуспокоения. Я же, бывает, к концу гастролей десять тысяч везу, а то и больше. Мы же всю выручку в общий, так сказать, котел складываем. И за расходы я сам плачу — за гостиницу, за трактиры и прочее. Четыре месяца в дороге тяжеловато. И отдохнуть нужно, и выспаться, в бане помыться, постираться. И женщинам новое платье купить, вместо старого. Да и мужчинам нужны обновки. Но обо всех покупках и тратах сообща решаем.

— Да у вас настоящая коммуна! — не удержался я.

Думал, что импресарио не поймет, но он все понял.

— Именно так, коммуна! А как иначе? К этому привычка нужна, но так удобнее. Нет, разумеется, что-то по мелочи я выдаю, чтобы можно было какую-нибудь ерунду купить. Я, после каждого спектакля отчет даю — сколько потрачено, сколько выручили. А уже потом все оставшееся делим, когда в столицу возвращаемся. Сразу скажу, что мне полагается сорок процентов от общей суммы, но это никто не оспаривает. Все-таки — это моя идея, я и с помещением вопросы решаю, и с прочим. Так что, деньги большие, а с револьвером спокойнее. Правда, инцидентов каких-то — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, у нас не было, но лучше заранее быть готовым, а не после того, как петух жареный задницу клюнет. Раньше возил с собой старый кремневый, но он очень уж неудобный. А револьвер — красота! У меня для него и кабура есть.

Любопытненько. Он же говорил, что из чиновников, а слово кобура произносит, как кáбура. Это же социолект, принятый в армейской среде. Да и то, не во всей. Мой отец говорил правильно, с учетом норм русского языка, но кое-кто из его коллег именно так, через а. Еще приятель, ушедший после универа служить в полицию, тоже стал называть кобуру кáбурой. Но этот-то просто выделывался вначале, потом привык.

— А вы в армии служили? — полюбопытствовал я. — Кажется, по возрасту под всеобщую воинскую повинность попасть не могли.

— В 1855 году в ополчении был. Сами понимаете, добровольцем. Медалью «В память Крымской войны» на Владимирской ленте награжден. Вон, на такой же, как на вашем ордене, — кивнул импресарио на мой крестик.

— Ого! — восхитился я.

Все-таки, воспитание мне дали правильное и человек, ушедший воевать за свою страну, вызывал уважение. А у Чернавского, пусть и здешнего, на той войне дед погиб. Значит, это и мой дед.

— Да ну… — смутился Чижаков. — Незаслуженно я ее получил. Наша дружина даже до Крыма не дошла, в госпиталь с тифом слегла. Из ста человек тридцать богу душу отдали.

Об этом я только читал. Тиф и дизентерия в Крымскую войну косили русскую армию похлеще, нежели пули и снаряды англичан с французами. Великий русский поэт и писатель Алексей Толстой (троюродный брат Льва Николаевича), едва не погиб в инфекционном бараке. Если бы не супруга, отыскавшая мужа среди крови и нечистот, выходившая его, то не знали бы мы ни «Князя Серебряного», ни «Семью вурдалаков», ни песни «Колокольчики мои». Да и иное осталось бы неизвестным. Но Алексею Константиновичу повезло. А как быть с сотнями, а то и тысячами простых солдат?

— Ну, здесь вашей вины нет, — покачал я головой. — Вас можно уважать уже за то, что вы на войну пошли. А уж что там дальше — все в руках божьих.

Вот теперь можно вернуться к главному вопросу. И я спросил:

— Неужели вы использовали на сцене настоящий револьвер? Если вы были в ополчении, каким-то навыкам вас научили…

— Про то, что раз в год и палка стреляет? — грустно улыбнулся Чижаков. — Про это помню. Но уверен, что дерево, оно точно не выстрелит. А пистолет у нас и на самом деле был бутафорский. Я его лично из дерева сделал, когда решили «Бесприданницу» ставить. Когда Карандышев стреляет в Ларису, я за кулисами петарду взрываю. А тут, как на грех, пистолет пропал. Куда деваться? Перед самым представлением некогда игрушку вырезать. Разрядил свой «Смит и Вессон», да Карандышеву, то есть, Василевскому и отдал.

— А патроны?

— А что патроны? — переспросил Чижаков. Сунув руку в боковой карман, вытащил из него пригоршню патронов и принялся раскладывать их на столе. — Перед представлением я револьвер разрядил, патроны прибрал. Вот, все пять штук. А мне больше и не нужно.

Я тупо посмотрел на смертоносные цилиндры, лежавшие на столе. Зачем-то спросил:

— Вам, стало быть известно, что следует заряжать пять патронов, а не шесть?

— Ротмистр, у которого я оружие покупал и посоветовал, — пояснил импресарио. — Мол — револьвер хороший, но лучше с ним осторожно обращаться. Мол — пусть одна камора остается свободной от греха подальше.

Так это что же такое получается? Кто-то зарядил полный барабан? Не несчастный случай, а преднамеренное убийство? Дела…

— Я, кстати, еще вчера хотел сказать, что патроны лежат у меня в кармане, но забыл, — повинился импресарио.

М-да, а ведь это и на самом деле очень важно. Но что бы изменилось, если бы я узнал об этом вчера? Раскрыл бы убийство по горячим следам? Вряд ли.

— Скажите-ка, а когда пропал бутафорский пистолет? Именно, что перед представлением? Или раньше? Или уже во время спектакля? Когда вы его в последний раз видели?

— Когда пропал? — на миг призадумался Чижаков. — Так я сказал, что перед самым представлением и пропал. В Кубенском — это село такое, неподалеку от Вологды, бутафорский пистолет точно был на спектакле, потом я его убрал. Вот, как реквизит с декорациями вносили, он тоже наличествовал. Точно помню, что с утра был на месте, лежал в гримерке… Ну, — поправился он, — не в гримерке, а в той комнате, что рядом со сценой. Мы ее ширмой на две части поделили — мужская и женская. А стол с реквизитом у дверей. Сразу скажу, что не видел, чтобы кто-нибудь к столику подходил и пистолет трогал. А потом смотрю — нет его. Кто стащил? И никого посторонних нет, а спектакль через пять минут. Пришлось свой револьвер доставать.

— А что еще на столе лежало?

— Так, бутафория всякая. Бутылки с чаем — вроде бы, как с вином, яблоки из папье-маше. У нас особо-то не разгуляешься. Видели наши декорации?

Декорации я видел. Придумано очень оригинально — решетки, которые можно переносить с места на место, с помощью которых можно изобразить хоть диван, хоть трон, а хоть брачное ложе. А поставь ребром — будет тебе борт парохода или стена. Понадобиться — так и тюрьма.

— Реквизита мало, но все, что надо, на месте, — уверенно сказал импресарио. — Главное, чтобы зритель поверил, что артисты на сцене настоящие яблоки кушают и настоящий коньяк пьют.

— Кто-то мог на госпожу (чуть было не ляпнул — Гузееву) Эккерт злость затаить?

— Да кто бы на нее злость затаил? С Ниной Тениной, которая ее мамашу играет, очень дружна. И с остальными отношения хорошие. Машенька — вообще святой человек. Замужем, очень мужа любит, хотя и живут раздельно. И брат у нее — человек серьезный, за сестру горой. У них очень славно получается в паре играть. Он — Паратов, она — Лариса.

— Эккерт, который Паратова играл, ее брат? — удивился я. — А я думал, что это и есть муж.

— Да все так думают. Она по мужу-то Свистунова, но на сцене как Эккерт. Свистунова — не очень-то театральная фамилия. А Машенька — Мария Львовна, долго в провинции служила, в Ярославле. В тамошнем театре на первых ролях была. Там и замуж вышла. Детей не нажили, а из Ярославля она в Санкт-Петербург уехала. Кто-то из столичных режиссеров ее увидел, переманил. Муж отпускать не хотел, но она уговорила. Очень уж ей хотелось на столичную сцену. Уговорила. Супруг дал разрешение на раздельное проживание, оно у нее вместо паспорта. Ей главную роль обещали, но ничего не получилось. В театр-то взяли, четыре сезона в Александринском театре играла в массовых сценах, либо на вторых ролях — служанки там, горничные. Она даже дублершей у Савиной была — как раз на «Бесприданнице». А «Бесприданница» в Александринке неважно шла, оттого что Савина из Ларисы Огудаловой наивную дурочку сделала. Вот, если бы Машеньке эту роль дали, успех гарантирован. Но кто же даст малоизвестной актрисе главную роль? Спектакль сняли, но уж очень он хорош! Я и решил, что в провинции он «зайдет»! Николай Эккерт со мной с самого начала, уже десять лет. А у меня актрисы на роль Ларисы не было. Нина Николаевна, которая Огудалову-старшую играет, для роли Катерины в «Грозе» подойдет, а вот для девицы уже нет. А где взять молоденькую актрису, да еще и толковую? А Машенька выглядит изумительно, хотя ей уже тридцать три года. Попросил Николая — может, съездит сестрица с нами? Она подумала, да и согласилась. Ролей у нее пока нет, обещали на лето взять, на гастроли. Сыграет что-нибудь, у Савиной в дублершах побудет. Так что, зиму Машенька для кошелька потрудилась, а летом уже для души. Все-таки, Александринский театр. Ну, теперь уже ничего не сыграет…

— Скажите, а что у нее с мужем? Живут раздельно, это я понял. Но она мужа любит. Они встречаются или нет?

— Да я толком и не знаю, — пожал плечами Чижаков. — Пока у нас турне, так не до встреч. А что там в Петербурге — приезжает ли господин Свистунов к ней, или она к нему ездит, лучше брата спросить.

— А что вообще за человек ее муж?

— Ох, да я даже и не интересовался. Зачем оно мне? Только и знаю, что звать его Иннокентий, что был офицером, а как на актрисе женился, пришлось военную службу оставить, перейти на статскую.

— А известий она от супруга не получала?

— Тоже не знаю. Да и зачем вам ее муж? Ее муж при всем желании револьвер зарядить бы не смог. Он в Ярославле живет.

Я и сам не знал, зачем мне нужен муж Машеньки Свистуновой, она же Мария Эккерт. Может и совсем ни к чему. Но что я знал твердо, так это то, что сейчас нужно отправиться в гостиницу «Москва» и провести обыск в номере, где жила покойная актриса. Вряд ли я там что-то отыщу, но обыск провести нужно.

[1] Именно так. Драма «Маскарад» М. Ю. Лермонтова. Евгений Арбенин, по навету, из ревности убивший свою жену.

Глава шестнадцатая

Ищи, кому выгодно

Решив, что в гостиницу пойду вместе со Степаном Леонидовичем, вышел в приемную, где скучал пристав, выселенный мной из собственного кабинета. Хотел попросить, чтобы составил нам компанию, но вспомнил, что в «Москве» должен дежурить городовой. Его мне и хватит. А понятыми возьму кого-то из постояльцев.

— Антон Евлампиевич, Савушкин у актеров? — спросил я на всякий случай. — Мне полицейский чин для обыска нужен.

Старый служака, при появлении судебного следователя немедленно встал, хотя и не обязан был это делать. Я ему не начальник, да и он сам, если переводить чины в звания, является поручиком. Но как я не пытался бороться с этим — мол, невместно кавалеру святого Георгия вставать, бесполезно.

— Нет, Савушкина я отпустил, но там Фрол должен быть, — ответил пристав. — Ежели надо, так и я могу пойти. Сходить?

Надеюсь, наш новобрачный не слинял к очередной мамзеле? Но вслух при посторонних сомнения выражать не стал. Отмахнулся:

— Да нет, обойдусь Егорушкиным. Чего мне пристава по ерунде гонять? Да там и обыскивать-то почти нечего.

— Совершенно верно, — подтвердил Чижаков-Арбенин. — Комнатка у Маши маленькая, а всех вещей — только один сундук. Шкап еще имеется, но он гостиничный.

— Иван Александрович, можно вас на минуточку? Только, мне бы с вами, как говорят, тет-а-тет, — выразительно посмотрел на меня Ухтомский.

Повернувшись к импресарио, попросил:

— Степан Леонидович, вы меня во дворе не подождете?

Тот кивнул и вышел из участка, а я подошел к приставу.

— О чем спросить-то хотели?

— Коли на обыск идете, так стало быть, не несчастный случай, а убийство? — спросил Ухтомский.

Вот ведь, догадлив старый служака. Но чего тут не догадаться? Не первый год в полиции. Ежели убийство, да еще с неустановленным преступником, обыскивать место проживания жертвы обязательно нужно.

— На сто процентов не поручусь, но врать не стану, — туманно ответил я. — Похоже, что убийство.

— Вот этот вот? — кивнул Ухтомский на камеру, где и пребывал невольный убийца.

— Не думаю, — покачал я головой, прислушиваясь к звукам. Вроде никто не орет и не плачет. — Скорее всего — его попросту использовали.

— Я тоже так думаю, — согласился пристав. — Хлюпик он, такие не убивают.

Не стану спорить с Ухтомским, ему виднее. Все-таки, коллежский секретарь меня изрядно старше, да и реальных злодеев побольше меня повидал. А я так больше в кино, в сериалах. Здесь же, с кем сталкивался, то ни один из убивцев не походил на классического преступника с выпученными глазами маньяка и дергающейся щекой.

Выйдя во двор, спросил у Чижакова:

— Степан Леонидович, вы про патроны своим товарищам рассказали?

— Пока нет, — ответил тот. — Решил, что вначале своими соображениями с полицией поделюсь, или со следователем, а они сами решат — рассказывать или нет.

— Это правильно, — одобрил я. — Иначе труппа бы передралась, решая, кто убийца. Глядишь, к утру отыскали бы еще пару трупов.

Чижаков пытливо посмотрел на меня, решая — это шутка или нет, но понял, что я все-таки шучу. Но юмор у меня черный, сам понимаю.

Мы вышли на Воскресенский проспект, намереваясь повернуть в сторону гостиницы.

— Иван Александрович, а где у вас можно испить кофе? — спросил вдруг Чижаков. Словно оправдываясь передо мной, пояснил: — Всю ночь не спал, опасаюсь, что попросту засну в самый неподходящий момент.

— Вам только кофе или позавтракать? — поинтересовался я. Если кофе, через пару шагов кофейня, а перекусить, да испить хорошего кофейку — чуть подальше, в тот самый трактир для извозчиков, где мы с Нюшкой как-то похулиганили. Не дело чиновникам посещать простонародные точки общепита, но надо быть поближе к народу. В последнее время в трактире для извозчиков на меня уже не косились. Уважают. Там даже отремонтировали эту штуку на ножках, на которую засыпали песок для варки турецкого кофе.

— Лучше бы позавтракать.

Ясно, понимаю. Вчера, скорее всего, артистам не до ужина было, а нынче, вместо завтрака, Чижакова на допрос вывели.

Длинные столы и лавки были заняты усталыми работниками гужевого транспорта, но нам быстро организовали свободный столик, вытащив его откуда-то из-за плиты. Мы уселись, я даже покивал тем мужикам, лица которых оказались знакомыми. Как знать — может, они тогда и вступились за меня, отоварив зарвавшихся гуртовщиков? А нет, так тоже ничего страшного.

Здесь жарко, но народ сидит прямо в верхней одежде. Привычные, наверное. А я вот так не могу. Сняв шинель, пристроил ее на вешалку.

Я-то собирался лишь кофе попить, но слушая, как Чижаков делает заказ из пяти блюд, не удержался, затребовал себе к кофе еще и яичницу. А как удержаться, если Степан Леонидович с утра пораньше (хотя, уже одиннадцать) решил позавтракать порцией блинов с семгой, порцией жареного судака, гороховым супом с копченостями, а еще отбивными и штруделем? Еще велел принести себе крепкого чая, да побольше. Ну и как же ему обойтись без графинчика? Он бы и мне предложил, но понимает, что одно дело позавтракать за одним столом с подозреваемым, совсем иное — пить с ним водку.

Нюшка, зараза такая, упорно талдычит, что много яичницы есть вредно и кормит меня по утрам исключительно кашами. Но каши вкусные варит, плохого слова о них не скажу. И обеды-ужины у девчонки прекрасно получаются. Заливное из судака пока до Натальиного уровня не дотягивает, но холодец юная кухарка готовит замечательно.

Одно только плохо. Чувствуется, что в последнее время Нюшка чересчур усердствует в накрахмаливании моих воротничков, они уже жать стали. Надо будет составить разговор, чтобы не увлекалась крахмалом. И штаны стирает с чем-то странным. Вон, в поясе уже тесноваты, хоть пуговицы перешивай. Не иначе, садятся, хотя сукно высокого качества. Видимо, придется опять тратиться на одежду, закупить с полдюжины воротничков и пару рубашек. Эх, Нюшка, сплошные убытки от нее. Лучше бы она мне яичницу жарила почаще, а не раз в неделю.

Мои раздумья прервал вопрос импресарио.

— Господин следователь, а вы нашего Василевского когда отпустите?

А кто у нас Василевский? А, исполнитель роли жениха. Нет, все-таки с Карандышевыми в Череповце какой-то рок. Что настоящему Карандышеву не везет, что сценическому.

— Пусть он пока в камере посидит, — сказал я. — Опасаюсь — как бы чего не вышло.

— Никодим у нас очень нервный, но как актер — выше всяких похвал. Он не только слюнтяев может играть, но и сильных персонажей. Но руки он на себя точно не наложит.

— Так у вас вся труппа выше всяких похвал, — сообщил я, удержавшись, чтобы не ляпнуть — мол, артистов я много видел, но ваши лучшие. Он еще начнет спрашивать — какие артисты в Малом играют, какие в Александринском? Кто сильнее? А я и театров здешних не знаю, не говоря об актерах. В той жизни бывал и в «Ленкоме», и в «Современнике», и в имени Вахтангова… Не стану перечислять. А здесь? Малый и Александринский. Про эти помню. Еще какие у нас нынче театры есть? Нет уж, лучше прикинусь провинциалом, который впервые в жизни увидел на сцене живых артистов.

Еще подумал — а может, истерика Василевского — это всего лишь игра? Я не настолько разбираюсь в сценическом искусстве, чтобы понять — игра ли это на публику, или все всерьез? Кто знает, возможно, именно он и зарядил револьвер боевыми патронами? Имел актер зуб на свою напарницу, решил убить. Знал, что за непреднамеренное убийство большой срок не дадут, а здесь он, в сущности, не убийца, а орудие в чужих руках. Нельзя же отправить в тюрьму револьвер, правильно? И здесь тоже самое. Я передам дело прокурору, а тот решит, что и в суд его не стоит передавать. Суд-то все равно вынесет вердикт — невиновен. Конечно, станет потом Василевский жить с мыслью, что он убийца, пусть и невольный, да и собратья по сцене станут коситься. Как бы-то ни было, но репутация у молодого человека будет загублена. Не исключено, что больше ему уже не играть не только на большой сцене, но и на малой, в какой-нибудь антрепризе. Но если парень всерьез решился убить, то на такую ерунду внимания не обратит. Или, он об этом пока не думает. Думает, что и дело он свое сделал, и от наказания ушел. Впрочем, он еще молод, найдет профессию по душе. В крайнем случае — отправится в монастырь замаливать невольный грех. А что такого? И в монастырях люди живут. Но жалко, если погибнет такой артист.

— В роли Карандышева ваш Василевский вовсе и не слюнтяй, — позволил я себе не согласиться с мнением импресарио. — Скорее — он волк в овечьей шкуре. (Как если бы Олег Ефремов сыграл в «Берегись автомобиля» Юрия Деточкина) У меня сложилось впечатление, что ваш артист попросту изображал недотепу перед Кнуровым, Паратовым, прочими, а сам посматривал — как бы их укусить?

— А вот это — моя идея, — похвалился Чижаков. — Я сам Никодиму предложил — не изображай полную размазню, движения делай плавными, как у кота, что на мышиную охоту вышел. А иной раз просто сощурь глаза, чтобы зритель видел — Карандышев не так прост, как выглядит.

— А вы не желаете режиссурой заняться? — поинтересовался я.

— Думал об этом, — кивнул тот. — Я бы вообще мечтал собственный театр иметь. С выездной антрепризой хорошо иметь дело, если ты молод. А коли под шестьдесят, так лучше дома сидеть. Сколько я еще протяну? Лет пять, может десять. Ежели не помру, так что дальше? Эх, если бы свой театр… Кстати, в той гостинице, где мы остановились, очень интересный субъект живет. Трезвым его никто не видел, но картины на стенах пишет — шедевр! А уж какую он вывеску для гостиницы намалевал — мечта! Был бы в моем театре такой художник, все бы завидовали. Я уже давненько о своем занавесе мечтаю. Жаль, не могу придумать, как его на временных сценах устанавливать? Беда только, что пьяного живописца с собой возить слишком накладно. Но я уверен, что этот человек создан не картины писать, а расписывать кулисы и задники. А ведь это тоже особое искусство!

— Прибылов, — догадался я. Хмыкнул: — Видите, труппа у вас уже есть, художник сам в руки просится. Я тоже видел его рисунки. Талантливый парень. Жаль, что пьет много. Но кто знает — возможно, если займется стоящим делом, так и пить бросит? Дело за малым — свое здание построить. В крайнем случае — что-то в аренду взять. Уверен, что в Санкт-Петербурге имеется что-нибудь подходящее. Годика три-четыре по провинции поработаете, заработаете денег и на здание.

— Увы, — горестно вздохнул Чижаков. — Чтобы заработать на свое здание, придется гастролировать еще лет десять, при этом не есть, не пить. Да и потом, если не будет субсидий из казны, долго мы не протянем. Нет такого театра, чтобы могло существовать лишь на сборы.

Я намеревался предложить Степану Леонидовичу создать театр нового типа, вроде товарищества актеров на паях, привлечь в качестве пайщиков богатых купцов, а потом отстроить здание, в котором три четверти будет принадлежать артистам, а четверть — зрителям. Чтобы актеры имели и гримерки, и репетиционные залы, а зрители — только партер и буфет. В общем, уже приготовился украсть некоторые идеи Станиславского, подарив их господину Чижакову, пересказать содержание книги «Работа актера над собой», а заодно поведать об изнанке системы Станиславского, вычитанные в «Театральном романе» Михаила Афанасьевича Булгакова, но нам принесли завтрак. Поэтому, вместо того, чтобы сообщить о том, что «театр начинается с вешалки», принялся за яичницу.

Разумеется, со своим завтраком я покончил быстрее, нежели Чижаков, поэтому было время подумать.

Убил актрису тот, кому это выгодно. Классика. А выгода бывает как материальная, так и нематериальная.

Итак, кому выгодна смерть актрисы? Возможно, что ее брату Николаю Эккерту. Клин в отношениях самых родных людей вбивают деньги. А вдруг обнаружилось наследство троюродной тети и братец не хочет делиться с сестрой? Имение какое-нибудь захудалое, тысячи на три, а то и на пять. Делить на двоих — маловато, а одному — вполне себе неплохо. Кстати, а кому достанутся деньги, что Свистунова-Эккерт выручила за гастроли? Вероятно, мужу, если судить по закону. Но мужа можно и обойти. Откуда он узнает, сколько осталось от супруги? Сто рублей, тысяча, а может и ничего. Договориться с импресарио, поделить долю Машеньки полюбовно. Наследство, плюс доля в прибыли — можно прожить безбедно лет десять.

И тряс-то господин Эккерт умирающую сестру зачем? Чтобы у нее побыстрее кровь вылилась?

Значит, первый подозреваемый — родной брат. Кто у нас дальше? Пожалуй, госпожа Тенина. Зовут ее Ниной, отчества не знаю. Если Тенина завидует более молодой коллеге? Все-таки, играть в «Бесприданнице» Ларису гораздо выгоднее, нежели ее мамашу. А исполнитель Вожеватого? Как там его — Кублицкий? Не исключено, что он влюбился в Машеньку Свистунову, но та ответила отказом. Мотив для убийства? Слабенький, разумеется, но другого пока не вижу.

А что до самого импресарио? Ему, вроде бы, смерть ведущей актрисы невыгодна, но кто знает? Возможно, патронов у него было не пять, а больше, а мне он втюхивал байку — мол, револьвер разрядил, туда-сюда? А если револьвер он не разряжал? Попросту позабыл, но боится в этом признаться? Вот и придумал свою историю. Или, предположим, «Смит-Вессон» он разрядил, продемонстрировав пустой барабан кому-то из актеров, а потом опять его зарядил? Фантастика, безусловно, но и такое возможно.

Нет, из подозреваемых мы его пока не вычеркнем.

А исполнитель роли Карандышева? О нем я уже думал, смысла нет повторяться. У Василевского-то какой мотив? Тоже безответная любовь? Не многовато ли любовей? Впрочем, в конечном итоге выяснится, что кто-то из артистов не виноват.

Значит, под подозрением остается пока вся труппа. И где-то еще болтается бывший муж. Нет, муж настоящий, но «соломенный». Что за семья, если супруги живут отдельно друг от друга? Если господин Свистунов пожелал избавиться от супруги? Ну и что, что он живет в Ярославле и в Череповце никто его не видел. Вполне возможно, что муж подрядил кого-то из труппы убить супругу. Вон, того же Василевского-Карандышева. Если бы супруг был рядом, в поле зрения, то лучшего подозреваемого не сыскать. А пока так, фантазии.

А можно еще немного пофантазировать. По примеру частного детектива Эркюля Пуаро или суперинтенданта Родерика Аллейна[1] собрать всех артистов, а потом торжественно им сообщить, что они все виновны в смерти госпожи Эккерт—Свистуновой. Дескать, на общем собрании труппы решили порешить (ага, именно так!) молодую и талантливую артистку, а коли решение коллективное, то каждый из них вложил свою пулю в барабан револьвера, а бедный Василевский был вынужден застрелить свою напарницу не сценически, а всерьез.

Правда, получается, что кто-то вложил не один патрон, а целых два. Но это детали. Да, а за что было убивать молодую женщину, талантливую исполнительницу, на роли которой и держится весь спектакль? Что она могла такое-этакое сотворить? М-да…

Значит, что у меня получается? Вот-вот, получается у меня полная хрень.

[1] Эркюль Пуаро — герой книг Агаты Кристи, а инспектор (потом старший инспектор, суперинтендант) Родерик Аллейн — герой повестей новозеландской писательницы Найо Марш. Марш менее известна, нежели Кристи, но она тоже удостоена ордена Британской империи и носила титул Дама-Командор Ордена Британской Империи. Правда, не за вклад в области литературы, а за вклад в театральное искусство Новой Зеландии.

Глава семнадцатая

Постояльцы гостиницы «Москва»

Странно, но появлению судебного следователя в гостинице «Москва» никто не обрадовался. Ни артисты, сбившиеся в обеденном зале, ни хозяйка, стоявшая за стойкой, ни даже мужчина средних лет, одетый в безразмерные штаны, измазанные краской и покоцаную безрукавку поверх драной рубахи, выводивший на стене какой-то рисунок — не то масонскую звезду, не то восьми лучевую «розу ветров» — тот вариант, что любят накалывать на своем предплечье дембеля, отслужившие в ВВС. Судя по его недоопохмеленному виду и прочему, это и был хваленый художник — Александр Прибылов.

Разве что Фрол Егорушкин, сидевший на табурете со скучающим видом, при виде меня слегка оживился.

— В каком нумере жила Мария Эккерт? — поинтересовался я у импресарио.

— Вот здесь, в нумере восемь, — кивнул Степан Леонидович в конец коридора.

Ага, восьмой нумер (эх, я уже по здешнему и думать стал) на первом этаже, а я-то жил на втором. Но номер своей комнаты уже не помню.

— А ключ?

— Ключ у хозяйки, — сообщил Чижаков. — Ключи от нумеров мы всегда хозяевам оставляем. А вчера, как пришли, в нумер никто не входил. Если только Николай, только зачем ему? Как уезжать станем, то вещи Машенькины с собой заберем.

Я мысленно похвалил артистов. Молодцы, что не стали заходить в номер покойной. Сам же пошел к хозяйке.

— Анастасия Тихоновна, — приложил я палец к фуражке. — Будьте любезны — ключ от восьмого номера.

Хозяйка без слов повернулась к стенду, на котором висели ключи, сняла нужный. И, только собралась протянуть его мне, как откуда-то сбоку выскочил какой-то мужчина — мелкий, зато в костюме-тройке.

— Здравия будьте, ваше благородие, — поприветствовал он меня, а потом достаточно дерзко спросил: — А отчего, ваше благородие, мы вам должны предоставлять ключи от нумеров наших постояльцев?

— Оттого, что я собираюсь учинить в нумере обыск, — довольно вежливо ответил я.

— В таком случае — извольте предъявить мне разрешение прокурора на производство обыска. Согласно законов Российской империи, учинение обыска в жилье производится только по разрешению прокурора, выданного в письменном виде.

Я с интересом посмотрел на мужичка. Видимо, это и есть новый муж Анастасии Тихоновны, который некогда был приказчиком у купца первой гильдии. Ведь знает — уверен в этом на сто пудов, кто я такой и что мне нужно, но решил покуражиться. Чувствуется, что это новичок в нашем городе, а в Тихвине его хозяин имел немалый вес, коли его приказчики борзеют в присутствии судебного следователя.

— Похвально, голубчик, что вы читали законы, — похвалил я экс-приказчика. Потом вздохнул. — Одно плохо, что вы их читали очень невнимательно. Иначе понимали бы разницу между жильем, и тем жильем, которое сдается в краткосрочный наем. В данном случае, я вам ничего предъявлять не обязан, тем более, что я не знаю, кто вы такой. Кстати, а кто вы такой? Отчего препятствуете проведению следственных мероприятий? Может, мне вас под замок посадить, денька на три?

Я стал высматривать — далеко ли фельдфебель, но тут из-за стойки вышла сама хозяйка. Отдав-таки мне ключ, подхватила своего муженька под руку и потащила по коридору, выговаривая:

— Дурак, ты перед кем кобениться решил? Да Чернавский не то, что тебя, так он и самого Фрола Фомича в каталажку посадит и не поморщится.

Мужичок, оглянувшись через плечо, в тихом ужасе спросил:

— Так что ж ты мне не сказала, что это Чернавский?

Коридор слегка изгибался, семейная пара скрылась из виду. Донесся звон, словно кому-то отвешивали затрещины, а потом появилась улыбающаяся Анастасия Тихоновна. Потирая ладонь, хозяйка гостиницы попросила:

— Иван Александрович, прощения прошу. Не сердитесь на моего муженька. Дурак он, не понимает, что тут не Тихвин.

— Да я не сержусь, — усмехнулся я. — Если он у Фрола Фомича в приказчиках был, так не должен ведь совсем-то дураком быть. Пусть учит законодательство, особенно то, что касается правил содержания гостиниц и постоялых дворов. И правила проведения обыска. Следователь, в особых случаях, имеет право производить обыск без ведома прокурора. Не дай бог, чтобы это случилось, но пусть знает. Кстати, — вспомнился мне не такой уж и давний случай, — для начала поручите ему вашихпостояльцев на учет в полицейском участке ставить, журналы вести.

— Нет уж, Иван Александрович, это я сама, — покачала головой хозяйка. — Если и были когда-то небольшие ошибки, то нынче все иначе…

Про «небольшую ошибку», выразившуюся в намеренном фальсификации документов учета — вырезанный лист с именем убитого и ограбленного статского советника, я промолчу. За это госпожа Кошелева должна была понести наказание в административном порядке. Ну, Добрякова за Кошелеву не отвечает.

— Тогда пойдемте со мной, — кивнул я в сторону нужного нумера. — Побудете понятой.

В нумере, что снимала покойная, не нашлось ничего интересного. Прямо поверх кровати скинут халат, внизу комнатные тапочки. Не поленился, посмотрел — нет ли в халате карманов? Вдруг что-то засунула? Нет, на халате карманов нет. А вообще — делают ли на женских халатах карманы? В моей реальности карманы на женские халаты ставят, а в этой? У моей квартирной хозяйки халат имеется, но вот были ли в нем карманы? Нет, не помню, а спрашивать неловко. Потом у Нюшки узнаю. Нет, деревенские девки могут не знать, но можно спросить у будущих родственниц.

В платяном шкапу (да-да, именно так) пусто. А где верхняя одежда? А, ну да. Она же в Собрание ушла не в платье.

В сундучке пара платьев, две пары туфель, да узел с бельем. Судя по всему — белье чистое, так что я и копаться в нем не стану. Носовые платки в изрядном количестве —больше, чем у меня. Еще имелась коробка с незатейливыми косметическими изделиями. Но, скорее — это не косметика, как таковая, а театральный грим — две баночки румян, пудра, белила, какие-то флаконы из молочного стекла. Все содержалось в порядке — никаких грязных пятен.

На подоконнике, за неимением туалетного столика– всякие щетки, расчески, зеркало на ножке, ножницы с пилочками, коробка с зубным порошком. И тоже, все аккуратно разложено.

Ни бумаг, ни писем, ни документов, что пролили бы хоть какой-то свет на убийство. Как говорится — увы и ах.

— Это все ее вещи? — грустно поинтересовался я.

— Так в дорогу-то что возьмешь? Только самое необходимое. А еще у Машеньки шубка есть, зимние сапожки, шапка с шарфиком, муфточка, — сообщил импресарио. — Но они в Дворянском собрании остались. Нас, как Машеньку-то в морг увезли, всех выгнали, а дверь в гримуборную заперли. Там еще ее сумочка осталась. Николай хотел все забрать, но городовой не позволил. Сказал — все потом, после расследования.

Сумочка есть? Сумочка — это уже интересно. Туда много чего войдет. Помнится, глядя на свою Ленку удивлялся — как она умудрялась запихивать в малюсенькую сумочку столько барахла? А городовой не позволил забрать? Это хорошо, что не позволил.

Повернувшись к Егорушкину, скромно подпиравшему дверь, спросил:

— Господин фельдфебель, а кто эту… гримуборную запирал?

— Так господин пристав распорядился, — сообщил Фрол. — Его высокоблагородие, перед тем, как вместе с вами уйти, Антону Евлампиевичу приказ отдал — все запереть и без разрешения господина следователя ничего не трогать. Он еще Смирнова оставил, чтобы тот место происшествия охранял.

Молодцы коллеги из полицейского ведомства. Сработали четко и правильно. А я болван. Это ведь я должен был вчера обо всем распорядиться. Но вчера — это вчера. Могу только сказать в утешение, что охрана места происшествия — обязанность полиции. Нет, все равно болван, так что и утешать не стану.

И что дальше? Отправиться в Дворянское собрание или допросить актеров, коль скоро я сюда пришел? Пожалуй, займусь допросами.

Озадачив Егорушкина — пусть составляет опись имущества покойной, а потом, под расписку, отдаст все добро брату — мне женское барахло хранить негде, да и не к чему оно, отправился в столовую, к актерам.

Сегодня я смотрел на них немного другим взглядом, чем вчера. Самый старший здесь — Чижаков, но ему и по роли положено, Эккерту лет тридцать пять. А вот Тениной под сорок, на столько же она и выглядит. Как бы она играла Катерину в «Грозе», если та еще молодая женщина? И самый молодой, как и положено — исполнитель роли Вожеватого. Подождав, пока актеры усядутся, сказал:

— Итак, господа… — начал я, но был тут же перебит Вожеватым, то есть, артистом Кубланским:

— Я пригласил вас, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.

Кубланский, выдав некогда крылатую фразу, ставшую штампом задолго до моего рождения, с видом победителя оглядел присутствующих, словно ожидая поддержки. У него что, профессиональная деформация? Хотя, нет. Видел я в школе учеников — скажут что-то во время урока, а потом смотрят на реакцию остальных. Как правило, это скромняги, жаждущие получить признания со стороны одноклассников. Не стал делать замечания, а посмотрел на молодого актера взглядом опытного учителя, видевшего и не такое, зато госпожа Тенина, сидевшая рядом с молодым человеком, укоризненно произнесла:

— Сергей, веди себя прилично, не актерствуй.

Но тот, с пафосом в голосе, произнес:

— Я странен, а не странен кто ж?

Тот, кто на всех глупцов похож…

Это откуда? Кажется, из Грибоедова. Точно, Актер Актерович. Играет и на сцене, и вне сцены. Или это у парня просто нервное?

Выждав толику времени, сообщил:

— Возможно, вы уже знаете, что смерть госпожи Эккерт — это не несчастный случай, а преступление. Кто-то (хотел сказать — кто-то из вас, но не стал, сами догадаются) зарядил револьвер боевыми патронами.

М-да… Пожалуй, моя затея не удалась. Я-то полагал, что злоумышленник себя чем-то выдаст, но нет. Все сидели с одинаково ошарашенным видом.

— И кто это сделал? — робко поинтересовалась Тенина.

— Пока я об этом не знаю, но с вашей помощью обязательно узнаю, — пообещал я, в который раз посетовав, что нет в гримуборных видеокамер, да и отпечатки пальцев снять невозможно. — Очень надеюсь на вашу откровенность.

— Вчерашнего дня случилась за городом драка, — поехал туда для порядка, а возвратился пьян, — глубокомысленно изрек Кубланский.

Но на сей раз я уже не выдержал.

— Молодой человек, — обратился я к актеру, хотя он был меня старше года на четыре, а то и на пять. — Если вы не можете удержаться от цитат, то цитируйте хотя бы Шекспира на английском языке.

— Отчего на английском? — с удивлением спросил Кубланский. Кажется, от моего предложения с него даже спала нервозность.

— Чтобы присутствующим было непонятно, что вы сказали, — любезно пояснил я. — Авось и решат, что высказали нечто умное.

Кубланский порывался сказать еще что-то — может, цитатку из «Бедной Лизы», но я пресек его поползновения.

— Хватит. — достаточно жестко оборвал я актера. — Вам делать нечего, а у меня служба. Итак, господа, сейчас я побеседую с каждым из вас. — Подумав, где бы мне устроить допросную, спросил у Чижакова: — Степан Леонидович, в вашей комнате есть письменный стол?

— Имеется, — кивнул импресарио, переглянулся с госпожой Тениной, потом забеспокоился. — Но в моей комнате, наверное, будет неудобно?

Я только отмахнулся. Какие уж тут удобства? Если бы не требовалось окунать перо в чернильницу, я бы и на коленке записал показания. Но на столе гораздо сподручнее.

Войдя в сопровождении импресарио в его нумер, понял причину беспокойства. Судя по некоторым женским вещам — панталончикам и подвязкам, Степан Леонидович занимал комнату не один. Госпожа Тенина, шедшая следом, быстро, но без суеты и малейшего смущения, сунула свои вещи под одеяло. Я же сделал вид, что ничего не заметил. Заняв имевшийся в комнате стул, установил табурет и принялся раскладывать свои канцелярские принадлежности.

— Прошу прощения, что доставил вам неудобства, — извинился я и перед импресарио, и перед актрисой. — Но сами понимаете, служба-с. Что ж, наверное мы и начнем с госпожи Тениной?

Актриса Тенина оказалась Ниной Порфирьевной Затыкиной, тридцати восьми лет от роду, крестьянкой Олонецкой губернии, да еще и вдовой. Что ж, в артисты идут не только мещане, дворяне и потомственные почетные граждане, но и крестьяне. Допустим, в юном возрасте подалась девушка в горничные или в няньки, а потом так и застряла в городе, отыскав свой собственный путь на сцену. Беда только, что крестьянам приходится продлевать свои паспорта каждые полгода, но если договориться с исправником, то можно делать это без проблем. Была бы Затыкина девицей, так и вообще бы ей паспорт никто не выдал, а вдовам — вполне возможно.

Нина Порфирьевна поведала, что Машенька была замечательной женщиной, нежно любящей своего мужа, оставленного в Ярославле, но также любящая сцену и возможность выступать перед публикой любом помещении — хоть на сцене столичного театра, а хоть бы и в сарае. Заметно, что она очень переживала из-за супруга, но никогда ни с кем это не обсуждала. Врагов у нее нет, никогда не было. Но и близких друзей тоже нет. Романов, пусть даже мимолетных, она себе не могла позволить.

— Она даже никогда и ни с кем не кокетничала, — с неким удивлением присовокупила госпожа Тенина.

Что ж, очень похвально, если женщина любила мужа и оставалась ему верна. А любовь к профессии? Н-ну, и так тоже бывает.

От господина Эккерта я ждал нечто большего, нежели от Тениной, но, к моему удивлению, старший брат не сумел рассказать о сестре ничего интересного. Узнал только, что род Эккертов играет на сцене еще со времен Федора Волкова[1]. И прадед был актером, и дед, и отец с матерью. И он сам, и сестра, что называется «выросли за кулисами». И мужа своего, в ту пору поручика, Мария хотела приобщить к сцене, но Ипполит Свистунов оказался бездарен, поэтому пошел в чиновники, заняв в канцелярии Ярославского губернатора какой-то пост.

В Петербурге, во время окончания гастролей, сестра жила отдельно от него, в меблированных комнатах, потому что у него имеется двое детей, а квартирка маленькая. Сестра иной раз выручала брата деньгами, причем, не требовала возвращения долгов.

Отношения с сестрой у него были замечательными, но особой близости не было. Мария, со слов Николая Эккерта, была «молчаливая штучка», не любившая делиться своими личными переживаниями ни с кем, даже с братом. Он даже не знает — вела ли сестра переписку с мужем, бывал ли тот в Петербурге. Мария очень любила Ипполита, об этом он знал, но это и все.

По правде-то говоря, мне становился все симпатичней и симпатичнее образ погибшей актрисы. Уважаю людей, которые не любят болтать о самом себе.

— Скажите, а кто-нибудь из артистов не был влюблен в вашу сестру? — поинтересовался я.

— Да как же не был? Да за Машкой сам Давыдов ухаживал, так она ему даже не улыбнулась. И цветы, что он ей посылал, обратно возвращала. Никто же не говорил, чтобы она в постель с ним ложилась, но хотя бы уважение-то могла проявить? А я Давыдова знаю, он с нами пару лет ездил, когда Степан нашу труппу создавал. Но не любит он странствий, что тут поделать?

Кто такой Давыдов я не знал, но на всякий случай, со значением покивал[2]. А странствий я и сам не люблю. Спать невесть где, питаться невесть чем…

— Я убедился, что ваша сестра была очень талантливой актрисой. Ей бы в Мариинке играть. Как вы думаете, отчего ей роли не давали? — осторожно спросил я.

— Да как же не давали-то? — воскликнул в сердцах Эккерт. — Ей же сразу роль Верочки дали, по Тургеневу «Месяц в деревне». Она эту роль на пару с Савиной играла. Но Машка, она тихая-тихая, а характер поганый. Зачем было Савиной говорить, что та дура бездарная? Ее за роль Верочки сам Тургенев хвалил. И Калинкина розами прямо по морде отхлестала.

— Розами по морде? — насторожился я, словно пес, учуявший след. — А что за Калинкин? И за что?

— Ну да, Калинкин — премьер из Александринки. Он Машке букет роз подарил и непристойного предложение сделал.

— Так правильно сделала, что отлупила, — сказал я.

— Так я и не спорю. Но зачем же самой-то было лупить? Сказала бы мне, я бы за Машку любому премьеру голову оторвал. Но зачем же рожу-то бить? Рожа у нашего брата — инструмент. Если, скажем, жена тебе изменила, так бить ее бей, но рожу не трогай! А она Калинкина розами так отхлестала, что у парня харя стала, словно ее кошки драли. А у него вечером «Гамлет». Зрители, вместо того, чтобы датскому принцу сочувствовать, весь вечер прохохотали. Полный провал, а потом, как только Калинкина видели, опять в хохот. Пришлось ему в Казань уезжать, от греха подальше. Так кто у себя такую актрису потерпит? Ладно, что на гастроли ее берут. Подменяет тех, кто заболел или замуж вышел.

А ведь молодец Мария! Уважаю. Но след, к сожалению, утерян. Не поедет актер Калинкин из Казани мстить, да ведь еще гастролирующую труппу отыскать нужно.

Последний из артистов, кого следовало допросить был господин Кублинский. Кстати, по происхождению дворянин. Возможно, со временем станет великим актером. Кублинский не удержался, чтобы не процитировать Грибоедова о злых языках, что страшнее пистолета, но ничего нового мне не добавил. Сказал, правда, что Мария была красивой женщиной, но он знал ее крутой характер, поэтому даже и не пытался ухаживать. А вот Василевский, который играл Карандышева, делал такую попытку. Но чем она закончилась, он не знает. По крайней мере, Мария и ее сценический жених ни разу не уединялись.

После допросов, взяв с собой Эккерта, я отправился в Дворянское собрание. Дверь в импровизированную гримуборную была заперта, около нее маялся Федор Смирнов.

— Открывай, — приказал я.

Пройдя на женскую половину, увидел и шубку, и все остальное. Проверив шубку — имеется один карман, внутренний, где лежал очередной носовой платочек, кивнул Эккерту:

— Возьмете вещи с собой. Но попрошу, покажите их городовому, что в гостинице — пусть он все в опись внесет.

Не знаю, кому нужна эта опись, но так положено.

Потряс муфточку — ничего не выпала, шапочка, сапоги. Ну, осталась сумочка.

Здешние дамские сумочки отчего-то вызывают у меня ассоциацию с мешком для сменной обуви. У меня в школе был такой. Мешочек, только поменьше, со стягивающимся горлышком. Отделка, конечно изящная, да и ткань гораздо дороже. И в донышко вставлен кусок кожи.

Я раскрыл сумочку и, недолго думая, высыпал ее содержимое на столик. Упало зеркальце, очередной носовой платочек, флакончик духов, пудреница, кошелек, блокнотик и серебряная визитница. В принципе, почти все то, что таскают и барышни из моего времени. Нет губной помады — так здесь еще губы не красят. Кошельки, правда, уже не носят, потому что сотовый телефон заменяет и кошелек, и блокнотик и визитницу.

Еще из сумочки выпал образок с изображением Богоматери.

— В Тихвине покупали. Образ Тихвинской иконы Богоматери, — пояснил Эккерт. — Машенька очень набожная была. Дома у нее целый иконостас, а тут, как приехали, сразу в собор пошла.

Да, а в девятнадцатом веке актеров уже на кладбище хоронят или нет? Раньше-то профессия артиста считалась греховной.

Что-то еще в сумочке, не очень тяжелое, но крупное. Точнее — габаритное, цепляется и вылезать не желает. Раскрыв горло сумки пошире, засунул внутрь руку и вытащил… деревянный пистолет.

— Мать твою так! — выматерился Эккерт. — Так это же…

Можно не говорить, я уже сам уже догадался, что это такое.

[1] Федор Волков — основатель театра в Ярославле — первого в России.

[2] Владимир Давыдов — один из выдающихся артистов России. Заслуженный артист Императорских театров и народный артист РСФСР.

Глава восемнадцатая

В рассуждении об огнестрелах

— Господин Чернавский, у тебя совесть есть? — нервно поинтересовался Абрютин.

Василий Яковлевич нынче не просто сердит, а вельми сердит. В приемной трясся канцелярист, а Каэтан Иванович Щука, которому требовалось что-то подписать, не решался войти к своему начальнику, а лишь тоскливо переминался у дверей.

Нет, как хорошо, если твой папа большая шишка. Можно смело войти в кабинет к сердитому исправнику. Впрочем, если тот еще и твой друг, не страшно поиздеваться над главным уездным начальством.

— Нету у меня совести. Дома оставил, на пианино, а пианино в форточку выкинули, — нахально отозвался я. Прищурившись, ехидно спросил: — А кто мне недавно голову морочил? И кого я спрашивал про совесть? Не помните, ваше высокоблагородие?

Так и напрашивалась фраза из мультика: ' А помнишь, как ты меня гонял?', но, увы, она осталась только в моей голове.

— Ну ты сравнил⁈ — возмутился исправник. — Я и всего-то тебе пару минут голову поморочил, а ты меня полдня в неведении держишь. — Василий Яковлевич перевел взгляд на часы, на которых стрелки показывали семнадцать часов с копейками.— А можно сказать, что и целый день. Почему я о преступлении узнаю из городских сплетен? Я-то считал, что имел место несчастный случай, а тут, видите ли, убийство! Курьера к Ухтомскому посылаю, тот приходит и спрашивает — а разве господин следователь не докладывал? Объясняю, что мне судебные следователи не подчиняются, а ты, как пристав, то есть, приставленный к части города, пусть у нас и всего-то одна часть, должен своевременно обо всем начальству сообщать.

— Ну вот, — огорчился я за старого служаку. — Старику нагоняй дал не за что, ни про что.

— Между прочем, по твоей милости, — опять зарычал Абрютин. — Ухтомский должен был у тебя все подробно узнать, а он, видите ли, решил, что ты и так мне все скажешь. И кто ты после этого?

— Редиска, — грустно согласился я.

— Кто? — опешил исправник.

Тьфу ты, опять вляпался. Только-только сумел миновать одну яму, а вот вторую не заметил. Но странно, что раньше не использовал это слово. И как же мне объяснить? Ладно, попробую.

— Это у нас в гимназии говорили — мол, редиска, что означает нехороший человек.

Кажется, правильно объяснил, но исправник продолжал недоумевать:

— А почему редиска? Отчего не свекла там, не морковка?

— Да кто его знает? — развел я руками совершенно искренне. — Ты сам-то сможешь объяснить, отчего в юнкерских училищах первогодков зверями зовут, а старшекурсников корнетами?

— Это ты про кавалерийские училища говоришь, а я пехотном учился, — улыбнулся Абрютин до ушей. — У нас первогодков рябцами звали, а старших — кондуторами. Кондуторы, волки такие, веревки из нас вили. Как сейчас помню, как мне пришлось писать сочинение — имеется ли бессмертная душа у курицы? В те времена это жутким унижением казалось, а нынче вспомню — смешно.

Вишь, у элиты Российской империи была дедовщина. А мы-то все про нашу армию талдычем. И переживаем, что приходилось давать клятву: «Я салага, битый гусь, старикам служить клянусь. Сахар-масло не рубать, старикам все отдавать!».

— Так есть у курицы бессмертная душа или нет? — заинтересовался я.

— Конечно, — хмыкнул Василий Яковлевич. — Как только курица проваливается в желудок кондутора, она вмиг обретает бессмертие!

— Вишь, кого в военных училищах взращивают, — покачал я головой. — А ты меня про редиску спрашиваешь.

— Ладно, я уже понял, что ты редиска, — махнул рукой Абрютин. — Но ты мне зубы-то не заговаривай. Расскажи лучше, что там с делом актрисы?

Я вкратце пересказал исправнику суть дела, вытащил и положил на стол женскую сумочку, в которой и лежал бутафорский пистолет. Все остальное, кроме визитницы и блокнотика отдал брату погибшей. Потом посмотрю и записи, и карточки. Вряд ли это мне что-то даст, но вдруг?

— Вот, полюбуйся, — предъявил я Абрютину вещдок.

— А я-то думаю, с чего это господин Чернавский по городу с дамскими сумочками расхаживает? — подколол-таки меня исправник. — Неужели гимназисткам их разрешили носить, а Иван Александрович решил своей Леночке подарок сделать?

— А я ее нарочно для тебя нес, ты же у нас знаток, — вяло огрызнулся я. — Думал — ты мне совет дашь, стоит ли барышне такую сумку дарить?

— Ну, меня лучше не спрашивать, — замахал руками Абрютин. — Я у своей жены не вспомню — какая у нее сумочка, какие с меня советы?

Осмотрев деревянный пистолет, исправник сунул его обратно в сумочку и посерьезнел:

— Стало быть, убийца еще и пошутить решил? Женщину убил, так в ее же сумочку игрушку засунул? Вот, мерзавец… И каковы ваши следующие действия, господин судебный следователь?

— У меня еще главный подозреваемый недопрошенный. Не знаю — сегодня вечером к нему нагрянуть, или завтра с утра?

— Зайдешь завтра, — решил Абрютин. — Мне Ухтомский доложил, что господин артист в камере всю ночь плакал, не спал, а днем заснул. Так что, пусть себе спит. Я распорядился, чтобы его покормили, как проснется.

Ну, в общем-то, исправник прав. Тем более, если подходить чисто формально, у меня рабочий день заканчивается. А еще — уже и желания нет кого-то допрашивать. Но кое-что мне нужно сделать. Я ведь к исправнику пришел не для того, чтобы результатом расследования поделиться — делиться-то пока нечем, а по другому вопросу.

— Еще мне твоя помощь понадобится, — сказал я. — Телеграммы нужно отправить с запросом. Не помнишь, когда телеграф закрывается?

— Так он у нас круглосуточно работает, — вытаращился на меня исправник. — Ты что, не знал?

Я только смущенно помотал головой. Я и на самом деле не знал, какое расписание у телеграфа.

— Думал, как на почтамте — до восьми вечера.

— Так на почтамте-то вечно работников не хватает. У них только почтмейстер классный чин имеет, а остальные — вольнонаемные. Жалованье получают с гулькин нос. А на телеграфе четыре бездельника сидят с жалованьем, как у моих канцеляристов, а над ними еще надсмотрщик и начальник станции. Куда ты хочешь телеграмму послать?

— Вот смотри, — принялся я рассуждать. — Если убийца все продумал — кражу бутафорского пистолета, и то, что некогда замену искать, что придется настоящий «Смит-Вессон» брать, он должен был про патроны подумать. Значит, эти патроны он где-то должен был отыскать, верно?

— Патроны к этому револьверу не самая редкая штука. У меня у самого «Смит-Вессон» — еще со службы остался. Когда уходил, возвращать никто не потребовал, — пожал плечами исправник. — В армии нас патронами снабжали, а нынче самому покупать приходится. Сам я у Тугулукова беру. Помнишь такого?

Я кивнул. Купца Тугулукова, которому бывший помощник прокурора продал краденый ящик с перочинными ножичками, помнил. Если бы не этот случай, не исключено, что Виноградов до сих пор бы протирал штаны в кабинете помощника прокурора.

— В общем, ваше высокое благородие, отправь завтра кого-нибудь из полицейских в лавку Тугулукова, пусть выяснят — кто патроны к американскому револьверу покупал? Да, а какой у него калибр?

— Калибр у него 4.2, — отозвался исправник. — Патроны к нему хорошо берут. В городе и уезде таких пушек штук пятнадцать. Но это лишь те, о которых мне известно.

— Пушек? — не понял я. Потом дошло, что исправник возвращает мне мое же словечко, занесенное из будущего времени.

— Ага. Четыре в полиции — если вместе с моим считать, три в военном ведомстве, да три у купцов. Еще пять штук у отставных офицеров, которые в уезде проживают. Но это, сам понимаешь, только предварительные подсчеты. Не исключено, что кто-то еще «Смит-Вессоны» имеет. Уезд у нас немалый, народа много живет. Патроны-то можно и в Петербурге заказать, в Вологду съездить. В Луковце оружейная лавка есть, но давненько не проверял — продают ли в ней боевое оружие или нет? Да, хорошо, что напомнил. Уряднику отпишу — пусть проверит. Кстати, если проверять, так не только лавку Тугулукова. Патроны еще в двух местах можно приобрести.

— Так ты что, ведешь учет оружия, которое на руках? — удивился я. В обязанности полиции Российской империи учет и контроль за имевшимися у населения стволами не входил. Может, чуть позже войдет, но сейчас, точно, нет.

Василий Яковлевич, слегка смущенно ответил:

— Не то, чтобы специальный учет веду, но городовым своим и сельским стражникам с урядниками приказ отдал — писать мне рапорт, если кому-то станет известно про оружие. Неважно — охотничье или боевое. Мало ли что может случится. Не дай Бог — война там, бунт, лучше заранее знать — кто что имеет? А если враг вторгнется? Понимаю, сомнительно, что в Череповецкий уезд кто-то придет — до нас и французы не добрались, и шведы, но… Кто станет ополчение создавать? Наверняка, мы с тобой и станем. А не ополчение, так в леса уходить, в шиши подаваться, партизаны. А при создании партизанского отряда лучше заранее знать — на что можно рассчитывать. Об унификации боеприпасов следует думать, о порохе. Вот, если тебе интересно, то покажу. У меня папочка имеется, постоянно пополняется.

Исправник полез в стол, вытащил из него довольно пухлую папочку. Раскрыв на первой странице, хлопнул рукой:

— Вот здесь рапорта. А первые страницы — список, у кого что имеется. Смотри, — провел Абрютин пальцем по строчкам, — у твоего коллеги, коллежского регистратора Литтенбранта из села Нелазское, пять охотничьих ружей хранится, а также имеется английский штуцер. А еще… — принялся листать исправник бумаги. Найдя нужное место, сообщил: — Пишут, что у твоего сослуживца есть турецкий пистолет, но не видели, а записали с его слов.

— Ни хрена себе, какой арсенал! — удивился я.

— Это разве арсенал? — хмыкнул Василий Яковлевич. — Вот у помещика Веселова — у того арсенал.

— Веселов, что эпохой Наполеона увлекается? — уточнил я, вспоминая досадный инцидент, о котором исправник докладывал в канцелярию губернатора. — Тот, что поход французских солдат устроил, а их крестьяне побили?

— Ага, тот самый, — кивнул исправник. — Так вот, у господина Веселова наличествует тридцать французских ружей, двадцать английских, да тридцать русских. Ружья кремневые, старые, но один хрен — боевое оружие. За сто, а то и за двести шагов убить можно. У нас, в турецкую войну, половина болгарских солдат кремневыми ружьями воевала. А Веселов свободно роту вооружить может. Пока не докладывали, но может, еще и пушка где-то стоит. И не запретишь ему — закона такого нет.

— Кстати, а я-то есть в этом списке?

— А сам-то ты как считаешь? — хитренько посмотрел на меня Абрютин. Потом улыбнулся. — Про твой «бульдог» я и так помню, так что можно в список тебя не вносить.

Обыдно, понымаишь… Он меня в список не внес. А вообще — молодец Василий.

Я и раньше относился к Абрютину с уважением, но теперь начал уважать его еще больше. Ладно, сам-то я знал, что в эти края враг не вторгнется, но исправнику-то про это неведомо. А тут, вишь, человек проявил инициативу, взяв на учет все стволы в уезде. Вот, как батюшка обустроит при МВД криминалистическую лабораторию, в которой, ко всему прочему, будут специалисты по баллистике, то данные исправника очень пригодятся. А со временем, при уездных управлениях полиции нужно организовывать что-то напоминающее «Разрешительную систему» моего времени, где каждый охотник или просто любитель оружия, будет обязан зарегистрировать свое ружье или пистолет. Ибо, не фиг бесконтрольные стволы в карманах таскать или на стенку вешать. Подкинуть, что ли, Чернавскому-старшему идею? Конечно, батюшка опять начнет бухтеть про недостаток средств и отсутствие кадров, но он у меня человек толковый, поймет все правильно и средства изыщет. Еще нужно создать какое-нибудь «Императорское общество любителей охоты», с филиалами в губерниях и уездах. И будет у нас еще один контрольный и запретительный инструмент.

Моя бы воля — запретил бы вообще продажу боевого оружия. Я бы и охотничьи ружья запретил — не древние времена, когда охотой кормились. Волки, правда, обнаглеют, но всех-то ведь не сожрут, верно? Ладно, с охотничьими палку перегибать не станем. А вот револьверы не должны находиться в руках у населения. Только в армии, да в полиции. Но империя до такой идеи пока не созрела. Револьвер любой дурак может купить без всякого разрешения. Если в нашем захолустном городке имеется специализированная лавка, плюс еще что-то, где продается оружие и боеприпасы, то что же в крупных-то городах творится? А зачем, спрашивается, честному человеку оружие? От комаров отстреливаться или тёщу пугать? Так тёща первая волыну приобретет, да сама зятя и замочит. Моя, из-за которой я сюда и попал, пулемет бы приобрела.

Так, отвлекся. Нужно о деле думать. Патроны к «Смит-Вессону»… Значит, городовые наши лавки проверят, но этого мало. Какая-то мысль была? А, ну да.

— Да, я про телеграф. Нужно, чтобы ты телеграммы своим коллегам отправил — в Кадников, а еще в Кубенское — труппа перед приездом в Череповец там свои представления давала. И чтобы тамошние городовые прошлись по своим оружейным лавках — не покупал ли кто из подозрительных лиц патроны?

— А почему именно туда? — задумался Абрютин. Потом догадался: — Думаешь, преступник мог патроны в дороге купить?

— Все могло быть, — пожал я плечами. — Теоретически, боеприпасы могли давно приобрести, еще в Санкт-Петербурге. Но, как мне кажется, тогда бы и убийство было совершено раньше. Нет, идея пришла недавно. Кадников, Кубенское, или уже у нас. Возможно — запрос вхолостую пройдет, а может что-то и выгорит.

Абрютин скорчил скептическую гримасу. Я бы на его месте еще не так скривился. Но исправник спорить не стал, а взял ручку и принялся набрасывать текст запроса. Надо будет попросить, чтобы показал, как его составлять. Вдруг пригодится.

— Так говоришь — проверить оружейные лавки Кадникова и Кубенского на предмет покупки патронов семь-двенадцать? — уточнил надворный советник. — А в Кубенском-то исправник имеется?

Я начал вспоминать. В Кадникове исправник есть, все-таки, уездный центр[1], а вот в Кубенском? Нет, это село, значит, только урядник.

Но Абрютин уже не дожидался ответа. Закончил писать, вышел в приемную. И, судя по всему — озадачил своего канцеляриста. Вернувшись, сказал:

— Сейчас курьер на телеграф сбегает, завтра из Новгородской канцелярии запрос в Вологду отправят, а там уж до сведения исправников доведут. Ну, как проверят, нам телеграмму и отобьют.

— И сколько времени ответа ждать? — поинтересовался я, представляя, какая начнется канитель. — Неделя или две?

Абрютин был более оптимистичен.

— Давай прикинем… Завтра мы точно ничего не получим. А вот послезавтра — вполне возможно. Коли дело об убийстве заходит, то губернаторы исправников быстро озадачивают, да еще все под собственный контроль берут.

— Послезавтра — еще терпимо, — кивнул я.

— А куда тебе спешить? До экзаменов еще месяц, все успеваешь. Или ты за труппу переживаешь?

— Есть такое дело, — кивнул я. — Пока у меня конкретного подозреваемого нет, приходится подозревать всю труппу. И сколько они у нас просидят?

— Так это от тебя зависит, — хмыкнул Абрютин. — Ты дело открыл, ты его и ведешь. По мне — хоть завтра всех можно отпустить. Но ведь ты не отпустишь, правильно?

Конечно не отпущу. Мне этих артистов жалко, но убийство — это убийство. Пока я убийцу не отыщу, станут они в гостинице сидеть, Анастасию Тихоновну радовать. Ей-то прибыль… Ну, хоть кто-то останется доволен.

[1] Кадников и на самом деле был уездным центром, но после того, как остался без железной дороги, а промышленная жизнь уезда переместилась в деревню Соколово (ныне г. Сокол), где была построена бумажная фабрика, он стал хиреть. В настоящее время Кадников, хоть и считается городом в составе Сокольского района, но больше напоминает поселок городского типа.

Глава девятнадцатая

Девочка с синяком под глазом

Анна Игнатьевна, встретив хозяина у дверей, чинно приняла у меня шинель с фуражкой, сделала вид, что готова помочь еще и снять сапоги, но также безропотно восприняла отказ от помощи. Еще начала что-то говорить о почтальоне, но меня заинтересовало другое.

— Ну-ка, сядь на стул, — велел я Нюшке.

— А чё на стул-то? — всполошилась девчонка, но послушно уселась.

— Не чё, а что, — уже привычно поправил я кухарку, а сам принялся рассматривать ее физиономию. — Нет, не похожа…

— Что не похоже-то?

— Анька, ну что за говор-то у тебя? — начал я выговаривать девчонке за неизменную «-то», но спохватился, что и сам-то не лучше. Наверное, сам скоро еще «цокать» начну, как заправский черепанин, то есть, церепанин. Ни-цо не цую!

— Так чё не похоже-то?

Я только махнул рукой. Не станешь же объяснять девчонке, что искал сходство с картиной Нормана Роквела «Девочка с синяком под глазом»? Нюшка все-таки и постарше будет, нежели девчонка, изображенная на полотне. Моей-то скоро пятнадцать, а той лет двенадцать. И одежда другая, да и коса (кстати, довольно толстая) у моей мартышки одна, а у той две тощие косички. Но что их сближало, кроме фингала, так это довольные мордахи.

— Глаз твой смотрел, бестолочь маленькая. Думаю, вдруг доктора вызывать придется? — привычно соврал я. (Да что я такое говорю? Конечно же не соврал, а на самом деле волновался из-за Нюшки. А сходства с картиной и близко нет.) — И кто это тебя разукрасил?

— А, фигня, — отмахнулась девчонка.

— Анна, ты где таких слов нахваталась? — опешил я.

Теперь опешила Нюшка.

— Так от вас же… Вы ж постоянно так говорите — фигня или фигня на постном масле. Или — фигня, прорвемся. А что — это плохое слово?

— Ты, деточка, дурацкие слова вслед за мной не повторяй. Я ведь и матом могу сказать, но мне можно, — наставительно произнес я. — Толком рассказывай — где тебя приголубили? Кто бил и за что? Если за дело — один расклад. Если из хулиганских побуждений, совсем другой.

— Из каких побуждений? — наморщила Нюшка лоб.

Тьфу ты, опять. Нет еще такого термина «хулиганство». Вспомнить бы сейчас определение. Нет, припоминаю что-то о неуважении к обществу, о нарушении общественного порядка. Но не настолько я силен в юриспруденции, чтобы выдать правовую норму, которой пока еще нет. Ладно, как смогу.

— Из хулиганских, значит, ударили за просто так, от нечего делать. Работать не желают, подраться любят. И дерутся безо всякой причины. В Англии таких хулиганами называют. От фамилии какой-то пошло.

— Не, тут причина была, — деловито ответила Нюшка.

— И кто это тебя? — слегка успокоился я, начиная прокручивать в уме разные варианты. Может, Анька опять с продавцами на базаре собачилась? Или отца диакона учила молитвы читать, а тот ее это самое… «благословил»? Но нет, девчонка она у меня дурная, но все-таки, далеко не дура. Или — дура, но не до такой же степени.

— Иван Александрович, а может, вам другое интересно? Приказчик Любогосподев, вместе с регентом Глебовским, казенный камертон пропили, да две полных бутыли в проруби утопили… А повар Мамоныч пошел судака ловить, так его судак чуть самого под лед не утянул.

— Анна Игнатьевна! Не вешай мне лапшу на уши. Иначе начну рвать и метать.

— Так Петька треснул.

— Петька? Так он же мелкий еще. Куда ему драться?

Неужели Нюшка так достала младшего братца своей учебой, что мальчонка драться бросается?

— Мелкий, семь лет недавно исполнилось, — согласилась Нюшка. Слегка вздохнув, сказала: — Он же с тетей Галей с полгода, как в нашу деревню переехал. И в Бороке Петька пока чужой, друзей нет и мальчишки обижают.

— Его обижают, а он на тебе отыгрывается? — слегка удивился я. Не тот моя Анька человек, чтобы позволить себя бить каким-то мелким, пусть и сводным братья.

— Не, не отыгрывается, — замотала головой Нюшка. — Это я сама его драться учу. А как иначе? Если Петьку станут обижать, а я заступаться прибегу, над ним все смеяться станут — мол, девка за тебя заступается! Петька-то у нас, хоть и засранец, но жалко его. Не чужой, чай. Да я теперь и в деревне-то редко бываю. Можно, конечно, по домам пройтись, с отцами парней поговорить, да вами напугать, только чего хорошего из этого выйдет? Обижать Петьку не будут, побоятся, но и дружить с ним никто не станет. И как он дальше-то в деревне жить будет?

В том, что говорила Нюшка, свой резон был. В возрасте семь лет драчка — самое обычное дело. Подрались, пару минут подулись друг на друга, потом помирились.

— И как ты своего Петьку драться учишь? — поинтересовался я.

— Так, как вы умеете.

— В смысле? — не понял я.

Допустим, я драться умею или умел когда-то. Несколько лет на секцию ходил, разряд по боксу имеется, но профессиональный боксер моего возраста меня по стенке размажет. Но как моя кухарка умудрилась учить младшего брата тому, чему я ее не учил? Теоретически, я мог бы провести занятие-другое с Нюшкой. Но именно, что теоретически.

— Ну я же видела, как вы тех гуртовщиков в трактире лупили, — сообщила Нюшка. — А потом офицеров. Левая как крюк, а правая прямо шла — и, бах!

— М-да… — только и сказал я. Ну, деточка!

— Я Петьке поначалу медленно показала, раза два, а то и три, но он бестолковый такой… Поначалу не понимал, а потом, как я ему нос разбила, все сразу понял. Заорал, глаза зажмурил, да ка-а- ак мне двинет! Вот так вот — бух!

Спасибо, реакция еще осталась — успел блокировать кулачок, летевший мне прямо в глаз. Видимо, от избытка энергии, моя собственная кухарка едва не засветила своему хозяину! И хорошо, что сам удержался…

— Ой- ой…— заверещала Нюшка, запрыгав на месте и потирая отбитый о мою ладонь кулачок.

Кулачок у кухарки ничего такой — маленький, но твердый. Если бы угодила, так наверняка у меня под глазом тоже засветился фингал.

— Ты, деточка, поосторожнее, — пробурчал я. — А если бы я тебе ответку дал?

— Иван Александрович, простите, увлеклась, — повинилась девчонка.

— Увлеклась она, — покачал я головой. — Бестолочь. Треснул бы тебя невзначай, на автомате, мог бы и пришибить…

— Так не пришибли же? — опять заскакала девчонка, но уже от азарта. — А меня научите?

— Нет, — твердо ответил я. — Ты и без бокса опасна для окружающих. Но это я шучу. Если говорить всерьез…

Я сделал паузу, потом посмотрел девчонке прямо в глаза.

— Аня, представим себе, что я тебе чему-то научил. Но именно — чему-то. Всерьез я тебя драться не обучу, но по мелочи что-то усвоишь. Хорошо, молодец. И что дальше? Появится у тебя очень опасное чувство превосходства над остальными. С женщинами ты драться не станешь, а мужчине проиграешь в любом случае[1]. И лучший способ стать победителем — избежать драки.

— Вот кто бы говорил… — фыркнула Анька.

Нет, распустил я прислугу. Кто ж так с хозяином разговаривает? Но я-то педагог по основному образованию, помню, что девочкам-подросткам надо разъяснять, чтобы они понимали, а не орать на них.

— Аня, как ты думаешь, почему я револьвер с собой не ношу? Вернее — ношу, но очень редко? — спросил я. Нюшка пожала плечиками, а я попытался объяснить: — Если оружие постоянно при тебе, то возникает желание его применить. И еще появляется этакое… чувство вседозволенности. И ты уже на всех людей смотришь свысока — дескать, я-то такое могу, чего вы не сможете! Так что, вопрос о твоем обучении снимается. Кстати, а ты меня кормить собираешься?

Нюшка уныло кивнула и поплелась на кухню, демонстрируя сутулой спиной покорность народов Африки, а заодно и несчастную долю угнетенных женщин России. Нет уж, голубушка, я тебя немножечко раскусил. Шиш тебе, а не тренировки.

— Аня, ты что-то про почтальона говорила? — вспомнил я.

Нюшка в это время ставила передо мной тарелку, от которой шел очень вкусный запах гречки и шкварок. Хмыкнув, строго сказала:

— Наталья Никифоровна, когда уезжала, наставления мне давала — с барином во время еды о делах не говорить.

— Уволю на хрен, — пообещал я.

— Вы вначале поужинайте, потом увольняйте, — рассудительно ответила девчонка, — И детей плохим словам не учите.

Вот, шантажистка. А каких это я детей плохим словам учу?

— Анька, а где у нас дети?

— Сами мне все время талдычите — дескать, я еще маленькая, учиться надо. А маленькие от взрослых все перенимают, — хмыкнула Нюшка, уходя на кухню. Повернувшись, еще разок хмыкнула через плечо: — Потом сами мне замечание сделаете — чего это я плохие слова повторяю?

Нет, моя кухарка — та еще язвочка. И как это я умудрился ее нанять?

Вернувшись, Нюшка поставила передо мной тарелку с хлебом и мисочку с солеными рыжиками. Пояснила:

— Рыжики сегодня Маша принесла — горничная Елены Николаевны. Сказала, что это вам барышня прислала. И чтобы завтра всенепременно в гости пришел. Мол — скучает ее хозяйка и грустит.

Соленые грибы я люблю. Надеюсь, их солила не моя будущая теща? Ну, даже если и так, то летом мы еще не были знакомы…

— Рюмочку вам под грибочки налить? — поинтересовалась Нюшка. — У вас еще треть бутылки осталось.

С чего это вдруг девчонка мне рюмочку предлагает? Подозрительно.

Нет, определенно у меня профессиональная деформация. И Ксению Глебовну уже в чем-то подозреваю, и Нюшку. Но юная моя кухарка, как я знаю, не слишком-то приветствует алкоголь. Мы тут на днях с Абрютиным заходили, с той бутылочкой. Слова поперек не сказала, закуску выставила, но было заметно, что куксится.

Рюмочку, под соленые рыжички грех не выпить, но очень боюсь, что, выпив одну рюмку, захочу вторую. А рыжики вкусны и без водки.

— Нет, спасибо, — ответил я, принявшись трескать гречневую кашу и заедать ее рыжиками. Прожевав, важно изрек: — Пить одному, равно, как и опохмеляться — самый надежный путь к алкоголизму. А с чего ты мне рюмочку предлагаешь?

— Так говорю — треть бутылки стоит. Выливать жалко, смотреть противно. Глаза бы мои на нее, на проклятую не смотрели. А так — вы бы ее выпили, да и все.

Ну да, железная логика. Но пить все равно не стану. К тому же — бутылка-то не совсем моя. Абрютин как-нибудь вспомнит про остатчик.

Умял и кашу и рыжики, продемонстрировав Нюшке пустую посуду.

— Все, дорогая, давай чай пить. И скажи — отчего ты на водку смотреть не можешь?

— Так от нее одни только беды. Вон, батька мой, по деревенским меркам почти непьющий, но иной раз — нет-нет, да и есть-есть. Нажрется, потом песни начнет орать, да по-всякому выкобенивается. Смотреть противно. Может в кабак зайти, с мужиками по пьянке подраться. Как-то раз помощнику своему челюсть разнес. Ладно, что тот тоже выпивши был, жалобу подавать не стал. Но самое противное, если он по пьяному делу меня начинает жалеть — мол, сиротинушка ты у меня! А тут и я себя начинаю жалеть.

Нюшка терпеть не может, чтобы ее жалели. Это мне тоже известно.

— Эх, Анька-Анька… Как бы тебе мужа такого найти, чтобы не пил? — вздохнул я вслух.

— Таких не бывает. Пусть бы и пил, но в меру, как вы….

— Это что было? Комплимент или очередная шпилька? — нахмурился я.

— Комплимент, — хихикнула Нюшка. Выждав паузу, сказала: — И шпилька тоже…

— А я тебя за кашу хотел похвалить, — немедленно отомстил я. — Хотел сказать, что все было вкусно, но теперь не стану. Иди уж, за чаем. А про почту можешь вообще ничего не рассказывать.

Нюшка только головой покачала и отправилась за чаем и всем прочим, что к нему полагается. Снимая с подноса вазочку с вареньем, ехидно поинтересовалась:

— А чтобы про почту я не рассказывала — это приемчик ваш? Мол, сделаешь вид, что неинтересно, так девка сама расскажет?

Вот ведь, жучок-короед. И спиногрыз. Я сделал глубокомысленный вид, а сам занялся чаем. Сделал один глоток, потом второй. Похоже, что Нюшка опять чего-то туда добавила?

— Анна, ты почему хороший чай портишь? — отодвинул я от себя чашку.

— Ой, а я думала, вы не заметите, — огорчилась девчонка. — Я половину китайского чая взяла, половину капорского.

— Вот сама такой чай и пей, — решительно заявил я. — А мне, будь добра, завари нормальный, а не травку, которую твоя Манька не съела. Вперед!

Нюшка поплелась на кухню греть самовар, заваривать чай. А мне стало немного стыдно за самодурство. Но только немножко. Нечего меня иван-чаем травить. Наталья всякой дрянью поила, терпел, а от этой мартышки терпеть не стану. Теща пытается рыжиками отравить, кухарка чаем.

Анна Игнатьевна явилась с высоко поднятым носом (так бы ей и наподдал, но горячая чашка в руке!), поставила чай и сказала:

— Почтальон сегодня извещение принес, так я на почту сходила, ваш гонорар получила.

— Гонорар не мой, а наш общий, — заметил я, потом спохватился: — А тебе без проблем деньги отдали?

— А какие проблемы? — пожала Нюшка плечами. — Не господам же на почту ходить?

Хорошенькое дело. Гонорар шлют на мое имя, а деньги на почте выдают девчонке, по предъявленному извещению. И паспорта никто не спрашивает. О времена! Ладно, зато мне меньше хлопот.

Нюшка вытащила из кармашка несколько бумажек и серебро.

— Вот деньги, — сообщила она, чтобы я не решил, что это фантики. — Туточки триста двадцать рублей и восемьдесят копеек. Это у нас аванс. А еще нам газета должна выплатить восемьсот рублей.

— Не густо, — уныло протянул я. — Получается, по пятьсот пятьдесят рублей на рыло. А я-то думал, что службу могу бросить, да на гонорары жить.

Кухарка посмотрела на меня несколько удивленно, похлопала глазенками. Наверное, собиралась сказать, что ее батька вкалывает с утра и до ночи за половинную сумму, а кое-кто и за четверть. В год, между прочем. А тут, в общем-то, наша прибыль за два месяца трудов.

— Тогда мы деньги поделим поделим, — сказала Нюшка. — Нам по сто пятьдесят рублей, а двадцать рублей и восемьдесят копеек я на почтовые расходы приберу.

Спорить я не стал, а попросту сунул деньги в карман халата. Потом приберу в свой домашний «сейф» — ящик стола, в котором я храню деньги. В принципе, с гонораром, у меня уже будет рублей пятьсот. А скоро жалованье выплатят. Может, опять наградные подкинут? Вот взять, да и купить у Натальи дом?

Нюшка, тем временем, ходила кругами. Явно что-то замышляла. Не удержавшись, спросил:

— Анька, какую каверзу строишь?

— Думаю, — сообщила девчонка.

Намотав по комнате кругов десять, решительно уселась на табурет. Посмотрев на меня глазенками, в которых, как у мистера Скруджа замелькали доллары (ладно, рубли), таинственным шепотом спросила:

— Иван Александрович, а не желаете свои деньги в дело пустить?

— Вложиться в ломбардные билеты?

— Не, в ломбардные билеты невыгодно. Процент с них маленький. Не желаете маслозаводик открыть? Я подсчитала — понадобится нам тысячи две. Мы бы с вами на сказках их за пару лет заработали. Само здание лучше бы из кирпича построить, но дорого выйдет, но на первых порах и деревянное сойдет — если не в Череповце ставить, а в Бороке, так в двести рублей встанет. Сепараторы и чаны дорого стоят — кладем тысячу, а то и полторы. Еще работники понадобятся — человека два, а лучше три. Но их я найду. Если не мужиков, а баб брать, то они и работают лучше, да и дешевле обойдутся. Управляющего я уже присмотрела — дядя Рувим согласится. Сразу скажу — годика два прибыли не будет, зато потом верные четыреста рублей в год — как вы говорите, на рыло, у нас выходить станет. А со временем, так и тыща. Самим уже и делать ничего не надо, зато бы подумали — во что вложиться?

Ну, Анька, бизнесвумен из деревни Борок! Неймется ей! Делать мне больше нечего, как маслозаводами заниматься.

— Может, лучше нам кирпичный завод построить? — усмехнулся я. — Маслозавод ставить — конкуренция очень большая.

— Кирпичный? — переспросила Анька и призадумалась. Но думала не очень долго. Посмотрев на меня просветленным взглядом, выдала: — А ведь Иван Александрович, вы молодец! Правильно придумали. Ведь от кирпичного-то завода прибыль побольше будет, чем от маслозавода. Кирпича в городе своего нет, а возить дорого. А если свой кирпичный заводик поставить, так и кирпич подешевле выйдет… А кирпич станут у нас покупать, уверена! И в городе он нужен, и в уезде строят. Правда, я не знаю, что для кирпича нужно. Глина с песком — это понятно. Но как его обжигать? Какая печка должна быть? И кирпич, верно, сразу в печку нельзя совать, его вначале на воздухе просушить надо.

— Еще надо глину специальную подбирать. Такую, чтобы была не жирная и не тощая, — со значением сообщил я.

Выдав Нюшке информацию к размышлению, собрался пойти спать. Но куда там! Кухарка, вдохновленная первыми деньгами (и немалыми по нынешнему времени), заставила надиктовать ей большой кусок из «Обыкновенного чуда».

Ночью приснился сон. Непонятно, правда — в каком времени нахожусь, но не суть важно. Важно, что занимался, хоть и близким к моей нынешней профессии делом, но немножко иным– разыскивал пропавших котят. И мне дали важный заказ — отыскать потерявшихся «британцев». Искал их повсюду — вытаскивал из каких-то нор, из болот, из собачьих будок. Наконец-то все было собрано и возвращено владелице. А та сказала, что лучшее вложение средств — в британских котов.

Зашел в Окружной суд, заглянул в собственный кабинет. Мысленно выругался — на столе пыль, полы не мыли несколько дней, корзинку для мусора не вытряхивали. Понятно, уборщики, в мое отсутствие, службу завалили! Типа — а чего тут мыть, если следователя все равно нет?

Навестил канцелярию, высказал канцеляристам все, что я думаю и о них, как ответственных за уборку, и за уборщиков, раскланялся с Лентовским, посетовал на злую судьбу, заставляющую следователей работать и отправился в полицейский участок, допрашивать незадачливого убийцу, прикидывая — не то его сразу выпустить и допросить уже в качестве свободного человека, или пусть еще немножко побудет в статусе арестанта? Формально-то он не арестован, а только задержан по подозрению, но он-то про то не знает.

Сегодня за дежурного был городовой Яскунов. Увидев меня, парень поспешно вскочил, вытянулся, поморщился и выругался сквозь зубы. Я поначалу не понял, что случилось, потом углядел, что у парня забинтована левая рука и при вставании тот ударился о стол.

— Что стряслось? — поинтересовался я, потом махнул городовому. — Да ты сиди, не подскакивай. Что с рукой?

— А… — с досадой махнул городовой здоровой рукой в сторону третьей камеры — самой дальней. — Вон, слышите, как эта сучка орет?

Я прислушался. И впрямь, оттуда доносились женские пьяные крики, мат. Кто это там? Кажется, я даже и знаю.

— Это не Манькина там изводится? — предположил я. А как по имени бабу звать — не помню.

— Она, стерва, — подтвердил Яскунов. — Всю ночь вместе со своим мужиком пила, а потом они драться начали. Не знаю — кто там у них прав, кто виноват, но младшенький прибежал — мол, батька мамку душит, а мамка батьку режет. Мы с Савушкиным и кинулись. А Глашка, сучка такая, муженьку своему успела ножом два раза в задницу пырнуть. Я начал оттаскивать, так и мне перепало.

— Доктор смотрел? — забеспокоился я. — Может, тебе в больницу сходить? Где у вас весь народ? Антон Евлампиевич куда пропал? Смотри — если что, я тут пока посижу.

— Да нет, ваше благородие, не надо, — замахал Яскунов здоровой рукой. — Руку мою господин Федышинский осмотрел, сказал, что кость не задета. Вот, Савушкину хуже — она ему бок пропорола, но тоже, вроде и ничего, не очень и глубоко. Перевязку сделали, дома поотлежится. А господин пристав к его высокоблагородию с докладом пошел. Скоро вернется, так он сам здесь и посидит, а я тоже дома денька два побуду. Рана-то не глубокая, но если рукой тряхнешь — болит.

Нет, Манькину надо сажать. Сколько можно ее жалеть? В Череповце и всех-то городовых восемь человек, а двоих вывела из строя пьяная баба.

[1] Здесь автор не совсем согласен с ГГ. Все-таки, двадцать лет в школе со спортивным уклоном проработал! Среди выпускниц есть парочка м. с. по кикбоксингу и карате.

Глава двадцатая

Потомок священнослужителей

Городовые подчиняются судебному следователю лишь во время расследования преступлений. А в части всего прочего вольны послать меня куда подальше, будь я даже сам Председатель суда. Но Яскунов, которого я все-таки выгнал домой, мне подчинился. Подозреваю, что он и сам этого хотел. Несмотря на некоторую браваду, у парня рука все-таки болела и он решил воспользоваться моментом. А если пристав докопается, есть на кого сослаться. А допрос я с него потом сниму, а в крайнем случае — так и сам пристав показания своего подчиненного запишет. И показания второго пострадавшего, Савушкина они тоже могут записать. Но это в случае, если господин исправник решит дать всему делу ход. Супруг Манькиной, как там его? не помню по имени, наверняка жаловаться на жену не станет. Подождет, пока Глашка его не зарежет, тогда мы уже дело автоматически раскроем. Определенно, если мы Манькину посадим, то не только накажем ее за причинение телесных повреждений сотрудникам полиции, но и мужа от смерти спасем.

Допросить, что ли, актера? Чего время-то зря тратить? Но нет, уж коли я подрядился быть дежурным в полицейском участке, так дождусь кого-нибудь из городовых или пристава. А пока изучу содержимое визитницы и почитаю блокнотик. Я же еще вчера собирался это сделать, но так и не собрался.

Предчувствие меня не обмануло. Полезной информации не извлек. Карточки были ее собственные, хотя я надеялся отыскать какую-нибудь улику… Ну, допустим, визитка графа Н. или князя В. с заломленным уголком. Кстати, что уголки-то означают? Типа — был с визитом, вас не застал? Или напротив — идите на фиг, я к вам не приеду? Читал, что во всем имелся свой смысл, а какой именно выяснить не удосужился, рассуждая так — понадобится, так и узнаю. Все, что я знаю о карточках, так это то, что мужчине нельзя оставлять свою карточку даме, если на ней указан его адрес. Дескать — такие карточки оставляют лишь дамам определенного типа, что те точно знали, куда приезжать.

Так что, верну я эту визитницу господину Эккерту.

В блокнотике записи, вроде «порт. — 3 ₽ 30 коп.», «парикмх. — 2 ₽», «Ник. — 40 ₽». Эти сокращения расшифровал без труда. А вот что может означать «под.кр.бел.» что обошелся покойной актрисе в 3 рубля? Крахмал беленый? А что такое под.? Вряд ли подсвечник или подрясник. Может, подагра? А «кр. и 'бел» какие-нибудь лекарства? Хрен его знает, но вряд ли это имеет отношение к смерти.

Ник. — стопудово брат Николай. Он, кстати, повторялся раз семь, на общую сумму 140 рублей. Можно выдвинуть версию, что Николай Эккерт убил сестру, чтобы не возвращать ей деньги, но это маловероятно. Сестра, как ни крути, ведущая артистка их труппы и убивать ее попросту невыгодно.

От нечего делать принялся напевать дурацкую песенку времен детского садика.

— И тогда наверняка,

Мы напьемся коньяка,

И кузнечик побежит сдавать бутылки.

Он напьется, упадет.

Все бутылки разобьет

И получит по зеленому затылку!

— Кхе-кхе, — услышал я.

Ох ты, увлекся, называется! А тут и его благородие господин пристав! Наверняка он мне сейчас выскажет неудовольствие. Смотрит с удивлением на то место, где положено сидеть дежурному полицейскому чину. А чина-то и нет! Вместо него сидит судейский чиновник. Непорядок!

— Антон Евлампиевич, добрый день! — поприветствовал я. — Вы уж простите, но я тут вмешался в ваши дела. Яскунова домой отправил, а сам решил немного городовым поработать. Не возражаете?

Ухтомский недовольно посмотрел на меня. Понимаю, кому понравится, что какой-то мальчишка вмешивается не в свое дело? Начальник оставил подчиненного в дежурной комнате, а судейский чиновник его домой отправил.

— Антон Евлампиевич, да все я понимаю. Нарушение субординации и все прочее. Право слово, не стал бы я в ваши дела лезть, если бы не крайние обстоятельства. Я на вашего городового посмотрел — краше в гроб кладут! (Вру, конечно, но что поделать?) Честное слово — больше так никогда не стану делать! Зато сами видите — в полицейском участке полный порядок. Хотите, я вам рапорт отдам? Правда, —признался я, — не знаю, в какой форме его приносить. Вроде того — во время вашего отсутствия происшествий не случилось? А Яскунову вы потом нагоняй дадите — дескать, с каких это пор следователи тобой командовать стали?

Ухтомский по-прежнему молчал, посматривая на меня с укоризной. И мне стало не по себе. Лучше бы он меня выругал.

— Антон Евлампиевич, ну хоть скажите что-нибудь? Можете меня даже обматерить. Я вам как-то говаривал — от вас я стерплю. Или, — придумал я вдруг, — хотите, к вам спиной повернусь, а вы мне пинка дадите?

Определенно, общение с Нюшкой до добра не доведет. Это же я у нее дуростям научился.

Ухтомский не отреагировал на мое предложение, а только вздохнул и покачал головой.

— Нет, Иван Александрович, лишний раз убеждаюсь, что в армии вы не служили, — грустно сказал пристав.

— Так мы с вами уже о том говорили, — удивился я. — Какая армия у сынка вице-губернатора? Да, — спохватился я, — а что я опять не то сделал?

— Так вы, ваше благородие, часового с поста сняли.

— Виноват, — еще раз повинился я. — Помню, что часовой лицо неприкосновенное, а снять его с поста может только разводящий или начальник караула.

— Ишь, знаете, — опять покачал головой Ухтомский, но на сей раз одобрительно. — Еще забыли упомянуть помощника начальника караула.

— А также, в случае гибели или тяжелого ранение, вышепомянытых лиц сменить часового может дежурный офицер подразделения, в присутствии командира роты, — бодренько затараторил я, излагая свои воспоминания «Устава гарнизонной и караульной служб» собственного времени и соединяя их со стилем нынешней эпохи. Уверен, что глобальной разницы не должно быть.

Кажется, получилось неважно, потому что пристав вздохнул еще более тяжко, давая понять, что попался бы я ему в строевом подразделении, он бы меня заставил выучить обязанности часового как Гимн Российской Федерации.

— Все-таки, Иван Александрович, раньше вы посерьезнее были, — заметил пристав. — Слышу недавно, Егорушкин поет: «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда медведь бежит за мной!» Спрашиваю — что за хрень, отвечает — это я у Ивана Александровича подслушал. Глупая песенка, а привязалась.

— Так и на самом деле песенка глупая, — согласился я, хотя и не мог вспомнить — когда я такому фельдфебеля научил?

— Это куда годится — мол, встану задом, а вы меня пните?

Про то, что встану задом, я ничего не говорил. Говорил — повернусь спиной. Преувеличивает господин коллежский секретарь.

— Если бы я знал, что вы меня пнете, так разве бы предложил? — невинно улыбнулся я. — А с часовым вашим так станем считать — ранен он на боевом посту, а его место занял штабной офицер? Пойдет?

— Ладно, пусть уж так, — смилостивился Ухтомский.

Все правильно. Если подыщешь подходящую базу для чего-то — уже хорошо.

— Артиста-то станете допрашивать? — поинтересовался пристав.

— Так я для этого и пришел. А как увидел Яскунова, так и про артиста забыл. Артист никуда не денется, а вот то, что городовой ранен — это плохо.

— Странный вы человек Иван Александрович, — хмыкнул Ухтомский. — Вы же птица высокого полета, не нам чета. Ваш предшественник на городовых смотрел, словно барин на мужиков.

— Антон Евлампиевич, вы уж меня простите, но вы сейчас глупость сказали, — покачал я головой. — Как мой предшественник смотрел — пусть на его совести останется. Вы же сами как-то сказали, что одно дело делаем. А Яскунов — он один из нас.

— Простите, если что не так, — крякнул Ухтомский.

— Прощу, — пообещал я. — Если вы тоже меня простите.

Антон Евлампиевич заулыбался, протянул мне руку. Ишь, уже прогресс.

Кажется, мир восстановлен. Если кто спросит — а отчего я прогибаюсь перед каким-то приставом, отвечу так — не ваше это песье дело. Ухтомского, пусть он и происходит из крепостных крестьян, и чином не вышел, я уважаю не меньше, нежели Лентовского, пусть мой начальник и штатский генерал, и человек неплохой. С детства безмерно уважал людей, сражавшихся за нашу страну. А уж на какой войне это было — какая разница?

— Так что с артистом-то? — напомнил мне Ухтомский. — Он ведь у нас уже сутки без всяких бумаг сидит, задержан под ваше слово. Надо ему или задержание оформлять, или отпускать. Или, если приказ напишете, в тюрьму переводить станем. Я у его высокоблагородия спросил, а тот сказал — артист, мол, за господином Чернавским.

— Так кто его в допросную камеру отведет, если городовых нет? — поинтересовался я, намекая, что приставу не пристало быть конвоиром, а еще караулить у допросной, как это положено по инструкции.

— Конечно, могу я сам его отконвоировать, вот только… — задумчиво изрек Ухтомский.

Конечно господин пристав может поработать и конвоиром, только кто в это время будет в приемной дежурить?

— А пожалуй, отпущу я его, — решил-таки я. — Пару вопросов прямо в камере задам, а потом пусть в гостиницу топает. В баню сходит, поест, как человек. А под протокол завтра допрошу. Да, у нас ведь Савушкин в гостинице сидел?

— Егорушкин там сидел. Савушкин должен был его сменить, но побежал Яскунову помогать, — грустно кивнул пристав. — А кого сейчас в «Англатер», в «Москву» то есть, посадить? Смирнова я в док собирался послать, Егорушкин у нас по городу, а Епифанова в дежурку бы посадить. Востряков с Емеличевым в Суду отправлены, там своего урядника нет, а драка была. Еще двое парней, но они в прошлые сутки дежурили. Я их планировал в тюрьму отправить — надо в суд арестанта привести. Получается, что и полиции в городе не осталось.

— Так уж верно не сбежит артист? А сбежит, так далеко не удерет, — пожал я плечами.

— Ни один не сбежит, — улыбнулся пристав. — Я ведь у них вчера паспорта забрал. Можно, конечно, и без паспорта уехать, только зачем?

Вот-вот… Чисто теоретически, «бродячие» артисты могут добраться из Череповца до Санкт-Петербурга, и у них нигде не потребуют паспорт. И до своих квартир доедут. Другое дело, что потом могут возникнуть проблемы — домовладелец при возвращении квартирантов потребует паспорта, потом явится питерский городовой, отведет в участок, а тамошний Мировой суд наложит штраф за нарушение паспортного режима, а тут еще мы телеграмму дадим, что они «беглые». В тюрьму, разумеется, актеров не посадят, вот только паспорта им теперь долго не увидеть, что автоматически означает поставить крест и на гастролях, и на путешествиях. Нет, пускаться в бега себе дороже.

Где-то читал или слышал, что в камеру нельзя входить с оружием. Мудрое правило, между прочем. Господин Василевский не производил впечатление человека, способного напасть на следователя и его обезоружить, но правила нужно чтить! Поэтому, прежде чем зайти в камеру к задержанному, я вытащил из кобуры свой «бульдог» и вручил его Ухтомскому.

Ждал, что пристав примется удивляться моей «потайной» сбруе, но вспомнил, что я уже показывал Антону Евлампиевичу кобуру «скрытого ношения».

Самолично открыв дверь камеры, вошел внутрь.

Василевский не спал, а попросту лежал на нарах, подняв глаза вверх.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовал я. — Надеюсь, я вас не очень потревожил?

Актер не ответил. Что это с ним?

Эх, чистые штаны надел. Рискуя наловить блох или испачкать последние оставшиеся брюки, присел рядом.

— Господин Василевский, а вы не желаете отправиться в гостиницу? — поинтересовался я.

— А зачем? — мрачно отозвался актер.

Хороший вопрос. Но то, что он мне ответил, уже неплохо. А я опасался, что артист вошел в полный ступор.

— Нет, если желаете, то можете сидеть тут и дальше, но мне вас тут держать нет резона, — ответил я. — К сожалению, в полицейском участке мало свободных камер и мне бы желательно ее занять кем-нибудь другим.

— Вы так говорите, словно я сам сюда напросился, — усмехнулся Василевский.

О, а в нем чувство юмора проснулось. Совсем превосходно.

— Слышал, что настоящий актер, покинув сцену, должен выйти из образа, — сказал я. — Но я-то не режиссер, а судебный следователь, поэтому предлагаю вам поиграть немножечко в роль Карандышева — а что бы случилось с героем после смерти Ларисы?

Василевский приподнялся на локте и посмотрел на меня.

— Кстати, а что бы с ним случилось?

— Я не судья, могу лишь предположить, что с хорошим адвокатом, с присяжными, настроенными более-менее благожелательно, Карандышев получил бы… лет пять, не больше.

— Почему? — вскинулся актер. — Лариса же заявляет при свидетелях, что она сама застрелилась?

— Ну и что? — хмыкнул я. — У меня, как у следователя, сразу возникнут вопросы: откуда взялся у девушки пистолет? Кто его видел раньше? Отчего пистолет оказался на столике? Лариса застрелилась и положила оружие? Несерьезно. А вас — то есть, Карандышева, видели именно с пистолетом, в расстроенных чувствах. Это подтвердит и бывший актер Робинзон, и Кнуров. Опять-таки — все слышали выстрел, но явились уже тогда, когда Огудалова умирала. И рядом с ней был жених. Не помню, как его по имени-отчеству?

— Юлий Капитонович, — подсказал Василевский.

— Спасибо. Да, а вас как величать?

— Сергей Константинович.

— Так вот, Сергей Константинович (отчего не Константин Сергеевич?), слова девушки о том, что она сама себя убила, я посчитаю как желание выгородить своего жениха. Будь там записка, не было бы свидетелей, можно еще подумать. А так — преднамеренное убийство. И прокурор эту версию поддержит. И присяжные согласятся. А что сам Юлий Капитонович на допросе скажет? Уверен, что Карандышев даст признательные показания. Возможно, попытается юлить, но парочка вопросов — и он поплыл. Вы сами-то что бы сказали на вопрос следователя — убийство или самоубийство?

— Вы меня спрашиваете о театральном убийстве или о смерти Марии? — спросил Сергей Константинович, попытавшись скривить губы в улыбке.

— А вы умный человек, — похвалил я актера. — Зачем мне заниматься вымышленными историями? Разумеется, меня интересует — знали ли вы, что в револьвере боевые патроны?

— И вы хотели меня подловить? Используете полицейские штучки-дрючки?

— Интересно, откуда у вас сведения о полицейских методах? — полюбопытствовал я. — Бывали под следствием?

— Сам не бывал, — смутился Василевский. — Но сведущие люди рассказывали.

— Вот как? Среди ваших друзей есть те, кто не в ладах с законом?

Василевский молчал.

— Нет уж, договаривайте, — попросил я, напустив металл в голос. — Я ведь начну думать о вас невесть что, делать выводы.

— Н-ну, они не совсем друзья… Сокурсники. — промямлил Василевский.

— Вы заканчивали университет? — заинтересовался я. Надеюсь, учился не на физмате?

— Собственно, я учился не в университете, — еще больше смутился Василевский. — Учился в духовной академии. Но был из нее исключен за леность и праздность. А еще, — посмотрел на меня с некоторым вызовом актер, — за вольнодумство и атеизм.

Хм… А ведь я и сам мог бы догадаться, где мог учиться человек с фамилией Василевский. А атеист? Встречал я пару раз атеистов, штудирующих гороскопы, да еще и сверявших с ними свои планы на будущее…

— И что натворили ваши сокурсники?

— Всего-то подожгли кабинет отца ректора.

— Ну да, ну да… — пробормотал я. — Детская шалость. И ваших друзей допрашивали в полиции?

— Именно так, — кивнул Василевский. — Полиция думала, что имеется политическая подоплека. Но это была всего лишь глупость.

— В моих вопросах политической подоплеки нет. Поэтому, я задаю конкретный вопрос — когда вы стреляли в свою сценическую партнершу, вам было известно, что оружие заряжено?

— Нет, — покачал головой Василевский. — Я увидел этот пистолет впервые, когда мне его показал Эккерт, дескать, деревянный пропал, возьмешь этот. Он сказал — не нажимай на спусковой крючок. Мол — оружие не заряжено, но лучше подстраховаться.

Не стал поправлять, что это не пистолет, а револьвер. Судя по всему, человек не слишком-то разбирается в оружие. А слова о том, что Эккерт просил не нажимать на спусковой крючок, вычеркнули брата погибшей из списка подозреваемых.

— Вы его трогали до начала действия?

— Нет. А зачем? Он лежал на столе у входа. Я должен был взять пистолет в последнем действии. В последнем действии я его и взял. Увлекся и нажал-таки на спусковой крючок. В том, бутафорском, я как раз нажимаю на крючок так, чтобы зрители видели мою ярость.

Условный рефлекс. Что ж, вполне себе правдоподобно. Человек настолько привык к прежнему оружию, что на автомате нажал на крючок.

Пока мне придраться не к чему. Похоже, что актер не врет. Можно вычеркнуть его из списка подозреваемых. А вот что он расскажет как свидетель?

— Вы сказали, что оружие лежало на столике. Не обратили внимание — кто-нибудь брал револьвер в руки?

Подследственный опустил ноги и тоже уселся на нары рядом со мной. Посмотреть со стороны — так два задушевных друга болтают, а не убийца, пусть и невольный, со своим следователем.

— Кажется, никто не брал. Вот, разве только Мария Львовна брала пистолет в руки. Она даже прицеливалась в меня. Сказала, что такого Карандышева, она бы сама убила. Мол — в пьесе Островского Карандышевпросто тряпка, а я тряпка вдвойне.

— Странно, — удивился я. — Я видел вашу игру, видел иные спектакли. Ваш Карандышев как раз и отличается тем, что он не рохля, не тряпка, а жесткий человек, маскирующийся под неудачника. И он прекрасно знает, что ему нужно. Подумалось даже… — Я мысленно улыбнулся, вспомнив Карандышева из землеустроительного отдела, который сдает в аренду прелести собственной жены. — Так вот, подумалось, что этот Карандышев станет использовать Ларису в своих целях. Вы очень талантливый актер, господин Василевский.

— Вот! — подскочил Василевский. — Вы все правильно поняли! Мой Карандышев — такой же карьерист и мерзавец, как все чиновники, как все эти скоробогатеи. Он жаждет обратить свою красавицу-жену в капитал, в связи, чины.

В иное время я бы поболтал с талантливым актером, послушал бы его мнение о характере главного героя. Но не сейчас.

— Мария Львовна вам откровенно хамила. Как вы думаете — зачем? Только, попробуйте без изречений, типа «De mortuis aut bene, aut nihil», — попросил я. — Вы же должны знать, что это неполная цитата.

— Да, я знаю, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Так вот, Мария Львовна мне не хамила. Она меня старалась завести, настроить на нужный лад. К слову — она находила какие-то гнусные слова, чтобы настроить и Нину, которая играла ее мать. Нина — милейший человек, но она становилась бесчувственной женщиной, стремящейся выпихнуть дочку замуж. И не о будущем дочери она печется, а о себе! А сама Мария Львовна словно бы подпитывалась нашими отрицательными эманациями, пыталась на время спектакля стать бесприданницей — девицей на выданье, мечтательной и верящей в любовь.

— У нее получилось, — кивнул я. — Несчастная невинная девушка, столкнувшаяся с предательством и жестокостью ого, кого она любила, и всех остальных. А какой она на самом деле была? Мне сказали, что она была очень верующей?

— Никогда не интересовался, — пренебрежительно пожал плечами потомок священнослужителей и атеист. — Верит ли человек — это его дело. Мне, лично, подпорки не нужны.

— Значит, сказать ничего не сможете, — констатировал я, пропуская мимо ушей явный вызов. Артист прав — верить или не верить, личное дело человека. Себя я считаю верующим, пусть из меня и неважный христианин. А вступать в дебаты — какой смысл?

Василевский наморщил лоб, и вдруг вспомнил:

— Разве что — Мария Львовна как-то сказала, что Лариса поступила очень мудро, заставив Карандышева себя убить. Если бы она покончила с собой, то взяла бы на душу страшный грех. А теперь грех останется на несостоявшемся женихе. Глупость, разумеется, но что взять с зашоренного человека, тем более, если это женщина?

Глава двадцать первая

Недворцовые тайны

Василевского я отпустил, но настрого предупредил, что он, покамест, под домашним арестом и город покидать не имеет право. И протокол допроса еще потребуется подписать, но это позже.

Актер, разумеется, и так бы никуда не делся без паспорта, но лучше еще разочек о том напомнить. Выпроводив узника, подошел к Ухтомскому, печально сидевшему за столом. Понятное дело, приставу не улыбалось торчать здесь в одиночестве. А время-то уже к вечеру, а городового, что должен подойти, до сих пор нет.

— Антон Евлампиевич, составить вам компанию? — поинтересовался я. Вытащив часы, глянул на циферблат. — Мне до конца рабочего дня еще полчаса осталось, могу вместе с вами немного поскучать. В суд возвращаться уже смысла нет, а домой идти неудобно. А так, вроде бы и при деле.

— Вот ведь, все не могу привыкнуть — как вы странно выражаетесь,

— А что я не так сказал? — удивился я.

— До конца рабочего дня… Никогда такого не слышал.

Я тоже такого выражения здесь не слышал, хотя выражение «рабочий день» уже появилось. Но это детали. Поэтому, только глубокомысленно повел плечами и сделал умное лицо.

— Да, забыл вам сказать, — спохватился Ухтомский. — Я, когда от его высокоблагородия исправника шел, кухарку вашу встретил. Спросила — не увижу ли я Ивана Александровича? Мол, коли увижу, передать ему, что она немножечко задержится. Но чтобы его благородие не сомневался, ужин она приготовила, все в печке, она все быстренько сделает и накормит. И, чтобы ваше благородие яичницу на ужин не жарил.

Ухтомский произнес про мое благородие и про яичницу с ехидцей в голосе. А ведь для старого служаки ехидность-то не слишком-то характерна. А яичницу я вчера ел, пусть Анька не волнуется, пока не хочется. Впрочем, если кухарка задержится, то можно и яичницу сотворить. Не в печку же моему благородию лезть, заслонку отодвигать? Но я после ужина собирался к Аленке. Не зря же горничная вчера заходила. Но насчет ужина уговора не было, так что, лучше поужинать дома, а только потом идти в гости.

— Интересно, куда эта коза копыта навострила? — подумал я вслух.

— А ваша коза, как вы ее назвали, к госпоже Десятовой отправилась, — хмыкнул пристав. — Только, не соизволила доложить, зачем. Ну, сами потом спросите.

— Нет, не коза, — вздохнул я. — Козы, они себя поприличней ведут. По крайней мере, не учат своих хозяев, что им есть.

И чего это Аньку к Десятовой понесло? Этак, научит мою невесту чему-нибудь.

Антон Евлампиевич, слушая мои сетования, только ухмылялся.

— Я Нюшку еще во-от такусенькой помню, — сказал пристав, показав ладонями размеры Нюшки — сантиметров в двадцать. Подумав, развел ладони пошире.

— С младенчества, что ли? — усмехнулся я. Интересно, а во младенчестве, когда девчонка сидела на горшке, она не пыталась командовать? Наверняка пыталась! Вспомнив, что Антон Евлампиевич как-то назвал Игната Сизнева своим приятелем, спросил: — Вы, кажется, хороший знакомый Нюшкиного отца?

— Так я не просто знакомый, — многозначительно сообщил пристав, — можно сказать, что я их сосватал. Вернее, — поправился Ухтомский, — сватать-то я их не сватал, но они у меня в доме познакомились, когда Евдокия покойная, у нас с Дарьей жила.

— Нюшкина матушка жила в вашем доме? — удивился я. — А вы не хвастали.

— А что тут хвастать-то? — хмыкнул пристав. — Да и жила она у меня не здесь, не в Череповце, а в Аннине, где я урядником был.

— А в Аннине урядник есть? — попытался я вспомнить — где же такое Аннино? Кажется, это в нашем уезде, но урядника там нет, иначе бы я знал.

— Теперь-то уже нет, а раньше был. Должность урезали, решили, что урядников в уезде и так много. Не помню, я говорил, что после армейской службы вначале в урядниках походил, а уж потом меня в Череповец перевели, на должность пристава определили?

Что-то такое мне Ухтомский говорил в самом начале нашего знакомства, поэтому я кивнул.

— Село Аннино у двух владельцев было — у княгини Анны Голицыной, и у князя Ухтомского. Тем, кто у Голицыной, фамилию Голицыных давали, а нашу часть села Ухтомскими называли. Но фамилия только тем нужна, кого на службу брали или паспорт выписывали. А если в селе жить — так и без фамилии хорошо. Я же еще рекрутом службу начинал, а вернулся после Реформы. Отец с матерью еще живы были, в свое село и приехал. Вот я и говорю — какой из меня землепашец после двадцати лет службы? Но я уже и женат был, и дочь имелась — шесть годиков моей Дашке было. В том смысле, что дочери. Я их так и зову — Дашка-старшая и Дашка младшая. Я бы и в приставы-то не пошел, к чему мне это? Но, подумали мы с супругой — все-таки, классный чин дадут, тогда и для дочери жениха повиднее можно найти. Дашка-то старшая, сама из унтер-офицерских дочек, зачем нам крестьянин в зятья нужен? К тому же — начальство предупредило, что должность урядника урезают, так что, в любом случае меня куда-то переведут. Скорее всего — в село Воскресенское, а туда ехать не хотелось. Уж если переезжать, так в город. В Череповец переехали, а как Дашка-младшая выросла, так чиновник из казначейства ее замуж позвал. Постарше ее лет на пять, но это и неплохо. Двое детишек уже, внуков моих. Жаль только, — вздохнул пристав, — что перевели его далеко, аж в Таганрог. В портовой таможне служит. В прошлом году коллежского секретаря получил, а ведь ему еще и тридцати лет нету.

Надеюсь, это не упрек в том, что некоторые, вроде меня, титулярными советниками становятся в двадцать лет? Но стать коллежским секретарем до тридцати — очень неплохо.

— Наверняка зять сослуживцам про жену говорит — мол, а девичья фамилия у нее — Ухтомская, — усмехнулся я.

Ухтомский, потомок крепостных, лишь усмехнулся.

— Да, я же про Евдокию — Нюшкину мать хотел рассказать, — спохватился пристав, хотя я с удовольствием бы послушал рассказ о жизни старого служаки. — Только, — строго посмотрел на меня Ухтомский, — очень вас попрошу никому эту историю не рассказывать.

— Клясться не стану, не в моих это правилах, но, если вы просите, будьте уверены — никому не скажу, — пообещал я[1].

— Евдокия-то сама из Аннина, — продолжил пристав. — Вроде, мы даже и по своим, но точно не знаю, там у нас все друг другу родственники да свойственники. Я еще только-только урядником стал, дом отстроил — родительский-то почти завалился, а мне Селиван — сосед мой, предлагает — мол, девка у него, не возьму ли ее в услужение? А мне, вроде бы, прислуга и не нужна — дочке уже шесть лет, нянчиться с ней не надо, дома жена все уберет-наварит, даже огорода пока своего нет. А сосед чуть не в слезы — возьми, хоть за харчи. Дескать — семь девок, кормить нечем, хотя бы одну пристроить, чтобы сыта была. Хлебушек у нас худо родится, с Рождества начинают мякину да кору в муку добавлять. Я ж сам, досыта есть начал, когда в рекруты попал. А Селивана я с детства знаю. Мальчонками и коров вместе пасли, на рыбалку бегали. Но я-то в солдаты ушел, а он остался. С Дашками посоветовался, а они у меня обе жалостливые — говорят, батька, давай возьмем. Старшей хоть будет с кем поговорить, а младшей и поиграть есть с кем. Они же у меня нездешние, никого не знают. А если за харчи — так миску щей да кусок хлеба девке найдем, не велико дело. Ну вот, взял я Евдокию. За харчи, да еще рубль в месяц жалованье положил. С Дашкой-младшей она не шибко играла — все-таки, шестнадцать и шесть лет — разница большая, а с супругой моей поладила. И по дому все помогала, и огород потихоньку стала разбивать. И даже, — хохотнул пристав, — советы нам начала давать. Как лучше и у кого купить, как огород разбивать, что и где садить…

— О! — радостно завопил я. Пожав руку приставу, сказал: — Теперь представляете, каково мне с Нюшкой?

— Еще бы, — усмехнулся пристав. — В мамку девка пошла. Но мамка, скажу, чуток поспокойнее была. У этой-то шило в заднице. А мать-то ее смирная девка была, работящая. А еще — чистюля! Евдоха — мы ее так прозвали, попросила, чтобы я ей ткацкий стан купил. Мол — стан можно за три рубля купить, но она договорится, отдадут за два. В счет жалованья! Дескать — ткать она умеет, а еще может узорные половики ткать. Если их продавать — можно какую-никакую копеечку заработать. А стан ткацкий у моей матушки был, сама-то она уже не ткала, глаза не те, я его к нам приволок. Половички, конечно, сам я продавать не собирался, но коли девка хочет, так пусть себе ткет. И ей хорошо, и нам польза. Дашка-старшая говорила — мол, ревет девка по ночам, но утром спрашиваю — молчит. Думаю, пусть хоть ткет, все развлечение девке.

— Да, если она такая деловитая, так отчего отцу с матерью не советовала, как жить? — поинтересовался я. — С такой умной дочкой этот сосед… Селиван? — должен бы в богачах ходить? Тот же стан поставить?

— Может, если бы он дочку слушался, так и ходил бы. А у Селивана лошади не было, а семь девок вырастить — тяжело. И замуж их отдавать тяжело, приданого-то нет. Может, Евдоха и давала советы батьке с мамкой, да кто же ее слушать-то станет? Оплеуху отвесят, вот и все. Да и два рубля для Селивана большие деньги. А стан купить — так его и приткнуть-то некуда, тесно у них.

Я покивал. Тоже верно. Родители не часто прислушиваются к советам детей. Хотя, бывают и исключения. Вон, нынешний товарищ министра прислушался к сыну, так и создает теперь криминалистическую лабораторию. Но Александр Иванович Чернавский исключение, да и сын у него умница.

Ухтомский, между тем, продолжил:

— Прожила у нас Евдоха с месяц, а Дарья-старшая мне говорит — Антоша, а ведь девка-то в положении! Я, поначалу и не понял — в каком положении? Потом дошло. Говорю — так брюха-то нет? А Дашка мне — так и другие признаки есть… Я за голову схватился — чего это Селиван мне свинью подложил? Мы Дашку-младшую спать уложили и принялись девку пытать. Мол — так оно или нет? Если в положении, так от кого? Я же урядник как-никак, сразу за шкворень возьму и жениться заставлю! А нет — так шкуру спущу, мне недолго. А родители знают? А Евдоха-то и призналась — мол, в положении, но от кого — не скажу. Дескать — не наш он, не деревенский, искать не стоит. А родители не знают. Сама-то не сразу не поняла, что в положении. Мол — прогоните, так и ладно. К родителям не пойдет, там и без нее ртов много, в город уйдет.

— М-да… — протянул я. — А самое поганое, что когда животик у Евдокии появится, так на вас могли бы подумать.

— Вот-вот… — невесело улыбнулся пристав. — Даже по срокам почти совпало. Ну, кто бы стал с точностью до месяца высчитывать? Решили бы — к уряднику девка в работницы пошла, тот ее обрюхатил.

— И как из положения вышли? — спросил я. — В том смысле, что не из положения, а из ситуации?

— А оно само собой разрешилось. По уму — надо было девку за косу брать, да к отцу тащить, чтобы родители вразумляли. Я-то бы так и сделал, но Дарья моя уговорила. Мол — пусть девка у нас живет. А там — как бог даст. Умный на тебя не подумает, а дураку ничего не объяснить. Через неделю к нам из города приказчики от купца Высотского приехали, за поковками. Купец наш железо мужикам дает, а кузнецы уже отковывают по его заказу. А среди приказчиков Игнат был. Тогда еще молодой совсем. Купец его только-только на службу взял.

— Разве мужики не сами купцу поковки возят? — перебил я пристава. — Отец у Нюшки на складе сидит, железо принимает.

— Так все по-разному, — пояснил пристав. — Есть мужики, которым от купца железо везут, а есть и те, кто сами железо у оптовиков покупает, а потом уже ковку продают. Крестьяне смотрят — как выгоднее.

— Ясно, — кивнул я, хотя мне и не было слишком ясно. Не сильно я разбираюсь в здешней экономике. Но, наверное, мужикам виднее.

— Мужики наши с приказчиками поскандалили, в цене не сошлись — мол, не так уговаривались, драка вышла. Я, конечно, прибежал, драку разнял. Игнат-то, среди приказчиков самый молодой был, ему больше всех и попало. Завел его к себе во двор, чтобы умылся, Евдохе велел воды принести. А тут, как парень ее увидел — так и все. Сватов, говорит, к родителям зашлю, а свадьбу — хоть завтра сыграем. Евдокия-то вроде, поначалу не шибко и замуж за него хотела, но призадумалась. Куда ей с пузом-то? А тут и парень неплохой. Но я ей строго-настрого наказал — всю правду сразу скажи, до свадьбы. Иной раз так бывает, что замуж выйдет девка, а потом мужу говорит — мол, тяжелая она, да еще и не от него! После венчания уже и не выгонишь, но станет муж потом всю жизнь попрекать. А это — хуже некуда.

— А может, не стоило говорить? — посмотрел я на пристава. — Пусть бы Игнат считал, что ребенок от него. Чай, не он один чужого ребенка растит.

Антон Евлампиевич крякнул, как-то по новому посмотрел на меня.

— А я-то думал, что вы у нас слишком правильный, — покачал головой пристав.

— Ну, какой из меня правильник? — усмехнулся я. — Подумал, что здесь-то как раз правда и не нужна. Считал бы девчонку своей, кому хуже?

— Так-то оно так, — не стал спорить Ухтомский. — Но свадьбу-то не завтра сыграли, время надо. И с батюшкой договориться, и свадебный стол накрыть. Недели две, а то месяц. Пока то, да се, живот-то у Евдохи заметен бы стал. А не заметен, так после свадьбы бы обнаружился. Игнат бы сразу спросил — откуда взялся? А так, девка обо всем Игнату призналась, а тот затылок почесал и сказал — ладно, возьму с приплодом, только ты сама никому не говори, что ребенок не от меня. А так, вроде бы до свадьбы в Аннино ездил, все закрутилось. Батюшке на исповеди бы рассказали, а люди бы думали — ну, грех, конечно, но все бывает.

— Получилось?

— Так вроде, в глаза Игнату никто не колол, Нюшку в деревне законной дочкой считают, а что еще? Игнат девку любит, да и Нюшка его отцом считает.

Хотел, было, спросить Ухтомского — а на хрена он мне-то об этом рассказал, но пристав опередил:

— Как Игнат с Евдохой женились, я пару раз в город наведывался, глянуть — как там у девки дела? Понимаю, что им не шибко-то меня видеть хотелось, как-никак, напоминание, но у меня на душе неспокойно — как-там Евдоха? Года два прошло, может три — уже и не помню, Селиван прибежал, дышит шумно — дескать, барин чужой приехал, дочку ищет. Мол, что делать-то? Спрашиваю — а зачем барин девку ищет? Плечами пожимает — мол, повидать хочет. Я ему говорю — барина гони в шею, а если самому страшно, так я приду, пособлю. Нечего барам про чужих жен спрашивать. А Селиван трусоват, да и барин-то — племянник прежней хозяйки, а Селиван у нее в крепостных был. Это я от бар поотвык, по мне только воинское начальство слушать надо. Пришлось пойти, на барина глянуть. Разъяснить ему, что если какая любовь у него и была, то вся вышла. У девки теперь новая жизнь, лучше ее не тревожить. Да и не верю я в такую любовь. Поиграл с девкой, да бросил. А тут, ишь, вспомнил. Барин покивал, повздыхал, да и уехал восвояси.

— Значит, Нюшкин отец какой-то барин, — констатировал я и спросил: — А Нюшка-то о том знает?

— Игнат дурак, язык — словно помело, — поморщился Ухтомский. — Трезвый — умница, молчун, а как выпьет, начинает язык распускать. Евдоху он очень любил, и в Нюшке души не чает, а как выпьет, жалеет — мол, сиротка ты, батьку родного не знала, а мамка померла. Ладно, что Игнат пьет очень редко — раз в два месяца, да и в запой не уходит, а иначе бы купец его давно рассчитал.

Ясно. В общем-то, понял я, зачем Ухтомский мне все рассказал. История с происхождением Нюшки все равно всплывет. Получается, моя кухарка может оказаться княжеских кровей? Но, если уж совсем честно, так мне без разницы, кто является ее отцом. Игнат, даже и предпочтительнее. Человек работящий, который дочку любит. А тот хлыщ, что совратил девушку и оставил ее одну, симпатий не вызывал. А князь он, нет ли, то все равно сволочь.

[1] Надеюсь, читатели тоже болтать не станут.

Глава двадцать вторая

Опознание

Я уже решил отправляться восвояси, как в полицейский участок явился канцелярист Илья Волков — вьюноша, лет восемнадцати-девятнадцати, которого Абрютин взял вместо «оборотня», приходившегося родным братом хозяйки гостиницы.

Илья происходил из многочисленного рода купцов Волковых, но в отличие от прочих родичей, не хотел заниматься предпринимательством. Закончил вологодскую гимназию, а теперь рассчитывает получить чин коллежского регистратора и стать во главе канцелярии уездного исправника. У меня, испорченного детективными сериалами о «лихих девяностых», закрадывалась нехорошая мыслишка — не есть ли Илья «казачок», засланный в канцелярию родственниками? Иметь вблизи главного начальника уезда своего человека — неплохое подспорье для купцов. Но, думаю, что Абрютин не глупей меня, а и в девятнадцатом веке такого еще не практиковалось. Правда, вспоминался брат хозяйки гостиницы, «крышевавший» сестренку, но тот нынче в тюрьме.

Канцелярист был мрачен.

— Илья, а тебя каким ветром надуло? — удивленно спросил Ухтомский. Чувствовалось, что работники канцелярии нечасто бывают «в поле».

— Василий Яковлевич меня прислал, вам в помощь, — объяснил юноша.

— Не Василий Яковлевич, а его высокоблагородие, — поправил пристав канцеляриста. — Ты его в разговоре по имени-отчеству можешь называть, а при посторонних только по должности. Или — господин исправник. Усвоил?

— Угу.

— Да не угу, а так точно, — начал сердиться Ухтомский — военная косточка. — Ты мне тут доугукаешь, попрошу у его высокоблагородия, чтобы он тебя мне на недельку отдал. Выбью из тебя кислую шерсть. А самовар кипятить отправлю кого-нибудь из городовых.

— Виноват, ваше благородие, — вытянулся в струнку канцелярист.

Ишь, а ведь побаивается. А что, Абрютин и на самом деле отдаст Илью на воспитание к приставу? А кто тогда нам чай заваривать станет? С другой стороны, с точки зрения дисциплины, бывшему гимназисту полезно побывать в шкуре простого городового.

У англичан, если не ошибаюсь, будущий полицейский обязан два года отработать патрульным, а уж потом его поставят на соответствующую должность. И роли не играет ни его образование, ни происхождение.

— Иван Александрович, — обратился ко мне Волков. — Хотел вам сказать, доложить, то есть, что я по приказу Василия… его высокоблагородия по лавкам прошелся, про пули калибра четыре и два расспрашивал.

— Пули? — наморщил лоб Ухтомский. — А что за пули такие — четыре-два?

Между прочем, господин пристав не поправил канцеляриста, когда тот обратился ко мне по имени и отчеству, а не по чину.

— Наверное, молодой человек хотел сказать — патроны, — улыбнулся я, сам часто путающий понятие — патроны и пули. — И что там с расспросами?

— Приказчик Тугулукова сказал, что было такое, покупала патроны барынька, аккурат два дня назад, как театр приехал, — сообщил Волков. — Именно такого калибра, что для «Смит-Вессона».

— Барынька? — переспросил я.

Неужели Нина Порфирьевна Тенина, то есть, Затыкина? А я ведь вычеркнул ее из списка подозреваемых. Неужели в театральной среде зависть настолько великая движущая сила?

— Совершенно верно, — обрадовался Илья.

— Не совершенно верно, а так точно, — слегка повысил голос пристав. Вздохнув, пояснил: — Волков, ну, когда же ты прописные истины-то поймешь? В полиции служишь, а это почти военная организация. И говорить надо так, чтобы обыватель уважение к нам испытывал. Не мямлить, словно сопли жуешь, а говорить четко и внятно, как положено. А иначе всю жизнь самовары будешь начальству ставить.

Я с некоторым неудовольствием посмотрел на Ухтомского — ну вот, нашел время проводить воспитательные беседы! Но делать замечания старику не стал — не положено. Дождавшись паузы, спросил:

— Илья, а что за барынька? Как выглядит? Во что одета? Возраст, приметы какие-нибудь?

— Так просто — барынька, — вытаращил глаза канцелярист. — Я, как узнал, так и пошел себе. А надо было приметы вызнавать?

— Твою мать! — выругался я. Посмотрев на Ухтомского, сказал: — Пожалуй, сам попрошу господина исправника отдать вам Волкова. Проведете с ним курс молодого бойца. А чай ему пусть Савушкин заваривает, как оклемается. Барынька-сударынька…

— Вот это правильно, — улыбнулся пристав. Повернувшись к Волкову, проникновенно сказал:

— Илья, Череповец наш — город небольшой, но все-таки, не деревня в десять дворов. Допустим, барыньками можно назвать не всех, но сотни две наберется. Ладно, выбросим совсем молодых и слишком старых, но все равно, двадцать, не меньше. И не барыня могла быть, а горничная, которую хозяин за патронами послал. Ежели хозяйка свою одежду отдаст донашивать, так и прислуга за барыню сойдет.

— Ну, если барынька, так барынька и есть, — пожал плечами Волков.

— А ты ее по каким приметам искать станешь? — хмуро спросил Ухтомский.

— Я? — обомлел канцелярист. Однако, быстро нашелся: — А мне его высокоблагородие только с приказчиками приказывал поговорить, вот и все.

Ухтомский вздохнул, показав мне глазами — понаберут всяких образованных, а толку-то от таких? Ну, оперативное искусство и опыт сами по себе не возникает, всему следует учиться. Ничего, парнишка молодой, сбегает в лавку, не переломится.

— Значит, господин Волков, — решил я. — Идешь в лавку, берешь приказчика, и ведешь его в гостиницу «Москва».

— Так у него же лавка? — не понял Волков. — Тугулуков заставляет приказчиков до девяти вечера двери открытыми держать. Покупатели порой допоздна идут. Там же у него не только оружие и патроны, но и рыболовные снасти продаются.

Я только отмахнулся. Обойдутся клиенты, если часа на два пораньше лавку закроют. И вообще, заставлять людей работать допоздна — эксплуатация.

— Лавку пусть закрывает. Объявление на дверях повесит — закрыто по техническим причинам. Еще скажешь — в гостинице вести себя смирно, не орать, пальцами не тыкать.

— А в гостиницу-то зачем?

— Чтобы ты спросил, — не выдержал я.

Нет, чай парень заваривает хорошо, но отчего он такой дурной? И как таких в гимназиях учат, да еще и аттестат выдают? Впрочем, канцелярист из него выйдет, а для этого много ума не нужно. Вот, только, выше губернского секретаря — а это для начальника канцелярии исправника потолок, он не прыгнет. Разве что Станислава третьей степени получит, но с таким отношением к делу сомнительно.

Зато я успокоился. Не засланный это казачок, а попросту купцы Волковы осознали, что в семейном бизнесе от парня прока маловато будет, поэтому и спихнули в полицию.

Волков ушел за приказчиком, а я отправился в Москву. В смысле — в «Москву».

Госпожа Добрякова, как всегда, стояла за стойкой, словно она здесь жила.

— Иван Александрович, добрый вечер, — расплылась в улыбке хозяйка. Слегка снизив голос, спросила: — Вы по служебной надобности или по личному делу?

— По служебному, — отозвался я, обозначив приветствие прикосновением к козырьку фуражки.

— Жаль… — вздохнула Анастасия Тихоновна. — Я бы вам нумер самый лучший сдала, даже бесплатно.

— С чего это вдруг? — удивился я.

— Супруг мой, в прошлый раз, глупостей наговорил, а я вас очень уважаю. — сообщила хозяйка. — Не хочется выглядеть неблагодарной в ваших глазах.

Отвечать не стал. Понятно, что предложение провокационное. Но топать ногами и кричать, что я не такой, как все прочие, тоже не стану. Да и с каких рыжиков стану оправдываться и что-то доказывать? Поэтому, предложение проигнорировал, а приступил к делу.

— Анастасия Тихоновна, у меня к вам просьба, — обратился я к хозяйке. — Вы не могли бы под благовидным предлогом вызвать в коридор вашу постоялицу? Актрису, звать Нина…

Отчество госпожи Тениной и ее настоящая фамилия отчего-то вылетели из головы, но Добрякова сама пришла на помощь:

— Нина Порфирьевна Затыкина.

— Да, именно так, — кивнул я. — Будьте любезны, подзовите ее сюда, к стойке, по какому-нибудь делу. А я, вроде бы, не при делах.

— Как вам угодно, — поклонилась хозяйка. — Только, вы за ключами присматривайте. Надо бы еще одного коридорного нанять, но не на что.

— Обязательно, — почти серьезно пообещал я. — Возникнет надобность — я и постояльца приму, и место ему выделю.

— Главное, чтобы вы постояльцев не распугали, — хмыкнула хозяйка, отправляясь за актрисой.

От нечего делать я принялся рассматривать картинки, нарисованные художником Прибыловым — сцены из сельской жизни. Крестьяночки, в праздничных сарафанах жнущие хлеб и косящие траву, крестьяне в нарядных армяках везущие подводы с мешками, пашущие пашню. Даже лошади выглядели не так, как наши северные тощие коняшки, а как арабские скакуны, по чистой случайности впряженные в телегу. В общем, красотень! Кажется, в прошлый раз тут было намалевано нечто иное? Ну да, свежей краской до сих пор пахнет. Когда же парень все успел переделать? Прав Чижаков. Из парня получится первоклассный театральный художник.

А тут как раз явились и хозяйка с постоялицей. Анастасия Тихоновна что-то вещала о постельном белье, которое следует поменять, а заодно и о картинах, украшающих стены. Мол — хотела узнать женское мнение, потому что мужчины в искусстве ничего не понимают. Я, где-то, был с этим согласен, потому что всегда исходил не из правильности наложения цветов, не из теней, что отбрасывают деревья в полдень, а по принципу — нравится или не нравится. Нина Порфирьевна с некоторым испугом посмотрела на меня, но я только улыбнулся, делая вид, что совершенно не при делах. Так, погулять зашел.

С шумом раскрылась дверь и в гостиницу заявился канцелярист Илья вместе с приказчиком из лавки Тугулукова. Я этого парня — вернее, уже мужчины, знал лишь в лицо, потому что имя мне совершенно не нужно. Зато он меня сразу признал.

— Здравие вам, господин следователь, — сорвал с себя шапку приказчик, одновременно складываясь в поклоне.

Отвечать на приветствие я не стал, а просто подошел и спросил:

— Которая барынька?

— Нет тут ее, — замотал головой приказчик. — Тихоновну я знаю, а другая не наша. Но та, что патроны брала, помоложе будет. И в шубку одета.

Что ж, вычеркиваем Тенину из списка подозреваемых во второй раз. И кого же приказчик видел? В шубку одета… А наши барыньки уже на пальто перешли. Март, пусть и зимний в наших краях месяц, но шубы уже снимают.

— Спасибо, — поблагодарил я приказчика за помощь, а потом, взяв под локоток, повлек его к выходу. Уже выйдя на улицу, спросил: — Нервы у вас крепкие?

— Нервы?

— Значит, крепкие, — решил я. Кивнув канцеляристу, сказал: — Илья, благодарю за службу, ты мне больше не нужен. Сегодня, по крайней мере. Можешь возвращаться в участок, к Антону Евлампиевичу.

— Ваше благородие, Иван Александрович, а можно мне с вами? — спросил вдруг канцелярист. — Вы же теперь в покойницкую пойдете?

Хм… А гимназист-то не такой дурак, как я о нем вначале подумал. Но в покойницкой он мне на фиг не нужен.

— Нет, возвращайся к приставу, — твердо сказал я. — Не забывай, что твой сослуживец сейчас один, на весь город. Мало ли что случится, что тогда?

Покойницкая, как и все у нас в Череповце, недалеко — минут пятнадцать ходьбы. Можно бы и быстрее пройти, но весна запаздывает, днем выпал снег, а дворники и домовладельцы не торопились расчищать дорожки перед домами. Видимо, считали, что скоро все само-собой стает.

Пока шли, приказчик решил поделиться своим, наболевшим.

— Ваше благородие, а что с мальчишками делать, которые патроны таскают?

— А что, воруют? — заинтересовался я, хотя мальчишки, что утаскивают патроны, свои поступки кражами не считают.

— Ну да, — подтвердил приказчик. Давеча Ванька Аксенов — семинарист, два патрона к бульдогу спер.

Аксенов? Что-то фамилия знакомая. А, так это фамилия моей директорши. Тетка, хоть и вредная, но неплохая. Может, ее предок?

— Ваньку Аксенова отловить и задницу надрать, — веско сказал я.

В моем прошлобудущем есть специальная милицейская служба. Поставят воришку на учет, станут потом проверять. Еще родителям выпишут штраф за ненадлежащее воспитание. Но жоподрание — куда эффективнее словесных методов.

— Да где же его отловишь?

Я только хмыкнул, пожав плечами. Я, как тот мудрый филин, цель ему указал, а путь нехай сам изыскивает. Ну ладно, дам еще один мудрый совет.

— Можно не ждать, пока мальчишки патроны стащат, а сразу лупить. Зашел мальчишка в лавку, а ты его берешь, без разговоров штаны снимаешь и задницу дерешь.

— Это вы шутите? — осторожно спросил приказчик.

— Почему шучу? Что ученикам семинарии или реального в оружейной лавке делать?

— Так у нас и ножички продаются, и крючки рыболовные, и грузила, — принялся перечислять приказчик. — Может, вы с господином исправником поговорите, и он у нашей лавки городового поставит? А не то сегодня патроны стащат, а завтра револьвер. А если они из этого револьвера застрелят кого?

— Поговорю, — пообещал я. — Городового можно поставить, а еще лучше — запретить вам оружием торговать, и всем прочим.

Приказчик набычился, но больше мне глупых вопросов не задавал. Зато, за разговором уже и дошли. Земская больница, состоящая из двух зданий — старого и нового, неподалеку покойницкая. Раньше, как я слышал, она прямо в подвале больницы размещалась, но потом город расщедрился и отстроил отдельное здание.

Я толкнул дверь, она оказалась заперта изнутри. Странно. Обычно морг запирают лишь на ночь. Возможно, Федышинского уже и нет, но должен быть служитель. Или Михаил Терентьевич снова ведет философские беседы с бутылкой?

Постучал сначала кулаком, потом ногой. Наконец-то дверь открылась. Выглянул Арсений — служитель покойницкой, а заодно и санитар психиатрического отделения земской больницы. Вроде, относительно трезвый. По крайней мере на ногах держался.

— И чё? — спросил Арсений вместо приветствия.

— Ничё, не горячо, — ответствовал я. — Впускай давай.

— Так чё, нету никого, — стоял на дороге Арсений.

— И чё, покойников тоже нет? — хмыкнул я.

— Не, покойники все на месте. Господ докторов нет. Ничё, все уехамши.

— А нам доктора не нужны, — сказал я, сдвигая служителя с дороги. — Покойницу нам покажешь, актрису.

— А, актриску. Ну чё, это можно.

В покойницкой было темно, но мертвецам свет и не нужен. Арсений вытащил из своей каморки свечу, зажег ее. Стало светлее, но ненамного. По привычке уткнув нос в шарф, чтобы смягчить запахи, посмотрел на приказчика — не грохнулся бы тот в обморок. Но нет, ничего.

Подойдя к телу, лежавшему на столе, служитель спросил, хватаясь за простынь, укрывавшую тело несчастной женщины:

— Вам ее всю показывать?

— Всю не надо, только лицо.

Арсений осторожно снял ткань с лица.

— Ну вот, глядите.

Свеча не самое лучшее освещение, но даже в ее свете было видно, что женщина при жизни была красива.

— Она? — поинтересовался я у приказчика.

— Так точно, ваше благородие, она самая, — закивал тот. — Я родинку у нее запомнил на щеке. — Сережка у нее еще была длинная, она до самой родинки доставала.

Сережка? А ведь точно, была сережка. Даже две. Длинные, с камушками. Вспомнил. Еще на сцене обратил внимание, что в ушах бесприданницы дорогие серьги. И потом, когда Лариса, то есть, Мария, умирала у меня на руках, они тоже были. Были… Хм…

— Спасибо, — поблагодарил я приказчика. Потом спохватился. — Прости, уважаемый, но я даже имя и отчество твое не знаю.

— Так можно по имени, без отчества, — засмущался тот.

— Нет уж, давай-ка с отчеством.

— Иван Кузнецов я. Если с отчеством, так Иван Иванович.

— Вот и спасибо тебе, Иван Иванович Кузнецов, — поблагодарил я мужчину еще раз, отметив про себя, что такое простое имя и фамилию не забуду, так что пока и записывать не стану. — Я потом акт опознания составлю, к тебе в лавку городового пришлю — подпишешь, чтобы самому не бегать ко мне. Теперь ступай.

Приказчик, довольный, что ему разрешили убраться из покойницкой, выскочил, словно ошалевший кот, едва не своротив по дороге стол с очередным трупом. Ну а я повернулся к смотрителю.

— Арсений, а где сережки? Только не говори, что их уже сняли и родственникам вернули. Так где висюльки? И где колечки?

Про колечки я просто так спросил. Мария была замужем, но обручальное кольцо наверняка сняла и сунула в карман или перецепила на другую руку. Но могли быть и иные украшения. В сумочке и в комнате я ничего не нашел. Но чтобы у женщины, да не было финтифлюшек? Доктора, которые проводят вскрытие, украшения не снимают.

— Так чё, а я почем знаю? — хмыкнул служитель. — Идите-ка ваше благородие, ничё я не знаю.

И вот тут я отчего-то вспылил. Не так, чтобы потерять контроль над собой, Нет, бить я Арсения не стал, а просто аккуратно ухватил его за горло левой рукой, а правой, перехватил свечу и поднес ее к лицу смотрителя.

— Арсений, ты знаешь, что я с тобой сделаю? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал не угрожающе, а доброжелательно. — Я тебя в тюрьму упеку. За мародерство.

Смотритель что-то пробурчал. Непонятно, что. А, так он мне ответить не может. Слегка ослабив хватку, спросил:

— Что ты мне сказать-то хотел?

— Ни-чё не докажете! — прохрипел тот.

— Так я и доказывать ничего не стану, — сказал я, опять сдавливая горло. — Серьги на покойной — пока она еще жива была, я сам видел. Теперь Мария мертва, а куда серьги делись? — Приблизив свечу к лицу ошалевшего от страха смотрителя, ухмыльнулся. — А еще слух о тебе пойдет, что ты покойников насилуешь. И не только баб, но и мужиков. И знаешь, что с тобой сделают? Если сразу убьют, то считай, что тебе повезло.

Конечно, на самом-то деле я смотрителя никуда бы не упек. И доказательств у меня никаких нет, да и жалобы на пропажу украшений никто не подавал. А уж про то, чтобы распускать подобные слухи… На такую подлость я не способен даже в отношении мародера.

Что там говорить. Сам себе в этот момент был противен.

Арсений еще что-то прохрипел. Эх, этак я мужика задушу, самого под суд отдадут. Ослабив хватку, отпустил и горло, и мужика.

Смотритель рухнул на пол покойницкой, оперся на руки и долго откашливался. А я, терпеливо выждав, пока к нему не вернется способность отвечать на вопросы, опять спросил:

— Так что, сам расскажешь, куда украшения дел или мне городового высвистеть? Мне недолго — свисток при мне. А то и свистеть не стану, сам сволоку, силенок на тебя хватит. И не в участок, а сразу в тюрьму определю. Пару деньков тебя в камере подержу, а коли жив останешься — допрошу.

— Это не я с покойников украшения снимал, — выдавил из себя Арсений.

— Не ты? — усмехнулся я. — А кто же тогда? Домовой у вас завелся? Как там его зовут — больничный или покойницкий?

— Это господин Федышинский снимал, — сообщил смотритель.

Глава двадцать третья

Искусственное дыхание

— Федышинский? — оторопело переспросил я.

— Он самый, — ответил Арсений, наливаясь злостью. Кажется, еще немного, и он бы кинулся на меня, но страх пересилил. — Его высокородие статский советник господин Федышинский мародерствует. Раньше-то, было дело, и я снимал, и напарник мой, а нынче, как его высокородие покойниками заниматься стал, так только он сам, господин Федышинский с покойников да покойниц золотишко с каменьями снимает. Михайло Терентьевич говорит — покойникам золото ни к чему, оно живым нужнее. И мне каждый раз два рубля давал за молчание.

Мне показалось, что в эту минуту на меня упал дом. Ну, или чем-то огрели, вроде мешка с песком.

— Ясно, — только и сказал я. Нащупав в кармане серебряный рубль, вложил его в ладонь смотрителя: — Не взыщи, Арсений. Рубль тебе — компенсация за страдание. Будет желание, явишься завтра в Окружной суд, подашь на меня жалобу либо прокурору, либо самому председателю суда. Напишешь — титулярный советник грубость проявил, рукоприкладствовал. От жалобы проку не будет, но душу отведешь.

Наверное, стоило извиниться перед дядькой, но в этот момент мне это даже в голову не пришло.

Вышел в сумрачный город, слепо пошел по улице. Ну как же так? Федышинский, военный лекарь, которого я безмерно уважаю? Участник Крымской войны, а может — он этим не хвастался, обороны Севастополя! Ну да, ворчит он на меня, порой не по делу, но это один из тех людей, кому я верю. И он снимает побрякушки с мертвых тел?

Я собирался пойти домой, поужинать, потом отправиться к Леночке. Но какой уж теперь ужин? Какая невеста? Есть не хотелось, а тащить в дом любимой девушки весь шлейф сегодняшних переживаний, да и себя в дурном настроении? Нет уж, как-нибудь в другой раз.

Я уже много раз говорил, что Череповец — маленький городишко. Захочешь погулять — особо не нагуляешься. Прошелся до самой Шексны, повернул обратно, прошел до Ягорбы, потом до Загородной улицы, а потом опять вернулся назад. Шел, тупо сторонясь встречных и поперечных, даже не забывал отвечать на поклоны случайных знакомых. Мелькнула мысль — а не зайти ли в кабак, не хлебнуть там водочки? Но уверен — дурные мысли водка отгонит, но ненадолго, а потом станет только хуже.

Описал несколько кругов по городу, пока не понял, что месяц-то у нас март, уши замерзли, а наушники оставлены дома.

— Иван Александрович, а я вас везде обыскалась, — с беспокойством сказала Нюшка, забирая у меня шинель и фуражку. — Я уже и в участок бегала, и в гостиницу, и даже в покойницкую. Иван Александрович, так вы же замерзший весь! Времени-то уже почти десять.

— Ага, — отозвался я, плюхнувшись на табурет при входе. Это чего, я три с лишним часа бродил?

С трудом стянул с себя сапоги и как был, без тапочек, в одних носках, прошел в свою комнату.

Нюшка мне о чем-то рассказывала, но я пропускал ее слова мимо ушей.

— Иван Александрович, а руки мыть? Умываться? — озадаченно проговорила девчонка, привыкшая, что по возвращению со службы хозяин, прежде всего, шел к рукомойнику.

Да, наверное, стоило хотя бы руки помыть после морга. Но не хотелось.

— Иван Александрович, вы с Еленой Николаевной поссорились? — предположила кухарка, а потом сама же опровергла собственные слова: — А когда вы успели? Я же к Десятовым уже бегала, не было вас.

— Угу…

Пройдя в свою спальню-кабинет присел на краюшек кровати. Нюшка, хотя я ее не звал, пришлепала следом и встала передо мной.

— Иван Александрович, так что же с вами? — заголосила девчонка. — Может, мне за барышней сбегать? Скажу, что хозяин заболел, она враз примчится. Правда, поздно уже, но ничего, вместе с МАшкой придет. Или вы поужинаете вначале?

— Отстань, — с досадой отозвался я.

— Иван Александрович, так нельзя. Ва-а- ня! — заверещала девчонка.

Не успел я ничего ответить, возмутиться, как Нюшка ухватила меня за уши, зажмурилась, а потом, без предупреждения, поцеловала, да еще прямо в губы!

— Да ты что, охренела? — завопил я, подскочив на кровати.

— О, помогло, — с удовлетворением сказала Нюшка, вытирая ладонью губы. Потом деловито сообщила: — Вы ничего худого не подумайте, а еще — не вздумайте в меня влюбиться. У вас Елена Николаевна есть. Пусть она с вами мучается.

— Сейчас точно по заднице надаю! — пообещал я. Подумав, добавил: — Только вначале переоденусь и руки помою.

Нельзя девчонку лупить грязными лапами.

— Нет, точно помогло. На человека стали похожи. А не то прямо-таки тень отца Гамлета.

Психотерапевтка хренова! И зачем я ей Шекспира в библиотеке брал?

— Тень отца Гамлета — это дьявол, заманивающий добрых христиан в сети, — менторским тоном заметил я, на что Нюшка еще раз хихикнула.

Я переоделся, умылся и сразу стало гораздо легче. Малость поотпустило. Нет, не малость, а и на самом деле стало лучше. И чего я так все болезненно воспринял? Мог бы уже привыкнуть, что и самый лучший человек окажется сволочью. Я что, в собственном мире не видел подобных трансформаций? А я-то почему так переживал?

— Ужин подогревать или так сойдет? — спросила Нюшка.

— А что на ужин?

— Судак с картошкой. Картошка еще теплая, а судак остыл.

— Тащи так, без подогрева, — решил я. Картошка теплая сойдет, а судак он и остывший вкусный.

Нюшка, прежде чем уйти на кухню, ехидно заметила:

— Никогда не думала, что мужчины такие колючие бывают. Я-то ладно — один раз в жизни стерплю, а как Елена Николаевна терпит?

И тут свершилось! Все-таки, я сделал то, что собирался сделать уже несколько месяцев — треснул Нюшку ладонью по заднице. А эта мартышка, вместо того, чтобы зареветь, гнусно захихикала и умчалась выполнять свои прямые обязанности. Расставив тарелки, наложив в них съестное, кухарка сказала:

— Я сегодня у Анны Николаевны была, как поужинаете — расскажу и все покажу.

Кикимора болотная, как всегда — на самом интересном месте делает паузу. Ладно, подожду.

— Под чай расскажешь, — приказал я, изображая строгого хозяина. — И чай мы сегодня вместе пьем. Только уговор — пить станешь из чашки, а не из блюдца, как хрюн.

Нельзя хозяину пить чай с прислугой, но во время нашего «сочинительства» или, лучше сказать, плагиаторства, мы с Анькой уже пару раз пили чай вместе. И все бы ничего, но я не мог отучить девчонку пить из блюдечка, да еще и с сахаром вприкуску. Хоть кол ты ей на голове теши!

— Не, тогда я потом попью. Из блюдечка пить вкуснее.

— Ну, как знаешь, — заметил я. Встав из-за стола, попросил: — Аня, подойди ко мне. Не бойся, лупить не стану.

— А я и не боюсь.

Нюшка безбоязненно подошла, а я ее обнял и прижал к себе, словно младшую сестренку.

— Спасибо тебе.

Хотел поцеловать девчонку в лоб, но передумал. Подумает, невесть что, да к тому же, я еще не побрился. Опять ведь станет вякать, что колючий.

— Да не за что, — отозвалась Нюшка, прижимаясь ко мне. — Вы ведь тоже меня выручаете. Знаю я, что вы к батькиному хозяину ходили, деньги ему предлагали. Батька-то не знает, мне господин Высотский сам рассказал. Сказал — мол, хороший у тебя хозяин, такого беречь надо. Будто я сама про то не знаю! Не обессудьте, Иван Александрович, но я иной раз думаю, что вы не хозяин мой, а брат. И не такой как Петька — хотя он мальчишка хороший, а настоящий, от одной мамки с папкой.

— Надеюсь, хоть брат-то я у тебя старший? — поинтересовался я.

— А вот и не знаю. Тут, как получится. Иной раз думаю — старший, а иной раз — младший. А какая разница-то?

Ладно, что Нюшка меня сынком не считает, а не то с нее станется.

— Ты как хоть додумалась-то?

— Поцеловать-то? — переспросила Нюшка. — Да просто. Я с барышнями-то — репетиторами моими, обо всем разговариваю, они говорят, что лучшее средство, если истерика у женщины — дать пощечину. У вас не истерика, но вы, будто в себя ушли. Так не пощечину ж вам давать? И жалко вас, да и руку поцарапать можно о щетину. Я и подумала — надо вас чем-то напугать.

— Вот, чучело-мяучело, — засмеялся я. — А я и впрямь насмерть перепугался. Решил — уж не влюбилась ли в меня девчонка? А если влюбилась, так что теперь делать?

— Еще чего! — возмутилась Нюшка. — Если влюблюсь — увольняться придется, а где я такого хозяина найду? Чтобы и жалованье большое платил, да чтобы еще и интересно с ним было? И чтобы денежки на сказках зарабатывать. Давайте-ка лучше ужинать садитесь. Уже и так все остыло.

— Анька, а ты сама-то хоть ела? — спохватился я.

— Конечно. Но вы кушайте, а не то все совсем остынет.

Если что-то и остыло, то я этого не заметил. Все равно, судак «по-нюшкински» был ужасно вкусен, так что я умял и собирался запросить добавки. Но, прислушавшись к себе, передумал. И так в штаны не влезаю. Впрочем, от судака не потолстею, а если и потолстею, то не слишком. С завтрашнего дня начну физзарядку делать. И где-нибудь пару гирь отыщу. Ну, а пока…

— Молодец, — похвалил я девчонку. — Если есть добавка, тащи.

Довольная кухарка притащила добавку, а потом, как бы невзначай, спросила:

— Иван Александрович, а что стряслось-то сегодня? Или секрет?

От подобных вопросов должен портиться аппетит, но он у меня уже пришел в норму. Разделывая вилкой вкуснющий кусок судака, спросил:

— А кто мне талдычил, что за едой деловые разговоры нельзя вести? — Посмотрев на скисшую девчонку, сказал: — Ань, извини, но пока рассказать не могу. И не только тебе, но никому прочему. Скажу только, что меня сегодня расстроил один человек.

Нюшка не обиделась, зато сделала глубокомысленный вид. Дождавшись, пока я не отодвину тарелку с косточками, забрала грязную посуду и рассудительно сказала:

— Если этот человек не Елена Николаевна, так и плюньте. Да и Елена Николаевна могла вас расстроить только тогда, когда бы сказала, что замуж за вас передумала выходить. Но она вас любит, а все остальное, как вы говорите — фигня полная и фиговая.

Ай-да Нюшка! Умеет находить нужные слова. Вот теперь я окончательно успокоился и даже повеселел. А кухарка вдруг сказала:

— А чаю, пожалуй, я с вами сегодня попью. Если хотите — из чашки.

— Ань, — вспомнил вдруг я об одном своем желании, которое возникало, когда я посещал дом Десятовых-Бравлиных, а потом забывал о нем. — Не знаешь, у нас продаются стаканы и подстаканники?

— Конечно, — удивилась вопросу Нюшка. — В двух лавках есть. Только, зачем покупать? В буфете три стакана стоят и два подстаканника. Один серебряный, а второй даже и позолоченный. Они оба с гравировкой — коллежскому асессору Селиванову от сослуживцев.

Ну вот, а я и не знал. А ведь вроде, в буфет заглядывал.

— А вы что, не знаете, что в буфете и шкапчиках стоит?

Я только рукой махнул. Делать мне больше нечего, как хозяйскую посуду рассматривать. Помню, где у нас яйца, соль, постное масло. А пакет с кофе, банка с сахаром — внизу, на верхней полке, рядом с кастрюлями и горшками. А те чашки, из которых мы пьем, они тоже внизу, но уже в том отделении, которое за стеклом. А что мне еще знать?

— Давай мне чай в подстаканнике, а ты, если уж так хочешь, то пей из блюдца.

Мы уселись и принялись чаевничать. Нюшка все-таки пила из чашки. Даже не хлюпала, только зачем-то оттопыривала мизинчик. Но с мизинцами — это следующий этап.

— Иван Александрович, получается, что у меня теперь губы целованные?

Я чуть стакан вместе с подстаканником не проглотил.

— Анька, ты о чем это?

— Мне Муся Яцкевич — учительница моя, ваши стихи дала почитать, — сообщила Нюшка. Прикрыв глаза, продекламировала:

— Только в юности играют

Так светло и звонко трубы,

Лишь у юности бывают

Нецелованные губы.

— А откуда твоя репетиторша эти стихи знают? — удивился я. — Я их только один раз и прочитал.

— Барышни их в альбоме у Татьяны — одноклассницы вашей невесты, прочитали, себе списали. Муся мне показала, а я запомнила, — сообщила Нюшка.

— У Татьяны Виноградовой? — переспросил я.

Про Татьяну Виноградову — бывшую подругу моей Аленки, я не то, чтобы забыл, но мне ее жизнь не слишком-то интересовала. Знаю, что ее отец — мой злопыхатель господин Виноградов теперь трудится смотрителем шлюзов (чем хоть смотритель занимается?), постоянно в разъездах, но сама Татьяна вместе с матерью живет в нашем городе, продолжает учиться. С Леночкой они не общаются, меня гимназистка больше стрелять не пытается, а все остальное — да и фиг-то с ней.

Объяснять Нюшке, что не я автор стихов — бесполезно. Еще удивился, что Татьяна Виноградова из запомнила с первого раза, на слух. Я-то их, прежде, чем запомнить, раза два прочитал. Эдуард Асадов нравится девушкам в любом времени.

— Почему тебя твои губы волнуют?

— Ну как же, интересно. Губы у меня теперь целованные или нет?

Ничего себе, какие заботы у девочек- подростков? Мне бы эти проблемы.

— А тебе бы как хотелось считать?

— Уж пусть будут нецелованные, А вдруг, я тоже своего суженого встречу? Вон, как ваша невеста вас встретила? Вам ведь не хотелось бы, что бы Елена Николаевна допрежь вас с кем-то целовалась?

Эх, Нюшка-Нюшка. Наивное ты дитя. Знала бы, откуда я прибыл! Какие там нецелованные губы в двадцать первом веке?

— А ты считай, что делала мне искусственное дыхание, — предложил я.

— Что я делала? — не поняла Нюшка.

— Представь себе, что человек не может дышать— начал я.

— Так если дышать не может, значит, человек помер. А коли помер, так чего его в губы-то целовать? Покойника — да, в губы? Бр-рр.

— Не всегда человек сразу покойником становится, — сообщил я кухарке прописную истину. — Иной раз с сердцем стало плохо, а с сердцем плохо — так кислород не идет, легкие не работают. Вот, в этом случае, нужно делать так — зажимаешь нос пострадавшему, сама делаешь глубокий вдох, а потом выдыхаешь свой воздух ему в рот. Да, надо еще делать массаж сердца.

Я сложил ладони и изобразил, как делать непрямой массаж. Вряд ли получилось доступно и убедительно, но как сумел.

В теории знаю, как сделать искусственное дыхание — бывал на всяких курсах, и в армии объясняли, даже на манекене тренировался. Но, скажу вам честно, не уверен, что когда понадобится, сумею сделать.

Неожиданно, Нюшка подняла голову.

— Иван Александрович, а ведь вроде, стучит кто-то?

Я прислушался. И на самом деле кто-то стучал в нашу дверь.

— И кого это несет на ночь глядя? — хмыкнул я, а Нюшка поддакнула. — Вот-вот… В такую погоду свои дома сидят, телевизор смотрют. Только чужие шастают. Иван Александрович, спросить хотела, а что такое телевизор?

Когда я успел «выдать» цитату из мультика? Но если юная кухарка ее повторяет, значит успел. Не сама же девчонка посмотрела «Простоквашино»?

— Телевизор — квакающий ящик с картинками, — начал объяснять я, надеясь, что пока придумаю что-нибудь подходящее, стучавшему надоест ломиться, и он уйдет. Но нет, не унимается!

— Надо открывать, — вздохнула Нюшка, поднимаясь со стула.

— Сиди, — строго сказал я. — Сам открою.

У меня в последнее время обострилась паранойя, поэтому, прежде чем отправиться в сени, сунул в карман халата «бульдог».

Думаете, Нюшка отпустила меня одного? Как же! Метнувшись на кухню, прихватила увесистый сковородник. Если что –девчонка прикроет!

— Иван Александрович, сразу не открывайте, а спросите вначале — кто идет, — напутствовала меня Нюшка, когда мы вышли из избы в сени.

Но спрашивать надобности не было, потому что снаружи послышался голос Федышинского:

— Господин Чернавский, невежливо держать на холоде пожилого человека.

— Аня, отбой тревоги, — вздохнул я и пошел снимать запоры.

Приоткрыв дверь, посмотрел на нашего эскулапа. Тот, как ни странно, был в шинели, хотя обычно носил либо пальто, либо шубу.

— Впустите внутрь? — поинтересовался бывший военврач. С насмешкой спросил: — Руки, как я полагаю, вы мне не подадите?

Сделав вид, что вопрос про руку не услышал, впустил отставного статского советника. Руку я и на самом деле Федышинскому не подам, но говорить об этом вслух глупо. Тем более, что меня заинтересовало — чего это он приперся? Неужели уже знает о блиц-допросе, что я учинил в покойницкой, а теперь попытается что-то объяснить? Дескать — не корысти ради золотишко снимал с мертвецов, а токмо волей жены, находящейся при смерти? Да и жены, насколько я помню, у статского советника нет и никогда не было.

— Раздевайтесь, — предложил я.

Что ж, если впустил внутрь, следует соблюсти хотя бы минимум приличий. Федышинский, это все-таки не Сомов-младший, которому я раздеться не предлагал.

Глава двадцать четвертая

Детали женской одежды

Михаил Терентьевич был не только в шинели, но еще и в мундире, в котором я его ни разу не видел. Вернее — доктор донашивал старый форменный сюртук, на котором не было ни петлиц, ни ленточек. А тут — при полном параде. В том смысле, что не в парадном мундире и при шпаге, а с наградами. А на груди — «Анна» и «Станислав» (оба с мечами!) и медали. Те, что за Крымскую войну, опознал, а остальные и рассматривать не стал — вензеля Александра Николаевича, а по лентам не определю — какая за что.

— Удивлены? — поинтересовался доктор.

— В некотором роде, — кивнул я.

— Решили, что хочу произвести на вас впечатление?

По правде говоря, я именно так и подумал. Федышинский знает о моем отношении к ветеранам. Но я предпочел лишь пожать плечами и пригласить:

— Проходите, господин статский советник, присаживайтесь.

Усевшись за стол, с которого Нюшка убирала грязную посуду, не забыв снять еще и скатерть, Михаил Терентьевич усмехнулся:

— Наш разговор, лучше бы под рюмочку вести. Но у вас, наверняка, ничего нет.

— Аня, — повернулся я к кухарке. — Ты говорила, что у нас где-то остатчик имеется, который мы с господином исправником не допили? Принеси, будь добра. И рюмочку для господина статского советника.

— А со мной, значит, вы теперь брезгуете пить?

— Почему же? — слегка покривил душой. — Вы же знаете, что я не очень-то люблю водку. Разумеется, исключения бывают, как в нашей поездке, но это именно исключения.

Нюшка, жутко недовольная вторжением непрошенного гостя, да еще в сапогах (вон, уже грязная вода натекла) соизволила выставить на стол оставшуюся водку с рюмкой, и противным гнусавым голоском поинтересовалась:

— Закуску нести?

— Не нужно, — отмахнулся Федышинский. Кивнул Нюшке. — Ступай-ка девка отсюда, дай господам поговорить.

Меня отчего-то царапнуло такое обращение к моей Нюшке, но поправлять доктора не стал. Не поймет. Чисто формально, девчонка — моя прислуга. И слово девка здесь не несет отрицательной окраски. Девка — констатация сословного и социального статуса.

— Вы бы револьверчик-то из кармана вытащили, — посоветовал доктор. — Не то место, в котором оружие надо держать.

Вот тут я почувствовал себя Шерлоком Холмсом, к которому в гости зашел профессор Мориарти. Тот тоже обратил внимание на оттопыренный карман халата.

Но объяснять ничего не стал, а попросту унес оружие в свою комнату, определил его на законное место в письменном столе, а сам вернулся к гостю.

— Брезгуете со мной пить, — хмыкнул Федышинский, наливая рюмку. Выпив ее одним глотком, крякнул и сказал: — А я ведь вот к вам зачем пришел…

Михаил Терентьевич вытащил из кармана мешочек и кинул его на стол. Затем извлек из этого же кармана какую-то бумагу — не то письмо, не то просто записку.

— Следует одежду покойных проверять, господин следователь, — насмешливо проговорил Федышинский.

— Да, упущение, — согласился я, хотя и не понял — а что я там должен был проверять? На мертвой Марии Свистуновой- Эккерт длинная юбка и блузка. Карманов там нет. Или есть?

Решив, что письмо прочитаю чуть позже, хотя оно меня волновало больше, нежели побрякушки — явно, что это письмо погибшей, ухватил мешочек и высыпал его содержимое прямо на стол. Драгоценности с покойника! Эх, надо будет потом Нюшке сказать, чтобы стол вымыла с мылом! При моей мнительности, я бы и столешницу выбросил, но где другую взять? Надо было скатерть оставить, ее можно и отстирать.

Пара сережек, пара колечек с камушками, цепочка с золотым крестиком. Вот и все. Навскидку — золота рублей на сто-сто пятьдесят. Если считать камушки — то и двести. Не так и много оставила после себя актриса. Но, с другой стороны, не так и мало по нынешним временам. Упаковав все обратно, спросил:

— И что дальше?

— А что дальше? — усмехнулся доктор. — Дальше сами решайте. Ко мне нынче Арсений прибежал, пьяный в зюзю, кричит — следователь его избил, подумал, что это он золотишко взял. Каялся — мол, с испугу все рассказал, да еще и штаны обоссал со страха. Побоялся, что в тюрьму отправят. Так что, вот он я, с повинной пришел.

Намоченных штанов я не рассмотрел, темно в покойницкой, но это уже детали.

— Михаил Терентьевич, вы сами знаете, что сумму до пятисот рублей рассматривает мировой судья. И он вас в тюрьму не отправит. К тому же — у меня нет жалобы родственников погибшей. Была бы жалоба — другое дело.

— И вы бы дело в отношении меня открыли?

Эх, как мне хотелось сказать — открыл бы, не колеблясь. Пусть бы в тюрьму не упек, но репутацию испортил. И доброе имя. Чем отставной статский советник и ветеран лучше других мародеров? Но нет, скажу так, как оно есть. Слабодушие с моей стороны, но я не железный. Ответил честно:

— Нет, в отношении вас, дело бы открывать не стал. Даже Абрютину, пусть мы с ним и друзья, не стал бы ничего говорить. Вот только…

— Что — только? — полюбопытствовал доктор.

— Вы для меня, как порядочный человек, перестали бы существовать. А вы, как-никак, в Крымской войне участвовали.

— Еще я со Скобелевым в Хивинский поход ходил.

— Вот –вот, еще и в поход ходил…— поддакнул я. — Понимаю, вам мое уважение до одного места, но оно, на самом-то деле, не вам нужно, а мне.

— Эх, Иван Александрович, Иван Александрович, — вздохнул доктор. — Вроде, умный вы человек. Где так и очень умный, а где так — дурак дураком. Нет, простите, неправильно я сказал. Не дурак, а чересчур вы наивны, для вашей-то должности. А дурак, или наивный — это одно и тоже.

— Уж какой есть, переделываться не стану, — усмехнулся я. — Только, кроме дурака или наивного, есть и другие слова.

Хотел сказать — шкурник, но не произнес. Оно и так подразумевалось Думал, что Федышинский обидится. Но нет, лекарь оказался более толстокожим, нежели я о нем думал.

— Знали бы вы, как меняется человек на войне. Или, напротив, коли он в мирную жизнь пришел, совсем другим становится. Видел я таких, кто в походах геройствовала, а как со службы пришел — так последней сволочью стал. Приятель мой — капитан Раевич, во главе отряда первым в Мангыт вошел, «георгия» получил, а потом, на постоялом дворе, старуху изнасиловал и убил. А всякие побрякушки — плюнуть, да растереть.

— Дескать — зачем они мертвецу?

— А что, думаете, побрякушки в загробный мир вместе с нами пойдут? Читали, верно, про скифов, которые в могилы вождей оружие складывали, золото, а еще коней с женами. И где оно все теперь? Все здесь осталось, гробокопателям на радость.

Про скифов я мог бы поведать доктору гораздо больше, нежели он знает. Да и про «гробокопателей» мне лучше известно. Худо-бедно, после первого курса проходил археологическую практику. Врать не стану — курганы не копал, берестяных грамот не нашел ни одной штуки, но общее представление имею — все, что клали в могилу, доставалось другим людям. Но у археологов все-таки оправдание есть — не для себя стараются, а науку двигают.

— Но вас-то к гробокопателям не причислишь, — хмыкнул я, потом спросил: — Старуху капитан изнасиловал и убил, так скорее всего — с ума Раевич сошел. Но это другой вопрос. Еще бы понял, что бедствовали вы. Но вам-то чего не хватало? У вас, Михаил Терентьевич, пенсия должна быть не меньше, чем мое жалованье…

— Больше, — перебил меня Федышинский. — Не хвастаюсь, но разика в три побольше. Выслуга у меня полная, потому и пенсия целых двести пятьдесят рубликов. Да еще за кресты кое-что набегает. И как частнопрактикующий врач у меня почти столько же, а иной раз и больше, если куда-то в уезд вызывают, да господин исправник двадцать рублей платит.

— Ни хрена себе! — не удержался я. — Кое-кто в год столько не получает, сколько у вас в месяц выходит. Так на кой-вам пачкаться-то, Михаил Терентьевич?

— Пачкаться? — переспросил Федышинский. Налил себе еще одну рюмку, выпил ее в один глоток, потом сказал: — Я, Иван Александрович, сам на двадцать рублей в месяц живу. Как раз на те деньги, что полиция платит. Но мне самому хватает, да и на жидкость животворящую остается. Не хотите спросить — куда остальное уходит?

— Не хочу. Деньги ваши, на что хотите, на то и тратите.

— А деньги свои трачу на Бачуринскую богадельню, — сообщил Федышинский. — Слыхали о такой?

— Ни разу, — покачал я головой. Об Измайловской слышал, но о Бачуринской — никогда.

— А жаль, — покачал головой доктор. — Место там очень красивое — холм, река, рядышком лес. В прежнее время там монастырь был, потом, когда обители позакрывались, местный помещик там богадельню создал. Хотел всех сирыхи убогих собрать, но денег у него только на тридцать лет хватило, разорился и умер. Ну, а после Крымской войны, в бывшем монастыре госпиталь открыли, для увечных воинов. Госпиталь небольшой, если столичными мерками мерить — на триста человек. Лежат там совсем изувеченные — те, кто ни рук, ни ног не имеет. Их у нас «самоварами» называют. Был я там как-то. Сам вроде руки и ноги отрезал, чему удивляться? Но, как увидел, сердце кровью облилось. Так вот, госпиталь существует за казенный счет, но сами знаете, денег всегда не хватает. На врачей да на сиделок денег хватает, на прокорм. А здание старое, камни вываливаются. С дровами тоже беда. А там, не поверите, еще инвалиды времен войны 1812 года лежат! Вот, каждый месяц, как пенсию и прочее получу, туда и перевожу. И золото, которое на покойниках нахожу — тоже туда. Если соберусь завещание писать, отпишу, чтобы кресты мои и медали не в гроб положили, а продали, а деньги, что за них выручат — тоже на госпиталь.

Доктор с некоторым сожалением посмотрел на бутылку, где оставалось не больше, чем на полрюмки. Видимо, решил, что глоток того не стоит, поэтому встал из-за стола и пошел к выходу. Обернувшись, сказал:

— Вы мне сказали, что, если бы на моем месте был кто другой — вы себя бы по-иному вели. Так вот, и я вам скажу — будь на вашем месте кто-то другой, не пришел бы к нему, не стал бы ничего объяснять. Носом не вышел меня учить. Но вы, Иван Александрович, дело другое. Самому странно — вроде, молокосос, а мне ваше мнение важно.

Пока Федышинский снимал с вешалки шинель, я метнулся к письменному столу. Выдвинув ящик, мгновение боролся с желанием чем-то помочь и подленькой жадностью, нахлынувших на меня. Решил положиться на судьбу — ухватил не глядя пару бумажек, а какие именно, смотреть не стал. Вернувшись к нежданному гостю, отдал тому деньги.

— Возьмите, Михаил Терентьевич, на госпиталь.

— Возьму, — не стал кобениться доктор. Взяв деньги в руки, рассмотрел обе купюры, хмыкнул: — Ого, две сотни.

Сунув бумажки в карман, протянул мне руку, а я, без колебаний, протянул доктору свою. Говорить ничего не стал, попросту пожал. А Михаил Терентьевич, сказал на прощание:

— Странный вы человек, господин титулярный советник. Но, дай вам бог сил, чтобы себя понапрасну не расплескать.

Проводив доктора, запер дверь и какое-то время боролся с приступом жалости к ушедшим двум сотням. Но рассудил, что легко пришло, легко и ушло, а деньги у меня еще остались.

Но, тем не менее, я так и остался в недоумении к поступку доктора. Вроде — и дело благое, и мертвые могут послужить живым, тем более, если речь идет об увечных воинах. Но, в тоже время, не мог принять все это.

На звук закрываемой двери вышла Анька с ведром воды и тряпкой, принялась яростно намывать пол, убирая грязные следы. Я же, тем временем, присел за стол и принялся читать письмо, найденное в одежде погибшей.

'Мой милый, любимый и единственный Полечка.

Надеюсь, это письмо передадут тебе, равно как и мои серьги и кольца, что ты мне когда-то подарил. Пусть это останется у тебя в память обо мне.

Наверное, я выбрала не лучший способ для расставания с тобой, зато он самый надежный. Когда я поняла, что великой актрисой мне не быть, утешалась тем, что у меня остаешься ты. Увы, когда я узнала, что и тебя больше у меня нет, поняла, что и жить дальше — полная бессмыслица. Вернуться в Ярославский театр? Нет, такого позора я не снесу. Да и роли, которые я могла бы сыграть, там уже заняты.

Полечка, я тебе уже писала, что ни за что тебя не осуждаю. Ты полюбил другую женщину, а жена, которой нет дома, тебя теперь тяготит. Ты, мой самый лучший и самый добрый, и так терпел капризы своей жены слишком долго. Я пожелаю тебе и твоей новой супруге семейного счастья, а еще — много-много детей, о которых ты так мечтал и которых я не хотела тебе дать.

Ты мне писал, что лучший способ получить развод — если один из супругов признается в своей неверности и предоставит доказательства измены. Ты, как благородный человек, хотел сам взять несуществующую вину на себя, но я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

Я поначалу собиралась предоставить доказательства собственной неверности — написать несколько любовных писем какому-нибудь господину Н., даже собиралась поговорить с кем-то из моих немногочисленных друзей, чтобы они дали письменные показания, где подтверждаются мои многочисленные измены.

Я очень виновата перед тобой. Будь я на самом деле состоявшейся актрисой, у меня бы имелось утешение, что я пожертвовала семейной жизнью ради сцены. Увы, даже такого утешения у меня нет. Что мне остается? Мотаться на гастроли по провинциальным городишкам с труппой бездарных неудачников, выступать в сараях, не приспособленных для настоящей игры?

У меня нет будущего. Зачем я стану висеть на твоих ногах, словно жернов? Поэтому, если более легкий путь предоставить любимому мужу свободу — сделать тебя вдовцом. Через год после моей смерти ты с чистой совестью поведешь новую жену под венец. А с бракоразводным процессом дело может затянуться года на два, а то и дольше.

Но я не хочу стать самоубийцей, потому что у меня и так избран путь греха — удел актрисы. Пусть это будет несчастный случай. А еще лучше — пусть это будет моя последняя роль, вместе с которой я и умру на сцене. Кому из артистов удалось настолько перевоплотиться, чтобы умереть со своим персонажем? Никому!

А я сумею.

Я помню, как пользоваться револьвером. Ты сам меня учил когда-то, когда мы с тобой были еще совсем глупыми и наивными.

Думаю, что человек, кого я выберу орудием, не слишком-то пострадает. А если и пострадает, то что мне до того? Юноше полезно пострадать. Может, через страдания он наконец-таки поймет, что стезя артиста не для него? Я страдаю гораздо больше, чем все остальные. Но мои страдания ничто по сравнению с твоими.

Милый мой Полечка, я тебя искренне и нежно люблю. За все время нашей разлуки я тебе не изменила ни душевно, ни телесно.

Целую тебя стотысяч раз. Надеюсь и верю, что там, за гробом, только я и стану твоей единственной и любимой женой, потому что наше венчание состоялось раньше.

Твоя Филечка'

Отложил письмо, прикидывая — не то снять с него копию, а подлинник переслать бывшему мужу актрисы Ипполиту Свистунову, то ли наоборот — мужу копию, а в дело подшить подлинник?

А еще, и это самое нелепое, так это то, что я думал не о том, что мне удалось получить признание покойной актрисы о фактическом самоубийстве, а о том, почему она называет бывшего мужа Полечкой, а себя Филечкой?

Полечек, верно, от имени Ипполит, но почему Филечка? Иппос, это что-то связанное с конями. Есть ведь у нас иппотерапия, когда больные дети общаются с лошадьми. Филечка, от Филиппа. Нет, не въезжаю. Завтра спрошу кого-нибудь, а сегодня нужно узнать кое-что другое. Федышинский, гад такой, меня кое в чем уел. Тоже нужна консультация, но на сей раз консультант рядом.

— Аня, а в юбках карманы бывают?

— В юбках? — переспросила Нюшка. Видимо, вначале думала, что я шучу, но поняв, что спрашиваю всерьез, хмыкнула, повернулась боком и похлопала себя по бедру, продемонстрировав прорезь по шву. Потом сунула туда руку и вытащила носовой платок: — Вот, я платочек сюда кладу. А можно и гребешок, и прочее.

М-да, приплыли. В том смысле, что я приплыл. Как это я дожил до тридцати лет, не узнав, что на женских юбках имеются карманы? Пальто и шубы — помню, карманы есть, но вот с юбками… Слабое оправдание, что мои подруги из того мира носили, в основном, джинсы. Да, у Ленки имелся красный спортивный костюм, он был с карманами, но на штанах карманы выделялись синим кантом.

Привык считать, что если женщины таскают сумочки и спихивают в них всякую всячину, так и карманов у них нет. Да, у моей здешней Леночки карманы на фартуке (или в фартуке, как правильно?) есть, но они накладные, поэтому заметны.

Мешочек с золотом я упаковал в чистый лист бумаги, подумав, свернул посмертное письмо и тоже упаковал, кивнул Нюшке:

— Аня, стол протри хорошенько, и с мылом.

Не знаю — слышала ли девчонка наш разговор? Но это зависит от того, где она сидела во время нашей беседы с Федышинским. Если в «маленькой гостиной», то слышала, а если уходила в свой «кабинет», то нет. Нюшка подслушивать не станет, это точно.

Сам же пошел мыть руки. А ведь помойное ведро почти полное. Ухватив, потащил его к выходу.

— Иван Александрович, куда вы? Я завтра сама все вынесу.

Этот разговор у нас повторялся почти каждый вечер. Нюшка делала вид, что ей неловко, если помойное ведро выносит барин, но не слишком и сопротивлялась. Это Наталья Никифоровна сразу мне сделала такое внушение, что я больше и не пытался хвататься за «неположенные» дела.

Да, знаю, что девка не переломится, вынесет лохань с помоями, я ей за это деньги плачу. И я цельный титулярный советники, кавалер, дворянин… И что там еще? Да все я знаю, что мне это неприлично. Но — идите-ка все к черту. Плевать я хотел на все приличия-неприличия. Тяжело девчонке таскать. Она и так с колодца воду таскает, дрова носит.

— Так и куда вы в домашних тапочках? — заверещала Нюшка.

Точно, надо обуться в уличную обувь.

Во дворе была темень, но тропку, ведущую к помойке, я углядел. Прошел, все вылили — и, даже не облился.

Вернувшись в дом, первое, что услышал:

— Вы сапоги снимите, а не то натопчете.

— И это вместо спасибо? — хмыкнул я.

— Так Иван Александрович, я вам спасибо потом скажу, а вначале сапоги снимите. Я их с утра помою и вычищу.

Распустил я прислугу. Ишь, лениво ей лишний раз грязные следы затереть. Но Нюшка мне что-то хотела сказать про свой визит к Бравлиным. То есть — в дом Десятовой.

— Аня, ты начала что-то про Десятовых говорить и про Елену Николаевну, но мы отвлеклись?

— Ага, — кивнула Нюшка. — Только, Иван Александрович, я вам хотела еще кое-что показать. Вы спать очень хотите или потерпите немножко?

А на часах-то уже два часа ночи. То-то я думаю — чего мне так спать хочется? Но заинтриговала меня маленькая козлушка.

— Если недолго, то потерплю.

— Я сейчас, я мигом, — затараторила Нюшка и убежала к себе.

Ждать пришлось чуточку дольше, чем я планировал.

Нюшка вышла из своей половины и важно прошлась передо мной. Да не прошлась — а продефилировала.

Батюшки, да Нюшка ли это? Она меня в свое время удивила, когда Наталья сделала из девчонки «маленькую шоколадницу». Теперь же она походила на барышню из приличной семьи. Я бы даже сказал — из дворянской. Серая юбка, белая блузка, да еще и ленточка на шее.

— Ань, это тебе не Елена подарила?

— И она, а еще Ксения Глебовна, — подтвердила Нюшка. — Но это еще не все. Мне еще платья господские подарили, пальто и шапочку. Их Елена Николаевна носила, но выросла. А мне — в самый раз. И все еще почти новое.

— Так, радость моя, — недоуменно вытаращился я на кухарку, — а с чего Бравлины тебя одарить решили?

— Так я же к ним советоваться ходила — дескать, Иван Александрович считает, что мне с ним в университет ехать нельзя, неприлично. Вот и посоветуйте — можно ли мне с ним ехать? Скажете, что нет, тогда я больше и проситься не стану.

Стараясь оставаться спокойным, спросил:

— И что они?

— А они заспорили — мол, прилично или нет? Елена Николаевна говорила — прилично, а Ксения Глебовна, что нет, что молодому человеку положен камергер…

— Ань…

— Да, камердинер, я помню, — кивнула Нюшка. — А тут госпожа Десятова пришла и говорит, что лучше, если с молодым человеком служанка будет. Тем более, что вместе им ехать только до Санкт-Петербурга, а там с Иваном Александровичем матушка будет. А Ольга Николаевна меня к себе горничной возьмет на это время. А слугу пусть вам родители подберут. Дескать, если Иван Александрович планирует девчонку — меня, то есть, ежели вы не поняли, экономкой сделать, ей будет полезно поучиться у более опытных слуг.

Так, а откуда Бравлиным-Десятовым известны наши планы? А, так ведь мои родители состоят в переписке с родителями Елены. Что тут гадать-то? И, не исключено, что я сам говорил.

— А одежда?

— Так не в деревенском же мне в столицу ехать? И не в тех тряпках, которые от Натальи Никифоровны остались. Вот и решили меня одеть. Елена Николаевна уже выросла, а одежда добротная, почти новая.

М-да… Я-то, признаться думал, что все как-нибудь рассосется. Нюшка не захочет уезжать, а скоро огород копать. Так нет же, поперлась без согласования со мной к Бравлиным. А ругать Нюшку смысла нет.

Но, если уж совсем откровенно, то привык я к Нюшке. А то, что моя невеста и ее родственники одобрили ее поездку вместе со мной — оно даже и лучше. Сам бы я не рискнул заводить разговор ни с Леночкой, ни с ее матушкой.

— А еще старые барыни вашу невесту услали, а между собой говорят — мол, если барин загуляет, то камердинер, как мужчина, его покроет.

— В смысле — загуляет?

— Ну, как, разве непонятно? — хмыкнула Нюшка. — Если вы по девкам непотребным пойдете, так камергер. камердинер, то есть, ни за что барышне не расскажет, куда хозяин ходил. Тут они между собой заспорили — Ксения Глебовна говорит, что если Иван Александрович по девкам пойдет, пусть Нюшка нам все расскажет, а Анна Николаевна считает, что рассказывать ничего не надо. Дескать — мужчине до свадьбы не возбраняется погулять, оно даже полезно.

— Анька, уволю, на хрен. Без выходного пособия.

— Иван Александрович, да разве я вас выдам? — заговорщически подмигнула мне Нюшка. — Гуляйте себе. Не я же за вас замуж собираюсь пойти, а Елена Николаевна. Главное, чтобы вы дурную болезнь не подцепили. Лечи вас потом. Как думаете, не стоит мне к доктору сходить, посоветоваться?

Убью, на хрен! Где мой револьвер?

Эпилог

Как-то незаметно подошел апрель. Скоро ехать в Москву, в университет. Почтовые кареты и поезда, пусть и ходят по расписанию, но накладок много. Есть еще и природные факторы. Казалось бы, чего проще, куда спешить? Сел вечером в вагон, лег спать, а проснулся уже в Москве. А тут, шиш, не доберешься. Нет у нас железной дороги и регулярное сообщение появится только в 1907 году.

Покамест, лучший вариант — доехать на почтовых до Вологды (два дня пути, но можно и за один уложиться), а там, по железной дороге, до Москвы. Но тоже проблема. Моста через Волгу нет и все пассажиры, добравшись до Ярославля, выходят из вагонов, переправляются через реку, потом пересаживаются надругой поезд, следующий до Москвы. Ничего, вроде и страшного. Летом лодочники перевозят, зимой по льду отправляйся — хоть сам иди, хоть извозчика нанимай. Но есть такая штука, как ледоход. В прошлом году лед на Волге уже в марте тронулся, а в этом зима что-то затянулась. Возможно, я и успею перебраться, а если нет? Прибыл, а лед взял, да и тронулся. И сколько я просижу на берегу? День, два? А если дольше?

Нет уж, лучше не рисковать. К тому же, ехать в Москву через Санкт-Петербург по времени получится столько же. На почтовых до столицы те же два дня, а поезд Санкт-Петербург-Москва идет часов двенадцать. В столице пробуду неделю, а потом, вместе с матушкой, отправлюсь в Москву.

Отъезд — это всегда муторно. А уж отъезд на долгий срок — особо муторно. Расставание с Леночкой — отдельная тема, душещипательная, о ней даже и говорить не стану. Замечу только, что при наших встречал мой сюртук становился мокрым, а ленточка ордена святого Владимира почернела от слез.

Вру. Не было ни мундира, промокшего от девичьи слез, ни прочего. Леночка, разумеется, переживала из-за моего отъезда, но держала себя в руках. Как-никак, сказывалось воспитание, когда дворянских деток, будь ты мальчик или девочка, учат не давать волю чувствам, к тому же — здесь эпоха, когда отъезд мужчины на длительный срок является нормой. И мой батюшка уезжал в длительные командировки, да и статский советник Бравлин в 1879 году отсутствовал почти полгода из-за служебных надобностей. Родственники невесты подробностей не говорили, но намекнули, что это было связано с участием в комиссии, рассматривающей чьи-то злоупотребления. Любопытно, конечно, что за злоупотребления? Чьи? И какого уровня комиссия? Авось, как-нибудь да узнаю.

А пока нужно «подчищать хвосты». Во-первых, служебные. Открытое мною дело по обвинению в убийстве господина Василевского мною же и закрыто. Да-да, это Лентовский только шутил — мол, «исправляющий некоторые обязанности помощника прокурора следователь станет только жалобы принимать», а на самом-то деле я теперь получил право направлять в суд свои собственные дела! Красота! Соответственно, сам же имею право закрыть дело, что не имеет права сделать обычный следователь. Так я и закрыл! Эх, что же я написал! А написал, что в данном случае имеет место так называемый казус, то есть, случай, когда господин Василевский не предвидел, да и не мог предвидеть результат собственного деяния, ввиду того, что покойная умышленно подготовила орудие убийства. Копию посмертной записки и допрос приказчика о том, что он опознал в актрисе покупательницу патронов, я вложил в дело, хотя это чистейшая формальность. Никто эту папку листать не станет, она укроется под кучей иных и прочих дел. Возможно, лет через сто какой-нибудь историк его и отыщет, покажет знакомому писателю или сам сядет за письменный стол. Роман не получится, но повесть — вполне.

И все довольны. И наши члены суда во главе с Лентовским, которым не нужно заседать на абсолютно ненужном процессе, и артисты, которых отпустили-таки домой.

Василевскому — исполнителю роли Карандышева, пришлось показать предсмертное письмо его напарницы по сцене, чтобы молодой человек не считал себя виноватым. Сумеет пережить — слава Богу. И как у него сложится артистическая карьера, отношения с коллегами — никому неизвестно.

Мужу покойной — Ипполиту Савельевичу Свистунову, вызванному телеграммой, я отдал украшения, принадлежавшие Марии Эккерт и ее прощальное письмо.

Когда Свистунов прочитал письмо, его глаза увлажнились, а потом он спросил:

— Господин следователь, а вы не могли бы его сжечь?

— Письмо предназначено вам, — улыбнулся я, пододвигая Свистунову подсвечник с горящей свечой.

Не знаю, зачем Иммануилу Савельевичу понадобилось жечь письмо именно в моем кабинете, зато бывший муж сможет похоронить несчастную актрису на Ярославском кладбище, рядом с могилами отца и матери. А я церковным властям не обязан докладывать о случившемся.

С этим делом покончено, теперь еще одно. То, что нужно было прописать «во-вторых». А во-вторых, мне следует написать и подписать у Лентовского прошение на отпуск «по личным делам». Вернее — четыре прошения. На «личные дела» можно взять отпуск не дольше месяца, а дальше требуется продлевать. Новую бумагу можно и по почте прислать, но Его Превосходительство, изрядно поднаторевший в бюрократических делах, предложил не полагаться на почтовую службу (запросто потеряют, забудут доставить), а сразу написать несколько штук. Пусть бумаги лежат у него, хлеба не просят, зато, в случае какой надобности (типа, проверки из Судебной палаты), все на месте. А кто станет исполнять мои обязанности? Кажется, это волновало только меня. Или Лентовский считает, что с моим отъездом в уезде прекратятся преступления? Впрочем, может и прекратятся. А если что — дернут сюда кого-то из моих коллег. Литтенбрант давно отдыхает, пора и честь знать. Медовый месяц прошел, пора и за службу.

Да, а с барахлом как мне быть? В мае–июне Наталья собирается продавать свой дом. Значит, в мое отсутствие здесь появятся новые хозяева. Возможно, они и не выбросят мои вещи, но лучше все упаковать и отправить на хранение в дом Десятовых. И откуда у меня столько барахла? Четыре сундука, три чемодана. А еще Нюшка упихала в две корзины мою собственную посуду, самоварчик и спиртовку с кастрюлей-кофеваркой. В дорогу возьму чемодан с одеждой и саквояж с самым необходимым. Много вещей в столицу не потащу — родители пропасть не дадут, но голым-то тоже не поедешь.

Еще забота — кто станет получать денежные переводы из редакции? Оставил почтмейстеру доверенность, чтобы все деньги, а также почта, поступающие на мое имя, переправлялись Абрютину. Назвался надворный советник моим другом — пусть теперь отдувается. Друзья для того и нужны, чтобы их использовать в своих целях.

Я волнуюсь, дергаюсь, окружающие тоже волнуются, переживают. И только Нюшка остается спокойной, словно атомный ледокол во льдах Арктики. Она, видите ли, готовит в Санкт-Петербург гостинцы. Я имел неосторожность сказать, что матушка выслала деньги на четырехместную почтовую карету, поэтому поедем мы в столицу не в плацкарте, а в СВ. В том смысле, что как баре. Лучше бы не говорил! В карете на двенадцать пассажиров только пару чемоданов бы удалось пристроить, в четырехместной — благодать! А теперь… Очень боюсь, что из-за Нюшкиных сборов и нам с ней места не останется.

Привезти в столицу копченую стерлядь — куда ни шло. Когда-то монахи Воскресенского монастыря эту рыбку Ивану Грозному отправляли, а государь жаловал стерлядью иноземных послов. Стало быть, такой подарок не зазорно товарищу министра вручить. Но все остальное?

— Анька, на кой-нам с собой картошка? А свекла с морковкой? Все продается.

— Так мы же со своей картошкой приедем, чем плохо? Вы уже взрослый человек, должны сами заботится о своем пропитании.

— Так куплю я…

— Чужое — это не то. А у Натальи Никифоровны картошка вкуснее, чем у нас. Я и всего-то пару мешков взяла, остальное соседкам вашим раздала.

— Так ты своим отвези.

— Своим я давно отвезла, еще когда Наталья Никифоровна здесь жила. Прикинула — им на троих до нового урожая хватит. А тут оставить — все пропадет, сгниет, а вы родителей побалуете.

На кой-леший Наталья сажала столько картошки? Видимо, из-за квартирантов.

— Приеду к родителям, словно деревенский родственник, — грустно заметил я, поняв, что Нюшку не переспоришь. Вон, старательно запаковывает в бумагу и укладывает в корзину с соломой здоровенный шматок сала. Ладно, пусть. Сало я люблю.

— Хорошие гости всегда со своими харчами в гости едут, — назидательно заявила кухарка. Нахмурив брови, спросила: — А ваш батюшка что больше любит — соленые огурцы или квашеную капусту?

— Анька, куда нам еще квашеная капуста? — завопил я. — Она же нам всю карету провоняет. Огурцы еще ладно, а вот капусту не надо. Пешком пойдешь, вместе с капустой!

Нюшка вздохнула.

— Ладно, капусту не будем брать. А судачков мороженых сколько возьмем? Дядя Сеня мне дюжину обещал, я ему как-то с приказчиком помогла одно дельце обстряпать, переживает, что я могу обидеться. Не стоит пожилого человека расстраивать.

— Не довезем судачков, — обреченно сказал я. — Апрель на дворе, растает.

— Не растает. Я их в ящик сложу, льдом переложу. Ладно, возьмем штучек шесть.

Печально взирая, как в сенях увеличивается количество мешков, мешков и корзин, я сказал:

— Ну вот, на первое у нас судак, на второе картошка с салом. А где компот?

— Компот? А, узвар… А ведь и впрямь… — призадумалась Нюшка на миг, но тут же просияла. — Возьму я с собой яблок сушеных, рябинки. А еще — прихвачу сушеную черемуху. Мало ли, пузико в дороге у вас разболится, поносик проберет.

У-у!

Нет, Нюшка со мной до Санкт-Петербурга не доедет. Оставлю ее на каком-нибудь постоялом дворе. А еще лучше — на почтовой станции. Хотя нет, жалко. Не Нюшка, а станционного смотрителя.

Конец пятой книги.

Хочу надеяться, что продолжение будет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга пятая

Content

Господин следователь. Книга пятая

Пролог

Глава первая Женитьба Дон Жуана

Глава вторая Не в деньгах счастье

Глава третья Шар земной устал вращаться

Глава четвертая Имя для кота

Глава пятая Тот самый Карл

Глава шестая Засада

Глава седьмая Про козье молоко и порох

Глава восьмая Все мы немного лошади

Глава девятая Текущие дела

Глава десятая Три брата-акробата

Глава одиннадцатая Мне звезда упала на ладошку

Глава двенадцатая «Русский стиль»

Глава тринадцатая Действующие лица и исполнители

Глава четырнадцатая Действующие лица и исполнители — 2

Глава пятнадцатая Бродячие артисты

Глава шестнадцатая Ищи, кому выгодно

Глава семнадцатая Постояльцы гостиницы «Москва»

Глава восемнадцатая В рассуждении об огнестрелах

Глава девятнадцатая Девочка с синяком под глазом

Глава двадцатая Потомок священнослужителей

Глава двадцать первая Недворцовые тайны

Глава двадцать вторая Опознание

Глава двадцать третья Искусственное дыхание

Глава двадцать четвертая Детали женской одежды

Эпилог

Nota bene