Батыршин Борис Борисович

Тайна пятой планеты

Уж очень нынче наука серьёзная пошла, не то что во времена Гальвани и Рентгена. Вот так, не подумав, можно однажды открыть и способ мгновенного уничтожения Земли — с блестящим экспериментальным подтверждением.

Владимир Савченко

«Открытие себя»

Фаэтон (Phaeton, блистающий) сын Гелиоса и Климены, выпросивший у отца позволение править солнечной колесницей, но приблизился к земле, отчего она загорелась. За это был сброшен Зевсом в Эридан.

Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон

«Энциклопедический словарь»

Бешеных молний крутой зигзаг,

Чёрного вихря взлет,

Злое пламя слепит глаза,

Но, если бы ты повернул назад,

Кто бы пошёл вперёд?

А. и Б. Стругацкие. «Полдень, XXII век»

Пролог

Основанием памятника служила чёрная плита с неровной, бугристой, словно изъязвленной метеорными кратерами и усыпанной каменными обломками поверхностью. На ней, ближе к переднему краю лежит фигура в скафандре — громоздком, с парой баллонов на спине и глухим шлемом. Человек упал лицом вниз; правая, вытянутая вперёд рука сжимает шест с сигнальным фонарём, левая согнута, скрюченные пальцы впились в грунт, последним предсмертным усилием передвинув человека вперёд — ещё немного, на шаг, на дюйм…

За спиной у человека отпечаталась цепочка следов. Они словно выходят из другой плиты, зеркально-чёрной, установленной вертикально. На этой плите тонкими бороздами намечены силуэты двух людей — тоже в скафандрах, лёгких, едва различимых, с прозрачными колпаками шлемов. Один указывает на лежащего своему товарищу; тот сжал кулаки, лицо искажено горем. По основанию монумента тянутся надписи на русском, английском и французском языках: «Проложившим путь к звёздам».

— Лёш, смотри! — Юлька дёрнула меня за рукав. — Наш капитан здесь!

— Как и Леонов. — сказал я. — Вон он, рядом с Волыновым. А его сосед, высоченный такой, черноволосый, — это Андрей Соколов, художник. Они с Архипычем картины пишут на космические темы. У них типа разделение труда — Леонов специализируется на реальных сюжетах, а Соколов больше по части фантастики. Кстати, мемориал создавали на основе его картины «Через сто лет».

— Точно! А я-то гадала, где я это видела? Пронзительное полотно, я даже всплакнула, когда увидела.

— Да и мемориал не хуже получился. — ответил я.

Она помолчала.

— Лёш, а у вас этого художника помнят?

«У нас» — это в моём прошлом, в двадцать первом веке, откуда я прибыл несколько лет назад. Юлька единственная, кому об этом известно. Есть, правда, ещё один человек, но на его счёт у меня уверенности нет. Очень уж таинственная личность Евгений наш Петрович, он же И. О. О. Вот и он, кстати — стоит шагах в десяти от Леонова с его спутниками, окружённый группой людей в которых я без труда узнал первых лиц советского сегмента Проекта «Великое Кольцо». А дальше, в толпе кэп Сернан, Быковский и ещё многие, каждый из которых — статья в Большой Советской энциклопедии, а все вместе — живая, история космонавтики, первый ряд когорты покорителей космоса.

…с чего это меня пробило на пафос? Сегодня такой день, что без торжественности никак. В Королёве открывается мемориал всем погибшим в Космосе, и мы в числе почётных гостей. Моя подруга, похоже, чувствует себя неловко в окружении космических волков и больших начальников — а зря, заслуг у неё не меньше, чем у иных прочих. А что года едва перевалили за девятнадцать — так времена такие, к Внеземелью надо привыкать с младых ногтей, как любит говорить всё тот же И. О. О…

Имён на плитах нет. И это правильно — счёт жертв Внеземелья за пределами нашей планеты уже сейчас идёт на сотни, а будет ещё больше. Человечество, выбравшись за пределы родной планеты, не собирается останавливаться — а значит, к спискам погибших при авариях и катастрофах будут новые и новые имена, и однажды на плитах попросту не хватит места для новых и новых имён. Но это не мешает мне — нам всем! — помнить тех, кого мы знали, с кем вместе учились, работали, делили отсеки и каюты, строили планы и мечтали — а потом выковыривали их из промороженных в вакууме скафандров или кораблей, навылет пробитых метеоритами. Память хранит галерею этих образов, и трижды справедливы слова припева нашей главной песни…

К горлу подкатил ком, глаза подозрительно увлажнились. Я торопливо отвернулся — не хватало ещё, чтобы Юлька заметила! Хотя, она и сама шмыгает носом…

Выстроившиеся перед мемориалом солдаты подняли к плечам карабины. А серенькое подмосковное небо ударил залп. Десяток мальчишек и девчонок «юниорской» форме, с красными галстуками, — вскинули ладошки в пионерском салюте. Леонов с Волыновым (оба в военной форме, со всеми положенными наградами) взяли под козырёк. Я вытянулся по стойке «смирно» к пустой голове руку, как известно, не прикладывают, — и проводил взглядом двух офицеров с огромным траурным венком. Вот они склонились — особым образом, согнув правую ногу в колене и отставив левую назад, — и утвердили венок на подставке. В облака ударил второй залп, затем третий, оркестр заиграл «Реквием Звездоплавателей» — мелодию, написанную специально к этому событию — солдаты, держа свои СКС перед собой, удалились, чеканя шаг, и я ещё долго видел тускло сверкающие штыки над головами толпы. Оркестр ещё пару раз вздохнул своей медью и умолк. Толпа задвигалась, зашуршала и медленно потекла по направлению к стоянке. А я всё стоял, крепко держа Юльку за руку, и в ушах у меня всё звучало:

’…Если что-то я забуду

Вряд ли звёзды примут нас…’

Нет, не забуду. И никто из нас не забудет.

Часть первая

Поиски и раздоры

I

— Развели, понимаешь, детский сад в космосе… недовольно пробурчал Шадрин. — И ладно бы на орбите Земли, туда кто не шастает — и туристы, и самодеятельность с концертами, скоро школьные экскурсии будут возить! Но чтобы в Дальнем Внеземелье, в системе Сатурна? Куда мир катится?

Серёжа сделал вид, что сказанное к нему не относиться — вот ничуточки! — и планетолог имеет в виду кого-то другого. Хотя, кому ещё здесь адресовать эту обидную реплику? В ангаре «омаров» он один из «юниорской» группы, которую Денис Шадрин так неуважительно обозвал детским садом…

— Про детский сад — кто бы говорил? — отозвался второй планетолог. — Сам-то кто? Студент-дипломник, во Внеземелье чуть ли не в первый раз году, а туда же…

Серёжа приободрился. Леонид Андреевич Пьявко был почти вдвое старше своего коллеги. На «Лагранж» он перебрался не так давно — когда прежний экипаж станции, вымотанный годичной «робинзонадой» пришлось заменять на новый, и срочно понадобились специалисты с опытом работы на малых планетах. Таковых во Внеземелье нашлось не так уж много, и один из них — как раз Пьявко, состоявший раньше старшим селенологом лунной базы «Ловелл». На «Лагранже» он занял аналогичную должность, и как только на станции появились мальчишки и девчонки из «юниорской» программы Проекта, взял их под свою отеческую опеку. Что касается Дениса — то он всего неделю, как прибыл на «Лагранж» для прохождения преддипломной практики. К Серёжке и его одногруппникам он относился с иронией и не упускал случая поддеть, и увы, не всегда по– доброму. Вот и сегодня — в который уже раз заводит разговоры о «детском саде в космосе»… А Володя Зурлов — между прочим, куратор их группы — вместо того, чтобы заступиться за подопечного, ухмыляется и, знай себе, ковыряется в блоке маневровых двигателей…

Пьявко выдернул из манипулятора какую-то блестящую загогулину, критически осмотрел, покачал головой, и выплыл из ангара, хватаясь за прикреплённые к стенам поручни. Загогулину он прихватил с собой. Серёжа проводил ветерана тоскливым взглядом — ну вот, теперь студент снова примется за своё, а осадить его будет некому…

— Слышал, вы скоро нас покидаете? — поинтересовался Шадрин. — А говорили, что практика ваша на два месяца?

Зурлов протёр ветошкой внутренность дюзы, зачем-то дунул и кивнул:

— Так и есть. Мы с Егором с Татьяной останемся на «Лагранже», а Лестев действительно отбывает. Но не то, чтобы скоро — недели через две придёт «Заря», на ней он и продолжит практику.

— За что это ему такое счастье? — удивился студент. Серёжка поморщился — не слишком приятно, когда о тебе говорят в третьем лице, да и невежливо это…

— А у Лестева там блат. — ухмыльнулся Зурлов. Он, как и Шадрин, не утруждал себя хорошими манерами. — На «Заре» командиром десантной группы Монахов — он знает Лестева, вот и затребовал его к себе на оставшуюся часть практики.

— Это какой Монахов? — Шадрин наморщил лоб. — Уж не тот ли, что на Луне олгой-хорхоев бил?

— Он самый и есть. — подтвердил куратор, и Серёжка подумал, что он, кажется, не слишком-то любит Алексея. — Он, кстати, и на «Лагранже» побывал — когда «Тихо Браге» в «обруч» затянуло.

— А потом куда? К Титану, или к Кольцам?

— Нет, что им там делать? Туда и «Гершель» может слетать. «Заря» на «Лагранже» примет на борт научников и отправится в Пояс Астероидов. Между прочим, Леонид Андреич с ними пойдёт, утром в диспетчерской говорили…

— А кто будет вместо него старшим планетологом? — спросил Шадрин, и Серёжа заметил, что при известии, что Пьявко отбывает со станции, он оживился. Ну да, он же его начальство, и отношения у них, похоже, не сложились…

Зурлов в ответ пожал плечами.

— А ты, значит, тоже в Пояс? — практикант оттолкнулся от борта «омара» и перевернулся вниз головой. — Если так — радуйся, малёк, многие тебе позавидуют…

Например, ты, мстительно подумал Серёжа. Но вслух, разумеется, говорить не стал.

— Я и радуюсь. Поскорее бы только, а то, сколько можно с кустиками возиться?

Перед тем, как отправиться в ангар, Серёжа вместе со своими одногруппниками, Егором Симоновым и Таней Пичугиной три часа проторчали в рекреационном отсеке, пересаживая в керамические горшки декоративные кустики и расстилая присланные с Земли рулоны газонной травы. Егор с Татьяной и сейчас были там; Серёжку же, как лучшего троих механика, Зурлов затребовал в ангар, готовить буксировщики к плановой вылазке на Энцелад.

— Кустики не нравится? — Зурлов ухмыльнулся. — Нет уж, курсант Лестев, будете работать, где поставили, а капризы оставьте до Земли, когда туда попадёте! И вообще: скажите спасибо, что вы трое возитесь с травой и прочей флорой здесь, а не на «Гагарине» или «Звезде КЭЦ», как прочие ваши сокурсники!

Серёжа насупился. Возразить было нечего — то, что они трое попали на практику не куда-нибудь, а в систему Сатурна, на знаменитую станцию «Лагранж», стало настоящим подарком судьбы. Который они, впрочем, честно заработали, заняв первые три строчки в списке лучших курсантов «юниорской» программы. А кустики… что ж, пусть будут кустики, и даже газонная трава. В конце концов, и на «Заре» его тоже не усадят в пилотский ложемент, а поручат какую-нибудь вспомогательную работу — возможно, тоже в рекреационном отсеке или даже на камбузе. Но это будет не так обидно. На корабле, и не каком-нибудь орбитальном грузовике, а тахионном планетолёте с лучшим во Внеземелье экипажем неважно, чем занимаешься и сколько тебе лет — всё равно ты самый настоящий космонавт…

Но «Заря» появится не завтра и даже не послезавтра — корабль пристыкуется к «Лагранжу» не раньше, через две недели. А пока придётся терпеть подколки Шадрина — и выполнять свои обязанности, какими бы они ни были, как делает это любой здесь, на станции. Серёже уже стало стыдно за свои слова насчёт кустиков — в самом деле, что за детские капризы? А ещё космонавт…

— Эй, Лестев! Ты что, заснул?

Серёжа повернулся — Зурлов закончил возиться с дюзами и теперь прикручивал на место шланг, идущий от топливного бака к блоку маневровых двигателей.

— Ключ на шестнадцать подай, не видишь, руки заняты?

Серёжа оттолкнулся от рамы «омара» и поплыл к стеллажам, где в особых ячейках хранились инструменты. Каждый их них был снабжён тонким шнурком, с карабином — во время работы его следовало прицеплять к чему-нибудь, чтобы инструменты не разлетались по всему ангару, так и норовя въехать кому-нибудь в затылок.

Передав Зурлову ключ, он устроился рядом, зацепившись ногами за раму буксировщика. Подобные мелкие работы в невесомости требовали куда больше внимания и усилий, нежели в зоне тяготения, например в жилом бублике станции. Там отвинченную гайку или снятую прокладку можно просто положить рядом с собой, а здесь, если не хочешь ловить потом по всему помещению. Так что лучше иметь под рукой помощника, готового подхватить, подержать, подать нужную вещь.

— Кстати, твой «Кондор» в порядке? — спросил Зурлов. — Давно проверял?

Серёжа насторожился — с чего это куратор вспомнил о скафандре? Их выдали «юниорам» на «Гагарине» перед отправкой в систему Сатурна. Здесь, на «Лагранже» скафандров хватает, самых разных типов — но им почему-то полагались индивидуальные, тщательно подобранные по размеру и телосложению. Может, дело в возрасте — он давно уже заметил, что к его ровесникам, «подрастающей смене», во Внеземелье относятся с особым пиететом, опекают, стараются, как могут, облегчить жизнь. Вот и со скафандрами так — стандартный «Кондор» или, скажем, «Пустельгу» не так уж сложно подогнать по себе, два часа работы, но всё же приятно, когда у тебя персональная космическая «броня». Но это и дополнительная ответственность: согласно строжайших правил техники безопасности, прикасаться к индивидуальному скафандру, обслуживать его, готовить к выходу в Пространство может только владелец — или, в их случае, куратор учебной группы, контролирующий каждый шаг своих подопечных. И правильно, между прочим — случись что, некого винить, кроме самого себя…

Но почему Зурлов спросил о Серёжкином «Кондоре» не где– нибудь, а здесь, в ангаре буксировщиков, да ещё и за час до вылета?

— Позавчера, вместе со всеми. — ответил он на вопрос куратора. — Плановый же осмотр был, вы распорядились! Скафандр в полном порядке, я в журнале сделал отметку, как полагается.

Зурлов кивнул, затянул соединение, щёлкнул тумблером течеискателя, проверяя герметичность, и повернулся к Серёже.

— А раз в порядке — чего ты ждёшь? Давай, готовь свой «Кондор» — старт через час двадцать.

— Так я что, с вами полечу? — Серёжа едва не поперхнулся от неожиданности. — В скафандре, на внешней подвеске?

Инструкции предусматривали и такой вариант — перевозку пассажиров на раме буксировщика. Серёжа, как и другие «юниоры» уже проходил инструктаж, и даже разок прокатился таким образом на «омаре» вокруг станции, в порядке тренировки. Но чтобы отправиться таким манером на Энцелад — об этом он и мечтать не смел!

Зурлов ухмыльнулся, без труда поняв, о чём думает подопечный.

— Перебьёшься. На втором сидении, внутри — решётки будут грузами забиты.

— А что мне надо будет делать?

— Вот спустимся, и узнаешь. И вот что ещё: закончишь со скафандром, ступай в каюту, собери вещи и упакуй в багажный контейнер. Имей в виду, на «Лагранж» ты вернёшься суток через трое, не раньше.

Если бы не невесомость — Серёжка сел бы там, где стоял, с размаху приложившись копчиком о пластиковое покрытие палубы.

— Я? Останусь внизу?

— У тебя со слухом плохо? — осведомился Зурлов. — Сказано же: останешься, на трое суток. Так что, будешь укладываться — лишнего не бери, только самое необходимое. Смену белья, щётку зубную, книгу можешь прихватить, хотя я бы не советовал — не до книг там будет. А вот дневник возьми обязательно, заодно проверю, как ты его ведёшь…

Серёжа кивнул. Дневник — общая тетрадь с лиловым казённым штампом Проекта на обложке, надписью «Лестев Сергей Игоревич, учебная группа 4 ’Б» — следовало держать при себе до окончания внеземельной практики. В дневнике следовало ежедневно фиксировать всё происходящее; на деле же Серёжа в последний раз открывал его дня три-четыре назад. Надо, как только он устроится там, внизу, срочно исправить это упущение — с Зурлова станется вписать в дневник грозное замечание, которое будет учтено при выставлении оценок за практику. Только вот как сделать это, не попавшись куратору на глаза? Десантный балок — это вам не каюта на «Лагранже», в нём лишний раз не повернёшься, не задев друг друга локтями. Но сетовать особенно не приходится — спасибо, что есть хотя бы это, и людям, занимающимся расчисткой вмёрзшего в ледорит «обруча» не приходится каждый раз мотаться на «Лагранж» и обратно.

Балки — на самом деле, автономные жилые модули, рассчитанные на восемь обитателей, — установлены в огромной полости, образовавшейся в ходе работ. Электроэнергию подлёдное хозяйство получало по высоковольтному кабелю, протянутый по пробуренной во льду шахте от компактного ядерного реактора на стройплощадке базы «Папанин».

— Вот вы говорите — будет не до книг. — осторожно осведомился Серёжа. Ему ещё не до конца верилось, что сказанное — не какая-нибудь особо изощрённая шутка. — А можно узнать, чем мы будем заниматься?

Зурлов откинул крышку серебристого металлического ящичка, прикреплённого к «лыже» буксировщика. Внутри оказался предмет, напоминающий очень большой револьвер. Рядом выглядывали из гнёзд головки патронов — двух цветов, красные и зелёные. Примерно половину внутреннего объёма ящичка, занимал прибор, похожий на обычный монокуляр, только с непривычно большим количеством кнопок и тумблеров.

— Знаешь, что это такое? Да ты возьми, не бойся, он не заряжен.

Серёжа послушно вытащил «револьвер» из гнезда. Дома, в Свердловске ему приходилось стрелять в тире — из духовушки, мелкокалиберной винтовки, спортивного пистолета Марголина, разок даже из «нагана» — и теперь он удивился, до чего неудобно сделана рукоятка этого незнакомого оружия. Слишком массивная, громоздкая, пальцами толком и не ухватишь… Вот и предохранительной скобы нет, а на месте спускового крючка выступает из рукояти большая ярко-красная клавиша…

— Это чтобы стрелять в скафандре. — объяснил Зурлов. Обычную рукоять в перчатках «Кондор» не ухватишь, а это — милое дело!

Серёжа кивнул и продолжил вертеть револьвер в руках. Так… ствол очень толстый, а отверстие в нём наоборот, скромное, внутри что-то стеклянно поблёскивает. Барабан гладкий, без продольных канавок, и непривычно массивный, словно сделан под охотничьи патроны двенадцатого калибра.

— А как эта штука заряжается? Шторка, как у «нагана», или весь барабан вбок надо откинуть?

— Надо его переломить, как охотничье ружьё. — Зурлов забрал револьвер и клацнул металлом, демонстрируя работу механизма. Серёжа заглянул в казённик — так и есть, патроны даже крупнее, чем он думал. Гнёзд в барабане всего четыре, а вот капсюлей на донцах гильз что-то не заметно.

— Выстрел производится при помощи электроспуска. — куратор словно прочёл его мысли. — В рукоятке никель– кадмиевый аккумулятор, при необходимости его можно извлечь и заменить, вот тут, сбоку защёлка. Но это нам пока не понадобится — заряда хватает на полсотни выстрелов, а нам придётся сделать не больше двух десятков.

— Так мы будем стрелять? — с надеждой спросил Серёжа. — А куда?

— Ты ещё спроси «в кого?» — Зурлов хохотнул. — Должен тебя разочаровать — электрических червяков, вроде тех, по которым твой приятель Монахов палил на Луне, не предвидится. Это, чтоб ты понимал, самый лазерно-спектрографический комплекс, с помощью которого мы будем изучать состав льда на Энцеладе. Новая модель, только вчера прислали с Земли грузовым контейнером — вот и опробуем его в деле!

II

Транспарант над аллеей, ведущей от памятника Мальчишу-Кибальчишу белым по красному сообщал: «Привет участникам Всесоюзного слёта юных космонавтов, астрономов и планетологов!» Точно такой же висел ив холле главного корпуса Дворца над кучкой экзотических деревьев и бассейном с золотыми рыбками — здоровенными, каждая не меньше ладони в длину. Третий пункт в этом коротком перечне появился только в этом году — что ж, жизнь не стоит на месте, и стремительное движение человечества в космос требует специалистов в новых областях. Профессии, о которых предыдущее поколение знало только из фантастики, теперь прочно обосновались в графах платёжных ведомостей, в брошюрках для абитуриентов и даже в списках кружков городских, районных и областных Домов пионеров и школьников. Специализированные ВУЗы и техникумы, готовят будущих работников Внеземелья, в традиционных институтах и университетах появились «космические» факультеты — вроде недавно созданного отделения планетологии при кафедре астрофизики и звёздной астрономии физфака МГУ. Наверняка многие из мальчишек и девчонок, съехавшихся на этот слёт, задумываются о поступлении туда. И это правильно — земляне семимильными шагами движутся в космос и сбавлять темп не собираются. А мне — что ж, мне остаётся только принимать посильное участие и радоваться, что в этой реальности люди не променяли мечту о звёздах на виртуальные миры, не закуклились, как мои современники, во всепланетном цифровом коконе…

Всякий раз, оказываясь здесь, на Ленинских Горах, я принимаюсь сравнивать окружающий мир с «тем, другим», давно мною оставленным. И ничего с этим не поделаешь — ностальгия, груз всего накопленного за все эти годы, который с трудом уживается с окружающей действительностью. А ниточка между «тем» и «этим» — Бритька, моя собака, золотистый ретривер, единственное (если не считать карманного ножа-балисонга) материальное свидетельство того, что всё случившееся — не причуда воображения, не странная галлюцинация, порождённая больным разумом…

Но сейчас со мной нет ни Бритьки, ни и балисонга. Собака ждёт дома, в квартире на улице Крупской — а что до ножа, то он давно потерян во внеземельных скитаниях. Не время сегодня и для ностальгических воспоминаний, как и для сомнений в собственной вменяемости. Я приглашён на слёт в качестве почётного гостя — как же, воспитанник дворцовского Кружка Юных Космонавтов, герой Внеземелья, кавалер «Знака Звездоплавателей» и прочая и прочая и прочая… И это, кроме места в президиуме на торжественном открытии слёта и букетов от пятиклассниц в крахмальных блузках и красных галстуках означает ещё выступление на трёх, минимум, тематических семинарах.

Один из них состоится в хорошо знакомом месте — на «козырьке» над гардеробом центрального холла, где я сам когда– то сиживал на занятиях «юных космонавтов», крутился на колёсах-тренажёрах маленьких, похожих на решётчатые бочки, центрифугах. А ещё — именно здесь я впервые представил свой фантастический проект, те самые «тахионные торпеды», открывшие для меня — да и не только для меня! — дорогу в Космос…

Что ж, дело знакомое: ещё в «юниорах» я водил экскурсии по Центру Подготовки в Королёве экскурсии из провинциальных школ и окрестных пионерских лагерей. И далеко не всегда меня слушали с открытыми ртами — случались вопросы с подковырками, такие, что я не всегда мог ответить с ходу. Сегодня слушатели так же ожидались вполне подкованные — на такой съезд неучей не пришлют, — так что я готовился к серьёзному разговору.

— Алексей Геннадьевич, а «Заря» сейчас по прежнему в системе Сатурна?

Спрашивал парень из калужского Дома Пионеров, лет пятнадцати, русоволосый, крепкого сложения — не дать, не взять, Пашка Козелков из «Москвы-Кассиопеи». Сходство это вызвало в памяти первую нашу встречу с Юлькой и Витей Середой — они ведь тоже из Калуги, и даже из того самого кружка юных космонавтов. Я подумал, что стоит рассказать ребятам, как их земляки стали для Зака Авенира, автора сценария фильма прототипами киношных персонажей. Но вовремя сообразил, что калужане и сами всё знают — эти двое наверняка у них что-то вроде местной легенды.

— Это как посмотреть. Вроде, «Заря» и там, а вроде и не совсем. Частично.

Аудитория недоумённо загудела.

— Частично? — удивился калужанин. — Её что, демонтировали? Но зачем? Какая-то авария? Сообщений, вроде, не было…

— Вас, молодой человек, как зовут? — осведомился я.

— Вася… Василий Устюжанин, Алексей Геннадьевич.

Я улыбнулся.

— Давай-ка Василий, без отчеств, не настолько я тебя старше. Что до «Зари» — то нет, никакой аварии не было. Дело в том, что ещё на этапе строительства с почти готовым жилым отсеком планетолёта случилась неприятность, и пришлось срочно искать ему замену.

Я вооружился указкой и подошёл к большому, в половину стены, плакату, изображающему планетолёт в разрезе. Аудитория внимала, в задних рядах на кого-то шикали.

В нескольких словах я описал возникшую тогда ситуацию: разрушение жилого кольца в результате столкновения с орбитальным грузовиком, лихорадочные попытки исправить что-то в условиях жёсткого цейтнота — люди на «Лагранж» ожидали спасательной экспедиции, медлить было нельзя. И найденное в итоге решение в виде пристыкованного к незаконченному планетолёту «бублика» орбитальной станции малого типа, которые как раз тогда начали строить для размещения на орбитах Луны и Марса.

— … А когда «Заря» обосновалась возле Титана, нам пришла в голову простая мысль. Ни ионные маршевые двигатели, ни, тем более, тахионные торпеды орбитальной станции ни к чему, верно? Вот и решили отсоединить «бублик» от корабля и оставить на орбите. А вторую часть корабля — реакторные колонны, пусковые установки торпед, двигательный отсек — оттащили на буксире к «Энцеладу» и через батут станции «Лагранж» отправили назад, к Земле и поставили на место «бублика» новую станцию, того же типа, что и первая.

— А почему было не построить новый жилой отсек? — спросила девочка из второго ряда. — Снова не захотели возиться, да?

Я покачал головой.

— Нет, не в этом дело. Опыт с «Зарёй» изучили, проанализировали — и сочли удачным. Новый жилой отсек оснастят узлом, позволяющим быстро отделить его от остальной части корабля и снова превратить в космическую станцию. Таким образом, «Заря» — кораблю решено сохранить прежнее имя, — сможет добраться до другой планеты, оставить на орбите готовую космическую станцию с экипажем, а сама вернётся на Землю не используя тахионные торпеды, прямо через «батут». Представляете, как это ускорит освоение Солнечной системы?

Аудитория снова загудела, на этот раз восторженно.

— Классно! — одобрил калужанин Василий. — Только я вот чего не понимаю: «батут» ведь на Заре запитывался от корабельного реактора, так?

— Да, как и прочие системы. Обычно орбитальные станции снабжены собственными реакторами, но с той, что пошла на жилой отсек для «Зари», реактор при монтаже сняли.

— И как же станция без него обойдётся — теперь, когда остальную часть корабля от неё отсоединили? Нельзя ведь без энергии?

А парень толковый, отметил я. Надо бы сообщить его данные в отборочную комиссию «юниорской» программы Проекта — глядишь, и придётся ко двору. Впрочем, они здесь все такие, иначе бы сидели по домам…

— Ну, это как раз проще всего. В систему Титана перебросили корабль-энергостанцию, однотипный с «Николой Теслой», который питает энергией «Лагранж», и состыковали его с новой станцией. Кстати, она будет называться «Гюйгенс» — в честь голландского учёного, открывшего кольца Сатурна и Титан. Что до новой станции, которую сейчас стыкуют с «Зарёй», то с неё реактор снимать не будут. И когда придёт время её отсоединять — просто переведут реактор из холостого режима в «горячий», рабочий.

— Тогда да, тогда всё ясно. — калужанин солидно, по– взрослому кивнул. — А куда пойдёт обновлённая «Заря» — не секрет? Может, к Юпитеру? В «Вестнике ’Великого Кольца» была недавно статья о том, что и там планируется поставить станцию…

«Вестник Великого Кольца» — это научно-популярный журнал, издаваемый в рамках Проекта, выходивший на русском, английском и французском; недавно его стали издавать на китайском и ещё десятке других языков.

— Нет, не в этот раз — хотя, конечно, дойдёт очередь и до Юпитера, и до других планет. Не так давно на Энцеладе было сделано важное открытие, заставившее нас изменить планы. Дело в том, что…

— Лёша? Монахов? Ты?

Голос — женский, звонкий, явно молодой, — показался мне знакомым. Её владелицу я тоже узнал, хотя и встречались мы мимолётно и довольно давно. Влада Штарёва, одна из тех, кто вместе с ребятами из нашей «юниорской» группы проходила психологическую акклиматизацию в подземном комплексе «Астра». Меня тогда с ними ещё не было, и, чтобы догнать группу до положенной численности в шесть человек, к нашим четверым добавили двоих из параллельной группы… уже не вспомню, 1’В’ или 1’С’? Ладно, неважно; одного из них, американца Марка Лероя, сына ведущего конструктора космического филиала корпорации «Боинг», я знал ещё по смене в «Артеке», где мы были в одном отряде. Что касается второго, вернее второй, Влады — то с ней мне доводилось встречаться — в «юниорской» общаге и на семинаре по высшей математике, где она поразила всех способностью решать в уме дифференциальные уравнения. Была и другая встреча, вспоминать о которой не слишком приятно — когда она вместе с остальными выходила из подземного бункера «Астры». Результат их пребывания в комплексе оптимизма не вселял — по большинству показателей оценки колебались между «весьма посредственно» и «полная катастрофа». И во многом это случилось как раз благодаря Владе. Роковая красотка с выдающимися математическими способностями и стервозным характером постоянно служила источником ссор, склок, натянутых отношений между остальными «астровскими» сидельцами.

Результат был вполне предсказуем — Владу отчислили из Проекта, чему она не слишком-то огорчилась. А напоследок заявила, что всё равно добьётся своего и несмотря ни на что попадёт в Космос. Тогда я ей поверил — девица настырная, знает себе цену, да и с мозгами у неё полный порядок. А что до стервозности — что ж, все мы не без греха. Во Внеземелье хватает мест, где психологическая совместимость не так уж и важна, не то, что лет пять-семь назад, когда космонавтам приходилось неделями, а то и месяцами уживаться в тесных алюминиевых банках буквально на головах друг у друга. Сейчас же на крупных орбитальных станциях, особенно транзитных, вроде «Гагарина» или «Звезды КЭЦ», текучка кадров не уступит любому московскому НИИ, а что до скученности и тесноты — то их там и вовсе никогда не было.

Несколько лет, прошедших со дня нашей последней встречи, отразились на Владе весьма благотворно. Она и раньше считалась первой красавицей «юниорской» программы, а сейчас на неё и вовсе оборачивались все мужчины — от двенадцатилетних пацанов до солидных сорока– и пятидесятилетних преподавателей. Про юных космонавтов, астрономов и планетологов, перешагнувших пятнадцатилетний рубеж, я и вовсе не говорю — в просторном холле стоял костяной стук отвисших челюстей и хлюпанье слюней, обильно выделяемых половозрелыми организмами. Даже мне, человеку тёртому, способному противостоять женским чарам любой степени убойности понадобилось некое усилие, чтобы сохранить хотя бы видимость хладнокровия.

Влада, воспользовавшись секундной растерянностью, ловко продела руку мне под локоть и увлекла меня по коридору в сторону буфета. Я с опозданием сообразил, что у неё, как и у меня, свисает с шеи на тесёмке бэйджик участника слёта надпись на нём гласила, что Влада Штарёва представляет здесь общество «Эра Встретившихся Рук». Об этой организации я слышал впервые и стал прикидывать, как бы поделикатнее выяснить, что это за зверь такой, и с чем его едят. Но этого не понадобилось — моя спутница уже вовсю щебетала о своих делах, и вскоре я узнал много такого, о чём раньше не догадывался.

Оказывается, пока я гонял олгой-хорхоев на Луне, вытаскивал людей с затерянного в Пространстве «Эндевора», учился на космодесантника и мотался в систему Сатурна и обратно, на Земле происходили весьма любопытные вещи. Нет, я не о политике — хотя с некоторых пор я стал уделять международным новостям больше внимания. Дело было совсем в другом — и я удивлялся, как сам не подумал об этом раньше.

А следовало бы! Разве мало в «той, другой» моей жизни было всяческих сект, обществ по изучению НЛО, любителей эзотерики во всех видах и прочих «Космопоисков»? Нет-нет, сам я подобными вещами не увлекался — так, любопытствовал, но в меру, наблюдая за упомянутыми «одержимцами» (на редкость меткое словечко из «Маятника Фуко» Умберто Эко) издали, с некоторой брезгливостью. Подобная публика массово расплодилась в перестроечные времена и позже, в девяностые. Здесь её время ещё не пришло — если бы не гобийская находка Ивана Ефремова.

Событие, и правда, грандиозного, цивилизационного даже масштаба: человечество впервые получило бесспорное доказательство того, что оно не одно во Вселенной, что есть (или были раньше) и другие носители разума, которые однажды добрались до нашей планеты и оставили вполне осязаемые и материальные следы. И не какие-нибудь японские статуэтки «догу», изображающие гуманоида в скафандре, и не барельефы майя с сидящим в корабле человеком. Оставленные неведомыми пришельцами «звёздные обручи» изменили жизнь на Земле до неузнаваемости, вытолкнув человечество из накатанной колеи в другую — за пределы планетарной колыбели, во Внеземелье, к звёздам.

И, как это всегда бывает, на периферии грандиозных событий забурлила и попёрла из щелей пена в виде сляпанных на скорую руку философских концепций, сект поклонников Высшего Звёздного Разума, всякого рода реформаторов, норовящих перекроить прежние религии, теории о происхождении разумной жизни и прочие мировоззренческие представления на свой лад. Конечно, человечество не раз проходило через это на протяжении всего двадцатого века — но на этот раз «накипи», неважно, религиозной, философской или псевдонаучной, было чересчур много. Её порождения вылезали на свет чаще всего в США, Европе и Японии в виде сект, околовсяческих обществ с громкими названиями и невнятными сферами деятельности и ютящихся по цокольным этажам «академий», учреждённых личностями, которых Станислав Лем в своё время метко назвал «инвалидами от науки». Организации эти отличались одна от другой степенью невменяемости и агрессивности, устраивая время от времени шумные акции, далеко не всегда безобидные.

Не обошло это поветрие и СССР, хотя и в несколько смягчённом виде. Видимо, кто-то очень неглупый решил вместо того, чтобы бороться с одержимцами, взять их под контроль и направить энтузиазм и энергию этой публики в безопасное для общества русло. «Эра Встретившихся Рук» как раз и была из числа таких — занимались там по большей части философско– мировоззренческими аспектами Внеземного Разума, свалив в кучу многочисленные гипотезы о создателях «звёздных обручей» и то, о чём ещё в конце шестидесятых писал в своей «Колеснице богов» швейцарец Эриха фон Дэнникен. Тогда его книга стала мировым бестселлером; в семидесятом по ней сняли фильм «Воспоминание о будущем» — его показывали и в СССР, что в свою очередь вызвало бум интереса к пришельцам, «тарелочкам» и инопланетным прародителям человечества. Для ЭВР-овцев же творение Дэнникена стало, вместе с ефремовским «Лезвием Бритвы», сразу и Ветхим и Новым Заветом, а заодно и деяниями апостолов.

Если отбросить в сторону некоторые экстравагантные формы деятельности, ЭВР была организацией безобидной, тихой, даже по-своему любопытной — за что и была обласкана властями. Помимо сочинения теорий разной степени бредовости, они проводили конференции, устраивали лекции и литературные конкурсы, издавали какие-то брошюрки и сборники фантастических рассказов — что характерно, за государственный счёт. Влада попала в ЭВР два года назад и быстро сделала там карьеру, заняв пост секретаря московской организации. Именно в этом качестве её и пригласили на слёт поучаствовать в семинаре, посвящённом поискам следов внеземного разума и так называемой «палеокосмонавтике». Что ж, дело хорошее: будущим покорителям космоса не помешает быть в курсе новой, зарождающейся мифологии, и чует моё сердце, тут не обошлось без Евгения нашего Петровича — неспроста я заметил его восседающим в президиуме на торжественном открытии…

— Знаешь, я только что сообразил, что Влада не задала мне ни единого вопроса о нас — обо мне, тебе, других наших!

Мы ехали по Проспекту Мира; справа осталась станция метро «Алексеевская, а впереди пронзала небо косая игла с ракетой — монумент ’Покорителям космоса» перед центральным входом ВДНХ.

— Что, даже об Энцеладе не спрашивала? — удивилась Юлька. — Хотя, чему тут удивляться? Она всегда предпочитала говорить о себе, было бы кому слушать…

Она держала руль одной рукой, положив локоть другой на дверку, и набегающий ветерок трепал её волосы. Машина была подарком Шарля на мой день рождения — конечно, не «Шевроле– Корвет», на котором мы гоняли по шоссе от космодрома Куру до прибрежного пансионата, а новенький «Пежо–504» специальной сборки, только для сотрудников французского отделения Проекта. Кабриолет цвета тёмно-синий металлик смотрится на московских улицах сущей экзотикой — особенно с эмблемой Центра Подготовки на дверках, при виде которой встречные водители сигналят и приветственно машут руками, а постовые гаишники берут под козырёк.

Когда я рассказал о разговоре с Владой, Юлька состроила непередаваемую физиономию — видимо, воспоминания о совместном пребывании в «Астре» накрепко отпечатались в её памяти, и отнюдь не в самом позитивном ключе. Но обсудить встречу мы не успели — надо было собираться и пулей лететь в Королёв, где меня ожидали сразу три совещания, и все на тему грядущего рейса «Зари». Юлька же условилась о встрече со своим научным руководителем, профессором Бортниковым. Неделю назад он, попросил её задержаться после лекции и прямо заявил: если «Если уважаемая Лидия хочет добиться чего– то на поприще тахионной физики, то следует побольше времени проводить в университетских аудиториях и библиотеках, а меньше — на кораблях и орбитальных станциях. Внеземелье никуда не денется, наставительно говорил профессор, но сейчас следует плотно взяться за учёбу, не отвлекаясь на космические приключения, большие и малые…» Так что на этот раз Юлька, может, никуда и не полететь — хотя вопрос этот пока не решён окончательно…

Мира после эпопеи «Лагранжа» заболела Внеземельем всерьёз. Собрала скрипичное трио из таких же как она студенток консерватории и гастролирует по Внеземелью. В планах значатся и околоземные станции, и Луна, и недавно заработавшая марсианская «Скьяпарелли». И даже «Гюйгенс», бывший жилой «бублик» «Зари», исправно нарезающий круги вокруг Титана. Юрка-Кащей не слишком этому рад — вряд ли его возлюбленная скрипачка начнёт гастрольный тур с нашего корабля. Слушателей маловато, да и рейс обещает затянуться…

Мы проскочили ВДНХ, миновали эстакаду и понеслись по Ярославке. Машин в этот час немного, так что Юлька с удовольствием топила в пол, не опасаясь ГАИшников с их радарами. Водит она гораздо лучше меня — я со своим дорожным опытом чересчур осторожен и склонен к перестраховке; она же, наоборот, обожает скорость и при каждом удобном случае гоняет по подмосковным трассам, выжимая из заграничного мотора все лошадиные силы до капли. Я этого не одобряю — пусть стритрейсеров здесь пока не водится, да и до пробок «той, другой» Москвы далеко, но ведь и качество дорожного покрытия далеко не из двадцать первого века. Юлька моё недовольство игнорирует, и я с грустью понимаю, что её, совсем ещё молодую девчонку, порядком раздражает моё старческое брюзжание.

— Кстати, вылетело из головы… — добавила она. — Как раз перед тем, как ты пришёл домой, звонил Леднёв и просил обязательно разыскать его, когда будешь в Королёве. Не знаешь, что ему нужно?

III

Серёжа поднял револьвер обеими руками и надавил клавишу электроспуска. Револьвер едва ощутимо дрогнул — воспламенился заряд циркониевой фольги скрытой в патроне. Горит он, если верить проглоченному наспех руководству, около пяти миллисекунд при температуре в пять тысяч градусов, и этого хватает, чтобы накачать энергией встроенный в ствол оптический резонатор, который в свою очередь порождает лазерный импульс. Ни светового шнура, как в «Гиперболоиде инженера Гарина», ни летящих сгустков света, как в недавно пересмотренных «Звёздных войнах» при выстреле не возникло; Серёжа, конечно, знал, что в вакууме такого быть не может, но подсознательно ожидал какого-то особого эффекта. Всё же в руках у него — настоящий лазерный пистолет (ну, хорошо, револьвер, не будем цепляться к мелочам), хоть и используемый в мирных целях.

В том месте, куда ударил луч, не было искр — только клубок пара, моментально растаявший в вакууме. Да и откуда им взяться, искрам? Совершенно неоткуда: лёд — он лёд и есть, как его ни обзови. Здесь лёд называют ледоритом — как сообщил планетолог Пьявко, этот термин ввёл в обиход Алексей Монахов, позаимствовав его из какой-то фантастической книжки. Серёжа допытывался у ветерана, что это за книжка — хотел, вернувшись на землю, найти и прочитать — но Пьявко так и не вспомнил. Надо будет спросить у Алексея, когда «Заря» придёт, наконец, к Энцеладу, уж он-то наверняка помнит… Серёжа повернул револьвер (он же «ЛСКП–2М, спектрографический комплекс, переносной, модель вторая, модифицированная») и посмотрел в окошечко на затыльнике. Высветившиеся там цифры, ничего ему не говорили, однако Серёжа старательно переписал их в нарукавный блокнот — непростая задача, когда приходится пользоваться специальным толстенным карандашом, который так и норовит выскочить из пальцев руки, облачённой в неуклюжую перчатку «Кондора». И если бы карандаш не крепился к блокноту тонкой, длиной в полметра, леской, пришлось бы ловить его по всему гроту…

Вообще-то в записи не было особого смысла — как гласила та же инструкция, полученные данные сохранялись на встроенном в спектрограф запоминающем устройстве. Ёмкости его хватало на полсотни проб; после окончания замеров устройство следовало отсоединить и сдать в лабораторию, где показания перекачают на катушки магнитной ленты. Но Пьявко, а с ним и Зурлов, настаивали, чтобы Серёжа каждый раз аккуратно записывал полученные данные.

Ну вот, готово… Серёжа захлопнул крышку блокнота, вставил карандаш в гнездо — леска при этом сама собой смоталась, — и убрал ЛСКП в контейнер. На сегодня работа закончена, можно идти в шлюзовой балок, снять «Кондор», отдраить внутренний люк и, хватаясь за поручни, двинуться по длинной, не меньше пятнадцати метров, рубчатой трубе перехода. В противоположном её конце люк, ведущий в жилой балок, и тут важно не забыть плотно задраить тот, что остался за спиной — во-первых, это злостное нарушение, а во-вторых люк жилого балка попросту не откроется, останется заблокированным. Техника безопасности, всё продумано до мелочей, на случай того, если шлюз или переходная труба потеряют герметичность. Это вряд ли может случиться здесь, в рукотворном ледяном гроте в трёхстах метрах под поверхностью Энцелада. Но — мало ли что? «На аллаха надейся, а верблюда привязывай» — учит мудрый аксакал Пьявко, да и инструкции пока ещё никто не отменял…

— И здесь я буду жить?

Серёжа осмотрелся, изучая внутренности балка. Хотя — изучать тут особо и нечего: узкие полки в два яруса, снабжённые пристяжными ремнями, как и полагается в невесомости; крошечный столик у стены, стулья прикручены к полу и снабжены ремнями, на манер автомобильных. В дальнем углу, за раздвижной, на манер жалюзи, дверью — санузел с унитазом, рукомойником и душевым мешком.

— Не ты, а вы, все трое. — уточнил Зурлов. — Один поработал внизу дня три-четыре, потом другой его меняет, по очереди. На «Лагранже» сила тяжести как на том же «Гагарине» или, скажем, на Луне — а здесь всего-то одна сотая «же». А какие же вы будущие космонавты без опыта в невесомости?

— Ну, в ангарах буксировщиков тоже невесомость… заметил Серёжа. Перспектива провести здесь четыре дня не вызывала в нём энтузиазма. На занятиях по истории космонавтики он знакомился с устройством орбитальных станций раннего, «добатутного» периода и даже посещал «музейный» модуль «Гагарина». Модуль этот, внутренности которого в точности повторяли интерьеры орбитальных станций «Салют–6» и американской «Скайлэб», был пристыкован к внешнему, безгравитационному кольцу «Гагарина» и служил одной из главных достопримечательностей станции. Там Серёжа видел точно такие же, как в балке, койки с пристяжными ремнями, столики, шкафчики, привинченные к полу и потолку, и, конечно же, особую космическую сантехнику — душевой мешок, рукомойник и унитаз, снабжённый помпой-отсосом. Но одно дело — рассматривать экспонаты, сочувствуя первым космонавтам, которые вынуждены были всем этим пользоваться, и совсем другое — испытывать на себе!

— А ты чего хотел? — куратор усмехнулся, будто угадав его невесёлые мысли. — Знакомься, осваивайся — на грузовиках вроде «Тихо Браге» или ’Гершеля до сих пор всё точно так же устроено. И ещё долго таким останется, пока не придумают какую-нибудь искусственную гравитацию, без вращения и прочих громоздких штучек.

— Да я что, я ничего… — Серёжа пожал плечами. — Освоюсь, конечно.

— А раз ничего — натягивай «Скворец», и продолжим экскурсию!

Серёжа кивнул и полез в рундук — «Кондоры» они сняли в шлюзовом балке, а правила внутреннего распорядка требовали постоянно находиться в гермокостюмах. Не слишком-то удобно, уныло подумал он — это что же, стаскивать «Скворец» всякий раз, когда нужно воспользоваться известным устройством, или принять душ? Спасибо, хоть шлемы не заставляют носить постоянно — вон они, закреплены в головах коек… Интересно, а какой смысл постоянно таскать на себе гермокостюмы, если за шлемами всё равно придётся бежать в жилой балок? И вообще, что тут может случиться — метеоритных дождей нет, никто не таскает грузовые контейнеры, чьи острые углы способны пропороть бочкообразный алюминиевый корпус… Серёжа понимал, конечно, что подлёдной база только-только введена в эксплуатацию и начальство перестраховывается — но очень уж хотелось стащить с себя эту оранжевую гадость, из-за которой никак не выходит расслабиться по-настоящему…

Но нет, рано расслабляться. Серёжа перевернулся в воздухе и вслед за Зурловым вплыл в люк переходной трубы, ведущей в общий балок, где располагались камбуз и кают-компания.

— Ну как, освоился с этим самопалом? — Зурлов указал на ящик с ЛСКП.

Серёжа кивнул. В течение часа, последовавшего за недолгим отдыхом в балке, он только и делал, что под наблюдением куратора дырявил лазерными лучами ледяную стену каверны.

— Да, ничего сложного. Володь, а Лёша… Алексей Монахов действительно подстрелил из такого лунного червяка?

Упоминание об охоте на спутнике Земли, вскользь брошенное собеседником, не давало ему покоя — особенно после того, как он впервые взял в руки лазерный револьвер. В мечтах Серёжа представлял, как он, вооружившись этим… нет, не самопалом и не каким-то там спектрографическим комплексом, а лучемётом, словно позаимствованным из фантастических книжек! — выслеживает в лунных кратерах инопланетных чудовищ.

В наушниках прошелестел ехидный смешок.

— Ну, во-первых, олгой-хорхои не обитатели Луны, а явились туда через «обруч». Во вторых, у Монахова был не такой аппарат, а предыдущая модель, не такая мощная. А в третьих, никого он не подстрелил, этим тварям лазерный луч — что слону дробина. Миной взорвал, самодельной.

— Но тогда почему…

— По кочану. — оборвал его Зурлов. — Сегодня в программе вечер вопросов и ответов, или собираешься-таки поработать?

Серёжа не нашёлся что ответить.

— Молчание — знак согласия. — констатировал куратор. — Бери эту штуку и пошли.

Он пристегнул поясной карабин к тросу, протянутому к буксировщикам, зачаленным за стальные шкворни у самого края каверны — огромной, сто метров в ширину и не меньше десяти в высоту полости. В глубину она имела не меньше тридцати метров и увеличивалась, по мере того, как ледорезные машины расчищали всё новые и новые участки гигантского «обруча». Сейчас техника простаивала — Пьявко с двумя помощниками струями перегретого пара счищали лёд с символов, густо покрывающих металлическую поверхность.

— Леонид Андреич просил взять пробы на стене напротив каверны. — сообщил Зурлов. — Работы продолжаться уже там Сперва вручную вырубят небольшую нишу, установят в ней малый ледорез и с его помощью подготовят площадку для тяжёлой техники.

Серёжа посмотрел на противоположную стену, на которой играли отсветы прожекторов.

— А как же балки? Их тоже будут перетаскивать?

— Зачем? Оставят на прежнем месте. А люди на новую площадку будут добираться своим ходом.

— Это как? — удивился Серёжа. — С реактивными ранцами, что ли? На «Лагранже» вроде, есть несколько штук…

— Зачем на ранцах? Поперёк колодца натянут трос пристёгиваешься карабином, отталкиваешься посильнее, и вперёд!

— Трос? — Серёжа задумался. — А «омары» за него не будут цепляться?

— Если пилот зазевается — можно и зацепиться. Так что повнимательнее, когда сядешь в капсулу.

— В капсулу? — Серёжа радостно вскинулся. — И управлять тоже буду?

— Не в этот раз. — Зурлов охладил его пыл. — Сейчас поведу я, а ты цепляйся к решётке, будешь брать пробы. И смотри, ящик закрепи хорошенько. Улетит на развороте — гоняйся за ним по всей Дыре…

Серёжа сразу понял, что главное — это хорошенько закрепиться, чтобы не мотало во все стороны при манёврах «омара». Зурлов пилотировал буксировщик в своей обычной агрессивной манере, чередуя резкие повороты с мощными тяговыми импульсами, и если бы не пара дополнительных ремней, пассажиру — пришлось бы несладко. Нужно было держаться за грузовую решётку обеими руками, дожидаясь, пока «омар» не встанет параллельно стене метрах в пяти от её зеркально-гладкой поверхности; потом следовало извлечь из ящика «самопал», произвести лазерный выстрел и записать показания спектрометра. С одной позиции брали три пробы; после этого Серёжа убирал ЛСКП обратно в ящик и давал сигнал. ’Омар смещался в сторону метра на четыре — и всё повторялось снова. Они уже сожгли восемь патронов с магниевой фольгой, когда после очередного выстрела вместо облачка пара из стены ударил сном искр — ослепительно-белых, словно при электросварке.

— … Я принял решение эвакуировать персонал из каверны. — закончил Леонов. Тяжёлое оборудование будет законсервировано, энергопитание отключено. — Человек-легенда, первый человек в открытом космосе, он всего три дня, как вернулся на «Лагранж» с Земли, где проходил курс лечения и реабилитации. На станции говорили, что ему предлагали аналогичную должность на Марсе, на строящейся станции «Берроуз» — Леонов отказался, предпочёл вернуться на прежнее место. В системе Сатурна он царь, бог и воинский начальник — здесь ему, кроме «Лагранжа» подчиняются и станция «Гюйгенс», кружащая по орбите Титана, и небольшой флот из трёх орбитальных грузовиков, «Гершель», «Койпер» и «Кассини» последний был специально оборудован для изучения Колец. Поговаривали о планах подвесить над плоскостью колец ещё одну станцию, малую, подобную «Гюйгенсу» — если это случится, она тоже окажется в подчинении Леонова. Подчинённые в шутку называли его «вице-королём» системы Сатурна — забавные картинки на эту тему то и дело появлялись на доске объявлений в станционной кают-компании. Они впрочем, никогда не носили характера недоброжелательного — Леонова на станции любили, уважали и искренне радовались его возвращению.

— Всё из-за тебя! — Таня Пичугина ткнула Серёжу в бок острым локотком. — Что тебе стоило пальнуть на метр левее ничего бы тогда не нашли!

«Юниоры», все трое, сидели на предпоследнем ряду и вытягивали шеи, стараясь не упустить ни слова.

— Неизвестно, надолго ли они закроют Дыру?. — кипятилась Татьяна. — А вдруг больше, чем на два месяца? Тебе-то хорошо, ты уже был на Энцеладе — а нам каково? Так и улетим домой, не побывав внизу!

Серёжа потупился. Не то, чтобы он чувствовал себя виноватым — но ведь это после его лучевого выстрела испарившийся в жаре лазерного выстрела ледорит открыл крошечный, не больше пары квадратных сантиметров, участок металлической поверхности. Зурлов подвёл «омар» вплотную к стенке и Серёжа, орудуя молотком-ледорубом (такие висели у каждого из них на поясе) расчистил участок побольше — и обнаружил на нём выпуклые символы, очень похожие на те, что покрывают «звёздный обруч».

Ну и завертелось: Зурлов доложил о находке Пьявко; планетолог прибыл на место на втором «омаре», оснащённом струйным парогенератором и за сорок примерно минут освободил ото льда находку — плоский, стоящий вертикально металлический объект прямоугольной формы. Это оказалось не так уж непросто: струя перегретого пара отбрасывала «омар» от стены; управлять же дюзами и одновременно орудовать парогенератором Пьявко не мог, не хватало опыта пилотирования. Пришлось Зурлову «подпереть» буксировщик планетолога, компенсируя реактивный эффект паровой струи тягой своего движка. Серёжа при этом висел на грузовой решётке «омара» и по рации корректировал действия напарника, ничего не видевшего в облаках пара и разлетающегося ледяного крошева.

Расчищенный объект имел вид металлической пластины размером три на четыре с половиной метра; в его центре красовался овальный люк, достаточно широкий, чтобы пропустить человека в скафандре. Вскоре выяснилось, что никакая это не пластина, а передняя стенка вмёрзшего в лёд то ли контейнера, то ли чего-то в этом роде. Металл, до чрезвычайности напоминающий материал «звёздных обручей», был гладким почти полированным — через стекло гермошлема Серёжа видел в нём своё отражение, словно в огромном зеркале. В полуметре от левого края обнаружилась рельефная табличка, сплошь покрытая знакомыми символами — именно в неё пришёлся первый Серёжин выстрел.

— Что ты такое говоришь, Тань? — прошептал Егор, третий из их маленькой группы. — Только представь, что может оказаться за этим люком! Библиотека, приборы, машины, действующие на неведомых физических принципах… да что угодно!

— Ага, зеленокожие пришельцы в криогенных ваннах! Или серокожие, в фиолетовую крапинку! — насмешливо прошипела Татьяна, и Серёжа отметил, что одногруппница чересчур увлекается фантастикой. — Но сначала люк нужно открыть, а что-то никто с этим не торопится. Вот объясни, зачем для этого сворачивать все работы? Металл не слишком толстый, просвечивание ультразвуком дало меньше полутора сантиметров — вспороть плазменным резаком, да и делу конец!

— То-то что конец! — Егор не желал сдаваться. — А если там что-нибудь взрывоопасное? Или наоборот, записи какие-нибудь, звёздные карты? Они же бесценны для науки, а твой резак превратит всё в кучку пепла!

— А на «Заре» что, ключ привезут, отмычку? Они, если хочешь знать, первые резак в ход и пустят, а наши, на «Лагранже», просто боятся брать на себя ответственность!

— Это Леонов-то боится? — возмутился Егор. — Ты думай, что говоришь, хоть иногда!

Из переднего ряда зашипели, и спорщики умолкли. Что-то они в последнее время часто стали ссориться из-а ерунды, подумал Серёжа — Егор явно неравнодушен к Татьяне и проявляет свои чувства таким вот образом. Ох, наплачется он с этой вздорной девицей, если, конечно, не выкинет дурь из головы и не займётся чем-нибудь полезным. Например, поможет подготовить буксировщики. «Заря», как объяснил Зурлов, прибудет не своим ходом, а через станционный «батут, и на этой стороне его будут встречать все четыре ’омара» — встретят, зацепят клешнями и аккуратно отведут от станции на положенные три километра. Потом развернут в Пространстве и снова подведут, но уже не к «батуту» а к центральному стыковочному узлу. Операции сложные, техника должна быть в идеальном порядке — а потому они уже вторые сутки возились в ангарах, по нескольку раз проверяя каждый узел, каждый механизм, каждое вспомогательное устройство.

— … Таковы ближайшие задачи. — подвёл итог начальник «Лагранжа». — Консервационная группа отбывает на «Энцелад» через два часа, на «Гершеле». Андрей Львович, — он повернулся к Полякову, — посадите корабль поближе к колодцу.

— Можем сесть прямо на дно Дыры. — ответил тот. — А дальше на террасу сами запрыгнут высота всего ничего!

— Да, так будет лучше. — кивнул Леонов. — За работу, товарищи. «Заря» вот-вот прибудет, а сделать предстоит ещё очень многое.

IV

— Гарнье, что бы про него не говорили, гений. Его давно уже следовало выдвинуть на Нобелевку! Собственно, и выдвигали, раза два или три — но он всякий раз ухитрялся разругаться с теми, кто проявлял инициативу…

— Да уж, характер у него непростой. — согласился я. — Это если деликатно выражаться. А если неделикатно — склочник и скандалист, удивляюсь, как с ним люди работают!

Мы с Леднёвым сидели в сквере перед десятиэтажным зданием комплекса Центра Подготовки. Совещание закончилось полчаса назад; до следующего оставалось ещё минут сорок, и я, спустившись в холл, встретил там Валеру. Погоды стояли летние, но нежаркие, с приятным тёплым ветерком, мы устроились на скамейке в сквере и принялись беседовать.

— Среди нобелевских лауреатов по физике хватает непростых личностей. — заметил Леднёв — Один Эйнштейн чего стоил, или тот же Оппенгеймер…

— Гейзенберг вообще был нацистом. — усмехнулся я. — А Оппенгеймер свою Нобелевку так и не получил, хотя характер имел ещё тот, здесь ты прав.

— Это верно. — Валера кивнул. — Но все они по сравнению с Гарнье сущие ангелы — это при том, что его научные достижения как бы и не меньше, просто их ещё не оценили. Вот увидишь — лет через пять его будут превозносить наряду с Нильсом Бором и тем же Эйнштейном! И Нобелевка от него никуда не денется…

— Если раньше не пристукнут. — отозвался я. — Ты уже морду ему бил, найдутся и другие.

Мой собеседник мечтательно улыбнулся. Действительно, имел место в его биографии такой факт — ещё на станции «Лагранж», когда они с французским астрофизиком поспорили в очередной раз. Для Леднёва дело тогда закончилось домашним арестом в собственной каюте — Леонов взял сторону его оппонента, справедливо рассудив, что негоже кандидату наук чистить физиономию профессору, да ещё и своему руководителю. Гарнье же получил от начальника станции карт-бланш на изучение «звёздного обруча» — и, судя по результатам, неплохо им распорядился.

— Его работа по резонансным явлениям в тахионном поле высокого напряжения — это переворот, прорыв, принципиально новый подход! — продолжал меж тем Леднёв. — Даже первые практические результаты, вроде методов блокировки «обручей» крупнейшее достижение в этой области, а ведь он пошёл гораздо дальше! До сих пор всё, что связано с «батутными» технологиями было для наших физиков-теоретиков чем-то вроде чёрного ящика: известно, что на входе, ясно, что будет на выходе, а вот что внутри, никто толком не понимал. А Гарнье этот ящик вскрыл — и можно не сомневаться, оттуда немало всего появится!

— Например, энергия из «червоточины». — кивнул я. — Много и даром.

— Не сыпь соль на раны! — Валера скривился. — У Гарнье это идея-фикс, он все остальные направления из-за неё забросил! А когда я убедил научный совет Проекта не оказывать ему поддержки — взбеленился и подал в отставку!

История эта обсуждалась в Проекте на каждом углу, в каждой курилке, за каждым столиком в столовых и кафетериях, куда ходили по обеденным перерывам и молодые аспиранты, и маститые доктора наук. По слухам, поддержку Леднёву оказал сам всесильный И. О. О., после чего вопрос был решён окончательно. И это тоже тема для размышлений — Евгений наш Петрович просто так ничего не делает. Понять бы ещё его мотивы — но это, увы, из области фантастики. Есть вещи, разобраться в которых попросту невозможно, сколько не бейся лбом об стену…

— Ходят слухи, что Гарнье переманили японцы с англичанами. — заметил я. — Они намерены развернуть работы в этой области.

— Как и они ему. К счастью, у англо-японского космического консорциума, куда он перешёл, нет доступа ни к одному из «Звёздных обручей», только обычные батуты. Да и тех немного, штуки три, не слишком крупные. Правда, сейчас они строят станцию «Такэо Хатанака» — это в честь известного учёного, отца японской астрофизики. «Батут» на ней будет самым крупным на орбите Земли, втрое превосходя диаметром те, что на «Гагарине» и «Звезде КЭЦ»…

В конце аллеи показался грузовичок с голубой цистерной, несущий перед собой изогнутые водяные усы — в окутывающих их облаках брызг повисли две маленькие радуги. Приблизившись к нашей скамейке, водитель убрал напор — струи опали, превратившись в жалкие струйки, стекающие на асфальт. Мы благодарно помахали ему ладонями и машина неторопливо удалилась, унося с собой и радуги.

— Ладно, бог с ним, с Гарнье. — я проводил поливалку взглядом, немного жалея, что не решился освежиться — как вон те двое мальчишек и девчонка в «юниоровской» форме, что звонко смеясь, наслаждаются передвижным душем. — Расскажи лучше, что вы такое умали с «батутом» Зари, из-за чего рейс к Сатурну пришлось отложить на две недели?

— Бортников тебя всё же отпустил? А я-то думал, что он условие тебе поставит — либо больше ни единого пропуска, либо в академку, а то и вон из института!

— Я и сама удивилась. — вздохнула Юлька. — Спасибо Валере, это он его уговорил. Заявил — «без Травкиной никуда, расчётный алгоритм для резонансных частот тахионного зеркала она разрабатывала, вот пусть теперь и воплощает…» Рта профессору не дал раскрыть — а уж как тот старался вставить хотя бы словечко!

Я представил, как всклокоченный, похожий на студента Леднёв препирается с вальяжным, словно академик из довоенных советских фильмов, Бортниковым.

— Вообще-то он в чём-то прав. — продолжала меж тем моя подруга. — Алгоритм действительно разрабатывала я, и применять его нам придётся, и не раз. Если Валера собирается использовать «батут» для локации «звёздных обручей», то без сложных перенастроек не обойтись. Он ведь потому и добился, чтобы ему передали именно «Зарю» — на орбитах Земли и Луны ему экспериментировать не позволили, слишком много тут перемещается людей и грузов, слишком велик риск. А в системе Сатурна рабочих «батутов» всего два, да и сообщение не такое интенсивное — вот пусть и экспериментирует. Опять же, «обруч» на Энцеладе рядом, удобно…

Я слушал и крутил баранку — на обратном пути Юлька позволила мне вести машину самому. Час пик, машин на Ярославке полно — вот и свалила скучные обязанности на супруга. Все они такие, даже самые идеальные…

О планах Леднёва превратить «батут» «Зари» в нечто вроде «тахионного локатора» я узнал от него самого. Это тоже были следствия открытий Гарнье, как объяснил Валера: установив связь между резонансными колебаниями в разных «обручах», даже не соединённых «червоточинами», он дал в руки исследователям мощное орудие. Теперь, возбудив в действующем «батуте» определённые частотные вибрации, можно получить отклик от инопланетного «обруча», даже если тот и не активирован, а просто висит в Пространстве, изображая дырку от бублика. Наши и «их» тахионные зеркала действуют несколько по разному, объяснял Леднёв, и установить устойчивую «червоточину» между лунным «обручем» и «батутом» того же «Гагарина» мы пока не можем. А вот использовать первый для того, чтобы получить устойчивый вектор на второй — это пожалуйста, это сколько угодно. Потому он и настоял, чтобы «Заря» непременно отправилась к Энцеладу — собирается искать затерянные в Солнечной Системе «обручи» методом простейшей триангуляции. Одна засечка будет производиться с «Лагранжа», вторая — с «Гюйгенса», третья же — непосредственно с «Зари». Искомый объект, говорил Валера, может оказаться очень далеко от Сатурна, и чтобы получить устойчивые векторы, планетолёту придётся отойти достаточно далеко, возможно на несколько астрономических единиц — благо тахионные торпеды вполне это позволяют. А тут ещё находка на Энцеладе — Валера всерьёз рассчитывал найти там подсказки для будущих поисков, для чего намерен взять на борт «Зари» группу из трёх ксенолингвистов (новая научная специальность, родившаяся в процессе расшифровки символов с «обручей»). Что ж, хорошо бы он оказался прав — мотаться туда-сюда по Солнечной системе, подобно фашистским «функенвагенам», машинам-радиопеленгаторам из фильмов о светских разведчиках, мне не слишком-то улыбалось.

— Бортников и сам с удовольствием полетел бы с нами. — щебетала тем временем Юлька. — Он как раз заканчивает работу по некоторым аспектам резонанса взаимопроникающих тахионных полей, а действующего «обруча» и в глаза не видел! Профессор даже намекнул Валере, но тот пропустил намёк мимо ушей.

— Экий он у вас… невнимательный. — хмыкнул я. — Между прочим, отец тоже как-то обмолвился, что не мешало бы ему сходить с нами на «Заре», понаблюдать, как действует новая система отсоединения жилого «бублика». — это ведь он её разрабатывал!

Юлька посмотрела на меня с интересом.

— И что ты?

— А что я? Сказал, что в этом рейсе нам, скорее всего, не придётся ничего отстыковывать. А посмотреть, как эта система действует, можно и не удаляясь от дома. На ближайшее время намечены испытания здесь, возле «Гагарина» — вот пусть и любуется, сколько влезет…

— А отец?

— Вздохнул и согласился. Так что завтра мы с ним летим на «Гагарин» — между прочим, это будет его первый полёт в космос, событие! Может, и ты с нами?

— Нет, не выйдет. — она покачала головой. — Бортников настоял, что раз уж я улетаю, то пусть сначала сдам его коллоквиумы. Так что в ближайшие дня три об отдыхе придётся забыть. Поспать бы немного — и то счастье, так что ужин сегодня сам будешь готовить!

— Не дождёшься! — хмыкнул я. — Заглянем по дороге в универмаг на Смоленке, там отличная кулинария.

— Вечером-то? — Юлька скептически хмыкнула. — Наверняка у них уже шаром покати…

— Найдут! — уверенно заявил я, обгоняя неторопливо плетущийся туристический «Икарус» с огромными надписью «Интурист» по бортам. — Обязаны найти! Мы, в конце концов, герои Внеземелья, или где?

Мы висим в обсервационном зале «Гагарина», в метре от прозрачной скорлупы, отделяющих нас от мертвенного холода пустоты. Хотя, здесь, возле «Гагарина» она не такая уж и «пустая» — шныряют туда-сюда буксировщики, проплывают грузовые контейнеры, люди в скафандрах мелькают туда-сюда, подобно серебристым большим жукам, волоча за собой хвосты выхлопов ранцевых движков. Земля медленно наползает справа– снизу — её огромный горб не способствует ощущению вселенской пустоты, греет, подсвечивает своим голубоватым светом… То ли дело в «засолнечной» точке Лагранжа — там пустота межпланетная, абсолютная, и нет в ней ничего, кроме россыпей звёзд и шарика Солнца. А если повернуться так, чтобы не видеть ни его, ни корабля, охватывает непередаваемое ощущение: ты наедине с этим Ничто, крошечный квант тепла и жизни в бесконечности Вселенной…

На станции редко бывают туристы, но и тех сюда обычно не допускают — для них есть такой же зал на жилом, вращающемся кольце. Здесь же царит невесомость; к стальным полосам, разделяющим прозрачные секции купола, прикручены поручни, к которым следует пристегнуться, чтобы после неосторожного толчка не летать по всему залу, вызывая язвительные смешки посетителей.

Так мы и поступили. Отец впервые оказался в невесомости (несколько минут в переходном шлюзе во время пересадки с пассажирского лихтера не в счёт) и теперь его немного мутило, так что я заранее позаботился о гигиеническом пакете. Контейнеры с ними прикреплены к стенам зала — для таких посетителей, не прошедших специальных тренировок и непривычных к отсутствию тяготения.

А иначе никак — только отсюда можно со вкусом понаблюдать за зрелищем, ради которого он, собственно, и заявился на орбиту. «Заря» прошла ходовые испытания (рейс к Луне и обратно на ионной тяге), и теперь ей предстояло, подобно верблюду из Евангелия проскочить сквозь игольное ушко, в роли которого выступал кольцеобразный обитаемый отсек Гагарина. Размеры внутреннего кольца, где был установлен «батут», в принципе позволяли проделать подобный трюк, не зацепив за края, где смонтирована хитрая машинерия, создающая тахионное зеркало, — но буквально впритирку. Выполнить эту операцию с помощью собственных маневровых двигателей планетолёта — нечего и думать, так что «Зарю» заводили в «игольное ушко» сразу шесть буксировщиков, облепивших корабль, словно гигантские кальмары кита.

— А ведь по уму, моё место находиться там! — я показал на «омары». — Если придётся прыгать сквозь «батут» — то заталкивать «Зарю» в него буду в числе прочих и я.

— С чего бы это — ты? — удивился отец. — Когда «Заря» нырнёт в зеркало, ты будешь внутри вместе со всем экипажем.

Я пожал плечами.

— В принципе да — но мало ли как дело пойдёт? Конечно, в хозяйстве Леонова найдутся опытные пилоты — один Шарль д’Иври чего стоит, видел бы ты, как он поймал сразу два контейнера и оттащить их к грузовому причалу! — они и будут запихивать корабль в «батут». А всё же мне не помешало бы поупражняться.

— Ну-ну, только не надо скромничать — улыбнулся отец. — Я видел твой формуляр, там достаточно лётных часов именно на буксировщиках!

Я усмехнулся.

— Пап, знал бы ты, сколько ошибок я наделал, особенно, когда мы швартовали «Николу Теслу» к станции! Вспомню — в дрожь бросает! И то, что дело тогда ограничилось разбитым «омаром», иначе, чем чудом не назовёшь. Да, конечно, опыт пилотирования у меня был немалый, но всё больше на «крабах», да и нервишки расшалились, руки тряслись, как с похмелья… Нет уж, тренировки, упражнения на тренажёрах, матчасть — век живи, век учись! Тогда есть шанс, что не помрёшь дураком, а заодно и не угробишь ни в чём не повинных людей!

— Тебе виднее. — согласился отец. — Но сейчас они и без тебя справятся. Мне больше интересно, как они будут отстыковывать «бублик» от реакторных колонн. Для этого тоже нужны буксировщики, вот и понаблюдаешь. Уж это тебе наверняка придётся проделывать!

— Вообще-то на планетолёте два «омара». — заметил я. — Так что помощник у меня будет, и я даже знаю, какой.

— Юра Кащеев, ваш второй астронавигатор?

— Он самый. — кивнул я. — В экипаже он лучше всех управляется с буксировщиками, так что второй «омар» закреплён за ним. Но ты прав: теперь, когда Шарль на «Гюйгенсе», подобные операции — моя зона ответственности. Но сомневаюсь, что нам придётся разделяться. У Леднёва на «Зарю» совсем другие планы, так что чует моё сердце: из системы Сатурна корабль вскорости отправится куда-нибудь ещё, причём целиком, а не по частям.

Он помолчал.

— Когда вы стартуете?

— А то ты не знаешь! Через неделю, максимум, восемь дней. Могли бы и раньше, но Леднёв тормозит — он сейчас в Штатах, заканчивает расчёты для будущей «тахионной локации». Вот прибудет на «Зарю» — так сразу и отправимся. На «Лагранже», небось, ледорит роют от нетерпения — так их тянет расковырять найденную дверцу…

«Заря» тем временем подошла к станционному «батуту» вплотную. Теперь она занимала половину видимого небосвода, и казалось, накатывалась прямо на наш прозрачный пузырь. Но нет — буксировщики, прицепившиеся к реакторным колоннам, выстрелили белёсыми струйками выхлопов, нос корабля пошёл чуть в сторону и скользнул в «дырку от бублика». Ещё десять ударов сердца — я не заметил, что задержал дыхание, — и махина тахионного планетолёта проскочила «батут» и оказалась на другой стороне ’Гагарина, где мы уже не могли его видеть.

— Жаль, я не могу лететь с вами… — Отец проводил корабль взглядом и вздохнул. Мы сейчас заканчиваем проект нового тахионного планетолёта, прямого потомка вашей «Зари». Новые корабли собираются строить большой серией, закладывают сразу три штуки — два на орбитальной верфи «Китти Хок», и ещё один на «Мстиславе Келдыше», эта верфь только-только вошла в строй. Так что, сам понимаешь, вздохнуть некогда, я и сюда-то вырвался с трудом…

— Ну, ничего, ещё слетаешь в Дальний Космос, какие твои годы!

— Тот-то и оно, что мои. — отец снова улыбнулся, и снова не слишком весело. — Все мои, до единого…

Ну да, припомнил я, во Внеземелье новичков допускают только до сорока пяти. Он, несмотря на свои регалии и должность ведущего инженера Проекта — как раз новичок и есть, даже за пределы гравитационного колодца выбрался впервые. Что ж, у него осталось шесть лет — не то, чтобы на пределе, но и не слишком много…

Но вслух я, конечно, ничего не сказал. Отец молчал; я делал вид, что любуюсь видами родной планеты, видной отсюда уже на треть.

— А вы, значит, улетаете через неделю… — тихо произнёс он. — Что ж, удачи тебе… сын!

V

Из записок

Алексея Монахова.

«…Знаете, что такое ’дежа вю?» Знаете, конечно, кто же не знает… Со мной это явление приключается постоянно, как вот, например, сейчас. Я снова в своей каюте (они на «Заре» такие же, как на любой орбитальной станции) и передо мной на столике распахнутый ноутбук. Термин этот здесь ещё не прижился — а я вот пользуюсь…

Предстартовые дни пролетели незаметно. Ещё вчера я собачился со снабженцами на «Гагарине» по поводу дополнительных ремкомплектов к «омарам» (буксировщики в моём ведении, как и пристыкованный к одной из реакторных колонн малый орбитальный грузовик) — и вот сижу, наслаждаюсь кратким периодом ничегонеделанья. Каюта у нас с Юлькой общая, но она сейчас с лаборатории с Леднёвым изучают магнитные ленты, которые Валерка привёз из США, из Ливерморской национальной лаборатории. Раньше там занимались разработками ядерного оружия, но с тех пор мир изменился, призрак атомного гриба больше не нависает над человечеством, и лабораторию целиком переориентировали на нужды Проекта «Великое Кольцо». В частности, там стоят шесть новейших суперкомпьютеров «Крей–1», которые только и способны потянуть Валеркины расчёты. В СССР таких пока нет; Юлька ездила в Ливермор вместе с Леднёвым, и до сих пор ходит под впечатлением от увиденного.

В данный момент они кормят бортовую ЭВМ заокеанской магнитной лапшой; я же со скуки решил взяться за дневник — а то что-то давненько я его не открывал… Вот запущу окончательно — и откуда потом брать свежие впечатления для задуманной книги? «Уральский Следопыт» ждёт, напоминает, обещая публиковать по главе в каждом номере…

Но пока с книгой придётся повременить. Я снова выпал из информационных потоков — за две недели предполётной подготовки на «Заре» ни разу не включил телевизор, чтобы посмотреть новости, а ведь земные программы здесь ловятся, и превосходно! Что до газет — то пока корабль висел на орбите Земли, их регулярно доставляли на борт в виде микрофиш, для чтения которых имеется специальный аппарат. Им-то я и воспользовался — три часа кряду изучал газетные полосы на блёклом экранчике размером со школьную тетрадь на глазах у посетителей кают-компании, недоумевавших, как можно тратить время на подобную ерунду…

Может, конечно, и ерунда — но определённая польза от газет всё же есть. В одном из англоязычных изданий (кажется, заокеанская «Нью-Йорк Геральд»? Уже не припомню…) я отыскал упоминание о громком скандале, разразившемся недавно в научном мире, с участием — ну конечно, нашего с Леднёвым старого знакомца, астрофизика Гарнье! Не знаю, почему Валерка не упомянул об этой истории — может, ему банально стало стыдно за коллегу? Хотя, от француза чего угодно можно ожидать, особенно после его ссоры с руководством Проекта и перехода в англо-японскую «батутную» программу…

Если вкратце, то Гарнье ушёл с прежнего места не с пустыми руками. Нет-нет, никаких хищений, растрат и прочей уголовщины — он всего лишь прихватил с собой сведения о том, где на Земле следует искать ещё один «звёздный обруч». Сведения эти, добытые в результате расшифровки части символов с лунного «обруча», не секретны, но то, что француз, не поставив в известность бывших своих коллег и руководство Проекта, передал их «конкурентам», никого не обрадовало — а кое-кого и натолкнуло на малоприятные мысли…

И ведь было с чего! Предполагаемое место нахождения «обруча» — в австралийском секторе Антарктиды, на Земле Уилкса. Руководство Проекта давно добивалось от австралийцев разрешения на поиски, но те сперва тянули, ссылаясь на какие-то формальности, и в итоге отказали. Это случилось всего через пять дней после того, как Гарнье сменил место работы — а ещё через неделю транспортные самолёты Королевских Воздушных сил перебросили на посадочную площадку в ста двадцати километрах от австралийской станции «Кейси» несколько десятков тонн грузов, в том числе, экскаваторы и тяжёлые трактора с ледорезным оборудованием. Всё стало ясно: англичане и их партнёры по космическому Содружеству решили сами добраться до «обруча». Руководство Проекта в ответ сделало попытку протолкнуть через ООН резолюцию о своём исключительном праве на любую работу с «обручами», но результата не добилось. Как раз сейчас готовится к подписанию всепланетная конвенция о запрете ядерного оружия, и ссориться с англичанами, без чьей подписи этот документ не стоит бумаги, на которой он написан, никто, естественно, не спешит. Заседание по «обручам» откладывалось не меньше четырёх раз — а тем временем, англичане вместе с японцами и австралийцами развернули в Антарктиде масштабные работы и на пушечный выстрел не подпускают туда посторонних наблюдателей.

Не то, чтобы меня это обеспокоило: хотят — пусть выкапывают, прямых запретов на изучение «звёздных обручей» нет. Другое дело, что добраться до них без прямого разрешения руководства Проекта невозможно. То есть, до сих пор было невозможно — но если англичане добьются-таки своего, ситуация изменится. А ещё, не даёт мне покоя фраза Валерки о то, что Гарнье готов играть с могущественными силами, которых толком не понимает — даже теперь, когда его теория тахионного резонанса признана и приносит практические плоды, свидетельством чему наша экспедиция…’ «…Спросите, откуда у меня появилось свободное время для газет и, тем более, дневника? Дело в том, что ’Заря» должна была прибыть к Энцеладу через станцию «Лагранж», после чего экипаж немедленно включился бы в работу. Но — не сложилось, и благодарить за это следует Леднёва. Валерка категорически воспротивился прыжку сквозь стационарный «батут». Это, заявил он, безвозвратно нарушит тончайшие настройки, с которыми они с Юлькой мучились без малого неделю — а без них на экспериментах по «тахиолокации» (термин изобретённый им самим) можно будет ставить жирный крест. Против малых «зеркал», создаваемых тахионными торпедами, Леднёв ничего не имеет, хотя, подозреваю, будь его воля — заставил бы нас тащиться в систему Сатурна на ионных движках. Но это, к счастью, невозможно — а потому мы движемся прыжками, по разведанным во время первого рейса «Зари» опорным точкам. Первая — примерно на уровне орбиты Марса, вторая в поясе Астероидов, ну а третья уже в системе Сатурна, между орбитами Титана и Япета. Оттуда к Энцеладу мы пойдём на ионной тяге, и это будет самая продолжительная часть нашего путешествия…

После второго прыжка, пока Юлька возилась с программированием торпеды, Леднёв опробовал свою методику, взяв поочерёдно пеленги на лунный «обруч» и на тот, что вморожен в лёд Энцелада. Валера пытался взять ещё один, на «засолнечную» точку Лагранжа, где висит в пространстве третий «обруч», но успеха не имел — виной тому Солнце, как раз оказавшееся между «Зарёй» и объектом. Я сгоряча предложил поискать ещё какие-нибудь отклики — ведь собирался же он разыскивать другие «обручи», ещё не обнаруженные. Леднёв отказался, сославшись на необходимость довести до ума настройки своего «тахиолокатора» — но при этом глянул на меня как-то странно…’

’…На нашем корабле нет кота. Это не жалоба, не просто констатация этого прискорбного факта. Честно говоря, я успел привыкнуть, что на корабле или станции рядом с людьми присутствует эдакий комок шерсти, и душевной теплоты, неважно, гавкающий или мяукающий. Объясняли же психологи Проекта, что подобные питомцы необходимы, чтобы поддерживать душевный климат в нашем дружном коллективе — и где же он, спрашивается?..

Найн, ноу, нон — нету, не судьба. Юрка-Кащей, перед тем, как отправиться на «Зарю», специально заглянул за котом в «Астру». Оказывается, там действует целая программа проверки пушистых космонавтов на предмет адаптации к незнакомой обстановке. Помогают в этом двуногие обитатели подземного комплекса — ребята и девчонки, участники «юниорской» программы, проходящие в ’Астре первичную обкатку на предмет психологической совместимости в условиях многодневной изоляции от окружающего мира. Что и говорить, условия для котиков экстремальные, особенно с учётом темперамента и общей бестолковости будущих покорителей Внеземелья — так что проверку проходит лишь каждый третий из хвостатых соискателей.

Юрке не повезло — за два дня до его визита из «Астры» забрали единственного мурлыку, признанного годным к службе в качестве психотерапевта во Внеземелье. Новые кандидаты на эту ответственную должность появятся не раньше, чем через месяц, а к тому времени «Заря» будет уже далеко от Земли…

Я попрекнул Кащея — мог бы взять Даську, его-то готовить не нужно, опытный котяра, ветеранский… Юрка помялся и ответил, что да, была такая попытка — тем более, Мира сейчас на гастролях и пресечь покушение на своего пушистого любимца не сможет. Увы, с этой задачей вполне справилась матушка нашей скрипачки — упёрлась, и ни в какую! Если у вас с Мирой шило в одном месте, и вы не способны сидеть на одном месте, — заявила она Юрке, — то можете скакать хоть по всей Солнечной Системе. Бешеной собаке семь вёрст не крюк, а Дасю она мучить не позволит, и так настрадался котичка…’

Обитаемые «бублики» космических станций устроены практически одинаково, точно так же, как и жилой сегмент нашей «Зари» — ведь он по сути, и есть такая же станция, только в слегка уменьшенном варианте. На внутреннем, «аппаратном» кольце смонтирована вся хитрая машинерия «батута», трубопроводы жидких газов и энергетическое оборудование. Наружное кольцо служебное, «сервисное» — склады, лаборатории, мастерские, шлюзы. Между ними подвижная, вращающаяся прослойка, обитаемая часть «бублика», в которой живёт и работает большая часть населения космической станции.

Аппаратное и сервисное кольца неподвижны относительно корпуса корабля, там царит невесомость; но если сервисное вообще не имеет деления на внутренние отсеки, это сплошная путаница труб, кабелей и токопроводящих шин, то два других кольца разделены на отсеки, соединённым сплошным коридором. Их внутреннее устройство диктуется функционалом, но, в первую очередь, наличием или отсутствием постоянной силы тяжести. Же Если посмотреть на поперечный разрез жилого кольца, то станет видно, что оно разделено на три слоя. В центре тянется кольцевой коридор, справа каюты, столовые, рекреационные залы и медотсеки — всё то, что создаёт среду обитания для экипажа. По другую сторону коридора расположены вспомогательные помещения — отсеки систем жизнеобеспечения, прежде всего, регенерации воды и воздуха, отсеки вспомогательного оборудования и, конечно, многочисленные лаборатории. Пол — палуба, как принято говорить на внеземных объектах — с внешней, вогнутой стороны жилого кольца, что определяется силой тяжести, создающейся при его вращении.

Сервисное, внешнее кольцо устроено иначе. Сплошного внутреннего коридора здесь нет, само кольцо разделено поперечными переборками на отсеки. Перебираться из одного в другой надо по трубе, тянущейся по всей верхней поверхности кольца — термин «верхняя», разумеется, условен, в силу отсутствия здесь силы тяжести. На противоположной стороне расположены шлюзы, стыковочные отсеки, люки ангаров буксировщиков, а так же «лифты» — устройства, позволяющие перебираться с вращающегося среднего кольца на неподвижное наружное.

Один из отсеков наружного кольца — это резервный мостик. Чтобы попасть туда надо, выйдя из «лифта», нырнуть в шахту, пронизывающую кольцо насквозь и оказаться в трубе-коридоре. После чего, следуя указателям, нанесённым на стены флуоресцентной краской преодолеть, хватаясь за поручни, примерно четверть длины коридора — и вот вы уже возле овального люка, на котором красуется табличка: «СЮРПРИЗ». Табличку эту Середа выпросил на студии имени Горького, куда нас пригласили после возвращения из системы Сатурна по случаю очередной годовщины любимого фильма, и собственноручно прикрутил её к люку. Волынов, бессменный капитан «Зари», обнаружив во время очередного обхода новый элемент дизайна, иронически хмыкнул, но от комментариев воздержался. Что ж, молчание начальства следует истолковать, как одобрение — и теперь резервный мостик иначе никто не называет.

Перед этой табличкой и стоял теперь я — вернее не стоял, а висел, держась за поручень. До этого полёта я бывал на «Заре» лишь от случая к случаю, во время строительства и при подготовке к первому рейсу. До резервного мостика я тогда не добрался; вот и на этот раз дела, дневник и газеты не позволили мне выкроить минутку, чтобы заглянуть на огонёк в «молодёжную» кают-компанию. Ребята не раз меня звали, но я всякий раз отговаривался занятостью. Нет, никаких потаённых мотивов и, тем более, комплексов у меня не было, за исключением одного — я подсознательно ожидал увидеть за люком с табличкой «СЮРПРИЗ» тот самый пульт с картинками квартир, земных пейзажей и всего прочего, что украшало его в фильме. И не торопился разочароваться, обнаружив вместо этого интерьер резервного ходового мостика, слегка дополненный кофейным автоматом.

Звукоизоляция на корабле превосходная и, даже прислушавшись, я не уловил ни звука, исходящего из «Секрета» Что ж, если никого нет — не беда, зайду попозже; я надавил красную клавишу в стене слева от люка, и створка с мелодичным звуком отъехала вправо.

— Ты когда последний раз говорил с Валерой? — спросила Юлька. Я сидел в пилотском кресле, пристёгнутый ремнями, и потягивал из пластикового пузыря кофе.

— Надо говорить «крайний» — наставительно заметил Кащей. — примета дурная: «последний» — значит, совсем последний, понимаешь? Типа больше и поговорить не придётся, кому-то из собеседников кирдык.

— Я этих ваших суеверий не понимаю. — отрезала она. — И вообще, не встревай, а? Я ведь не просто так спрашиваю, важно, значит!

Я посмотрел на запястье, где мигал циферками индивидуальный браслет.

— Да вот сегодня и говорил, через час после того, как вы закончили возиться с тахионным локатором. Валера ещё сетовал, что не всё там у вас получилось, Солнце мешает, что ли…

— Это он о пеленге на «обруч» в точке Лагранжа. — Юлька нетерпеливо махнула ладошкой. — Но я не о том: тебе в этом разговоре ничего не показалось странным?

— Ну… — я сделал попытку вспомнить весь диалог с Леднёвым. — Было впечатление, что-то скрывает, недоговаривает. Ну, я решил: вымотался человек, устал, не хочет отвечать на вопросы, бывает… Придёт время — сам расскажет, а сейчас к чему его дёргать?

— То-то что скрывает! — Юлька подняла указательный палец. — И от меня, между прочим, тоже, и от Коуэлла. Мы с американцем потом просмотрели регистрационные ленты — и оказалось, что Валера взял ещё один пеленг, но никому об этом не сказал! Даже координаты не занёс в журнал наблюдений!

Джон Коуэлл был включён в состав научной группы «Зари» в самым последний момент, заменив заболевшего помощника Леднёва. Валера относился к сорокалетнему астрофизику с некоторым подозрением — навязали, не пойми кого! — но позже признал, что Коуэлл отличный специалист, превосходно разбирающийся в динамике тахионных полей. К тому же он не был совсем уж чужим — мы с Юркой знали американца ещё по миссии на «Резолюшне», где он натаскивал Кащея в ремесле астронавигатора.

— Может, решил что ошибся, и не захотел разводить пачкотню в документе? — предположил Середа. Витька не участвовал в разговоре, был занят принесёнными из столовой бутербродами.

— Может и так. Только я потом проверила настройки «батута» — они всё время пишутся на магнитную ленту, — и оказалось, что он делал не один замер, а целых пять, и каждый раз корректировал настройки «тахионного зеркала». То есть, он взял как минимум, четыре уточняющих пеленга — но ни по одному не сделал записи в журнале. И ещё: судя по настройкам, пеленги брались на некий объект в Поясе Астероидов, ни одной из планет в этом направлении не было. Что вы на это скажете?

— А самого Валеру вы спрашивала? — осведомился Кащей.

— Пыталась. — Юлька вздохнула. — И Джон пытался.

— И как?

— Взбеленился и хлопнул дверью. Знаете… — она обвела нас взглядом, — он такой бледный был, и руки дрожали, словно до смерти чего-то перепугался!

— Так, мне всё ясно. — я отстегнул пряжку ремня, оттолкнулся и всплыл над пультом. — Пошли!

— Куда? — удивился Середа.

— К Леднёву, в лабораторию. Сколько нас тут, пятеро? — я обвёл притихших собеседников взглядом. — Вот все вместе и пойдём, и пусть попробует не расколоться!

Юлька неуверенно кашлянула.

— Что, прямо сейчас?

— А чего ты хочешь ждать? Чтобы он пришёл в себя и придумал оговорку поубедительнее? За Валеркой не заржавеет, ты его знаешь…

Ребята переглянулись. Середа кивнул, Оля улыбнулась, Кащей с широкой ухмылкой оттопырил большой палец. Всё ясно: Лёшка Монахов включил «командирский» режим. Давненько этого не случалось, но ведь и мы давно не оказывались вот так, все вместе, в обстановке, требующей быстрых решений…

— Звучит разумно. — Середа хлопнул ладонью по колену в знак того, что дискуссия закончена. — Тогда чего тянуть, двинули!

И, оттолкнувшись от стены, поплыл к люку.

VI

…В общем, взяли мы Леднёва в оборот по полной программе, с разделением ролей, всё как в книжках. Может, я и переборщил слегка с давлением — всё же «клиент» не уголовник какой-нибудь, учёный, интеллектуал с тонкой душевной организацией, надежда Проекта! — но ведь и тема касается каждого из нас напрямую, тут уж не до церемоний. Валера пытался хорохорится, орал, плевался, под конец заявил даже, что не будет обсуждать сугубо научные вопросы с неучами. Но поймал Юлькин взгляд, понимающий, с кротким, незлобивым таким вопросом: это кого ты, дорогой товарищ, неучем обозвал?.

Ну, я-то может и, правда, неуч, в этой их физике тахионных полей уж точно, — но с памятью у меня всё в порядке, несмотря на солидный, тщательно скрываемый от окружающих возраст. Она, моя память, до сих пор исправно хранит множество вещей — и среди них разговор, состоявшийся на моём крайнем (вот же прилипло дурацкое словечко, спасибо Кащею!) дне рождения, на нашей кухне. И когда я напомнил Леднёву о его многозначительных намёках насчёт пятой от солнца планеты — это стало для него последним, добивающим ударом. Скис наш Валера, попускал ещё пузыри, сугубо для самоутверждения — и начал колоться, как карманник Кирпич на допросе у Глеба Жеглова. Вот, кстати, ещё один источник цитат, из которого я могу при случае невозбранно черпать — сериал уже прошёл по телеэкранам и успел приобрести заслуженную всенародную популярность. Что характерно, вышел он в памятном мне виде — новой космической эры Человечества никак не сказалось на творении братьев Вайнеров…

Но — к делу. Я ещё тогда заподозрил, что Леднёв собирается искать новый «обруч» в Поясе Астероидов. Почему именно там? Всё просто: если принять теорию о существовании в далёком прошлом ещё одной планеты, мифического Фаэтона, которая по каким-то неведомым земной науке причинам разрушилась, а из её обломков этот самый Пояс и образовался — то пазл, как говорили в «те, другие» времена, складывается. Правда, тут же возникает новый вопрос: если планета была уничтожена, то как уцелел «звёздный обруч»? Очень просто, отвечал Валера: он изначально находился на не планете, а висел в Пространстве рядом. Фрагмент символьного узора с гобийского «обруча», натолкнувшего его на эту мысль, был более, чем туманен, лингвисты вообще сомневались в адекватности перевода — но Леднёв углядел в нём указания на то, что «обруч» Фаэтона действительно существовал, имел колоссальные размеры даже по сравнению с гигантом с Энцелада, и предназначен был, в том числе, и для межзвёздных прыжков.

Чего-чего, а энергии и упрямства Валерке не занимать. Когда он не смог пробить на Научном совете Проекта включение этой темы в программу экспедиции, то решил добиваться своего обходными путями — убедил Волынова рассчитать второй прыжок так, чтобы «Заря» вывалилась из подпространства в строго определённом районе Пояса. А потом — постарался замаскировать поиски нового «обруча» под испытание методов тахионной локации, разработанных специально для экспедиции в Ливерморской лаборатории. Первое особого труда не составило — во время прошлого рейса «Заря» двигалась примерно тем же маршрутом, и такой выбор существенно упрощал работу Юльки, программировавшей тахионные торпеды. Что до второго, то скрыть свои нелегальные эксперименты Валера в итоге не смог и теперь вынужден оправдывался перед судом присяжных, состоящих из нас пятерых — четверых, если считать Юльку за свидетеля и привлечённого эксперта…

Почему я сказал, что Валеркины поиски напрямую касаются каждого из нас? Дело в том, что получив устойчивый пеленг на гипотетический «обруч», он собирался убедить Волынова сделать ещё один незапланированный прыжок — желательно, к точке над плоскостью эклиптики, после чего, взяв ещё один пеленг, поставить всех перед фактом. Расчёт верный: никто на борту «Зари» не станет возражать, когда узнает, что один из кусочков мозаики, скрывающей тайны «звёздных обручей» где-то рядом, и стоит только руку протянуть, чтобы добраться до него. И наоборот — если пренебречь полученными данными, утешив себя тем, что всегда можно вернуться и повторить наблюдения, можно навсегда упустить этот шанс. То, что удалось с первого раза взять нужный пеленг, объяснял Валера, иначе как чудом не назовёшь: шанс даже не «один на миллион» — один на миллиард, как в сказочке про одноногого пришельца из «Стажёров», и без привязки к надёжным ориентирам вроде крупных астероидов или радиомаяков на повторную удачу рассчитывать не стоит…

Я слушал его сбивчивую речь и с ужасом вспоминал эпизод, когда Юрковский, увидав в глубине Колец Сатурна серебристого паука, несомненное творение пришельцев, кричит на безответного Крутикова требуя, чтобы тот бросил космоскаф в мешанину каменных обломков, навстречу верной гибели.

«…Миша, — хрипло зашептал Юрковский. — Я тебе не прощу никогда в жизни, Миша… Я забуду, что ты был моим другом, Миша… Я забуду, что мы были вместе на Голконде… Миша, это же смысл моей жизни, пойми… Я ждал этого всю жизнь… Я верил в это… Это Пришельцы, Миша…»

Почему, спросите с ужасом? Да потому, что я ему поверил. Безоговорочно, сразу, настолько, что готов был требовать, уговаривать, связываться с Землёй, несмотря на значительную задержку по времени, даже угнать прицепленный к «Заре» грузовик — лишь бы Валера смог довести задуманное до конца…

Стоп, это уже ни в какие ворота… Я помотал головой, отгоняя наваждение прочь. Помогло.

— Наверное, надо что-то делать? Идти к Волынову? — неуверенно предложил Середа. — Нельзя же, в самом деле, упускать такой шанс! А вдруг там действительно…

Я едва не выругался. Ни тени сомнения в Валеркиных словах — и это у Витьки-то, с его устоявшейся репутацией скептика! Да, похоже, энтузиазм Леднёва заразен по– настоящему. Нет, судари мои, так дело не пойдёт — энтузиазм энтузиазмом, но надо ведь и голову иметь на плечах!

Я шумно втянул ноздрями воздух, задержал дыхание — и не дышал, пока все, даже Валерка, умолкли, уставившись на мою побагровевшую от прилива крови физиономию с выпученными, словно у глубоководной рыбы, глазами.

— Лёш, что с тобой? — осторожно спросила Юлька. — Ты плохо себя чувствуешь?

Я шумно выдохнул.

— Ничего, Юль, всё в порядке. Икота одолела, уже прошло…

Леднёв смотрел на меня, как на предателя. Он что, успел прочесть мои мысли?..

— Ну, чего замолкли, товарищи космонавты? — заговорил я преувеличенно-бодрым голосом. — Валера тут всё красиво изложил, интересно. Осталось решить, что мы со всем этим теперь будем делать?

— Может, сходим к Волынову? — неуверенно предложил Юрка-Кащей. — Объясним, как есть, он мужик толковый, должен понять.

— К Волынову пойти можно. — согласился я. — Только уговор: если он-таки откажет, никаких резких движений! Это в первую очередь к тебе относится, Валер… — я поглядел на Леднёва. — Тогда, возле Дыры, ты меня уговорил, но ещё раз этот номер не пройдёт, даже не пытайся. Уяснил?

Астрофизик кивнул. А что ещё ему оставалось?

— Тогда составь кратенькую записку, на страницу, не больше. А мы пока зайдём в столовку, а то жрать охота прямо– таки нечеловечески…

Из записок

Алексея Монахова

«…Согласия капитана мы добились без особого труда. Он, конечно, поворчал на тему — ’почему скрывали затею от начальства?» — но в итоге одобрил. А что? Риска в паре внеплановых прыжков никакого, тахионных торпед у нас на три таких рейса, а что Валеркиной самодеятельности — что ж, на то он и учёный, главное, чтобы был результат. Волынов даже не стал запрашивать одобрения Земли, сочтя, что небольшое изменение планов вполне в их с Леднёвым компетенции. А раз капитан корабля и научный руководитель экспедиции согласны — то так тому и быть!

Дальнейшее стало вопросом времени и техники. На расчёты и программирование торпед ушли ещё сутки. Всё это время я маялся от безделья и даже сделал попытку предложить Юльке помощь — бобины с магнитными лентами подавать, что ли… Увы, предложение было с негодованием отвергнуто Леднёвым, не терпевшим присутствия посторонних в лаборатории в столь ответственные моменты. Что ж, ему виднее; я тяжко вздохнул и поплёлся (а потом и поплыл) в ангар, чтобы в который уже раз задать профилактику безупречно исправным буксировщикам. И проторчал там, пока голос Волынова по внутрикорабельной трансляции не объявил о получасовой готовности.

Обычно я предпочитаю пережидать прыжки через «батуты» в своей каюте. Нет, никакими особо неприятными ощущениями этот процесс для меня не сопровождается — всего лишь привычка плюс нежелание натягивать на себя осточертевший «Скворец», а потом снимать его и упаковывать в рундук. Установленные на время экспедиции правила внутреннего распорядка требовали от членов экипажа перед прыжком облачаться в гермокостюм, если только они не находятся в своих каютах, которые в любой момент можно загерметизировать. Насколько мне было известно, большинство «молодёжного» экипажа «Зари» придерживается того же правила, однако на этот раз все, не сговариваясь, собрались в «Секрете». Не было только Юльки — они с Леднёвым и Коуэллом наблюдали за прыжком из астрофизической лаборатории, куда было выведено дублирующее управление тахионными торпедами. Мы же собирались наблюдать за прыжком воочию, через толстенные стёкла резервного мостика. Вообще-то, это запрещалось упомянутыми правилами, но — кто будет проверять? Единственной мерой предосторожности стали тёмные светофильтры, опущенные на обзорные окна — торпеды, срабатывая, дают сильнейшую вспышку, и рисковать зрением никому не хотелось…

…Мне, как и любому на «Заре» не раз доводилось наблюдать, как возникает в плоскости «батута» мерцающая плоскость тахионного зеркала. На раннем этапе Проекта американцы попытались ввести в употребление мудрёный термин «горизонт событий», но он не прижился, вытесненный незамысловатым и вполне демократичным «миррор» — или «мируа», если по-французски. И если в кольце «батута» возникновение зеркала выглядело привычно, даже буднично, то вспышка тахионной торпеды способна дать сто очков форы гиперскачку из «Звёздных войн». Представьте: в строго рассчитанный момент на удалении сотни километров перед носом корабля, вспыхивает ослепительная точка, разрастается до небольшого пятна — и вдруг взрывается изнутри, разбрасывая по сторонам ослепительные бело– лиловые протуберанцы. Они вытягиваются, расширяются и сливаются воедино, образуя подобие светящейся амёбы — с колышущимися неправильной формы краями и разбегающимися по световой плоскости полосами, кругами, волнами.

Корабль же продолжает движение и даже немного ускоряется — повисшее в Пространстве Зеркало способно продержаться всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы нагнать его и пройти насквозь. Это и есть момент прыжка — корабль, миновав подпространственную «червоточину» (краткий миг непроницаемой, абсолютной темноты, коготки миллионов электрических мурашей по всей коже, головокружение, порой лёгкая тошнота) и выскакивает в финиш-точке. Прыжок при помощи тахионной торпеды даёт обычно погрешность, напрямую зависящую от дистанции — для двух с половиной астрономических единиц, которые предполагалось преодолеть на этот раз, ошибка могла составить до ста тысяч километров. Не слишком много в масштабах Пояса, и уж тем более, не способно помешать взять пеленг на загадочный объект, вроде бы обнаруженный Леднёвым где-то в тёмных глубинах «семейства Хильды».

Кто такая эта Хильда, и за какие такие заслуги она была увековечена на картах Солнечной Системы — сие мне неизвестно. Наука в моём лице пока не в курсе, как говорил актёр Филиппов в ’«Карнавальной ночи». Знаю только, что так именуется группа тёмных углеродных астероидов, расположенных за главным Поясом, между орбитами Марса и Юпитера. Как объяснял Коуэлл, учёные долгое время полагали, что эти астероиды, не являются фрагментами общего «родительского» тела (той самой Хильды, ага!) что характерно для большинства подобных «семейств», а представляют из себя группу случайных, приблудных глыб, обломков неизвестно чего, находящихся в орбитальном резонансе с Юпитером. Леднёв же полагал что это скопление, наоборот, образовалось в результате разрушения особенно крупного фрагмента Фаэтона — и вот так, целиком, было оторвано от общего массива Пояса гравитацией газового гиганта. Коуэлл был целиком с ним согласен, но, как и Валера, не смог внятно растолковать нам, жалким дилетантам, чем это подтверждает гипотезу Леднёва о местоположении «обруча».

Из объяснений я понял лишь то, что именно оторванность «семейки» от Пояса до некоторой степени облегчает задачу. В чём именно заключается это облегчение так и осталось для меня загадкой, но когда «Заря» вышла из прыжка в полутора астрономических единицах над плоскостью эклиптики и «батут», превращённый в тахионный пеленгатор, наконец заработал — по внутренней трансляции раздался восторженный рёв Леднёва, которому вторил во всю свою американскую дурь Коуэлл.

Им было с чего радоваться: нужный пеленг удалось взять с первой попытки. По первоначальным прикидкам выходило, что заветная точка пересечения полученных пеленгов лежит на дальней от нас окраине области Хильды, примерно в четырёх с половиной астрономических единицах по прямой. Это означало ещё два прыжка, две израсходованные тахионные торпеды; в принципе, мы могли добраться туда и одним, но тогда разброс в финиш-точке оказался бы слишком велик и пришлось бы долго тащиться до нужного места на ионных двигателях. Поэтому Волынов принял решение прыгнуть на три четверти дистанции, после чего, определившись, совершить ещё один прыжок, уже с минимальной погрешностью. По прикидкам Юрки-Кащея, в кои-то веки добравшегося до своих прямых обязанностей астронавигатора, она должна составить не более пяти тысяч километров — такое расстояние при желании можно преодолеть даже на «омаре» с подвешенными дополнительными топливными баками и тройным запасом воздуха. Но, разумеется, никто не собирался устраивать подобный экстрим — к «звёздному обручу», если мы его всё-таки обнаружим, пойдёт «буханка». Так мы называли между собой приданный «Заре» малый грузовик околопланетных сообщений за характерный облик, в самом деле, напоминающий известный всем УАЗик. На этом решении настоял Волынов, категорически не желавший приближаться непредсказуемой инопланетной диковине. Леднёв к моему удивлению, его поддержал — может, рассчитывал, что в отправившемся на разведку корабле он, избавившись от отеческого пригляда нашего капитана, получит большую свободу действий? Если так, то это он зря командовать грузовиком предстоит мне, и рисковать кораблём и людьми на его борту я не собирался, несмотря ни на какие уговоры. Всё, хватит, наигрались — буду строго следовать утверждённому начальством плану полёта, а этот авантюрист от астрофизики может расшибить свою башку о переборку…

На том и порешили; Леднёв с Коуэллом составляют план разведвылазки, Юлька засела за программирование торпед, а я в сопровождении Середы и инженера-электронщика Власьева отправился к ангару, в котором стоит «буханка». Что ж, нет худа без добра — по крайней мене, на надо по десятому разу возиться с «омарами», а можно, наконец, заняться, настоящим делом…’

Это только в «Звёздных войнах» каменные глыбы распихивают друг друга угловатыми каменными боками, словно пассажиры трамвая в час пик. На деле же сколько-нибудь заметные астероиды в Поясе могут отстоять один от другого на сотни тысяч, даже миллионы километров. Это правило действует и «семействе Хильды» — здесь, правда, плотность астероидного поля раза в три-четыре выше, но всё равно, далека от того, что показывают нам на киноэкранах.

Везде — но только не там, где мы оказались после второго прыжка. Здесь в радиусе трёх-четырёх тысяч километров оказалось не меньше десятка достаточно крупных астероидов, каждый не меньше полусотни километров в поперечнике. А в глубине этого скопления, в трёх тысячах двухстах километрах от «Зари»…

«Звёздный обруч» висел в пустоте почти ребром к кораблю на экране дальнего обзора творение инопланетян выглядело как вертикальная чёрточка с незначительным утолщением от краёв к центру. Мы все, собравшиеся на главном ходовом мостике, затаили дыхание, не в силах оторвать взгляда от слегка наклонной чёрточки в центре экрана и ещё одной отметки, в форме обглоданной с одного бока груши, неторопливо дрейфующей у правого нижнего угла.

— Кащеев, дистанция между объектами? — негромко произнёс Волынов.

— Четыреста двадцать, Борис Валентинович. — отозвался Юрка. — Ещё немного, и этот огрызок проскочит в «обруч»…

— … как в дырку от бублика. — закончил за Кащея Середа. — Ну и громадина!

— Не меньше трёхсот километров в диаметре. — согласился Волынов и повернулся к Валерке. Леднёв стоял за Юркиным ложементом, вцепившись обеими руками в спинку, и я видел, как побелели от мёртвой хватки костяшки его пальцев.

— Что ж, Валерий Петрович…

Он сделал паузу, а я ни с того ни с сего подумал, что впервые слышу, чтобы к астрофизику обращались по имени– отчеству. По крайней мере, здесь, на «Заре».

— … что ж, Валерий Петрович, — продолжил капитан, примите мои поздравления. Вы всё-таки сумели его найти!

Конец первой части

Часть вторая

Раздоры и сомнения

I

— Ты надолго в Москве? — спросила Нина. — Дима говорил, вы только-только вернулись. И куда теперь, снова учёба?

Они сидели на открытой террасе «Шоколадницы» на Октябрьской площади. Слева немолчно гудела улица Димитрова, носившая когда-то название большая Якиманка, впереди торопились по полосатой «зебре» прохожие, идущие к вестибюлю станции «Октябрьская». Справа уходило в сторону Москвы-реки широкое Садовое Кольцо — оно выныривало из тоннеля и спускалось к ЦПКО и дальше, на Крымский мост.

— Точно пока неясно, но вряд ли. — Мира вздохнула. — У нас скоро новые гастроли. Я сегодня зашла в консерваторию, так там о нас уже стали забывать…

— О вас, пожалуй, забудешь! — собеседница улыбнулась. Знаменитости! Вчера слышала в программе «Время» скрипичное трио «Фелисетт» вернулось с Марса, где давали концерты на орбитальной станции «Скъяпарелли». Кстати, давно хотела спросить — откуда такое название?

Скрипачка смущённо улыбнулась.

— Это Соня предложила, наша виолончель. Фелисетт — так звали кошку, которую французы запустили в космос. Мы все трое кошатницы, вот и решили, что надо исправить несправедливость. Сами подумайте: о Белке и Стрелке весь мир знает, а об этой кошечке хорошо, если узкие специалисты вспомнят…

Подошёл Дима и поставил перед девушками тарелочки с блинчиками — политые шоколадом, с орехово-шоколадной начинкой, фирменное блюдо заведения. «Шоколадница» была одним из самых популярных кафе Москвы, и даже сейчас, в разгар рабочего дня, около стеклянных дверей выстроилась недлинная, человек на семь-восемь очередь.

— Вот. — объявил Дима, ставя тарелки с блинчиками на стол. — Горячие, с пылу-с жару, налетайте!

— И тебе дали? — удивилась Нина. — Тут же не положено, официантки разносят…

— Мы с мамой заходили сюда, давно, года полтора назад, сказала Мира, — Битых полчаса простояли в очереди, а потом ещё час ждали, пока не принесут заказ.

— Знакомое дело. — ухмыльнулся Дима — Нет уж, я подошёл и сам забрал. Они поначалу не давали, мол «не положено, идите за столик, сами принесём» — но как увидели это — выдали, как миленькие!

Он кончиками пальцев притронулся к серебряной, с тёмно– синей эмалью и золотой звёздочкой, комете, пришпиленной над левым кармашком легкомысленной рубашки-гавайки. Точно такие же украшали блузки девушек. Люди за соседними столиками нет-нет, да косились на них — не каждый день встретишь сразу трёх кавалеров «Знака Звездопроходца», да ещё и таких молодых, красивых и жизнерадостных. Некоторые переводили взгляд на четвёртый стул, на котором лежал пластиковый, с полированными алюминиевыми накладками, скрипичный футляр. На крышке красовалась серебряная полированная табличка с крошечным изображением бублика «Скьяпарелли» и названием станции.

— Так что с гастролями? — напомнила Нина.

— Через неделю отправляемся. — скрипачка аккуратно нарезала свёрнутый в трубочку блинчик. — Успеть бы хоть немного дома побыть…

— И куда на этот раз? Писали, что вы собирались на «Лагранж», к Сатурну? Наши туда улетели на «Заре» — может, встретитесь?

— Нет, на этот раз на Земле. — Мира подцепила кусок блинчика на вилку. — В Японии. Они там без ума от нашей внеземельной программы, хотят даже диск записать, представляешь?

Нина кивнула. Дима был занят6 ковырялся ложечкой в блестящей вазочке с шариками пломбира — двумя белыми, ванильными и одним коричневым, шоколадным.

— Да что мы всё обо мне, да обо мне! Расскажите лучше, выто куда собираетесь? Тебе, Дим, уже разрешили вернуться во Внеземелье?

Ответное «угу» прозвучало невнятно, мешало мороженное, которое вопрошаемый успел отправить в рот.

— Да, медкомиссия была месяц назад. — пояснила за него Нина. — Сперва на «Гагарин», пройдём курс переподготовки — всё же больше года не выбирались с Земли, положено, — а оттуда уже к месту назначения. Специально попросили, чтобы вдвоём — а то встречаемся от раза к разу, будто и не супруги вовсе!

— И что это за место? — Мира подцепила на вилку очередной кусок блинчика. — Далеко от Земли? Я читала, собираются ставить станцию в засолнечной точке Лагранжа — вместо той, первой, которая сейчас в системе Сатурна — хотят исследовать «звёздный обруч». Может, туда?

— Нет, на этот раз не дальше низкой орбиты. — ответил Дима. — Слышала что-нибудь об «Звёздной»?

— Кто же о ней не слышал! Всего два месяца, как ввели в эксплуатацию, ещё не заселили толком. Так вы туда?..

Космическая станция «Артек-Орбита» (журналисты сразу прозвали её «Звёздная», по аналогии с другими частями знаменитого пионерского лагеря, вроде дружин «Морская», «Солнечная» или «Лазурная») была самым громким за последние полгода проектом во Внеземелье. Построенная по доработанному проекту орбитальных станций-«бубликов», она предназначалась для размещения двух сотен подростков из СССР, США, Франции и Китая, решивших связать свою жизнь с Космосом. Самому младшему из новых обитателей станции не больше двенадцати; самый старший не перешагнул шестнадцатилетней отметки. Кроме них на станции имелся экипаж, даже два – один нормальный, из вполне взрослых специалистов; второй же был составлен из парней и девчонок молодых людей в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Но главными в «Звёздной» были, конечно, юные космонавты, астрономы и планетологи, подрастающее поколение работников Внеземелья. Это для них был создан этот орбитальный филиал «Артека», это им предстояло здесь жить, учиться и работать, чтобы спустя несколько лет занять места рядом со своими старшими коллегами.

— Здорово! — оценила новость Мира. — А вы что там будете делать?

— Работать, что же ещё? Нина по специальности, главным инженером-кулинаром станции, а я… ни за что не поверишь!

— Я теперь чему угодно поверю. — усмехнулась скрипачка. Говори уже, не томи!

— Педагогом, преподавателем! Буду учить ребят водить буксировщики, выходить в открытый космос — всему, что нужно, чтобы жить и работать во Внеземелье!

— Ну… неверное это хорошо. — неуверенно произнесла Мира. — Только я думала, что ты будешь, как раньше…

— … пилотом и вакуум-сварщиком? — Дима неопределённо махнул свободной рукой — другая была занята ложечкой с мороженым. — Я так и хотел, но вот, уговорили…

— Кто — не секрет?

Он ответил не сразу — проглотил мороженое, облизал ложку и положил её рядом с опустевшей вазочкой.

— Есть один человек. Главный психолог Проекта.

— Знаю! — кивнула Мира. — Его, кажется, называют И. О. О.?

Она немало была наслышана об этой загадочной личности и от Юльки с Олей Молодых, и от Лёши Монахова. И, конечно, от Юрки-Кащея, с которым они с некоторых пор подумывали переехать в Королёв, где Юрке выделили в жилом городке Центра Подготовки двухкомнатную квартиру.

— Знаешь… — Дима чуть помедлил. — Ты только ребятам не говори, хорошо? Я постоянно вспоминаю нашу «космическую» смену в Артеке. У меня ведь неплохо тогда получалось, вот я и подумал: может, это и есть моё призвание? Дело-то ничуть не менее важное, чем сваривать в вакууме очередную станцию или таскать туда-сюда контейнеры. Хотя я и с этим справлялся…

— Вот теперь и пригодится, будешь учить ребят. — голос Миры потеплел — Затея с подростковой станцией ей явно понравилась. — Я поговорю, может, и мы после японских гастролей дадим у вас концерт? Как думаешь, вашим ребятам понравится скрипичная классика?

— Понравится, конечно! — обрадовался Дима — Отличная мысль, прилетайте!

— Сам ещё не устроился, а уже зовёшь гостей! — улыбнулась Нина. — Нет, правда, Мира, хорошая идея, так и нужно сделать!

— Кстати… — припомнила скрипачка. Я на «Гагарине» встретила Шарля, он передаёт тебе привет.

— Наш гасконец?.. — удивился Дима. — А я думал, он ещё на «Гюйгенсе»…

— Вернулся неделю назад. Мы встретились на батутодроме, в Королёве — он снова собирался на «Гагарин», передавал привет нашим.

— Жаль, не знал, что Шарль был на Земле. — посетовал Дима. — Обязательно нашёл бы время встретиться. Сколько мы с ним не виделись — полгода, больше?

Он встал, развёл локти и потянулся, хрустнув суставами. Посетители кафе недоумённо косились на него — что за физкультурные упражнения в общественном месте?

— Схожу ещё за мороженым. Заодно и кофе прихвачу, этих официанток, пожалуй, дождёшься…

— Не та здесь кухня стала, совсем не та. — Шарль небрежно бросил на скатерть книжку меню — нарядную, сафьяновой кожи, с позолоченными уголками и замысловатым фирменным вензелем — Шика много, но с тех пор, как их шеф оставил своё место, и посмотреть не на что. Стандартный набор, типовой. Как говорят наши советские друзья — дежурные блюда.

— Точно. — поддакнул Стивен. — Даже картошку фри, и ту толком готовить не умеют. А уж гамбургеры — сплошное недоразумение! Вот у нас дома, на Парк-Авеню есть забегаловка — держит её Хэнк Барлоу, а его жена стряпает гамбургеры на углях, на живом огне. А какие у неё стейки — объедение!..

Шарль посмотрел на собеседника с плохо скрываемой жалостью. Ну конечно, американец есть американец — такой и в парижском ресторане и в орбитальном отеле спросит колу с хот– догом, и будет вполне доволен.

Но говорить не стал, конечно. Зачем обижать старинного приятеля?

— Откуда тут уголья? Сам знаешь, на станции — никакого открытого огня, строжайший запрет. А их шеф, которая ушла — знаешь, кто?

— Откуда? — Стивен пожал плечами. — Я на «Джемини-Хилтон» всего три дня, а в ресторан вообще первый раз заглянул.

— Помнишь Дмитрия Ветрова? Так это его жена. Она тут больше года работала, а потом, когда он сгинул вместе с «Лагранжем» — перевелась на «Гагарин».

— Дима? — удивился канзасец. — наш артековский вожатый?

— Он самый. Он потом ещё куратором нашей группы — да ты же его застал, должен помнить!

Помню, конечно. — согласился Стив. — Он что, тоже работает во Внеземелье?

— А где ж ещё ему работать? — удивился француз. — Ты разве не знал — Дима был на станции «Лагранж» и вместе с ней угодил в систему Сатурна. Потом вернулся, долго лечился, восстанавливался. Сейчас собирается вернуться к прежней работе.

— Ясно… — Стивен вздохнул. — Эх, не сломай я тогда ногу…

Шарль сочувственно покивал. Действительно, история вышла дурацкая: Стивен О’Хара отобранный после Артека в «юниорскую» программу проекта вылетел оттуда после того, как двое их однокашников подрались в общаге из-за местной первой красавицы и признанной секс-бомбы Влады Штарёвой, и Стив, кинувшийся их разнимать, загремел с лестницы и заработал в добавок к тяжёлому сотрясению мозга сложный перелом голени. И на этом бы завершилась его так и не начавшаяся космическая карьера — если бы не твёрдый характер американца, и железная хватка, сделавшая бы честь пионерам Дикого Запада. Залечив ногу, Стивен поступил в «космический» колледж, недавно созданный в Хьюстоне, где и выучился на орбитального монтажника и пилота малых космических аппаратов. С Шарлем они встретились случайно, когда француз решил в ожидании челнока, который должен был доставить его в систему Сатурна, провести пару дней в знаменитом по всему Внеземелью орбитальном отеле «Джемини-Хилтон».

— А ты сейчас куда? — продолжал расспрашивать канзасец. — Снова на «Гюйгенс»?

— Туда. Я теперь возглавляю десантную группу «Титан». В перспективе и другие спутники планет-гигантов, на которых есть атмосфера. Ну а дальше…

— Венера. — понимающе ухмыльнулся Стив. — Планета Бурь, как в том фильме…

— Он, кстати, снят по книге, одного русского фантаста, имя не припомню[1]. — заметил Шарль. — До Венеры дело ещё не скоро дойдёт, больно уж орешек крепкий. Но — я не теряю надежды…

— Ясно… — Стивен покачал головой. — Могли ли мы подумать тогда, в Артеке, что будем сидеть в орбитальном отеле и обсуждать планы высадки на Венеру?

— Ну, пока о высадке говорить рано. Есть планы вылазок в верхние слои атмосферы, может, в слой кислотных облаков…

Канзасец усмехнулся.

— Всё с тобой ясно, дружище. А я-то хотел предложить тебе совместный бизнес!

— Даже не буду спрашивать, в чём он заключается. — торопливо сказал Шарль. — Мне туда надо, какой уж бизнес…

И ткнул пальцем в составленный из прозрачных пластин потолок ресторанного зала.

— Так что не обижайся, но это мимо. Но у меня к тебе тоже есть деловое предложение — только расскажи сперва, что ты сам– то затеял? Глядишь, и найдутся пересечения…

Стив немного замялся.

— Да ничего особенно рассказывать. Собираюсь катать туристов вокруг станции в «омарах» — купил вот по случаю три двухместных, учебных. Разрешение я уже получил. Можно и в скафандрах, на грузовых решётках — но это уже дороже. Ещё хочу договориться, чтобы возле неиспользуемых грузовых пирсов пристроили несколько строительных секций, чтобы клиенты могли поразвлекаться как на тренажёре манипулятором за тросы хвататься, за трубы какие-нибудь…

— А что, может и пойти! — оценил затею приятеля Шарль. — Обед в ресторане с видом на Землю или кувырки в зале нулевой гравитации — это уже всем приелось, а тут возможность почувствовать себя настоящим космонавтом!

— Вот и я так подумал. Лицензию я получил, осталось решить вопросы с разрешениями на выход за пределы станции в скафандре. Ну, тут мне Марк Лерой обещал помочь. Помнишь его?

— А как же! Правда, я его после Королёва не видел. Он где сейчас работает, у отца?

— Да, в космической программе «Боинга». Они ведут дела с корпорацией, владеющей «Джемини-Хилтоном», и он обещал свести меня с тем, кто может решить вопрос.

— Раз обещал, значит сведёт. — уверенно заявил Шарль. — Марк парень свой, надёжный. Но я вот о чём хотел поговорить…

Он извлёк из кармана сложенную вчетверо газету, с шуршанием развернул.

— «Таймс», вчерашний номер. Передовица посвящена недавнему скандалу в ООН из-за англо-японской программы исследования «звёздных обручей». Ты в курсе?

Стивен помотал головой.

— Не очень… честно признаться, вообще без понятия. У меня дела попроще, некогда следить за большой наукой. А что они там не поделили?

— Вот эти самые «звёздные обручи» и не поделили. Англичане сейчас ищут один в Антарктиде, чтобы вместе с японцами запустить на его основе исследовательскую программу. Руководство Проекта протестовало, но ничего не добилось — в ООН им заявили, что раз «обруч» находится в антарктическом секторе Австралии, то британцы имеют право делать там всё, что им заблагорассудится, если, конечно, австралийцы разрешат. А тут ещё и «обруч» в точке Лагранжа англичане заявили, что поскольку тот висит в межпланетном пространстве, то любая страны, способные туда добраться, имеют на его равные права. Так до сих пор и спорят, до Совбеза ООН дошло…

Стивен пробежал глазами статью.

— Думаю, в ООН не решатся злить япошек и англичан. — глубокомысленно заявил он. Шарль отвернулся, скрывая ироническую улыбку — он уже понял, что приятель мало что понимает в подобных делах. — А хоть бы и решились, что с того? Теперь войн нет, тем более, между высокоразвитыми странами.

— Да, хвала святому Викентию Аженскому, люди заняты освоением Внеземелья, а не выяснением отношений на Земле. — сказал Шарль. Теперь пришла очередь Стива насмешливо хмыкнуть — его, воспитанного на атеизме, позабавило упоминание гасконского святого.

— Одного не пойму: я-то тут при чём? Я же говорил, мой бизнес скромный, к высоким материям отношения не имеет…

— Это пока. — Шарль двумя пальцами извлёк из нагрудного кармана визитную карточку и протянул собеседнику.

— «Жан-Пьер Гарнье, профессор Сорбонны, доктор астрофизики» — медленно прочёл Стивен. — Шарль, дружище, я давным-давно позабыл всё, что знал на эту тему, и заново изучать не собираюсь!

— Тебе и не понадобится. — на этот раз француз не стал прятать усмешки. — Этот Гарнье большая шишка в англо– японской программе изучения «обручей» и как раз курирует строительство станции в точке Лагранжа. Я позавчера встретился с ним на Земле — так он жаловался, что им остро не хватает опытных монтажников.

О том, что Гарнье обещал за поиски специалистов неплохие комиссионные, Шарль умолчал. У каждого свой бизнес, не так ли?

— Предлагаешь наняться к этому профессору? — Стив повертел визитку в пальцах. — У меня хоть и маленький бизнес, зато свой. Горбатиться на дядю, даже за хорошие деньги — извини, это не для меня.

— Зачем на дядю? — удивился Шарль. — Слыхал такое слово — «аутсорсинг»? Персонал у тебя есть, техника тоже, вот и заключи с ними контракт, как подрядчик!

— Ну, не знаю… — в словах Стивена сквозила неуверенность. — Уж очень это далеко, а я до сих пор дальше земной орбиты не выбирался.

Француз широко улыбнулся.

— Вот и выберешься! Ты — прирождённый астронавт, Стив, не вечно же тебе тут киснуть! Надо когда-то и начинать большие дела!

II

Видимо, у нас у всех случилось какое-то коллективное помутнение — иначе я не могу объяснить спор, разгоревшийся на мостике. А может, зрелище повисшего в пустоте чудовищного создания инопланетян так повлияло на всех, включая хладнокровного Середу, и невозмутимого, спокойного, как удав, астронома Довжанского? Леднёв хохотал, тыкал пальцем в экран и орал: «А что я вам говорил?» Электронщик Власьев механически повторял одну и ту же фразу — «это величайшее открытие в истории!» — руки у него дрожали, на лбу выступили крупные капли пота которые он вместо платка вытирал скомканной обёрткой от сандвича. Девчонки аплодировали и чуть не визжали от радости, Юрка-Кащей размахивал руками и сбивчиво доказывал Середе, что уж теперь-то человечество точно доберётся до звёзд, и в самом скором времени! Американец Коуэлл пытался вставить хоть слово, а когда это не получалось — хрипло ругался на жаргоне чикагских молодёжных банд; Волынов, которого коллективное безумие, казалось, обошло стороной затронуло, пытался урезонить подчинённых, требовал тишины и дисциплины, но я-то видел, что его хорошо так потрясывает. Нервы, у всех нервы — даже у нашего железного капитана…

Когда страсти слегка поутихли, мы принялись обсуждать, что делать дальше. Поначалу к рассмотрению предлагались два варианта действий. Первое: оставить в Поясе отстыкованный от реакторных колонн жилой «бублик», а вторую половину корабля перегнать через «батут» на Землю. Второе: точно так же разделить планетолёт, но прыгать в противоположную сторону, к Энцеладу, забрать там научников и возвращаться — но уже не на обрубке «Зари», а на «Гершеле», чтобы уже на месте развернуть исследования. Я тоже не остался в стороне и выдвинул следующую идею: не возиться с расстыковками, оставить возле «обруча» радиомаяк и идти в систему Сатурна обычным порядком, на тахионных торпедах. А руководство Проекта пусть пока решает, как распорядиться находкой.

Как же на меня напустились! Леднёв брызгал слюной и орал, что я вознамерился угробить все результаты экспедиции, поскольку отыскать радиомаяк в немыслимо огромном пространстве Пояса будет практически невозможно; Коуэлл поддакивал коллеге, твердя, что имеющиеся на борту маяки оснащены, конечно, солнечными батареями, но проку от них в четырёх с лишним астрономических единицах от светила, будет немного. Аккумуляторные же батареи, доказывал американец, обеспечат работу маяков лишь на краткое время — а значит, воспользоваться ими, как ориентирами мы заведомо не сможем — разве что, вернёмся в Пояс спустя несколько дней.

Сгоряча я предложил иной, оптимальный, как мне казалось, вариант: установить работающий маяк на борту буханки’ и оставить её возле обруча. Грузовик оснащён пусть и маломощным, но ядерным реактором, его энергии аппаратуре маяка хватит на десятилетия бесперебойной работы. Леднёв моё предложение поддержал, но поставил условие: он сам останется на грузовике, следить за исправной работой аппаратуры, а заодно присматривать за «Обручем». Зачем понадобился присмотр за колоссальным металлическим кольцом, провисевшим в пустоте миллионы лет, он внятно объяснить не смог — по-моему, просто не хотел оставлять драгоценную находку. Впрочем, позже Валера вынужден был снять своё предложение, вспомнив о другой находке, на Энцеладе, которую прямо-таки необходимо хорошенько изучить, прежде чем исследовать «обруч».

Против этой идеи выступил и Волынов — не слишком уверенно, предлагая хорошенько всё обдумать и поискать варианты. Середа же вылез с предложением остаться вместо Леднёва, а Оля Молодых вызвалась составить ему компанию. Я уже совсем было собрался выдвинуть свою кандидатуру, когда точку в затянувшейся дискуссии поставила Юлька.

Предложение её было простым, как табуретка, и столь же очевидным — и как это мы сразу до него не додумались? Оставить в Поясе не жилой «бублик» Зари, а весь планетолёт целиком; к Энцеладу через его «батут» отправить грузовик с Леднёвым на борту. Волынов же тем временем свяжется с Землёй, обрисует ситуацию и будет ждать решения. Если там сочтут необходимым поскорее развернуть исследования — ничего не мешает начать переброску всего необходимого через корабельный «батут»; если же нет — что ж, пришлют ещё один грузовик с мощным маяком и небольшой командой наблюдателей, а «Заря» тем временем продолжит полёт к системе Сатурна. «Обруч» так и так придётся исследовать, говорила она, но в этом варианте у учёных будет достаточно времени, чтобы хорошенько всё спланировать, подобрать необходимое оборудование и специалистов, а не браться за такое важное дело сгоряча, без подготовки.

На том споры и закончились. Волынов распорядился готовить «батут» к прыжку — для этого Юльке с американцем Коуэллом пришлось снова залезть в его настройки, перенастраивая тахионное зеркало из режима локации в стандартный, транспортный. Леднёв же, пользуясь возникшей паузой, потребовал совершить экскурсию к «обручу» — ну не мог он примириться с мыслью, что улетит, так и не осмотрев эту грандиозную во всех отношениях находку!

«Буханка» не зря получила своё прозвище: малый межорбитальный грузовик, превосходя габаритами знаменитое создание Ульяновского автозавода, рядом с тем же «Тихо Браге» смотрелся, как ушастый «Запор» на фоне самосвала. Вот и ходовая рубка здесь была тесная, немногим просторнее, чем на его колёсном тёзке — Мы с Леднёвым, облачившись в «Кондоры», заняли почти всё её пространство. Шлемы пришлось засунуть за ложементы — прикинув, сколько времени понадобится, чтобы, в случае чего, извлечь их оттуда, мы с Валеркой переглянулись и, тяжко вздохнув, закрепили шлемы на плечах, откинув прозрачные щитки забрал.

Грузовой отсек (на жаргоне орбитальных извозчиков «кузов») располагается позади ложементов, за крошечным тамбуром, где при необходимости монтируют приборные стойки. Переборка, отделяющая «кузов» от остального объёма корабля гораздо толще остальных переборок — при необходимости верхнюю стенку «кузова» можно раздвинуть, чтобы поместить туда крупногабаритные грузы. А ещё в нём можно перевозить пассажиров; для этого раздвижной потолок нужно задраить наглухо, откинуть устроенные по стенкам сиденья с пристяжными ремнями и запустить установку жизнеобеспечения, расположенную в корме.

Но это будет только завтра, когда «буханка», пройдя сквозь тахионное зеркало «Зари» уйдёт в скачок к Энцеладу. Сейчас кроме нас двоих на борту никого нет — добравшись до «обруча» мы планируем облачиться в скафандры и выйти наружу для того, чтобы установить на нём оборудование. Ну а дальше Юлька с Коуэллом подтвердят, что показания датчиков исправно принимаются, и мы, облетев разок «обруч»-гигант, отправимся назад, на «Зарю». Валера уже несколько раз заводил разговор, что не худо было бы пролететь сквозь «дырку от бублика» — чтобы установить хотя бы один блок датчиков внутри, там, где возникает тахионное зеркало — но я отреагировал на его заходы преимущественно, матом. Поймите меня правильно — я не против научного энтузиазма, сам такой, но… сколько можно соваться головой в петлю?

А пока до обруча не меньше двух тысяч километров; «буханка» летит по инерции, курсограф вычерчивает на своём экранчике успокоительную баллистическую траекторию, и у нас есть время для беседы.

— Валер, признайся: ты, и правда, намерен искать здесь свидетельства гибели Фаэтона?

— А чего их искать? — удивился Леднёв. — Вот они, бесспорные, очевидные любому скептику!

И ткнул пальцем в перчатке в середину ходового экрана, где в перекрестье светящихся линий дрожало одинокое пятнышко.

— И ты полагаешь, что именно эта штука этому виной? Нет, я понимаю, «обруч» реально огромный — но чтобы разрушить целую планету?..

Леднёв сделал попытку пожать плечами, но не преуспел — помешали жёсткий панцирь скафандра.

— А у тебя что, есть другие версии?

Других версий не было.

— Но, Валер, тогда с ним, как и с другими «обручами» нужно обращаться с крайней осторожностью! А лучше всего — вообще заблокировать и изучать в пассивном состоянии!

Леднёв помрачнел.

— А что я, по-твоему, твержу Гарнье уже который месяц? Но он слушать ничего не желает — особенно сейчас, когда он вот-вот дорвётся сразу до двух «обручей» — в Антарктиде и в точке Лагранжа. Попомни мои слова, Лёшка: эта очковая обезьяна с гранатой ещё устроит нам весёлую жизнь…

Я представил себе Гарнье — в больших роговых очках, с которыми он не расставался, и в белом лабораторном халате, из– под которого сзади высовывается длинный крючковатый хвост. Зрелище получилось комичное, слабо соотносящееся со зловещим Валеркиными пророчеством.

— Но ведь прямых доказательств того, что именно «обруч» угробил планету, у тебя, как я понимаю, нет? Может, прежде чем браться за это колечко, лучше их поискать — скажем, на соседних астероидах?

— Надеешься найти на одном из них развалины зданий, как инженер Лось в «Аэлите»? Так я тебя разочарую — при такой катастрофе ничего сохраниться не могло.

— А как же символы на «обруче»? Из надписей на предыдущих мы много чего узнали!

— Я что, спорю? — Леднёв сделал ещё одну попытку пожать плечами и снова добился лишь того, что жёсткий «воротник», предназначенный для крепления шлема, упёрся ему в подбородок. — Узнали, конечно. Но, сам подумай: если «обруч» стал причиной разрушения планеты — как это может быть на нём описано? Разве что его специально создавали, имея в виду такое использование…

— Хм… — я задумался. — Да, это вряд ли. Хотя — кто их, инопланетян, знает?..

— А вот где бы я поискал, — в голосе собеседника прорезались мечтательные нотки, — так это за дверцей, которую откопали на Энцеладе. Печёнкой чую, что там найдутся ответы на многие наши вопросы…

Из записок

Алексея Монахова

«…Представьте: колхозное поле, просёлок, по которому переваливается на колдобинах, подпрыгивая на буграх, обшарпанный бортовой ’газон». В кабине водила в мятой кепке, с бычком, прилипшим к губе — катит, выставив локоть в боковое окошко. В кузове полно народу — торопятся на полевой стан, или элеватор.

Представили? Вот примерно в таком виде мы, загрузившись в «буханку», и нырнули в «батут». Правда, на затылке у водилы (у меня, то есть) не упомянутая кепка, а шлем гермокостюма, да и локоть ни в какое окно не выставлен — по причине отсутствия оного на данном транспортном средстве. Верхняя панель обшивки «буханки» снята, образовавшийся «кузов» полон людей в скафандрах — места на всех не хватает, и пришлось пассажирам пристёгиваться пришнуровываться к наличествующим на стенках скобам страховочными фалами. Делали они это старательно — кому охота вылететь наружу в момент, когда грузовик будет проходить сквозь тахионное зеркало? Вроде бы, ничего опасного, многим уже случалось проходить через «батуты» вне корабля, в одних скафандрах — а всё равно не тянет появиться с той стороны болтающимся на привязи, как известно что в проруби…

Зачем такие сложности, спросите? Вопрос разумный: «буханка» снабжена нормальным переходным шлюзом, через который можно перебраться на станцию в обычном «Скворце». Можно даже без него, но правила внутреннего распорядка беспощадны, поймают на таком — получи прокол во вкладыш. Это, если кто не в курсе, такая сиреневая картонка, прилагающаяся к удостоверению работника Внеземелья — проколами в нём отмечаются мелкие нарушения правил поведения, а так же разнообразных инструкций. Накопил определённое количество проколов — пожалте на переаттестацию.

Ничего не напоминает? Ну да, разумеется — собезьянничано один в один у ГАИ, только здесь этот порядок действует исключительно на крупных орбитальных станциях, да ещё на наземных батутодромах. Это разумно — на подобных объектах всегда полно транзитной публики, никому толком не подчиняющейся. На кораблях же и малых станциях порядки иные — там есть свой царь, бог и воинский начальник, принимающий к нарушителям дисциплинарные меры по своему собственному усмотрению…

Так вот, о шлюзе. На «буханке» он имеется и вполне исправный — а вот на «Лагранже» с этим, как выяснилось, проблемы. Временные. Заключаются они в том, что при стыковке с пассажирским шлюзом прибывший с Земли пассажирский лихтер ухитрился смять переходную трубу и повредить блок маневровых двигателей, лишившись возможности как выпустить пассажиров, так и отойти от повреждённого шлюза и пристыковаться к другому, исправному. Пришлось по одному выводить людей из лихтера наружу и впускать на станцию через резервный шлюз, который, между прочим, находится на противоположной стороне станционного «бублика». Дело это небыстрое и хлопотное, а если учесть, что перед этим на каждого надо натянуть нормальный скафандр вместо положенного при таком перелёте «Скворца», то станет понятно, что нормальная, штатная стыковка с «Лагранжем» откладывается, и надолго.

Об этом нам сообщили по радио — успели в самый раз, иначе пришлось либо разворачивать оглобли, либо провисеть невесть сколько часов возле «Лагранжа» дожидаясь окончания ремонта.

Ждать, как вы понимаете, не хотелось никому, и меньше всего Леднёву, который уже предвкушал открытия, ожидающие его за найденным на Энцеладе «очагом папы Карло». А потому — было решено отбытие не откладывать, а облачаться в скафандры, в которых без труда можно преодолеть три десятка метров между зависшей возле станции «буханкой» и аварийным шлюзом, и отправляться к «Лагранжу», изображая из себя тот самый колхозный «газон» с кузовом, полным работников плуга и сноповязалки. Заодно сняли крышу с «буханки» — протискиваться в скафандре в узкий овальный лаз, предназначенный для пассажиров в гермокостюмах это, скажу я вам, то ещё развлечение…

Мой же «Кондор-ОМ» (персональный, тщательно подогнанный, привычный, даже уютный, словно старый домашний халат) висит, пристёгнутый ремнями в соседнем ложементе — громоздкая безголовая фигура, поблёскивающая на плечах и локтях кружками катафотов. И когда «кузов» опустел — я стащил «Скворец», облачился в свои космические доспехи и покинул «буханку», оставив кораблик на попечение станционных шватовщиков– «портеров». Дальше всё привычно: добраться на страховочном фале до аварийного шлюза, пропустить вперёд какого-то бедолагу с лихтера, облачённого в весёленькую канареечную с ярко-синими катафотами «Пустельгу», вплыть внутрь. И снова — многократно поделанная процедура, ставшая почти ритуалом: услышать чавканье пневмозапоров (не услышать, разумеется, в вакууме звуки не распространяются, а ощутить сквозь многослойный скафандр сопутствующие вибрации); дождаться, когда огоньки по контуру люка сменят цвета с красного на жёлтый, а потом и зелёный. Снять скафандр, пристроить его в свободную нишу, не забыв подключить кабель контроля и кратко, опять же стандартными, ритуальными фразами доложить о прибытии «такого-то и такого, личный номер… скафандр…» диспетчеру станции.

Ну что, кажется, ничего не пропустил? Тогда — выплыть, цепляясь за поручни на потолке и стенах в кольцевую трубу– коридор (постаравшись не зацепить по дороге макушкой ни один из кабель-каналов, усеивающих вогнутый металлический потолок) — и встретить прямо за комингсом Серёжку Лестева, шестнадцатилетнего воспитанника Командора и «юниора» — практиканта, приписанного персонально к моей особе — который, как оказалось, уже полтора часа скучает перед шлюзом в ожидании будущего начальства…’

III

— Сюда, мистер О’Хара-сан, прошу вас…

Безупречно вежливый японец, низкорослый, как и все его носил униформу вспомогательного соотечественники, внеземного персонала — хотя находились они на Земле, а не на орбитальной станции или корабле. И по-английски он говорит превосходно, почти без акцента, и даже обходится без мелких поклонов после каждой фразы, подобно портье токийского отеля. Стивен и его сотрудники переночевали там перед тем, как сесть в военно-транспортный самолёт, отправлявшийся в Антарктиду, на австралийскую станцию «Кейси», что на земле Уилкса. Перелёт оставил у Стивена и его спутников самые скверные воспоминания — неудобные алюминиевые скамейки вдоль бортов вместо привычных рядов кресел, неразговорчивые капралы сил самообороны вместо длинноногих стюардесс, армейские пайки вместо полагающихся авиапассажирам горячих обедов… да что там, даже кино во время перелёта не показывали! Нет, как хотите, а эти япошки настоящие дикари, несмотря на все их роботы с видеомагнитофонами!

Стиву и его сотрудникам, двум водителям буксировщиков и восьми техникам, предстояло войти в состав экипажа первого тахионного планетолёта, принадлежащего англо-японскому космическому Содружеству. Сами японцы не успели подготовить опытных орбитальных монтажников и вот, вынуждены нанимать специалистов на стороне. Что ж, Стивену это только на руку…

Называется корабль «Фубуки», что по-японски означает «Метель». Странное имя для космического корабля — какие ещё в Пространстве метели? Стивену объяснили, что его когда-то носил эсминец, потопленный снарядами американских крейсеров при Гвдалканале. Стив, не слишком интересовавшийся историей, помнил об этом сражении лишь несколько фраз, усвоенных в колледже на уроке истории — и теперь гадал, с чего это япошкам пришло в голову называть свой единственный тахионник в честь корабля-неудачника? Похоже, они рассуждали так же, как красноносый тип из виденной ещё в Артеке советской комедии — «чтоб никто не догадался». Что ж, если так, то косоглазые своего добились…

Был ещё один вопрос, куда более актуальный: зачем вообще понадобилось устраивать эту идиотскую экскурсию на ледяной континент? Заняться, что ли, нечем? Впрочем, это не его дело — пока наниматели платят, и платят хорошо — он не будет задавать лишних вопросов.

Японец отодвинулся, пропуская Стива вперёд, и тот, походя скосил взгляд на привешенные к поясу сопровождающего наручники в чехле, короткую дубинку– электрошокер и кобуру. Спрятанный в ней пневматический пистолет (огнестрельное оружие здесь, как и во Внеземелье, под строжайшим запретом!) заряжен, как ему объяснили, стрелками с составом, вызывающим мгновенный паралич; при необходимости их можно заменить на другие, содержащие сильнейший яд, убивающий человека за считанные секунды. Владелец пистолета — не просто экскурсовод, знакомящий досужих посетителей с «особым объектом», а сержант внеземельной службы безопасности, в функции которой входит поддержание порядка на принадлежащих Содружеству кораблях, орбитальных станциях, а заодно, и на особо важных наземных объектах — таких, к примеру, как этот, скрытый в толще антарктического ледяного панциря. Да уж, не шутят косоглазые и их приятели-англичашки, отнюдь не шутят… а вот у русских и американцев с французами, насколько известно Стивену, ничего подобного нет.

Впрочем, его это не касается. Стивен и его люди вообще причислен к экипажу «Фубуки» сугубо номинально — они работают по контракту, как сторонние подрядчики. Так что этот японский космо-коп может хвастаться своей ядовитой пукалкой перед кем-нибудь другим — американцам на это глубоко наплевать.

Длинный коридор, слегка понижающийся по всей своей протяжённости, закончился в большом круглом зале. Зал, как и остальные помещения базы, лежал в ледяном антарктическом панцире на глубине десятка метров — по дороге американец с трудом удержался от соблазна провести ладонью по металлической стенке тоннеля, чтобы почувствовать холод скрытой за ней ледяной толщи. По стенам зала светились экраны и перемигивались цветными огоньками приборные щитки; возле них сидели на вращающихся стульях люди в белых лабораторных халатах. А в самом центре имела место круглая, диаметром метров пять, утопленная в пол площадка, огороженная зачем-то лёгкими перилами. В одном месте они разрывались, образуя проход, и Стив не успел удивиться — что это за дизайнерский изыск такой? — когда один из сидящих встал и подошёл к визитёрам, протягивая на ходу ладонь.

— Добрый день, мистер О’Хара! — поздоровался он по– английски. Да он и не был японцем — типичный обитатель британских островов, если судить по рыжеватой шевелюре, водянисто-голубым глазам и лошадиной вытянутой физиономии, усыпанной веснушками. Сопровождающего безопасника он проигнорировал. — Если вы не возражаете, я проведу для вас небольшую экскурсию, чтобы вы представляли, чем мы тут занимаемся. Вам, — тут англичанин улыбнулся кончиками тонких, в нитку, бледных губ, — скоро это может понадобиться.

И, обменявшись с визитёром рукопожатиями (не слишком крепким, привычно отметил Стив, привыкший к похожим на тиски пятерням орбитальным монтажников и «портеров») — и посторонился, пропуская гостя на загадочную площадку. Тот вошёл, за ним последовал англичанин; космический коп остался, не сделав попытки пройти за ними. Экскурсовод накинул на крючок блестящую металлическую цепочку и сделал знак одному из сидящих.

Площадка под ногами дрогнула и медленно пошла вниз, в круглую шахту. ’Так это обычный лифт! — сообразил Стив, но тут шахта кончилась, и оказалось, что площадка ползёт по паре вертикальных направляющих, закреплённых на стене другого зала, огромного, метров двести в поперечнике. Опустившись метров на десять (до дна оставалось ещё не меньше полусотни) площадка замерла — точь в точь обзорный балкон, с которого пассажиры могут любоваться открывшимся видом.

Зал имел прямоугольную форму, метров триста в длину и немного меньше двухсот в ширину. Стены его, сложенные из плотного, голубоватого льда и носили следы механических пил, ледорезных фрез; подобные механизмы и сейчас стояли внизу, соединённые бронированными кабелями с силовыми шкафами. Но не эта машинерия интересовала Стива — посредине зала, на ледяном постаменте красовался огромный, не меньше ста тридцати метров в диаметре, «звёздный обруч». Техасцу не довелось видеть эти творения инопланетного разума своими глазами — но он достаточно нагляделся на них на фотографиях и телеэкранах, чтобы понять: это серебристое кольцо — точная копия тех, что были найдены на Луне, в засолнечной точке Лагранжа и в ледяной толще Энцелада.

Стив в восхищении хлопнул себя по бедру. Рыжий экскурсовод покосился на него неодобрительно — американец, что с них взять…

— Ну, сильны япошки! Продолбить эдакую дырищу во льду за каких-то полгода — это ж как надо стараться!

— Да, работать они умеют, если прикажут. Главное — чтобы было кому отдать разумный приказ.

Стив подумал, что англичанину, похоже, до сих пор не даёт покоя «Бремя Белого Человека». Он что, забыл, какой век на дворе? И тут же вспомнил, что ему самому приказывать будут как раз японцы — если, конечно, команда планетолёта соответствует его названию…

— И всё это только для того, чтобы расчистить эту штуковину?

Он показал на «обруч».

— А вы считаете, что дело того не стоило? Но не только, конечно: «штуковину», как вы выразились, мистер О’Хара, мало расчистить, надо ещё и поднять её на поверхность! Обратите внимание — над «обручем» нет ледяного свода, только металлические перекрытия. Сверху они присыпаны снегом и выглядит, как обычная, ничем не выделяющаяся поверхность. Но стоит запустить механизмы и — р-раз!

И он продемонстрировал ладонями, как раздвигается крыша огромной шахты.

— А зачем это вообще понадобилось? — удивился Стивен. — Я недавно читал о находке на Энцеладе, даже репортаж видел по Си-би-эс, так там «звёздный обруч» прекраснейше функционировал и во льду — перебрасывал и контейнеры и лихтеры, пока на него не поставили блокировку.

При этом слове — блокировка’ англичанин слегка поморщился. Или это только показалось?

— Увы, пока я не могу ответить на ваш вопрос. Поймите правильно, мистер О’Хара дело не в недоверии — просто я сам пока не вполне в курсе.

— Наверное, собираетесь закинуть ещё повыше? — американец ткнул пальцем в свод ледяной пещеры потолок, что должно было означать орбиту Земли.

— Были и такие планы. — не стал скрывать экскурсовод. — Но от них пришлось отказаться — слишком велики затраты, не уверен, что это вообще возможно при нынешнем уровне технологий.

Стивен оценивающе оглядел на гигантское кольцо.

— Пожалуй, вы правы, мистер… простите, как вас называть?.

— Роберт Хадсон, с вашего позволения, доктор физики. — англичанин обозначил легчайший поклон.

— Пожалуй, вы правы, мистер Хадсон. Я, как вам, вероятно, известно, имею некоторое отношение к космонавтике, но даже представить себе не могу, как закинуть эту штуку туда, вверх. — и он снова ткнул пальцем в ледяной потолок над головой. — Ни в один из существующих «батутов» он не пролезет, на части разобрать нельзя, а поднимать «обруч» на ракетной тяге вообще дело немыслимое. Сколько он весит — тысячу тонн, полторы?

— Около восьмисот пятидесяти. Сплав, из которого он изготовлен, чрезвычайно прочный, но удивительно лёгкий.

— Всё равно многовато. Даже если сцепить вместе полдюжины «Сатурнов», они не вытянут такой нагрузки, а их давно уже перестали строить. Да и как закрепить на ракетоносителях такую неудобную конструкцию?

— Вы совершенно правы, мистер О’Хара. — согласился англичанин. — Насколько мне известно, подобные варианты рассматривались, но от них пришлось отказаться — в том числе, и из-за приведённых вами соображений. Сейчас «обруч» готовят к транспортировке в Японию, и это непростая задача. Представьте, какого размера должно быть судно, способное вместить такое колечко!

— Тут подошёл бы авианосец. — Стивен снова поглядел на «обруч». — Скажем, «Мидуэй» или даже атомный, вроде «Энтерпрайза».

— У Японии нет своих кораблей такого класса. Да и не поместится на них «обруч». У самого крупного из них лётная палуба имеет в ширину не больше восьмидесяти метров, а тут — почти сто сорок!

Стивен представил, как будет выглядеть авианосец с «обручем», высовывающимся на три десятка метров за габарит палубы.

— Ваша правда, мистер Хадсон, не получается. И как же вы намерены выйти из положения?

Англичанин пожал плечами.

— Японцы — народ изобретательный и крайне дотошный. Я слышал, что они пытаются приспособить для этого один из своих супертанкеров. Тоже, между прочим, задачка не из простых, и к тому же весьма рискованная — «обруч» придётся закреплять стоймя, на ребре и перевозить в таком виде.

Стив прикинул, сколько всё это может стоить строительство базы, расчистка обруча ото льда, переоборудование супертанкера для его транспортировки. Результат прикидки… впечатлял.

— Но вас это не должно волновать, мистер О’Хара. — продолжил Хадсон. — Теперь, когда вы всё увидели своими глазами, пора поговорить о том, чем вам предстоит заняться.

Четыре турбореактивных двигателя «Джамбо» успокоительно гудели. В салоне их почти не было слышно — не то, что в военно-транспортном С–131, доставлявшем его из Японии на Пятый континент. Хорошо хоть, обратно не пришлось лететь тем же путём: сначала на «Геркулесе», принадлежащем Королевским австралийским ВВС на базу Амберли в Брисбене, потом двухмоторным турбовинтовым «Метролайнером» местных линий до Сиднея и уже оттуда — регулярным рейсом «Пан Америкэн» домой, в Штаты. Можно было, конечно, обойтись без пересадок — «Боинги» той же «Пан Ам» три раза в неделю летали из Брисбена в Сан-Франциско, но Стивен не мог заставить себя ждать. То, что он узнал, напрочь лишило его покоя, и теперь нужно было добраться до дома и там, в тишине, разложить, наконец, всё по полочкам.

Хотя — салон бизнес-класса «семьсот сорок седьмого», где он сидел, потягивая поданную стюардессой ледяную минералку это ведь уже Америка, не так ли? Перелёт предстоит долгий, фильмы, которые будут демонстрироваться на этом рейсе, он уже видел — а время, как хорошо известно любому новичку в бизнесе, это деньги. А ведь он не такой уж и новичок, верно? Канзасец потянулся, в два глотка прикончил воду, пристроил на коленях дипломат (подарок японцев, серебристо-голубоватый, с электронным кодовым замком), откинул крышку, украшенную эмблемой «Космического Содружества», и извлёк сегодняшний номер «Сидней Морнинг Геральд».

Так… на третьей полосе — большой аналитический очерк, посвящённый конфликту в ООН по вопросу о доступе к «обручам». Стивен уже читал об этом в изданиях посерьёзнее австралийского таблоида, но сегодняшний интерес к этой теме был вызван информацией, полученной от Хадсона. Тот рассказал о находке, сделанной планетолётом «Заря» в Поясе Астероидов — якобы русские, проводя там исследования, неожиданно наткнулись на ещё один «звёздный обруч немыслимых размеров. Подробностей рыжий англичанин не знал; информация была закрытой и попала к его коллегам из ’неназванного источника» в американской штаб-квартире Проекта «Великое Кольцо». Узнав об этом, Стивен задумался — он-то полагал, что первый рейс «Фубуки» будет к другому, засолнечному «обручу», чтобы застолбить место для исследовательской базы, не дав конкурентам уволочь его, как они проделывали это уже не раз. Теперь, в связи с находкой в поясе появилась новая тема для размышлений. Хотя ему-то какая разница? Очевидно, что водители буксировщиков понадобились Гарнье для того, чтобы размещать возле «обручей» исследовательскую аппаратуру, а к какому из них это относится — не всё ли равно? К какому скажут, к тому и полетим, лишь бы заказчик оплачивал всё вовремя, не забывая о надбавках за риск, за длительное пребывание в Пространстве, за работы в период повышенной солнечной активности и о прочих, оговоренных контрактом выплатах.

Стивен сложил газету и сунул в сетку на спинке кресла впереди и извлёк из пластиковой папки листок бумаги. В списке, отпечатанном на матричном принтере, перечислялись члены экипажа планетолёта «Заря» — того самого, обнаружившего Поясе гигантский «обруч». Стивен пробежал список глазами и присвистнул от неожиданности — почти половину его составляли старые знакомые, друзья по артековской космической смене! Монахов, Кащеев, Травкина, Молодых, Середа… А вот фамилии д’Иври в списке нет, а ведь это Шарль порекомендовал Стивена с Гарнье — и как бы теперь не пожалеть, что повёлся на сверхщедрые премиальные… Но бизнес есть бизнес — и потом, работа в дальнем Внеземелье, пусть и странно попахивающая, всё же лучше чем катать вокруг орбитального отеля богатеньких туристов, попутно развлекая их байками об опасностях, поджидающих на каждом шагу покорителей космоса…

IV

В открытом верхе «буханки» медленно поворачивалось звёздный свод с громадой окольцованного Сатурна. Маневровые дюзы выстрелили прозрачными струйками выхлопов, и вид планеты-гиганта сменился на бело-серую поверхность Энцелада — неровную, изрезанную метеоритными кратерами и гребнями торосов. Никакие это, конечно, были не торосы — плавучих льдов здесь нет, океан жидкой воды скрывается в десятках километров под миллионнолетней толщей льда. Но в ней тоже случаются подвижки, вызванные глубинными вулканическими процессами, на которые Энцелад богат чрезвычайно — и в результате возникают такие вот ледяные гребни, подобно тому, как на линиях стыков земных тектонических плит образуются горные хребты и цепочки островов, вроде той же Японии. Время от времени внутренний жар Энцелада даёт о себе знать прорывающимися сквозь ледяной панцирь гейзерами — каждый из них выбрасывает в окружающее пространство гигантский столб пара и ледяного крошева. Зрелище это грандиозное и далеко небезопасное — Серёжа знал, что такой вот «ледогейзер» уже унёс жизнь одного из исследователей планетоида.

Было это давно, когда станция «Лагранж», заброшенная в систему Сатурна «звёздным обручем», кружила вокруг Энцелада, а её обитателям приходилось спускаться на его поверхность за ледяными брусками — из них получали воду и кислород, без которых у экипажа не было ни единого шанса дождаться спасения.

Всё это Серёжа узнал из лекций, которые устраивали для курсантов-«юниоров» планетолог Пьявко, а ледогейзеры видел сам — с орбиты, с безопасного удаления в сорок километров. Сегодня ему предстояло вновь оказаться на поверхности планетоида — к неудовольствию двух своих одногруппников, этой возможности лишённых. Таня Пичугина съязвила, что «хорошо быть любимчиком начальства — летаешь себе на Энцелад, тогда как другие вынуждены пересаживать кустики в рекреационной зоне…» Серёжа принялся оправдываться и даже напомнил, что придёт и их время помогать работающим в Дыре планетологам, жить в балках, брать пробы. Увы, собеседница его аргументом не вняла — фыркнула и сделала вид, что в упор не замечает выскочку. Это было неприятно: Татьяна Серёже нравилась, да и вообще, кому приятно, когда между тобой и товарищами пробегает чёрная кошка?

Но сейчас Серёже было не до отношений в «юниорской» группе. Все его мысли были заняты «Зарёй», дожидающейся где– то в Поясе Астероидов. Его новый куратор, Алексей Монахов обещал взять его с собой — как только учёные разберутся с таинственной находкой. В конце концов, это же он обнаружил таинственную панель — а значит, имеет полное право поучаствовать в её исследовании!

Никто этого и не оспаривал — потому Серёжа и сидел сейчас в распахнутом в Пространство «кузове» орбитального грузовика, неуважительно именуемого «буханкой» и ждал, когда кораблик, совершив все положенные манёвры, нырнёт в жерло Дыры туда, где из массива плотного, как гранит, льда выступают края «звёздного обруча».

В наушниках зашипело, забулькало. Обычное дело — «обруч», даже заблокированный, неработающий, создаёт вблизи себя неслабые помехи. Не пришлось бы переходить на инфракрасную связь…

— Леднёв, готовность!

Серёжа и продемонстрировал Зурлову гарпунный метатель — порядок, мол, готов! Запасные гарпуны с катушками линей высовывались из пластикового чехла. По бортам висели катушки с намотанными на них якорными линями — после того, как новый гарпун будет вставлен в ствол, следовало закрепить защёлкнуть карабин линя на кольце под зазубренным острием.

Сегодня им предстояло ответственное дело — после того, как «буханка» зависнет в нескольких метрах надо льдом, надо будет выпустить с каждого борта по паре гарпунов-якорей, после чего, включив лебёдки, подтянуться вплотную к поверхности. Не слишком сложная задача — Серёжа уже тренировался с метателем и в ангаре буксировщиков (тогда, правда, пришлось снять с гарпунов острые трёхлапые наконечники) и на поверхности Энцелада. Он производил выстрел, вися на багажной решётке «омара», а теперь придётся перегибаться через край «кузова» и стрелять вниз, в лёд под «буханкой», Ничего, он справится — ведь справлялся же Зурлов, обучавший его этой нехитрой операции…

Когда лини притянут «буханку» к ледяному дну (механизмы’, резавшие лёд, были предусмотрительно отведены к стенам и укрыты лёгкими кожухами) настанет время для следующего этапа «швартовки» — Серёжа и Зурлов оттолкнуться посильнее и вылетят прочь из «кузова», к стенке колодца, где протянуты вверх, к краю каверны, тросы-перила. Ещё два гарпуна — и получится своего рода трасса, по которой, перестёгивая страховочные фалы с одного троса на другой, пассажиры доберутся до жилых балков, спрятанных в глубине каверны. Там они смогут отдохнуть и собраться с мыслями перед тем, как браться за дело.

Мимо плыли вверх ледяные стены — цветные блики «габаритов» играли на их вогнутой, идеально гладкой поверхности — работа энергетических выбросов, проделавших эту грандиозную, глубиной почти восемьсот метров, дырищу в толще ледорита.

Грузовик затормозил и завис на месте.

— Начали!

Серёжа вскарабкался на борт упёр в кромку «кузова» метатель и, задержав зачем-то дыхание, будто стрелял из мелкашки в тире, нажал на спуск. Приклад едва заметно толкнулся в плечо — отдачу, и без того несильную, смягчил жёсткий наплечник «Кондора». Метрах в тридцати от корабля, брызнули ледяные крошки; стальной тросик повис, сворачиваясь широкими петлями. Серёжа торопливо вставил в ствол новый гарпун, подёргал линь и выстрелил снова. Устроившийся на противоположном борту напарник уже поставил оба якоря; они взмахнули руками, подавая сигнал пилотирующему грузовик Алексею Монахову. Барабаны лебёдок завращались, сматывая лини, и через несколько секунд «буханка» стукнулся трубчатыми лыжами о лёд. Серёжа убрал в метатель в прикреплённый к стенке кузова чехол — и неожиданно для себя радостно засмеялся.

Ну, вот они и прибыли!

В общем балке-столовой было тесно. Нет — очень тесно. В помещения подлёдной базы, вмещавшей в обычном режиме шесть, максимум, восемь человек, сейчас набилось пятнадцать. Обедать приходилось в три смены; перегруженная система кондиционирования и регенерации воздуха едва справлялась, вентиляторы, спрятанные в трубчатых кожухах, гоняли воздух низко, по шмелиному гудя и не смолкая ни на секунду. Хорошо хоть тяготение почти отсутствовало — одна сотая земного, не о чём говорить! — и размещаться можно было не только на стульях, привинченных к полу вокруг общего стола, но и в висячем положении, под потолком и вдоль стен. Серёжа так и поступил, пристегнувшись к проложенному вдоль стены кабелю в пластиковой трубе. Он повис в верхнем углу, засунув в щель между стеной и ящиком воздушного фильтра тубы со вторым и третьим блюдами (гречневая каша с мясом и кисель), и выдавливал в рот содержимое третьей тубы м надписью «Борщ украинский, готовый к употреблению, 250 гр.», не забывая при этом вслушиваться в разговор старших. В балке их сейчас было пятеро — Зурлов, пожилой планетолог Пьявко, практикант Денис Шадрин, Алексей и прибывший вместе с ним с «Зари» астрофизик Леднёв.

— Знаете, коллеги, а я догадываюсь, где надо искать «обруч» на Марсе. — сообщил Пьявко. Он прикончил свой обед раньше других и теперь был не прочь поговорить.

— И где же? — Леднёв откинулся на спинку стула. Во взгляде, обращённом на коллегу, угадывалась ирония.

Приезжего астрофизика Серёжа не любил. После того, как грузовик с «Зари» отшвартовался и новоприбывшие сняли скафандры и собрались в большой кают-компании, Алексей Монахов представил его Леднёву. Но тот, занятый разговором с Пьявко, Серёжу попросту не заметил, да и потом смотрел на него, как на пустое место — впрочем, то же относилось и к остальным курсантам-«юниорам». Вечером, когда они втроём обсуждали гостей, Татьяна заявила, что астрофизику просто ударила в голову слава — после ухода Гарнье его считают ведущим специалистом Проекта по «звёздным обручам». Вот и к планетологу Пьявко Леднёв относится свысока…

— Так поделитесь с нами своей догадкой, Леонид Андреевич.

— продолжал астрофизик. — А то попадём на Марс — и не будем знать, где начинать копать!

Он сложил руки на груди, и теперь не только интонация, но и поза, вместе с иронической ухмылкой выражала насмешку. — Вот козёл, невежливо подумал Серёжа, а ведь Пьявко гораздо старше его, и во Внеземелье работает куда дольше. У него и «Знак Звездопроходца» имеется, за какую-то аварию на лунной базе «Ловелл»… Вот и Алексей смотрит на астрофизика неодобрительно, а уж он-то разбирается в людях…

Пьявко, однако, предпочёл не заметить неуважительного отношения к своей персоне. А может, просто привык к выходкам Леднёва и прощает — хотя бы за несомненный научный талант?

— Лопатой вы не обойдётесь, Валера. — добродушно прогудел он. — Придётся обзавестись ледорубом или, на худой конец, пешнёй — знаете, такими рыбаки лунки во льду бьют на зимней рыбалке? Потому как искать вам придётся на марсианских полярных шапках. Сами подумайте: наш «обруч» — и он ткнул пальцем в пол, — во льду…

— В ледорите. — негромко поправил Алексей.

— Оставьте меня в покое с вашей «Лунной радугой», молодой человек! — добродушие планетолога как рукой сняло. — Все вокруг твердят: «ледорит», «ледорадо»… ещё что-нибудь придумайте!

— Обязательно придумаем, Леонид Андреич. — с улыбкой пообещал Алексей. Похоже, отметил Серёжа, он не намерен ссориться с планетологом. — Так вы излагайте, мы внимательно слушаем.

Пьявко посмотрел на него с подозрением, но продолжил.

— Так вот, этот «обруч» во льду, у нас с вами под ногами. Второй нашли англичане с японцами — в Антарктиде, в массиве ледника на Земле Уилкса. Логично предположить, что и третий, которые вы собираетесь выкопать на Марсе, тоже будет в ледяном, так сказать, заключении. А где на Марсе есть водяной лёд? Согласно данным наблюдений, которые Сухостоев провёл со станции «Скяпарелли» — только на полюсах! Вот там и копайте!

— Ну, результаты Сухостоева ещё проверять и проверять… задумчиво произнёс Леднёв. Иронии в его голосе больше не было. — Но с чего вы так уверены, что и марсианский «обруч» надо искать именно там? Я понимаю, обобщение напрашивается само собой, но ведь кроме антарктического и этого — он повторил жест Пьявко, ткнув пальцем в пол, — есть и другие «обручи»! Гобийский, лунный — и оба они отнюдь не во льду!

— Так они же совсем маленькие! — видно было, что планетолог ждал этого вопроса. — А тот, что в Антарктиде, хоть и поменьше нашего, но всё равно здоровенный, сто тридцать метров в поперечнике! Получается как бы три группы по три «обруча» в каждой, разнесённые по размерам: малые, находившиеся на поверхности планеты, средние, вмороженные глубоко в лёд…

— И огромные, висящие в пустоте! — подхватил Алексей. Тот, что в точке Лагранжа, и другой, который мы нашли в Поясе. Уверен, где-то есть ещё и третий!

С этого момента Серёжа стал слушать особенно внимательно. Он, как и любой на станции, знал о находке, сделанной «Зарёй», но лишь в общих чертах, без подробностей. Попытки же расспросить Алексея всякий раз натыкались на неопределённое «в другой раз».

— Нет, не получается. — Леднёв покачал головой. — Если следовать вашей логике, то должен быть ещё один малый «обруч», так?

— А кто сказал, что его нет? — удивился Алексей. — Он может быть где угодно — на том же Марсе, к примеру. Или, скажем, на Титане, где сейчас работают наши исследователи.

Астрофизик задумался.

— Тоже вариант. Надо искать.

Алексей пожал плечами.

— Ищи, кто ж тебе не даёт? Вот вскроем завтра ваш загадочный люк — глядишь, и найдётся за ним какая-нибудь подсказка!

— А сумеете? — сощурился Пьявко. Мы уж как бились, и всё впустую!

— Куда мы денемся! — широко улыбнулся Алексей. — Откупорим, как в том анекдоте — при помощи лома и какой-то матери. Перед таким никакие инопланетные запоры не устоят, железно вам обещаю!

Увы, сдержать обещание Алексею Монахову не удалось. Трое суток они с Леднёвым ковырялись возле таинственной панели, урывая краткие часы отдыха в балках — и снова цеплялись к грузовым решёткам «омаров», часами висели возле ледяной стены. В итоге Пьявко это надоело — он предложил Леднёву сделать перерыв, употребив его на сон и планирование, а сам вместе с Алексеем и практикантом Шадриным загнал в лёд пониже находки несколько стальных трёхметровых стальных стержней; на них настелили мелкоячеистую металлическую сетку, обнесли получившийся балкон лёгкими перилами — пристегнувшись к ним, можно было работать, не рискуя при малейшем толчке отлететь в сторону.

Строительство заняло около суток, и Серёжа принял в нём самое живое участие, попрактиковавшись, заодно, под руководством Алексея в вакуум-сварке. Но, увы, не помог ни балкон, ни один из приборов и инструментов, которыми обвешались исследователи — открыть треклятый люк так и не удалось. Леднёв, вконец отчаявшись, предположил, что и люка– то никакого нет, просто выпуклость, украшающая панель по воле неведомых инопланетных дизайнеров. Пьявко в ответ на это демонстрировал результаты ультразвукового просвечивания, ясно указывающие на наличие за преградой большой полости. Леднёв уже готов был плюнуть на сохранность инопланетной реликвии и пустить в ход плазменные горелки, когда произошло нечто, заставившее изменить все планы.

V

Тахионный планетолёт «Фубуки» ничуть не был похож на «Зарю» — особенно в нынешнем её виде, с расположенным плашмя плоским бубликом «батута». Скорее, японский планетолёт напоминает «Дискавери» из знаменитого фильма Стэнли Кубрика, только вместо шарообразного обитаемого отсека, на «палочку» продольной несущей балки насажено колесо со спицами — вроде тех, что так любили рисовать художники– фантасты ещё в шестидесятых. Оно и понятно: япошки с англичанами добились, конечно, определённых успехов в «батутных» технологиях, но до инженеров проекта «Великое Кольцо» им далеко. Пока Содружество строит только большие «батуты», пригодные для размещения на наземных стартовых площадках и крупных орбитальных станциях, а для тахионного планетолёта нужно изделие покомпактнее. Вряд ли у них появится такое в ближайшие несколько лет — не то, что у из русско-американских конкурентов, которые уже ввели в строй сверхмалые «батуты», через которые можно проходить в скафандрах или даже в обычной одежде — если, конечно, оба конца подобной транспортной артерии находятся в пригодной для дыхания атмосфере.

Так что своего «батута» на японском планетолёте нет, и приходится тащить с собой всё, что может понадобиться в дальнем рейсе — включая запасы воздуха, воды и провизии для многочисленного экипажа. Это ребятам с «Зари» хорошо — вынырнули из тахионного зеркала, запустили «батут» — и знай, таскай с земной орбиты грузовые контейнеры, а то и пассажирские лихтеры. В самом деле: зачем подвергать капризных научников неудобствам перелёта, если можно отправить их на место по прибытии?

На корме планетолёта находится цилиндрическое утолщение — отсек ионных двигателей с крылышками-пилонами пусковых установок тахионных торпед — их тут не двенадцать, как на «Заре», а восемь, причём в первый рейс «Фубуки» пойдёт с двумя пустыми гнездами на каждом пилоне. Тахионные торпеды, как объяснил Хадсон — изделия для Содружества новое, из шести изготовленных на данный момент, две пришлось истратить во время испытаний — поэтому придётся довольствоваться половинным «боекомплектом». Англичанин так и сказал «боекомплектом», и Стивен сразу вспомнил кадры кинохроники времён Второй Мировой — японские «длинные копья», выскакивающие из труб торпедных аппаратов на палубе эсминца и тянущих пенный шлейф к маячащим на горизонте чужим кораблям. А ведь «Фубуки», давший имя планетолёту, тоже был эсминцем… ох, задумали косоглазые что-то, как пить дать, задумали!

За двигательным отсеком и вплотную к нему продольную балку облепили шесть цилиндров — баки с водородом и гелием–3 для термоядерной энергетической установки, гордости японской науки. Между баками и жилым кольцом имело место цилиндрическое утолщение, в котором располагались ангары буксировщиков. Стивен и его парни только вчера загнали туда не свои «омары» — помнится, он тогда спросил англичанина Хадсона, наблюдавшего за этой процедурой, почему японцы не делают свои буксировщики, ведь корабль-то они построить смогли? Ответ удивил американца — оказывается, французский концерн «Марсель Дассо», специализирующийся на малых космических аппаратах и межорбитальных кораблях, охотно продаёт свою продукцию Содружеству. Так что соперничество соперничеством, а коммерческого расчёта никто не отменял…

Хадсон не оставлял Стивена одного ни на миг — только что в гальюн его не сопровождал. Он безупречно вежлив, тактичен, неизменно доброжелателен, но Стивену давно стало ясно, что скрывается за этой доброжелательностью. Рыжий англичанин никакой не астрофизик, а обыкновенный безопасник, разве что рангом повыше японского охранника, конвоировавшего американца во время экскурсии по антарктической базе. Но — десять баксов против пустой жестянки из под «Будвайзера» пневматический пистолетик с отравленными иглами наверняка висит у него под мышкой…

А ещё Хадсон охотно давал объяснения — только спрашивай. О «Фубуки» он, похоже, знает всё, и Стивен черпал из этого кладезя знаний, причём не только в вопросах сугубо технических, но и во всём, что касается повседневного бытоустройства немаленького, в пятьдесят человек, экипажа. К примеру, сегодня утром, когда они осматривали кают-компанию для старшего персонала (были ещё две другие, для остальной команды) Стивен обратил внимание на яркий плакат на стене. Он уже видел такой — на станции «Джемини-Хилтон», где встречался с Шарлем д’Иври. Красочная картинка изображала девушек-скрипачек в соблазнительно обтягивающих комбинезонах на фоне звёзд и Луны. Подпись гласила: «Скрипичное трио ’Фелисетт», совершающее концертный тур по Внеземелью, выступает в большом зале «Джемини Хилтон! Спешите приобрести билеты — концерт только один!» И ниже — цена билета в долларах, франках и рублях. Размер её был таков, что Стивен проникся к незнакомым скрипачкам немалым уважением. За такие деньги туристы могли купить двухдневный тур на «Аполлон-Хилтон», космический отель, заработавший недавно на лунной орбите.

В ответ на вопрос — «откуда это здесь?» — Хадсон любезно пояснил: афишу в кают-компании повесил инженер– электронщик планетолёта, большой любитель классической музыки. Ярый поклонник русского скрипичного трио страдал — скрипачки собрались с гастролями в Японию, а «Фубуки» на днях улетает — вот и находит утешение в напоминании о любимых исполнительницах…

Между прочим, Хадсон сообщил Стивену новость, которая тому совсем не понравилась — с этого дня на корабле вводится особый режим. Запрещена голосовая, видео– и любая другая связь с внешним миром; почта отныне работает только в одну сторону: «оттуда» письма, обычные и электронные, принимаются, а вот «туда» — извините. Меры эти англичанин объяснил секретностью, чем в очередной раз вверг Стивена в раздумья — тот ни разу ещё не сталкивался во Внеземелье с подобным. Нет, случалось, конечно, что начальство придерживало информацию, по большей части для того, чтобы не тревожить людей раньше времени — но чтобы полная закрытость? Темнят что-то япошки, точно, темнят…

Подозрения укрепились ещё сильнее, когда после экскурсии по кораблю Хадсон привёл его в лабораторию Гарнье. Француз осведомился, как американцу понравился «Фубуки», порассуждал об особенностях конструкции в сравнении с «Зарёй», а под конец беседы огорошил сообщением: оказывается, они идут не к засолнечной точке Лагранжа, а в Пояс Астероидов, к найденному русскими «звёздному обручу»! Объект этот, рассуждал Гарнье, не является ничьей собственностью (кроме, разве что, его инопланетных создателей) а, следовательно, Содружество имеет ничуть не меньше прав изучать его, чем учёные Проекта «Великое Кольцо». Несомненно, добавил француз, это утверждение будет яростно оспариваться на площадках ООН и иных организаций — и вот, чтобы обеспечить себе твёрдую позицию в назревающей международной склоке, было решено отправить в Пояс «Фубуки». Тахионный планетолёт — это вам не пункт никчёмной конвенции, от него не отмахнёшься, прикрываясь шеренгой адвокатов и спецпреставителей, собаку съевших на крючкотворстве! Понаблюдают, установят аппаратуру, проведут предварительные исследования — в общем, застолбят делянку, как образно выразился присутствовавший при разговоре Хадсон. И это особенно не понравилось Стиву — выросший на фильмах и книжках о старателях Клондайка и калифорнийской золотой лихорадке, он хорошо помнил, как поступали владельцы застолблённых участков с незваными конкурентами…

Правда, во Внеземелье оружие под запретом, даже сравнительно безобидные лазерные пистолеты приходится маскировать под спектрометрические исследовательские комплексы — но кто их знает, этих японцев, и тем более, британцев? Хитроумным и коварным островитянам нет равных в поисках обходных путей, оправданий и предлогов, и Стивен, чем дальше, тем сильнее жалел, что вообще связался с французским астрофизиком и его сомнительными затеями. Но, как, помнится, говаривал Алекс Монахов — «поздно пить боржоми, когда почки отвалились». Контракт подписан, аванс (весьма, надо сказать, щедрый) получен и уже частично потрачен, а размеры же неустойки таковы, что в случае невыполнения обязательств Стивену, как владельцу фирмы– подрядчика, в жизни не расплатиться с нанимателями. Ппроще самому выкинуться из шлюза этого самого «Фубуки» без всякого скафандра…

Выделенная Стивену каюта была не слишком просторной, но удобной, даже по-своему уютной. Столик, койка с низким бортиком, пристёгнутыми к переборке привязными ремнями, и рундуком, в котором хранится японский аналог хорошо знакомого «Скворца», столик. Две полки с прозрачными пластиковыми дверцами, встроенный в переборку шкафчик для одежды, рядом дверь в санблок — душевая кабина, рукомойник, унитаз, всё с пневмоотсосами, на случай невесомости. У косяка двери — никелированная решётка интеркома, над ним мигает цифрами табло внутрикорабельного оповещения. Одним словом, утилитарный, давно привычный интерьер. Конечно, до вызывающей роскоши номеров «Джемини-Хилтон» каюте далеко, подобным изыскам не место на тахионном планетолёте. Время космических яхт ещё не настало — хотя, вроде бы, ходят разговоры, что «Боинг» заложил одну на своей новой орбитальной верфи…

Ладно, бог с ними, с космическими яхтами — ему в этой жизни они уж точно не светят. Стивен убрал в шкаф извлечённую из чемодана одежду, облачился в рабочий комбинезон с надписью «Фубуки» на спине (по-английски и иероглифами) и уселся за стол, положив перед собой плоский серебристый ящичек с изображением надкусанного яблока на крышке. Под крышкой обнаружились плоский экран и клавиатура переносного компьютера — аксессуар, без которого в наше время не обходится ни один бизнесмен, совершающий дальнюю поездку.

Компьютер у Стива особенный — не обычная коммерческая поделка Стива Джобса, какую в Штатах можно приобрести в любом магазине, торгующем электроникой, а специальная модель «Эппл-GR». Стиву вообще-то такой не полагался — в продажу эти модели, предназначенные исключительно для сотрудников Проекта «Великое Кольцо» (что, собственно, и означает аббревиатура GR) не попадали. Помог Марк Лерой, с которым они вместе были в Артеке на «космической» смене. Марк — крупная шишка в «боинговском» подразделении «Боинга», занимающемся космической техникой, и ему не составило труда приобрести для старого приятеля эту статусную игрушку.

Стив припомнил, как в Артеке им демонстрировали фильм о таких вот компьютерах — тогда они были только на стадии разработки. Помнится, ребята восхищались, гадали, когда можно будет увидеть это устройство, поработать с ним, и только Алекс Монахов отмалчивался, улыбаясь несколько, как показалось Стиву, снисходительно. А ещё почудилось ему в той улыбке нечто вроде… скуки, что ли? Словно видел Алекс уже эти электронные штуковины, изучил до тонкостей и более они его ну ни чуточки не интересуют. Быть этого, конечно, никак не могло — на тот момент «яблочные» новинки не только не поступили в свободную продажу, но даже не попали ещё к специалистам Проекта, для которых, собственно и предназначались, и Стивен выкинул тот эпизод из головы. Кто их разберёт, этих русских с их загадочной славянской душой…

Сейчас Алекс, как и ещё кое-кто ещё из их артековского отряда на борту «Зари» — и это тема для отдельных размышлений. Время для них ещё придёт, но немного позже. А пока — Стив воткнул в розетку вилку и нажал кнопку «пуск». Компьютер мигнул огоньками, зашуршал жёстким диском и на экране появились окошечки пароля. Да, времена нынче таковы, что приходится думать о защите конфиденциальной информации, и несгораемыми шкафами и сейфами уже не обойтись…

Рядом с электрической розеткой имелась ещё одна, для сетевого кабеля, Но Стивен не спешил ею воспользоваться. Мистер Хадсон, заканчивая экскурсию, настоятельно порекомендовал подключиться к бортовой сети — ’у вас, мистер О’Хара, имеется, конечно, переносной компьютер? Вот и отлично, воспользуйтесь им! Подключиться можно прямо из каюты, воткните сетевой шнур и сразу загрузится протокол передачи данных. Нет, не обязательно, никаких правил на этот счёт нет — но согласитесь, удобно быть в курсе всего, что происходит на борту… в разумных пределах, разумеется. Ну да, ухмыльнулся Стивен, ещё как удобно: пока он будет вникать в подробности корабельной жизни, специально обученный человек — да хоть тот же Хадсон! — будет иметь время, чтобы неторопливо, обстоятельно покопаться в его жёстком диске…

Последовать совету англичанина, конечно, придётся, хотя бы для того, чтобы не вызывать лишних подозрений. Но сперва стоит сделать одно дело, из числа не предназначенных для посторонних глаз — и меньше всего, для глаз рыжего безопасника. Стивен залез в чемодан, извлёк из неприметного кармашка трёхдюймовую дискету ёмкостью один и четыре десятых мегабайта (новинка от японской компании «Сони», только-только появившаяся на рынке) и вставил её в щель приёмника.

Дисковод зашуршал, экран мигнул несколько раз подряд. Выскочило сообщение о запуске дисковой операционной системы, а вслед за ним по чёрному фону потекли столбцы исполняемых файлов. Стивен нашёл нужный, навёл на него курсор и дважды кликнул. Картинка сменилась — теперь верхнюю четверть экрана занимала рамка с мигающей вертикальной чёрточкой. Это была ещё одна новинка, программа-шифровальщик, за которую пришлось выложить хорошие деньги. Но дело того стоило: перед тем, как расстаться, они с Шарлем условились, что в случае необходимости воспользуются таким способом шифрования и даже обменялись дискетами, содержащими электронные ключи. Бог знает, с чего это взбрело Стиву в голову, но теперь эта предосторожность оказалась как нельзя кстати.

Если совсем честно, то Стивен не был до конца уверен, что поступает правильно. Но… может, он и паникует на пустом месте, но пусть лучше на «Заре» знают о его подозрениях. Лишь бы Шарль вовремя передал сообщение — хотя бы тому же Алексу Монахову. Он-то уж точно придумает, что делать с этой информацией дальше.

На составление послания ушло около десяти минут. Совсем как шпион из кинофильмов про войну с Грегори Пеком и Дэвидом Нивеном — не хватает только кирпичного подвала, лампового радиопередатчика с ключом и шифровального блокнота, прижатого длинноствольным люгером… Стивен извлёк дискету из приёмника — теперь, если кто-то попытается прочесть её содержимое без программы-ключа, то обнаружит лишь обрывки старых файлов. Оставалась одна проблема — как передать послание Шарлю. Обычные каналы исключаются англичанин не зря говорил о введённом на корабле режиме полной секретности. Но он и не собирается отправлять дискету с оказией на «Гагарин», где находится сейчас Шарль или подкупать корабельного радиста, чтобы тот передал зашифрованное сообщение на общей, коммерческой частоте. Добравшись до ангара с буксировщиками, Стивен набрал на цифровой панели пятизначный код и вошёл внутрь. В ангаре не было невесомости — он, как и прочие вспомогательные службы, находился в одном из сегментов вращающегося бублика корабля. Стив откинул прозрачный колпак своего омара, выдвинул из-под приборной доски блок бортового компьютера и, присоединив к нему принесённый с собой внешний дисковод, взялся за дело. Может, чёртов Хадсон и считает себя крутым профессионалом по части безопасности — но в устройстве буксировщиков он понимает не больше, чем свинья в апельсинах. И, разумеется, не догадывается, что радиостанция личного «омара» Стивена (мощная, модифицированная по специальному заказу) может передать загруженный в бортовой компьютер информационный пакет остронаправленным лучом куда угодно в пределах прямой видимости — например, на станцию «Гагарин», до которой по космическим меркам рукой подать, жалкие полторы тысячи километров. Правда, сейчас станцию скрывает Земля, но когда придёт время выводить «омар» из ангара, она будет уже в зоне уверенного приёма. А вот перехватить передачу, или хотя бы засечь её аппаратура «Фубуки» не сможет, — так что пусть Хадсон утрётся и парит мозги своими мерами секретности кому-нибудь другому. Не этому рыжему шпику с замашками доктора наук указывать, что делать парню из Канзаса…

VI

— Прикиньте, парни, а гитара-то моя отыскалась! — сообщил я. Мы шагали по кольцевому коридору «Лагранжа», держа курс на столовую. — В тот раз я её в каюте забыл, нашлись добрые люди, прибрали. И ладно бы в кают-компании, на стену повесили, я её иногда там оставлял — так нет, отволокли на общий склад, и фиг бы я догадался её там искать…

Общий склад, тесноватое, плотно заставленное стеллажами помещение, раньше служило астрофизической лабораторией. Но после памятной метеоритной атаки, когда искалеченный «Тихо Браге» вынужден был нырнуть в тахионное зеркало на дне Дыры, а сама станция чудом избежала гибели, содержимое лаборатории было почти полностью уничтожено ледяным обломком, пробившим внешнюю броню. Пробоину заделали, но лабораторию восстанавливать не стали, а превратили в склад для вышедшего из строя мелкого оборудования и всякого барахла — по большей части, личного имущества, оставшегося от предыдущего экипажа.

— Так может, споёшь? — оживился Юрка. — Давно что-то ты не брался за гитару… До отлёта ещё три часа — сейчас перекусим и завалимся в малую кают-компанию, все трое, а?

Все трое — это мы с Кащеем и Шарль. Француз прибыл сегодня утром пассажирским лихтером со станции «Гагарин» — и сразу угодил в наши дружеские объятия.

— Не, не выйдет. — я помотал головой. — Я её уже упаковал, а Серёжка понёс её в шлюзовой отсек. Нам ведь назад тоже лететь в «буханке», а там, сам понимаешь, вакуум…

Юрка неопределённо хмыкнул — мол, ясное дело. За те дни, что мы провели на «Лагранже», Леднёв дважды подкатывал к начальнику станции, выпрашивая для обратного рейса в Пояс лихтер — уж очень не хотелось ему снова путешествовать в открытом кузове, напялив на себя скафандр. Архипыч отказал, сославшись на грядущий рост перевозок. По мне, так просто пожмотился — уж не пару часов-то мог выделить вожделенное транспортное средство…

— Этот пацан у тебя вроде адъютанта? — осведомился Шарль. — То-то я гляжу, ни на шаг от тебя не отходит, разве что сам его отсылаешь с поручением.

— Почему сразу адъютант? Обычный практикант, из «юниорской программы». Мы с ним ещё на Земле познакомились, в Свердловске, в «Каравелле» — вон, Юрка должен помнить…

— Да, был вихрастый такой барабанщик. — подтвердил Кащей. — Он ещё шпагами восхищался, которые ты в подарок Командору прислал.

Шарль мечтательно улыбнулся.

— Да, славные были времена… Но с каких это пор «юниоров» посылают на практику в дальнее Внеземелье? Нас-то помнится, дальше «Гагарина» не выпускали’, разве что вас с Юлькой на Луну, на базу Ловелл…

— А ты чего хотел? — удивился я. — Сейчас всё так быстро меняется, и не уследишь… Что до практикантов, то к тебе скоро тоже прикрепят, готовься. Звать Денис, пятнадцать лет, Серёжка говорит, толковый парень. Там у них ещё девчонка есть, Татьяна, её собираются приписать на «Гершель», к Андрюшке Полякову. Парни ей завидуют — как же, пойдут к Кольцу, зонды в щель Кассини запускать…

— Кстати, а ты почему на «Лагранж», а не сразу на «Гюйгенс»? — вспомнил Юрка. — Туда, вроде, с «Гагарина» дважды в неделю ходят лихтеры? Вот и сегодня есть рейс, ближе к вечеру…

Шарль ответил не сразу.

— Я нарочно подгадал, нашёл подходящий повод. Алексис, есть одна тема, срочная, не терпящая отлагательств… и деликатная, не для эфира.

Юрка, уловив неуверенность в его словах, отреагировал моментально.

— Раз не для эфира — может, я тогда вас оставлю?

Взрослеет наш Кащей, подумал я, чуткость появляется, ранее ему несвойственная. Или это благотворное влияние Миры сказывается?

— Юр, ты только не обижайся… — француз снова замялся, отводя взгляд. — Тема, правда… как бы это выразиться… в общем, не для широкого круга, понимаешь? Алексис, если сочтёт нужным, потом тебе всё объяснит, а я уж только ему, хорошо?

Юрка покосился на меня с ожиданием. Я пожал плечами — посмотрим, мол, может и поделюсь…

— Я коротко, минут пять, а потом мы… — снова заторопился Шарль.

— Да ладно, не суетись! — Кащей снисходительно усмехнулся и ткнул пальцем в люк рекреационного отсека, мимо которого мы как раз проходили. — Здесь в это время пусто, все обедают — полежите на травке, побеседуйте. А как перетрёте за свои секреты — подходите в столовку, я вам столик займу. А то народ набежит, а нам с Лёхой сейчас тормозить не с руки. В «Кондоры» облачаться, грузиться в «буханку», то-сё… потом прыжок, швартовка к «Заре», расспросы, разговоры — когда ещё накормят по-человечески!

— Ну, ты, Шарль, и му…

Я с трудом удержал готовое сорваться матерное определение. Нехорошо, аристократ всё же, да ещё и гасконец мы и раньше старались не выражаться в присутствии Шарля, не то, что при американцах Марке и Стивене. Хотя — что в Артеке, что позже, в «юниорах», материться в общем, принято не было.

— Вот хрена же лысого было вгонять Стива в этот блудняк? Знал ведь, что у Гарнье трабблы с Леднёвым, да и из Проекта лыжи он смазал…

— Прости, Алексис, но я не совсем уверен, что понял… гасконец недоумённо нахмурился. — Много незнакомых слов. Вот, к примеру — что такое — «bludnyak»? А ещё, причём тут лыжи?

— Ладно, забей… в смысле, забудь. — я уже остыл и перешёл на выражения попонятнее. — Но ты тоже хорош, мог ведь сперва подумать! Тем более, ты был в курсе проблем с Гарнье?

— Ну и что с того? — он глядел на меня недоумённо. — Валери может ругаться с ним сколько угодно, но к Стефану-то это как относится? А решил: помогу старому другу заработать, что в этом дурного? А Гарнье — он не Стефана, так он кого-нибудь другого нашёл, это не проблема…

Как правило, Шарль старается выговаривать имена так, как они звучат на языках их обладателей, разве что меня постоянно зовёт на французский манер, «Алексис». Но стоит ему разволноваться — как он тут же переходит на привычный стиль речи.

— А хрен его знает! — честно признался я. — Вот не нравится, и всё тут! Да и история с антарктическим обручем нехорошая — это ведь Гарнье сдал его.

Шарль покачал головой. Не понимает он меня, вот что. Хотя — я порой и сам себя не понимаю…

— Вечно ты, Алексис, что-нибудь придумаешь! Попробуй посмотреть на это с другой стороны. Вот если бы Стефан не обратился к Гарнье, не заключил контракт — откуда бы мы узнали о намерении японцев послать «Фубуки»? Так бы и ждали у другого «обруча», пока они не выскочили бы в Поясе, как чёртик из табакерки!

Я задумался. А ведь он прав, чёрт побери…

— Ладно, принимается. Тогда вот что объясни: почему ты сразу, как получил шифрограмму от Стива, не дал знать на «Зарю», а ждал, пока окажешься на «Лагранже»? А если за это время уже добрался туда… или вот-вот доберётся?

Шарль потупился.

— Честно — попросту не решился. Стивен в своей шифрограмме упомянул, что у Гарнье есть в Проекте источник, ну, я и подумал — а если он узнает? И японцев предупредим, что мы в курсе, да и Стива есть риск засветить. Я потому и Юрия попросил нас оставить. Нет, не подумай — я ему верю, а всё же — мало ли что?

И опять он прав. Очевидно же, а вот, поди ж ты — сам не сообразил… Что ж это за день сегодня такой — всё время я оказываюсь тем самым, кем хотел давеча обозвать Шарля?

— Кстати, а с чего это вы со Стивом затеяли возню с шифрованием? — спросил я, чтобы скрыть смущение. Подозревали что-то?

— Нет, конечно. — гасконец мотну головой. — Были бы подозрения — вообще не ввязались бы в это дело. А так… может, интуиция у Стива сработала? У него всегда с ней был полный порядок — хотя, до тебя, конечно, далеко.

Я отвернулся, пряча ухмылку. Не интуиция это, Шарль, дружище, жизненный опыт, и у меня его ох, как много… впрочем, тебе об этом знать ни к чему. И остальным тоже. Достаточно, что один человек в курсе, Юлька… пожалуй, два, если считать Евгения нашего Петровича, который И. О. О. Порой мне кажется, что он меня насквозь видит со всеми моими скелетами по шкафам. Видит, молчит, и делает своё дело.

— Выходит, вы вовремя улетаете? — спросил Шарль.

Я согласно кивнул.

— Да, ждать нельзя, ни единой минуты. Если успеем раньше «Фубуки» — будет попроще, что бы Гарнье там не задумал.

— Может, я с вами? — неуверенно предложил он.

— Зачем? У тебя свои дела на Титане. Я понимаю, ты классный пилот, на «Миражах» летал — но нам-то это чем поможет? Мы же не «звёздные войны» устраивать собираемся!

— Ну да, конечно… — Шарль как-то сразу поник. — Алексис, а можно ещё вопрос?

Я кивнул.

— Скажи по старой дружбе: вы, правда, рассчитываете обнаружить там, в поясе следы цивилизации Фаэтона? Я перед отлётом с «Гагарина» слушал новости — так об этом уже по всем земным телеканалам твердят. Говорят — ваш Леднёв намерен доказать, что именно его обитатели создали «звёздные обручи», но потом сделали что-то такое, что погубило их вместе с планетой. Признайся, ты тоже так думаешь?

Я едва не поперхнулся от неожиданности.

— Видишь ли, Шарль, дружище… как бы это тебе объяснить…

…А действительно — как? Порой мне кажется, что я верю в Валеркины гипотезы, как бы дико они не звучали, а порой меня так и тянет насмехаться над его завиральными идеями. Но ведь никак не отмахнёшься от главного: «обруч» он нашёл, и именно там, где и собирался его искать. А значит — будем посмотреть, не так ли? Но Шарль тоже хорош — вон, как издалека подкатил, а на самом деле просто хочет поучаствовать в поисках. Что ж, понять можно — тщеславие никогда не было чуждо нашему гасконцу, а в том, что в Поясе нас ждут поразительные открытия и удивительные находки, сомневаться не приходится. Так что имеет смысл подумать, посоветоваться с компетентными товарищами — гладишь, он, и вправду, пригодится нам в грядущих поисках…

Мы отбываем. С тяжёлым, надо признать, сердцем — на той стороне «червоточины», что соединит «батуты» станции и «Зари» нас ожидает… что? Появление «Фубуки», о котором предупредил Стивен, обещает, в лучшем случае, продолжение грандиозного международного (теперь уже и межпланетного!) скандала, а в худшем… нет, о худшем даже думать не хочется. Японцы, конечно, народ малопредсказуемый, способный преподнести любые сюрпризы — но не настолько же они отморожены, чтобы затевать первую в истории космическую войну?

Хотя, кто говорит о войне? Случись что с «Зарёй» — я имею в виду нечто посерьёзнее метеоритной дырки, что-то способное погубить весь экипаж разом, — то на Земле, скорее всего, ничего не узнают. Расстояния не те — прекратится связь и всё, думай, что хочешь, гадай на кофейной гуще! Ну, пошлют ещё один корабль вдогонку — так ему ещё надо найти место происшествия! Установленные нами радиомаяки гипотетический супостат заглушит в первую очередь, а искать «обруч» методом тахионной пеленгации с последующей триангуляцией — дело, мягко говоря, небыстрое. Недаром Леднёв так радовался, убеждал, что нам выпал один шанс на миллион…

Да и где взять тот корабль? Второй тахионный планетолёт, «Тантра», ещё только стоит у достроечной стенки орбитальной верфи «Китти Хок» и раньше, чем через месяц в рейс никак не выйдет. А за месяц много чего может произойти…

Что-то разыгралось воображение. Хотя — недаром говорят, что даже если ты параноик, это не значит, что за тобой не следят. В любом случае — с этим «Фубуки» ушки надо держать на макушке. Традиции для японцев — это всё, и одна из них — нанесение удара неожиданно, порой исподтишка, чтобы сразу же получить решающее преимущество. Вспомните хотя бы самурайский приём наносить удар катаной без предупреждения, одновременно с выхватыванием клинка из ножен. Да и Порт-Артуре с Жемчужной Гаванью забывать не стоит — примеры, великолепно иллюстрирующие именно эту особенность «национальной стратегии»…

Из других новостей: Юрка перед самым отлётом получил радиограмму от своей скрипачки. Говорить с Землёй в нормальном голосовом режиме с «Лагранжа» нельзя — задержка сигнала, будь она неладна, почти полтора часа в один конец… Мила сообщает, что они готовятся к японским гастролям, отбытие через две недели. Что ж, её можно поздравить — после первого гастрольного тура трио приобрело бешеную популярность что на Земле, что во Внеземелье, и теперь девушки сполна вкушают плоды. На «Лагранже» у Миры тоже имеются поклонники, в том числе, и те, кто застал её первый, вынужденный визит в систему Сатурна. Тогда она дала в кают– компании станции несколько концертов — теперь их магнитофонные записи нередко крутят по общей трансляции, строят планы, как бы заманить всё трио сюда на гастроли. Что ж, дело вполне возможное; вот встретимся с Мирой на Земле, обязательно расскажу, как её здесь ждут.

Между прочим — любопытный нюанс. Девушки летят в Токио самолётом из Шереметьево, но уже через месяц должна заработать соединяющая две столицы наземная «батутная» линия. Несколько таких уже действуют — между Москвой, Парижем, Нью-Йорком, а скоро их станет ещё больше, и тогда голубое небо нашей зелёной планеты станет медленно, но неуклонно расчищаться от реактивных авиалайнеров. Поймите меня правильно: я не фанат «зелёной повестки» (которая здесь ещё не успела, и даст бог, не успеет набрать обороты) — но не могу не порадоваться, что в атмосферу больше не будут выбрасывать смрадную гадость, образующуюся при сжигании сотен тысяч тонн керосина. И вместо того, чтобы долгие часы скучать в кресле, поглощать обеды, поданные стюардессой и пялиться на экран, на котором крутят очередной дурацкий фильм — можно будет, шагнув в поставленный стоймя «батут» в Ленинграде, выйти из точно такого же где-нибудь в Рио-де-Жанейро или, скажем, в Каире. Земля становится всё меньше, горизонты планеты стремительно сужаются — зато отодвигаются в бесконечность другие, внеземные, и добраться до них скоро будет так же просто, как долететь сейчас из Москвы до японской столицы.

А пока — нам пора. Пассажиры, облачённые в скафандры, набились в открытый всем космическим ветрам кузов «буханки»; я же в своём «Скворце» удобно устроился в пилотском ложементе. Справа от меня сидит Серёжка Лестев — на правах капитана крошечного кораблика я взял подопечного с собой, и теперь он наслаждается, разглядывая ходовые экраны, и старательно прячет руки подальше от пульта управления. Мой «Кондор» висит, прикреплённый к борту, но сегодня он мне не понадобится — пассажирский шлюз «Зари» в полном порядке, и на корабль мы переберёмся через переходной рукав, в одних гермокостюмах.

На панели вспыхнуло табло готовности, одновременно в наушниках зашипело — «таможня даёт добро!» Я произнёс в микрофон положенные слова, предупреждая пассажиров, и положил руки на джойстики. Пара «омаров» вцепились в корпус «буханки» своими клешнями-манипуляторами и, оттащив её от причала, стали разворачивать над «батутом».

— Челноку Первому — даю предстартовый отсчёт! — раздался в наушниках женский голос. — Десять, девять, восемь…

«Челнок Первый» — это наш позывной, Я торопливо опустил нашлемный светофильтр, Серёжа в правом ложементе сделал то же самое.

— … три, два, один! — закончила диспетчер, и перед нами, в каких-то тридцати метрах вспыхнуло и заплескалось призрачным энергетическим омутом тахионное зеркало, вход в подпространственную «червоточину», за которой ждут меня «Заря», друзья, Юлька…

Взгляды вправо, влево — «омары» отцепились от грузовика и, плюясь выхлопами, отплыли на предписанные инструкциями тридцать метров.

— Челнок первый — старт! — прощально прозвучало в наушниках, и я толкнул вперёд джойстик. Ну что, поехали?

Конец второй части

Часть третья

Сомнения и решения

I

Станция «Ньютон» не похожа на другие орбитальные станции вроде «Гагарина», «звезды КЭЦ» или недавно введённого в строй «Франклина». Её вращающийся жилой отсек не совмещён с «батутом», как на «Гагарине и других орбитальных станциях», а насажен, как колесо на ось, на несущую балку, чем и напоминает «Фубуки». Четыре «спицы», соединяющие обод со «ступицей» — переходные тоннели, сила тяжести в которых меняется в зависимости от расстояния от оси. Два предназначены для перемещения грузов, а два других — исключительно пассажирские. Стивену приходилось пользоваться и теми и другими — ангары буксировщиков расположены на балке, тогда как выделенные его команде механические мастерские располагаются на ободе, в гравитационной зоне. Это удобно — узлы «омаров» не слишком габаритные и довольно лёгкие, проще снять их с буксировщика и доставить в мастерские, чем корячиться с починкой в невесомости.

На противоположном конце балки расположен «батут» здоровенное кольцо, облепленное трубопроводами, силовыми шинами и шарообразными хранилищами жидких газов. На стыке балки и «батута» цилиндрическое утолщение — реакторный отсек, снабжающий энергией машинерию, создающую тахионное зеркало. Из-за этого «Ньютон» со стороны смахивает на огромную теннисную ракетку с кольцеобразной насадкой на кончике рукояти.

Длиннющая, около трёхсот метров, несущая балка станции — это орбитальная верфь, многочисленные мастерские, склады и достроечные причалы. Собственно, «Ньютон» изначально и задуман, как строительная площадка для крупных конструкций — кораблей, или частей других орбитальных станций, — ради чего англичане с японцами задвинули в долгий ящик прочие свои проекты. Даже программу развития малого орбитального флота частично свернули, из-за чего и пришлось привлекать к строительству «Ньютона» американских и французских специалистов. А когда срочно понадобилось оснастить буксировщиками отправляющийся в дальний рейс «Фубуки», выяснилось, что японский аналог «омара» ещё проходит испытания. Назывались новые аппараты «Ика», в честь гигантского кальмара из японских легенд — они действительно внешне походили на этих головоногих, особенно двумя парами длинных суставчатых манипуляторов, более похожих на щупальца, нежели на клешни, да парой похожих на плавники блоков маневровых дюз, расположенных за двухместным кокпитом.

Испытывали «ика» тут же, на «Ньютоне» и, насколько было известно Стивену, не всё прошло гладко. Гарнье, назначенный начальником экспедиции на «Фубуки», категорически отказался от использования «ика», рассчитывая обойтись одними «омарами». Японцы воспротивились — они хотели опробовать новые аппараты в деле и настаивали, чтобы звено буксировщиков было укомплектовано поровну и теми и другими. В итоге решено было взять на борт полуторный комплект: четыре «омара», принадлежащих фирме Стивена, и два новеньких, с иголочки, «ика». Помещений, для хранения и обслуживания дополнительных буксировщиков на «Фубуки» не предусмотрено не, и сейчас инженеры планетолёта совместно со специалистами «Ньютона» спешно приспосабливали для этой цели резервный шлюз. Не лучшее решение — шлюз находится на вращающемся кольце, швартовка к нему сопряжена с существенными затруднениями, особенно, если аппарат повреждён. Зато обслуживать буксировщики в гравитационной зоне гораздо удобнее — не то, что в их ангаре, в невесомости, где любой предмет, инструмент, запчасть, или снятый с «омара» блок так и норовит уплыть из рук. Приходится всё предварительно цеплять на страховочные фалы — вот, к примеру, блок-ответчик, который он как раз нацелился снять со своего «омара». Необходимости в этом устройстве больше не было, англичане с японцами пока обходились без подобных мер предосторожности — своих буксировщиков, межорбитальных грузовиков и буксиров у них мало, толчея и путаница, отравляющие жизнь диспетчерам других станций, пока не числится в списке насущных проблем. А раз так — зачем таскать с собой несколько лишних килограммов, которые и в невесомости влияют на кинематику лёгкого аппарата?

— Я бы на вашем месте не торопился, мистер О’Хара!

Стивен вздрогнул от неожиданности и обернулся, задев макушкой раму омара. Удар получился весьма болезненным.

В проёме люка висел Хадсон. Стивен хорошо помнил, что, перед тем, как браться за работу, запер люк с помощью магнитного ключа-карточки в полном соответствии с инструкциями. Выходит, у англичанина есть дубликат, или его собственный ключ подходит ко всем запорам на корабле? Что ж, неудивительно…

— В чём дело, Робби, старина? — осведомился он. Хадсон, услыхав это обращение, скривился — фамильярность американца его раздражала, чем Стив с удовольствием и пользовался.

— Мне эта железяка ни к чему, вот, собираюсь воткнуть вместо неё лишний баллон с кислородом.

— И всё же, я бы настоятельно попросил вас пока воздержаться от этого, мистер О’Хара! — повторил англичанин.

— Да с какого такого перепугу, чёрт подери? — Стивен начал выходить из себя. Чтобы какой-то шпик указывал ему, что делать с собственным имуществом?..

— Если вы помните, в контракте имеется пункт о том, что техническое состояние ваших аппаратов не должно претерпеть изменений, не согласованных с мистером Йошикавой…

Голос его звучал бесстрастно.

— Да, было что-то такое. — неохотно признал Стив. — Но Робби, сам посуди: зачем беспокоить старика из-за такой ерунды? Да и не станет он возражать, какое ему дело, что я у себя откручу?

«Стариком» на «Фубуки» звали капитана планетолёта Хагиро Йошикаву. За глаза, разумеется — вряд ли в команде нашёлся бы смельчак, посмевший назвать так в лицо этого сорокапятилетнего самурая с замашками военного моряка времён Цусимы и Пёрл-Харбора.

— Ему, может, и никакого. — согласился англичанин. — А вот страховой компании точно будет дело, особенно, если с вами произойдёт какая-нибудь неприятность. Они обязательно выдвинут иск — и не вам, мистер О’Хара, а нанимателю, чьи интересы я в данный момент представляю. Так что покорнейше прошу простить, но я вынужден всё же настоять на своей просьбе.

И снова — непробиваемо вежлив и столь же непробиваемо уверен в своей правоте! Стивен от досады едва не сплюнул, но вовремя вспомнил, что они в невесомости, и жест этот в лучшем случае выставит его дураком. Что ж, ничего не попишешь: со страховыми компаниями, как и с контрактными обязательствами, шутить не стоит. Чёртов Хадсон сумел найти единственный достаточно убедительный в такой ситуации аргумент.

— Ладно, контракт есть контракт. — пробормотал он. — Твоя взяла, приятель, поставлю эту штуку на место.

— Буду вам крайне признателен. — всё так же безупречно вежливо ответил англичанин. — И, если вас не затруднит, постарайтесь поскорее. Через… — он взглянул на часы, — через сорок три минуты через «батут» прибудет весьма важный груз. Понадобиться помощь, ваша и ваших подчинённых, чтобы его принять.

А что за груз — не секрет? — осведомился Стив. Не то, чтобы это так уж его интересовало, но возиться-то ему…

— Какие от вас могут быть секреты? Вы, вероятно, заметили, что часть пилонов, предназначенных для пуска тахионных торпед, пусты? Так вот, японцы поднапряглись — надо признать, это они умеют, когда нужно! — и сдали недостающие торпеды раньше срока. Теперь надо установить их на место. Надеюсь, это не составит для вас особых сложностей?

— Какие там сложности, не впервой… Сделаем, мистер Хадсон. Это всё?

Англичанин чуть помедлил.

— Я решил, вам это будет любопытно. Вы ведь помните «звёздный обруч», который мы с вами имели удовольствие осматривать в Антарктиде, не так ли? Рад сообщить, что несколько дней назад этот «обруч» переправили в Японию, на остров Сикоку, и уже установили на предназначенном для него месте. Более того: уже проведены испытания аппаратуры, позволяющей превратить его в научно-исследовательскую установку невиданной мощности!

Стивен хотел осведомиться, что это за место такое, и какого чёрта японцы собираются исследовать с помощью инопланетной диковины. Но — сдержался, слишком уж явственно звучало в словах Хадсона торжество. Нет, такого удовольствия он этим чёртовым островитянам, неважно, косоглазым или веснушчатым, он не доставит…

— Ошибся ты, приятель. — злобно буркнул он. — Нелюбопытный я. Японцы могут поставить «обруч» хоть на самой Фудзияме, или как они там называют свою любимую горку — мне до этого нет никакого дела!

Хадсон глянул на собеседника с нескрываемым упрёком. Стивену, правильно истолковавшему этот взгляд, тут же мучительно захотелось заехать тому по физиономии. С хрустом, с треском, чтобы кровавые брызги полетели из тонкого, прямого аристократического носа…

— Это весьма невежливо с вашей стороны, мистер О’Хара. — сказал англичанин. — Примите совет: не стоит говорить так при наших друзьях-японцах, их это крайне огорчит. А ведь мы оба этого не хотим, не так ли?

Да, мечтать невредно, как говаривал Алекс Монахов, с сожалением подумал Стив. Мордобой откладывается — во всяком случае, пока. А ведь как было бы славно…

— Да пусть огорчаются, сколько влезет, наплевать! — заявил он с вызовом. — В контракте нигде не сказано, что меня должны интересовать идиотские затеи с инопланетными колечками!

— Напрасно вы так, мистер О’Хара… — англичанин покачал головой. — Можете мне поверить: вскорости эти, как вы изволили выразиться, «колечки» вас весьма заинтересуют.

И вышел — вернее выплыл — из ангара. Стивен проводил его взглядом. Черт с ними, с «обручами», ему и правда, нет до них никакого дела — а вот к новым тахионным торпедам стоит, пожалуй, приглядеться. Тем более, возможности для этого имеются — Стивен собственноручно модифицировал свой «омар», не поскупившись на самое компактное и современное оборудование приборы. А вот Хадсон наоборот, не в курсе, далеко не все новинки указаны в техническом формуляре буксировщика, а прикасаться к их «омарам» японским механиками настрого запрещено условиями контракта…

— … Трио «Фелисетт» покидает Токио. — сообщила японка-дикторша. — Две скрипачки и виолончелистка из СССР за время своего пребывания в столице дали четыре концерта, прошедшие с оглушительным успехом и транслировавшиеся крупнейшими телеканалами. Гастроли продолжатся выступлением в Мацуяме; поклонники классической музыки, как прочие горожане с нетерпением ждут «звёздных» во всех смыслах’ исполнительниц…

Дикторша — миниатюрная японка в традиционном кимоно и с черепаховым гребнем в сложной, высокой причёске, говорила по-английски — передача была рассчитана в-основном, на иностранцев, которых в токийском аэропорту Нарита было большинство. В ожидании рейса Мира коротала время в кафетерии на балконе, над главным залом аэропорта, и уже в третий раз выслушивала эту новость. Экраны четырёх телевизоров, подвешенных над барной стойкой, мигнули, изображение сменилось. Новый диктор, средних лет японец в европейском костюме, откашлялся, прикрывая рот ладонью, и заговорил:

— Экстренное сообщение. В исследовательском комплексе англо-японского консорциума «Стар Миррор», возведённом в горах Исидзути, проведён пробный пуск экспериментальной установки. Испытания прошли успешно, предварительные итоги полностью соответствуют прогнозам разработчиков.

Испытания заключались в пробной подаче энергии от возведённого неподалёку ядерного реактора. Сама исследовательская установка, сердцем которой является так называемый «звёздный обруч», доставленный недавно из «Антарктиды», задействована не была — как нам объяснил научный руководитель комплекса досточтимый господин Лео Эсаки, это не подразумевалось программой испытаний — но, несомненно, будет произведено в самое ближайшее время.

Напомним нашим слушателям, что строительство атомной электростанции продолжалось в течение последних семи месяцев в горах острова Сикоку, у подножия высочайшей вершины острова, пика Исидзути, в двенадцати километрах от исследовательского комплекса. Строительство и обслуживание АЭС и высоковольтной линии осуществляет компания…

Мира вытащила из сумочки буклет, выданный представителем авиакомпании, и принялась листать глянцевые, украшенные яркими цветными фото, страницы.

Да, так и есть: остров Сикоку, именно туда они и направляются сейчас. А город, где состоится концерт — Мацуяма, административный центр префектуры Эхиме. Центральный разворот буклета украшала красочная карта острова; Мира нашла на ней и город, и упомянутый диктором горный хребет, тянущийся с востока на запад. Красной пирамидкой был отмечен пик Исидзути, а вот атомной электростанции и исследовательского комплекса на карте не было — довольно странно, подумала скрипачка, ведь для японцев они, кажется, весьма важны…

— Мира, где ты? Повсюду тебя ищу!

Сонечка, виолончель — весёлая, в легкомысленной пёстрой маечке и высоко подвёрнутых узких джинсах. Будет ей от Анны Адамовны, концертного директора — женщины строгой, очень правильной и несколько занудной, особенно в вопросах внешнего вида…

— Мир, я тут знакомых встретила — сообщила Соня. Она слегка запыхалась, видимо, бежала. — Помнишь, я тебе рассказывала о ребятах из ЭВР? Представляешь, они летят одним рейсом с нами, в этот… как его…

— Мацуяму. — подсказала Мира. Соня действительно как-то говорила подругам о своих знакомых из организации «Эра Встретившихся Рук». Мира тогда была занята своими мыслями и пропустила большую часть рассказа мимо ушей. Запомнила только, что занимаются они инопланетными цивилизациями, ищут их следы, проводят фестивали. Помнится, Соня даже выступала на одном из таких — играла на своей виолончели на фоне большого экрана, на котором демонстрировались слайды с изображениями пирамид, древних фресок да печальных пришельцев с огромными стрекозиными глазами и зеленоватой кожей. Соня была в восторге от новых друзей — какие они умные, какие свободомыслящие, как смело и независимо мыслят, какие интересные дела делают! А вот Юрик и Лёшка Монахов иначе, чем одержимцами ЭВРовцев не называют…

— А что им понадобилось в Мацуяме? Только не надо говорить, что собрались на наш концерт!

Виолончелистка сделала удивлённые глаза и звонко рассмеялась.

— Нет, конечно! У них там какая-то конференция. Хочешь, поедем, познакомлю?

И, не дожидаясь ответа, потянула подругу за руку, стаскивая с высокого барного табурета.

II

Из записок

Алексея Монахова

«…В оставленном мною мире процветало такое явление, как попаданческая литература — истории о людях, которые в одиночку или группами, от нескольких человек до целых государств во всём, что в них содержится, проваливаются в прошлое. Нет, не так — попаданцы в прошлое есть всего лишь один, самый толстый и жирный пласт этого жанра. Кроме давно минувших дней, неуёмная фантазия авторов отправляла своих героев и в фэнтезийные, полные магии, эльфов и прочих орков с драконами миры, и в далёкое или не очень будущее, и, конечно, в космос, заставляя их то робинзонить в стиле Фрэнсиса Карсака или хайнлайновского ’Тоннеля в небо», то недрогнувшей рукой перекраивать судьбы галактических империй. В-общем, своеобразный культурный слой в массиве фантастической литературы, начало которому положил ещё Сэмюэль Клеменс, (он же, если кто запамятовал, Марк Твен) автор бессмертного «Янки из Коннектикута».

На этой плодородной почве в наше время проросли и другие, сопутствующие явления, и в частности — так называемые «заклёпочники». Осев на интернет-форумах, а позже и в расплодившихся соцсетях, они паразитировали на произведениях попаданческого жанра, обсуждая, советуя, критикуя всё, что связано с техникой, военным делом и прочими специфическими областями знаний, к которым обычный читатель как правило, не проявляет особого интереса. Всякий уважающий себя заклёпочник просто обязан указать писателю на какой-нибудь неточно описанный технический прибамбас, только для него самого важный и значимый. Или, скажем, на нелепое (опять-так с точки зрения диванного критика) поведение персонажа, возмутительным образом отклоняющееся от единственно верной линии поведения, многократно обсуждённое на упомянутых форумах…

Поймите меня правильно: при всём своём ироническом отношении к данному явлению, я далёк от того, чтобы объявлять его вредным. Некий позитив в нём, безусловно имеется — с одной стороны, «заклёпочные» разборы порой помогают автору лучше ориентироваться в сугубо специальных материях, так или иначе затронутых в его произведениях, а с другой — играют роль фильтров, отсеивающих откровенно прожектёрские идеи и сюжетные ходы. Читатель пошёл образованный, его эффектными, но совершенно нереальными с технической точки зрения штучками вроде самолетающего яйца инженера Лося или ультразвуковой всеразрушающей пушки подводной лодки «Пионер» не прошибёшь, приходится искать более убедительны обоснования для своих фантастических допущений. И тут главное — не перегнуть палку, иначе сюжет рискует превратиться в нечто занудное, понятное только тем самым заклёпочникам.

К чему это я? А к тому, что с точки зрения просветлённых свидетелей командирских башенок и адептов промежуточных патронов, всё, что творится вокруг меня — это бред, нелогичная чушь, шеренги роялей из кустов, попрание устоев здравого смысла, и вообще, такого не может быть, потому что не может быть никогда. И, знаете что? Порой я ловлю себя на том, что склонен с ними согласиться. В самом деле: из середины семидесятых со всеми их политическими дрязгами, холодными войнами и блоковым мышлением, от первых робких попыток обосноваться на орбите Земли и прощупать автоматическими зондами наших ближайших соседей — и вдруг гигантский скачок чуть ли не в преддверие «Полдня» братьев Стругацких, в Дальнее Внеземелье, к покорённому… даже не пространству, а подпространству! Ну, хорошо, пусть не покорённому, но уже работающему на человечество! И всё это — на техническом уровне начала восьмидесятых годов двадцатого века, слегка скорректированного гобийской находкой Ивана Ефремова — но в– основном, оставшегося тем же самым, разве что, сменившего ориентацию со смертоубийства в любых формах, на движение в Космос.

В «Стране багровых туч» старт «Хиуса» к Венере состоялся в 1991-м году, события «Пути на Амальтею» случились десятью годами позже, а ещё через десять лет человечество довольно уверенно чувствовало в системе Сатурна — читайте «Стажёров», там всё разложено по полочкам. Здесь до этих памятных дат ещё далеко, а мы уже освоились на Энцеладе, летаем, как к себе на работу, в Пояс Астероидов… Да это и есть работа — привычная, успевшая даже стать рутиной. Часа за полтора до отбытия с «Лагранжа» я собственными ушами слышал, как кто-то из планетологов жаловался Пьявко, что полёты к Кольцу с запусками зондов в щели Кассини, Лапласа и Гюйгенса, ему надоели — и не пора ли, наконец, покончить с осточертевшей рутиной, взвалив её хоть на сопляков-практикантов, а самим заняться чем-нибудь по-настоящему новым и интересным?..

Тогда я с трудом удержался от язвительных комментариев. Щель Кассини им, видите ли, неинтересна! Слышал бы это Станислав Лем (ныне, кстати, здравствующий и пишущий) и примерил бы их заботы на своего пилота Пиркса с его дознанием… Хотя, если подумать здраво, это как раз нормально: «героическая» эпоха освоения Внеземелья рано или поздно закончится, уступив место повседневщине, рутине — как романтику первых стройотрядов сменила в своё время обычная производственная текучка. И приведённый выше эпизод — не что иное, как первые симптомы этих, пока ещё неблизких, перемен…

Не раз и не два я возвращался к этой теме — и в дневнике, и в ночных бессонных мыслях, но всегда наедине с самим собой, хотя и появилась у меня слушательница, способная оценить их по достоинству и посочувствовать непростой судьбе попаданца, у которого уже голова лопается от всех этих парадоксов… Но нет, я стараюсь не грузить Юльку подобными вещами. Вот если бы поговорить об этом с И. О. О…

Прыжок от «Лагранжа» в Пояс Астероидов занял, если считать погрузку и выгрузку из «буханки», не больше получаса. И встречали нас на «Заре» отнюдь не как героев, вернувшихся из далёкого и опасного путешествия, а как коллег, смотавшихся быстренько в служебную командировку на пару дней — и явившихся, как положено, в бухгалтерию, сдавать отчёт вместе с приложенными к нему чеками и железнодорожными билетами. Вот скажите, только положа руку на сердце — что это, как не скучнейшая скука и самая что ни на есть рутинная рутина?..’

«…Рутина, говорите? Только не в этот раз. Ровно за десять минут до прибытия ’буханки» из зеркала, возникшего пустоте в трёх тысячах километров от «Зари» вынырнул «Фубуки». Честно говоря, я лелеял слабую надежду, что Стивен что-то напутал, или же Гарнье в последний момент прислушается к голосу разума и отменит экспедицию — но нет, всё напрасно. Первый тахионный планетолёт совместной англо-японской постройки прибыл в пункт назначения.

Всё же прав Леднёв: французский астрофизик если не гений, то очень к тому близок. «Фубуки» вышел из прыжка менее, чем в полутора тысячах километров от висящего в Пространстве великанского «звёздного обруча» — несоизмеримо ближе, чем в своё время «Заря». Конечно, следует учесть, что мы тогда прыгали вслепую, тогда как японские астронавигаторы имели возможность воспользоваться сигналом приводного радиомаяка (нами же и установленного!) — и всё равно, продемонстрированная ими точность впечатляла.

Если кто-то ожидал, что «Заря» кинется на перехват незваного гостя, попробует оттеснить его от «обруча», как делали это советские пограничные катера, выдавливая в нейтральные воды суда-нарушители — то он ошибся. Космические корабли слишком хрупки и громоздки, и до прямого противостояния, как в годы холодной войны, дело не дошло… и, надо надеяться, не дойдёт.

Увы, первый раунд этой партии остался за нашими оппонентами. Пока мы швартовали «буханку», пока пассажиры перебирались с грузовика на корабль, пока я торопливо пересказывал Волынову содержание беседы с Шарлем, японцы времени не теряли. «Фубуки» запустил тяговые двигатели и двинулся к «обручу». Мощные оптические преобразователи даже с такого расстояния позволяли разглядеть некое копошение на корпусе планетолёта — это, к гадалке не ходи, готовили к старту буксировщики. Зачем? О том, чтобы зацепить кольцеобразную махину и куда-то её оттащить, не могло быть и речи — с подобной задачей не справилась бы и сотня планетолётов, подобных «Заре» или «Фубуки», не то, что несколько крошечных «омаров». Скорее всего, заявил Леднёв, (он явился на ходовой мостик, едва выйдя из переходного шлюза) Гарнье намерен установить на «обруче» оборудование, предназначенное для блокировки тахионного зеркала — вроде того, что стоит сейчас на других «обручах». На скептическую реплику капитана — как можно несколькими приборчиками воздействовать на такую громадину? — Валерка пояснил, что размер, как и мощность, потребляемая оборудованием, значения в данном случае не имеют. Небольшая, размером с письменный стол, установка, снабжённая слабеньким источником питания, наводит в массиве «обруча» какие-то там колебания, которые в момент возникновения «зеркала» порождает в нём явление тахионного резонанса — всего на миллисекунды, после чего процесс становится самоподдерживающимся, черпая энергию прямиком из установившейся «червоточины». Подобная аппаратура создана Гарнье на основе его разработок в области получения энергии из «обручей». Он далеко обогнал в данной области астрофизиков Проекта — и теперь у нас, мало того, что нет аналогичной аппаратуры, но мы даже не представляем, как ей противодействовать. Единственное средство, которое тут может оказаться эффективным — это убрать тахионные резонаторы с поверхности обруча. Но вряд ли японцы «Фубуки» будут просто смотреть на это и не предпримут попытки помешать…’

«…Капитан, не тратя лишних слов, предложил лететь к ’обручу». Предложение адресовалось мне, как наиболее опытному пилоту «буханки» — не буксировщики же отправлять на такую дистанцию? Впрочем, «омар» тоже полетит с нами — Юрка-Кащей уже выводит аппарат наружу, чтобы прицепиться снизу к нашему грузовичку. Кузов «буханки» на этот раз останется пустым — предложение Леднёва взять с собой пару человек в «Кондорах», капитан отверг, как необоснованное и отдающее авантюризмом. Я с ним согласен, нечего им там делать. Да и нам лучше бы подождать с визитом пока «Фубуки» не обозначит своих намерений, Леднёв об этом и слушать не желает. Всё-таки он научный руководитель экспедиции — хотя Волынов дал согласие без особого энтузиазма. Наш капитан — мудрый человек и, как я подозреваю, уже прикидывает, какими осложнениями обернётся эта встреча среди звёзд…

Леднёв летит с нам. Я посоветовал, было, ему облачиться в скафандр и забраться в кузов — но увы, понят не был. Ну и ладно, было бы предложено…

…Возле шлюза нас встретила Юлька в «Скворце» (и когда только успела натянуть?) и заявила, что отправляется с нами. Но сочувствия не встретила — я заявил, что в кабине и вдвоём-то тесно, а втроём будет и вовсе не развернуться; Леднёв же командным, с металлическими нотками, голосом потребовал, чтобы она немедленно отправлялась в лабораторию и садилась за аппаратуру. Задача — постоянное наблюдение за «обручем» во всех диапазонах, включая тахионную сигнатуру. На корабли внимания ноль, добавил он, за ними проследят с мостика, с помощью корабельных радаров. Компене ву?[2]

Чего ж тут не понять? Юлька фыркнула, развернулась на каблуках, — что не так-то просто проделать в массивных башмаках «Скворца» — и удалилась. «Ох и будет мне вечером, тоскливо подумал я, но тут створка люка разошлись, и нам разом стало не до всего, не относящегося к предстоящей вылазке…»

«…Середа с помощниками уже закончили крепить к корме „буханки“ спаренные трубы твердотопливных бустеров. Их применяют в тех нечастых случаях, когда требуется быстро разогнаться и дальше лететь по инерции. В нашем случае, когда бустеры отгорят, включится в работу маршевый двигатель — это сочетание позволит преодолеть четыре с половиной тысячи километров до „обруча“ меньше, чем за час, и за такое же время вернуться обратно. Расплачиваться придётся довольно приличными перегрузками на старте, от чего мы все уже успели отвыкнуть — современные „батутные“ технологии, ионные маршевые двигатели кораблей и слабосильные движки буксировщиков нечасто подкидывают подобные испытания. Но нет худа без добра — перегрузки хотя бы заставят замолчать Валерку, который, едва забравшись в правый ложемент, не перестаёт сыпать соображениями насчёт того, что задумал Гарнье. Нет, это всё важно — но можно потом? Стартовать и разгоняться нам предстоит на ручном управлении — вот отстрелим выгоревшие ускорители, тогда пусть говорит, сколько угодно…»

«…вдумчивой беседы не вышло. Ровно через семь минут после того, как бустеры погасли, и в кабине воцарилась невесомость (топливо для маршевого движка я решил пока поберечь) с „Зари“ сообщили, что „Фубуки“ сблизился с „обручем“ на семьдесят пять километров и выпустил буксировщики. Тут уж не до экономии — я велел Леднёву заткнуться и дал полную тягу. В конце концов, если даже сожжём топливо, предназначенное для возвращения — не беда, „Заря“ подберёт, мы на её экранах, как на ладони. А сейчас надо поскорее добраться до цели и попытаться хоть что-то предпринять, прежде чем наши визави окончательно завладеют инициативой…»

«…Мы не успели. Когда дальномер показал дистанцию до „обруча“ в двести километров, и я развернул „буханку“ кормой вперёд, намереваясь тормозить не маневровыми дюзами, а маршевым движком, японские буксировщики уже ползали по „обручу“. На металлической равнине шириной около сорока километров они были едва различимы, но Леднёв в мощный бинокуляр разглядел, как два „омара“ двигают манипуляторами, крепя на поверхности какие-то контейнеры, а третий торопится от висящего в тридцати километрах „Фубуки“ ещё с двумя ящиками на буксире. Я отрапортовал о ситуации на „Зарю“; оттуда после десяти секунд размышления распорядились приблизиться километров на пятьдесят, зависнуть в Пространстве и наблюдать, не предпринимая никаких действий. Я, как положено, ответил „Ясно, выполняю!“ положил ладони в перчатках (всё же у „Скворца“ они не в пример удобнее, нежели у любой из моделей вакуум-скафандров!) на джойстики — и вот тут-то всё и произошло…»

— Птичка, что у вас?

«Птичка» — позывной грузовика, унёсшего к «обручу» Лёшу и его спутников, Леднёва и Юрку-Кащея. Юлька представила, как Волынов барабанит пальцами по пульту возле переключателя дальней связи — он всегда так делал, когда был чем-то встревожен, вот и сейчас голос выдавал волнение… Юлька слушала переговоры с «буханкой» из астрофизической лаборатории, по дублирующему каналу, но капитанские пальцы, выстукивающие нервическую дробь по тёмному пластику, стояли у неё перед глазами.

— Гнездо, я… не понял… — отозвался Лёшка. Слышимость была отвратная, сплошь треск и улюлюканье помех. Эфир словно сошёл с ума — а ведь всего несколько минут назад он был девственно пуст. А ведь сейчас период спокойного Солнца, Юпитер, гигантский источник радиовозмущений, считай, в противостоянии, по другую сторону светила, — а больше помехам взяться неоткуда…

— … в плоско… на миг… когда врубается зерка… — продолжал Лёшка — …погасло… не совсе… в обру… мельтеше… блики, отсве…

Окончание фразы потонуло в сплошном треске и завываниях. Юлька покрутила верньер настройки. Не помогло.

…ярки… радиально разбега… концентри… хаотичес… без всякой систе… — на этот раз говорил Леднёв. И снова взрыв помех — голоса тонули в нём, прорываясь неразличимыми обрывками фраз.

…Да что это такое творится, а? И, главное, с чего?..

— … попрова… даль… «Скьяпа… — опять забубнило сквозь треск и заполошное бульканье. Кажется, опять Валерка? Нет, толком не разберёшь… Речь, кажется, о дальней связи с марсианской орбитальной станцией ’Скьяпарелли». Но она — то при чём? Тут на жалкие три с половиной тысячи кэмэ не получается нормально работать, эфир забит наглухо…

Юлька покосилась на экран, по которому бежали разноцветные кривые. Рядом жужжал самописец — его проволочки ёрзали по бегущей бумажной ленте. Хорошо, вот вернётся Валерка — будет, что анализировать… Она торопливо щёлкнула тумблером внутрикорабельной связи.

— Борис Валентинович, можно мне заглянуть к вам? Есть кое-какие соображения.

— … сильнейший всплеск тахионного поля, почти сразу угасший. Вот смотрите сами…

Карандаш в Юлькиной руке прошёлся по бумажной ленте, ставя отметки возле самых высоких пиков.

— Максимум значений совпали с моментом активизации «звёздного обруча». — Леднёв теребил подбородок, всматриваясь в регистрационные ленты. — Надо будет сверить с видеозаписью, но и сейчас всё более-менее ясно. А после всплеска отмечается только слабая, на грани чувствительности активность. В тот же момент пропала и связь — то есть, ближняя ещё кое-как действовала, а вот всё остальное накрылось медным тазом… простите, Борис Валентиныч. Как я понимаю, ни со «Скьяпарелли», ни, тем более, с «Гагариным» связаться так и не удалось?

Волынов покачал головой. Всё то время, пока «буханка» на остатках топлива неслась назад, «Заря» пыталась связаться хоть с кем-то. Безуспешно — радиодиапазоны, особенно те, что используются для сверхдальней связи, были намертво забиты помехами.

«Буханка» вернулась полчаса назад, и её экипаж сразу явился на мостик — прямо в «Скворцах», бросив в шлюзе гермошлемы и чемоданчики жизнеобеспечения. Кроме Лёшки, Валеры, Юльки и капитана, в помещении присутствовали астроном Довжанский и Джон Коуэлл. Юрка-Кащей тоже был — серый, измученным четырёхчасовым пребыванием в «омаре», он забился в дальний угол, под резервным пультом локаторов и не подавал голоса.

— И что это означает? — осведомился Волынов. Он сидел в своём ложементе сгорбленный, словно постаревший разом лет на десять. Юлька вспомнила, что уже видела капитана таким — во время прошлого рейса, когда выяснилось, что «Заря» не успевает к «Лагранжу» и надо было срочно принимать решение… — Наверняка утверждать не могу, — сказал Леднёв, — Но скорее всего это следствие работы аппаратуры Гарнье, которую японские буксировщики доставили к «обручу». Я ведь говорил, надо было подойти поближе!..

— А на кой, простите, хрен? — огрызнулся Лёшка. — Ты что, собирался давить эти штуки «буханкой»? Или героически таранить «Фубуки»? Так это без меня, я в камикадзе не нанимался!

Волынов поморщился — подобные колкости и взаимные упрёки он выслушивали уже в третий раз. А уж сколькими любезностями эти двое успели обменяться на пути к «Заре»…

— И всё равно, мы проявили непростительную нерешительность! — Леднёв набычился, не собираясь уступать. Вы извините, Борис Валентинович, но сейчас не время осторожничать! И я, как научный руководитель экспедиции…

— Постараетесь как можно скорее найти разумное объяснение произошедшему. — закончил за него Волынов. Говорил он негромко, но этого хватило, чтобы Леднёв умолк. — А я, как капитан корабля, сделаю всё, чтобы как можно скорее связаться с и Землёй и с нашими… хм… контрагентами на «Фубуки». Пока не получим ответы, будем ждать, и никаких резких движений! А сейчас — идите, занимайтесь своими делами.

Он встал, давая понять, что дискуссия закончена.

— Прошу прощения, Борис Валентинович… — Лёшка поднял руку, словно в классе, перед строгим учителем. — Есть ещё момент, важный, как мне представляется…

— Ну? — покрасневшие глаза Волынова уставились на него. — Только самую суть, если не трудно…

— Я самую суть. — Лёшка кивнул. — После того, как как зеркало активизировалось… вернее сказать, сделало попытку активизироваться, мне показалось, что на одном из буксировщиков замигал световой сигнал. Продолжалось это секунд двадцать; Валера — он мотнул головой, указывая на Леднёва, — ничего не заметил, хотя я сразу ему сообщил.

— Далеко же было… — буркнул тот. — И вообще, когда кажется, креститься надо. У меня и так в глазах рябило от этих чёртовых сполохов, а тут точка какая-то светящаяся! Мало ли, откуда она могла взяться? Блик, отражение от стекляшки какой– нибудь, линзы камеры или, скажем, катафота…

— Вспышки были разной длительности и разделялись чётко выраженными интервалами. — Лёшка продолжал, словно и не слышал реплики астрофизика. — Я смог различить три повторяющиеся серии, после чего передача — а это была именно передача! — прекратилась. Обыкновенная морзянка, русский алфавит. Вот, послушайте…

И постучал по подлокотнику согнутым пальцем. Юлька честно попыталась что-то разобрать (в «юниорах» они изучали азбуку Морзе) но почти сразу сбилась, уловив только начальное «В» а дальше то ли «СОЗ», то ли «СОГ».

Другие оказались понятливее. Юрка в своём углу удивлённо присвистнул, астроном Довжанский озадаченно крякнул и попытался повторить дробь.

— В созвездье Альфа Льва хорошая погода. — медленно произнёс капитан. Он, похоже, прочёл Лёшкины перестуки без малейшего труда. — Что за ерунда, Монахов?

— Начальная строка из детской песенки. — отозвался тот. — Мы пели её в Артеке, во время «космической» смены. В одном отряде с нами тогда был американец О’Хара — сейчас он на «Фубуки», пилот буксировщика. У меня есть основание полагать, что он знает о моём присутствии на «Заре» и пытается таким образом подать сигнал.

Он нашёл глазами Юрку, потом Леднёва.

— Извините, что сразу вам не сказал об этом… и ещё кое о чём. Дело уж слишком деликатное. Но это сто процентов наш Стив — и он, похоже, готов помочь!

III

— Зря твои друзья не пришли на концерт. — сказала Мира. — Нас ещё нигде так не принимали!

— На Земле — нигде. А вот там… — виолончелистка ткнула пальцем вверх. — Помнишь, на марсианской станции?

— На «Скьяпарелли»? Кстати, как твой астроном, пишет?

Марс был одним из пунктов их внеземельного’ тура. На орбитальной станции они дали три концерта — с перерывами в два дня, чтобы посетить их могли все, включая занятых на вахтах и сотрудников марсианских баз «Большой Сырт» и «Берроуз», для которых по такому случаю организовали челночные рейсы на орбиту и обратно. Девушки и сами не прочь были бы побывать на четвёртой от Солнца планете, но помешали строгие правила: перед тем, как спуститься с орбиты, следовало пройти недельный карантин на предмет занесённых с Земли инфекций — учёные-ксенобиологи больше всего опасались нарушить хрупкую биосферу Марса, представленную куцым набором бактерий, водорослей да недавно найденных в окрестностях Большого Сырта лишайников.

— Пишет, куда он денется… — виолончелистка усмехнулась. — И даже замуж зовёт!

— А ты что?

— А я пока думаю. Он ведь не собирается бросать работу во Внеземелье. А мне что — ждать его, как Ассоль Грея?

— Можно подумать ты сама дома сидишь! — хмыкнула скрипачка. — За полгода три гастрольных тура, поклонники по всему Внеземелью…

Действительно, по мнению многих, Соня, обладавшая самой эффектной внешностью, из трёх исполнительниц, постоянством в делах сердечных не отличалась. На памяти Миры это было как минимум, пятое предложение руки и сердца, полученное ею во время космических гастролей. Причём один из претендентов был француз, капитан межорбитального корабля, чью форменную рубашку указала серебряная комета «Знака Звездопроходца». Соня познакомилась с ним во время перелёта со «Звезды КЭЦ» на лунную базу «Ловелл».

— Это, конечно, верно… — вздохнула виолончелистка. Скажи, а у вас с Юриком как? Он ведь тоже всё время в отлучке…

— Да, почти. — согласилась Мира. — Но я не жалуюсь, сама выбирала. А насчёт своего астронома — подумай, может, не стоит решать сгоряча? Сколько мы провели на «Скъяпарелли» — три дня, четыре? Маловато для замужества, не находишь?

— Я вот и думаю. — согласилась Соня. — Слушай, а поехали к ЭВРовцам в отель? Там сегодня большая вечеринка по случаю окончания конференции, повеселимся!

Ну, не знаю… — Мира пожала плечами. — Я вообще-то, собиралась отоспаться…

— Успеешь ещё! — Соня решительно тряхнула головой. — Самолёт только послезавтра, хоть развеемся после гастролей. Ну что мы видели в этой Японии кроме гримёрок да отелей?

— Так ты в отель меня и зовёшь!

— Это другое дело. Отель, где проходила конференция, стоит на берегу моря, рядом парк в японском стиле, огромный песчаный пляж, я видела на проспектах… Искупаемся ночью, под звёздами — скажешь, плохо?

— У меня и купальника нет…

— И что с того? — виолончелистка озорно улыбнулась. — Неужели, ты настолько в себе не уверена?

И, прежде чем Мира успела возмутиться, добавила:

— Да ладно, девчонки подберут тебе что-нибудь. Помнишь эту… Владу, кажется? У вас как раз похожие фигурки!

— Ну, не знаю… — скрипачка с сомнением покачала головой, припоминая недавнюю знакомую. — Она выше меня почти на голову, да и неудобно…

— Ой, брось, что за вздор — «неудобно»! Соглашайся, Мир, вот увидишь, будет классно!

— Ладно, уговорила! — решилась наконец девушка. В самом деле, они же не на орбитальной станции, чтобы весь вечер просидеть взаперти — а в самой, что ни на есть экзотической стране, которую, между прочим, и посмотреть-то толком не успели. — Поехали скорее, пока не передумала!

Мира поворочалась, устраиваясь на лежаке, и вытянулась, закинув руки за голову. Сплетённый из полос бамбука, лежак был толстый, и неожиданно упругий. Лежалось на нём очень удобно — лежалось и смотрелось туда, в небо, бездонно-чёрно– бархатное, усеянное крупными звёздами. Конечно, им далеко до тех, что можно видеть в Пространстве, но ведь и прозрачной брони обсервационного отсека между ней и звёздами тоже нет. Только прослойка атмосферы, которая, впрочем, ничуть не хуже предохраняет от вакуума, излучений и прочих неприятностей, которые так и норовят достать человека, рискнувшего высунуться со дна гравитационного колодца. И вообще, хорошо здесь — тёплый, пропахший йодом и водорослями ветерок ласково гладит кожу почти обнажённая тела, и выданный Владой комплект из трёх крохотных тряпочек и ленточек ему не помеха. Большинство ЭВРовских девиц вообще предпочитают пляжный отдых топлесс, а то и вовсе нагишом, откровенно подразнивая своих «единоверцев» — прыщеватых юношей бледных со взором горящим и престарелых мальчиков, украшенных причёсками типа «конский хвост» и жиденькими заострёнными бородками.

Эти, с позволения сказать, представители сильного пола настолько резко контрастировали с теми, кто окружал Миру и Соню во Внеземелье, что девушки поначалу растерялись. На помощь снова пришла Влада — отшив нескольких чересчур настойчивых козлобородых интеллектуалов и носителей духовных ценностей, она целиком завладела вниманием гостий. Тем более, что и поговорить было о чём: очень быстро нашлись общие знакомые из числа бывших «юниоров» — Лёшка Монахов, Витя Середа, Юрка и другие — и дальнейший разговор крутился вокруг космической темы. Влада, как и Мира, оказалась заядлой кошатницей; скрипачка охотно рассказала о коте Дасе, привезённом из «сатурнианской» эпопеи; Влада же вспомнила происшествие с другим котом, из-за которого ей когда-то пришлось покинуть тренировочный комплекс «Астра», а заодно и «юниорскую» программу. Мира не раз слышала об этой истории от непосредственных её участников. Их интерпретация случившегося сильно расходилась с рассказом новой знакомой но не вступать же из-за этого в споры? Разве что задать вопрос– другой — но мягко, деликатно, не переходя границ…

— Скажи, Влада, а ты не жалеешь, что ушла тогда из Проекта? — осведомилась Мира. — Сейчас могла бы работать во Внеземелье…

Влада фыркнула.

— Не больно-то и хотелось! Я в любой момент могу туда попасть — сколько раз приглашали, программистом! Но мне это сейчас не интересно, есть вещи поважнее!

— Какие, к примеру? — спросила Соня. — Она приподнялась на локте и смотрела на Владу с интересом. — Эти ваши внеземные цивилизации?

— А хотя бы и так! — девушка с вызовом вскинула подбородок. — Сейчас не прежние времена, никому не придёт в голову отрицать, что мы не одиноки во Вселенной! А кто, по– вашему, создал «звёздные обручи»? Нужно только правильно их использовать и тогда…

Мира молчала, откинувшись на скрещённые под головой руки. Она вдруг потеряла интерес к разгорающемуся спору. В самом деле — сколько уж говорено-переговорено, мусолено– обмусолено… Куда лучше лежать вот так и смотреть на звёзды, у которых наверняка кто-то живёт, — в этом сомнений нет, тут Влада права. Вот и Юрик так говорит, и Лёшка Монахов — а он, сколько Мира помнила, никогда не ошибался.

— … завтра едем в горы! — закончила очередной пассаж Влада. — Наши японские друзья, те, что организовали конференцию, устраивают экскурсию к научному комплексу «Стар Миррор». Вы, наверное, слышали — там установлен доставленный из Антарктиды «звёздный обруч»!

О японских «коллегах» ЭВРовцев Мира много чего успела наслушаться по теленовостям — в особенности, об их методах, далеко не всегда вызывающих одобрение властей.

— Протестовать будете? — небрежно спросила она, не меняя, впрочем, позы. — Пикеты всякие, транспаранты, а то и к воротам себя прикуёте наручниками?

— Вот ещё! — Влада снова фыркнула, точь-в-точь, как раздражённая кошка. — Мы такими глупостями не занимаемся! Сегодня утром было сообщение, что «обруч» уже активирован, и мы обязательно должны увидеть это собственными глазами! Ну и митинг заодно проведём — будем требовать, чтобы учёные прислушались к нам и использовали эти творения высшего разума для установления контакта с их создателями!

Мира не стала переспрашивать, зачем это понадобилось. В конце концов, каждый имеет право сходить с ума по-своему… пока это не мешает окружающим. А чем и кому может помешать энтузиазм этих парней и девчонок?

— А хотите — поехали с нами? — предложила Влада. — После завтрака пришлют автобусы, всем места хватит!

— В самом деле… — Соня неуверенно посмотрела на подругу. — Мира, может, съездим? В горах здесь очень красиво, да и на «обруч» посмотрим, интересно же!

Мира, хотела было, отказаться, но потом решила — а почему бы, собственно, и нет? На японские парки, всякие сады камней и прочие бонсаи уже успели налюбоваться — а тут возможность познакомиться с настоящей, дикой природой этой страны. Она так замечательно выглядит на старинных гравюрах и акварелях, не говоря уж о рекламных буклетах и экранах телевизоров. Так почему бы не полюбоваться этой красотой вблизи, пока ЭВРовцы будут митинговать… или что они там ещё затеяли? Соня пусть делает что хочет, её это не касается, а вот упускать такой шанс, и правда, не стоит — когда ещё она снова окажется в Японии?

— А что, я «за». — скрипачка приподнялась на локте. Соня посмотрела на подругу с удивлением, явно не ожидая такой покладистости. — Только надо сперва в гостиницу заглянуть, переодеться, в порядок себя привести… Ну и фотики прихватить не помешает — хоть будет, что дома показать, кроме открыток и всяких глупых буклетов!

«Обруч» был огромен. Нет — громаден, немыслим, колоссален! На таком расстоянии мозг не воспринимал его целиком — широкая, в десятки километров серебрянно отсвечивающая полоса плавно загибалась куда-то вверх, чтобы там превратиться в узкую ленту, свёрнутую в невероятных размеров кольцо. В плоскости кольца, за которым считанным минуты назад простиралась бархатно-чёрная пустота, сплошь в точках, скоплениях, россыпях звёзд, сейчас происходило что-то странное. Казалось, колоссальная «дырка от бублика» сплошь затянута паутиной, сплетённой из колеблющихся световых нитей, сполохов, отдельных вспышек — и эта паутина постоянно пульсировала, меняя форму то вспыхивая, то угасая настолько, что сквозь неё опять проступали звёзды. Впрочем, Стивена это не слишком удивило — Гарнье, инструктируя их по поводу предстоящей миссии, предупреждал о чём-то подобном. И даже объяснил, что призрачная сеть есть не что иное, как след возникшей «червоточины», но не той, что позволяет перемещать между обручами материальные объекты, а другой, своего рода энергетического призрака настоящей — и, тем не менее, вполне успешно справляющейся со своей задачей. Которая, насколько сумел понять Стив из объяснений француза, заключалось в том, чтобы застолбить место, не позволив кому-то ещё подключаться к «обручам» на противоположных концах подпространственного тоннеля. Первый — вот он, нависает чудовищной махиной над головой Стивена; второй же, если верить Гарнье, находится где– то в горах японского острова Сёкаку. И пока работает аппаратура, установленная на «обручах», разорвать призрачную «червоточину» невозможно, иначе, как выведя из строя установленные на «обруче» приборы. А на это русские с «Зари» ни за что не решаться, уверял астрофизик, подобное действие означало бы прямое столкновение, схватку — а это вполне способно стать самым настоящим «казус белли». Впрочем, как показалось американцу, Гарнье сам не слишком-то верил в то, что говорил. В самом деле, какая ещё схватка? К тому же, «Омары» не несут вооружения — разве что устраивать боксёрский поединок на манипуляторах в пустоте? Конечно, стальные клешни-манипуляторы способны вспороть капсулу, как бумагу, смять сваренную из дюралевых труб раму, раздавить пилота, превратив его в кровавое пятно, мгновенно застывающее в мертвенной стуже вакуума, но — кому придёт в голову затевать нечто подобное? Уж точно не ему, Стивену О’Хара, и не тем, кто сидит в кабине русского кораблика. Слава богу, удалось отстучать им морзянкой кодовую фразу — и теперь он готов поставить десятку против пустой пачки из-под «лаки Страйк» что Алекс, что и Юджин узнают строку из русской песенки, которую распевали на артековских посиделках у костра — да и потом, в комнатах «юниорского ’общежития, где их развесёлая группа 3 ’А» собиралась за чаем с тортиком и песнями под гитару… Эх, привычно посетовал Стивен, если бы не дура Влада, из-за которой он схлопотал тогда тяжёлый сотряс и целый букет переломов…

А вот другие ничего понять не смогут, даже если и перехватят сигнал, что вообще-то невозможно — Стивен воспользовался для передачи не рацией, а лазерным прожектором-мигалкой. А вот парни увидят — и догадаются, конечно, что старина Стив О’Хара здесь и готов, если потребуется, принять участие в любом рок-н-ролле…

В наушниках заверещало — сигнал возвращаться к кораблю. Стивен помахал закованной в перчатку рукой отметке на экране и потянулся к рукояткам управления.

Перелёт до «Фубуки» занял меньше получаса. Японский планетолёт успел приблизиться к «обручу» и теперь висел в пустоте, держась в его диаметральной плоскости. А ведь Гарнье боится, подумал Стив — опасается, лягушатник, что тахионное чудовище выплюнет ни с того ни с сего столб энергетического выброса, который захлестнёт корабль и забросит его вместе с экипажем в совсем уж отдалённый конец Галактики, откуда даже на тахионной тяге до Земли и за тысячу лет не добраться.

«Омар» огибал кормовой пилон с установленными на нём пусковыми аппаратами тахионных торпед. Три гнезда были пусты — ровно столько «выстрелов» пришлось сделать, чтобы добраться до Пояса Астероидов. Стив припомнил, как незадолго до старта перегружал торпеды из орбитального грузовика на планетолёт — вводил в трубы сигарообразные тускло отблёскивающие тела торпед, после чего, орудуя манипуляторами, ставил на место выпуклые крышки. И снова перед глазами возникли кадры японской кинохроники времён Второй Мировой, виденные на уроках истории в колледже: матросы на палубе японского эсминца задвигают длинные, лоснящиеся от машинного масла стальные сигары в счетверённые трубы торпедных аппаратов, задраивают рубчатые крышки с нанесёнными на них большими белыми иероглифами. Английские титры сообщали, что это название корабля, «Фубуки», что в переводе на английский означает «Метель»…

Стивен тряхнул головой. Нет, как хотите, а не зря он поделился с Шарлем своими подозрениями, а потом и посигналил русскому грузовику. Дело тут явно нечисто, и он ещё не раз пожалеет, что связался и с Гарнье, и с косоглазыми япошками, и с этими «звёздными обручами», будь они трижды неладны…

IV

Из записок

Алексея Монахова.

«…Короче, мы в попали. Не в том смысле, как попал я, любимый — ’Заря» висит, где и висела, в трёх с половиной тысячах километров от обруча-гиганта и в двух с половиной от «Фубуки», никаких обменов разумов с собой-детьми не зафиксировано, мы не переносились в будущее, чтобы обзавестись там бластерами, скорчерами, генераторами силовых полей и прочим хламом, способным одним махом решить все мыслимые и немыслимые проблемы. Мы просто влипли, вступили чистым ботинком в известную субстанцию, угодили в неприятную историю — попали, одним словом.

Пошли уже вторые сутки после нашей вылазки к «обручу» Связь с Землёй установить так и не удалось; радиообмен получается наладить с объектом, находящимся в паре сотен километров от планетолёта, а вот дальше — извините, никак. И это при том, что, если верить Леднёву, у японцев связь почти наверняка имеется, и именно благодаря проклятому колечку, наглухо забившему эфир. Валера уверяет, что аппаратура, установленная на «обруче», кроме основной функции — наводить эти самые резонансные колебания тахионного поля, — выполняет и другие, не менее важные. Рассуждение простое: если в «червоточине», соединяющей «обручи», имеются микропульсации (а они там имеются, астрофизики «Зари» установили это наверняка) то они наверняка синхронизированы с микропульсациями тахионного зеркала, теми самыми вспышками, бликами и прочими спецэффектами, которые мы имеем удовольствие наблюдать. А значит, уверяет Леднёв, ничего не стоит промодулировать эти микропульсации, использовав их, как несущую частоту. Он даже рассчитал, сколько энергии для этого может понадобиться — и величина выходит достаточно скромная, в пределах возможности аппаратуры Гарнье — судя по размерам контейнеров, там вполне может оказаться даже компактный ядерный реактор…

Итак, япошки в состоянии обмениваться сообщениями с Землёй — мгновенно, без задержек на прохождение сигналов, которые на подпространственные «червоточины» не распространяются. И, значит, астрофизик и его руководство, кем бы оно ни было, прямо сейчас беседуют, словно по междугороднему телефону, строят коварные планы, а в промежутках между фразами хихикают над нами, убогими…

Прав Валера, Гарнье, придумавший такой фокус — а кто ж ещё мог его придумать? — настоящий гений. Ничего ведь не мешает использовать эффект модуляции микропульсаций в «червоточине» и в обычных, изготовленных на Земле «батутах»? Принцип тот же, дело в технической реализации, за которую уже понятно, как браться — и тогда можно будет навсегда забыть о раздражающих паузах в радиопереговорах на сверхдальних расстояниях. И мы, конечно, сделаем это рано или поздно, принцип ясен — но только не сейчас. Наука в лице Леднёва, американца Коуэлла и Юльки пока бессильна. А значит — придётся нам висеть в Пространстве и гадать, что делать дальше: плюнуть на японцев и уйти к Земле, воспользовавшись тахионными торпедами, или отправиться к «обручу» на «буханке», пристыковав к ней оба имеющихся у нас «омара», разнести их манипуляторами аппаратуру Гарнье вдребезги и пополам — а там будь что будет! Как говорил один не самый последний земной полководец — главное ввязаться в серьёзную драку, а там посмотрим…’[3]

— Ох и устала я, ребята! Семь часов в лаборатории, безвылазно, на стуле, скрючившись в три погибели…

Юлька устроилась в ложементе, застегнув пристяжной ремень и сладко потянулась. Я невольно залюбовался — в форменных корабельных брючках, которые она старательно перешила ещё до отлёта, вид у неё был самый, что ни на есть соблазнительный, а долгие часы в кресле перед мигающими экранами, похоже, не повредили её фигурке. А вот лицо у неё и правда, выдаёт утомление: уставшее — тёмные круги под глазами, набрякшие усталостью веки, белки в ниточках кровеносных сосудов…

— И как они без тебя, справляются? — осведомился Кащей. Он висел вниз головой над ложементом, в котором свернулась, поджав ноги, Оля Молодых.

— Я там пока не нужна. — Юлька снова потянулась. — Леднёв с Коуэллом запустили программу обработки данных на бортовой ЭВМ. Пока она не закончит, у меня есть час-полтора прийти в себя.

— Так и отсыпалась бы в каюте! — предложила Оля.

— Пробовала, не могу заснуть. Стоит закрыть глаза — вижу ленты регистраторов, экраны… нет, думаю, посижу уж лучше с вами, отвлекусь немного.

Ну, посиди. Кофе хочешь?

— Только не это! — Юлька изобразила испуг. — Мы в лаборатории только на нём и держались. Вот соку я бы глотнула… яблочного или апельсинового, сели найдётся!

— Сейчас принесу. — Оля расстегнула пряжку ремня, оттолкнулась от подлокотника и поплыла к выходу. Я проводил её взглядом.

В отличие от наших астрофизиков — Леднёва, Юльки и Коуэлла и примкнувшего к ним астронома Довжанского, заслуженно считающегося лучшим на «Заре» программистом бортовых ЭВМ — заняться мне было решительно нечем. «Омары» и «буханка» вылизаны, вычищены и подготовлены к новому вылету; скафандр проверен по третьему разу, и остаётся только торчать в «Сюрпризе», ожидая, когда завибрирует на запястье браслет, или раздастся по внутрикорабельной трансляции голос капитана, требующий немедленно — немедленно, вы слышите, Монахов? — явиться на ходовой мостик. Зачем? Я бы и сам хотел это знать. На недавнем совещании мы так и не смогли прийти к общему мнению — и теперь ждём, когда Леднёв и его банда вытащит из груды данных наблюдений ту единственную жемчужину, которая позволит принять верное решение.

— А Середа где? — осведомилась Юлька. Она опустила до упора спинку ложемента и вытянулась, заложив руки за голову, отчего тонкая маечка весьма эротично обтянула её бюст. А ведь обходится без лифчика, отметил я — типа здесь все свои…

— В рекреационном отсеке. — отозвался Юрка. — Кустики подстригает.

— И Оля доверяет ему такое ответственное занятие? — весело удивилась моя подруга.

Юрка пожал плечами, отчего стал медленно вращаться.

— Вроде, справляется. Оля говорила, он часто там работает, и всё время в одиночку. Нервы успокаивает, лучше любой медитации…

В люк постучали.

— Войдите. — отозвался Кащей. Я посмотрел с интересом — кого это к нам принесло? Завсегдатаи «Сюрприза обычно не стучатся, значит, кто-то из ’старшей» команды?

Створка отъехала, на пороге возник Леднёв.

— Привет, бездельники!

— Валер, ты? — Юлька вывернула шею, пытаясь разглядеть визитёра через подголовник ложемента. — Вы уже закончили?

— Сиди-сиди… — он сделал успокоительный жест и кивнул на освободившееся кресло. — Я тут устроюсь, можно?

— Это Олино место. — заявил из-под потолка негостеприимный Кащей. — Она на камбуз пошла, сейчас вернётся.

— А куда же мне тогда? — Леднёв в растерянности заозирался.

— Не слушай его, Валер… — посоветовал я. — Садись, конечно, она не будет против.

Он кивнул, подтянулся к ложементу, устроился, затянул пояс.

— Так что вы, закончили? — переспросила Юлька. — Следы усталости с её лица словно рукой сняло — вот что значит научный азарт!

— Какое там… — Леднёв сокрушённо помотал головой. — Не успели первый цикл расчётов прогнать — и на тебе, дисковый накопитель полетел! Сейчас с ним Власьев возится, нас выставил, чтобы не мешали советами. Говорит — час минимум, отдыхайте пока…

— Ну и правильно! — в проёме люка появилась Оля. В руках у неё был прозрачный пузырь наполовину наполненный чем-то ярко-жёлтым. — Держи, Юль!

И, словно мячик, отправила пузырь через всё помещение мостика. Юлька поймала, благодарно кивнула и сорвала с питьевой трубки пластиковый колпачок.

— Может, кофе, Валер?

Леднёв отрицательно мотнул головой.

— О чём беседовали? — он в свою очередь потянулся в ложементе, хрустнув суставами. — Я вам не помешал?

Мы переглянулись. Раньше подобная деликатность за великим астрофизиком не замечалась… может, и правда, устал?

— Да мы особо ни о чём… — ответил я. — Но раз уж ты здесь… Валер, можно вопрос?

— Угу… — отозвался он. — Оль, если не трудно, бутерброд прихвати там, с утра не жрамши…

— … не пимши и не срамши! — гнусно хихикнул из-под потолка Кащей. — Смотри, Лёх, что эта наука с людями делает!

Леднёв недовольно покосился на комментатора, но отвечать не стал. Оля тоже проигнорировала хулиганскую реплику — мило улыбнулась, осведомилась, какой именно сэндвич нести — с тунцом или с ветчиной, — и, получив ответ, удалилась.

— Так вопрос… — я дождался, когда люк за ней закроется и продолжил. — Вот мы всё время говорим об «обруче», верно? Но при этом совершенно забыли о планете. Может, расскажешь поподробнее, у тебя, вроде, целая гипотеза на этот счёт?

— Ты имеешь в виду Фаэтон? — осведомился из-под потолка Юрка. Я поморщился — ну куда лезет, не у него ведь спрошено…

— А ты что, видишь тут ещё какую-нибудь планету?

— Я и Фаэтона-то не вижу. — резонно ответил возмутитель спокойствия. — Астероиды есть, крошево каменное. А вот чтобы планета… я вот перед отлётом, на «Гагарине» пролистал свежую «Науку и жизнь», так там пишут: установлено точно, что никакого Фаэтона не было вовсе! Обломков, видишь ли, во всём Поясе маловато, не набирается на планету. Так что, извиняй, Валер, накрылась твоя гипотеза медным тазом.

Он нарочно подзуживает Валеру, сообразил я и тут же перестал сердиться. Если наш астрофизик заведётся, то его потом и расспрашивать не нужно, сам всё выложит. А он заведётся теперь, когда ему ткнули в нос дилетантской статейкой из научно-популярного журнальчика — это ему-то, восходящему светилу астрофизики, автору широко известной (хотя, конечно, и в узких кругах) революционной гипотезы о происхождении Пояса Астероидов!

Леднёв и не стерпел. Минут пять мы уворачивались от банановой кожуры и помёта, которые он обрушил на несчастного Кащея и тех, кто посмел хоть заикнуться в его защиту. Потом громы и молнии несколько приутихли, и обвинитель переключился на более конструктивный стиль изложения.

Если вкратце, то Валера изначально предположил, что гигантский обруч был построен в непосредственной близости от Фаэтона, тогда ещё целёхонького. Кто были его создатели — обитатели планеты или пришельцы из далёкой-далёкой галактики, — и зачем они выбрали такое место для него, можно только гадать. А вот что известно наверняка — что в один далеко не прекрасный для фаэтов день «обруч», что называется, пошёл вразнос. Было ли это умышленное действие, ошибка в некоем эксперименте, или проявление законов Мироздания, неподвластных строителям «обруча» — на это тему можно фантазировать до бесконечности. Важно то, что энергетический выброс из колоссального тахионного зеркала продырявил Фаэтон чуть ли не до планетарного ядра — и это закономерно вызвало к жизни грандиозные в своей разрушительности процессы. Ядро, в обычном своём состоянии стиснутое раскалённое до многих тысяч градусов, избавившись одномоментно от этого гнёта, попросту взорвалось, расколов планету на части — как пороховой заряд мортирной бомбы раскалывает её на куски чугуна с острыми, как бритва края. Цивилизация Фаэтона погибла мгновенно — никакие пирамиды Хеопса или Баальбекские террасы не могли пережить такой катаклизм. Разве что, на некоторых каменных обломках, мечтательно добавил Леднёв, могли уцелеть какие-то следы, развалины, вроде тех, которые описал Алексей Толстой в своей Аэлите — там инженер Лось и его спутник увидели руины каменных башен на одном из астероидов, к которым их занесло на обратном пути с Марса… А если серьёзно — искать такие следы можно вечность и ещё пару миллионов лет в придачу, тем более, что самые крупные обломки раскалывались под действием гравитации сравнительно недалёкого Юпитера, крошились, постепенно образуя облако обломков поменьше, и в итоге расползлись в кольцевое образование, ныне известное, как Пояс Астероидов.

Однако, «червоточина», связывающая «обруч»-планетоубийцу с другим, расположенным далеко за пределами Солнечной системы, продолжала исправно функционировать, подпитываемая в полном согласии с теорией Гарнье энергией из подпространства. За миллионы лет она словно гигантским пылесосом, высосала почти весь объём образовавшегося скопления; уцелели только те обломки, которые отлетели достаточно далеко от места катастрофы…

Леднёв посмотрел на притихшего Кащея — тот, как и все остальные, находившиеся в «Сюрпризе», представлял нарисованную картину планетарного апокалипсиса.

— И это ответ автору твоей, Юр, статейки. Он ведь, строго говоря, прав: уцелевший объём астероидного вещества маловат для планеты. Только вот вывод неверен, поскольку недостающие обломки были поглощены «обручем» и переместились неизвестно куда. Кстати, я не исключаю, что мы однажды выясним, куда именно — результаты исследований дают основание полагать, что в самих «обручах» сохраняются своего рода следы наведённых тахионных полей, по которым можно определить параметры создававшихся «червоточин». Кроме того, я надеюсь, что записи об этой катастрофе могут найтись за той дверкой на Энцеладе.

Некоторое время все молчали.

— Валер, но ведь из-за чего-то обруч отключился? — спросила Юлька. — Если бы процесс поглощения астероидов продолжался до последнего времени, то наблюдатели, уж наверное, что– нибудь, да заметили?

— Несомненно. — кивнул Леднёв. — Почему «обруч» перестал работать, что с ним произошло — пока неясно. То ли межзвёздный хищник проглотил больше, чем смог переварить, и не выдержал нагрузки, то ли нечто воздействовало на «обруч» на другом конце «червоточины», но однажды процесс поглощения остатков планетной массы прервался. Полагаю, мы даже можем прикинуть примерно, когда это случилось, взяв за основу расчётов примерную массу Фаэтона и объём уцелевшего астероидного вещества. В любом случае, речь идёт о миллионах и миллионах лет, в течение которых гигантское кольцо дрейфует в Поясе, притворяясь для земных наблюдателей безобидным астероидом. Обнаружить его можно было лишь случайно — или, зная заранее, где искать.

— Как ты знал. — тихо сказал Юрка-Кащей.

— Как мы знали. — поправил Леднёв.

— И что же с этой штукой делать дальше?

Астрофизик пожал плечами.

— Для начала — убрать оттуда железяки Гарнье. Не хочу пугать вас раньше времени, но мне очень не нравится, что второй «обруч», тот, что на другом конце «червоточины», находится на Земле. Мне было бы куда спокойнее, если бы Гарнье установил связь с одним из тех, что висят в Пространстве — на лунной орбите или в засолнечной точке Лагранжа. Но это, увы, невозможно. Цель француза — наладить получение энергии из «червоточины», а для этого один из создающих её «обручей» должен располагаться непосредственно на Земле — иначе, как доставлять полученную энергию потребителям?

— А для чего тогда Гарнье пытался получить доступ к «засолнечному обручу»? — спросил я. — Японцы с англичанами даже скандал в ООН устроили, требовали для себя права исследования…

— Вот именно для того, чтобы установить «червоточину» между ним и тем, что они приволокли из Антарктиды. А когда дело не выгорело, провернули трюк с этим «обручем» — а мы, как последние ослы, сами подсказали, как до него добраться!

— Хорошо, что антарктический «обруч» гораздо меньше этого, — Юлька ткнула пальцем в занимающий половину стены иллюминатор, в котором на фоне россыпи звёзд сияла ослепительная точка — «звёздный обруч», видимый с дистанции в три с половиной тысячи километров. Даже если произойдёт что– то вроде того, что случилось с Фаэтоном, особых разрушений не причинит.

Леднёв покачал головой.

— Оптимистка ты, Юль… хотя, несомненно, размер в данном случае важен. Одно утешение: остров Сикоку, на котором установлен «обруч», отгорожен от материка грядой японских островов. Так что, если в самом деле что-то приключится — именно японцы огребут основные неприятности. Хотя, я бы предпочёл обойтись без подобных экспери…

— Погоди! — Юркин вскрик заглушил окончание реплики. — Как ты говоришь, называется остров, Сикоку?

— Ну да. — Леднёв посмотрел на него с недоумением. — А в чём, собственно, дело?

— Мира сейчас на гастролях в Японии! — В голосе Кащея звучало отчаяние. — И последний концерт они дают на этом острове! У меня в каюте буклет с программой гастролей — там указано, когда и где состоятся выступления. Но я и без того помню — город Мацуяма, префектура Эхиме на острове Сикоку, в конце этой недели!

В повисшей тишине было отчётливо слышно, как охнула Юлька.

V

В течение всей поездки Мира отрывалась от окошка едва ли на несколько минут. Шоссе петляло по ущельям, перебиралось через невысокие перевалы, спускалось по извилистым серпантинам, чтобы сразу начать карабкаться на очередной склон. Красота японской природы завораживала — с утёсов то тут, то там свергались хрустально-прозрачные водопадики, одетые белоснежной пеной, поросшие кленами склоны радовали глаз сочетаниями зелёной, жёлтой, терракотовой и красной листвы. Порой в просветах между деревьями мелькали крошечные часовенки, чьи черепичные крыши щеголяли загнутыми вверх краями. Внизу, в ущельях, зеркально сверкали ручейки и озёра — крошечные, как и всё остальное в этой почти игрушечной стране. А вот возвышающийся невдалеке пик Исидзути никак не походил на игрушку — самая высокая вершина острова, тысяча девятьсот восемьдесят два метра над уровнем моря, одна из семи «священных» гор Страны Восходящего Солнца…

Динамик под потолком салона, из которого лилась местная музыка, умолк. Мира оторвалась от созерцания природных красот. В последнее время она заинтересовалась японской музыкой, её необычным строем, основанным, в отличие от европейского, не на математическом отсчёте, а на интервалах человеческого дыхания; здешними музыкальными инструментами, вроде японской флейты, «кото», своеобразного щипкового инструмента, похожего на длинную цинтру, традиционных японских барабанов и бронзовых поющих чаш «рин» — их звуки, непривычные для слуха, привычного к европейской классике, дивно гармонировали с пейзажами за окном.

Динамик ожил вновь:

— Программа прерывается для экстренного сообщения! — диктор-японец говорил на безупречном английском, причём в голосе его безошибочно улавливались нотки торжества. Руководство англо-японского космического Содружества только что сделало заявление. Полный текст будет опубликован позже; в заявлении содержится категорический протест против того, что США, Советский Союз и Франция фактически монополизировали освоения как ближнего, так уже и дальнего космоса. Развивая в течение многих лет совместную программу, известную как Проект «Великое Кольцо», эти страны крайне неохотно делятся с остальным человечеством так называемыми «батутными» технологиями — да и то, лишь благодаря давлению, которое Япония, Великобритания, Австралия, Израиль, Южно– Африканская Республика и некоторые другие страны оказывают на площадках ООН и прочих международных организаций. Увы, эти нельзя сказать о такой первостепенно важной теме, как «звёздные обручи»; наоборот, упомянутые державы делают всё, чтобы не допускать к ним кого-то ещё. А ведь эти творения инопланетного разума принадлежат всему человечеству, и любые знания о них должны быть общедоступны, так, чтобы воспользоваться ими мог любой учёный в любой стране мира…

К счастью, продолжал диктор, монополия, которую США, СССР и Франция столь безапелляционно присвоили, пользуясь временным преимуществом в «батутных» технологиях, всё явственнее трещит по швам. Недавно сообщалось, что британские, японские и австралийские учёные, работая в согласии друг с другом, извлекли из толщи антарктического ледяного панциря ещё один «звёздный обруч». Для доставки его в Японию пришлось разработать уникальное, не имеющее аналогов в мире оборудование — но теперь «обруч» находится в специально построенном на острове Сикоку исследовательском комплексе «Стар Миррор» и уже работает — пока, правда, только в тестовом режиме. Но не пройдёт и часа, как научный руководитель комплекса досточтимый господин Лео Эсаки, профессор, доктор философии Токийского университета и Нобелевский лауреат по физике, отдаст команду, переводящую установку в режим полной нагрузки. Таким образом, будет сделан первый шаг к овладению наследием загадочной, но, несомненно, могучей цивилизации — наследия составляющего, как мы уже упоминали, неделимую собственность всех обитателей нашей планеты, а отнюдь не только трёх чересчур много возомнивших о себе держав! И когда комплекс «Стар Миррор» на острове Сикоку заработает в полную силу — мы, народы Японии, Великобритании и других стран, входящих в космическое Содружество, заставим, наконец, считаться с собой!

Динамик умолк. Пассажиры заговорили, запереглядывались, но тут с кресла в голове салона поднялся японец. Мира узнала его — он приветствовал «экскурсантов» во время посадки в автобус, улыбался, кланялся, раздавал красочные буклеты… Сейчас он мало походил на самого себя — приветливая улыбка пропала без следа, на лбу появилась полоса ткани, густо исписанная иероглифами, глаза приобрели какой– то лихорадочный не вполне здоровый блеск. Лёгкая куртка распахнута, впереди, за пояс был заткнут большой чёрный, пистолет с коротышкой-стволом и магазином, высовывающимся из рукоятки. Рядом с японцем стоял парень европейской внешности, изрядно растерянный — кажется, из Дании или Норвегии, припомнила Мира, Влада ещё представляла его, как одного из руководителей недавно закончившейся конференции…

— Вы все это слышали это! — японец ткнул пальцем в динамик. В отличие от диктора он говорил по-английски с очень сильным акцентом, не выговаривая букву «Л», а заменяя её, подобно многим своим соотечественникам, на «Р». Шум в салоне немедленно стих, пассажиры, замерев, слушали нового оратора. — Руководство нашей организации поздравляет вас всех с наступлением этого судьбоносного дня! Мы, наконец, дождались! — О чём это он? — зашептала из соседнего кресла Соня. — И пистолет этот… Мир, мне страшно! Что вообще происходит, а?

Японец продолжал свою речь — теперь он почти кричал, заводя себя, мешал английские слова с японскими, отчего Мира вообще перестала что-либо понимать. Своё оружие он вырвал из-за пояса и воинственно им размахивал. ’Как бы не пальнул сдуру, испугалась Мира. Ей было не по себе — от какого-то неясного, но, несомненно, скверного предчувствия.

Японец, наконец, выдохся и замолк, слово взял скандинав. Он уже справился с растерянностью и говорил вполне уверенно, сопровождая свои слова взмахами правой руки. Под полой его ветровки, украшенной изображениями серокожего, с огромными глазами инопланетянина, грустно улыбающегося на фоне «звёздного обруча», Мира к своему ужасу разглядела рукоятку пистолета — поменьше и более привычного облика, нежели у японца. Из нагрудного кармана рубашки выглядывала антенна крошечной рации — похожие, припомнила Мира, в американских фильмах называют «уоки-токи». Точно такая же рация имелась и у японца.

— Наш дорогой друг Хаясида-сан говорит, что теперь мы можем сообщить всем вам об нашей истинной цели! — заявил он. — Как вы только что слышали, — и он вслед за японцем указал на умолкший динамик, — плутократы, капиталисты и предатели– ревизионисты составили заговор, собираясь отнять у человечества возможность связаться в братьями по разуму!

«И здесь леваки…» — поморщилась Мира. Она не особо интересовалась политикой, но слышала, конечно, о политических экстремистах, активно сотрудничающих в последнее время с правозащитными, экологическими и прочими общественными организациями — и даже с одержимцами-«уфологами», вроде Влады и её приятелей. Только вот — зачем им оружие? Совсем, что ли, с ума посходили со своими завиральными идеями?

— … они хотят использовать «звёздные обручи», эти творения Высшего Разума чтобы нести человечеству порабощение — и ради этого готовы ввергнуть планету в такие несчастья, рядом с которыми войны, эпидемии, природные катастрофы прошлых эпох покажутся сущими пустяками!

Скандинав перевёл дух и потрогал зачем-то рукоять пистолета. Слушатели, и без того встревоженные, испуганно загудели, в первых рядах заплакала девушка. Японец тут же подскочил к ней, взмахнул перед лицом стволом своего огнестрельного уродца и злобно, срывающимся голосом, завизжал.

— … Но, к счастью, — продолжил скандинав, когда суета улеглась, — мы заранее узнали о планируемом запуске комплекса, и предприняли необходимые шаги! На «Стар Миррор» сейчас наши единомышленники. Они откроят ворота, впустят нас на территорию комплекса, и тогда мы — я, вы, наши единомышленники из других автобусов, — сможем захватить «обруч» и воспользоваться им для того, чтобы установить связь с нашими старшими братьями по разуму! И когда это произойдёт, люди Земли поймут, за кем истина, и с негодованием отвернутся от тех, кто десятилетиями скрывает её от всего человечества!

— Олаф, а как же охрана? Ставлю крышку от «Кока-колы» против бумажки в сотню баксов, в этом грёбаном «Стар Мирроре» полно крепких парней со стволами. И как ты с ними собираешься договариваться?

Говорил парень с переднего ряда кресел, судя по узнаваемому акценту английского — американец, из Техаса. Пассажиры одобрительно загудели: верно, как же на таком важном объекте — и без вооружённой охраны?

Хаясида злобно ощерился и что-то прошипел — у Миры сердце оборвалось, когда рука японца скользнула к рукоятке пистолета за поясом. Олаф поднял ладони в успокаивающем жесте.

— Всё продумано, друзья! К комплексу ведёт единственная дорога, вот эта самая, и она наверняка уже перекрыта, как и горные тропы, по которым можно добраться туда пешком. Но мы с вами находимся внутри кольца оцепления, и никто не сможет нам помешать. Что до охраны — на территории комплекса всего несколько человек, вооружённых пистолетами. У нас в автобусах спрятано достаточно автоматического оружия, и если охрана попытается нас остановить — одна-две очереди поверх голов мигом приведут их в чувство!

— Ну, захватите вы «обруч», а дальше-то что? — девушка, сидящая через проход от Миры, выбралась в проход и встала перед скандинавом. — Надо ещё знать, как с ним обращаться. Вот вы — знаете?

Её палец уставился на Хаясиду. Тот ответил ещё одним злобным оскалом.

— Среди сотрудников комплекса есть наши единомышленники. — поспешил успокоить выскочку Олаф. — Но, если понадобится, мы и остальных заставим помогать. Под дулами автоматов эти прихвостни капиталистов и продажных политиков не станут упрямиться и быстренько сделают всё, что им прикажут!

— Это авантюра! — снова женский голос, на этот раз за спиной. Влада? Скрипачка обернулась.

— Это какая-то идиотская авантюра! — решительно повторила девушка. — Ну, хорошо, предположим, захватите вы комплекс, даже сумеете привести в действие «обруч» — а дальше-то что? Власти наверняка пришлют вертолёты, полицейский спецназ, десантников… да нас попросту перебьют, всех до единого!

В салоне зашумели сильнее. Мира разобрала фразу, брошенную американцем: «парни, а эта русская дело говорит…»

— Вы что, готовы разбежаться, словно трусливые зайцы? — гневно взревел Олаф, перекрывая возмущённых, недоумевающих, испуганных голосов. — Великая цель требует великого риска и великих жертв! И потом, они не посмеют! Первое, что мы сделаем — это заминируем обруч, и если власти решатся на штурм — взорвём всё. Вот увидите: не будет ни вертолётов, ни десанта. Они начнут переговоры, и пока они будут тянуться — мы сделаем всё, что нужно! А теперь решайте: вы с нами, или против нас?

Повисла короткая пауза. Потом кто-то впереди вскинул руку и крикнул «да». Мгновение спустя салон автобуса уже содрогался от дружных воплей: «Да!» Мы с вами!’ Покажем этим продажным тварям! Мира покрылась холодным потом — она совершенно не представляла, что делать. Соня в соседнем кресле обмерла, свернувшись калачиком, словно отгораживалась от творящегося вокруг кошмара.

Кто-то сзади дёрнул Миру за плечо. Девушка обернулась — снова Влада.

— Чего сидите? — прошипела она. — Кричите вместе со всеми! Видите, как этот косоглазый скалится? Заметит, что вы отмалчиваетесь — пристрелит, и имени не спросит! Японцы они такие, безжалостные…

И, повернувшись к ЭВРовцам, сидящим в конце салона, взмахнула руками — в точности, как массовик-затейник на детском утреннике — и звонко, весело крикнула:

— А ну, ребята, все вместе: «Мы с ва-ми! Мы с ва-ми!»

К удивлению Миры её поддержали — хор русских голосов влился в какофонию воплей, и даже перепуганная насмерть Соня пришла в себя и присоединилась к соотечественникам. Автобус ходил ходуном, стёкла салона дребезжали, и Мира всерьёз забеспокоилась, как бы они не повылетали от такого звукового напора.

— Замечательно, братья, замечательно! — Олаф уже орал во всю глотку, выставив перед собой ладони. — Мы ни секунды не сомневались в вашей единодушной поддержке! А теперь — организованно выходим из автобуса и получаем оружие. Тех, кто проходил военную подготовку или просто умеет стрелять — прошу поднять руки!

Несколько минут все молчали. Давешний техасец первым вскинул ладонь и несколько раз сжал её над головой в кулак. Вслед за ним руки потянули ещё человек пять-шесть; к ним присоединилась Влада и ещё двое ЭВРовцев. Остальные предпочли помалкивать — хотя, все они, как и любые советские школьники, проходили курс начальной военной подготовки.

— Влада, ты что, с ума сошла? Прошипела Мира. — хочешь взять у них автомат? Может, вы ещё и стрелять будете?

— Если надо — будем. — ответила девушка, тоже свистящим шёпотом. — Главное оружие в руки получить, а уж на кого его направить — это, как говорят в Одессе, будем посмотреть…

— Нет, ты точно ненормальная… — так же шёпотом отозвалась Мира — неожиданно подумала, что и она может присоединиться к ним ЭВРовцам. А что? Начальную военную подготовку она, как и всякий советский школьник, проходила, да и позже, уже после школы не раз ездила с Юриком и Лёшкой Монаховым на стрельбище — палила по ростовым мишеням из малокалиберных винтовок и длинноствольных целевых пистолетов системы Марголина. Нет, права Влада, надо брать оружие, пока предлагают!

Уродливый пистолет Хаясиды оказался никаким не пистолетом, а знаменитым израильским «Узи», пистолетом– пулемётом, произведённым по лицензии в Гонконге — об этом сообщил скандинав Олаф, раздававший «добровольцам» оружие. Кроме израильских коротышек в багажном отсеке автобуса оказалось несколько китайских «Калашниковых», и Мира вслед за ЭВРовцами завладела одним из них. Достался «калаш» и Владе — техасец (его, как выяснилось, звали Грегом) попробовал отобрать у неё автомат, заявив, что такое грозное оружие, как штурмовая винтовка не годится для женских рук. В ответ Влада улыбнулась и предложила самоуверенному американцу продемонстрировать свою годность, произведя разборку-сборку оружия. Деться Грегу было некуда: вокруг уже собирались зрители, зазвучали смешки и ехидные комментарии — и пришлось, чтобы не ударить в грязь лицом, соглашаться на коварное предложение русской красотки. Поначалу техасцу сопутствовал успех — он ловко отсоединил магазин (забыв, как отметила Мира, передёрнуть затвор и произвести контрольный спуск), снял крышку ствольной коробки и извлек возвратный механизм и затворную раму вместе со штоком газового поршня. А вот дальше у Грега не задалось: сперва он уронил в пыль возвратную пружину и долго обдувал её, смешно надувая щёки; потом прищемил палец, извлекая из приклада пенал с принадлежностями, а после этого ещё минут пять маялся, пытаясь собрать нехитрый механизм воедино, сопровождая эти усилия многочисленными «факинг шит!». Влада наблюдала за его мытарствами с презрительной усмешкой, а после очередной неудачной попытки загнать затворную раму на место, отобрала автомат и в несколько движений закончила сборку. А когда окружающие зааплодировали — снисходительно объяснила, что в СССР с неполной сборкой-разборкой АКМ справится любой школьник, уложившись в армейский сорокасекундный норматив.

Раздача оружия и боеприпасов, а так же наскоро проведённый Олафом «курс молодого бойца» занял около часа. Японец Хаясида всё это время расхаживал вдоль шеренги автобусов, поигрывая своим «узи» и нервно озираясь по сторонам. Несколько раз рация в кармане его рубашки принималась шипеть, и тогда японец выдёргивал её, и говорил что-то неразборчивое.

Наконец, автоматы (всего Мира насчитала шесть «калашей», девятнадцать «узи» и ещё пять каких-то незнакомых, с длинными, тонкими стволами и рукояткой поверх затворной коробки) были розданы и поставлены на предохранители, запасные магазины набиты патронами и распиханы по карманам и сумкам — и до зубов вооружённые пассажиры расселись по своим местам в салонах. Хаясида в последний раз пробежался вдоль автобусов, проверяя, не остался ли кто, не сбежал ли; двери с мягким шипением закрылись, и колонна резво вверх по серпантину, туда, где в пяти километрах за перевалом, располагалась цель их «экскурсии», исследовательский комплекс «Стар Миррор».

VI

— Мы с коллегами закончили предварительный анализ данных, полученных при наблюдении «сверхобруча», — Леднёв перебрал лежащие на столе листки, встал и прошёлся туда-сюда слушателями. Те, кто устроился в первом ряду, торопливо подбирали ноги, но Валера, погружённый в свои размышления, казалось, ничего не замечал. — Могу сказать только, что «батута» у нас, считайте, нет. Во всяком случае, пока Гарнье не вырубит эту свою шарманку, пользоваться им нельзя.

Сказано было сильно. Слушатели заозирались, в задних раздались шепотки. Волынов — он, как обычно, сидел за председательским столом, — постучал карандашом, призывая к порядку.

— Полной уверенности у меня пока нет, уверенности, слишком мало информации. — продолжил астрофизик. — Могу лишь предположить следующее: Гарнье, используя свои последние разработки, те, что он сделал уже для японцев и англичан, установил между двумя «обручами» — этим, и другим, который они нашли в Антарктиде — своего рода «псевдочервоточину» Перемещать через неё материальные объекты невозможно, получать энергию, как он собирался делать — тоже. Наоборот, приходится её подпитывать извне, поскольку такое нестабильное образование с одной стороны не может черпать энергию из подпространства, а с другой — нуждается в подпитке, чтобы не схлопнуться.

— Так зачем тогда она нужна? — осведомился астроном Довжанский.

— Пока «псевдочервоточина» действует, невозможно установить поблизости от неё другую. — ответил Леднёв. — Не получится так же заблокировать «обруч» с помощью устройств, аналогичных тем, которые Гарнье установил на других «обручах». То есть он сам, может, и знает, как это сделать — но мы, повторюсь, изрядно в этом плане него отстаём.

Кают-компанию затопила тишина. Сказанное не обещало экипажу «Зари» ничего хорошего — и, похоже, не только им.

— И что же дальше?

Вопрос задал Гена Власьев, инженер-электронщик и второй астронавигатор «Зари».

— Понятия не имею. — астрофизик пожал плечами. — Но рискну предположить, что Гарнье и дальше собирается поддерживать «псевдочервоточину» — чтобы иметь возможность, когда придёт время, перейти к следующему этапу. Только не спрашивайте, к какому именно, понятия не имею. Имеются, правда, кое-какие догадки, но прежде, чем делиться ими, нужно кое-что уточнить.

Слушатели недовольно загудели — мол, вы там уточнять будете, а мы торчи тут без связи! Леднёв глас народа проигнорировал — отвернулся с независимым видом, словно речь шла о ком-то другом.

— Вот вы, Валерий Петрович, сказали, что поблизости «псевдочервоточины» невозможно установить другую, рабочую. — снова заговорил Довжанский. — Я бы попросил уточнить: поблизости — это сколько в километрах?

— Минимум триста-триста пятьдесят тысяч — пояснил астрофизик. — Это что касается нашего батута. Тот, что находится на другом конце, в Японии, значительно меньше. Связь между размерами «обручей» и этим расстоянием непрямая, но она, несомненно, есть — правда, пока мы не смогли однозначно её просчитать, нужны ещё наблюдения. Так что, точно не скажу, но за три-четыре тысячи километров, пожалуй, поручусь.

Довжанский охнул и выругался. Остальные повернулись к нему — на лицах было написано удивление: что же такого сказал астрофизик, чтобы тактичнейший Борис Витальевич позволил себе матерится в присутствии капитана?

Волынов словно не заметил столь вопиющего нарушения субординации — он-то сразу понял, что имел в виду Леднёв.

— То есть, Валерий Петрович, это означает…

— … что по меньшей мере часть «батутов», расположенных на поверхности Земли, нормально функционировать не смогут, или будут действовать с перебоями. — закончил за капитана астрофизик. — Орбитальные «батутные» комплексы, включая и лунные, тоже могут работать нестабильно. Виной тому, как я уже говорил, наведённая стараниями Гарнье «псевдочервоточина» — и нам очень сильно повезёт, если на Земле обнаружат это прежде, чем в схлопнувшемся под её воздействием тахионном зеркале погибнет лихтер с пассажирами! А это обязательно произойдёт, если не прекратить использовать «батуты» — возможно, за исключением доставки жизненно важных грузов для орбитальных станций, но только самый минимум…

— Скажите, Валерий Петрович… — Волынов медлил с вопросом, вертя в пальцах карандаш. — Как вы полагаете, на Земле могут сделать что-то с японским обручем?

Леднёв пожал плечами.

— В теории — да. На практике же для этого согласие японских властей, а они его, скорее всего, не дадут. А если будут выдвинуты претензии в ООН — неважно, на Совете безопасности, в комиссии по освоению Внеземелья, та хоть на Генассамблее — японцы легко от них открестятся. Вот если бы мы могли сообщить о том, что творится здесь…

Волынов, помедлив, кивнул.

— И сколько, по-вашему, Земля будет терпеть такое положение дел? Это ведь удар по всему Внеземелью, не больше и не меньше! К тому же, японцы с англичанами и сами остались без «батутов» и вынуждены будут затормозить свои орбитальные проекты!

Леднёв хмыкнул.

— А вот тут я бы не был столь категоричен. Есть все основания полагать, что Гарнье знает, как обойти эти ограничения, или хотя бы смягчить их последствия. Например — он может выбирать моменты запуска «батутов» таким образом, чтобы влияние «псевдочервоточины» сказывалось на них минимально.

— В то же время, все остальные будут от орбиты отрезаны. — подытожил капитан. — Возможно ли, что это было сделано сознательно, с расчётом именно на такие последствия?

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи… — пробурчал Довжанский. — Как по мне, то никакого расчёта тут нет. Англичанка, конечно, гадит, да и японцы тоже — но они не настолько сумасшедшие, чтобы идти на прямой конфликт сразу с СССР, США и Францией. Ну, напакостят, ну создадут временные сложности… а дальше то что, воевать?

— Соглашусь с Борисом Витальевичем. — заговорил Леднёв. — Я полагаю, это самодеятельность Гарнье, а его руководство даже и не подозревало о последствиях эксперимента. Он наобещал бездонный источник дармовой энергии, они и повелись… Но вот что можно сказать наверняка — исправить положение они не торопятся. А ведь легко могли бы это сделать: достаточно всего лишь отключить японский «обруч»!

— Есть вероятность, что Гарнье не сообщил им, как это сделать?

Астрофизик замялся.

— Вообще-то, от него можно ожидать чего угодно. Но в данном случае — нет, вряд ли. Видите ли, способ отключить «обруч» от червоточины достаточно прост и хорошо известен любому специалисту в области тахионной физики. Надо всего лишь произвести в плоскости тахионного зеркала достаточно мощный электромагнитный импульс, и червоточина попросту схлопнется. Возможно, есть и другие способы, но о них может знать только Гарнье.

Юлька вскинула руку.

— Валер, а какова должна быть мощность импульса? Может, и мы можем проделать что-то подобное с нашим «обручем»?

— Вряд ли. — Леднёв покачал головой. — Мощность напрямую зависит от параметров горловины «псевдочервоточины» — а значит, от физических размеров «обруча». В нашем случае речь идёт как минимум, о гигаваттах, а вот для японского обруча импульс может быть на несколько порядков слабее. Вопрос в том, захотят ли они это сделать?

Слушатели снова зашумели — вопрос, наконец, перешёл в плоскость практической реализации. Волынов подождал с минуту, и снова постучал карандашом по столу.

— Что ж, подведём итоги, товарищи. Они, приходится признать, неутешительны…

Он обвёл враз притихших слушателей взглядом.

— Итак, предупредить Землю мы не можем, как и дожидаться, когда они, наконец, сумеют вразумить японцев. Единственным способом как-то повлиять на ситуацию — это убедить Гарнье убрать аппаратуру с обруча… или же сделать это самим.

— Простите, сэр, но каким образом? — спросил американец Коуэлл. От волнения его акцент стал гораздо заметнее. Волынов собрался ответить, но его прервал вскочивший со своего стула Кащей. Юркина физиономия была самой, что ни на есть, воинственной.

— А «омары» на что? Зацепим это дерьмо манипуляторами и сорвём с «обруча»! Или «буханкой» проутюжим — её корпус уж точно прочнее контейнеров с приборами, расплющим в тонкий блин! Только скажите, товарищ капитан, и мы с Лёшкой…

Я продемонстрировал ему оттопыренный вверх большой палец. Молодчина Кащей, всё правильно излагает…

— Я бы попросил вас, Юрий, быть посдержаннее в выражениях… — сказал Волынов. Особого недовольства я в его голосе не заметил. — Но по сути сказанного я целиком с вами согласен, пора действовать решительнее. Как вы полагаете…

— А о японцах забыли? — проворчал Довжанский. — Сомневаюсь, что они вот так, запросто позволят нам распоряжаться их аппаратурой…

Волынов глянул на астронома — в серых глазах капитана плясали озорные чёртики.

— А что, кто-то собирается их спрашивать?

Всё получилось так, как и обещал скандинав Олаф. У ворот даже стрелять не пришлось: «единомышленники», несколько молодых учёных и техников, заранее разоружили охрану и встретили автобусы энергичными криками — у каждого, как Хаясиды, на головах красовались исписанные иероглифами повязки. В первый раз выстрелы прозвучали у входа в административное здание комплекса — пожилой охранник не хотел впускать незваных гостей, и даже схватился за пистолет, но после первой же очереди по фасаду (грохот, испуганные крики внутри здания, звон осыпающихся с застеклённого фасада осколков) послушно задрал руки.

С захватом аппаратного корпуса сложностей тоже не возникло. Олаф вместе с Хаясидой быстренько выставили у входа охрану — все, как один, из числа японский активистов (тоже с повязками на лбах и теми самыми незнакомыми автоматами). В аппаратной, говорил скандинав, в этот самый момент, творится история, наши братья из числа сотрудников комплекса настраивают захваченную аппаратуру. К сожалению… — тут Олаф откашлялся, — к сожалению, профессор Эсаки не проявил благоразумия и отказался сотрудничать. Но у нас найдётся, кем его заменить, надо только немного подождать. А пока — надо собраться и организовать охрану комплекса. Враги наверняка попытаются нам помешать, а потому — бдительность, братья, бдительность и вера в наше дело, которое обязательно восторжествует…

На этом штурм комплекса и закончился. Попыток сопротивления больше не было; несколько группок сотрудников, отказавшихся подчиниться захватчикам, согнали в административный корпус, приставив охрану из японцев– активистов с автоматами — на лицах некоторых Мира заметила свежие кровоподтёки и ссадины, других вели, поддерживая под руки. Новоприбывших, тех, кто получил автоматы, собрали на площади перед аппаратной и разделили по пять-десять человек, подбирая в группы говорящих на одном языке. Для каждой назначили старшего — избранные получили налобные повязки, ярко-красные, без всяких иероглифов. Вооружённые ЭВРовцы числом шестеро (в точности по числу «калашей», отметила скрипачка) сбились в отдельную кучку; к ним присоединились те, кому оружия не досталось, в том числе и Соня. Виолончелистка была до смерти перепугана и всё время плакала; Мира уселась рядом с ней на траву, обняла за плечи и принялась нашёптывать на ухо что-то утешительное.

Повязкой завладела Влада и вместо головы повязала её на рукав — несмотря на протесты Хаябусы, достаточно, впрочем, вялые. А они тут неплохо подготовились, решила Мира, увидев, как помощники скандинава подходят к вооружённым группам и уводят их, чтобы расставит на посты по территории захваченного комплекса. — Вон, какая организация, словно в армии…

Те, кому оружия не хватило, устроились на большом газоне возле выставленных в ряд автобусов — уселись на травку, загомонили, запели что-то ритмичное под кассетный магнитофон. Среди сидящих уже сновали молодые люди и девушки с большими сумками — раздавали пластиковые бутылочки с водой, запечатанные в целлофановую плёнку обеды, вроде тех, какие раздают в авиалайнерах, и большие сигареты-самокрутки, от которых над площадью пополз характерный запашок палёных верёвок со сладковатым оттенком. Травка, догадалась Мира, анаша — они и это предусмотрели! Нет, это что угодно, только не самодеятельность — вон, какая серьёзная подготовка, да и боевое оружие добыть наверняка не так-то просто. Понять бы ещё, кто за всем этим стоит…

VII

— Это вы, что ли, из России? — раздалось за спиной. — Вам назначен пост возле «обруча». За мной, живее!

Мира обернулась. Это был один из помощников Олафа — невысокий полноватый парень, кажется итальянец. Внешность, во всяком случае, вполне соответствовала уроженцу Пиренейского полуострова — смуглый, чернявый, нос с горбинкой. Говорил он на плохом английском, для убедительности размахивая руками, в одной из которых был зажат «узи». Мира на всякий случай отодвинулась — кто его знает, этого макаронников, не пальнул бы от чрезмерного энтузиазма…

— Раз назначено — веди. — заговорила Влада. «Калаш» она повесила на плечо, стволом вниз, вместе с разгрузкой на шесть магазинов — «лифчиком», как назвал её один из парней, отслуживший срочную в ВДВ. Итальянец кивнул, выдал трескучую фразу на родном языке и бодро порысил в проход между корпусами. ЭВРовцы потянулись за ним. Влада же метнулась к сидящим на газоне и вскоре вернулась в сопровождении пятёрки безоружных парней и девушек — среди них была и Соня. При виде такого «подкрепления» пытался протестовать — «не велено, на посты только с оружием, остальные пусть тут ждут!..» — но Влада и не думала обращать на него внимание. «Надо всем нам держаться вместе. — объяснила она спутникам. — А то, если что-нибудь случится — пока разыщем всех, пока соберёмся вместе — может быть уже поздно…»

Что именно будет поздно — Мира уточнять не стала. Поправила висящий на плече автомат и вместе с Соней пошагала за итальянцем. Напоследок скрипачка обернулась — и увидела, как из подъехавшего к аппаратному корпусу микроавтобуса вылезают какие-то люди в строгих костюмах, галстуках и с плоскими чёрными чемоданчиками в руках. Вслед за микроавтобусом подрулил грузовичок и из него стали выгружать большие ящики из рифлёного алюминия — в таких перевозят обычно приборы и другое хрупкое оборудование. Ящики вслед за новоприбывшими пронесли в аппаратную мимо застывших у дверей постовых с автоматами.

— Это кто? — прошептала Соня, теребя Миру за рукав.

— Понятия не имею… — ответила та. — Может те, кто будет работать с «обручем»? Помнишь, Олаф в автобусе проговорился, что они вот-вот должны приехать?

Соня кивнула. Похоже, она уже пришла в себя, подумала скрипачка — вон как глаза сверкают, любопытно ей…

Главный объект «Стар Миррор» просматривался с любой точки комплекса; на площади его частично закрывали административные здания, но стоило их обогнуть — «и звёздный обруч» предстал перед пришельцами во всей красе. Мира ожидала, что он будет вознесён на высоту в несколько десятков метров, подобно «батутам» на Королёве и других площадках, откуда отправлялись с Земли грузовые контейнеры, пассажирские лихтеры и части конструкций будущих станций и кораблей — и удивилась, обнаружив, обнаружив, что «обруч» возвышается над крышами всего на несколько метров. Удивление развеялось, когда они подошли поближе — оказалось, что поддерживающие «обруч» массивные стальные пилоны установлены на дне круглого котлована глубиной метров в тридцать и диаметром не меньше полукилометра. На дне котлована, идеально ровной бетонной площадке, стояло несколько тяжёлых многоколёсных машин, от которых к «обручу» вели толстенные бронированные кабели. Людей Мира не заметила — видимо, установленная на машинах аппаратура управлялась дистанционно.

Итальянец, подождав, пока спутники вдоволь налюбуются творением инопланетян, снова принялся тараторить и размахивать руками — давал указания, где расставить часовых. Влада слушала его вполуха и кивала: ясно, мол, всё сделаем, а сейчас — не шёл бы ты, добрый человек, по своим делам, без тебя разберёмся?.

Инструктаж продолжался минут пять; потом итальянец, притомившийся, наконец, от собственной трескотни, запихнул «узи» за поясной ремень и убрёл куда-то между корпусами. Влада собралась, было, расставлять ЭВРовцев по постам, как вдруг над комплексом оглушительно, протяжно взвыла сирена.

От внезапного акустического удара у Миры подкосились колени. Она схватила Соню за руку и вместе с ней кинулась под защиту ближайшей стены — сама не понимая, зачем это делает, просто от испуга и неожиданности. Остальные ЭВРовцы последовали её примеру; вой нарастал, к нему добавился низкочастотный гул, от которого сотрясались строения, звенели стёкла в окнах, дрожала земля. Девушки обмерли, не в силах шевельнуться. Соня уткнулась Мире в плечо и мелко дрожала, скрипачка же выставила перед собой бесполезный автомат — зачем, в кого собралась стрелять? Сирена не умолкала, вибрации нарастали, становились выше, гул перешёл в пронзительный визг, болезненно ввинчивающийся в барабанные перепонки, и вдруг на девушек, на здание, на весь комплекс обрушился страшный удар. Миру и её спутницу подбросило на полметра вверх и чувствительно приложило о бетон. Здания, земля — всё ходило ходуном, как во время землетрясения, деревья выворачивало с корнем, один из корпусов сложился, словно карточный домик. Но девушки не обратили на это внимания — их взгляды были прикован в кольцу «звёздного обруча», в котором бешено пульсировали фиолетовые, белые, зеркальные сполохи. Земля снова дрогнула, будто совсем рядом какой-то чудовищный великан ударил по ней молотом размером с дом. Площадка под «обручем» треснула, вспухла и извергла к нему фонтан каменных и бетонных обломков. Рёв нарастал; каменные, земляные глыбы неслись в кольцо, словно увлекаемые гигантским пылесосом.

Это продолжалось несколько минут… а может часов? Мира с Соней потеряли счёт времени — вцепились друг в друга мёртвой хваткой, замерли, ожидая… чего? Новый толчок, куда сильнее предшествующих, швырнул их на стену здания — снова апокалиптический рык, огненно-багровая вспышка, и фонтан каменных обломков сменил устремившийся в отверстие «обруча» огненно-дымный какой-то текучий столб. Но Мира всего этого уже не увидела — удар затылком о выступ в бетонной стене отправил скрипачку в чёрное глухое забытьё.

— От «Фубуки» к «обручу» идут четыре буксировщика. Сам планетолёт движется следом, вдвое медленнее. — сообщил Леднёв. Он не стал снимать гермошлем только сдвинул вверх прозрачное забрало, и теперь оно мешало управляться с громоздким бинокуляром на телескопической штанге, укреплённым над ложементом. — Сейчас между ними километров на двести; впереди пара «омаров», за ними ещё два какие-то незнакомые, длинные, похожи на кальмаров.

— Они и есть. — отозвался. — Новейшая модель, «ика» — так называют гигантского кальмара из японских легенд. — Я читал о них перед отлётом — ничего не скажешь, солидные агрегаты. В отличие от «омаров» у них по две пары манипуляторов в виде щупалец, раза в два длиннее наших клешней. Если дойдёт до рукопашной — могут быть проблемы.

— Какая ещё рукопашная? — недовольно буркнул Леднёв, не отрываясь от бинокуляра. — Придумают тоже глупости…

— Сам же говорил, что от Гарнье можно ожидать чего угодно!

— Это я фигурально. — Леднёв пошевелил в воздухе толстенными пальцами перчатки своего «Кондора». — И потом, в буксировщиках его наверняка нет, а пилотам такие игрища нафиг не нужны. Не пойдут они на прямое столкновение, вот увидишь!

— Во-первых, Гарнье может там и оказаться, «ика», как и «омары», двухместные. — возразил я. — А о-вторых — японцы все конченые психи, вполне могут и устроить нам джиу-джитсу в вакууме. Они же все самураи, потомки камикадзе, за такими не заржавеет…

— Ты ж говорил, что на «омарах» у них американцы? Им-то наверняка не нужны проблемы…

— Не я говорил, а Стивен, это его сотрудники. И не говорил, а писал в шифровке, которую передал Шарлю. Вот, кстати, кого я был бы рад сейчас здесь видеть — на малых космических аппаратах он всем нам даст десять очков вперёд, даже Андрюшке Полякову.

— Да, «Гершель» нам бы сейчас не помешал. — согласился Леднёв. — Или, скажем, «Тихо Браге» — кэп Сернан тот ещё волчара, и японцев недолюбливает… А что до Стивена — не хочешь связаться с ним, прямо сейчас? Морзянкой, как в прошлый раз?

Я бросил взгляд на дальномер.

— Нет, пока не стоит. О коде мы не уславливались, придётся шпарить открытым текстом — с других буксировщиков нашу передачу тоже заметят и прочтут.

— Это по русски-то? — недоверчиво сощурился астрофизик.

— А ты думал, они ожидали встретить здесь китайцев или португальцев? Да и русский хоть немного, а наверняка знают — всё же основной язык Внеземелья… А если нет — запишут передачу на видеоплёнку, и уже на «Фубуки» разберутся, что к чему. Тот же Гарнье прочтёт, он, если помнишь, прекрасно владеет русским… Спалим понапрасну Стивена, и только… Вот когда приблизимся километров на десяток, можно будет навести луч точно на его буксировщик…

Леднёв сделал попытку поскрести затылок. Не вышло, помешал гермошлем.

— Ладно, убедил. Буксировщики развернулись нам навстречу, встретимся мы… — он покосился приборную доску… встретимся мы минут через пятнадцать, если не изменим скорость. За пятьдесят километров до точки рандеву имеет смысл выпустить «омары», как полагаешь?

На этот раз в «кузове» нашего грузовика ждали своего часа оба имевшихся на «Заре» буксировщика; один из них пилотировал Юрка-Кащей, в кокпите второго сидел Середа.

— Лучше немного пораньше, километров за семьдесят. — подумав, ответил я. — Разойдёмся шеренгой, на пять километров по фронту, и посмотрим, что они предпримут. В идеале — прорваться через их строй к «обручу» и расплющить чёртовы контейнеры брюхом «буханкой». Прав Волынов, на все сто прав — хватит с ними церемониться, пора действовать решительно!

— Сто девяносто километров. — прохрипел Леднёв, не отрываясь от бинокуляра. — Лёх, они не сворачивают!

Я скосил взгляд на экран радара. Так и есть — все четыре японских буксировщика идут нам навстречу, выстроившись коробочкой. В углу экрана мигали, сменяясь, цифры указателя скорости сближения.

— Уже сто сорок четыре! — напомнил о себе астрофизик. — Может, пора выпускать «омары»?

— Рано. — отозвался я. — Пусть ещё немного подойдут. Юрка, вы как?

— Полная готовность, командир. — отозвалось в наушниках.

— Стартуете с пятисекундным интервалом, без команды. Как отработают бустеры — сразу разворачивайтесь и расходитесь в противоположные стороны.

— Ясно. Они на нас отвлекутся, а ты врубай полную тягу и по центру, а прорыв! — азартно посоветовал Кащей. — Хрена лысого они вас догонят, муфлоны лабрадорские!

Я усмехнулся — откуда Юрка взял этот оборот, знакомый мне по незабвенному «Ширли-мырли?» Воистину, русский язык велик и могуч… Впрочем, он прав — если удастся проскочить сквозь строй японцев, то их буксировщики на своих хиленьких маршевых движках имеют немного шансов поспеть за шустрой «буханкой». Другое дело потом, когда придётся тормозить, маневрировать, подходить к установленным на кромке «обруча» контейнерам…

— Девяносто шесть! — голос Леднёва звенел от напряжения. Пора, Лёш, не тяни!

— Рано, рано… — процедил я сквозь зубы. — Валер, не подгоняй, а? Когда надо, тогда и отцепим. Сними лучше, гермошлем, мешается же! И за дистанцией следи…

— Уже восемьдесят! — Валера едва не рыдал.

— Вот теперь пора!

Я вдавил в пульт клавишу, приводящую в действие пиропатроны. Толчок, на экране заднего обзора замельтешили оранжевые блики — это пороховые ускорители оттолкнули «омар» подальше от грузовика.

— Четыре, три, два… — на счёте «ноль» из кузова вышел второй буксировщик. Отлетев метров на двадцать от «буханки», он отстрелил недогоревшие бустеры, ловко, на месте развернулся и плюнув сдвоенными выхлопами, ушёл под «буханку». Я ждал.

— Пятьдесят девять… — на этот раз голос Леднёва звучал поспокойнее. Они расходятся, Лёш… клюнули!

Действительно, чужие буксировщики попарно двинулись навстречу нашим омарам. Я положил ладонь на рукоятку маршевого движка — вот, сейчас, ещё три секунды…

Полыхнуло так, что я ослеп, по меньшей мере, на полминуты. А когда зрение всё же вернулось — оказалось, что прямо перед «буханкой», рукой подать, повисла клубящаяся, клокочущая, словно немыслимых размеров водопад, зеркально– лиловая стена.

— Энергетический выброс! — придушенно просипел Леднёв. — «Зеркало» сработало! Тормози, Лёх, пока мы не влепились в эту пакость!.

Я послушно потянулся к рукоятям маневровых двигателей, но было уже поздно. Клокочущая стена становилась прозрачной, призрачной и, спустя десяток секунд, растворилась без следа. Вместо неё, загораживая звёздное небо, раскинулось необъятное озеро света — тахионное зеркало «сверхобруча», заработавшего в полную силу.

Короткий взгляд на экран радара — вместо четырёх отметок буксировщиков там теперь только одна. А где остальные три?

— Нету их больше. — отозвался Леднёв. — Распылило на элементарные частицы. С выбросом шутки плохи.

…Я что, произнёс последнюю фразу вслух? Похоже, да…

— Нам с тобой дико повезло. — продолжал астрофизик. — Мы подходили к «обручу» под углом, и край выброса прошёл километрах в пятидесяти. А этих несчастных накрыл, всех, кроме одного…

Я не ответил — да и что тут скажешь? В эфире повисла мертвая тишина — видимо, на «Заре» ещё только переваривали случившееся. Или снова эфир заглох? Я поиграл клавишами рации — так и есть, глухо во всех диапазонах…

Тормозные движки сделали своё дело — «буханка неторопливо дрейфовала прочь от ’обруча». Оба «омара» (Кащей и Середа опомнились и взялись за джойстики) медленно подходили к грузовику. Ещё один, с «Фубуки», разворачивался, ложась на курс возвращения к своему кораблю. Я подавил желание отсемафорить лазерной мигалкой запрос Стиву — есть ведь надежда, что это ему, единственному из четырёх водителей японских буксировщиков, повезло? Нет, не стоит, не увидит он моего сигнала. А если и увидит, то не ответит, не до того ему сейчас…

Я поймал бинокуляр и поднёс к глазам. Так и есть: далеко, в самом центре тахионного зеркала возникло угольно-чёрное на светящемся фоне пятнышко. Я подкрутил резкость — нет, не пятнышко, скорее колышущийся дымный дыма, подсвеченный изнутри оранжевыми бликами, словно из трубы парохода с раскочегаренными до упора топками…

— Валер, что это? — Я протянул бинокуляр Леднёву. Или мне мерещится после вспышек этих?

Он припал к бинокуляру — надолго. Я ждал, затаив дыхание. А когда, наконец, оторвался — его белое, бумага, лицо покрывали крупные капли пота, дрожь в плечах не мог скрыть даже толстая ткань гермокостюма.

— Нет, тебе не мерещится… к сожалению. — медленно произнёс астрофизик. — Это магма, Лёша. Выброс из японского обруча пробуровил кору Земли до самой мантии — и теперь струя раскалённых магматических масс, выброшенная чудовищным давлением из недр планеты, проходит по «червоточине» — и вылетает в Пространство через этот «обруч»!

Он ткнул пальцем в зеркальное озеро.

— Вы все, помнится, интересовались, как погиб Фаэтон? Вот, можете теперь любоваться сколько угодно, пока не надоест!

И совершенно детским жестом прикрыл ладонями лицо, заключённое в жёсткую рамку гермошлема, который он так не успел снять.

Конец третьей части

Часть четвертая

Решения и последствия

I

«…Перебои в работе „батутов“ на Земле и орбитальных станциях продолжаются; причиной стали флуктуации тахионного поля, вызванные, несомненно, тем, что творится в настоящий момент на Японских островах. Первый сбой был зафиксирован пятьдесят два часа назад при плановом запуске грузового контейнера с батутодрома Куру во Французской Гвиане. Отмечены так же массовые нарушения сверхдальней связи, из-за которых крайне затруднен обмен радиосообщениями с обитаемыми объектами и автоматическими станциями за орбитой Марса. Связь со станциями на орбите Луны, например, с „Константином Циолковским“, стабильна, их „батуты“ действуют без перебоев…»

Дима покачал головой — хоть на «Звезде КЭЦ» всё в порядке, и на том спасибо… Конечно, это слабое утешение — из– за этой чехарды с «батутами» Внеземелье, что Дальнее, что Ближнее, лихорадит уже третьи сутки, и конца-края этому пока не видно. Ну ладно, приостановили пассажирское сообщение но ведь орбитальные станции надо снабжать, и желательно, без перебоев! А это сотни тонн ежесуточно, номенклатура грузов огромна, а собственные запасы станций и застрявших на орбите Земли кораблей с каждой минутой тают. Скоро придётся переходить в режим жесткой экономии, и как долго это продлится — не может сказать никто…

Он развернул газету, нашёл нужную статью.

«…предпринимаются попытки восстановить снабжение с помощью грузовых контейнеров. Около трети их бесследно исчезает в „червоточинах“, однако этим неприятности не ограничиваются. Вчера, в момент выхода контейнера из „батута“ орбитального отеля „Джемини-Хилтон“, произошёл аномальный выброс из „батута“ станции, в результате чего, жилая и служебная зоны были частично разрушены. Есть жертвы, много раненых и пострадавших. Силами других орбитальных станций организованы спасательные работы, эвакуированный персонал и туристов переправляют на „Гагарин“. Земля пока не может оказать помощь — после катастрофы наложен запрет на любое использование „батутов“ ближе орбиты Луны…»

Перед тем, как наведаться в столовую, Дима видел видеосъёмку этого выброса — запись крутили на телеэкранах в холле королёвского Центра подготовки. Зрелище было пугающее — вместо ослепительной точки, растекающейся в лилово– зеркальную плоскость тахионного зеркала, в «обруче» полыхнула ярчайшая вспышка, уничтожившая несколько секций жилого «бублика». Все, кто находился там в момент катастрофы, погибли мгновенно, однако аварийные системы сработали штатно, запечатав гермодвери и гермозатворы, разделяющие станцию на изолированные, не связанные между собой секции. Электроника, за исключением нескольких особо защищённых систем вышла из строя; туристам, запертым в каютах и ресторанах орбитального отеля, пришлось провести несколько часов в тревожном ожидании — без связи, порой без света, пока до них не добрались спасатели.

…Предпринята попытка перебросить со станции «Константин Циолковский» два малых грузовых контейнера с грузом жидкого кислорода. В связи с наблюдаемыми сбоями в работе «батутов» на орбите земли, контейнеры отправлены «свободным» способом’. Успеха удалось добиться лишь частично: из-за сильных отклонений в финиш-точке (вызванных, несомненно, всё теми же флуктуациями тахионного поля) один контейнер сгорел в атмосфере, второй же оказался на высокой орбите и был пойман там буксировщиками со станции «Гагарин». Сейчас готовят к переброске новые контейнеры с запасами воды и провианта, однако, руководство «Циолковского» отмечает, что их собственные запасы практически истощены, и оказывать помощь другим станциям они больше не в состоянии…’

Диме вдруг остро захотелось что-нибудь сломать — например, вилку. Или столовую ложку, благо та отштампована из мягкого алюминия, и ничего не стоит завязать её черенок узлом. Да, дела обстоят по-настоящему скверно: если в самое ближайшее время науке не удастся найти решение и наладить хотя бы частично снабжение орбитальных станций — начнутся серьёзные проблемы, которые рано или поздно затронут и Ближнее, и Дальнее Внеземелье. И неважно, что тамошние «батуты» на орбитах Луны и Марса действую исправно — все эти объекты так или иначе завязаны на подпитку с родной планеты, собственных запасов надолго не хватит. А дальше — голод, жажда, удушье; и когда появятся, наконец, спасатели с Земли, то они застанут мёртвые металлические бублики, кружащие по орбитам вокруг Луны, Марса, Энцелада, Титана…

«…Страшная катастрофа на Японских островах! Группа активистов уфологических, псевдорелигиозных и некоторых других организаций захватила исследовательский ’Стар Миррор», на котором в это самое время проводился эксперимент с найденным в Антарктиде «звёздным обручем». В результате произошёл энергетический всплеск, вызвавший сильнейшее землетрясение, приведшее к нарушению целостности земной коры и обширному выбросу магматических масс. Катастрофа сопровождается жертвами и разрушениями, как на острове Сикоку, так и в других регионах Японии. Возникшая в результате катаклизма волна цунами вызвала разрушения и человеческие жертвы в прибрежных районах островов Хонсю с Кюсю…

…Сообщается, что сам «звёздный обруч» уцелел; по мнению ряда специалистов именно он является причиной того, что тектоническая активность в регионе не только не утихает, но и набирает силу. Власти Японии спешно эвакуируют население острова Сикоку. Представители Всемирной метеорологической организации при ООН прогнозируют глобальные климатические потрясения, вызванные попаданием в атмосферу колоссальных масс вулканического пепла. В качестве примера ссылаются на взрыв вулкана Кракатау в 1881-м году; последовавшие за этим событием перемены климата привели к неурожаю и голоду в ряде регионов планеты…

…Стало известно, что среди атаковавших комплекс «Стар Миррор» активистов замечены граждане СССР. Советское консульство в Токио никак не комментирует этот факт, сообщая, однако, что речь может идти об участниках международной УФОлогической конференции, состоявшейся в городе Мацуяма на острове Сикоку; город этот находится всего в нескольких десятках километров от комплекса «Стар Миррор». Сотрудник консульской службы, отвечавший на вопросы нашего корреспондента, сообщил, что в работе упомянутого конгресса приняли участие четырнадцать граждан СССР, и большая их часть участвует в нападении…’

Дима едва сдержал нецензурное ругательство. Ещё и эти грёбаные одержимцы! Вот куда, спрашивается полезли? Теперь молодым идиотам (судя по газетным сообщениям, самому старшему из «активистов» не больше двадцати пяти) придётся отвечать по всей строгости, что по японским законам, что по советским — если, конечно, им повезёт выбраться заварушки живыми…

«…осведомлённый источник в руководстве проекта „Великое Кольцо“ сообщает, что несмотря на предпринятые усилия, установить связь с тахионным планетолётом „Заря“ до сих пор не удалось. Напомним, что планетолёт проводил исследования в поясе Астероидов; экипаж его составляет…»

Хочется верить, подумал Дима, что с «Зарёй» всё в порядке. Сколько там бывших его подопечных — трое, четверо? Скорее всего, дело в проблемах со сверхдальней связью — если понадобится, планетолёт может уйти к Энцеладу и переждать там. Конечно, и на «Лагранже» скоро тоже начнутся проблемы с продовольствием, но у них хотя бы хватает воды и кислорода, сами добывают из добытого на поверхности планетоида льда…

Персональный браслет (он, как и многие, не снимал его и на Земле, используя в качестве электронных наручных часов) тихонько звякнул. Пора — занятие на курсах переподготовки начинается через пять минут, а ему предстоит ещё подняться на восьмой этаж! Что за несправедливость: люди там, во Внеземелье, рискуют, спасаются сами, спасают других — а он вынужден торчать как школьник из ’юниорской программы, торчать в учебных классах, изнурять себя на тренажёрах, крутиться на осточертевшей центрифуге, выслушивая язвительные комментарии инструктора по поводу состояния вестибулярного аппарата… Неужели для него, закалённого ветерана Внеземелья, не найдётся в такой ответственный момент подходящего дела?

Широченный холл, второго этажа, куда выходили двери столовой, Дима, пересёк почти бегом. Архитекторы, проектировавшие эту часть здания Центра Подготовки, несколько перемудрили с планировкой — края холла нависали над вестибюлем первого этажа образуя два балкона. Напротив, на фоне огромных, в два этажа высотой, зеркальных окон, висели на проволочных растяжках уменьшенные копии орбитальных станций «Гагарин» и «Звезды ’КЭЦ»; на центральном, почётном месте раскинул крылышки солнечных панелей королёвский «Союз–1». Чтобы попасть к лифтам, нужно было сперва спуститься по широкой лестнице. Дима скатился по ней едва ли не кубарем, чудом избегнув от столкновения с поднимавшимся наверх парнем в белом лабораторном халате — тот был нагружен охапкой бумажных рулонов, и не заметил торопящегося навстречу человека.

— Дмитрий Олегович? Как удачно, что я вас встретил!

Дима затормозил, проехавшись с разбегу по гладкому мрамору, и закрутил головой. Навстречу ему шёл Геннадий Борисович Монахов — ведущий конструктор НПО Энергия, один из разработчиков ’орбитальных батутов, а так же — отец Лёшки Монахова.

— Здра… здравствуйте, Геннадий Борисович! — запыхавшийся Дима не сразу сумел выговорить имя-отчество собеседника. — Очень раз вас видеть! Извините, спешу, у нас сейчас…

— Занятия, да. — мягко улыбнулся инженер. — Боюсь, сегодня придётся их пропустить.

Он подхватил Диму под руку и увлёк к лифтам.

— А я к вам с поручением, Дмитрий Олегович…

— Можно просто Дима. — машинально ответил молодой человек. С Геннадием Борисовичем он был знаком давно, и не раз бывал в московской квартире Монаховых.

— Так я к вам с поручением, Дима. — повторил инженер. Вас хочет видеть один наш общий знакомый. Евгений Петрович, вы с ним встречались на Байконуре, припоминаете?

Дима споткнулся и полетел бы на пол, не поддержи его спутник под локоть. Евгений Петрович, всесильный и всемогущий И. О. О., которого многие не без оснований считали одним из руководителей всего проекта «Великое Кольцо» — и вспомнил о его скромной персоне? Впрочем, инженер прав, они действительно встречались — на Байконуре, во время преддипломной практики. Тогда Геннадий Борисович был тогда куратором их группы, и именно он сосватал перспективного подопечного в свою инженерную группу — а заодно и в «батутную» программу Проекта. Евгений Петрович тоже присутствовал при этом «вербовке», и Дима не забыл, какой сумбур творился у него в голове, когда он выходил из гостиничного номера, где состоялся предварительный разговор…

— А вы, случайно, не в курсе, зачем я ему понадобился? — поинтересовался он.

— Не стоит обгонять события. — тонко улыбнулся инженер. — Кабинет Главного Психолога тут, на пятом этаже, скоро вы всё узнаете…

Делать было нечего. Дима кивнул и, обуреваемый самыми разными, поплёлся вслед за провожатым. Нет, в самом деле — с чего это всесильный и всезнающий И. О. О… вдруг заинтересовался его скромной персоной?

Они подошли лифтам. Геннадий Борисович нажал кнопку, в окошках поверх двери замигали зелёные цифры, отсчитывающие этажи. Двери лифта бесшумно раздвинулись, и он посторонился, пропуская спутника вперёд.

Сказать, что Дима робел, шагая по коридору за провожатым — значит сильно преуменьшить истинное положение вещей. Ну, хорошо, насчёт И. О. О. его бывшие подопечные могли и нафантазировать лишнего (хотя это ещё как сказать!), но Главный Психолог действительно был неординарной личностью. Среди сотрудников Проекта сложилось устойчивое мнение, что ни одно сколько-нибудь серьёзное дело не решается без его участия; что же касается кадровых вопросов, то Дима и сам имел случай убедиться, что тут его слово окончательное и бесповоротное. Не раз он вмешивался и в его судьбу — начиная с разговора в 412-м номере гостиницы «Звёздная», когда Евгений Петрович сделал студенту-дипломнику МЭИ, бредящему космосом, предложение, от которого тот не смог отказаться.

Хозяина кабинета на месте не оказалось. Секретарша провела гостей в небольшую боковую комнатку и оставила дожидаться. Оказавшись там, Дима странным образом успокоился и принялся озираться. Обстановка странным образом напоминала гостиничный номер, где состоялась памятная встреча. Никаких монументальных столов с телефонами и парадными письменными приборами; нет и тяжёлых портьер, портретов на стенах, и массивных кожаных кресел в углу. Вместо этих начальственных атрибутов имелся журнальный стол, вокруг которого были расставлены три мягких кресла, тумба с телевизором и видеомагнитофоном, ещё одна с единственным телефонным аппаратом. В углу стоял буфет со встроенным холодильником, из которого Геннадий Борисович извлёк две запотевшие бутылки минералки — открыл и протянул одну Диме. Сам же уселся боком на подоконник и стал потягивать воду, покачивая ногой.

Дима успел покончить с половиной своей бутылочки (оказывается, он очень хотел пить!), когда дверь без скрипа распахнулась, и на пороге возник Главный Психолог. Он вскочил, едва не опрокинув столик вместе с недопитой бутылкой; И. О. О. же улыбнулся, махнул рукой — «сиди, мол…», снял пиджак, повесил его на спинку кресла (Дима заметил серебристую булавку в форме «Зари», той, из фильма) — и уселся напротив. Инженер же поприветствовал начальство, приветственно помахав зажатой в ладони бутылкой.

— Итак, Дмитрий… э-э-э…

— Дмитрий Олегович. — подсказал Дима.

— Итак, Дмитрий Олегович, у нас к вам предложение. Должен предупредить: то, о чём мы будем говорить, должно оставаться секретом для всех, кроме присутствующих. — он сделал многозначительную паузу. — Вы поняли меня? Для всех, без каких-либо исключений! Добавлю, что предстоящее вам дело крайне опасно, и если вы не готовы пойти на риск — не скрою, очень высокий, возможно, даже смертельный — то лучше скажите сразу. В этом случае мы расстанемся, и вы вернётесь к своим делам. Заверяю так же, что отказ никак не скажется на вашей дальнейшей карьере.

— Я согласен! — Дима торопливо закивал. В самом деле, какие ещё отказы? Геннадий Борисович одобрительно улыбнулся и показал оттопыренный большой палец.

— Хорошо. — кивнул И. О. О. — признаться иного ответам мы и не ожидали. Вы, разумеется, в курсе тех печальных событий, которые творятся сейчас в Японии, а заодно и на земной орбите. К сожалению, по сугубо политическим соображениям правительства стран-участниц Проекта лишены возможности предпринять активные действия — во всяком случае, пока вопрос не решён на уровне Генассамблеи ООН, — однако мы решили, что медлить больше нельзя.

И серьёзно посмотрел на собеседника. Инженер же всё так же сидел на своём подоконнике и покачивал ногой.

— Мы решили принять меры, чтобы покончить с этим безобразием.

— Извините… — нерешительно заговорил Дима. — Вы что же, собираетесь действовать вопреки им… правительствам, ООН?

— А вас это смущает? — улыбнулся в ответ И. О. О.

Это ещё как смущало Диму — пойти против решений властей — это вам не удрать зайцем с орбиты Титана, имея в качестве оправдания временное помутнение рассудка. За такое могут взгреть всерьёз. Ещё и от Внеземелья отстранят, навсегда… Но — промолчал, ограничившись неопределённым пожатием плеч: мол, понимайте, как хотите…

— Да не волнуйся ты так… — заговорил с подоконника инженер. — Формально Проект — самостоятельная организация, подчиняющаяся межправительственной комиссии, а та своего мнения не высказала. И пока этого не произойдёт, руки у нас до некоторой степени развязаны. Собственно, они там вообще не в курсе нашей задумки — и, надеюсь, останутся таковыми, пока всё так или иначе не закончится.

— Понятно… — согласился Дима, хотя по-прежнему чувствовал себя несколько неуютно. — А можно спросить: я-то вам зачем?

— Как я уже упоминал, тут важна, прежде всего, секретность. — заговорил И. О. О. — Вам, Ветров, мы доверяем целиком и полностью. Необходимой подготовкой вы обладаете, в физическом плане полностью восстановились, признаны годным без ограничений. И самое главное — Шарль Д’Иври, которого мы решили привлечь для этой миссии, затребовал в напарники именно вас.

Дима молчал, переваривая новость. Даже не спросил, о какой миссии идёт речь — придёт время, сами расскажут. Ну а Шарль… вот уж не ожидал!..

— Когда мы закончим, вы с Геннадием Борисовичем, — продолжил И. О. О., словно не замечая ступора, в который впал собеседник, — отправитесь в Жуковский, на аэродром ЛИИ ВВС. Оттуда военный самолёт доставит вас космодром Плесецк. Сейчас он почти не используется, поскольку «батута» там нет — но сейчас, в силу известных вам обстоятельств, придётся прибегнуть к помощи ракеты-носителя. Её как раз сейчас готовят к старту.

«Ну да, конечно, подумал Дима, раз все, до единого, ’батуты» на планете парализованы — другого способа попасть на околоземную орбиту попросту нет. Но зачем вообще туда попадать? Ведь «звёздный обруч», ставший внезапно источником опасности, находится на Земле…

И. О. О. в очередной раз прочёл его мысли. И как это у него получается?..

— Вижу, у вас возникли вопросы, Дмитрий Олегович. Я могу уделить для них… — он посмотрел на наручные часы, — … не более пяти минут. Остальное вам объяснит ваш спутник по дороге на космодром. И ещё — к сожалению, вы не сможете сообщить о своём отъезде супруге. Поймите нас правильно — наши планы могут сорваться, случись хоть малейшая утечка. К тому же, как бы не повернулось дело, через двое, максимум, трое суток вы вернётесь домой.

— Но Нина… моя жена то есть… она же будет волноваться!

— Наш сотрудник её навестит и успокоит. Кроме того, перед стартом вы сможете написать письмо. Только уж извините, — он развёл руками, — перед тем, как отправить, Геннадию Борисовичу придётся его прочесть.

— Секретность, понимаю. — кивнул Дима. — А долго я буду… отсутствовать?

— Суток двое, не больше. — ответил инженер. — Да вы не переживайте так, всё будет хорошо. Вы и не из таких переделок выбирались. Чего стоит только ваш побег из системы Сатурна!

— Вы вообще везучий, Дмитрий. — добавил с улыбкой И. О. О. — А везение — это как раз то, что нужно нам сейчас больше всего.

Тяжёлый военно-транспортный борт оторвался от бетонки и круто полез вверх. На таком же, припомнил Дима, он улетел из Москвы в Севастополь, на аэродром Бельбек, откуда отправился в «Артек». История повторялась — только сейчас пузатый АН–12, набрав предписанную высоту, описал широкую дугу и взял курс не на юг, а на север, где в Архангельской области располагался космодром Плесецк.

О предстоящей миссии Геннадий Борисович начал рассказывать ещё по дороге в Жуковский — детально, обстоятельно, не упуская ни единой сколько-нибудь значимой детали. Дима узнал, что учёные Проекта «Великое Кольцо» разработали аппаратуру, которая могла заблокировать японский «обруч». Создатели устройства (в работе они использовали данные, полученные от одного из сотрудников Гарнье, сохранившего лояльность бывшим коллегам) давали восьмидесятипроцентную гарантию успеха. Однако, имелась и проблема: аппаратуру следовало установить непосредственно на поверхность «обруча», а японские власти и слышать не хотели о том, чтобы допустить к нему конкурентов. А хоть бы и согласились, подумал Дима — приближаться сейчас к «обручу» то же самое, что лезть в кратер действующего вулкана, извергающего потоки раскалённой лавы, плюющегося столбами раскалённого пепла и вулканическими бомбами. Остаётся только удивляться, как подобные нагрузки выдерживают стальные пилоны, на которых он установлен. А может, чёртовы японцы предвидели такое развитие событий и изготовили их из особой жаропрочной стали?

Оставался один-единственный путь — добраться до обруча по воздуху. Если бы Диме всего пару часов назад сказали, что кто-то настолько обезумел, что обсуждает такой вариант — он рассмеялся бы шутнику в лицо. Но, выслушав аргументы Геннадия Борисовича, вынужден был согласиться: да, реально, хотя и рискованно до чрезвычайности. Вероятность успеха составляет процентов тридцать, и то при определённом везении. Не было бы и того — если бы для выполнения задания не решили использовать десантный бот, сконструированный для изучения атмосферы Титана. Дима нисколько не удивился, узнав, что автором идеи был ни кто иной, как Шарль д’Иври — гасконец, бывший «юниор» и его, Димы, подопечный по космической артековской смене. А так же — один из лучших пилотов малых кораблей во всём Внеземелье, бесстрашный исследователь Титана и один из немногих, имеющий опыт полётов в бешеной атмосфере Венеры. Единственную вылазку туда он предпринял полгода назад, в рамках совместной советско-китайской экспедиции к сестре Земли, сумел выбраться невредимым, и вот теперь готов сунуть голову в очередную смертельную ловушку.

Если коротко, то план состоял в следующем. Имеется новенький десантный бот, приготовленный к отправке в систему Сатурна (там как раз стартовала программа зондирования верхних слоёв атмосферы планеты-гиганта) но, в силу известных обстоятельств, застрявший на земной орбите. Сейчас он ждёт у причала орбитальной верфи Китти-Хок; Шарлю с Димой предстоит, отстыковавшись от станции, выполнить спуск в атмосферу и на высоте примерно пятидесяти километров выйти на курс, ведущий к острову Сикоку. Это, разумеется, встревожит японцев, в особенности, их ПВО. Однако, диспетчерская служба Ближнего Внеземелья успокоит их, сообщив, что это следствие аварии — потерявший управление грузовой лихтер решили, пока он не натворил бед, свести с орбиты затопить в Тихом океане. Диспетчер, на которого была возложена эта миссия не в курсе операции — он будет искренне уверен, что дело обстоит именно так и никак иначе. Параметры траектории рукотворного болида так же не должны вызвать опасений — японцам ведь будет невдомёк, что снизившись до тридцати километров, бот на скорости в пять Махов преодолеет зону действия ПВО и, прикрываясь шлейфом вулканического пепла, приблизится к комплексу «Стар Миррор».

Что будет дальше — инженер не говорил, а Дима не спрашивал. Ясно, что придётся приблизиться к «обручу», а приблизившись — установить на его поверхности контейнер с аппаратурой. Сделать это одними только манипуляторами десантного бота невозможно, придётся выйти наружу. Для этого на подмосковном НПО «Звезда» был спешно изготовлен особый жаропрочный скафандр — и Дима точно знал, кому предстоит в него облачиться.

II

— Вот, значит, как погиб Фаэтон… медленно сказала Оля Молодых. Она висела за Юлькиным ложементом, держась за спинку и, не отрываясь, смотрела в панорамный иллюминатор. Там, в самом центре, сияла ослепительная точка — обруч-планетоубийца, проклятие погибших миллионы лет назад фаэтов, разумных обитателей пятой от Солнца планеты.

Я покосился на Леднёва. — именно эту фразу он произнёс, когда тахионное зеркало выбросило в Пространство первую порцию магматических масс и каменных обломков, мгновение назад бывших частью японского острова Сикоку.

— Что же, теперь и нашу Землю ждёт такой ужас?

Олин голос предательски дрогнул, красные, измученные набрякли слезами. Валера не ответил — нахохлился в пилотском кресле и глядел прямо перед собой, на тёмные, мёртвые циферблаты, экраны и шкалы ни разу за весь рейс не оживавшего на резервном мостике пульта.

Юлька закинула руку за подголовник, поймала ладонь подруги.

— Оль, ну что ты, не преувеличивай. Тогда выброс пробил планету до самого ядра, что и привело к её полному разрушению. Это как выстрелить в перегретый паровой котёл — пока стенки целы, он нормально держит давление, но стоит появиться хотя бы крошечному отверстию — в сопромате это называют «концентратор напряжения» — всё, конструкция не выдержит, взорвётся…

— Ничего себе — крошечное! — Оля фыркнула. — Такая громадина…

— В масштабах планеты — не такой уж и большой. — отозвался Леднёв. Голос у него был надтреснутый, полностью соответствуя внешности. — В любом случае японский обруч на порядки меньше, так что и последствия будут не столь разрушительными. Чтобы убедиться в этом, достаточно оценить объём выбрасываемой ежесекундно материи.

Я покосился на астрофизика.

— А ты оценивал?

— Мы над этим работаем. А вообще-то, сейчас есть заботы и поважнее.

— Например — как погасить этот обруч?

— Именно. И как только мы это сделаем — отключится и тот, другой, на Японских островах.

— А если не отключится, к чему это может привести? — спросила Оля. Глаза у неё уже высохли — вот что значит дать человеку надежду… — Земля ведь не развалится на куски, как Фаэтон?

Леднёв повозился, устраиваясь поудобнее. Теперь он уже не был похож на нахохлившегося воробышка.

— Полагаю, образовавшаяся скважина имеет в глубину, самое большее, несколько десятков километров. Да вы ведь сами видели выбросы из обруча на Энцеладе — какими они были в высоту?

— Ну… километров сорок, или около того. По-разному.

— Вот видишь! А японский обруч сопоставим с ним размерами — так что, полагаю, и шахта будет примерно такая же. То есть, дотянется до слоя магмы, она под Японскими островами залегает неглубоко, но ядро не затронет, так что в глобальном смысле последствия будут не слишком ощутимы. В худшем случае, тектонические плиты под Японией слегка просядут, это вызовет перекрытие лавовых каналов, и извержение прекратится само собой. Но это в глобальном плане — а вот для самих Японских островов и в особенности, Сикоку, последствия будут действительно катастрофическими. Уверен, уже сейчас Японию, а с ней и прилегающие регионы, включая Корею и наш дальний Восток трясёт не по-детски. А что будет, когда просевшие плиты начнут расходиться?

Я припомнил читанный когда-то роман «Гибель дракона» японского фантаста Сакё Коматсу. Примерно такая катастрофа в нём и описана с леденящими кровь с подробностями извержения вулканов, которых в Японии полно, цунами, чудовищные землетрясения… Да, мало японцам точно не покажется…

Я ухмыльнулся.

— Не будь я таким добрым и гуманным — сказал бы, что они сами виноваты.

— Как ты можешь? — гневно вскинулась Юлька. — Добрый нашёлся… Представь, сколько ни в чём не повинных людей пострадало, и ещё пострадает!

— Да и соседям Японии может достаться. — подтвердил Леднёв. — Китаю, нашему Приморью, Курильской гряде, Сахалину…

— Вот видишь! — палец подруги обвиняюще уставился мне в грудь. — А ты — «сами виноваты…» Дурак!

…Ну, не спорить же с ней — тем более, Юлька права, переборщил я с цинизмом, не тот случай…

— Как полагаешь, на Земле могут что-нибудь сделать? — спросил я Леднёва.

Тот ответил не сразу.

— Мы над этим думали. Пока приходит в голову единственный вариант, но, предупреждаю — он вам не понравится.

— Жахнуть по «обручу» ракетой с термоядерной боеголовкой? Их, насколько я понимаю, хоть и сняли с вооружения, но ещё не все уничтожили?

Валерка дёрнулся — и улетел бы из кресла, не удержи его привязные ремни.

— Как ты?..

Я хмыкнул.

— Тоже мне, бином Ньютона! Думаешь, они таки попробуют?

Астрофизик пожал плечами.

— А что ещё остаётся? Можно, правда, попробовать снять аппаратуру с «обруча», но какой псих рискнёт сунуться туда в разгар извержения? Да и не выйдет ничего — добраться до «обруча» можно только на вертолёте, а он к нему и на полкилометра не приблизится — разобьётся или сгорит, как спичка. Так что, хочешь, не хочешь, а бомба — единственный вариант.

Середа (он сидел в крайнем ложементе и в беседе не участвовал) недовольно поморщился.

— Валер, хорош бредить, а? И ты, Лёха, тоже хорош — бомбу какую-то придумал… Ежу ведь понятно, что сперва надо осмотреть контейнеры с приборами, которые воткнул туда Гарнье, и только потом что-то решать!

— Как это — осмотреть? — я сделал вид, что удивился, хотя и ожидал чего-то подобного. — Зеркало же действует!

Витька пожал плечами.

— И что с того? «Обруч» в ширину имеет десятки километров, а аппаратуру они пристроили у внешнего края. Не суйся к самому зеркалу — и будет тебе счастье!

Я поискал взглядом Юрку-Кащея. Вон он, на своём излюбленном месте, под потолком — притихший, насупленный, и отмалчивается, будто сказанное нисколько его не касается. А ведь это нам с ним, если что, лететь к «обручу»…

— Логично. — отозвался Леднёв. — Остаётся понять, как туда подойти. Фубуки, если ты не забыл, висит между нами и «обручем», и если снова послать «буханку» — японцы её заметят и легко перехватят.

— Это ещё бабушка надвое сказала. — Середа упрямо набычился. — Подойдём поближе, затормозим, развернёмся — и сразу, на полной тяге, назад. А в точке разворота сбросим «омары», они и пойдут к «обручу».

От неожиданности я закашлялся. Это чтобы осторожный, всегда сдержанный Середа, и предложил авантюрный налёт? Хотя — предлагать-то легко, особенно, если полетят другие…

— А обнаружат буксировщики — тогда что? Будем бодаться?

— Есть один хитрый способ. — Середа широко улыбнулся. Вместе с «омарами» выбросим из кузова обрезки дюралевые, куски труб, консервный банки… Оль, у вас на камбузе есть пустые банки?

— Поищем. — ответила она. — А зачем тебе?

— Для маскировки. Вместе с помехами от «обруча» металлический хлам даст такую засветку на экранах локаторов, что японцы хрен чего разберут. А когда разберут — будет поздно, «омары» уже доберутся до контейнеров.

Я задумался — впрочем, ненадолго.

— А что, может прокатить. Я и сам мог догадаться приёмчик-то известный, ещё со времён Второй Мировой! Только вот как возвращаться-то? Грузовик, как я понимаю, сразу уйдёт, а «омарам» горючки на обратный путь к «Заре» не хватит!

— Можно подцепить подвесные баки. — предложил из-под потолка Кащей. — Да и «буханка» развернётся, встретит на полпути. Справимся, короче. Вопрос — кто полетит?

— Это как раз не вопрос. На «омарах» — мы с тобой, а Витька, поведёт «буханку». Справишься?

— Как-нибудь… — отозвался Середа. — А с собой кого возьмёте? Нужны, минимум, три человека: двое на буксировщиках, а третий займётся контейнером.

Я представил себе ситуацию: закрепиться на поверхности обруча невозможно, работать придётся без опоры… нет, не получается!

— Одного мало, нужно хотя бы двоих. Невесомость, будь она неладна…

— Не вижу проблемы. — ответил Середа. Видно было, что он уже успел всё обдумать. — Стенки контейнера тонкие, это не металл «обручей» — в них и вгонят якоря. Но ты прав, вдвоём лучше.

— Я могу! — раздался мальчишеский голос. Я обернулся — Серёжка Лестев. И когда это он успел пробраться в «Секрет»?

— Лёш… Алексей Геннадьич, я, правда, могу! Я и якорными гарпунами пользоваться умею!

— Я смерил его оценивающим взглядом. — Убедил, стажёр. Нужен ещё доброволец.

— Может, я? — неуверенно предложил Леднёв. Юлька, услыхав его, немедленно вскинулась:

— Вот уж нет! Если с тобой что-нибудь случится — кто будет анализировать данные с захваченных приборов?

— А с чего со мной что-то должно случиться? — попытался возразить астрофизик. — На Энцеладе работал, и ничего…

Договорить я ему не дал.

— Это не обсуждается, Юлька права. На «обруч» выйду я, а буксировщик поведёт Гена Власьев, он умеет.

Леднёв кивнул, как мне показалось, с облегчением.

Юрка под потолком поднял руку — словно ученик, просящийся к доске.

— Чего тебе?

— Я с вами пойду на обруч, втроём быстрее управимся. А Власьев подержит мой «омар», чтобы не улетел.

— Как это — подержит? — удивился Леднёв.

— Дурацкий вопрос. — огрызнулся Юрка. Манипуляторами, как же ещё?

— А что, мысль! — я хлопнул ладонью по колену, отчего завращался вокруг своей оси. Пришлось хвататься за поручень и бормотать что-то невразумительное.

— Так что, решили? — поинтересовался Кащей.

— Решили. Вы со стажёром — я подмигнул довольному Серёжке, — начинайте готовить «омары». А мы с Валерой к капитану — надо же получить его разрешение…

Волынов предложение поддержал. А куда ему было деться? Я прекрасно понимаю, как ему тяжело — делать что-то надо, потому как больше некому, а вот что именно — решительно непонятно. Так что нашей инициативе он обрадовался и немедленно взялся на разработку плана.

Между прочим, в разговоре выяснилось кое-что новое: Леднёв сообщил, что за последние несколько часов наблюдений они с Коуэллом заметили необычное явление длиннопериодические колебания тахионного поля, порождённые видимо, какие-то процессами в «червоточине». Ничего подобного раньше не замечалось; Коуэлл с ходу предположил, что «червоточина» теряет стабильность и вот-вот схлопнется. Увы, американец выдавал желаемое за действительность — каждое колебание заканчивалось не затуханием, а, наоборот, всплеском активности тахионного зеркала — не гигантским энергетическим столбом, подобно тому, что мы наблюдали из «омаров», а куда более скромным, своего рода «микровыбросом». Объяснений ни Валера, ни Коуэлл, предложить не смогли, лишь констатировали, что с «червоточиной» происходит что-то странное.

Волынов осведомился, что именно они имеют в виду, когда говорят о «длиннопериодических колебаниях»? Леднёв объяснил, что полный цикл нарастания и угасания тахионного поля, заканчивающийся упомянутым «микровыбросом» составляет от нескольких часов до суток; предсказать заранее это пока не получается, однако, они над этим работают. Тут в разговор влез и я — с вопросом, как это может повлиять на выполнение нашей миссии? Валера задумался примерно на минуту, и изрёк, что точно не знает, но на всякий случай стоит подгадать визит к обручу к середине периода, когда параметры тахионного поля наиболее стабильны. Коуэлл заспорил, предлагая противоположный вариант — дождаться «микровыброса» и взяться за дело сразу после него, когда напряжённость поля достигнет минимума. Дальнейшая беседа переросла в маловразумительный спор узких специалистов, сопровождаемый переходами на личности, криками и обвинениями в научной безграмотности. Я посмотрел на Волынова. Капитан пожал плечами — а я-то что могу сделать? Я пожал плечами в ответ, бочком выбрался из капитанской каюты, где происходило «совещание», и поторопился к ангару буксировщиков.

— Юр, ты что сегодня смурной? — спросил я. — В «Секрете» отмалчивался, да и сейчас словно в воду опущенный!

Действительно, обычно энергичного, не лезущего за словом в карман, Кащея было не узнать. Вот и сейчас: я уже десять минут откручиваю фиксатор колпака своего омара, трижды упускал гайки и гонялся за ними по всему ангару — и ни одного язвительного комментария!

— Понимаешь… — он оторвался от кронштейна фары– искателя. — Не хотел говорить, но, наверное, нужно. Да и кому ещё?.

Я напрягся — начало было многообещающее.

— Мира собиралась в Японию с гастролями. — сказал он. Сразу после нашего отлёта. Уже и билет взяла…

Всё ясно. Что ж, если бы я знал, что Юлька сейчас в этой клятой Японии — тоже места себе не находил бы…

— Гастроли — это, наверное, в Токио или ещё каком-то крупном городе? Их трио там сейчас очень популярно, собирают полные залы!

— Заключительное выступление у них в Мацуяме. — очень тихо произнёс Юрка. — Я видел буклет с программой тура — центральный город самой крупной префектуры острова Сикоку. Того самого. Даты я точно не помню, но плюс-минус в тот же день когда там… это самое…

…Час от часу не легче! Везёт же маленькой скрипачке угодила в самый эпицентр…

— Ну… рано психовать, а? — я сделал попытку утешить друга. — Наверняка их эвакуировали. А может и сами улетели, ещё до того, как бабахнуло.

Он хотел ответить — судя по выражению лица, нечто безрадостное, — но тут люк ангара отполз в сторону, и в ангар вплыли Середа и Власьев, нагруженные баллонами со сжатым азотом, и нам сразу стало не до разговоров.

…бедный Кащей, не хотел бы я сейчас быть на его месте…

Прозрачные колпаки с «омаров» мы решили снять и грузиться в «буханку» без них. Всё равно пилот с напарником будут в «Кондорах», зато покинуть «омар» можно на несколько секунд быстрее — да и откинутый вверх колпак не будет мешаться при маневрировании. Конечно, это нарушение всех и всяческих инструкций — но что делать, ситуация требует!

Отсоединить половинки прозрачных пузырей от корпусов оказалось не так-то просто — повозившись около часа, мы плюнули и вырезали узлы креплений газовой горелкой. Теперь вернуть колпаки на место стало невозможно — ещё одно вопиющее нарушение инструкций, даже вредительство. В иной ситуации нам с Середой, как авторам этой гениальной идеи мало бы не показалось — но сейчас внутренний голос подсказывал, что репрессий ожидать не следует. Чем скорее мы отрапортуем о готовности, тем лучше; ну а дальше — как там учил Наполеон? Главное ввязаться в драку, а там видно будет…

Кстати, о драке. Серёжка Леднёв, принимавший самое деятельное участие в подготовке (я отметил, что парень реально рукастый и отлично знает матчасть, надо будет сделать пометку в стажёрской книжке) вылез с неожиданным предложением — взять на борт лазерный револьвер, свинтив предварительно с него датчик спектрографа. Я поинтересовался, с кем это он собрался воевать и услышал в ответ маловразумительное «ну… мало ли что…» А действительно — мало ли что? За вменяемость пилотов японских буксировщиков-«ика» я не поручусь, а так — хоть какое оружие на борту…

Короче, я согласился. Стажёр сразу воспрянул духом и выдвинул новое рацпредложение — оказывается, он ещё на «Лагранже» соорудил переходник, позволяющий подключать лазерный револьвер непосредственно к бортовой сети, что позволяет обойтись без аккумулятора в рукоятки. Девайс при этом оказывался связан с «омаром» трёхметровым кабелем — зато время на перезарядку электровоспламенителя сократилось с полутора секунд до четверти. Я осмотрел изобретение и опробовал его прямо в ангаре — вхолостую, разумеется. А что, толково — ещё один плюсик в стажёрскую книжку… Надо бы по возвращении на Землю написать о нём Командору — пусть порадуется за воспитанника.

III

Диме случалось бывать на многих околоземных станциях а вот на орбитальной верфи «Китти Хок» оказался впервые. Возведённая американскими космическими строителями, это грандиозное сооружение получило название в честь крошечного городка в штате Северная Каролина, который в далёком 1903-м году Орвилл и Уилбур Райты выбрали для испытаний своего самолёта, обеспечив ему место в мировой истории. Что до его космического тёзки — то орбитальная верфь до сих пор оставалась крупнейшим объектом такого рода во всём Внеземелье.

Шарль встретил будущего напарника у шлюза, куда пристыковался корабль, заброшенный на орбиту ракетой-носителем с Плесецка. Перелёт дался Диме нелегко — он, конечно, проходил все положенные тренировки на центрифугах, однако до сих пор ни разу не подвергался серьёзным стартовым перегрузкам. Они, вместе с рёвом ракетных дюз, в которых ежесекундно сгорали тонны токсичного ракетного топлива и окислителя, остались в прошлом, навсегда, казалось бы, вытесненные ’батутными ’технологиями. И вот — пришлось-таки испытать и этот архаичный вид космического транспорта, за что следует благодарить француза Гарнье и его японских работодателей.

Встреча с бывшим подопечным (Дима был вожатым артековского отряда, где состоял Шарль, а позже состоял куратором «юниорской» группы, где тот проходил начальную подготовку для работы во Внеземелье), прошла на удивление сдержано. Дима, увидав француза возле шлюза, хотел, было, броситься к нему с объятиями, но Геннадий Борисович подхватил его под локоть и вежливо, но настойчиво увлёк в другую сторону. Шарль же ограничился лёгкой улыбкой и отвернулся, беседуя с одним из новоприбывших. Так что Диме оставалось только оправиться вслед за инженером, гадая по пути, чем могла быть вызвана такая странная реакция…

До вращающегося кольца «Катти-Хока» пришлось добираться с помощью стандартного переходника-лифта. По пути к нему Дима со спутником миновали обзорную секцию, выполненную в виде прозрачной трубы, и смогли полюбоваться открывшимся видом на рабочие причалы орбитальной верфи. Дима поискал взглядом судно, на котором им с Шарлем предстояло через несколько часов вернуться вниз, на Землю — и не нашёл. У причалов «Китти-Хока» яблоку негде было упасть: заканчивались последние работы на трёх больших кораблях, включая спешно достраивающийся «систершип» «Зари», тахионный планетолёт «Тантра», и полдюжины других, поменьше. В таком столпотворении (кроме строящихся единиц вблизи станции было не протолкнуться от орбитальных грузовиков, буксировщиков, пассажирских и грузовых лихтеров) проще простого затеряться столь скромному объекту, как «Скиф-Алеф».

Именем этим новенький десантный бот (недавно появившийся класс малых кораблей, предназначенный для высадки на планеты и спутники с бурными атмосферами) был был обязан своему первому капитану Шарлю д’Иври, который позаимствовал его из книги братьев Стругацких «Полдень, XXII– й век», весьма популярной среди бывших «юниоров». Название это, сугубо неофициальное (по документам бот значился в судовом реестре Внеземелья как «БВПЗ–3», что означало Бот Высадочный Повышенной Защиты, тип «3»), использовалось, тем не менее, всеми, начиная от вакуум-сварщиков, собиравших элементы корпуса у достроечной стенки «Китти-Хока», до самого капитана. Сейчас «Скиф-Алеф» прятался от чужих глаз на дальнем, вспомогательном причале среди пустых грузовых контейнеров. Их давно следовало вернуть на Землю — но из-за глобального сбоя в работе «батутов» десятки ребристых стальных ящиков застряли на орбите на неопределённый срок.

— Установлено, что «обруча» подвержено каким-то странным аномалиям. — объяснял Геннадий Борисович. — Странность эта заключается в резонансных явлениях, происходящих в тахионном зеркале и, как следствие, «червоточине» — коротко говоря, она пульсирует с периодом от нескольких часов до примерно полусуток…

После того, как Дима прибыл на «Китти Хок» и встретился– таки с Шарлем, им пришлось около двух часов дожидаться в выделенной для них каюте. Сопроводивший их туда сотрудник Проекта настрого предупредил, чтобы никто не покидал каюты и не пользовался внутренней связью. Инженер же потратил это время для общения с учёными Проекта (они, как он пояснил, вели наблюдение за тем, что творится на Японских островах с орбиты, с помощью аппаратуры, установленной на паре висящих над эпицентром событий кораблей) и теперь излагал то, что ему удалось выяснить.

— Причин этого выяснить пока не удалось. — продолжал Геннадий Борисович. — Не приходится сомневаться, что оно — прямое следствие грубого вмешательства в работу «обруча» уфологов, захвативших комплекс. Они заранее подготовили некую аппаратуру и установили её на действующем обруче. Результат налицо.

— Что нужно этим помешанным? — спросил Шарль. — Как их вообще допустили к «обручу»?

Геннадий Борисович развёл руками.

— Расследование сейчас ведётся — к сожалению, японская сторона не считает нужным делиться с нами результатами, — но и того, что мы знаем довольно чтобы сделать вывод, что у злоумышленников имелись свои люди на территории «Стар Миррор», из числа молодых учёных и инженеров, работавших непосредственно с «обручем». Они-то и помогли им осуществить свой план.

— Учёные, говорите? — Дима с отвращением скривился. — Поганой метлой гнать таких учёных из науки… они что, не понимали, что такое грубое вмешательство может привести к катастрофе?

— Боюсь, понимали, но пошли на этот риск сознательно. Это ясно следует из заявления, которое их организация опубликовала сразу после захвата комплекса. Да вы наверняка его читали…

Дима кивнул. Пафосное обращение террористов-уфологов (а кто они, если не террористы?) — перепечатали все мировые газеты, прокрутили все теле– и радиостанции.

— С ними, как оказалось, работали весьма талантливые специалисты, и не только из числа сотрудников «Стар Миррор». Они-то и предложили подобный метод для того, чтобы установить связь с создателями «обручей» где-то далеко за пределами Солнечной Системы. Но в чём-то они, видимо, просчитались, и вышло… ровно то, что вышло. «Червоточина» пошла вразнос и теперь перекачивает раскалённые магматические массы в Пояс Астероидов. И наплевать бы, пусть перекачивает — но сие явление вызывает тектонические сдвиги в земной коре под Японскими островами, а это может привести к трагическим последствиям. Уже привело — по данным, которыми мы располагаем, только на острове Сикоку счёт погибших идёт на десятки тысяч. На всех же Японских островах он приближается к полумиллиону, а процесс и не думает затихать — как раз из-за этой самой аномальной пульсации. Дело в том, что при временном затухании «червоточины» подземные каналы сужаются, перекрывая путь раскалённой массе, извержение несколько ослабевает. Потом пульсация повторяется, новый выброс пробивает новую шахту для магмы — и всё начинается заново. Это пока только версия, но наблюдение вполне подтверждают её справедливость…

— А что мы-то должны сделать? — осторожно поинтересовался Шарль. Дима молчал, подавленный грандиозностью нарисованной инженером картины.

— Надо воспользоваться моментом пульсации и нырнуть в тахионное зеркало. — ответил Геннадий Борисович. — У вас для этого будет секунд десять, потом в «обруч» снова хлынет магма и к нему будет не подойти.

Шарль резко выпрямился на стуле.

— Нырнуть? Зачем?

— Об этом чуть позже. Сейчас важно вот что: извержение пробудило множество вулканов, как на Сикоку, так и на других островах. Летать там — смертельный риск, даже на вашем «Скиф-Алефе», который защищён лучше любого военного самолёта.

Дима кивнул. На десантном боте установили двойной слой термической защиты. Один выгорит при торможении в атмосфере, второй же — защитит кораблик при прохождении сквозь облака вулканического пепла. А то, что от него останется, не позволит им изжариться в непосредственной близи от столба магмы — как курица поджаривается на жаровне, над раскалёнными углями.

— Итак, вы входите в атмосферу, совершаете манёвр торможения. — продолжил Геннадий Борисович. — далее на высоте примерно десяти километров подходите к острову Сикоку и резко снижаетесь до самой поверхности. Учите: на этом этапе главной опасностью будет не пепел и даже не вулканические бомбы…

— А что же тогда? — Дима недоумённо нахмурился. — Не зенитные же ракеты?

— Угадали. Власти Японии объявили воздушное пространство над островами запрещённой для полётов зоной и предупредили, что любой самолёт, приблизившийся к Сикоку, будет немедленно сбит средствами ПВО.

Точно, психи. — Шарль выругался по-французски. — Похуже, чем эти одержимцы-уфологи.

— Не могу не согласиться. — инженер невесело улыбнулся. — Японцы привели в готовность зенитные комплексы и подняли в воздух истребители-перехватчики и самолёты дальнего радиолокационного обнаружения. Одна надежда на то, что выброшенный вулканами пепел, а так же помехи, создаваемые самим «обручем», позволит вам приблизиться к объекту незамеченными хотя бы километров на двести. Дальше будет попроще: горный массив, где он расположен, изрезан узкими, глубокими ущельями — по ним-то вы и подойдёте к комплексу. Учите, пилотировать придётся в крайне сложных условиях. Справитесь?

— Куда мы денемся… — пробурчал француз. — И не с таким справлялись, верно, Дим?

Дима торопливо закивал. Помимо обычных аэродинамических рулей, «Скиф-Алеф» нёс дополнительные поворотные движки на выносных кронштейнах. В процессе недавней переподготовки он прошёл обучение управлению такими агрегатами.

— Итак, вы приближаетесь к комплексу. — снова заговорил инженер. — Километрах в пяти от него, вот здесь… — он ткнул указкой в рельефный макет острова Сикоку, занимавший весь стол, — имеется удобная площадка. С двух сторон она защищена высокими горными склонами, и как раз в этих направлениях расположены радарные станции и зоны патрулирования японских АВАКСов. Вы приземлитесь на площадке и будете ожидать, когда пульсация червоточины достигнет минимума. После этого у вас будет около десяти секунд до очередного выброса — за это время вы должны стартовать, долететь до обруча и нырнуть в тахионное зеркало!

Повисла тишина. Дима переводил ошарашенный взгляд с Геннадия Борисовича на Шарля и обратно. Нырять в «обруч», когда туда потоком хлещет из земных недр лава? Неужели не нашлось более простых способов самоубийства?

— Гхм… — француз откашлялся. — А как мы узнаем, когда это произойдёт? Я имею в виду минимум пульсации…

— Мы вам сообщим. Одновременно с вашей посадкой корабли-наблюдатели займут положение над вами, на орбите, на высоте примерно двух с половиной тысяч километров. Они и транслируют вам сигнал — направленным лучом, так что его невозможно будет перехватить.

— А хоть бы и перехватят. — Шарль легкомысленно махнул рукой. — Что они смогут сделать за десять секунд?

«А ведь он всё знал, — понял Дима. — Знал — и ни слова не сказал! Хотя, конечно, секретность… Но мог хотя бы намекнуть, друг, называется…»

Инженер встал.

— Что ж, если других вопросов нет — пойдёмте на корабль. Старт через час, вам стоит самим проверить все системы.

— А вы что же, с нами полетите? — осторожно осведомился Дима. — Вопрос бы идиотским, но удержаться он не смог.

— Нет, разумеется. — Геннадий Борисович мягко улыбнулся. — Но должен же кто-то помахать на прощание платочком!

Готовя «Скиф-Алеф» к старту, техники и инженеры «Китти Хока» сняли с бота всё лишнее. В рубке убрали третий ложемент — штурман-радист в этом вылете не предусматривался. В крошечном приборном отсеке, где обычно помешались два оператора-исследователя, остались только пустые стойки, а в «бомболюк» (так именовали обширный отсек, предназначенный для научной аппаратуры) загрузили дополнительные баки.

Горючее вообще было слабым местом операции. «Скиф-Алеф», создававшийся для работы в условиях пониженной гравитации, мог стартовать с поверхности Земли и даже разогнаться до скорости около полутора махов — но скромных запасов топлива и окислителя (ракетные двигатели были, разумеется, жидкостными) хватило бы на считанные секунды полёта. Разрабатывая десантный бот, конструкторы предусмотрели, что кораблику, возможно, понадобится тяга помощнее — и предусмотрели установки по бокам на поворотных кронштейнах корпуса разгонные блоки, именуемые «бустерами». Это были связки из трёх твердотопливных ускорителей каждая; последовательно запуская их, пилот мог стартовать и разгонять «Скиф-алеф» не хуже реактивного истребителя, стартующего на пороховых бустерах — с места, вертикально, колёсного шасси бот не имел. Полёт на бустерах был занятием сложным, даже рискованным, и требовал участия второго пилота — его задачей было управлять поворотным вектором тяги (это можно было делать как синхронно для обоих блоков, так и с каждым в отдельности) и вовремя переходить с одного комплекта ускорителей на другой. При необходимости можно было даже заставить бот выполнить довольно сложные маневры и даже закрутить «бочку». Диме приходилось проделывать это — правда, только на тренажёре-симуляторе.

Старт с поверхности Земли на бустерах полёт в атмосфере были опробованы в процессе лётных испытаний — тогда последовательно выгоревшие ускорители позволили поддерживать тягу на протяжении примерно сорока секунд. После этого «Скиф-Алеф» переходил на жидкостную тягу. Что же до спуска с орбиты — то его нужно было выполнять в аэродинамическом режиме — основной двигатель включался только на заключительном этапе траектории и, конечно, при посадке. За пределами же атмосферы использовались стандартные маневровые движки, вроде тех, что стоят на малых орбитальных грузовиках.

Всё это им и предстояло проделать: сперва пробить земную атмосферу, выполнить аэродинамический манёвр (бот был снабжён парой крылышек-коротышек, загнутых на кончиках вверх, к тому же сплюснутый его корпус создавал некоторую подъёмную силу в плотных слоях атмосферы), снизиться, выйти в нужный район и совершить посадку в намеченной точке. На это согласно расчётам уйдёт три четверти запасов топлива и окислителя; остатки же следовало сэкономить для разгона на той стороне «звёздного обруча». Разрабатывая операцию, специалисты Проекта исходили из того, что «Заря» находится не далее, чем в трёх, самое большее, пяти тысячах километров от точки выхода. Экипажу «Скиф — Алефа» оставалось таким образом отойти на остатках топлива подальше от финишного «обруча» — и уповать на то, что на планетолёте их услышат и подберут. Ждать при необходимости они могли долго, до нескольких суток — запасы воздуха, воды и ресурс системы регенерации позволяли продержаться. Имелись так же четыре гермокостюма со съёмными кислородными баллонами, но это уже на самый крайний случай.

IV

…В это трудно поверить, но никто, ни один из нас — тех, кто отправился к «обручу», и тех, кто остался на «Заре» — не удосужились задать себе вопрос: а как, собственно, японцы сумели закрепить контейнеры с аппаратурой на его поверхности? Ведь если мы не смогли этого сделать (неизвестный металл не брала ни плазменная сварка, ни якорные гарпуны) то и наши оппоненты должны были испытывать те же трудности?

Должны, говорите? Как бы не так! Припоминаете эпизод из «Москвы-Кассиопеи», когда Федька Лоб демонстрирует ребятам свой чудо-клей? В этой реальности он, похоже, работал на японцев — контейнеры были попросту приклеены к неизвестному металлу обруча! Способностями персонажа Смоктуновского мы, увы, не обладали — все попытки отколупнуть контейнер от поверхности обруча ни к чему не привели, сколько мы не ковырялись с ломиками, пневматическим молотком и другими инструментами. Интересно, а смог бы наш И. О. О. (он же Евгений Петрович, он же главный Психолог Проекта) отделить контейнер или хотя бы отодрать кусочек желтоватой, чрезвычайно твёрдой массы выдавленной из-под его краёв так же легко, как его киношный прототип отодрал от стены портфель? Я бы не удивился если бы смог — но, увы, проверить это возможности у нас не было.

Оставалось снова взяться за резак и, понося на все лады хитромудрых японцев, вспороть контейнер острым языком плазмы — именно это я и собирался сделать, когда в наушниках раздался тревожный возглас Власьева.

— Монахов, ребята, тревога! На радаре три буксировщика! Дни над кромкой «обруча», идут к вам. Дистанция пятьдесят восемь километров, быстро сокращается!

Говорил инженер-электронщик Гена Власьев, временно переквалифицированный в пилота буксировщика. Выполняя задание, мы общались с помощью ИК-переговорника — дистанция позволяла, все «абоненты» в прямой видимости, да и перехватить такой разговор практически невозможно. Потому и шли переговоры открытым текстом, без шифрования и даже кодовых слов — да и что такого важного могли узнать из них «потенциальные противники» кроме того, что мы здесь и собираемся учинить какую-то гадость их аппаратуре? Ну, так они об этом и так знают, раз выслали буксировщики. Правда, далеко не сразу — предложение Волынова подходить к ’обручу с ребра, рассчитывая на то, что помехи от тахионного зеркала затруднят работу радаров, подтвердились, японцы обнаружили нас с изрядным запозданием. Как впрочем, и мы их.

— Дистанция?

— Сорок семь и сокращается.

Неровная щель, оставленная факелом плазмы, протянулась на метр с четвертью. Предстоит сделать ещё поперечный разрез, а потом отогнуть треугольный кусок металла, чтобы получить доступ к начинке контейнера. Нет, не успеть!

— Дистанция сорок. — дисциплинированно отбарабанил Власьев. — Середа их тоже заметил, идёт к нам. До него сто восемьдесят будет здесь… так… на тридцать секунд позже японцев.

— Сможешь преградить им путь?

— Я? — он запнулся. — Лёх, на мне же твой «омар» навьючен, с ним не особо-то размахнёшься…

Действительно, когда я выбрался на поверхность «обруча», Гена перехватил пустой буксировщик клешнями– манипуляторами, и теперь дрейфовал в некотором отдалении от нас. Громоздкая ноша мало того, что изрядно затрудняла маневрирование — она ещё и перекрывала обзор пилоту, создавая, заодно слепую зону для бортового радара. Теперь, чтобы удерживать японцев в зоне видимости, пилоту приходилось постоянно подрабатывать маневровыми дюзами.

— Бросай, потом подберём. — распорядился я. — Постарайся оттеснить япошек от нас. Продержись до прибытия «буханки», Середа поможет.

— Ясно, делаю. — отозвалось в наушниках. — Лёша, уже тридцать один! Они расходятся!

Я едва не выматерился. Пилоты японских буксировщиков делали ровно то, что и я бы сделал на их месте — развернулись широким фронтом с интервалами около километра, не давая Гене помешать всем трём одновременно. Теперь, пока он будет бодаться с одним, остальные доберутся до нас и тогда… Что будет «тогда» — думать не хотелось.

— Замыкающий «омар» начал передачу! — отрапортовал Гена. — Узким лучом, морзянкой, открытым текстом! Лёша, он тебя вызывает!

— Это Стивен, больше некому. — отозвался я. — Можешь перекинуть канал на меня?

Власьев отозвался не сразу.

— Нет, не могу. Не предусмотрена такая возможность.

…А с другими Стив говорить не будет, побоится. Хотя — он и так мог спалиться, выйдя с нами на связь. Одна надежда, что пилотом обоих «ика» сейчас не до того, а «Фубуки» слишком далеко, чтобы засечь переговоры, ведущиеся по узконаправленному лучу…

— Интервал между буксировщиками?

— Пятнадцать между «ика», они идут крайними. ’Омар держится позади, в трёх километрах.

— Передай ему — пусть там и остаётся, в свалку не лезет. А сам займись правым.

— А как же второй? Лёш, до них уже семнадцать!..

— Делай что говорю. — ответил я. — Мы его встретим.

Я нажал клавишу инфракрасного передатчика.

— Серёга, как слышишь?

— Порядок. — дисциплинированно отозвался стажёр. — Слышимость на пять баллов.

— Хватай свой самопал и изготавливайся к стрельбе. По моему сигналу бей по японскому буксировщику. Целься в блок движков, они у него ближе к корме и по бокам — видишь, такие цилиндры?

— Вижу. — ответ прозвучал неуверенно. — Мне что, прямо в него стрелять?

— А куда ж ещё? Только кабину не задень, не хватало ещё трупов… И смотри, без команды не стрелять! Всё понял?

— Так точно, всё! — Серёжка приходил в себя. — Я сейчас, я быстро…

— Смотри, маслята не упусти… патроны то есть. А то разлетятся, лови их потом!

— А вы как же? — неуверенно осведомился он. Ясно, парень психует — хотя, похоже, был готов к такому развитию событий. Надо бы его приободрить, а то, в самом деле, влепит в кабину! Новые, усиленные патроны-вспышки давали лазерный луч такой мощности, что он вполне способен прожечь дыру и в пластиковом корпусе буксировщика, и в панцире вакуум– скафандра.

— Разговорчики, стажёр! — рявкнул я. — Начальство знает, что делать. Твоя задача — подбить ему с первого раза маневровые.

Выслушал в ответ бодрое «Слушш!» и полез в набедренный карман скафандра, куда перед вылетом засунул двуствольный громоздкий пистолет-ракетницу. Шесть красных ракет к нему лежали в другом кармане, и их тоже предстояло не упустить — что не так-то просто в громоздких, неуклюжих перчатках «Кондора».

Обошлось. Я зарядил оба ствола, повесил ракетницу на запястье и взялся за дальномер. Скафандр мой был из числа новых моделей, и предназначался, в том числе, и для исследовательских работ в Пространстве. В отличие от «Кондора-ОМ» и «Пустельги» в его оснащение входила масса полезных приспособлений — в том числе и мощный монокуляр, совмещённым с радиодальномером. Прибор крепился над правым плечом на телескопической штанге; я выдвинул его и принялся рассматривать приближающиеся японские буксировщики.

Что ж, пока всё идёт, как и задумано: Гена перехватил правого «Ика», и тому пришлось сбросить скорость. Сейчас буксировщики висят один напротив другого на дистанции в полкилометра, не предпринимая активных действия. Вот и хорошо, вот и не надо…

«Омар» Стивена (на этом расстоянии оптика позволяла разглядеть нарисованные на борту единичку и изображение фигуристой блондинки в экономном бикини), как я и ожидал, держится позади, не демонстрируя стремления принять участие в намечающейся схватке. Третий буксировщик, «ика», идёт прямо на нас, Красные циферки отсчитывали дистанцию — семь километров… пять… три…

— Серёга, готов?

— Держу на прицеле! — мгновенно откликнулся стажёр. Представляю, как у него сейчас зудит палец на спуске…

— Стреляй сразу после меня!

Я поднял ракетницу, уперев запястье в край контейнера, и навёл стволы на быстро растущее пятнышко, превратившееся спустя несколько секунд в крошечный крестик. «Ика» надвигался неумолимо, раскинув щупальца-манипуляторы подобно своему тёзке, гигантскому кальмару-убийце, атакующему зазевавшегося кита. Я представил, как суставчатые щупальца захлёстывают колпак кабины, как сдавливают её, вминая людей фигурки с ложементы, как хлещет из расколотых гермошлемов воздух, смешанный с кровавыми брызгами. Нет, ребята, теперь уж на жалуйтесь, не мы начали…

Отсчёт дистанции перешёл на метры — семьсот, пятьсот, триста, сто… Я дождался, когда на экране вспыхнут пятёрка и нолик, и надавил на спуск.

Первая ракета ударила в борт буксировщика по касательной и отрикошетила, рассыпавшись огнистыми искрами. Вторая прошла впритирку к прозрачному колпаку кабины, не задев прозрачной брони, и улетела вдаль. Но и того хватило, чтобы напугать пилота — он резко дал импульсы маневровыми движками и крутанул свой «ика» так, что развернулся нам бортом. И тут же ожил револьвер стажёра. Мы успели немало поработать плазменными резаками, и лучи, проходя через оставленные ими дымные облачка, на миг становились видимыми, а места попаданий было хорошо заметны по ослепительно-белым веерам искр. Первый луч угодил в щупальце-манипулятор, не причинив видимых повреждений; Вторым выстрелом Серёжка промазал, а вот третий и четвёртый попали именно туда, куда он и целился — в один из трёх цилиндров маневровых двигателей. Из цилиндра ударила белёсая плотная струя, и «ика» закрутился на месте. «Как бы не рвануло, — встревожился я, — но тут же вспомнил, что маневровые двигатели питаются от баллонов со сжиженным или сжатым азотом, а этот газ, как известно, воспламеняться не может…» Я скомандовал «Прекратить огонь!» — и стал наблюдать, как японский пилот пытается справиться со своим аппаратом.

Получалось это у него неважно. После нескольких кувырков ударила ещё одна струя, из соседнего цилиндра — видимо стажёр сумел повредить и его, — и буксировщик с возрастающей скоростью понесло на «обруч». Я замер — «ика» неизбежно должен был врезаться в металлическую поверхность метрах в трёхстах полутора от нас. Видимо, японский пилот тоже это понял — блеснул, отлетая, прозрачный колпак кабины, и из неё вылетели наружу две фигурки, привязанные к ложементам. Брошенный «ика» закувыркался ещё сильнее и изменил направление движения. На миг мне показалось, что он избегнет столкновения, но нет — удар, отозвавшийся подошвах моего «Кондора» через металл «обруча», растущее бесформенное белёсое облако, разлетевшиеся в разные стороны клочья, обломки, оторванное щупальце-манипулятор, конвульсивно дёргающееся оторванной паучьей лапкой лапкой — финита!

В наушниках зашипело.

— Ну, вы, блин, даёте… — голос Власьева был обалделым. — Что дальше делать, а? Мой «ика» не движется, «омар» тоже завис на одном месте…

Я откашлялся — в горле першило.

— А ничего, мы уже всё сделали. Отстучи Стивену морзянкой — пусть забирает этих лишенцев и валит вместе со вторым «ика» к «Фубуки». Хватит с них на сегодня баталий… да и с нас тоже.

— Ясно, сделаю. — Гена отключился. Через несколько секунд одна из ярких точек сдвинулась и быстро понеслась к «обручу» это Стивен спешил подобрать незадачливых японских коллег. Я мысленно пожелал ему удачи и утопил пальцем клавишу ИК-связи.

— Отличный выстрел, стажёр! Можешь гордиться, — первая в истории победа в космическом бою, место в истории тебе обеспечено!

Серёжка не ответил, переваривал произошедшее. Я поискал взглядом Юрку-Кащея.

— Чего застыл? Давай-ка отколупнём эту хрень, — я похлопал по боку приборного контейнера, украшенного замысловатым иероглифом, — и назад, пока япошки ещё какую-нибудь гадость не придумали…

V

Миру тошнило от отвращения — никогда в жизни она не была такой грязной и вонючей. Верее сказать, тошнило бы, останься в желудке хоть крошка хлеба, хоть капля воды. Остаток они допили ещё вчера — хватило по половине глотка каждой из трёх. Соня то и дело теряла сознание, лепетала что-то воспалившимися, сухими губами — у виолончелистки был жар, она мотала головой, и приходилось следить, чтобы не ударилась о битые кирпичи, которыми был завален подвал, где укрывались девушки. Мира держалась только на отвращении к себе самой — ей невыносима была мысль, что когда их выкопают, её тело увидят в таком вот ужасном состоянии. Если выкопают, конечно…

Влада же долгими часами сидела, сжавшись в комочек, в дальнем углу и не реагировала на попытки заговорить с ней — впрочем, Мира давно уже оставила их, не в состоянии выговорить хоть слово мучительно сухим, запёкшимся ртом.

Здание, двухэтажный административный корпус, в подвале которого девушки укрылись сразу после катастрофы, непрерывно потрясывало — то несильно, то так, что стены ходили ходуном, а с потолка сыпалось цементное крошево. Во время особенно сильного толчка по бетонным стенам зазмеились трещины, и Мира поняла, что следующие судороги земли могут похоронить их тут заживо… если, конечно раньше их не прикончат жажда и отравленная атмосфера.

Что же теперь — выбираться наружу? Но там метель из обжигающего пепла, валящиеся с неба камни, убийственно– горячие вулканические газы, расползающиеся от пролома в земле, из которого тёмно-огненным столбом бьёт в проклятый «обруч» раскалённая магма. Мира разглядела эту апокалиптическую картину, когда они побросали бесполезные автоматы и, волоча за собой парня-ЭВРовца, которому свалившийся с неба кусок бетона раскроил голову, ползли вдоль стены дома. Вокруг метались люди, что-то горело, земля содрогалась, словно её корёжило в чудовищном эпилептическом припадке. На стоянке пылали выстроившиеся в ряд автобусы те самые, на которых они прибыли сюда. Рядом зияла воронкой большая клумба, по краям её были разбросаны изуродованные тела — сюда, поняла Мира, упала вулканическая бомба…

Это было настоящие чудо, что девушки сумели-таки отыскать в этом хаосе укрытие — подвал в крыле наполовину обрушившегося от подземных толчков административного корпуса. Здание рухнуло на их глазах, открыв взорам часть холла и лестничную площадку — и под нижним пролётом Влада разглядела уходящую вниз узкий проём. Туда они и кинулись и глазам своим не поверили, увидав незапертую стальную дверь в конце очень крутой лестницы, ведущей вниз.

Раненый умер спустя пять часов. Девушки ничем не могли ему помочь, только промыли рану (на это ушла почти вся вода из нашедшейся в сумке Влады пластиковой бутылки) и перевязали тое-как страшную рану на затылке. Тело и сейчас лежало в углу, и от него по подвалу уже начал распространяться отвратительно-сладковатый аромат разложения.

Не только трупный запах гнал измученных девушек наружу. Мира осознавала (насколько она ещё сохранила способность что-то осознавать) что это лишь вопрос времени — и недолгого! — когда очередной подземный толчок похоронит всех троих заживо — если жажда не прикончит их раньше. Она подползла к железной двери, поднялась и потянула за ручку. Дверь подалась только после четвёртого рывка (секунды мертвящего ужаса, за которые скрипачка ясно представила себе лестничный пролёт заваленный рухнувшими сверху бетонными глыбами) но всё же открылась с ужасающим скрежетом. В открывшийся проём ворвались облако пепла, сразу стало нечем дышать. Они с Владой перетащили Соню через порог — вверху, в прямоугольном проёме, выводящем в холл, было сумрачно, и Мира поймала себя на мысли, что не знает, какое там время суток. Часы показывали половину четвёртого, но это запросто мог быть и день, а сумрак — это следствие затянувшего всё вокруг вулканического пепла.

— Пойдёмте, что ли? — прохрипела Влада, и они, подхватив под мышки болтающуюся безвольной куклой виолончелистку, принялись карабкаться по высоким ступеням вверх… в неизвестность.

Уцелевших машин ни на площади перед административным корпусом, ни на парковках не нашлось сгорели, были побиты падающими с неба камнями, превратились в высоченные сугробы вулканического пепла. Однако, сбоку от здания обнаружился широкий навес, под которым стояло несколько машин, избежавших общей участи, и в одну из них, крошечный микроавтобус (на таких по территории комплекса разъезжали сотрудники вспомогательных служб и экскурсанты) девушки и втиснулась, Влада уселась за руль, правый, как и на всех здешних авто; Мира устроила Соню, села рядом и микроавтобус, объезжая брошенные, разбитые, сгоревшие машины, выехал из-под навеса и направился к воротам. Пеплопад немного поутих, хотя по-прежнему застилал всё вокруг, и даже фары дальнего света, которые Влада включила в попытках разглядеть хоть что-то, мало исправляли ситуацию. Но всё же они были не вполне бесполезны — лучи выхватили из сплошной серой пелены автомат, торгующий напитками водой. Влада затормозила и, вскрыв автомат нашедшейся под сиденьем монтировкой, вернулась с охапкой бутылок. Мира тут же завладела одной и поднесла горлышко к губам подруги. Нескольких глотков хватило, чтобы Соня пришла в себя, а микроавтобус уже выскочил из распахнутых настежь ворот и бодро катился по серпантину вниз, прочь от комплекса. Мира оглянулась — сквозь пепельно-серое марево просвечивал огненный столб магмы, озаряющий всё вокруг зловеще– багровым светом.

Через несколько километров серпантин круто повернул. Пеплопад почти прекратился — почти отвесный скальный обрыв защищал их, но впереди возникла новая напасть. Лес на склоне, по которому петляла дорога, был охвачен огнём — видимо, его зажгли вулканические бомбы. Влада затормозила и совсем было собралась остановиться — но тут справа открылось узкое ущелье, куда убегала от шоссе узкая грунтовка. Туда они и свернули; колея петляла вдоль берега горного ручейка, зажатого между отвесными скальными стенами. Пепла здесь не было, и даже воздух, казалось, очистился от смрадных вулканических газов.

Проехав около километра, они обогнули завал из деревьев и остановились на укрытой со всех сторон площадке. Тропа отсюда круто спускалась к речке, и Мира, а вслед за ней и спутницы, с наслаждением смыли с себя грязь, страх и жуть этих дней. Вода была холоднющая (речка сбегала с лежащего на перевале, ледника) — но девушек это не остановило — наскоро ополоснувшись, они прополоскали одежду и развешали её на кустах сушиться. Влада отыскала в бардачке начатую пачку фруктового печенья и два вездесущих шоколадных батончика «Марс» — не слишком обильная трапеза для троих, но всё же лучше, чем ничего. Кроме минералки, Влада прихватила из раскуроченного автомата несколько бутылочек американского лимонада «Кока Кола» — в тёмно-коричневой жидкости было много сахара, и он, как и тонизирующие вещества, был сейчас не лишним для измученных двухдневной голодовкой девушек.

Прикончив свою бутылочку (стеклянную, с узкой осиной талией) Мира принялась озираться. Давшее им приют ущелье в ширину имело метров триста и тянулось вверх, к перевалу на два-три километра. Скальные отвесные стены возвышались по обе стороны метров на двести — хорошо, подумала скрипачка, что стоянка их не у подножий скал, откуда могут свалиться камни. И тут же, подтверждая её опасения, земля под ногами дрогнула, издалека долетел гул, а со склона, метрах в двухстах от их стоянки, обрушился довольно сильный камнепад. Соня ойкнула; Влада проводила падающие с обрыва глыбы, мрачным взглядом и заметила, что если уж случится землетрясение, достаточно сильное, чтобы обрушить скалы, им хотя бы мучиться не придётся — раздавит, разотрёт в порошок, и охнуть не успеют…

Несмотря ни на что, уезжать отсюда девушки не собирались. Чистая вода есть, голод кое-как утолили, пепел с неба не падает (ну хорошо, почти не падает) — не так уж плохо в их-то отчаянном положении. А что потрясывает время от времени да погрохатывает где-то за хребтом — так сейчас, наверное, по всему острову, а может, и по всей Японии трясёт и громыхает… Рано или поздно, заявила Влада, всё это закончится — и тогда они сядут в машину, задним ходом (на узкой тропе было не развернуться) выберутся из ущелья и попробуют добраться до людей. Мира её уверенности не разделяла, но соглашалась, что сейчас, и правда, не стоит трогаться с места. В микроавтобусе имелся радиоприёмник, и сквозь трескотню помех то и дело прорывался голос диктора, убеждавшего слушателей найти безопасное место и ни в коем случае его не покидать. Спасатели работают, силы самообороны (армии в Японии, как известно, нет) приведены в готовность, не падайте духом, помощь уже близка… Других радиостанций они поймать не смогли — были тому виной помехи от взбунтовавшегося обруча, или прохождению радиоволн мешали облака пепла — Мира не знала. Оставалось радоваться даже этим скудным обрывками информации, долетавшим из внешнего мира…

«Скиф-Алеф» трясло. До сих пор Дима ни разу не испытывал такой зубодробительной вытряхивающей душу тряски — разве что на вибростенде, во время переподготовки в ЦП. Атмосфера взбесилась ещё на подходе к Японским островам — на цель решено было заходить с юго-востока, со стороны под прикрытием колоссального шлейфа пепла и пыли, ежесекундно выбрасываемых в атмосферу десятком пробудившихся вулканов. Выше этого шлейфа ревели бешеные горизонтальные потоки, которые тащили за собой длинные полосы мельчайшей пыли, и как раз к ним старался прижаться Шарль — в этом адском месиве, пронизанном ветвящимися молниями, безнадёжно вязли лучи наземных радаров, как и самолёта ДРЛО японских сил самообороны, патрулирующего близ побережья острова Сикоку. Вообще-то летучих радаров должно быть два, плюс несколько истребителей-перехватчиков, но их пришлось вернуть — воздухозаборники турбореактивных двигателей наглотались вулканического пепла, и это могло закончиться катастрофой. Но и десантному боту, чьи жидкостные ракетные движки не нуждались в забортном воздухе, приходилось нелегко.

— Топливо! — прохрипел Шарль. Забрало шлема его «Кондора» было сдвинуто на лоб, и это позволяло обходиться без интеркома.

— Остаток сорок семь процентов. — торопливо отозвался Дима. — На посадку должно хватить, и ещё останется процентов пять…

Двигатели заработали после того, как «Скиф-Алеф» пробил верхние слои атмосферы и, затормозив в огненном коконе раскалённого воздуха, перешёл в горизонтальный полёт. Кургузые крылышки и плоский, напоминающий формой портсигар, корпус создавали подъёмную силу, достаточную до пологого планирующего спуска, но сейчас они не могли позволить себе такого манёвра. Резко снизившись до семи километров, Шарль врубил маршевый движок, сжиравший запасы топлива и окислителя с невероятной скоростью.

В наушниках заверещало — орбита выходила на связь. С трудом разобрав фразы, едва пробивающиеся сквозь ураганные помехи, Дима повернулся к напарнику.

— Три пуска зенитных ракет на девять часов! Дистанция восемьдесят девять, ракеты почти сразу ушли в сторону и взорвались над океаном.

— Это «Найк-Геркулесы» с военно-воздушной базы близ Куросио. — пробурчал Шарль. — Американское старьё, японцы их ещё в конце шестидесятых закупили… Пыль слепит радары, вот и палят почём зря, наугад… Сколько ещё до береговой полосы?

— Двенадцать километров. — Дима сверился с картой. — Потом сразу сворачиваем на полтора градуса к северу. Ориентир — пик Исидзути, комплекс и ущелье рядом с ним, в пяти километрах к юго-востоку.

— Ещё разгляди этот пик… — ворчливо отозвался Шарль. В самый пепел лезем, не видно ни зги! Ну да уж ладно, как– нибудь…

Он перехватил поудобнее рога штурвала.

— Приготовься, сейчас будет трясти всерьёз! — и толкнул штурвал от себя, прежде чем Дима успел удивиться: «а раньше что, шуточки были?..»

Звук пришёл сверху, по ущелью. Поначалу девушки решили, что это очередное извержение и заметались в поисках укрытия (к скалам приближаться было нельзя в опасении камнепадов) но вскоре стало ясно, что к тектонической активности этот гул, напоминающий звук реактивного самолёта, отношения не имеет. Они уставились в небо, силясь разглядеть что-нибудь в затягивающих его облаках вулканического пепла, но успели заметить только какой-то объект, стремительно пронёсшийся над ущельем и скрывшийся за противоположным склоном. Потом звук изменил тон, в нём появилась отчётливая пульсация, и загадочный объект появился снова. Тёмный, угловатый, с короткими, загнутыми на концах вверх крылышками и какими-то бочонками по бокам, на торчащих из корпуса кронштейнах, он завис над ущельем в самом широком месте на двух огненных столбах и стал, покачиваясь, спускаться. Из «брюха» выдвинулись три короткие лыжи — на них аппарат и опустился, подняв огромную тучу пыли. Девушки переглянулись — и, не сговариваясь, бросились к неожиданному гостю.

Боковые иллюминаторы, как и лобовое стекло кабины, почти сплошь залепили пыль и пепел, и всё же Дима сумел разглядеть бегущих к планетолёту девушек. Трое, европейки, в истрёпанной одежде, они подпрыгивали, размахивали руками, кричали — внутрь, в кабину не проникало ни звука. Секундой позже он узнал одну, затем и другую и охнул от удивления.

— Шарль, это же Влада Штарёва — помнишь, она с вами в «Астре» был?

Француз приник к почти непрозрачному иллюминатору и выругался.

— Точно, её потом выставили из-за той истории с учебной тревогой!

— А вторая Мира, скрипачка, она ещё была на «Лагранже» прилетела на Тихо Браге’, вместе с Юркой и Лёшей Монаховым. Но откуда они здесь?

— Понятия не имею! — Дима пожал плечами. — Откроем, впустим?

— Нет, нельзя. — Шарль помотал головой. — Тут и так не развернуться. И потом — ты что, собрался их с собой тащить?

— Предлагаешь оставить здесь? Сам же слышал — ожидается сильнейшее землетрясение, ущелье может завалить, и тогда им точно крышка. А с нами — хоть какой, а шанс!

— Ну, не знаю… — Шарль попытался почесать переносицу, но не смог, помешал гермошлем. — Сколько времени до старта?

— Двенадцать с половиной минут, если с орбиты не поторопят.

— Тогда впускай. — решил француз. — Время есть, объясним им насчёт рисков, пусть сами решают, в конце концов!..

Дима кивнул — в решении Миры, да и Влады, отличавшейся отчаянным характером, он нисколько не сомневался.

— Только устраивать их будешь сам! — торопливо добавил Шарль. — И объяснять, как «Скворцы» натягивать, у меня и без того дел хватает!

— Это каких же, интересно? — осведомился Дима, берясь за запорный штурвальчик внешнего люка. Вроде, сидим, пока ничем не заняты, времени ещё вагон. А со «Скворцами» они и сами разберутся — Влада проходила вместе с вами обучение, да и Мира бывала во Внеземелье, имеет опыт…

Шарль уже не слушал — он с сосредоточенным видом терзал верньеры настройки рации. Динамик отзывался на его усилия треском и завываниями…

— Ещё сорок секунд… — пробормотал француз. — Корабль– транслятор окажется точно над нами, стены ущелья не будут мешать прохождению сигнала. А ты чего встал, впускай скорее!

Дима кивнул и в несколько оборотов отдраил люк. Высунулся, махнул девушкам рукой и сбросил лёгкую алюминиевую лесенку. Первой в кабину поднялась Мира узнала, кинулась на шею и сделала попытку расцеловать, но помешал всё тот же гермошлем. Дима осторожно высвободился из её объятий, помог подняться второй девушке — он припомнил, что вроде, видел её на плакатах трио, на станции «Гагарин», — а потом и Владе. Но, прежде чем он успел сказать гостьям хоть слово, Шарль вскинул руку, требуя тишины. Сквозь какофонию помех пробивались отдельные фразы:

— У вас… трёх минут… извержение… ущелье завалит… старт!

— Слышали? — Он повернулся к гостьям. — Всё, объяснять некогда. Дим, приготовься, стартовать будем на бустерах. А вы он повернулся к девушкам, — натягивайте гермокостюмы, они сзади, в аппаратном отсеке. Гермошлемы, чемоданы жизнеобеспечения — в общем, по полной программе. Справитесь?

Мира и Влада торопливо закивали. Соня испуганно переводила взгляд с подруг на Шарля и обратно — её веки набухали слезами.

— Вот и ладно. — Шарль посмотрел на часы, встроенные в приборную панель. — На всё про всё у вас полторы минуты, потом взлетаем, успеете или нет. И ухватитесь покрепче за что– нибудь — трясти будет немилосердно.

VI

— Как дела, Юджи-бой?

Механик, к которому он обращался Стив, поднял взгляд от разобранного поворотного блока дюз, нашёл босса и показал оттопыренный большой палец. Говорить ему было непросто распухшие, напоминающие оладьи губы, с трудом пропускали осмысленные звуки. Вообще вид у старшего механика группы был более, чем предосудительный: роскошный, начинающий уже чернеть, фингал налился у него под левым глазом, свёрнутый набок нос украшен пластиковой нашлёпкой. Да, японец– астроном, с которым он повздорил вчера в кают-компании, не пожелал, несмотря на мирную профессию и субтильную внешность, изображать боксёрскую грушу. Дьявол их разберёт, этих япошек — с виду дохляк, соплёй перешибёшь, а потом выясняется, что это мастер боевых искусств с чёрным поясом…

Как и Стивен, Юджин был по происхождению ирландцем, только не из Канзаса, а из Бостона. Характером он отличался неуживчивым, и всегда готов был пустить в кулаки, размерами мало уступавшими кувалде. Как, например, во время позавчерашней стычки — и надо было механику потребовать, чтобы астроном заменил в музыкальном автомате какие-то восточные завывания на свой любимый рок-н-ролл! В результате — сломанная челюсть астронома, разбитый вдребезги музыкальный автомат, три сломанных стула. Хорошо хоть Стивен успел вовремя вмешаться, не дал ирландцу покалечить ещё двух коллег пострадавшего, сделавшего попытку ввязаться в драку… Происшествие запросто могло закончиться для механика карцером (имелось на «Фубуки» и такое) но у двух из четырёх «омаров» очень вовремя обнаружились поломки, и капитан Йошикава вынужден был отложить наказание. Бостонец кроме буйного нрава славился тем, что мог разобрать и собрать любой «омар» с закрытыми глазами, а француз Гарнье, которому не смел возражать даже японский капитан, кровь из носу требовалось держать все наличные буксировщики в постоянной готовности. Впрочем, механик уже получил своё — будет с другой раз думать, прежде чем затевать свару. Хотя — именно сейчас это очень даже кстати…

— Я вот думаю, как это по-дурацки получается… — заговорил Стив. — Япошка отделал тебя, как бог черепаху, а ты тут на них, косоглазых, горбатишься, вместо того, чтобы лежать в медотсеке и щупать за задницы медсестричек!

Женщина в медотсеке была всего одна, и не медсестра, а врач, сорокалетняя миниатюрная японка, да и драка закончилась скорее вничью — но Стивен менее всего собирался придерживаться фактической точности.

К его удивлению, ирландец не вспыхнул, как сухой хворост — видимо, сломанный нос всё ещё причинял ему боль, заставляя вести себя сдержанно.

— Ну… вроде, платят они прилично, условия в норме. — отозвался он. — Премиальные хорошие обещают по окончании рейса выплатить… Нет, особо не на что жаловаться, босс. А что рожу мне превратили в отбивную — так в бостонских барах и не такое бывало!

— Много тебе из тех премиальных достанется! — подлил масла в огонь пилот буксировщика, щуплый негр, уроженец Большого Яблока, которого все звали Полли (на самом деле имя его было Джимми Паульсен). — Вычтут из премиальных за сломанную мебель, и разбитый музыкальный автомат, да ещё Хадсон штраф насчитает, вчера грозился…

— Да чего там стоит этот ящик с радиолампами! — ответил ирландец. Раз разломал — заплачу, все по справедливости. На премиальные, которые нам обещали, таких дюжину можно купить, и ещё останется на парочку коллекционных альбомов «Пинк Флойд». А англичанин, и правда, та ещё сволочь, штрафами пугать вздумал… Вот сойдём на берег — отыщу его и раскрою морду!

— До возвращения, Юджи-бой, надо ещё дожить. — заметил Стивен. — Япошки, чтоб ты знал, собрались всерьёз сцепиться с русскими, и этот грёбаный Хадсон убедил кэпа выпустить нас, всех четверых, вперёд. Думаешь, с чего он тебя в холодную не упёк? Нужны мы ему, вот и вся загадка!

— С какими ещё русскими? — ирландец недоумённо нахмурился. — С парнями на «Заре», что ли? Так там международный экипаж — и русские, и наши, и французы тоже!

— Так и я о чём! — согласился Стивен. — Вот ты хочешь с ним драться?

Что я, совсем идиот? — обиделся Юджин. — Я ничего не имею против русских. Нормальные парни, не хуже и не лучше других. А япошки хороши: сами по соплям получили, теперь нас подставить собираются?

— У меня приятель работал на станции «Лагранж» заговорил Фред Дэвидсон, уроженец штата Калифорния, третий из пилотов группы. — Так он говорил, если бы не русские — они все бы там подохли!

Стивен кивнул.

— Я знаю кое-кого из этих ребят, учились когда-то вместе. Кстати, трое сейчас на «Заре» — подозреваю, они-то и наваляли косоглазым у «обруча»! И что же, вы, парни хотите с ними бодаться по указке чёртовых япошек?

Слушатели загудели — в том смысле, что нет, конечно, не хотим.

— А Хадсон, ставлю десятку против жестянки из-под пива, именно этого от нас и потребует! — Стивен повысил голос, теперь его слова гулко отдавались в ангаре. — Старт могут дать в любой момент, хоть прямо сейчас — очень уж япошки не хотят допускать русских к обручу!

— Их, пожалуй, не допустишь… — ухмыльнулся Дэвидсон. — Пилоты подбитого «ика», говорят, умом едва не тронулись, когда русские врезали по ним лазером! Да и кто бы на их месте не тронулся, прямо Звёздные Войны какие-то!

— Да на чёрта ли с ними теперь бодаться? — добавил Полли. — приборы-то русские ещё в тот раз сняли и утащили к себе на корабль!

— Значит не всё сняли. Так что, парни, вопрос стоит так: подписываемся мы или нет?

Некоторое время все молчали. Первым заговорил ирландец.

— Ты, конечно, босс, Стив, но это без меня. Пусть Хадсон, если хочет сам забирается в буксировщик и летит, у них ещё один остался. А я посмеюсь, как у него это получится!

Стивен покачал головой.

— Считаешь, я такой идиот, и не подумал об этом? Нет, Юджи, пока мы будем смеяться, япошки вместе с Хадсоном конфискуют наши «омары» и посадят туда своих пилотов. Они у них, конечно, дерьмо, но летают…

Это как — посадят? — механик нахмурился. — В контракте сказано, что работать с нашими буксировщиками имеем право только мы!

— Полагаешь, их это остановит? Хадсон так и сказал: раз вы нарушаете свои обязательства, то и нас ничего не заставляет соблюдать свои. Конфискуют и не почешутся!

— А когда загребут «омары», нас засадят в карцер до конца полёта. — поддакнул Дэвидсон. — А через недельку, перекроют кислород и всё спишут на аварию — мол, не хотели, так получилось. Соболезнования там, страховка семьям, компенсации… Нет уж, вы как знаете, а я — пас!

— Что ж, Юджи с Фредом считают, что пора бросить карты, и я с ними согласен. — Стивен обвёл американцев взглядом. — Кто ещё так думает?

Они по очереди подняли руки. Чуть замешкался Полли, но, получив локтём в бок от Кормака, поспешно вздёрнул ладонь к потолку.

— Тогда делаем так. — Стивен выпрямился, придерживаясь за раму «омара» в ангаре, как и во всех вспомогательных отсеках «Фубуки», царила невесомость. — Сейчас приводим наших коней в порядок, цепляем дополнительные баки, облачаемся в скафандры, и ждём. Когда скомандуют старт — отдраиваем внешний люк. Те, кому не хватит места в кокпитах… — он демонстративно пересчитал присутствующих, это на круг выходит шесть человек, цепляются к лыжам. Выходим наружу, разворачиваемся, даём полную тягу — и к «Заре»!

— А если догонят? — усомнился Полли. — «Ика» у них остался только один, но скорость у него побольше, чем у «омаров» — тем более, с такой-то нагрузкой!

— Этот, что ли? — Стивен с ухмылкой ткнул пальцем в японский буксировщик, притулившийся в дальнем конце ангара. — Пять минут работы, и он долго никуда не полетит!

Остальные согласно загудели — действительно, нашёл проблему! Здесь что, школьники собрались, девочки из команды чарлидеров?.

— Тогда да… — Полли под давлением очевидного мотнул головой. — Тогда, конечно, не догонят они нас, не на чём будет…

Стивен дождался, когда утихнут голоса.

— Больше идиотских вопросов нет?

Вопросов не было.

— Тогда за дело, парни. Вешаем баки, Фред, поставь дополнительные крепления на лыжи, висеть на них придётся долго. Юдж, Полли — проверьте баллоны у скафандров, если нужно — смени, тут есть запасные. Да, Юдж, прямо сейчас заблокируй люк в коридор — а то явится кто-нибудь в самый неподходящий момент…

Он опоздал. Створка бесшумно откатилась в сторону, в проёме возникли три фигуры — одна впереди, ещё две чуть позади. В руках у них что-то металлически поблёскивало.

— Затеяли заговор, джентльмены? — широкая улыбка Хадсона вызвала у Стива острое желание заехать по его физиономии чем-нибудь тяжёлым, скажем, гаечным ключом. — Если кто не в курсе, по действующим в Японии законам это акт пиратства и карается он смертной казнью! Скажите спасибо нашему капитану — он намерен ограничиться заключением в карцер, а судить вам будут уже на Земле, и не только за нарушение контракта!

Он обвёл слушателей взглядом, задерживаясь на каждом на одну-две секунды. Когда очередь дошла до Стивена, тот едва не заскрипел зубами от бессильной ярости.

«…ну, ничего, сволочь, дай время, пожалеешь…»

— Но возможен иной вариант. — продолжил англичанин Пока вы тут беседовали — признаюсь, я с удовольствием вас послушал, — снаружи кое-что произошло.

И он ткнул пальцем во внешний люк ангара.

— Около часа назад из «обруча» появился десантный бот. Не стоит удивляться, джентльмены — он сделал предупредительный жест, заметив, как поползли вверх брови его визави. — Я, признаться, сам глазам своим не поверил, однако, факт: бот вынырнул из тахионного зеркала чуть ли не одновременно с очередной порцией магмы и каменных обломков, и на полной тяге рванул к русскому планетолёту, вызывая его открытым текстом. Мы, разумеется, тоже попытались связаться с гостями, но, увы, безрезультатно. Бот двигался к «Заре» на такой скорости, что поднимать наперехват буксировщики смысла не имело — даже если предположить, что вы согласились бы выполнить такой приказ, а в этом у нас с капитаном Йошикава имелись сомнения — как я теперь понимаю, небеспочвенные.

И улыбнулся, глядя прямо в глаза Стивену. Техасец постарался принять независимый вид — насколько это было возможно в таком положении.

— Так вот, «Заря» двинулась навстречу гостю с ускорением около полутора «же», что само по себе достаточно необычно для корабля подобного класса. Сблизившись, планетолёт затормозил — тоже с приличным ускорением — и принял бот на борт. Мы, как вы понимаете, ничего не могли сделать, а потому оставались на месте и наблюдали. И вот, около четверти часа… — англичанин посмотрел на мигающие цифрирки браслета, — да, семнадцать минут назад «Заря снова дала тягу и двинулась к краю обруча, от которого её отделяло на тот момент около тысячи семисот километров. Мы постоянно прослушивали их радиопереговоры, и это позволило сделать вывод: русские намерены предпринять новую вылазку к ’звёздному обручу», и на этот раз они вряд ли ограничатся похищением или уничтожением приборов, которые ещё остаются на его поверхности. Профессор Гарнье уверен, что бот доставил с Земли что-то, способное разрушить все наши планы — а этого, как вы, надеюсь, понимаете, мы допустить не можем.

«…Почему он всё время называет экипаж „Зари“ русскими? — подумал Стив. — Юджин прав, кроме советских космонавтов там и американцы, и французы… Неужели англичанин так ненавидит Россию, СССР что искренне считает именно его граждан корнем всех зол?»

— Хотите, чтобы это мы им помешали, раз уж это не удалось вашим пилотам⁇ — спросил он.

— Приятно иметь дело с умным человеком! — Хадсон широко улыбнулся. — К сожалению, «Фубуки» требуется слишком много времени на разгонный манёвр, мы попросту не успеем к месту действия. Но вы, как я вижу, готовы к немедленному старту. Через три минуты, — он скосил взгляд на электронный браслет, через три минуты мистер Югаки займёт место в своём буксировщике, и вы, все пятеро, стартуете и отправитесь вдогонку. «Ика», как вам известно, обладает несколько большей скоростью, чем ваши «омары» — он перехватит русские малые корабли, которые «Заря» наверняка вышлет вперёд, и заставит их затормозить. Ну а там и вы подоспеете.

И он снова осклабился — так, что у Стивена опять зачесалась ладонь, сжимающая гаечный ключ.

«…Нет, ещё не время…»

— Ничего сложного, верно, джентльмены? — продолжил британец. — Я же со своей стороны гарантирую, что мы забудем о недавнем недоразумении.

Югаки звали японского пилота буксировщика — того, которому повезло увести свой «ика» целым после стычки у «обруча».

— И только-то? — Полли ухмыльнулся в своей обычной нагловатой манере уроженца Бронкса. Вид у чернокожего пилота был наглый. — Предлагаете, мистер, ловить русский бот бесплатно?

— Вот деловой подход! — кивнул Хадсон. — Конечно, не только мистер… Полсон?

— Паульсен.

— Да, разумеется, простите. Так вот, мистер Паульсен, я уполномочен предложить вам по возвращении на Землю двойную премию — кэшем, заметьте, и вы можете не указывать её в налоговой декларации. Неплохо, не правда ли?

И широко улыбнулся, в который уже раз за этот разговор. Стивен невольно поморщился — до того неестественно выглядела это чисто американская, в тридцать два белых зуба, улыбка на физиономии обычно невозмутимого британца.

— Но должен предупредить, в особенности, вас, мистер О’Хара, — Хадсон упёрся в Стива взглядом, в котором ясно угадывалась угроза, — Я прекрасно понимаю, о чём вы сейчас думаете, и советую эти мысли оставить. Поверьте, ничего хорошего из этого не выйдет. Ваши механики останутся здесь, в этом ангаре, без скафандров, и стоит вам выкинуть какую-нибудь шуточку, например, попытаться сбежать к русским — я без колебаний нажму кнопку, открывающую внешний люк и с удовольствием понаблюдаю за их попытками дышать вакуумом!

В ангаре повисла тишина — тяжёлая, давящая. Нарушил её Стив.

— Ладно, мистер Хадсон, ваша взяла. Я… мы согласны.

Остальные пилоты молчали. В самом деле, что тут скажешь? Чёртов Хадсон припёр их к стенке… или думает, что припёр.

Англичанин вплыл в ангар; оба безопасника последовали за ним. Стив бросил короткий взгляд на Юджина — механик чуть заметно кивнул, а Полли, старательно делавший вид, что этот обмен знаками его не касается, незаметно для вошедших нащупал в привешенном к поясу подсумке торцевой ключ на Г– образной рукоятке. И, стоило Хадсону оказаться между Стивеном и его свитой — негр оттолкнулся от лыжи «омара», одновременно взмахнув рукой. Взблеск металла, тупой удар, болезненный вскрик — правый громила, получив стальной загогулиной ключом в самую середину лба, поплыл к стене ангара, волоча за собой редкий шлейф красных шариков. Второй вскинул пневматический пистолет, разворачиваясь к Полли, но не успел — метко пущенный Юджином огнетушитель угодил ему в грудь и заставил закувыркаться по направлению к люку. Стивен с Фредом насели на Хадсона и выкручивали ему руки. Англичанин пытался сопротивляться, но, получив удар гаечным ключом по затылку, обмяк и бессильно обвис на руках нападавших. Ещё один американец, механик, пулей пролетел через весь ангар и вдавил кнопку на панель рядом с люком. Створка с тихим шуршанием выдвинулась, перекрывая проход прямо перед носом ещё двоих японцев, и механик несколькими ударами монтировки вдребезги разбил панель.

Стивен вместе с Фредом и присоединившимся к ним ирландцем спутали тонким капроновым тросом руки Хадсона и занялись безопасниками. Один был без сознания — капли крови из рассечённой головы скопились в воздухе, образуя небольшое багровое облачко. Второй мучительно хрипел и кашлял, держась за грудь, куда пришёлся удар.

— Как они, не окочурятся? — осведомился Стив. Поли наскоро осмотрел пленников.

— Ерунда босс. У одного кожа на макушке рассечена, но черепушка, кажется, цела. С ранами на голове всегда так: крови полно, а стоит поглядеть — ерунда, почти царапина. Ещё у него контузия — глаза закатил, стонет, но жить будет.

— А второй?

— У этого рёбра сломаны с левой стороны, одно или два, а может, и все три. Юдж, старина, классный бросок! Признавайся, ты в бейсбол играл?

— Бейсбол — это для неженок! — ухмыльнулся в ответ механик. — В колледже я три года подряд брал призы на Хайлендерских Играх — знаете, шотландские традиционные забавы с толканием бревна и булыжника — а потом вошёл в национальную сборную по метанию молота.

— Да, бросок у тебя что надо… — уважительно протянул Полли. — Короче, босс, все трое живы, но не сказать, чтобы целы. Их бы в медотсек…

— Подождут. — отмахнулся Стив. — У нас сейчас других забот хватает. Фредди-бой, люк заблокирован?

— А как же! — отозвался Дэвидсон. — Теперь без автогена его не вскрыть.

— Тогда отключи и щиток внешнего люка, так, чтобы с мостика его заблокировать не могли, а мы сумели бы открыть в любой момент — отсюда, вручную. Справишься?

— Раз плюнуть, босс! — осклабился механик и поплыл к створкам внешнего люка, на которых тревожно перемигивались красные огоньки.

— И поторопись, пока кэп Йошикава не понял, что мы затеяли.

Стив повернулся к остальным.

— Ну что, парни, все слышали насчёт русского десантного бота?

Слышали все.

— Тогда действуем, как говорил Хадсон: грузимся на «омары» и стартуем наперехват бота! С буксировщика я свяжусь с русскими, они нас подберут. И вот ещё что… — он неприязненно покосился на связанных. — Запихните этих уродов в «ика», проверьте давление воздуха в баллонах и задрайте хорошенько кокпит. Если оставить их тут — задохнутся, когда откроется внешний люк, а трупы япошки на нас повесят. Но мы же этого не хотим, верно?

VII

— Старт из ущелья — это было нечто, медам и мсье! — чернявая физиономия Шарля выражала крайнюю степень возбуждения, несмотря на то, пересказывал он эту историю по меньшей мере, в третий раз. — Я вообще не верил, что такой манер вообще возможен! Нет, читал, конечно, в наставлениях, на тренажёрах пробовал — но чтобы самому…

— Да, взлетать пришлось на бустерах. — согласился с напарником Дима. — Собственно, так и было задумано, только предполагалось, что направление будет задавать Шарль, разворотом дюз маршевого движка — а я, уже после отрыва от грунта, разверну блоки ускорителей по продольной оси и добавлю ими тяги. Ну, может ещё придётся слегка подруливать при заходе на «обруч»… Но остатки топлива мы сожгли ещё при посадке — на походах к хребту попали в страшенную турбуленцию, карусель из воздушных потоков, перемешанных с полосами пепла, вот и пришлось слегка того… перерасходовать.

— Ничего себе — слегка! — возмутился гасконец. — Когда мы хлопнулись на грунт, стрелки указателя уровня в баках жидкого кислорода уже секунд десять, как упёрлись в нули, так что садились, можно сказать, на… как это у вас по-русски?

— На святом духе. — с готовностью подсказал Дима. — Или на пердячем паре, кому как нравится. Когда Шарль скомандовал «на старт», маршевый не запустился, даже не зачихал, и тут я понял, что вариантов нет. Ждать было нельзя — с орбиты орали, что к ущелью приближается огромное облако пепла, ещё чуть– чуть и можно уже не суетиться… Взлетали на первой паре бустеров, а когда я стал их разворачивать для горизонтального полёта, то едва не размазал бот об стену ущелья…

— Я пытался выровнять бот аэродинамическими рулями. — добавил Шарль, — Но скорость мы ещё не набрали, так что проку от них было чуть. Прошли впритирку, даже слегка зацепили брюхом. Да что я говорю, вы же сами всё видели!

Я согласно кивнул. Действительно, после того, как «Скиф– Алеф» оказался в ангаре «Зари», туда повадились ходить любопытные — дивиться на днище десантного бота, с которого острая каменная гребёнка содрала половину плиток термозащиты. К счастью, сам корпус почти не пострадал, и инженеры планетолёта клятвенно обещали, что ещё день-два — и бот снова залетает.

— Ну вот, — продолжил Дима. — Когда до комплекса оставалось километра три, бустера погасли, оба разом! Я к тому времени почти ничего не соображал: снаружи сплошной пепел, радары ослепли, я вёл бот по командам Шарля, а уж как он ухитрялся что-то там разобрать — это ему одному известно…

— Специфика работы, Август-Иоганн! — важно, басом, процитировал любимую книгу гасконец, подняв палец к потолку «Сюрприза». Я поморщился — десантники народ суеверный, а ведь персонаж «Полдня XXII-го века», которому принадлежит эта фраза, не вернулся из броска в бешеную атмосферу планеты Владислава… Впрочем, Шарль жив и здоров, сидит вместе с нами в «Секрете» и ни в какие бешеные атмосферы нырять не собирается — во всяком случае, в обозримом будущем.

— Так я и говорю: перепугался насмерть, и не сразу вспомнил, что это только первый комплект выгорел. — согласился с напарником Дима. — А пока вспоминал — «Скиф– Алеф» провалился уже до самой земли и едва не врезался в какую-то развалину…

— Это я вовремя заметил! — похвастался гасконец. — Когда бустера, наконец, заработали, котлован с «обручем» был у нас на одиннадцать часов. В пепле ничего нельзя было различить, оставалось только прижиматься к грунту и молиться, чтобы удалось задрать нос вовремя и проскочить через это чёртово колечко…

— А магма вам не помешала? — осведомился Середа. — Она же должна была бить из разлома прямо в «обруч»?

— Так она и била. — подтвердил Шарль. — едва-едва уклонились… Спасибо наблюдателям с орбиты, которые вовремя подали сигнал на старт — активность «обруча» действительно снизилась, ну и фонтан магмы немного опал. Чуть раньше — и мы бы влепились точно в него, никакие манёвры не помогли бы. А задержись мы хотя бы секунд на десять — угодили бы прямёхонько под энергетический выброс. А так — выскочили на вашей стороне, как пробка из бутылки «Мадам Клико!» Кстати, когда вернёмся на Землю, каждому из команды «Зари» по одной такой, из нашего фамильного винного погреба!

— А девчонки как? — спросила Юлька. Она только что присоединилась к собравшимся в «Сюрпризе», а до этого почти час они с Леднёвым разбирали доставленное на Шарлем и Димой послание Земли.

— Мира с Владой в каюте, дрыхнут без задних ног. — сообщил Середа. — Их третья, виолончелистка, в медотсеке, тоже спит после ударной дозы успокоительного.

— Между прочим, её зовут Соня, — Оля Молодых посмотрела на Виктора с осуждением. — Мог бы и запомнить!

— Да хоть Таня! — отозвался грубый Середа. — Или, скажем, Маня. Ты, Юль, лучше скажи, что вы собираетесь делать дальше? Мы уже извелись, информации-то никакой!

— Некогда было сообщать! — принялась оправдываться Юлька. — Понимаете, они предлагают…

Что именно предлагают Юлькины коллеги, мы не узнали — остаток фразы заглушил оживший интерком:

— Всем членам экипажа занять места согласно расписанию! — голос Волынова звенел командным металлом, словно он командовал изготовить к бою главный калибр дредноута. — Механикам подготовить к вылету «буханку» и оба «омара», Монахов, Кащеев — срочно в ангар, через десять минут жду доклада о готовности к старту!

«…Ну вот, похоже скоро всё выяснится. — подумал я, выплывая вслед за Юркой из „Секрета“. — Не знаю, что за пьеса тут разыгрывается — но, сдаётся, в ней вот-вот наступит кульминация…»

— Хорошие кораблики, хотя и разные. — Дима похлопал «буханку» по борту, отчего отлетел на пару метров и ткнулся спиной в стоящий тут же, в ангаре, «Скиф-Алеф». И тут же смутился — неприятно опытному космонавту демонстрировать неловкость в невесомости, особенно перед бывшими своим подопечными. А что делать, если провёл почти год на Земле, и даже перед недавней авантюрой с японским «обручем» провёл в невесомости считанные минуты, во время погрузки на десантный бот?

— Ну, не такие уж они и разные. — отозвался Шарль. Он вместе с двумя механиками только что закончил снимать со «Скиф-Алефа» крышку грузового отсека. — Бот конструировали на основе малого орбитального грузовика, так что можно сказать — почти близнецы-братья. «Систершипы» как говорят англичане.

— Только корпус от него взяли. Почти вся начинка, от движков до приборов совсем другая, из старой остались только выдвижные манипуляторы в носовой части. Выносных бустеров нет, термозащита не предусмотрена… а корпус — что корпус? Жестянка и есть…

Гасконец, привыкший, что последнее слово в любом споре, остаётся за ним, хмыкнул.

— А зачем вашей «буханке» термозащита? Она вообще не должна входить в атмосферу, не то, что моя крошка!

— Вот и я говорю, разные они! — Дима тоже не собирался уступать. — А ты — «систершипы», «близнецы»… кузены, в лучшем случае!

— Споришь с капитаном? — сощурился Шарль. — Это что же, бунт на корабле?

— А ты мне больше не капитан! Как вылезли из кокпита здесь, на «Заре» — так твоё капитанство и закончилось!

— Ошибаетесь, мсье! — в голосе гасконца звучало торжество. — Во-первых, бывших капитанов не бывает, это не должность, а состояние души. А во-вторых — не далее, как четверть часа назад мсье Волынов распорядился, чтобы мы с вами готовили «Скиф– Алеф» к вылету и были готовы по команде стартовать! Так что, нравится вам это или нет — но вы по прежнему мой второй пилот!

— Вы ещё подеритесь, горячие финские парни! — заметил Кащей. Я чуть заметно усмехнулся — фразочка, заимствованная совсем из другой реальности, была введена в оборот моими стараниями больше двух лет назад, и с тех пор прочно обосновалась в лексиконе бывших «юниоров». — Лучше скажите, зачем Волынову понадобился второй грузовик? К тому же, ремонт «Скиф-Алефа» ещё не закончен…

— Осталось восстановить термозащитное покрытие. — отозвался Дима. — На «Заре» этого не сделать, нет запасных плиток, да и ни к чему она здесь, в Поясе Астероидов. А так, всё готово: баки полны, движки проверены, бустеры поменяли. Хоть сейчас можем стартовать!

Юрка набычился.

— Это я понимаю, не дурак. Вопрос только — зачем? «Буханки», что ли, Волынову мало?

Дима покосился на Шарля — мол, назвался капитаном, так и отвечай! Гасконец крякнул, потёр лоб между бровями пальцем, оставив пятно графитовой смазки и копоти.

— Как я понял, возможна новая вылазка к «Обручу», а два корабля — всё же лучше, чем один. Конечно, вместимость грузового отсека «Скиф-Алефа» поменьше, чем у «буханки», «омар» туда не влезет. А вот три-четыре человека в скафандрах и контейнеры с оборудованием — запросто. Ну и подстраховать на всякий случай, — а вдруг японцы опять какое-нибудь безобразие учинят?

Шарля не было на «Заре» во время стычки с японскими буксировщиками, и я подозревал, что он искренне завидовал тем, кто принял в ней участие, и теперь надеялся, что история повторится. Гасконец, что с него взять — не успел выбраться из одной авантюры, а уже рвётся ввязаться в следующую.

— Ну что, готовы?

В проёме люка показался Леднёв.

— Мы-то головы, Валери. — откликнулся Шарль. — А ты — не хочешь, наконец, рассказать, к чему мы должны быть готовы? И, кстати, ты не один, с дамой?

Действительно, за спиной астрофизика виднелась знакомая фигурка.

— Так вы, вроде, знакомы? — Леднёв посторонился, пропуская спутницу в ангар. — Она мне говорила…

— Ещё как знакомы! — хохотнул Шарль. — Никогда не забуду прекрасных дней в «Астре», проведённых в вашем, мадемуазель, обществе!

Я думал, Влада ответить какой-нибудь колкостью (назвать ту стажировку в комплексе «Астра» «прекрасной» — это надо иметь особую, извращённую фантазию) но она улыбнулась, и через весь ангар, полетела к Шарлю, повиснув у него на шее — француз даже смутился.

— Ой, мальчики, как же я вам рада! — защебетала она. — Если бы не вы, мы бы точно погибли в том ущелье…

И ведь прижимается к Шарлю отнюдь не платонически. Вот же неуёмная! Впрочем, гасконец — крепкий орешек, да и о репутации Влады осведомлён…

— Ну, нет худа без добра. — сказал я, наблюдая, как следующая порция объятий достаётся Диме. — Зато ты попала в Дальнее Внеземелье!

Девушка тряхнула волосами — аккуратно, как я успел, заметить, расчёсанными. И когда это успела?

— А я бы и так сюда попала рано или поздно!

— Но не при таких драматических обстоятельствах. — улыбнулся я. — Вот скажи, кой чёрт понёс вас на эту галеру… в смысле — в этот комплекс, да ещё и в такой компании?

Безобразную историю захвата «звёздного обруча» шайкой «галактических контактёров» и охотников за тарелочками нам успели поведать Дима с Шарлем — но я, разумеется, жаждал подробностей от непосредственной участницы событий. Да и Влада пусть привыкает — если я что-то понимаю в работе спецслужб (которые в этом новом мире, конечно, никуда не делись, хотя и изрядно подрастеряли свою зловещую репутацию), в ближайшие несколько месяцев ей предстоит отвечать на массу очень неудобных вопросов…

— Ну ладно, потом расскажешь… — А пока — осмотрись тут, с «Зарёй» познакомься, а то когда ещё тут окажешься? На планетолёт, сама понимаешь, случайных людей не пускают…

Вы бы видели, как вспыхнуло её личико при этих «случайных людях»! Но… не мог я отказать себе в удовольствии хотя бы так рассчитаться за то, что она втянула миру в эту историю!

Леднёв выслушал этот обмен любезностями с недоумением — Валерке с его важными и срочными делами некогда вникать в нюансы.

— Так вы будете слушать? — спросил он.

— Как кюре на проповеди. — отозвался Шарль. — В самом деле, Алексис, дай ему сказать, потом будете разбираться!

Я кивнул. Потом так потом — только пусть не думают, что я это так оставлю… и не только я. Вон как уставился на Владу Юрка-Кащей — ни толики доброжелательности, сплошные обещания припомнить и ничего не забыть. Да уж, дай ему сейчас волю — ляпнет такое, рядом с чем мои, подколки сойдут за детский лепет.

— Если коротко, — начал Леднёв, — то Земля предлагает почти то же самое, что мы с вами обсуждали в «Секрете» — только вместо бомбы они хотят взорвать в плоскости «обруча» тахионную торпеду!

Шарль охнул, Середа, до сих пор не принимавший участия в разговоре, присвистнул от удивления, и даже Кащей, мрачный, как его кинематографический тёзка из фильма Александра Роу, состроил недоумённую физиономию.

Первым опомнился француз.

— О как! И что же, этого хватит?

— Наверняка. — кивнул Леднёв. — В отличие от ядерного взрыва, срабатывание второго тахионного зеркала в плоскости первого, уже действующего, со стопроцентной вероятностью разбалансирует червоточину, заставив её схлопнуться. И как я сам до такого не додумался, очевидно ведь!..

Мы переглянулись — похоже, «очевидно» это было только для Валеры.

— В программу торпеды пришлось внести некоторые изменения, — продолжал он. — но тут нам, можно сказать, повезло. Данные приборов, снятых с «обруча», позволили нам сделать это буквально за считанные часы — на Земле-то считали, что на это уйдёт не меньше недели, да ещё и дополнительные наблюдения понадобятся… Но теперь всё готово, осталось только вывести «Зарю» в точку пуска и — бац!

Он изобразил это «бац» сжав пальцы обеих рук в кулак и растопырив их разом.

— И что, вот так всё просто? — недоверчиво поинтересовался Дима.

— Ну… не совсем, конечно. Как вам всем известно, наши тахионные торпеды не имеют устройств дистанционного управления и даже простейших маневровых двигателей…

— Известно-известно! — перебил астрофизика нетерпеливый Кащей, успевший, похоже, забыть о Владе. — Это и ни к чему: «Заря» просто выстреливает торпеду по курсу, а потом пролетает сквозь образовавшееся тахионное зеркало…

— Погодите, я, кажется, понял… — перебил его Середа. — Сейчас придётся выполнить более точное наведение, верно?

— Именно — подтвердил Леднёв. — Тем более, есть ещё и вопрос дальности. Двигатель самой торпеды рассчитан всего на несколько секунд работы — за это время она обгоняет планетолёт на три-четыре сотни километров и взрывается. Но в нашем случае это не подходит — «Заря» не успеет выйти из створа «обруча», и возникший после срабатывания торпеды энергетический выброс попросту слизнёт её — как слизнуло когда-то станцию «Лагранж» со всеми её обитателями. Только, боюсь, финиш-точка на этот раз будет вне Солнечной Системы.

— Значит, пускать торпеду придётся под углом к плоскости «обруча»? — спросил Кащей.

— Именно. И, мало того, надо будет корректировать её траекторию на подлёте. С борта «Зари» это делать не слишком удобно, поэтому торпеду на протяжении примерно двух третей пути будут сопровождать «буханка» и десантный бот. На грузовике есть аппаратура дистанционного управления, торпеду сейчас оснащают маневровыми движками, снятыми с одного из «омаров» и, если понадобится, Ты, Юра, и проведёшь корректировку. Ну а Лёшка поведёт «буханку», у него это здорово получается.

— Бот-то вам зачем? — недоумённо нахмурился Шарль. — На нём дистанционного управления нет, не предусмотрено. Правда, я могу зацепить торпеду манипуляторами и подкорректировать своими движками…

Леднёв кивнул.

— Такой вариант тоже рассматривался, на самый крайний случай. Но лучше обойтись без него, а «Скиф-Алеф» пойдёт с ребятами. Командир — вы Шарль, Ветров вторым пилотом. Подстраховка не помешает, да и японцев, в случае чего, отгоните.

— Полагаете, они могут помешать? — сощурился Шарль.

Астрофизик пожал плечами.

— От этой публики чего угодно можно ждать.

…Да, дела, подумал я. Вторая серия «Звёздных Войн», если считать за первую перестрелку возле «обруча», и снова в нашем исполнении…

— На всё про всё у вас час. — сказал Леднёв. — За это время «Заря» выйдет на позицию для пуска, и можно будет начинать. И ещё… он помедлил. — Чем позже японцы поймут, что мы затеяли, тем меньше вероятность, что они смогут как-то вмешаться.

— Откуда ж им понять? — удивился Середа. — Шарль говорил, что содержание послания с Земли совершенно секретно, он и сам не знал, что там…

— Верно. — подтвердил гасконец. — Я только сейчас, от Валери и узнал!!

— Так-то оно так… — Леднёв покачал головой. — Но… Гарнье — настоящий гений в том, что касается тахионных зеркал, может и догадаться. К тому же, была ведь информация, что у него есть информатор в «Проекте», верно?

— Да, если верить Стиву. Пожалуй, ты прав Валери, всякое может быть. Так что, давайте-ка поторопимся!

VIII

— Птичка Первая, держи дистанцию! — пробулькало в ушах. Я скривился и постучал согнутым пальцем по наушниках. Зачем? А незачем. Привычка, рефлекторный жест, вроде попытки подуть в телефонную мембрану. Здесь, возле гигантского «звёздного обруча» сбоит даже ИК-связь — что уж говорить о радиопередатчиках…

— Птичка Первая, выполняю. — отозвался Шарль. Я поискал взглядом «Скиф-Алеф» — вон он, над нами и немного сбоку. Дистанция не более ста метров, и с «Зари, конечно, заметили, скомандовали разойтись на предписанные планом полёта пятьсот и занять позицию ниже ’буханки». Хотя, какие «выше» или «ниже» здесь, где из ориентиров — ничего, кроме невероятных размеров металлического кольца, висящего в пустоте? Зеркально-фиолетовая мембрана, натянутая внутри «звёздного обруча» едва заметно для глаза пульсирует, а в самом центре безупречную чистоту пятнает угольно-чёрный завиток так с дистанции почти в тысячу километров выглядит столб пепла и магматических масс, высосанных из недр Земли и выбрасываемых ежесекундно в пространство Пояса, будто здесь и без того мало всякого мусора…

Впрочем, это я зря. Только в «Звёздных Войнах» скопления астероидов выглядят, как толчея каменных глыб, среди которых космическому кораблю приходится маневрировать, кувыркаться, ежесекундно менять курс в попытках уклониться от рокового столкновения. На деле же, даже в такой плотно заселённой области Пояса, как семейство Хильды, где мы и находились сейчас, среднее расстояние между соседними «камешками» составляет сотни тысяч километров.

Десантный бот стрельнул прозрачными струями выхлопов и неторопливо уплыл за обрез колпака. Я бросил взгляд на локатор — порядок, семь с половиной километров…

— Птичка Первая, маневр расхождения выполнили. — строго по инструкции отозвался Шарль. — До обреза «обруча» — тысяча триста двадцать, порядок.

Я нажал клавишу переключения каналов и продублировал сообщение на «Зарю». Представляю, как психуют сейчас Леднёв, Коуэлл и Юлька — все, кто готовил торпеду к этому полёту, кто монтировал непредусмотренные проектом блоки маневровых дюз, кто вводил в присланную с Земли и программу. Впрочем, вряд ли хоть один человек на борту сохраняет сейчас спокойствие, начиная с капитана планетолёта Волынова, и заканчивая Олей Молодых, инженером рекреационных систем и нашим кулинаром. Слишком уж важна наша миссия, слишком уж высока цена провала…

— Птички Первая, Вторая, внимание! — ожил канал «Зари». — От «Фубуки» отделились три… отставить, четыре малых объекта, идут к вам. Судя по скорости и размерам — буксировщики.

— Странно, их же должно быть пять… — пробурчал Юрка– Кащей. — Четыре «Омара» и один «ика», второй мы угробили…

— Может, неполадки? — отозвался я. — Или со стартом задержались, бывает… Посчитай пока траекторию перехвата, прикинь, сколько у нас времени.

Юрка кивнул и потянулся к клавиатуре вычислителя. В этом вылете на нём было дистанционное управление тахионной торпедой, но пока несущаяся в десятке километров перед нами серебристая сигара не нуждалась в корректировке курса, он выполнял заодно и обязанности штурмана.

— Семь минут до точки рандеву. — сообщил он минутой спустя. — Это если они сохранят прежнюю скорость.

— Отлично… — пробурчал я и отжал тумблер ИК-связи с десантным ботом. Коротко описал Шарлю ситуацию и распорядился занять позицию между торпедой и приближающимися буксировщиками на дистанции в пятьдесят километров.

— А вы как же? — спросил гасконец.

— Мы будем держаться за вами. Если кто прорвётся — придётся разворачивать.

— Это, что ли, таранить?

— Ерунды не говори! — разозлился я. — Тоже мне, Нестеров… Никаких таранов и прочих глупостей — Просто заблокируем курс, постараемся оттеснить. В крайнем случае, зацепишь «омар» манипуляторами, заставишь покружиться… Главное — дать торпеде оторваться, а дальше пусть гоняются за ней, сколько хотят!

Специально на такой случай тахионная торпеда была дополнительно снабжена двумя парами бустеров. Если воспламенить их одновременно — ускорение будет таково, что тихоходным «омарам» нипочём её не догнать. Правда, при этом торпеда может отклониться от курса, но именно для этого и стоит перед Кащеем дополнительный пульт дистанционного управления.

— Птички, как слышите? — ожила дальняя связь. — «Фубуки» дал ускорение, движется в нашу сторону.

— Не успеют! — отозвался Кащей. — Погоди… что это?

Он умолк и сразу же заговорил. Голос у него был возбуждённый.

— Головной буксировщик подаёт сигналы прожектором! Это Стивен, Лёха! Шпарит морзянкой, открытым текстом, просит принять на борт!

— Что за бред? — только и смог сказать я.

— Какой бред? — обиделся Кащей. — Всё так и есть: «Разорвал контракт с работодателем. Топливо на исходе, прошу принять на борт!» Что делаем, командир?

Думал я недолго.

— Передавай: пусть идут к «Заре». Закончится топливо — пусть ждут, подберём.

— А Шарль с Димой?

— Пусть следуют прежним курсом. И передай, чтобы…

Договорить я не успел.

— Фубуки выпустил ещё один объект! — крикнул Кащей. Ясно вижу его на радаре!

— Вот тебе и «ика»! — буркнул я. — Говорил же — задержали старт! Посчитай когда он…

— Уже посчитал. — Юркин голос звенел от напряжения. Это не «ика», Лёш. Это тахионная торпеда!

— Что-о-о? — я сделал попытку выпрямиться в ложементе, но привязные ремни не пустили. — Они что, хотят поставить тахионное зеркало на пути нашей торпеды и таким образом отклонить её?

Юрка склонился над вычислителем, пальцы в неуклюжих перчатках лихорадочно барабанили по клавишам.

— Не похоже, курс другой. Она идёт не на перехват нашей торпеды, скорее в сторону буксировщиков Стива!

— Может они собираются рвать когти? Смирились, поняли, что им не светит, а? Сейчас торпеда бабахнет, нырнут в зеркало — и только мы их и видели?

— Невозможно. — мгновенно отозвался Юрка. — В этом случае торпеда уже должна была сработать, а она только набирает скорость, удаляется от «Фубуки». А планетолёт наоборот, тормозит и меняет курс!

— Ничего не понимаю. — признался я. — Свяжись со Стивом, может, он в курсе? А я пока отрапортую на «Зарю».

— Погоди, он сам вызывает. — Кащей прижал наушник ладонью, напряжённо вслушиваясь. — Просит перейти на радиосвязь… сейчас…

Шелчок тумблера, и кабину наполнили вой и треск помех. Через них едва прорывался голос Стива — техасец говорил по– русски, с сильным акцентом.

— Парни, у меня для вас паршивая новость. Рыбка, которую запустили япошки, несёт не тахионную головку, а термоядерный заряд! Какой именно, мощность, назначение — не знаю, но это именно так и есть!

У меня потемнело в глазах. Водородная бомба? Во Внеземелье? Да нет, быть такого не может, даже японцы не настолько безумны…

…Или настолько? Ведь пытаются же они помешать схлопнуть червоточину, которая вот-вот погубит их собственные острова?..

— Стив, откуда ты знаешь, что заряд именно термоядерный?

— Долгая история, Алекс. Потом всё объясню — слово скаута, или честное пионерское, как мы говорили в «Артеке», — а сейчас просто поверь, хорошо?

— Ладно, потом так потом. — отозвался я. Ну как не поверить, если уж «честное пионерское»? — Готовы выполнить манёвр уклонения? Я бы советовал…

— Алекс, ты что, вообразил, что япошки запустили свою рыбку по нам?

— А по кому же ещё? — удивился я.

— Разуйте глаза, парни! Чёртова торпеда идёт к «Заре», и если вы прямо сейчас что-нибудь не придумаете — разнесёт планетолёт в клочья вместе с экипажем!

— Подтверждаю. — заговорил Кащей, не отрывавшийся от вычислителя. — Торпеда идёт на «Зарю». Контакт через… сейчас… через двадцать семь минут.

— «Гнездо», слышите нас?

— «Птичка Первая», ясно слышим. — отозвалось в наушниках. Капитан спрашивает — вы сможете сбить японскую торпеду с курса?

— Пока не знаю. А что, «Заря» не сможет уклониться?

— Монахов, вы меня слышите? — сквозь помехи прорвался голос Волынова. — Мы не можем, повторяю, не можем выполнить маневр уклонения. Скорость слишком велика, если уклоняться предварительно не затормозив — японцы с лёгкостью скорректируют курс торпеды и перехватят нас. — и после коротенькой паузы, — На вас вся надежда, ребята.

— А как же наша торпеда? — спросил я, и тут же осознал, что сморозил глупость.

— Долетит и без вас, что ей сделается? Курс верный, а японские буксировщики ей теперь не угрожают. К тому же Леднёв с Травкиной уже программируют другую, и если что — просто повторим пуск.

— Ясно. — мне сразу стало легче. — Шарль, всё слышал?

— Так точно, Алексис. Предлагаю вариант: сейчас разворачиваемся, идём навстречу японской торпеде. Мы впереди, вы сзади, километрах в пятидесяти. Попробую оседлать торпеду, потом врублю бустера и уведу её с курса.

Я вспомнил, как Шарль собирался корректировать курс нашей тахионной торпеды с помощью маневровых двигателей своего бота. Рискованно — но что ещё остаётся?

— Хорошо, так и сделаем. На счёт три — разворот, ложимся на курс перехвата и даём полную тягу. Всё понятно?

— Так точно!

Я положил ладони на штурвал.

— Юра, на тебе контроль дистанции и наблюдение. При малейшем изменении вектора японской торпеды — сразу доклад!

Кащей торопливо закивал.

— Все готовы? Тогда — один… два… три!

Я двинул вперёд рукоятку маршевого двигателя. Корпус буханки завибрировал, трёхкратная перегрузка — ерунда, было бы о чём говорить! — вдавила меня в ложемент. Штурвал вправо и от себя — звёздное небо закувыркалось, мелькнул край обруча, из-за кромки колпака возникла и поползла к центру оранжевая пульсирующая точка. «Скиф-Алеф». Но… почему оранжевая? Должна же быть белая, и не такая яркая?..

— Шарль запустил бустеры. — отрапортовал Кащей. — Идёт на пятикратной, дистанция тридцать пять и растёт!

Действительно, оранжевая точка тускнела, словно сжималась. Я потянулся к передатчику.

— Шарль, в чём дело? Ты куда без команды? Договорились же!.

Он ответил не сразу, а когда ответил — пробившийся сквозь помехи голос звучал хрипло, натужно. Конечно, при пять «же», особо не поболтаешь…

— Порядок, Алекс, иду на сближение с торпедой. Подстрахуй нас, если что…

О запущенных без команды ускорителях он словно забыл. Или нарочно не отвечает?..

— От чего страховать-то? — заорал я. — Никого кроме нас здесь нет, до «Фубуки» больше тысячи километров!

Ответа на последовало. Видимо, гасконец нажал не ту клавишу на пульте радиопередатчика — меня он не слышал, а вот мы могли различить каждое слово, каждый вздох в кокпите бота.

— Второму пилоту приготовиться к выходу наружу.

— Что? Зачем? — голос Димы сорвался на крик. — Шарль, что ты затеял?

— Приготовиться, я сказал! Гермошлем!

Я услышал сдвоенное металлическое клацанье — забрала «Кондоров» захлопнулись почти одновременно. Я торопливо перекинул тумблер на радиоканал скафандров. Помехи сразу стали сильнее.

— После… отработ… бусте… — пробилось сквозь шипение.

Оранжевая точка в центре экрана дважды мигнула и погасла. Ясно, ускорители выгорели…

— … Готов? Пошёл!..

В наушниках грохнуло. Отметка «Скиф-Алефа» на экране радара разделилась надвое.

— Сбросил колпак пилотской кабины… — прошептал Юрка.

В треске помех проклюнулся ритмичный писк. Всё понятно — Шарль аварийно отстрелил колпак, чтобы иметь возможность выбросить наружу один ложемент из двух, установленых в кокпите «Скиф-Алефа». Я представил, как Дима беспомощно кувыркается в пустоте, слушает в наушниках писк своего радиомаяка и пытается понять, что произошло, а глаза ему слепят аварийные мигалки, выдвинувшиеся из-за заголовника и подлокотников ложемента. А может, потерял сознание при катапультировании? Нет, не должен, перегрузки не такие уж и сильные…

— Видишь его?

Кашей подтянул к глазам штангу с бинокуляром.

— Димку? Нет, слишком далеко, только маячок…

Я хотел спросить, видит ли он десантный бот, но тут в центре ходового экрана снова запульсировала оранжевая точка.

— Врубил второй комплект бустеров! — опередил меня Юрка. — Дистанция сорок два и растёт!

Я до хруста сжал зубы. Шарль по-прежнему не отвечал. Может, нарочно отключил рацию? Но зачем?

— Тормозим. Приготовься выйти наружу, ловить Димку.

Юрка кивнул, отстегнулся и, оттолкнувшись от кресла, полез в люк за нашими спинами. Крышка грузового отсека по-прежнему отсутствует — он пристегнётся к страховочному фалу и, вооружившись реактивным пистолетом, попытается поймать ложемент с нашим бывшим артековским вожатым. Если мы, конечно, сумеем его найти.

А Шарль всё не отвечает. Цифры в углу экрана радара перескочили через три сотни — ’Скиф-Алеф идёт на полной тяге, плюс второй комплект бустеров. Третий и последний ему придётся приберечь — когда бот догонит торпеду и захватит её своими манипуляторами, бустера пригодятся…

…А что, если японцы…

…да нет, быть не может! «Зарю» они атаковали исходя из каких-то своих, сугубо японских соображений — но этот поступок будет попросту бессмысленным злодейством!..

…или — не бессмысленным? Поди, залезь в головы этим безумным островитянам…

Отметка на экране радара раздвоилась.

— Вижу Димку! — крикнул я. — Дистанция двенадцать как подойдём — буду тебя наводить!

— Готов. — отозвался Юрка. — Подойди поближе, вдруг он ранен?

— А то бы сам догадался! — огрызнулся я. Недоброе предчувствие сверлило мозг, выло тревожной сиреной… о чём? Нет ответа. Но уж Юрка точно ни в чём не виноват, и не стоит на нём срываться. Тем более, что говорит-то он дело — Дима вполне мог пострадать при катапультировании…

— Подойду, конечно. — поспешил поправиться я, изо всех сил стараясь добавить в голос хоть капельку оптимизма. — Поставлю «буханку» так, чтобы всё время видеть вас обоих. И не психуй, всё с ним будет в порядке!

IX

Диму мы взяли на борт быстро, можно сказать — на лету. Радар захватил ложемент лучом и не отпускал, пока Юрка не выловил его в пустоте и не загнал, удерживая обеими руками, в гостеприимно распахнутый кузов «буханки». В точности, как в эпизоде «Москвы-Кассиопеи» — когда Середа отбуксировал прозрачный мусорный пакет-пирамидку с Федькой Лбом в шлюз. Я ещё подумал, что происходи дело в оставленном мною двадцать первом веке, можно было бы смонтировать ролик из вырезанных кадров фильма и фрагментов видеозаписи — благо, та велась непрерывно, и с борта грузовика, и с нашлемной камеры Юркиного «Кондора».

Опасения Кащея оказались напрасны. Дима не пострадал, хотя долго ещё не мог опомниться от того. Он то пытался что-то расспрашивать, то болтал без умолку, перескакивая с темы на тему, то вдруг принимался оправдываться. Я его не слушал — велел Юрке отстегнуть «спасённого» от ложемента и затащить в узкий переходной тамбур, отделявший кабину от открытого «кузова». Сам же не отрывал взгляда от двух крошечных точек на кругляше радарного экрана. Они неумолимо сближались, дальномер бесстрастно рисовал дистанцию — триста пятьдесят, триста сорок семь, триста сорок три… На отметке ’«триста тридцать пять» точки слились в одну — так, Шарль догнал японскую торпеду и пытается «оседлать» её — подошёл к начинённое ней, лёг на строго параллельный курс, развернулся брюхом — и, стреляя короткими выхлопами из маневровых, сокращает дистанцию. А когда подойдёт вплотную — пара манипуляторов выдвинутся из носового отсека «Скиф-Алефа», плотно обхватят корпус и, Шарль, врубив оставшийся комплект бустеров, развернёт его в сторону от «Зари». А там — пусть себе летит! Скорректировать её курс японцы уже не смогут, почти всё топливо наверняка израсходовано на этапе разгона. Места в Солнечной системе достаточно, и вероятность того, что начинённая термоядерным адом сигара попадёт хоть куда-нибудь в ближайшие пару миллионов лет, куда ниже шанса встретить на московской улице живого динозавра. Хотя… как в том анекдоте? Пятьдесят на пятьдесят, либо встречу, либо нет…

Динамик ожил.

— Алекс, слышишь меня?

— Шарль? — у меня словно гора с плеч свалилась. — Ты её поймал?

— Поймал. — подтвердил гасконец. — А вы его поймали?

— Конечно. — подтвердил я. — Сейчас сидят с Кащеем в кузове буханки, в себя приходят. Слушай, зачем это всё было, а? Теперь замучаемся объяснительные писать! Ты же знаешь Волынова, с живых не слезет…

— Ничего, как-нибудь… — я словно наяву увидел, как он весело скалится за прозрачным забралом. — А что вот так, неожиданно — прости, не захотел подвергать Диму лишнему риску. Ты же знаешь этих японцев, они… как это по-русски, совсем безбашенные, да?

Это слово он произнёс с ударением на последний слог. Я улыбнулся.

— И потом, это же я во всём виноват! Не затяни я тогда с посланием Стивена — ничего этого и не было бы… наверное…

— То-то, что наверное! — мне остро захотелось обложить Шарля матом. — О каком риске ты говоришь? Нет никакого риска, всё уже позади! Сейчас отработаешь бустерами, расцепляйся — и пусть это дерьмо летит себе хоть до самой Тау Кита!

«…В далёком созвездии Тау Кита

Всё стало для нас непонятно,

Сигнал посылаем — вы что это там?

А нас посылают обратно…»

— пропел Шарль куплет песенки, Высоцкого, знакомой ещё с артековской «космической» смены. — Так что ли, Алексис?

— Так и есть! — согласился я. — Хороший такой сигнал, мегатонны на полторы, если верить Стивену. Ты уж давай, не тяни, хорошо? Заканчивай — и назад! А насчёт послания, тоне бери в голову, ни в чём ты не виноват, сколько раз повто…

Впереди, там, где согласно показаниям радара, должна была находиться торпеда с прилепившимся к ней ботом, вспыхнула яркая точка. По барабанным перепонкам хлестнул пронзительный взвизг, шкалы, циферблаты, экраны мигнули — и всё, только в центре радарного экрана расплывалась светящаяся клякса. Я обмер. Может, это мне только привиделось, или случился сбой электроники — немудрено, по соседству с этим тахионным чудищем…

Щелчок, тумблер на частоту маячка «Скиф-Алефа» — в эфире только вой помех. В окошечке регистратора рентгеновского излучения всплеск — не такой уж и сильный для полуторамегатонного взрыва…

Нет… конечно же, нет! Сам-то себя не обманывай, какие видения, какой сбой? Случилось то самое, непоправимое, чего опасался Шарль и о чём прямо-таки вопила мой интуиция.

Это Джордж Лукас мог в ответ на упрёк в звуковых эффектах, сопровождающих взрывы планет в его саге ответить: «Это моя вселенная, и в ней планеты взрываются с грохотом!» Но я-то живу в реальном мире (или в том, который привык считать за таковой уже несколько лет кряду) — и был прекрасно осведомлён, что звук взрывов в космическом пространстве, существует лишь в воображении сценаристов — в реальном, не кинематографическом космосе им попросту неоткуда взяться. Не может быть ни гигантской ослепительной вспышки, ни смертоносного теплового излучения, выжигающего на стенах силуэты людей, ни разбегающейся от эпицентра кольцеобразной призрачной волны, способной разрезать пополам некстати подвернувшийся астероид, ни даже губительный для аппаратуры электромагнитный импульс. В наше время даже десятикласснику, не пренебрегавшему уроками физики и НВП, было известно, что всё это — следствие многократного поглощения и переизлучения энергии взрыва атомам газов, составляющих атмосферу и прочих сопутствующих явлений. В межпланетном же пространстве спецэффекты сведены к минимуму, за исключением, разве что, всплеска в рентгеновском диапазоне — как раз такого, что зарегистрирован бортовой аппаратурой «буханки»…

За спиной заскрипело, залязгало, в кабину протиснулся Кащей в скафандре. Из-за его спины выглядывал Дима. Забрала шлемов у обоих откинуты, на лицах — ни тени страха или беспокойства. Ну конечно, откуда — они же не видели яркой, но совсем не страшной точки посреди экрана…

— Что за помехи? — Юрка ткнул пальцем вперёд и вниз, туда, где должен сейчас находиться «звёздный обруч». — Опять эта штука фокусничает?

Я стиснул до хруста зубы — только бы не заорать от безнадёжности…

— Это не «обруч». Японская торпеда самоликвидировалась… а может они сознательно дали команду на подрыв, с этих сволочей станется!

Он непонимающе уставился на меня.

— Самоликвидировалась… взорвалась то есть? Это что, был ядерный взрыв? Но, как же… там ведь «Скиф-Алеф», Шарль?

Меня трясло — ещё немного, и не выдержу, сорвусь, начну биться, словно в эпилептическом припадке…

— Ты что, не понимаешь, Юр? Бот оказался в самом эпицентре термоядерного взрыва! Их даже не на атомы разнесло — на элементарные частицы, кварки!

Юрка ошарашенно охнул. Я повернулся к пульту — свет шкал и экранов приборов смешивался в отсветами мириад безнадёжно далёких звёзд, заполнивших черноту, в которой развеялось то, что совсем недавно было десантным ботом и живым человеком.

Что ж, и на том спасибо… Я постучал согнутым пальцем по корпусу передатчика. Привычный, почти инстинктивный жест, вроде того, как стучат по крышке лампового телевизора, когда тот начинает барахлить.

Но этого не требовалось — на панели загорелась зелёная лампочка, засветились шкалы, и в динамиках сквозь трески и шорохи потревоженного эфира прорвался голос.

— «Гнездо» вызывает «Птичек». — заговорил Волынов. Монахов, Шарль, ответьте «Заре». Наши приборы с ума посходили, что у вас там стряслось?

Ответить я не смог. Горло перехватило, вместо слов наружу рвался какой-то вой, и я с трудом его удерживал.

Кащей вовремя оценил моё состояние — перекувырнулся через мою голову, зацепив башмаками «Кондора» потолок кабины, выругался, устроился в ложементе щёлкнул замком пристяжных ремней и завладел микрофоном.

— «Гнездо», у нас нештатная ситуация. Японская торпеда сдетонировала. Вероятно, получила команду на самоликвидацию.

Пауза тянулась невыносимо долго.

— А д’Иври с Ветровым?..

— С Димой всё в порядке. В момент детонации он был на борту «буханки» и не пострадал.

— У вас на борту? Но почему?..

— Шарль его катапультировал… принудительно. Мы подобрали.

— А сам он остался на «Скиф-Алефе»?

— Да. Догнал торпеду и зацепил манипуляторами. Мы пытались с ним связаться, и сейчас пытаемся, но ответа нет. На радаре… Юрка скосил взгляд на экран, потом на ящик регистратора. — На радаре тоже пусто. Приборы зафиксировали сильный всплеск рентгеновского излучения. Это всё.

…Действительно — всё, говорить больше не о чём…

— Что с нашей торпедой? Вы её видите?

Я отобрал у Юрки к микрофон, одновременно пытаясь разобрать что-то на экране радаре. Что бы не случилось, пора брать себя в руки — капитан я, в конце концов, или тряпка?

— Борис Валентиныч, это Монахов. Докладываю: торпеду ясно вижу. Идёт заданным курсом, отклонение в пределах… да, в пределах допустимого. До контакта минута сорок семь.

— А «Фубуки»?

— Японцы в створе тахионного зеркала, на высоте примерно шестисот километров. Включили маневровые, разворачиваются.

— Пытаются выйти из створа?

Вместо меня ответил Леднёв — конечно, Валера на мостике, где ж ещё ему быть?

— Нет, они повернули к нашей торпеде, наращивают ускорение.

— Поздно. — в голосе Волынова мелькнуло удовлетворение. Теперь ни до неё никак не дотянутся. Середа, передавайте на всех частотах: «Заря» — планетолёту «Фубуки». Ваш курс ведёт к опасности!’ А вы, Монахов, уносите оттуда ноги и поскорее!

Я посмотрел на радар. Рядом с отметкой «Фубуки» лихорадочно мелькали цифры — вектор, скорость, ускорение.

— Борис Валентиныч, японцы не успеют выйти из створа «обруча». Если торпеда сработает, их захлестнёт энергетическим выбросом! Может, отменить подрыв?

Пауза длилась невыносимо долго — между двумя ударами сердца, набатом отозвавшимся в мозгу.

— Никаких отмен. Мы их предупредили, теперь пусть пеняют на себя. А вы разворачивайтесь — и прочь оттуда, на полной тяге!

— Погодите, Борис Валентиныч! — голос Леднёва едва не срывался на крик. — У «буханки» датчики направлены вперёд по курсу. Если они сейчас развернутся, мы не получим показания в момент выброса, а это очень, очень важно!

— Монахов, всё слышали? — отозвался Волынов. — Готовы задержаться для сбора данных?

Я посмотрел на Кащея. Юрка отвернулся, делая вид, что его эти разговоры не касаются.

— Готовы, товарищ капитан. Если это нужно, разумеется.

— Нужно, Лёшка, очень нужно! — крик астрофизика отразился от стен тесной кабины «буханки». Неужели вырвал микрофон у Волынова?

— Леднёв, к порядку! — рявкнул капитан. — Монахов, время до контакта?

— Сорок три секунды.

Оставайтесь на месте. Примите меры предосторожности… какие нужно.

— Принято! — отозвался я.

Волынов и Леднёв умолкли. В динамиках слышно было тяжёлое, прерывистое дыхание, и я представил, как Валера вцепился побелевшими пальцами в спинку пилотского ложемента, как ползут капли пота по лбу капитана, как схватилась ладонями за лицо замершая в проёме входного люка Юлька — она ведь наверняка там…

— Двадцать секунд до контакта. — заговорил Кащей. — Девятнадцать… восемнадцать… семнадцать…

Точка торпеды на экране почти слилась с плоскостью тахионного зеркала. Сверху к ней огромной жирной мухой ползла радарная отметка «Фубуки». Зачем? Неужели Гарнье не может смириться, что опоздал, что не в состоянии что-либо сделать? И вообще — зачем он затеял всё это? Неужели только из– за своего раздутого сверх разумных пределов самолюбия?

— Девять… восемь… семь… — продолжал отсчитывать Юрка. — Ребята, берегите глаза.

Я поспешно отвернулся, зажмурился изо всех сил и прикрыл лицо руками. И всё равно — вспышка была такой силы, что неистовый поток света пронизал, как лучшее оптическое стекло, металлический корпус буханки, мои ладони в перчатках «Кондора», залил всё вокруг ослепительно-голубым, от которого вот-вот лопнут глазные яблоки, и вскипит мозг.

Сияние, затопившее мироздание, угасло. Я медленно досчитал до двадцати пяти и оторвал руки от лица. В динамике выло и верещало — эфирный след энергетического выброса, ясно…

— Монахов, Кащеев вы как, целы? — проклюнулся сквозь эту неразбериху голос капитана. — Повреждений нет?

— Всё в порядке, Борис Валентиныч! — жизнерадостно отозвался Кащей. — Помехи только сильные, и на радаре сплошь молоко…

Я его не слушал. Леднёв на мостике «Зари» снова дорвался до микрофона и кричал, требуя сделать что-то с датчиками, Волынов пытался его урезонить, Юрка вяло отбрёхивался, ссылаясь то на помехи, то на сбой аппаратуры, а я не мог оторвать взгляда от «обруча». С расстояния в триста километров он занимал почти всё поле зрения, и хорошо было видно, как гаснет в его плоскости тахионное зеркало — медленно, постепенно, теряя яркость от центра к краям. Вот от огромной зеркально лиловой мембраны остался узкий, стремительно тускнеющий поясок, вот он сжался до нити — и погас. А на его месте загорались, словно прорываясь сквозь бархатную черноту звёзды — такие мирные, безмолвные… далёкие.

Я щёлкнул тумблером передатчика.

— «Гнездо», это «Птичка Первая» Операция успешно завершена. Задание Земли выполнено, «обруч» погас. Мы возвращаемся, «Заря»!

X

Из записок

Алексея Монахова

«…Мне и раньше случалось просыпаться после ударной дозы успокоительных, и могу вас заверить — ощущения самые мерзкие, особенно когда вкалывали их несколько раз подряд, не выводя предварительно из лекарственного сна. Именно так медики поступили со мной — и, наверное, правильно сделали. Юлька и Кащей рассказывали, что когда меня извлекли из ’буханки» и притащили в медотсек, я вообще не воспринимал окружающее. Не отвечал, когда ко мне обращались, не реагировал, если кто-то тряс меня за руку, вообще не шевелился — только смотрел в потолок перед собой немигающими глазами. Медики после первого же осмотра констатировали кататоническое состояние на почве сильнейшего нервного срыва, и вкололи мне лошадиную дозу какой-то гадости, а пятнадцать часов спустя повторили ещё раз, и ещё. Когда я пришёл, наконец, в себя, на корабельном календаре сменились уже двое суток; меня осмотрели, сделали ещё полдюжины уколов и, уступив слёзным мольбам, позволили перебраться из медотсека в свою каюту, приходить в себя, восстанавливаться, отъедаться — двое суток меня кормили внутривенно, через катетер, и на аппетит я не жаловался. Оля Молодых в нарушение корабельных правил, настрого запрещающих принимать пищу в каютах, таскала мне куриный бульон, сладкий молочный суп и тосты. Я сметал всё подчистую, мечтая о мясе, жареной картошке и свежесваренном кофе — тщетно, в вопросах диеты что Оля, что Юлька, что присматривавшая за мной главврач «Зари» Елена Олеговна Гостилина были неумолимы. Как и в вопросах предписанного покоя: строжайший постельный режим, упомянутые уже супчики, полстакана красного вина перед сном на предмет подкрепления сил — терпите, товарищ космодесантник, восстанавливайте силы, вы ещё нужны родной планете!

Зато перекрыть доступ визитёрам мои церберы не смогли — хотя и пытались. Елена Олеговна заявила, что больной нуждается в покое, а, следовательно — никаких гостей, никаких новостей, никаких рассказов! На это я ответил, что без свежей информации о том, что творится за стенами каюты, изведусь, и никакое лечение не поможет. Пришлось ей уступить, взяв с Юльки слово, что визиты не будут длиться дольше пяти минут. В результате за первые же пару часов мою каюту навестили все до единого бывшие «юниоры», и каждый поспешил вывалить на меня ворох новостей. В итоге я сам почувствовал утомление (всё же, двое суток медикаментозного сна — это вам не жук чихнул) — и потребовал больше никого не впускать, пусть хоть с тараном приходят, и провалился в сон, на этот раз без уколов. А когда проснулся (календарь отсчитывал уже четвёртые сутки после нашего возвращения) попросил Юльку вытащить из рундука ноутбук.

Больничная койка(или каюта, без разницы) — вполне подходящее место для ведения дневника, и именно этим я и решил заняться. Скрывать что-то от Юльки, не отходившей от меня ни на шаг, не было никакой нужды, так что я со спокойной совестью вставил в приёмник заветную дискету и принялся стучать по клавиатуре. А всё же, любопытно — ознакомится когда-нибудь с её содержимым, или записи эти так и останутся под грифом «Совсем секретно»?..

За те дни, что я приходил в себя, много чего произошло, и на Земле, и здесь, в Поясе Астероидов. Для начала — восстановилась сверхдальняя связь. Случилось это в тот самый момент, когда схлопнулась «червоточина» — точно, как предсказывали учёные. Так что связь с Землёй у нас теперь стабильная — и по радио, и через «батуты», которые заработали в тот же самый момент. Леднёв с головой ушёл в изучение показаний приборов — уверяет, что стоит на пороге грандиозного открытия, и уже разобрался в том, как Гарнье использовал «червоточину» в качестве межпланетного телефона. Грозится в ближайшее время провести первый сеанс такой связи, не прибегая, к помощи «звёздных обручей» — в отличие от французского астрофизика, он собирается использовать обыкновенные, земной постройки «батуты». И если Валера добьётся успеха — это будет прорыв, новая эпоха в межпланетной связи, без задержек на прохождение сигнала и помех от солнечной активности. В подпространстве, где формируются «червоточины» действуют иные физические законы и, похоже, нам придётся привыкать к ним — как привыкли к тем, что работают в обычном Евклидовом пространстве…

Кстати, о Гарнье. Леднёв категорически отказывается считать его погибшим — как и остальной экипаж японского планетолёта! Да, говорит он, мы все видели, что «Фубуки» поглотил энергетический выброс из обруча. Но разве не то же самое произошло со станцией «Лагранж» или с «Тихо Браге», на котором я и сам находился в этот момент? Спонтанно возникшая «червоточина» забросила их невероятно далеко, на другой конец Солнечной системы — но ни люди, ни техника при этом особо не пострадали. Так почему же, спрашивал Валера, мы отказываемся признать, что и с «Фубуки» произошло то же самое? Да, прошло уже четверо суток, японский планетолёт не дал о себе знать — но разве перебои в сверхдальней космической связи такая уж редкость? Экипажу «Тихо Браге» после вынужденного прыжка через «звёздный обруч» понадобилось несколько суток, чтобы восстановить работоспособность электроники — может, у японцев те же проблемы? И, в конце концов, есть другой вариант: «Фубуки» могло забросить далеко за пределы Солнечной Системы, к примеру, в космические окрестности планеты, откуда прибывали на Луну и в земную пустыню Гоби электрические черви ологой-хорхои. Но даже это ещё не смертный приговор экипажу планетолёта — на «Фубуки», насколько нам известно, имеется не меньше четырёх тахионных торпед, и они смогут предпринять попытку вернуться на Землю «своим ходом»…

Я с Леднёвым согласился — в самом деле, почему бы и нет? Гарнье, конечно, сволочь и законченный псих — но в тахионной физике разбирается, как никто другой, и сможет перестроить торпеды для сверхдальних скачков. И — ирония судьбы! — именно он вместе с экипажем «Фубуки» войдёт в историю, как первые межзвёздные путешественники. Лет через пятьдесят о том, что они устроили здесь, в Поясе Астероидов, будут помнить лишь узкие специалисты, а вот название «Фубуки» будет навсегда списано в историю космонавтики наравне с «Востоком1» и «Апполоном–11». И это, если отвлечься от наших личных счётов к французскому астрофизику, по своему справедливо. В конце концов, ни Колумб, ни Магеллан, ни капитан Джеймс Кук не были ангелами — однако в памяти людской остались их шаги в неизведанное, а никак не неприглядные делишки. Решительно, жизнь полна несправедливости — что на Земле, что во Внеземелье, что, как выясняется, и в Галактике…’

— Стажёр-то твой отличился! — сказал Леднёв. — Доложили уже, небось?

— Нет, не успели. — я отодвинулся в угол койки, освобождая гостю сидячее место. Конечно, каюты «Зари» просторнее крошечных пеналов орбитальных грузовиков, а всё же, места здесь ненамного больше, чем в железнодорожном купе. — Он что, опять кого-нибудь подстрелил?

Леднёв довольно ухмыльнулся.

— Бери выше! Ты в курсе, что мы собираемся зондировать обруч?

Я кивнул. Неугомонный астрофизик, как только установилась связь с Землёй, отправил туда пространный доклад, присовокупив к нему собственной план исследовательских работ. Большая часть доклада была посвящена изучению данных, полученных с приборов Гарнье — и теперь Валера намеревался возобновить изучение «звёздного обруча», но уже с точки зрения разработанной им теории. Суть её заключалась в том, чтобы использовать особым образом подобранные резонансные частоты тахионных полей для получения доступа к полостям, скрытым в гигантском кольце. На вопрос, что, собственно, он надеется там найти, Леднёв пускался в путаные объяснения, понять из которых я сумел одно: в толще загадочного, невероятно прочного сплава могут прятаться тайны сети «звёздных обручей», позволявшей их создателям путешествовать по всей Галактике. Именно так, уверял астрофизик, они попали когда-то в Солнечную систему и, обосновавшись на пятой от Солнца планете — в земных мифах её называли «Фаэтон» — поставили свои «обручи» так же на Земле, Марсе, на спутниках Сатурна и Юпитера и ещё много где.

Но потом случилось что-то, некий катаклизм, отрезавший пришельцев от их галактической транспортной сети, и, чтобы вернуть доступ в межзвёздные просторы, им пришлось строить на орбите «Фаэтона гигантский ’звёздный обруч» — с известным уже результатом. Гибель Фаэтона нанесла смертельный удар чужакам, обосновавшихся в Солнечной системе. Лишённые связи с материнской цивилизацией их немногочисленные колонии быстро деградировали, растеряли знания и технологии — и в результате до наших дней дожили лишь «звёздные обручи», да и то, далеко не все.

Эта теория, безусловно, эффектная, основывалась только и исключительно на вольном толковании немногих фрагментов символов с поверхности «звёздных обручей», которые удалось расшифровать. Конечно, у Леднёва нашлись единомышленники, готовые с пеной у рта отстаивать его идеи — но чтобы убедить научное сообщество и руководство проекта «Великое Кольцо» требовалось нечто поубедительнее. Так что вся надежда в Валеры была теперь на то, что удастся-таки вскрыть полость на Энцеладе и, в первую очередь, на гигантском обруче. Там он рассчитывал найти подтверждение своей теории — чтобы, воспользовавшись полученными знаниями, открыть человечеству путь к звёздам…

Всё это я слышал много раз, ещё на Земле, до отлёта «Зари», и меньше всего хотел сейчас навлечь на себя очередную лекцию. А потому — постарался перевести разговор на другую тему.

— Да бог с ним, с «обручем», никуда он от вас не денется. Ты лучше расскажи, что там Серёжка учинил?

— Так я и рассказываю! — ответил астрофизик. — Понимаешь, прежде, чем начать зондировать «обруч», нужно установить приборы на его поверхности. Сверлить металл «обруча» дело пустое, магнитные крепления тоже бесполезны — не магнитится он, хоть ты тресни! Использовать тросы тоже нельзя, выступов на поверхности, за которые можно было бы зацепиться, присоски в вакууме бесполезны. Мы даже пытались приморозить контейнеры к поверхности обычной водой — но увы, ледяная подушка быстро разрушается в процессе зондирования. Вот и крутись, как хочешь!

Я тяжело вздохнул. Беда с этими энтузиастами от науки им только дай оседлать любимую тему…

— Это всё понятно, Валер, но при чём тут мой стажёр?

— Как это при чём? Он ведь и нашёл способ, как крепить приборы на «обруче»! Откопал, понимаешь, на складе ремонтного оборудования полтора десятка двадцатикилограммовых канистр с полимерным клеем и предложил их использовать. И, представляешь — сработало! Теперь ставим контейнеры под приборы, завтра должны запустить программу исследований…

— Метод Федьки Лба! — усмехнулся я, припомнив эпизод из любимого фильма. — Ну, Серёга, ну молодец! А остальным позорище, в особенности Середе. Склады ремоборудования — его вотчина, должен был догадаться!

— Так клей-то предназначен для крепления плиток термозащиты на кораблях при полётах в атмосфере! На «Зарю» канистры попали случайно, в описи материалов не значатся, на складе их засунули в дальний угол, заставленный какими-то ящиками. Витька туда и не заглядывал, а твой стажёр не поленился — раскопал накладную, перевернул склад вверх дном и нашёл-таки!

— Молодчина Серёжка! — с удовольствием повторил я. — А ты — чтобы сегодня же сделал запись у него в дневнике практики! Парню ещё отчёт сдавать, пригодится!

— Не вопрос! — Леднёв широко осклабился. Кстати, о практике — парень на редкость умело работал на поверхности «обруча». Может, отпустишь его со мной на станцию «Лагранж»? Понимаешь, зондировать эту громадину можно долгие годы, и ничего так и не найти — а на Энцеладе место уже известно, площадка удобная, жилые балки рядом, энергостанция осталось только подобрать резонансные частоты и вскрывать! Опыт у твоего стажёра имеется, он ведь тогда и нашёл панель с люком, и будет только справедливо, если он же её и вскроет. К тому же, на «Лагранже» сейчас ещё двое из их группы — вот вместе и закончат практику. Согласен?

Раздумывал я недолго.

— Только куратором практики запишем тебя, Зурлову и без него забот хватает. Да и характерами они не сошлись, как мне показалось…

— Договорились. — согласился астрофизик. — «Заря» пока остаётся в Поясе, а мы отправимся на «Лагранж» на Тихо Браге, он завтра прибывает с Земли с группой специалистов-тахионщиков. Лёш, может, и ты с нами? Там сейчас будет очень интересно.

…Вот кто-бы сомневался, что именно этим дело и закончится!.

— Извини, Валер, у нас другие планы.

— Ясно… — он кротко вздохнул. — Значит, и Юльку, с собой заберёшь?

— Заберу, уж извини. Пора сделать паузу в наших внеземельных скитаниях, доучиться, а там видно будет. Да и с личной жизнью пора определяться…

— Эгоисты вы оба, вот что! — буркнул Леднёв. — Никакого понимания текущего момента! Личная жизнь у них… А мне что прикажешь делать? На твоей Юльке, если ты не в курсе, почти вся вычислительная работа — кем её заменить?

— Владой. Ей давно прочат большое будущее в математике. После того, как её выперли из «юниорской» программы, девчонка пошла в МГУ, на мехмат — и, насколько мне известно, вполне оправдывает ожидания. Включи её в свою группу стажёром — подготовишь, обучишь вашей специфике, будет тебе новый сотрудник… сотрудница, то есть.

— Стажёром, говоришь?.. — Валерка задумался. — Как-то это слишком… внезапно, что ли?

— И что с того? После истории с японским «обручем», ей какое-то время лучше вообще не появляться на Земле. Ещё и из универа отчислят, она ведь числится в прогульщиках… А если ты пошлёшь запрос на персональную практику, то пока она будет сидеть на «Лагранже», тема как-нибудь да рассосётся.

— Либо ишак сдохнет, либо султан… — пробормотал астрофизик. — А если откажут?

— Не откажут, не в их интересах. Из группы ЭВРовцев, которой она руководила, половина — студенты МГУ, и чем меньше шума будет вокруг этой поганой истории, тем лучше для университетского начальства.

— Звучит разумно. — Леднёв вытащил из кармана огрызок карандаша, задумчиво покрутил в пальцах и засунул обратно. А она-то сама согласится?

— А куда ей деться? На Земле у компетентных товарищей к ней накопилась масса вопросов, но это сейчас. А за год, который она проведёт в системе Сатурна, большинство этих вопросов утратят актуальность. Да и тебе самому… — я игриво подмигнул собеседнику, — сдаётся мне, не помешает симпатичная помощница?

Дверь каюты за астрофизиком задвинулась — как всегда, с лёгким шорохом и перемигиванием лампочек возле блестящего ситечка интеркома. Я откинулся на койке, вытянув ноги — наконец-то один! На экране ноутбука светился загрузочная табличка бортовой информационной базы. Ну вот, снова не выдернул сетевой шнур — а ведь сколько раз давал себе слово отключаться при работе с дневником! Сомнительно, конечно, что кто-то полезет ломать мой ноут — но если так и дальше пойдёт, то неосторожность может войти в привычку… Я ещё раз обругал себя за легкомысленность, извлёк дискету из приёмника и полез в раздел новостей.

Прибывший вчера с Земли «Тихо Браге» привёз в числе прочих грузов, и свежую прессу. Технологии, которые в наше время принято называть цифровыми, не стоят на месте и здесь — газеты и журналы доставили на «Зарю» в виде пачки гибких дисков и загрузили в информационную базу корабля. Теперь любой желающий мог узнать, чем живёт и родная планета, и Внеземелье — в списке изданий значатся и специальные журналы, выпускаемые Проектом для своих сотрудников.

Так, посмотрим, что в мире творится? На днях собирается Генассамблея ООН — собираются принять запрет на любые исследования «батутных» технологий вне Проекта «Великое Кольцо», а заодно и все без исключения исследования инопланетных «обручей» на «Земле и Луне. Что ж, этого следовало ожидать — особенно если вспомнить о страшной судьбе Фаэтона, как и о том, что стало причиной катастрофы на Японских островах. Совет Безопасности уже дважды собирался по этому вопросу, но каждый раз Великобритания пользовалась своим правом ’вето». Но на этот раз терпение остальных членов Совбеза лопнуло — СССР, США и Франция при осторожной поддержке Китая намерены поставить зарвавшихся альбионцев на место.

Параллельно развивается другой скандал, не менее громкий — руководство Проекта обвинило Японию в применении во Внеземелье ядерного оружия. Японцы, разумеется, всё отрицали, требовали доказательств — но после того, как регистрационные ленты аппаратуры с «буханки», были доставлены на Землю и опубликованы, им пришлось сдаться и признать свою вину. А вот британцы, как всегда, вывернулись, объявив, что были не в курсе — да и японцы не так уж и виноваты, поскольку ответственность за всё, включая катастрофу со «звёздными обручами», целиком на безумце Гарнье и его сообщниках. Интересно, как они запоют, когда Стивен поведает журналистам о роли, которую сыграл в этих событиях липовый английский астрофизик Ричард Хадсон? Насколько я знаю, Стив намерен собрать пресс-конференцию на батутодроме Королёва по прибытии с «Гагарина» — и уж постарается устроить из этого незабываемое шоу! Ничего личного, как говорят американцы, просто бизнес — уверен, наш артековский друг постарается содрать с японцев три шкуры за причинённый моральный, материальный и прочий ущерб…

Главная новость Внеземелья: новый планетолёт, младший брат «Зари» ушёл в свой первый рейс к Урану. Ему дали имя «Дискавери», в честь корабля из «Космической одиссеи–2001», отказавшись от названия «Тантра», которое кто-то счёл чересчур уж двусмысленным. Опять же, реверанс в сторону американцев — первый-то тахионник получил название в честь советского «кинематографического звездолёта… А вот французы же, у которых с космической кинофантастикой неважно, собираются назвать свой строящийся планетолёт ’Сирано» — в честь Сирано де Бержерака, первым из французских литераторов описавшего в книге «Иной свет или империи и государства Луны» полёт в космос.

— Всё сидишь за компьютером? — раздалось вслед за шорохом втягивающегося в переборку люка. — Лёш, я же просила не тянуть!

— Тянуть? Кого? За что? — пробормотал я. — Слушай, тут Валера заходил, жалобился, что ты его покидаешь. Ни за что не угадаешь, кого я ему присоветовал взамен!

— Даже пытаться не буду! — Юлька гневно тряхнула своими двумя каштановыми хвостиками. — И вообще, это свинство: корабль отбывает через полтора часа, а у тебя ещё конь не валялся! Упаковывай свои игрушки, а я пока займусь одеждой. Да, и «Скворец» не забудь, а то ведь Сернан ждать не будет, улетит без нас!

— Сернан? Кэп Сернан? Ну да, капитан «Тихо Браге»… Юлькины слова с трудом пробивались сквозь туман, окутывающий мой мозг. — А куда мы летим, на Землю?

— Нет, на Альфу Кассиопеи! — голос подруги сочился ядом кураре. — Лёш, хватит уже валять дурака, собирайся!

Она бесцеремонно сбросила меня с койки (что при половинной силе тяжести, установленной на «Заре», было не так уж и сложно) и вытряхнула из рундука сначала чемодан, а потом и сложенный гермокостюм. Я тяжело вздохнул — подчиняюсь грубой силе! — и принялся собирать вещи. А ведь действительно пора, пора домой! Отдохнуть, перезарядить аккумуляторы души, поваляться на зелёной травке, съездить с дедом и Бритькой в Запрудню, постоять на утиной тяге… Ну и семейная жизнь, конечно — обустроить своё гнездо, и не в родительской квартире а где-нибудь за городом, в лесу, чтобы дом из толстенных брёвен и высоченные сосны прямо у крыльца, и камин, у которого можно устроиться с книжкой и глиняной кружкой, полной обжигающего, пахнущего корицей и кориандром глинтвейна… А ещё — взять в кои-то веки нормальный отпуск, месяца на полтора, и поколесить вволю по планете. В Новую Зеландию, к примеру, съездить — ещё в той, прошлой жизни мечтал…

Нет уж, права Юлька: нечего тянуть, а то, и правда, опоздаем… Я решительно тряхнул головой, сбрасывая дремотное оцепенение этих дней, и потянулся к чемодану.

Конец четвёртой части

Эпилог

(6)

В парке было пусто. Лишь маячила в перспективе мемориальной аллеи пожилая пара, спешили по своим делам двое пацанят в юниорских курточках и пилотках — кажется, что в таких ходит половина местной детворы. Середина сентября, бабье лето, и хоть ветерок ещё теплый и листья на деревьях не торопятся желтеть, подступившая осень чувствуется во всём. И сильнее всего — в пронзительно-прозрачном небе над городом, в его бледной голубизне, отражающейся в полированном чёрном мраморе вертикальной плиты, на которой тонкими бороздами обозначены силуэты людей в скафандрах. Их двое, на лицах отпечаталось горе; один указывает другому на фигуру, вытянувшуюся ничком на неровной, изъязвленной метеоритными кратерами поверхности — человек застыл навсегда в попытке проползти ещё один, последний дюйм.

На боковой грани плиты на трёх языках высечена надпись: «Проложившим путь к звёздам». Она — тем, кто вернулся на Землю в запечатанных гробах или урнах с тонким прахом. Тем, кто навсегда остался на чужих планетах и в металлических скорлупах мёртвых кораблей, и тем, у кого нет даже подобия могил — их тела развеяны на молекулы, атомы, кварки… Их много, а будет ещё больше — а потому списка погибших во Внеземелье нет на скорбной плите. Но другие, те, кто приходит сюда, читает на гладком камне имена друзей. Они все тут, смотрят с гладкого камня, словно говоря: «пока вы помните нас, пока идёте проложенной нами дорогой — мы живы…»

Я положил перед фигурой три красные гвоздики и замер, отдавшись воспоминаниям. Шарль… его бюст стоит в приделе собора, в его родном городке Тёмно-серый минерал, из которого высечен бюст, доставлен из Пояса Астероидов — планетолог Пьявко, руководивший ловлей обломка, уверяет, что это габбродиабаз, вулканическая порода, обломки погибшей в древнем катаклизме планеты Фаэтон.

Месяц назад мы с Юлькой побывали в этом городке, поставили привезённые из Москвы церковные свечи. Старенький кюре, настоятель собора, не возражал — как не возражали отец Шарля, и Лена Титова, ныне мадам д’Иври, мать наследника древнего гасконского рыцарского рода. В генеалогическом древе, висящем над склепом, где покоятся многие поколения рода д’Иври, значится теперь и капитан космического корабля. Тот, что и в Дальнем Внеземелье не уронил славы, добытой поколениями предков на полях сражений Святой Земли, при Рокруа, в окопах Вердена, в рядах «Сражающейся Франции» и в сотнях других битв, отгремевших за тысячу земных лет. Как и его предки, Шарль не раз смотрел смерти в глаза, когда, словно необъезженного жеребца, приводил к покорности новый десантный бот, когда нырял в кипящую углеводородную атмосферу Титана, когда прорывался с потоками кипящей магмы сквозь «звёздный обруч» — и вот, погиб от рук таких же, как ты сам, людей, землян. Глупо, нелепо, обидно до слёз, но, наверное, неизбежно. Мы, человечество, только делаем первые шаги по тропе, уводящей нас от убийства себе подобных — и остаётся надеяться, что за пределами Земли для этой черты человеческой натуры не найдётся питательной среды…

Персональный браслет (с некоторых пор я ношу его и на Земле) дважды пискнул, напоминая о предстоящем совещании в Центре Подготовки. Присутствие обязательно, да я и без этого напоминания ни за что бы его не попустил — единственный пункт повестки это доклад Валеры Леднёва, всего пару дней, как вернувшегося с Энцелада на Землю, имея в багаже ворох идей, гипотез, теорий, и всё на тему «звёздных» обручей’. И если хотя бы половина из них подтвердится и в таинственных символах действительно зашифрована схема, подобная галактической сети «Звёздных Врат» из неснятого ещё сериала что ж, тогда я точно знаю, чем нам, бывшим «юниорам» — мне, Юльке, Вите Середе, Юрке-Кащею и ещё многим другим предстоит заниматься в ближайшие несколько десятков лет…

Москва, июль–сентябрь 2024 г.

Сноски

1

А. Казанцев, «Планета Бурь», 1959 г.

2

(фр.) Всё понятно?

3

Приписывается Наполеону Бонапарту

Content

Батыршин Борис Борисович Тайна пятой планеты

Пролог

Часть первая Поиски и раздоры

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая Раздоры и сомнения

I

II

III

IV

V

VI

Часть третья Сомнения и решения

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть четвертая Решения и последствия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Эпилог

Сноски