Флавиус Арделян

Миазмы

Трактат о сопротивлении материалов

Роман

Flavius Ardelean

Miasma. Tratat de rezistența materialelor

* * *

Публикуется с разрешения автора.

Copyright © Flavius Ardelean-Bachmann

© Наталия Осояну, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Кати

Это как шум, который слышишь во сне. А сон – как всякий сон в закрытом пространстве, – он заразен. Приснилось одному – а потом глядь, а он уже половине заключенных снится. Но шумок, который кто-то слышал, это не сон, это самая что ни на есть реальность. Шум – он из другого порядка вещей. Вы меня понимаете? Кто-то, а потом все слышали шум во сне, но шум-то – он не из сна, он из реальности, он реален. Вы меня понимаете?

Роберто Боланьо, 2666[1]

Пролог

Утром, когда вся Альрауна – когда-то Мандрагора, а еще раньше Рэдэчини – еще спала под плотным снежным одеялом, отец Сарбан вынул из-под сутаны ключи от церкви Прими и, поднявшись по трем каменным ступеням, увидел обгоревшего человека: аморфную груду красной плоти и черных корок, чье телесное тепло поднималось к небесам, а стоны устремлялись к земле. Сарбан приблизился и попытался разглядеть лицо несчастного (мужчина? женщина? ребенок?), однако тот пострадал слишком сильно, его черты оплавились, голова превратилась в огромный кулак – сизый, местами обугленный, – и бескрайняя опаленная равнина лба тянулась к самому затылку. Кусочки ткани расплавились и прикипели к коже, словно живые, причиняющие боль одежды, и сквозь мазки, коими была написана гротескная картина, просачивались (как потаенный слой краски на всеми позабытом холсте) далекие, едва слышные стоны на выдохе.

Сарбан помчался к дому Крума, который был на другой стороне улицы, и заколотил в дверь. Время от времени он оборачивался и высматривал на ступенях церкви опаленную плоть, едва заметную среди вздымавшихся повсюду серовато-белых сугробов. Наверху зажегся свет, и миг спустя из-за двери высунул нос мальчишка.

– Лекаря сюда! – крикнул священник, но тут же решил не ждать ответа и, оттолкнув ребенка, устремился вверх по лестнице.

Поднявшись, стал стучать в дверь Хальбера Крума, а маленький ученик – видимо, сам еще толком не проснувшийся – впустую бормотал, дескать, хозяин спит вполглаза, надо бы потише, не то он проснется и…

– Это мне и нужно, малец! – рявкнул Сарбан и пнул дверь спальни, зовя лекаря по имени.

Вскоре ему открыли; Крум, все еще одурманенный сном, шагнул через порог, поправил колпак на лысине и спросил:

– Что стряслось, отче? Кто умер?

– Пока никто, мастер Крум, – сказал Сарбан, – но, если не поспешим, умрет.

Он схватил лекаря за руку и потащил сперва вниз по лестнице, потом через двор – тот и опомниться не успел, как очутился посреди улицы в ночной сорочке, спальном колпаке и домашних тапочках.

– Погоди, отче, дай хоть что-нибудь на себя накинуть, – вяло протестовал Хальбер Крум, но Сарбан не желал ничего слышать.

– Брось, нет нужды. Это прямо через дорогу.

– Через дорогу, ну да, конечно, – а как же снег?..

– А что снег? Он ведь просто вода.

– Вода-то вода, но…

Прежде чем Крум успел сказать что-нибудь еще, его втолкнули на церковный двор, где взгляд лекаря упал на обгорелого, и увиденное вынудило его застыть столбом от ужаса, который запечатлелся в памяти до конца отпущенных Круму дней, а то и дольше: целый мир, живой опаленный континент медленно повернулся к вновь прибывшему, мучительно сдвинулись с места обугленные тектонические плиты (в тишине утра Крум услышал потрескивание – это терлись друг о друга их неровные края), и где-то посреди этого массива плоти, побывавшей в огне, открылись два больших покрасневших глаза с радужками цвета полуночи, цвета страха, овладевшего мужчинами. Лекарь услышал стон, и у него задрожали поджилки.

– Ну что ты стоишь? – сказал священник. – Поднимем его!

– Давай позовем… давай отнесем его…

– Нет!

Крум уставился на Сарбана, спросил:

– Но как? Куда?

– Сперва к тебе, потом ко мне.

– Но…

– На прочее у нас нет времени, совсем нет…

Лекарь больше ничего не сказал, а повернулся к замершему в дверях его дома ученику и жестом велел принести носилки. Мальчишка сгинул во тьме передней. Двое застыли в молчании возле обгорелого. Альрауна еще дремала, уютно расположившись на склоне горы, которая будто охраняла город целую вечность. Мужчины хотели о чем-то друг друга спросить, но сами не знали, о чем. Они слушали, как горемыка издает хриплые звуки через оплавившиеся, истекающие телесными жидкостями отверстия, и молчали. Когда раздались поспешные шаги ученика, оба посмотрели на него. Мальчишка в ужасе замер возле обгорелого, как будто увидел не'Человека из сказки, которого не'Мир исторг в мир обычных людей.

Они завернули несчастного в простыню и положили на носилки, а потом направились к дому лекаря, где в темной передней мельтешили парами глазки да пованивало мокрой шерстью. Протащили мумию вверх по ступенькам и распахнули дверь так, что она ударилась о стенку. В коридор из спальни выскочила госпожа Крум и от смеси изумления и ужаса одной рукой схватилась за голову, другую прижала ко рту.

– Но, Хальбер, что это, дорогой Хальбер? Скажи мне, не молчи! – затараторила женщина.

Однако муж ее отпихнул и рявкнул:

– Прочь с дороги, жена, тут человек умирает!

Ученик, шедший следом, трепетал от мысли, что завернутый в белую ткань обожженный горемыка вот-вот скончается. Мальчик наблюдал, как простыня поднимается и опускается, слушал, как грудная клетка несчастного выпевает мелодию смерти. Из-под складок ткани пробивался смрад и витиеватыми струйками улетал ввысь.

– Где он обгорел? – спросил Хальбер Крум.

– Не знаю, мастер, – ответил Сарбан. – Вот ты смотришь на него, – и смотришь на меня, а я на тебя, – и видишь таким, каким я его только что обнаружил на ступенях церкви.

– Что-то случилось этой но…

– Я не слышал, чтобы ночью что-то загорелось. По крайней мере, не в Прими. Мы бы узнали, если бы он обгорел в Медии? И даже если бы это случилось в Инфими, мы бы все равно узнали.

– Мы бы узнали, – подтвердил лекарь.

Они пронесли несчастного по тесному коридорчику до неосвещенной комнатушки. Там несло дохлятиной и всякими телесными соками. Мальчишка-ученик потрогал колбы, пощупал деревянный стол, пропитавшийся жидкостями, а потом повернулся к незнакомцу на носилках, и в глазах у него потемнело. Подогнулись колени при виде тела, больше не укрытого простыней, – потрескавшейся кожи, лица в ранах и волдырях, скрещенных рук, похожих на тараканьи лапки. Ученик согнулся пополам и его вырвало.

– Марш отсюда, негодяй! – рявкнул Хальбер Крум, и мальчишка пулей вылетел из комнаты, оставив после себя лужу, источающую кислую вонь.

– Садись-ка, отче, мне понадобится время, чтобы очистить раны этого бедного создания, – проговорил Крум со вздохом. – Ты же никому не расскажешь о том, что здесь увидел?

И он покосился на колбы с зародышами животных.

Сарбан молча покачал головой: дескать, не расскажу. Сел на табурет в уголке и стал наблюдать за лекарем, который наклонялся и выпрямлялся, метался туда-сюда и замирал, резал, чистил и отбрасывал, то касался осторожно, то давил решительно, бинтовал и вздыхал. Крум позвал жену и велел найти ему щенков, да побольше.

– А что потом? – спросила женщина.

– Потом ты их сваришь, – ответил лекарь.

Трепетали огоньки свечей, и при взгляде на окошко размером с ладонь, затерявшееся между ящиками и колбами, казалось, будто утро позабыло про мэтрэгунцев.

– Который час, мастер? – спросил Сарбан. – Куда делось солнце?

Крум повернулся к окошку, выглянул наружу и ничего не сказал. Посмотрел на обгорелого, на священника, на небо. Опять промолчал. И в самом деле, та поздняя зимняя ночь, когда на ступенях церкви Прими обнаружили обгорелого, оказалась длиннее обычного, и все последующие ночи были чернее и тяжелее, они укрывали Альрауну свинцовым одеялом, и жители – особенно те, что из Прими, потомки мэтрэгуны – постоянно говорили о шепотках, струившихся из темных закоулков и из-под подушек с приходом темного времени суток. Тогда-то городские юницы и начали ворочаться в своих постелях.

А обгорелый?

Обгорелый не умер.

Нигредо[2]

– Что вам сегодня понадобилось, молодежь?

Юнцы и юницы отозвались хором:

– Бабочки! Бабочки, дядюшка Аламбик[3]!

Аптекарь провел их, как стайку гусей, в комнату рядом с мастерской, где готовил тинктуры и притирания, – в комнату, где в шкафах с выдвижными энтомологическими коробками хранилась коллекция из нескольких сотен бабочек, наколотых на булавки. Глядя на них, он вспоминал прикосновения отца: на каждом крылышке – невидимые следы пальцев; сотни крылышек, тысячи прикосновений. Человеческая жизнь. С тех пор, как Аламбик получил коллекцию своего славного батюшки, он не прибавил к ней ни единой бабочки, ни даже просто букашки.

Аламбик позволил гостям любоваться иссохшими тельцами, а сам устроился за прилавком аптеки, где достал трубку длиной с детскую руку и запыхтел густым, ароматным дымом. Краем глаза наблюдал за тем, как гости теснились и толкались, мальчики пихали девочек, девочки насмехались над мальчиками (но впустую, как обычно), придумывали ради забавы странные названия для какой-нибудь Prodryas persephone, Ornithoptera paradisea paradisea или Lycaena dispar dispar,[4] однако была в этой компании одна рассеянная юница, которая скользила по чешуекрылым отрешенным взглядом, ничуть ими не заинтересованная. Изредка она молча смотрела на аптекаря, как будто решая в уме арифметическую задачу, сбивалась и с тяжелым вздохом начинала заново. Аламбик знал, что это Лилиан Бунте, дочь главного ментора школы Прими. Трубка почти погасла, и Аламбик встал из-за прилавка.

– Ну все, вам пора в школу.

– Но сегодня нет занятий, дядя Аламбик, – сказал худой как щепка рыжий парнишка.

– Врешь ты все, – ответил аптекарь, но остальные покачали головами, дескать, нет, не врет щепка – занятий и впрямь нет.

– Тогда вам пора домой! – подытожил Аламбик и, затянувшись в последний раз, выпустил в них дым.

Подростки заверещали и умчались во двор, исчезли под растущими у стен церкви деревьями с пышными кронами. Только Лили, как заметил Аламбик, не двинулась с места, и вид у нее был пристыженный.

– А ты, Лили, почему не убежала с ними? Скоро обед. Ну же, вперед!

Но юница покраснела сильнее и села на стул в углу. Аптекарь понял, что она желает с ним поговорить, однако ему-то как раз этого не хотелось. Многие мэтрэгунцы относились к нему с предубеждением: кто-то считал его безумным, как отец, кто-то – отставшим от жизни, только и годным на то, чтобы смиренно возиться со своими пилюлями, кто-то – колдуном; говорили, что даже от Хальбера Крума, лекаря, в Прими больше пользы, чем от него. Не говоря уже о том, что после ссоры с Альгором Кунратом все как будто стыдились к нему приходить, пусть даже все равно приходили – тайно, изобретая всевозможные предлоги. Если кто-то узнает, что он остался наедине с этой девочкой, да спасут его святые мужи (ведомые) и жены (неведомые) из Мира и не'Мира!

– Говори быстрее, милая, – поторопил ее Аламбик, – у меня дел невпроворот.

Лили, однако, молчала и все сильнее заливалась краской, пока философ не сообразил, что надо сбавить темп.

– Тебя никто не слышит, Лили, только я один, и я никому ничего не скажу. А знаешь почему?

Она покачала головой, дескать, нет.

– Потому что некому рассказывать, – улыбнулся Аламбик.

Он снова закурил трубку и глубоко затянулся. Лили заплакала, и Аламбик придвинул стул, чтобы сесть рядом с нею в углу.

– Кто тебя так расстроил?

Лили всхлипывала и дрожала, как желе; иногда судорожно втягивала воздух и как будто успокаивалась, но, увы, лишь на мгновение… Рыдания накатывали волна за волной, а аптекарь, не зная, как поступить, ждал, курил и наблюдал, курил и молчал, курил.

– Мне стыдно, – выдавила юница между всхлипываниями.

Аламбик достал из нагрудного кармана мятный леденец и протянул ей, пытаясь подбодрить.

– Спасибо, – сказала Лили, но не взяла конфету.

– Что случилось?

Поток слез прервался. Ненадолго.

– Мне стыдно, дядя Аламбик… мне стыдно, что я… я одна… вообще-то я последняя… у кого… ох, дядя Аламбик… как же трудно все это… то есть у всех моих подружек уже да… а у меня еще нет…

Аламбик нахмурился, сунул леденец в рот, потом снова закурил трубку; холодный дым наполнил рот и легкие. Он с мрачным видом рассматривал Лили, сосал конфету, смотрел на Лили, попыхивал трубкой. Напряженно прищурился, погрузившись в глубокую задумчивость. Лили, видя, что время идет, а аптекарь все еще ничего не понимает, коснулась груди обеими руками.

– А-а… э-э… – проговорил Аламбик, сообразив, что к чему. – Но… – Тут он покраснел, как школьник. – Ох… м-да…

Лили опять устыдилась, вскочила и едва не выбежала из аптеки, но остановилась, сделав всего пару шагов, – подумала, что если уйдет, то ей будет еще труднее вернуться. И потому, не глядя на Аламбика, повернувшись к нему спиной, прошептала:

– У меня нету, а у остальных есть, и все мальчики на них таращатся, ходят за ними, а за мной – никто, лишь сопляк Берти, а он просто уродливый лодырь, который хочет надо мной посмеяться, я знаю, а может, я ему нравлюсь, или нет, поди разбери. Может быть – и если так, он не знает, как это продемонстрировать, а если бы и знал, все равно бы мне не приглянулся, потому что он хулиган, и вот я жду, жду, жду, а они не растут, у всех выросли, прям как у коров, они на каникулах что-то такое сотворили, я не знаю, что именно, и я знаю, что ты, дядя, дядюшка Аламбик, можешь сделать так, чтобы любая бородавка исчезла, и можешь любую болезнь вылечить, так вот, я подумала, что, если ты можешь что-то уменьшить, сумеешь и увеличить, да? Пожалуйста, дядя Аламбик, я тебя прошу… п-прошу…

(Лили все это протараторила на одном дыхании, захлебываясь слезами, почти задыхаясь, слова вылетали из ее рта без остановки, она едва успевала сглатывать комок в горле.)

– Все, Лили, хватит плакать, – сказал Аламбик, и гостья действительно прекратила, как по волшебству.

Но Аламбик все еще слышал, как она всхлипывает – тихонько, чтобы его не рассердить, – и в нем проснулись такие теплые чувства к ней, что он отложил трубку, забыл про все, подошел и обнял юницу, думая, что, будь у него дочь, пусть бы она так и выглядела: худенькая, высокая, с рыжими кудрями, с плоской грудью и длинными пальцами, растрепанная, вечно со слезами на глазах, чтобы было, что вытирать, ой-ой-ой. Не успел аптекарь опомниться, как Лили успокоилась и сказала, набравшись смелости:

– Дядя Аламбик, дай мне что-нибудь, чтобы они выросли! Смотри, у меня есть деньги, я заработала.

С этими словами она протянула ему кожаный кошель, в котором было несколько «клыков». Аламбик покачал головой, и Лили спрятала сокровище за пазухой.

– Верни туда, где взяла, пока пропажу не обнаружил твой отец или тетушка Валерия.

Само собой разумеется, она украла кошель из какого-то домашнего тайника – а еще было ясно как день, что, даже возьми апофикар[5] деньги, он не сумеет ей помочь, поскольку юная Лили Бунте просила о несуществующем, невозможном. Впрочем, не менее ясным казалось другое: Аламбик не хотел разбить ей сердце. Аптекарь подумал, что в какой-то момент у девушки так или иначе вырастет грудь, а если нет, то Лили повзрослеет умом и поймет, что та не обязана быть большой – и к тому времени Аламбик как-нибудь утешит ее, что-нибудь соврет.

– Слушай, – вздохнул аптекарь, – кое-что для тебя найдется, но это снадобье сперва надо изготовить. Возьми свои деньги, положи их скорее на прежнее место, а вместо них дай мне время – сутки, – ибо я один знаю, как надо перетирать ингредиенты, и я один знаю, в какую баночку их следует поместить. И еще кое-что…

– Что?

– Ты пришла именно тогда, когда нужно! Чтобы крем загустел, необходимо полнолуние – а оно как раз сегодня ночью. Итак, на закате я отправлюсь в лес и соберу все необходимое, а когда придет время – через день-два, – загляни в дупло старого дерева, что растет перед вашим домом. Я там оставляю тетушке Валерии мази от бородавок и питье от подагры. Знаешь это место?

– Знаю.

– Будешь мазать снадобьем грудь целый месяц. Потом приходи ко мне. Но если вырастет такое, что ты в дверном проеме не поместишься, сама знаешь, кого винить!

Лили от души рассмеялась, и Аламбик тоже улыбнулся, думая, что за месяц успеет измыслить что-нибудь еще, а потом еще и еще, пока не отпадет нужда в выдумках. Юница подошла к аптекарю и поцеловала его в щеку. Аламбик как раз возился с трубкой и спичками, и не успел он сказать хоть слово, как Лили очутилась возле прилавка, а потом в два-три прыжка выскочила наружу и была такова.

Аламбик встал и порылся в выдвижных ящиках; раздробил два-три камешка, добавил смолы, раскрошил; залил молоком и медом. Перемешал, чуть-чуть нагрел и вылил все в склянку, которую закупорил мягкой восковой пробкой. Отложил в сторону и закинул ноги в башмаках на прилавок. Удовлетворенно хмыкнул. Да уж, не впервой было врать клиенту, изобретать зелье или порошок без всякого смысла и эффекта, но теперь почему-то казалось, что это принесет пользу. Аламбик еще некоторое время улыбался, потом задремал, и приснилась ему пекарня Гундиша: будто бы он пришел за буханкой хлеба и увидел через приоткрытую дверь, как крысы ростом с человека, одетые в белые фартуки, проворно месят тесто.

* * *

Лили вышла из аптеки с улыбкой и красными от слез глазами, обрадованная, что у нее наконец-то хватило смелости и что ей наконец-то помогут… да, свершилось. Она улыбалась и гладила спрятанный за пазухой кошель с «клыками», который придется спешно опорожнить обратно в сундучок тетушки Валерии. Лили побежала, стремясь вырваться из тени платформ, теснившихся над церковным двором, и очутилась на Пьяца-Маре – рыночной площади, где было не протолкнуться от торговцев и животных, неутомимых хозяек, отправившихся за покупками, и изворотливых голодранцев из Бурта-Вачий. Миновала зал Анелиды, а потом обошла вокруг него в поисках чего-то. Увидала свою цель: ларек торговки шелками! Но сперва вернулась тем же путем, каким пришла, и, не дойдя до школьного двора, свернула налево возле дома священника Сарбана. Забралась в кустарник в тени березы, отодвинула доску на заборе. Заглянула в отверстие и увидела детей. Услышала голоса, но не такие громкие, как обычно, а почти шепоты. Увидела их лица, склонившиеся над листами дорогой, плотной бумаги, испачканные в красках пальцы и взгляды то вверх, то вниз. Внизу рисунки, вверху – обгорелый, чья голова была вся в белых бинтах, скрывающих черты. Дети его не боялись, просили совета, а обгорелый хлопотал над ними и их рисунками, как наседка над цыплятами. Брал кисточки из маленьких рук, что-то поправлял, стирал, гладил по головке. Учеников на этот раз было всего трое, но Лили в тот момент интересовали вовсе не они, а Игнац, обгорелый из дома отца Сарбана.

Лили сидела и смотрела на него, как всегда, пытаясь разглядеть хорошо спрятанные под тканевой маской очертания лица. Она не знала, как он выглядит и сколько ему лет, знала лишь его глаза и имя «Игнац», полученное от Сарбана через несколько дней после того, как священник нашел его зимой на ступенях церкви Прими. Если бы кто-то спросил Лили – и надо было ответить бесстрашно, честно, как будто в преддверии конца света, – чего она хочет больше всего, даже больше, чем эту проклятую грудь, которая перестала расти, юница сказала бы: узнать, как звали Игнаца раньше, какой была его жизнь до Прими и Альрауны, до Сарбана и его прихожан-мэтрэгунцев, та самая жизнь, что сгорела в огне и осыпалась золой (интересно, где?); спросить, кто он такой, откуда пришел, кто его привел – и, главное, собирается ли он уйти.

Зимой, когда все шептались по углам, что в городе появился чужак, никто и представить себе не мог, что этого чужака – обгорелого бедолагу, брошенного неведомо кем на ступенях церкви, Сарбан возьмет под опеку и в конце концов усыновит. Впрочем, Лили уже тогда все знала, потому что видела обгорелого во сне в одну из первых ночей, но был он не обгорелым, а молодым и красивым, с гладкой кожей, длинными волосами и глубокими, как ночное небо, глазами. Хотя во сне он казался цел и невредим, Лили знала, кого видит, однако, проснувшись на рассвете, напрочь забыла его облик. Когда она впервые увидела Игнаца – с лицом, сокрытым под маской из бинтов, – помогающим Сарбану у алтаря во время службы, она узнала его по глазам, которые вспомнила из сна, и преисполнилась тревоги, беспокойства, как будто ощутила, что помнит то, чего не было; как будто у нее появилась собственная тайна. Позже, когда весна была в разгаре, Лили обнаружила кустарник и скрытую за ним неплотно прилегающую доску и решила почаще навещать своего обгорелого, наблюдать за его занятиями из спокойного прибежища посреди теней.

Но теперь Лили понимала: что-то пошло не так, ведь детей было слишком мало, а сутулая спина обгорелого наводила на мысли о неразделенных печалях. Игнац потерял голос, поэтому Лили никогда бы не смогла узнать, что случилось, даже если бы волею судеб оказалась с ним лицом к лицу. Поэтому она тихонько наблюдала за его непривычно скупыми и медленными движениями, притворяясь – сама для себя, наедине с собой, – что все знает, понимает его, и он об этом осведомлен.

Черный жук заполз ей на руку. Лили потрясла пальцами, и козявка упала на землю вверх тормашками. Юница понаблюдала, как она бьется, дергает в воздухе лапками, похожими на черные иголочки. Лили оторвала от куста веточку и перевернула насекомое. Жук поспешно исчез в зарослях. Подняв глаза, она увидела, что Игнац исчез, остались только дети – молчаливые, с прямыми спинами. Поискав взглядом, обнаружила его темный силуэт в окошках лачуги во дворе, которую он возвел сам; он там ел, он там спал, то был его дом. Силуэт не двигался. Похоже, он уронил голову на руки, и Лили задалась вопросом, уж не плачет ли бедолага. Все еще в своем приюте соглядатая, она встала – ноги онемели, по телу ползали муравьи. Отряхнув платье и рубашку, посмотрела на окно Сарбана, как будто чей-то тихий голос позвал ее по имени. Из окна за ней наблюдал отче. Лили испугалась и бросилась бежать – через кусты, по узкому проходу между школой и домом священника. Ритм сердца опережал ритм ног, и Лили неустанно спрашивала себя, что Сарбан расскажет ее отцу – все расскажет, да? а может, ничегошеньки не расскажет? Она уже видела, как деревянная ложка рассекает воздух, как краснеет – или даже лопается – кожа; это будет не в первый раз. Она уже слышала срывающийся от гнева голос, покрасневшие от натуги глаза. Если он узнает, у Лили не будет никаких оправданий, и пощады тоже не будет.

Она бежала все быстрее. На бегу перестала думать, слишком многое уже не имело значения, Лили осознавала только свое тело и разум, больше ничего; мчалась сквозь толпы альраунцев, и подошвы горели, а мышцы сделались тверды, словно камень. Она бежала, как в тот раз, когда слезла с балки, но об этом потом, об этом не сейчас, не в тот момент, когда Лили бежала в толпе на Пьяца-Маре, где изобилие запахов соревновалось с буйством красок, разноцветье затмевало ароматы, и так далее. Ее ничто не заботило, ни живые куры, ни мертвые коровы, ни шафран, ни фенхель, ни даже кедровые орешки, она просто бежала, ни паштет из куропатки, ни картофель, не говоря уже про чернослив и привезенные издалека финики, она просто бежала, за нею взрывались облака ароматов, падали мешки, «клыки» смешивались с «когтями», а «когти» – с «клыками»; ее не заботили ни грязные детишки, копошившиеся под навесами ларьков, ни состоятельные жители Медии, что устало несли впереди себя огромные животы, а позади лебезила свита угодливых прислужников; она просто бежала, ничего не трогала, просто бежала, ей на них было плевать, она бежала. Ее интересовал только последний ларек в ряду – тот, что у канавки, по которой утекала кровь из мясницких лавок, – ларек с полотном и шелками, узорчатыми платками, хорошо скроенными и разложенными на просушку, сверкающими на солнце, как разноцветные волны, словно на море шторм начался, не иначе. Лили остановилась, перевела дух и с тоской посмотрела на шарф – алый, как гребень разъяренного петуха, подвешенного вниз головой; посмотрела на шелк, о котором так мечтала, но для которого в кошеле вечно не хватало денег. Торговка ее узнала, улыбнулась и сняла шарф с крючка. Протянула юнице, и Лили, обернув драгоценную ткань вокруг шеи, сделала пируэт, даже два, чтобы все увидели, и с горькой улыбкой бросила шарф на прилавок. А потом опять побежала.

Покинула Пьяца-Маре, оставив позади рыночную суету, миновала кабаки в Ширул-Земий, разгоняя едкие алкогольные пары, взбежала по одним ступенькам, спустилась по другим, пересекла улицу, юркнула в узкий проход, вышла на свет и, приблизившись к стене, отделявшей Прими от Медии, остановилась у дома. Вошла во двор, постучалась, и тетушка Валерия ей открыла.

– Ай, маленькая негодница, где опять шлялась? Повезло, что твой батюшка еще не вернулся.

Лили только улыбнулась, прошмыгнула мимо тетушкиной юбки и исчезла в полутемном коридоре.

– Поешь, а потом ступай купаться, барышня! – крикнула старуха ей вслед, но девушка уже была далеко – затерялась в недрах дома, заблудилась в чертогах своего разума.

* * *

С момента возвращения в Альрауну почти два года назад Сарбан ни разу не развел огня в своей комнате в приходском доме. Холод двух зим, прошедших с тех пор, как он вошел в новое жилище в одеянии священника, так въелся в стены, в потертую мебель, в затвердевшие от грязи занавески, что ни зной первого лета, ни духота второго не сумели даже самую малость укротить суровый климат, царящий в этих комнатах. В отсутствие Сарбана певчий Дармар, проведший среди здешних стен и коридоров всю жизнь, называл приходской дом Ледяным дворцом и каждый раз, по необходимости приходя в большую комнату священника, скрючивался на подоконнике – у самого оконного стекла, где хоть лучик солнечного света мог согреть его тело, преодолев время и пространство.

Конечно, огонь в доме был – воздуходувные мехи перекачивали горячий воздух из одного очага в другой, расположенный внизу, в приходской кухне, где крупная и шумная повариха Кинга грациозно двигалась среди кастрюль и языков пламени, одной рукой вслепую куда-то бросая специи, другой крутя вертел с насаженным зайцем, и Дармар частенько спускался к ней под предлогом (надо заметить, не выдуманным) пробирающего до костей холода, чтобы поглядеть, как она готовит. Кинга всегда действовала так, будто занималась любовью, и Дармару это нравилось – век бы на нее смотрел. Сарбан знал, но не вмешивался в чужие дела, каждый имеет право любить и быть любимым, однако, самое главное, после возвращения в Альрауну священник сделался весьма неразговорчив. Старики-мэтрэгунцы из Прими списывали его немногословность на спокойствие и набожность, подобающие тому, кто все время думает о святом, чем и заняты служители церкви на Ступне Тапала. Только Сарбан знал правду, и заключалась она в том, что молчал он из-за огня – как того, который не горел в его покоях, так и иного. Ведь огонь – ну это же очевидно! – в отличие от человека, одинаков везде и всегда, и даже в один и тот же момент. Человек, уж какой он есть, в разных местах предстает разным, а каждый момент для него неповторим. Дармар, щупая повариху за ляжки, размышлял об этих словах, сказанных Сарбаном ни с того ни с сего утром, и священник тоже думал о них, прижимаясь лбом к окну, выходившему во двор Игнаца, молчаливо наблюдая за Лилиан Бунте возле дыры в заборе.

Уехал Барсан, вернулся Сарбан. Отправился в путь юношей неполных двадцати лет от роду, с узелком за спиной, в простой одежде и стриженный кое-как, с глазами, блестящими от грез обо всем, что успел повидать и надеялся узреть на Ступне Тапала. Воротился в Альрауну полтора десятилетия спустя, сменив имя и нрав. Вошел как святой в город, который покинул обычным пареньком, а церковь Прими, давно ожидавшая пастыря, приняла путника с распростертыми объятиями. В Совете старейшин тотчас его узнали и, услышав рассказ обо всем, что приключилось от ухода до возвращения, опечалились, склонили свои старые головы; ему вверили приходской дом и прислали дрова, чтобы согреть и оживить жилище, но Барсан – ныне Сарбан – вернул их нетронутыми.

– Свечи, да и только, – сказал он. – Чтобы работать ночью.

Совет внял и прислал свечи. Он получил служанку и повариху, ибо те, которые служили прежнему священнику, ушли, не в силах больше терпеть бессонные ночи и страхи, угнездившиеся в вечерних сумерках. Комната, где повесился старый, безумный отче, осталась заперта на ключ по требованию Совета старейшин, и Городской совет с ним согласился. Сарбан тоже согласился и попросил проветрить весь дом, что и было сделано. Еще попросил, чтобы все его вещи принесли в одну-единственную комнату, поставили там простой топчан, да к нему письменный стол – и больше ничего. Одеяние он вешал на балку под потолком, и служанка всегда отворачивалась, когда приходила прибраться – ей казалось, на балке висит не мантия, а старый священник. Сарбан, однако, привычке не изменял.

Еще новый отче заявил, что работать и спать будет в одной и той же комнате, а остальные предоставит в пользование городским беднякам.

– Из Прими? – спросили старейшины и нахмурились, будто хотели уместить все прожитые годы в пыльных бороздах на лбу.

– Из Прими, Медии и Инфими. Тем, кому нужнее, – сказал Сарбан, а потом замолчал.

Совет старейшин, испытывая большую потребность в новом священнике, согласился и на это. Тогда Сарбан попросил, чтобы в той комнате, где он будет спать и писать, не разжигали огня.

– Никогда?

– Никогда.

Затем он попросил о встрече с певчим, и Дармар явился, спел все, что знал и помнил. Извинился, дескать, память подводит старика, особенно в последние годы. Старейшины поведали Сарбану, как могли, о чем вспоминал безумный старый священник, и все опечалились, опустили головы, ибо проводимые им литургии Вспоминания были тоскливыми и путаными, и все меньше прихожан осмеливались прийти в церковь, чтобы послушать его, пока он был еще жив.

– Достаточно, – сказал Сарбан и попросил принести ему бумаги безумного старого отче.

– Нету их, дорогой Сарбан, – ответствовал один из старейшин. – Когда старика нашли повесившимся на балке, живот у него оказался ужасно раздут, хотя он не был толстяком, а рядом стоял большой пустой графин, от которого еще несло вином. Мы считаем, весь его труд был съеден им самим, и бумагу он запивал спиртным.

Сарбан попросил еще кое о чем: почистить давно пришедший в запустение сад и согреть церковь, когда его там не будет, затем оставить его одного. Так и поступили, и неделю новый священник церкви Прими – некогда Барсан из города Альрауны, веселое мэтрэгунское дитя, ныне печальный и молчаливый пастор – не покидал своей темной и холодной комнаты, никого к себе не впускал. Время от времени служанка, Кинга или даже Дармар, иной раз все трое сразу, на цыпочках пробирались по коридорам и замирали перед дверью, из-за которой доносились рыдания Сарбана, однако к тому времени они уже привязались к своему новому хозяину и никому не рассказали об услышанном.

На протяжении той недели лик Сарбана видели один раз, во время унылого холодного дождя, когда Кинга подняла голову и заметила через окно кухни, как священник распахнул ставни, высунул наружу большую глиняную кружку, дождался, пока она наполнится дождевой водой, а затем сгинул во тьме комнаты. Это лицо, это выражение Кинга никогда не забудет: как будто вся скорбь Мира и не'Мира (о котором она в детстве слышала, но понятия не имела, где он находится) собралась на этих щеках, как будто один-единственный бедолага нес в себе чудовищную боль.

Но затем Сарбан снова вышел в мир, каким бы маленьким тот ему ни казался, – сперва в Прими, потом в Медии, и даже к внешним стенам Инфими; он в задумчивости прогуливался по Альрауне и знакомился с ней, как будто посетил впервые. Казалось, после первой встречи, которая напугала старейшин, священник пришел в себя, и все же время от времени Сарбан без всякого повода грустил и умолкал, иной раз даже вставал и уходил, но потом быстро возвращался и продолжал слушать окружающих – стоит признать, он был отрешенным, он изменился и стал другим человеком. Но чем с безумным священником или, еще хуже, совсем без священника, лучше пусть будет грустный отче. И к тому же, как рассудили старейшины и члены Городского совета, разве священник в городе без святого может не печалиться? Потому-то его и оставили в покое.

Сарбан выбрал день для проведения литургии и обрадовался, когда люди потянулись в церковь Прими, чтобы послушать нового пастора. Некоторые – и даже многие – его знали раньше и говорили:

– Поглядите-ка на Барсана, как он собирает мэтрэгунцев в храме. Если бы его родители были еще живы, они бы им очень гордились.

Или:

– Поглядите-ка на Барсана, с которым мы гоняли мяч из пузыря на пустошах. Скоро благодаря ему у нас появится собственный святой.

И так далее. Сарбан гордился тем, что столько народу пришло его послушать; но что касается святого, печалился, поскольку знал, что это весьма непростое дело.

Шли дни, на лице Сарбана сменяли друг друга радости и печали, каждая приходила в свой черед, однако была – о чем священник знал – незаслуженной. Но вот однажды в его жизнь вошел Игнац, и, хоть она осталась грустной, теперь печаль они делили пополам: Сарбан чувствовал страдания Игнаца, сперва телесные, а после, когда плоть исцелилась, духовные – те, которые не проходят до самой смерти (а кое-кто твердит, вопреки здравому смыслу, что и после нее).

Он взял бедолагу в свой дом, и после того, как лекари и доктора Альрауны его исцелили, – после того, как было получено согласие старейшин и дозволение Совета, – Игнац остался под опекой церкви. Пусть он и был немым, Сарбан умел его слушать. И так сложилось, что однажды ночью – а то была одна из тяжелых ночей, когда дух словно умирает, а тело нет, и человек чувствует, что его незримая душа приказала долго жить, и ее скукожившийся где-то в лабиринте потрохов труп гниет быстрее заурядной плоти, наполняя эту самую плоть смрадом изнутри, – в одну из таких ночей, когда стрелки показывают начало четвертого (самое начало!), а часовая башня будто клонится к самому окну, о да, в одну из таких ночей Сарбан вышел из приходского дома, распахнул дверь в лачугу обгорелого, вылитую оранжерею, и рассказал ему про свою жизнь все без утайки. Как же мучительно, думал Сарбан, было бедолаге Игнацу слушать обо всех этих ужасах, не имея возможности передать их дальше; Сарбан знал, что это жестоко, очень жестоко – излить всю свою жизнь, облечь ее в слова, в немого и оставить там. Закончив свой рассказ на рассвете, Сарбан осознал, что боль его не покинула и что история по-прежнему при нем, и так он впервые понял, что от историй нельзя избавиться, их можно только дать или взять взаймы; что боль будет вечной, однако, если поделиться историей, станет легче.

Таким образом, Игнац, обгорелый из Альрауны, оказался единственным, кто узнал о горестях и кошмарах Сарбана. Но была еще одна вещь, которую Сарбан знал про Игнаца, и об этом никто другой не знал, кроме Хальбера Крума, – и заключалась эта вещь в том, что Игнац был не «он», а «она». Той ночью, когда Хальбер Крум и Сарбан перевязывали раны, по уродливой наготе безобразного тела перед ними стало ясно, что незнакомец на самом деле незнакомка, но они никому об этом не рассказали, поскольку боялись, не зная, как мэтрэгунцы воспримут новость о чужачке, им ведь всегда было трудно принимать явившихся извне. А святые женщины, думал Сарбан, приходят лишь из не'Мира, потому-то он решил называть обгорелого Игнацем и на людях, и мысленно, чтобы не запутаться.

Так заговорил Сарбан той ночью, в начале четвертого часа:

– Слушай, Игнац, ты спишь?

Спал он (она) или нет, Сарбан придвинул стул к его (ее) кровати, да-да, его, и, положив ладонь на укрытое одеялом предплечье обгорелого, начал рассказывать о своем детстве, ибо должен был кому-то все излить, и вот так Игнац, хотелось ему того или нет, узнал многое про улочку, на которой родился Барсан более трех с половиной десятилетий назад, о бабуле-толстушке, неизменно веселой, способной в шутку поддеть всех и вся, рассказывавшей по вечерам у очага истории для всех, кто жил в доме; о соседях, таких же добряках, о кулинарных рецептах, которые напоминали древние героические легенды, поскольку яйцо в них выходило на бой против муки, кукурузной крупы или курицы; о том, как бабуля, как всегда неугомонная, умерла, озабоченная лишь тем, как бы не подгорела плацында с тыквой – испустила дух лишь после того, как ее разрезала и разложила по тарелкам, умерла за столом, не договорив какую-то шутку. О дедуле Геоакэ, который носил шляпу, а на спине таскал корзину из рафии; был он коротышкой в больших сапогах, каждый день уходил за грибами и возвращался с полной корзиной и полным передником, по поводу и без повода напоминая всем, как в молодости наткнулся в лесу на огромный, ростом с человека гриб, и тот ему поведал со страстью и пафосом всю историю грибного племени: откуда оно явилось и куда желало попасть; и кто-то в эту историю верил, кто-то нет, ведь с каждым хоть разок приключалась какая-нибудь глупость, недостойная рассказа, а вот Геоакэ, надо же, ничего не утаивал (например, Сарбан в детстве как-то раз увидел за печкой белку, которая будто считала, загибая пальчики на лапках, и когда она его заметила, то прошептала: «Одиннадцать», после чего удрала сквозь стену).

Если бы Игнац умел говорить, мы бы узнали, заметил ли он, что Сарбан выкинул из своего рассказа родителей. А может, обгорелый спал. С приближением зари Сарбан решил поведать о том, как покинул дом с несколькими «когтями» в кармане и огрызком лепешки в узелке. Альрауна стала ему мала, жала, как новые башмаки; теперь он вернулся, и Альрауна уже казалась то чересчур большой, то крохотной; Сарбан все рассказывал Игнацу, а Игнац слушал (или нет). Тогда же, под покровом тьмы, Сарбан поведал и о той ночи, когда ему явилась святая не'Мира с девятью утробами, в которых росли еще девять святых с девятью утробами и так далее, и он ощутил, как пахли их лона, разомкнутые, влажные, алчущие, они толкнули его в пустынь и ученичество среди скал, где он стал монахом и куда вошел под именем Барсан, а вышел – Сарбан. Он не так уж много рассказал о трех годах отшельничества и послушания, ибо это не было дозволено, но красноречие его вновь обрело силу и слова хлынули бурной рекой, когда дошло до миссии, которую ему там поручили: отправиться в Мир и создать семью, а также сделаться священнослужителем, ибо в пустыни выяснилось, что у него хорошо получается обнаруживать святых, и когда его спокойный голос звучит в храме, это всегда дает плоды. Он поступил, как велели, и вскоре подыскал место, чтобы построить дом, найти жену и начать служение, не забывая про Вспоминание и Поиск. Он попал в новый город под названием Бивара, расположенный под наклонившейся скалой, и биварцы приняли его должным образом, отнеслись уважительно. Через некоторое время у Сарбана и Вары – так звали его жену – родился Бог, этакий бутуз; рос он быстро и поспешно, был веселым и разговорчивым.

Жилось в Биваре хорошо: Сарбан трудился, выполняя свой церковный долг, собирал все больше прихожан, желавших Вспомнить Начала, и верил, что находится на верном пути, дабы отыскать для Бивары собственного святого, который поможет выяснить, во что он верил, если верил во что-нибудь. Но однажды ночью, которая не предвещала ничего, кроме мирного сна, ни с того ни с сего вспыхнул страшный пожар, поглотивший половину города, включая приходской дом. Среди криков и воцарившегося отчаяния ему удалось вытащить жену и ребенка из пламени целыми и невредимыми и отвести в укрытие. Вара, как рассказал Сарбан Игнацу, потеряла сознание, он пощечинами привел ее в чувство, а она опять упала в обморок, и так далее, но Сарбан не мог с нею остаться, увы, потому что Бивара молила его о помощи голосом пепла и языком огня, и священник, услышав свой город, отправился помогать биварцам, а Вару оставил на попечение Бога, которому было тогда тринадцать. К рассвету с огнем удалось совладать, и большинство горожан выжили, однако, когда Сарбан вернулся в убежище, он обнаружил Вару на соломенном тюфяке, а Бог исчез, как сквозь землю провалился.

– Когда я открыла глаза, он был тут, – пересказал Сарбан слова Вары, – когда открыла их снова, его уже не было – во тьме обморока я увидела, как он отдаляется от нас, повернувшись спиной, Сарбан, он уходил от нас, – так говорила Вара, и то же говорил Сарбан, а Игнац слушал (а может, и нет).

Они оба закрыли глаза, крепко зажмурились, чтобы увидеть его, хоть так, пусть даже глядя ему в затылок, но его уже не было, он ушел слишком далеко; Бог исчез. Сарбан принялся разыскивать мальчика среди обгорелых руин, звал его, боролся с эхом, которое трепетало под наклоненной скалой: богбогбогбог!

(а эхо:) гобгобгобгоб! Но все впустую.

– Игнац, – сказал Сарбан, – представь себе, я вернулся к Варе и принес ей весть о том, что отныне мы одиноки, ведь, хоть мы и есть друг у друга, больше с нами не было никого.

И Сарбан вытер слезу, которая там, в оранжерее Игнаца, показалась ему такой знакомой, как будто он ее уже где-то видел; как будто эта слеза однажды блеснула на чьем-то лице, но он не знал, когда и на ком, поэтому продолжил рассказ о том, как провел ночь рядом с Варой, но Вара казалась такой далекой, и глаза ее были закрыты, она смотрела вслед Богу. Не умирай, шептал Сарбан ей на ухо, а Вара шептала в ответ: как я могу умереть дважды? Помоги мне так и поступить. И Сарбана охватила предсмертная дрожь, как в те ночные моменты, когда не знаешь, придет ли утро, или оно лежит где-то мертвое, выпотрошенное беспокойной ночью. Но утро все же пришло, а с ним и толпа биварцев, которые мяли шапки в руках, не поднимали глаз и стояли стеной вокруг мешка на мостовой. Сарбан вскочил, растолкал их, развязал мешок и вытащил Бога (богбогбогбог!), спросил: Бог? (гобгобгобгоб!). Ибо его было трудно узнать, так он был перемазан в дерьме, а рот его был набит бумагой. Вы бы хоть его обмыли, негодяи! – крикнул – по его словам – Сарбан, и откуда-то донесся вздох Вары, которая все поняла. Сарбан вытащил бумаги изо рта мальчика и прочел вслух историю, что была на них накарябана, стоя над маленьким Богом, как будто на поминальной службе. Пока Сарбан так стоял, он не видел большую дыру от ножа в спине мальчика, но биварцы ее отлично видели с того места, где сами стояли, а дыра видела их и как будто насмехалась, кривясь иссохшим ртом.

В конце концов мальчика обмыли, дыру в спине зашили и похоронили, дома очистили от сажи и вновь возвели рухнувшие стены, но ничего больше нельзя было сделать для Вары и Сарбана, которые лишь молчали и глядели в пустоту, ибо дом был таким пустым без Бога. И Вара возненавидела священника. Сарбан это знал, чувствовал, хотя жена ничего ему не говорила; она его ненавидела, так как он ее оставил, чтобы помогать другим, и теперь у всех были дети, кроме нее. Они не наши дети! – внезапно кричала Вара посреди ночи, уткнувшись в подушки, и Сарбан мог лишь сказать: знаю. Знаю, Вара. Он поворачивался к ней и целовал в висок, пока она не засыпала, ибо любил ее больше, чем мог выразить словами, и в полусне ему казалось, что он целует в висок Бога, но без эха.

Шли дни, и Сарбан пытался что-нибудь узнать, вытянуть из кого-нибудь как можно больше о смерти Бога, но никто ничего не слышал, не видел, лишь Ничто видело все, но как его спросить? И так вышло, что священник нарек убийцу этим именем – Ничто, – ибо нужно было имя, чтобы его поймать. Ничто убило его сына, одновременно уничтожив все, что еще было в нем самом.

– Потому что можно умереть и прежде смерти, – сказал он Игнацу.

И в этот самый момент своей повести Сарбан убедился, что Игнац все понимает, потому что поди знай, сколько раз (она) он умирал, но ведь каким-то образом оказался здесь.

Днем священник искал Ничто, ночью целовал в висок Вару, которая уже не разговаривала ни с ним, ни с кем-то еще, ни, вероятно, сама с собой. Каким образом Вара договорилась с собственной душой о том, когда ей уйти, Сарбан понятия не имел как, но это случилось. Однажды утром Вара ушла раньше, чем священник проснулся, и не оставила после себя ни словечка, ни записки, которая объясняла бы такой поступок. Сарбан вскочил с постели и в ночной рубашке побежал по улицам, расспрашивая о Варе, и биварцы показывали пальцем, дескать, туда она пошла, туда, и при ней была котомка; и Сарбан бежал, и все новые пальцы указывали на стены, а затем, когда последний городской палец указал за ворота, священник все понял, упал на колени и начал бить кулаками по грязи, сотрясаясь от рыданий, словно видел перед собой не землю, а чей-то громадный висок, за которым и созрел этот жуткий замысел. В каком-то смысле такова истина, подумал Сарбан и вытер еще одну слезу, на этот раз чужую.

Когда все слезы высохли, Сарбан подошел к церкви и объявил, что уходит.

– Но куда ты пойдешь, добрый Сарбан? – спросили биварцы.

– В пустыню, умирать, ибо с жизнью у меня не сложилось; кривая-косая вышла моя жизнь. Может, хоть со смертью выйдет как положено.

Собрал пожитки в узелок и ушел, но перед смертью захотел еще раз навестить своих братьев в лесу, где когда-то служил, – хоть разок, один-единственный раз. Представ перед первосвященником, худой и грязный, с мокрым от слез лицом, рухнул на колени перед старцем и, рыдая во весь голос, попросил дать ему другое имя, поскольку своей немощью он осквернил и Барсана, и Сарбана, а между порогами миров нельзя быть немощным. Святой отец поднял его, усадил на лавку и сказал, что другого имени он не получит, да и время отправиться к порогам еще не пришло. Вытер его слезы загрубелыми ладонями и послал спать, ибо гость устал от долгого пути и душевных ран. Лежа в келье из рафии, что висели на высоких деревьях посреди леса, Сарбан обнаружил, что ему стало легче на душе, и сразу заснул. Что-то разбудило его поздно ночью, когда ветер, шелестя листвой, принес звуки шагов в зарослях. Первосвященник поднялся и сел рядом с гостем. Обнял его и шепотом спросил:

– Чего ты хочешь, Сарбан?

– Ничего, – ответил несчастный также шепотом.

– Значит, ты найдешь свое Ничто в Альрауне, а если и умрешь, то не сейчас. Ступай.

Встал Сарбан и отправился туда, где появился на свет – обратно в теплое чрево Альрауны, что когда-то звалась Мандрагорой, а еще раньше – Рэдэчини.

– Вот так и вышло, – сказал Сарбан Игнацу той ночью, – что я вернулся в Альрауну, желая отыскать Ничто, отнявшее у меня Все.

* * *

Лили сняла туфли и вытянула ноги; хрусть-хрусть-хрусть, откликнулись суставы. Пот тек с нее ручьями, и она сбросила платье на пол; окутанная прохладой, вздохнула. Открыла глаза и увидела себя в зеркале: на плоской мальчишеской груди собрались капельки пота, скатываясь по грудине, как по ледяной горке, к пупку. Внезапно ей захотелось расплакаться, ударить, швырнуть чем-нибудь в своего двойника, сделать больно той, что в зеркале, заставить ее исчезнуть. Потом она вспомнила слова матери; увидела ее, как наяву, позади себя, сидящую на краю кровати, нежно гладящую волосы, что упали дочери на глаза, водящую пальцами по детскому лбу. В тот раз Лили было всего пять. Она все помнила так, будто оно случилось вчера, хотя прошло уже почти десять лет. Она услышала мамин голос:

– Какие у тебя красивые глаза, Лили.

– Правда?

– Правда. Очень красивые.

– Они от тебя, мамочка?

– От меня, не от твоего папы.

– А что у меня от папы?

Женщина несколько мгновений смотрела на нее, потом опустилась на колени возле кровати и поцеловала закрытые глаза отражения в зеркале.

– Ничего, малышка.

И теперь, увидев свое нагое отражение, свои влажные глаза, потное тело, Лили поняла, что мама была права, как всегда правы матери: у нее были красивые глаза. Она улыбнулась и вытерла слезы со щек. Повернулась к кровати, но та опустела; и в зеркале тоже теперь никого не было. Женщина ушла, растаяла в летнем воздухе, как она исчезла через несколько дней после разговора в зеркале, тоже в начале лета, но не растворилась в пустоте, как сейчас, и не вихрем унеслась в окно, мчась на закат, а просто скрылась в ночной тиши, прихватив лишь самую малость, ничего не сказав и не написав напоследок. Лили ни о чем не подозревала, когда ее укладывала спать тетушка Валерия, но на рассвете все стало ясно, когда она, играя в своей комнате в куклы, услышала вопль старухи. Лили не встала, а просто усадила деревянных куколок на пол, сложила руки и стала ждать. Впрочем, сердце ее мчалось галопом, натягивало поводья, било копытами по ребрам, исходило пеной. Много ли нужно, чтобы унести ребенка? Но унесло, так уж вышло, унесло. Через несколько мгновений Лили высунула голову в коридор и увидела, как тетушка Валерия медленно, очень медленно и тихо спускается по лестнице, как будто считает скрипучие деревянные ступеньки, как будто что-то высчитывает, зная, что от результата зависит ее жизнь. А в руках старухи Лили увидела Анну, свою старшую сестру, чьи руки безвольно болтались. Тетушка Валерия остановилась прямо у двери девочки и посмотрела на нее большими глазами, покрасневшими от плача и помрачневшими от могильной тьмы. Затем дверь закрылась, и поди знай, кто ее закрыл, а девочка осталась стоять, устремив взгляд на выкрашенные в ярко-красный доски; посередине был нарисован желтый цветок, на цветке – пчела, а в брюшке пчелы – чернота (гладкая, лоснящаяся тьма).

Заслышав внизу какую-то суматоху, Лили вынырнула из мрачных воспоминаний. Быстро оделась. Стоило застегнуть последнюю пуговицу, раздался короткий и сильный стук в дверь, и она открылась, не успела Лили произнести хоть слово.

– Ты здесь? – спросил Томас Бунте с порога.

В дверях: мужчина, высокий, седовласый и стройный. Томас Бунте никогда не ждал, чтобы его впустили, если стучался. Где бы ни была дочь, он считал, что так положено. Отец окинул ее оценивающим взглядом и без улыбки сказал:

– Приготовься принять ванну.

– Конечно, папа.

– Поела?

– Нет, папа, еще нет.

– Но чего же Валерия ждала до сих пор? – Он прибавил так, чтобы слышали во всем доме: – Тетушка Валерия, когда мы выйдем из ванной, хочу видеть пар от супа на самой улице!

И снизу раздался звон большого колокольчика тетушки Валерии, зовущей своих помощниц, ибо старуха страдала от астмы и не могла кричать, посему вечно хваталась за колокольчик и сотрясала воздух, даже если надо было просто выгнать из комнаты муху.

Томас Бунте вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Лили осталась одна, и улыбка исчезла с ее лица. Она снова начала расстегивать пуговицы, затем бросила одежду на кровать и голая направилась в ванную. Внутри: Томас в одной расстегнутой рубашке сидел на табурете возле ванны, трогал и ласкал воду кончиками пальцев. Лили потупилась и не знала, куда смотрит отец, и не хотела знать, лучше так, лучше следить за узорами на полу, которые змеями подползали к ванной. Шагнула одной ногой, потом другой и опустилась в воду, тотчас же окутавшую бледное тело, влажно поклевывая кончики рыжих волос, свисавших на грудь и спину юницы. Тепло объяло ее со всех сторон. Лили сидела в ванной, съежившись и не осмеливаясь поднять глаза. Томас обмакивал губку в воду и водил ею по спине дочери, по левому плечу, по правому, вниз вдоль хребта. Поднял губку, тяжелую от воды, и выдавил над головой юницы, как будто крестил ее паром. Бурные ручьи потекли по лбу, с кончика носа и подбородка закапало, вода струилась по шее ниже; Лили зажмурилась и ахнула, застигнутая врасплох этим внезапным потопом. Мужчина опять смочил губку и провел ею по левой ноге, по икре, спустившись к пояснице, поднявшись к колену, скользнув к подошве. Он потянулся и повторил танец с мылом и водой для правой ноги. Хорошенько намылил губку и выдавил пену девушке на грудь, потом, оставив губку плавать на поверхности, начал тереть ей грудь ладонью, с пеной между пальцами, глядя куда-то в пустоту, мимо Лили, сквозь ванну и стены комнаты, потолок расположенной внизу гостиной, сквозь кухню, куда-то в угол, вниз, в погреб и ниже, в землю, где кишели дождевые черви, сквозь тьму внутри червей. Намыливал кругами, спускаясь к животу, кружил, кружил, тер все ниже и ниже, тер, чтобы там, внизу, ничего не осталось, тер, чтобы оно стало таким чистым, как будто вовсе исчезло. Лили смотрела на воду, пузырьки пены плавали вокруг островков ее коленей, безупречная белизна кожи стекала с нее и растворялась в воде. Губка казалась мокрой доской, которая удалялась по волнам от медленно тонущего судна, в то время как один из Исконных, сам того не ведая, мотал корабль туда-сюда так, что доски трещали, рвались паруса и умирали мореплаватели.

Лили мечтала.

Ее мать когда-то была на месте отца, а Томас – на месте Лили, в ванне. Женщина однажды с таким же рассеянным видом сидела на табурете рядом и терла спину Томасу, который так же согнулся, как Лили сейчас, опустив голову между коленями, и так же глядел на что-то в воде. Лили вошла на цыпочках, ибо в ней как раз зародилось подозрение, что иные тела выглядят по-особенному, шла она тихонько, искала печки, в которых выпекают людей, но не обнаружила того, чего хотела, лишь двух рассеянных взрослых посреди пара, что поднимался от воды. Мать увидела ее, но ничего не сказала, не улыбнулась и не прогнала. Посмотрела, да и только. Женщина мыла своего мужчину, подавленного и рассеянного, и Лили сидела теперь так, как когда-то сидел ее отец, скрючившись в ванне, потный, молчаливый, возможно, думая о прошлом, которое не проходило, а в это время кто-то, подавленный и рассеянный, кого-то мыл, а этот кто-то думал о ком-то, кто мыл кого-то, подавленный и рассеянный, а тот думал о ком-то, кто мыл… Да, Лили осознала, что похожа на отца. Улыбнись, подумала про себя Лили, ты как папа. И слеза побежала по ее щеке, смешиваясь с каплями на подбородке, и упала в воду, и только Лили знала, что там, в океане под ней, одинокая слеза опускалась все глубже и глубже.

* * *

Стук в дверь вывел Сарбана из задумчивости; священник отошел от окна, повернувшись спиной к Лили и Игнацу, оставив их в своих мирах, таких далеких друг от друга. Дверь отворилась, и в заледенелую комнату вошел старец Арабанис, иссохший с головы до ног, с кривыми коленями, сгорбившийся над своим посохом, которым открывал двери и закрывал рты. И все же он был самым молодым членом Совета старейшин. Арабанис мельком взглянул на холодный камин своими аквамариновыми глазами и сел.

– Если бы я знал, что вы придете, великий Арабанис, я бы попросил, чтобы разожгли огонь, – солгал Сарбан, однако старец небрежно отмахнулся от оправдания.

– С огнем или без, – сказал он, – мне все равно холодно.

Дармар наблюдал за ними из-за двери, но Сарбан подал знак, что все в порядке. Они остались одни.

– У меня есть только вода, – сказал Сарбан. – И я даже трубку не могу вам предложить.

Но Арабанис, похоже, не обратил внимания на его слова, ибо материальные вещи, о которых как будто тревожился в этот момент священник, уже много лет были чужды старцу, который цеплялся за жизнь лишь своим посохом, хорошенько воткнув его в землю, ведь был он тем, кого истрепали ветра со всех сторон света, толкая к порогам Мира и не'Мира; но Арабанис держался.

– Я пришел сюда сегодня, чтобы тебя предупредить.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза.

– В Совете старейшин неспокойно, Сарбан. Вот уже несколько недель люди плохо спят, видят во сне всякие ужасы, а некоторые даже слышат голоса. И они боятся, Сарбан. Когда спросишь, чего именно, никто не ответит, но они боятся.

Тишина. Холод был третьим в комнате и глядел на них со всех сторон.

– Ты не боишься? – спросил Арабанис, но Сарбан не ответил. – К тебе приходили мэтрэгунцы, чтобы об этом поговорить?

– Приходили, – признался Сарбан.

Так оно и было – все чаще жители Прими жаловались ему на странные сновидения, сетовали на причудливые состояния, недостойные пекарей, плотников, торговцев и так далее, просили никому не говорить, и Сарбан обещал, что не расскажет (да и кому он мог сказать?).

– И они тебе говорят, что боятся Игнаца?

– Такого не говорят, – сказал Сарбан.

– Им неловко, – выговорил старец.

– А с чего бы им бояться Игнаца, досточтимый Арабанис? Игнац – добрый человек, бедолага, которого нашли при смерти у подножия города и которого, так уж вышло, город спас, позволил набраться сил и начать новую жизнь. Игнац этого не говорит, потому что не может, но я знаю, что, если бы мог, он бы выразил мэтрэгунцам свою благодарность, поблагодарил бы их искренне. Игнац – хороший, он помогает в церкви, с детьми…

– Не разрешай, – перебил старец. – Я же тебе сказал, люди боятся. Они больше не доверят ему своих детей.

– Но… – начал Сарбан.

– Прозвучали голоса, важные голоса, которые заявили, что причина беспокойства мэтрэгунцев – Игнац.

– Какие еще голоса? Разве бывают голоса важнее великого Арабаниса? Уж не хотите ли вы сказать, что…

Но Арабанис вновь его как будто не услышал и продолжил: дескать, мэтрэгунцы видели, как обгорелый ходит по платформам, появляется в их комнатах, роется во дворах и погребах Прими, а к некоторым он во сне обращался на языках, которых в Альрауне никто не знал.

– Ложь! – воскликнул Сарбан и вскочил из-за стола.

Холод испугался и отступил в угол.

– Садись, – попросил Арабанис. – Что ты собрался предпринять?

– Еще не знаю.

– Решай быстрее, Сарбан. Времени нет – у тебя же было полгода, чтобы подыскать Игнацу место в Прими, а то и где-то еще в Альрауне, верно? Совет старейшин тебя понял, мы же все знаем, как сильно нам нужен новый святой, но и ты пойми, что хотя Забвение – семя всей нашей истории на Ступне Тапала, зернышко, которое мы сажаем время от времени, чтобы продвинуться дальше, растет история тяжело и болезненно, ибо еще звучат голоса тех, кто помнит, что вышло в прошлый раз, когда чужак вошел в Мандрагору под видом святого… Еще есть мэтрэгунцы, которые думают о не'Мире, и ладно бы эти мэтрэгунцы сидели у себя дома, хорошо бы они торговали в своих лавках или прятались по углам, во дворах, затененных платформами, это было бы недурно; однако, Сарбан, они в Совете старейшин, и это вносит раздор, как Непроизносимое разделило Исконных. Сделай что-нибудь! Что ты творишь? Что ты задумал?

– Кое-что, – признался Сарбан.

Между ними вновь воцарилось молчание, ибо Сарбан не знал, стоит ли рассказывать старцу Арабанису о рукописи, найденной под деревянным полом, примерно в том месте, где стоял его стул, – о последних страницах бывшего священника, спрятанных так тщательно, где безумец написал о святом без лица, одновременно мужчине и женщине, который войдет в город и посрамит не'Мир.

– Да? О чем речь? – спросил Арабанис.

Сарбан вздохнул и отвернулся, его взгляд пронзил то самое место, где старый священник, безумный, повешенный, поместил свои последние видения.

– Ни о чем, – сказал Сарбан.

Тень пробежала по лицу Арабаниса, как облако над старой и пустынной планетой.

– Я пришел к тебе сегодня как друг, – сказал старец, – как тот, кто знал твоих бабушку и дедушку, как тот, кто держал тебя на коленях и говорил, что однажды ты проживешь великую жизнь, хотя прочитал начертанное на твоих веках, веках пятилетнего постреленка, предзнаменование всех тягот, которые на тебя навалятся; они все там были, ждали нужного момента. Как друг пришел я, чтобы тебя предупредить, потому что остальные тебе не друзья. У тебя нет времени, Сарбан! Поспеши, если желаешь Игнацу добра.

Арабанис поднялся, опираясь на посох, ударив им прямиком по тому месту, где под полом была пустота, и вышел. Хороший холод выбрался из угла и уселся на место старца, уставился Сарбану в глаза. Но потом, увидев печаль во взоре священника, хороший холод встал и заключил его в объятия.

* * *

На следующий день – то была душная суббота, когда даже мухи едва шевелились от жары – случилось лишь два события, о которых стоит рассказать.

Первое было утром, когда Лили открыла окно, чтобы проветрить комнату. Ей показалось, что кто-то крадется мимо кустов возле ворот. Она протерла сонные глаза и высунула голову наружу. Куст вздрогнул, замер. Улица была пустынна тем ленивым утром, солнце как будто спешило забраться повыше и побыстрей, и только снизу, откуда-то из кладовых или кухни, доносились приглушенные голоса. Лили села на кровать. Посмотрела на небо через открытое окно, затем ринулась к подоконнику, внезапно и решительно. Подскочила к нему, одним рывком распахнула занавески и опять высунула голову. Никого. Услышала звон колокольчика в кухне и подумала, что пора переодеться.

Она спустилась и влилась в толпу служанок, суетившихся вокруг тетушки Валерии, не знавшей, ради чего звонить в колокольчик в первую очередь: чтобы выгнали мух или чтобы молодежь угомонилась.

(Остальная часть дня не имела значения для Лили и ее истории, а про тех, для кого имела, сейчас рассказ не идет – их черед еще не настал.)

Однако вечером опять приключилось нечто странное. Они только что поужинали, и Томас Бунте устроился в мягком кресле, чтобы покурить трубку, а Лили притворялась, будто читает; глаза ее блуждали по буквам и строкам, пальцы оставляли на страницах влажные следы, но думала она про Игнаца. И тут отец и дочь услышали крик – кричала срывающимся голосом тетушка Валерия, по коридорам разлеталось эхо падающих кастрюль. Оба вскочили и побежали на кухню, где увидели старуху, потную и раскрасневшуюся, растрепанную.

– Ой-ой, как же я испугалась, ой… – причитала она, теребя в руках фартук.

– Что такое, тетушка Валерия? – спросил Томас. – Что случилось?

Грязная кастрюля валялась на полу, посреди разлившейся подливы. Томас присмотрелся к лицу женщины и повернулся к Лили.

– Уходи! Ступай в свою комнату!

Сперва она не двинулась с места, но стоило Томасу бросить суровый взгляд на одну из служанок, как Лили схватили за правую руку и потащили прочь из кухни. В коридоре, однако, обе остановились, чтобы подслушать, но мало что расслышали. Тетушка Валерия все плакала и причитала, вздыхала и плевала себе на грудь, торопливо молясь святым владыкам из Сасарама, а Томас Бунте в недоумении слушал. Старуха говорила что-то о табурете возле плиты и о крысе (девушки в коридоре захихикали), но крысе здоровенной, одетой по-человечески, «совсем как вы» (девушки переглянулись), но это же невозможно, это бессмысленно…

Тетушка Валерия успокоилась, и речи ее сделались понятнее.

– Я вам говорю, он вон там сидел и курил трубку.

– Я не чувствую запаха дыма, тетушка Валерия, а вы?

– Тоже не чувствую, хозяин, но растопчи меня Тапал, если я вру!

– Ладно, продолжайте.

– И еще разок усами взмахнул.

– Усами?

– Ну я же вам сказала, это была крыса… этакий пасюк…

– Тетушка Валерия!

– …ростом с вас и одетый. Он достал из кармана часы на цепочке и посмотрел на них, а больше ничего сделать не успел, потому что я закричала, и перед глазами у меня все потемнело.

– Пасюк?

– Да, господин Томас.

– Ростом с человека? Одетый?

– Все так, растопчи меня великий Тапал…

– Тетушка Валерия?

– Да, хозяин?

– С вами все хорошо?

– Худо мне, я так испугалась…

– Ступайте-ка передохнуть.

– А с этим как быть?

– Пусть кто-нибудь вместо вас приберется.

– Но, хозяин…

– Хватит! Да, покончим с этим. Чтоб я больше не слышал о крысах в моем доме!

– Но, господин Томас, я просто рассказала о том, что…

– Я понял, тетушка Валерия, но вынужден приказать, чтобы вы больше об этом не говорили. Ясно как день, что вам нужен отдых, и я не позволю, чтобы Лили оказалась под влиянием подобных бредней…

– Бредней?

– Да, бредней! – рявкнул Томас Бунте. – И хватит перебивать! Иди проспись! А завтра после службы будешь весь день лежать в постели.

– Но как же я…

– Мы друг друга поняли? – перебил мужчина.

Тетушка Валерия тяжело вздохнула и опять вздрогнула всем телом.

– Да, хозяин, поняли.

– Славно, – сказал Томас и вышел в коридор.

Там он различил шаги и понял, что Лили подслушивала. Вздохнул и удалился в свой кабинет, где закурил другую трубку, короткую и белую, и стал пускать дым, глядя в окно из кресла. Луна была почти полная, от нее откололся лишь краешек, как будто от тарелки, которую тетушка Валерия уронила когда-то, в молодые годы.

– Пасюк… – прошептал Томас Бунте. – Одетый и с трубкой… с часами… что за… – и он опять вздохнул.

Он много думал о тетушке Валерии, говоря себе, что ее время, похоже, вышло и совсем скоро от старческого слабоумия разум этой женщины размякнет, как печеное яблоко, а это значит, что ее придется заменить. Но кто способен заменить тетушку Валерию? Кто с ней сравнится? Тетушка Валерия вырастила его самого и двух его дочерей, многое пережила в этом доме, многое повидала на своем веку. Старуха знала больше кого бы то ни было о нем и о хозяйстве, которое он вел сам, как считал нужным, и Томас прекрасно понимал, что некоторые вещи должны остаться в этих стенах. Со служанками было легко, они были просто дурочками, подобранными в Инфими и окрестных деревнях, работали на него весь день, а спали у себя дома, в грязных кроватях, кишащих личинками; бросали «коготь» в ладони отцов, чьи носы распухли от дешевой выпивки, да и все. А вот тетушка Валерия была незаменима. Томас знал, что однажды это случится: она тоже сломается, полетят пружины, сотрутся зубчатые колесики, игрушечная баба начнет вертеться без толку на месте, и… и все. Но чтобы вот так? Чтобы одетый по-людски пасюк попыхивал трубкой на кухне?..

Томас докурил и поднялся по лестнице в спальню дочери. Нашел ее в постели, в ночной сорочке, с закрытыми глазами и одеялом, натянутым до подбородка. Он знал, что она не спит. Подошел, сбросил туфли и забрался под одеяло рядом с нею. Лили повернулась на бок, спиной к отцу, а Томас ее обнял и спросил:

– Боишься?

– Чего? – ответила Лили.

– Я знаю, ты подслушивала.

Юница промолчала. Она дышала медленно, однако Томас чувствовал под ночной сорочкой, как ее сердце колотится все быстрее.

– Но я не боюсь, – проговорила она наконец.

– И не надо. В словах тетушки Валерии нет ни слова правды.

– Так она сошла с ума?

– Нет, не сошла с ума. Просто состарилась.

– Она умрет?

Томас поколебался, затем ответил:

– Да. Однажды.

– Но не сейчас?

– Нет, не сейчас. Спи.

Лили попыталась отодвинуться на край кровати, высвободиться из хватки отца, но мужчина притянул ее ближе, шепча:

– Тс-с, не бойся.

Лили больше ничего не сказала, но не от страха, а от отвращения, и не попросила его уйти, а притворилась спящей. Через окно ей было видно звезды. Лили выбрала одну и стала ждать, когда та упадет. Ждала долго, звезда все не падала, и в конце концов Лили заснула. Проснувшись на рассвете, она понятия не имела, осталась ли звезда на прежнем месте – далеко, скрытая под покровом небесной лазури, – или рухнула где-то на Ступне Тапала.

* * *

Ночью было тяжелее всего. В холодной тьме комнаты дневные размышления Сарбана оживали. Луна равнодушно проливала свет, озарявший то одно, то другое, а пустоту священник заполнял своими мыслями, изгоняя тени и мрак. В углу он поместил кроватку Бога, короткую и узенькую, под стать отроку, и лишь буйный, непослушный чуб выглядывал из-под одеяла. Слышно было, как Бог посапывает, вероятно, видя во сне мир, в котором Сарбану не пришлось бы наполнять тени смыслом. Возле кровати – грязные башмаки, вечно в пыли биварских проулков (ибо тьму снаружи Сарбан наполнил Биварой, тем городом, где было Всё, пока не нагрянуло Ничто, а не городом мэтрэгунцев, где всепожирающее Ничто восторжествовало); под одеялом Бога, внутри его плоти Сарбан заподозрил проблески подростковых страстей, словно маленькие бутоны болезни, ночные тоскливые мечтания о какой-нибудь юной горожанке, и священник опечалился, ибо знал, что не сумел спасти Бога от смерти, но успокоил себя тем, что хоть от любви его спас. Он моргнул разок, и Бог – весь целиком – канул в небытие.

Слева от Сарбана, на пустой половине кровати, вновь обосновался холод. Сарбан гнал его ночь за ночью, обнимая подушки, одеяла и простыни, и наполнял весь мрак Варой. Холодный воздух клубился и струился, очерчивая женские формы, и там, где раньше не было ничего, под одеялом проступала пышная грудь Вары. Ее живот ждал его, словно непаханое поле, и казалось, что Бога она не рожала, таким зеленым, полным силы и страсти было это поле, и Сарбан ощутил, как в нем скапливаются проклятия и злость, собираются в семени и бурлят без намека на избавление. На распущенных волосах Вары, подстриженных по игривой биварской моде, в равнодушном лунном свете поблескивали искорки, и Сарбану захотелось спрятать эти волосы, поэтому он склонил лицо туда, где под одеялом сочилось теплой влагой лоно, и стал его целовать, лизать. Тихо, чтобы не разбудить Бога, причмокивал, смачивая пересохший язык. Вара не стонала – она никогда не стонала, плотская любовь была для нее таинством, которое разворачивалось за пределами мира, далеко от соприкасающихся тел, и Сарбан так ни разу и не сумел проникнуть в ту даль, где Вара кричала от наслаждения.

Сарбан опустил руку и стал трогать себя – но он был не один, не сам по себе, между ними пребывал холод, и мужчина понимал, что все впустую, холод никогда не уйдет. Вара стала его ласкать, он почувствовал, и она ему сказала – без слов, – что это пустяки, она знает, кто он, какой он и чего от него ждать, и взяла его в рот. Пока жена высасывала жизнь из его чрева, Сарбан думал, что, возможно, Вара не была Варой и, наверное, ему не дожить до утра, а потом он взорвался и ощутил свое замерзшее семя под неумолимым взглядом холода, будто тяжелый снег на собственном животе. Иногда он засыпал, а когда открывал глаза в полусне, то видел всю комнату – случалось, весь Мир – под толстым слоем снега из семени, и по всей Ступне Тапала смердело тухлятиной, и священник знал, что на самом деле Мир и должен так смердеть, а не благоухать весенними цветами, не источать осенний аромат созревающих плодов, нет, он должен вонять тухлятиной, словно душа, увязшая в одряхлевшем теле, как в болоте. Он знал, что стоит моргнуть, и Вара – вся, какая есть – канет в небытие.

Потом он обычно вставал и одевался. Слышал, как позади на его месте в кровати потягивается холод. Воображал, как плохой холод говорит, что согреет для него постель, и издевательски хохочет, а в это же самое время хороший холод открывает дверь и грустно смотрит на него. Священник шел по коридорам, самому себе казался дурным знамением, останавливался у стола, за которым, как он предполагал, старый безумный отче трудился над своими рукописями о безликом святом, бывшем мужчиной и женщиной одновременно. Его это не тревожило – безумие на Ступне Тапала было достойным оружием. Сарбан выходил из дома и отправлялся в сад, всегда одним и тем же маршрутом, ступая след в след; он шел к Игнацу и, останавливаясь возле его оранжереи, прижимался лицом и ладонями к стеклу, пытался заглянуть в окно, а изнутри кто-то смотрел на него. Тут священника захлестывало отвращение, и он проклинал того, кто продумал его жизнь от первой до последней буквы.

Пока еще была ночь, он выходил на улицу и шел к Марисе, нежной Марисе, всеобщей и ничьей. Марису Сарбан изучил сверху донизу, заметив ее чуть больше года назад с платформы как-то ночью, когда выслеживал Ничто. Это случилось в Инфими, и священник во время своих лихорадочных поисков даже не понял, как перешел из Прими в Медии, из Медии в Инфими, но внезапно его окутал дерзкий аромат духов, и он замер. Это случилось над зданием, которое будто слепили из нескольких других; слабый свет струился из-за тряпки, закрывавшей окно на верхнем этаже, всего в нескольких локтях ниже платформы. Что-то вынудило Сарбана задержаться; священник сел и стал наблюдать за тем, как двигались тени в комнате. Вскоре раздались первые стоны, и он все понял, но не ушел. Попытался отделить женский голос от мужского, но проще было бы силой мысли вытащить рубин из навозной кучи. Мужчина по ту сторону драной занавески спешил и кончил быстро. Со своей платформы Сарбан отчетливо слышал, как «клыки» падают в ночной горшок; потом мужчина устало и пошло рассмеялся, хлопнула дверь, а священник все медлил и не уходил.

Несколько мгновений спустя чья-то рука отдернула занавеску, и появилась невысокая хрупкая брюнетка с маленькой грудью; внизу у нее все было острижено, дабы уберечь самое ценное от лобковых вшей. Тощая девица перегнулась через подоконник и выжала какие-то тряпки: пот и прочие ночные соки закапали в переулок внизу. Она встряхнула ткань и повесила на гвоздики, вбитые под окном, а потом подняла голову и увидела Сарбана.

Сарбан моргнул. Мариса, уж какая была, никуда не делась.

С той поры она его всегда принимала, когда бы ему это ни понадобилось, в холодные ночи поисков Ничто. Ей вряд ли было больше двадцати – Сарбан не спрашивал, Мариса не знала, – и поначалу она впускала его как священника, одетая в простую ночную сорочку или бесстыдно обнаженная, а Сарбана устраивал такой расклад. Чтобы у двери внизу его не узнали, Сарбан всегда входил через окно; прыгал с платформы на крышу, а потом спускался на подоконник, и всегда ждал этого момента с нетерпением, поскольку вновь чувствовал себя молодым.

Когда он впервые вошел в комнату девушки, Мариса повела с ним себя естественно, будто с родственником, и Сарбан не устыдился ее наготы, а она не извинилась, когда взяла ночной горшок и выловила «клыки», которые с отвращением швырнул туда предыдущий клиент. Она положила монеты на небольшую горячую печку в углу, чтобы они там высохли над углями. Запахло кислым. Мариса бесстыдно села на горшок и выпустила мощную струю с приглушенным влажным рокотом.

– Чтобы не забеременеть, – пояснила она, и это были первые слова, обращенные к гостю.

Сарбан промолчал. Шлюха жестом предложила ему лечь на кровать. Простыни были влажными, но Сарбан лег. Он не был с женщиной уже много лет, и похоть в нем едва тлела. Мариса подошла к зеркалу и начала прихорашиваться. Игра света и тени украшала ее костлявое тело; у нее был крепкий зад, а на левой ягодице виднелся синяк – как будто глаз с желтой радужкой смотрел на Сарбана. Плечи опускались и поднимались, пока шлюха покрывала щеки свинцовой пылью, и ее лицо делалось бледным, как у покойницы.

– Тут бывают и медики, знаешь ли, и просят меня обойтись без пудры, дескать, она их слепит, да и проблемы потом будут с женами. Но я знаю, что им нравится, поэтому ничего не меняю, – сказала Мариса и улыбнулась ему через плечо.

Сарбан молчал.

Мариса прополоскала зубы уксусом, а потом остаток смешала в пробке с кошачьей перхотью и намазала верхнюю губу – наверное, решил Сарбан, чтобы волосы не росли. Она оделась, но оставила грудь обнаженной. Сильно накрасила соски алой помадой и нарисовала несколько лиловых вен – грудь теперь выглядела так, словно к ней никто никогда не прикасался, и создавалась иллюзия, что она вот-вот лопнет, и лишь алые соски, как крепкие пробки, не дают ей взорваться. Несколько капель белладонны в глаза – и взгляд запылал. Мариса преобразилась, и Сарбан тоже менялся внутри, что пугало его самого.

– Как я выгляжу? – прекрасная Мариса повернулась к нему, и впервые за вечер в ней не было ничего от Вары.

Сарбан обрел дар речи и сказал, что хорошо, просто отлично.

И тут в комнату вихрем ворвалась другая девушка, блондинка, куда полнее, ее великолепный обнаженный бюст колыхался над корсажем, а соски светились, как фонарики в полночь.

– А-а, – растерялась беляночка, – я не знала, что у тебя кто-то есть… Он пришел! Сидит внизу и пьет.

Только это она и сказала, а потом протянула Марисе глиняный горшок с красной жидкостью, в которой уныло плавала маленькая губка. Блондинка вышла, а Мариса, чьи очи от белладонны казались неимоверно глубокими, повернулась к Сарбану и проговорила, глядя куда-то мимо:

– Сейчас тебе придется уйти, потому что вот-вот появится мой клиент. Но пообещай, что вернешься! Приходи завтра опять! Обещай!

Сарбан пообещал, что обязательно придет.

– Завтра? – спросила Мариса.

– Завтра, – подтвердил священник.

– А теперь ступай.

И Сарбан вышел как раз в тот момент, когда Мариса окунула губку в куриную кровь. Обернувшись с подоконника, Сарбан увидел, как ослепленная белладонной девушка засовывает окровавленную штуковину между нижними губами.

Священник осторожно забрался на крышу, но не ушел. Он посмотрел вдаль, через стену, которая сохраняла целостность Альрауны, на дальние уголки Ступни Тапала. Внизу открылась и закрылась дверь, раздались тяжелые шаги; чье-то массивное тело растянулось на скрипучей кровати, и Мариса, предположительно, его оседлала. Девушка начала стонать, и сквозь вопли притворного удовольствия слышалось мерзкое дыхание крупного зверя. Длилось все это недолго; в конце концов стало тихо, а затем раздался мужской голос – он был тоньше, чем ожидал Сарбан.

– Встань, я хочу тебя увидеть!

Закрыв глаза, Сарбан представил себе, как Мариса стоит над распростершимся зверем, демонстрируя окровавленное лоно.

– Да-а, – проговорил мужчина, и кровать снова заскрипела.

Сарбан ушел. Позже тем же утром Сарбан представил себе Вару: грудь обнажена, красные соски подобны маякам, призывающим мореходов и заливающим все вокруг молочным светом, по пурпурным венам течет, пульсируя, чужая кровь. Он заснул, а потом проснулся и с удивлением понял, что Мариса рядом – дремлет в его мыслях. Приходи завтра, попросила она, а Сарбан пообещал. И сдержал слово.

Однако теперь, когда слова Арабаниса все еще звучали в ушах, Сарбан не мог заснуть. Этой ночью первым девицам предстояло погрузиться в вечный сон, но священник об этом ничего не знал, как и о крысолюдах, что собирались в погребах и окутанных тьмой переулках, как и о шепотах из-под подушек, что стали громче; он не мог знать, что Великая Лярва ворочается во сне где-то по другую сторону Мира.

Неустанно лавируя в переулках Прими и минуя ворота городских округов в поисках Ничто, священник думал о Марисе. В Медии он нашел вход на платформы, где на ступеньках часто дремал в свое удовольствие черный кот, лениво поглядывая сквозь приоткрытые веки. Поднялся и направился к беленым домам по ту сторону улиц, где мадамы содержали девочек, мальчиков и детей постарше в высоких зданиях с фальшивыми первыми этажами: там в задрипанных кабаках предлагали дешевую жратву и дорогую, но хрупкую живую плоть.

Мариса сидела в своей комнате, разодетая в пух и прах, надушенная.

– Никого не жду, – сообщила она. – Просто сижу, вдруг Мадама придет.

Сарбан кивнул, удовлетворенный, поскольку в ту ночь он хотел, чтобы Мариса принадлежала ему одному. Моргнул – Мариса никуда не делась. В комнате было тепло, холод не преследовал его. Мариса вытащила кожаный мешочек из декольте и высыпала на стол монеты: всего два «клыка». Сарбан посмотрел на них и нахмурился.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Мариса. – Он хотел заплатить как положено, однако я сделала скидку.

Сарбан понял.

– Откуда он был? – спросил священник, и лицо Марисы просветлело.

– Из Салины-Верде! Это где-то…

– Я знаю где, – перебил Сарбан. – Но тебе же нужны деньги.

– Ты прав, Сарбан, но это мне тоже нужно.

– А если Мадама узнает, что ты берешь с мужчин меньше, когда они рассказывают тебе о своих родных городах, – что, по-твоему, случится?

– Не узнает; я кое-что скопила.

Мариса подошла к двери и заперла ее.

– Хочешь, чтобы я переоделась?

Сарбан покачал головой.

– Хочешь, чтобы я умылась?

Сарбан кивнул.

Пока девушка смывала с лица помаду и пудру, склонившись над полупустым бочонком со стоячей водой, Сарбан подкрался к зеркалу и подложил несколько «когтей» в кошелечек Марисы.

Ее звали не Мариса; ее так окрестила Мадама, хозяйка трех улиц с заведениями напоказ и двух переулков с потаенными комнатами. Мадама знала, когда следует выйти на просторы Ступни Тапала и на каких перекрестках стоять в ожидании разбойников, странствующих из города в город. У них она меняла «когти» и «клыки» на перстни, а перстни – на девушек. Тем, кто узнавал о торговле Мадамы, женщина говорила, что спасает украденных разбойниками юниц от безвременной гибели, тяжелых дорог и мучительного рабства, ибо с той добычей, кою не удается продать, разбойники обращаются как с половой тряпкой. Кто бы ни полюбопытствовал, он узнавал, что дети подметали и помогали по хозяйству в каком-нибудь кабаке, а когда достигали совершеннолетия, получали комнату, одежду и еду, а еще лавандовую воду, губную помаду и свинцовую пудру, пурпурный карандаш и белладонну. У Марисы не было ни имени, ни родины, ни семьи, ни прошлого, и Мадама так и не удосужилась о них рассказать.

– Будешь Марисой? – спросила она, сортируя добычу по ширине бедер.

Девочка кивнула; до той поры она других женских имен и не слышала; разбойники друг на друга орали, рыгали и харкали. Работая в тавернах и убирая дамские комнаты, Мариса всегда задавалась вопросом, откуда ее забрали, но каждый раз, когда набиралась наглости спросить Мадаму, старуха прогоняла ее и кричала в лицо, что это не ее дело, потому что теперь она в Альрауне и здесь ее дом.

Во время первых визитов Сарбана Мариса рассказала, что приключилось в комнате одной дамы, когда она была ребенком. Они как раз закончили кувыркаться – Мариса иной раз подсматривала за этим занятием, но не очень-то понимала, в чем его смысл, – и вот, когда она вошла, чтобы помыть пол, мужчина, одеваясь, выпустил из развязанного гульфика набухший уд и, потряхивая им перед юной служанкой, со смехом поинтересовался, не желает ли она отправиться с ним в Смиру, «город голодных змей, ползущих в щель». Мариса вытаращила глаза на длинный подскакивающий орган, а дама на кровати, уставшая вусмерть, тоже смотрела на них и смеялась. Образ запечатлелся в памяти Марисы, и с той поры ни один мужчина не смог превзойти того смирца, поскольку всем известно, что природа одарила всех его соплеменников впечатляющими «змеями, ползущими в щель». Тогда-то Мариса и поняла по-настоящему, что за домом Мадамы есть другой мир; вспомнила стены и ворота на захолустных дорогах вблизи от мест, где обитали варвары-бандиты, но, как ни старалась, не сумела вспомнить, кто она такая и откуда явилась. Однако теперь она знала, что есть не только Альрауна, а много разных миров, и пообещала себе, что соберет их все: будет у нее ожерелье из невиданных мест и непрожитых жизней. Пока мужчины пользовались ею и торопились швырнуть «клыки» в ночной горшок, Мариса спрашивала, откуда они. Если звучало название города, о котором проститутка ничего не знала, она отказывалась от платы в обмен на историю. И мужчины опять ложились рядом, начинали рассказывать о родных местах – что там есть, как туда добраться, и так далее, и тому подобное.

Все это Мариса поведала священнику как-то ночью в начале осени, еще горячая, между охами и вздохами, своими и его, как на исповеди. А еще она показала ему, что спрятала за ковром, висевшим над изголовьем кровати, и Сарбан с трудом пришел в себя от изумления: Мариса нарисовала на стене – тем же пурпурным карандашом, каким обводила вены на своей груди – самую подробную карту Ступни Тапала, какую ему доводилось видеть.

– Взгляни, – Мариса указала на край рисунка. – До сих пор не знаю, что там есть и есть ли вообще хоть что-нибудь. Но думаю, что есть.

Вот тогда-то Сарбан и почувствовал, как пылающий кулак сжимает его внутренности, как пробуждается похоть, и впервые взял Марису. Занимаясь с ней любовью, он блуждал взглядом по нарисованной на стене дороге от Бивары до Альрауны и обратно, потом нервно кончил на девичий живот, нарисовав белыми блестящими каплями целые города, невиданные прежде.

Мариса закончила вытирать макияж и повернулась к Сарбану. На мгновение священнику показалось, что Вара с ними в комнате; он начал озираться в испуге.

– Опять бессонница? – спросила девушка.

– Опять.

– Хочешь поговорить? Или полежать? Или давай потрахаемся?

Мариса не знала другого мира, кроме борделей и притонов, поэтому разговаривала соответственно.

– Ты что-нибудь еще нарисовала? – спросил Сарбан.

– Город, – ответила Мариса, – и речку. Вот, взгляни… – Она приподняла угол ковра. – Но что там, наверху, все еще не знаю, если там хоть что-то есть.

– Может, никто не знает.

– Ну, кто-то же должен знать.

Мариса с тоской посмотрела на ковер, скрывающий ее маленький мир, и прибавила:

– Сейчас кто-то там живет, и однажды он придет испить мед из лона Марисы. Вот тогда и узнаю.

– Мы можем отправиться туда, – предложил Сарбан. – И не придется никого ждать.

– Да, конечно, – засмеялась Мариса. – Можем, еще как можем!

Девушка свернулась клубочком в его объятиях и закрыла глаза.

– Ты что-то узнала? – спросил Сарбан.

– М-м?

– Про Ничто.

– Нет, еще нет. Местные ко мне особо не приходят. Мадама отправляет их к другим, более старым и потасканным. Бабища знает, что меня надо беречь для чужаков, потому что я прославляю ее заведение по всей Ступне. Знаешь, что она делает?

Сарбан не ответил, но для Марисы это не имело значения, поэтому она продолжила.

– Каждый месяц собирает нас всех вместе на заднем дворе и по очереди засовывает палец – смекаешь, куда? И такая: сжимай! И мы сжимаем, одна за другой. А потом она сортирует нас по силе сжатия. У меня по-прежнему самая сильная, и я иногда получаю лишние деньги, которые могу потратить или отложить.

– И что ты собираешься делать с деньгами?

– Может, проверю свою карту, – сказала девушка.

– Сама?

– Сама, потому что я же все и всегда делаю сама.

Сарбан вздохнул и уж было начал говорить, что она вовсе не одинока, но умолк. Вместо этого спросил ее о другом:

– Как попасть к мальчикам?

Мариса приподнялась на локте и пристально посмотрела на него.

– Зачем тебе?

– Я не думаю, что Ничто привлечет сила твоего сжатия, – сказал Сарбан, – или чья-то другая сила. Сдается мне, ему нравятся мальчики.

Мариса поняла, и ее юное лицо омрачилось; лишь однажды Сарбан рассказал печальную историю Бога, но одного раза хватило. Мариса кивнула и пожала плечами.

– Да, наверное, ты прав.

– Так как же к ним попасть?

– Это непросто, – сказала Мариса. – Это совсем непросто. Я там никогда не была. Но вообрази, Сарбан, что случится, если тебя там узнают. То, что ты сюда приходишь… это еще можно понять. Но туда?..

Сарбан знал, что Мариса права: конечно, он никак не мог попасть туда, за высокие стены Мадамы, в те потайные коридоры, где педерасты оставляли самые тяжелые кошели, где юнцы дышали иным воздухом, обоняли иные ароматы. Мысль о запретных комнатах заставила его содрогнуться, и еще сильнее потрясло то, что с этим местом ничего нельзя было сделать. Где бы ни пребывали эти заведения, на то имелось дозволение Городского совета, иначе и быть не могло. В те времена, когда Совет старейшин был могущественнее, о таком бы и помыслить не смели.

– Но я могу пробраться туда вместо тебя, Сарбан, я могу пойти и разузнать все, что тебе нужно.

Мариса взяла его лицо в ладони и поцеловала в кончик носа.

– Как же ты сама не попала туда с остальными детьми, когда тебя привезли в город?

– Не знаю, – пожала плечами Мариса. – Наверное, я была тогда некрасивой девочкой. А теперь женщина хоть куда!

Она забралась на него и поцеловала в лоб; губы прильнули к его коже, трепеща от мыслей, которые к ним рвались, желая принять форму.

– Я не могу остаться. Нужно подготовить проповедь.

– Уже прошла неделя? – спросила Мариса. – Как быстро летит время, когда ты среди чужаков.

Сарбан вернулся домой еще до того, как забрезжил рассвет. Никто не видел, как он вошел, и лишь хороший холод вместе с плохим его ждали, когда он вытянулся на кровати, закинул правую руку за голову и прикрыл один глаз. Рука упала, и в тот же миг в дверь постучали. Она онемела. Сарбан заснул, и солнце уже взошло. Открыв дверь, он увидел Дармара, а за ним – костлявого паренька, белого от известковой пыли (или муки?), с седыми волосами, как у старца.

– От Гундиша, – пояснил Дармар, и Сарбан понял, что это мука, а не известь.

Он впустил обоих, и они принесли с собой ароматы: один – смирны и дыма, другой – булок с изюмом.

– Клара, господин, – сказал парнишка, хотя его не спрашивали. – Дочка хозяйская.

И замолчал.

– Что с нею стряслось?

– Я не знаю, господин. Хозяин вызвал доктора и аптекаря, но все так перепугались, что просят еще и святого отца. Я пришел вас позвать.

Священник и певчий переглянулись. Не первый раз Сарбана вызывали в утренние часы; они оба помнили, как рухнула стена в лавке Иога-часовщика, как он испустил дух, весь пронзенный фрагментами часового механизма, и как раздавался приглушенный голос кукушки из его живота, где она впустую выпевала точное время, вспахивая и перемешивая внутренности; или небольшой подвесной мост в Пашь-Мич, рухнувший вместе с носильщиками и палантином прямиком на улицу; или то печальное утро вскоре после того, как Сарбан сделался в Альрауне пастором, когда поэт Альфи Бюль пригласил его на кофе и попросил благословить, был весел и безмятежен, однако стоило приходскому священнику на секунду расслабиться, как поэт вышиб себе мозги из кремневого пистолета прямо у него на глазах. Но его еще ни разу не вызывали так рано из-за того, что что-то случилось с молодыми. Сарбан знал Клару: она была красивая и воспитанная юница, приходила с родителями, славными мэтрэгунцами, на каждую службу. Гундиш часто о ней рассказывал, и все подмастерья булочника от нее с ума сходили, ибо Клара, как некоторые другие девушки и женщины, была сотворена из материи, которая, вопреки воле юношей, а позже – мужчин, лишает их покоя. Есть девушки, которые самим фактом своего существования где-то в Мире способны с большого расстояния высосать из мужчины жизнь, выпить его до последней капли. Сарбан считал, что Клара Гундиш из таких.

– Пойдем, – сказал он.

Придя к Гундишам, Сарбан разминулся с Кунратом и Аламбиком. Священник изначально не почувствовал ни гнева, ни жалости, лишь нечто вроде тоскливой сопричастности: он увидел перед собой человека, которого, сам не зная почему, счел подобным себе. Он не спросил, что сказали доктора, он пока что не хотел ничего знать. Сел рядом с Кларой и сжал ее правую ладонь обеими руками. Напряженно подумал о порогах, про которые святые говорили тысячи лет, о деревянных порогах, изъеденных древоточцами, пребывающих не в этом мире и не в ином (а древоточцы-то какому миру принадлежат?), о пороге, на котором, как говорят, стоял святой Тауш и смотрел в обе стороны сразу, изучая потусторонние законы с младенчества. Сарбан ее благословил, но это далось ему нелегко, пришлось несколько раз начинать с начала; ладони покрылись испариной, стали скользкими – он никак не мог закончить молитву. Это привело его в ужас. Он отпустил руку девушки и понял, что совсем не верит: ни в ее спасение, ни в Исконных, ни в кого и ни во что, такое вот было утро. Он пригорюнился: разве виновато это дитя в том, что Сарбан лишился благодати и теперь внутри у него только гнилое Ничто?

Пришлось соврать госпоже Гундиш, что он благословил ее дочь, и уйти. Но дома он обнаружил, что его ждут старцы из Совета.

– Ты должен обратиться к мэтрэгунцам, – попросили они.

– Сегодня служба, – ответил Сарбан. – Я этим и занимаюсь во время каждой службы.

– Они уже всякое говорят.

– Пусть себе говорят, на то они и люди, а не звери.

– Сарбан, дочь Гундиша несколько дней назад жаловалась ему, что не может спать, потому что ей всю ночь не дают покоя громадные крысы.

– В юности у всех богатое воображение, – отрезал священник.

– Это верно, отче, но разве ты когда-нибудь слышал, чтобы все воображали одинаковое? Знай же, что она не единственное дитя, которое видело этих крыс ростом с человека.

Сарбан попросил их набраться терпения и вежливо прогнал.

– Давайте-ка не будем мешать докторам и апофикарам заниматься своим делом, – сказал он напоследок.

Сарбан остался один. Собрал рукописи со стола в охапку и бросил в угол. Вытащил бумаги безумного старого священника из тайника и сел за стол. Начал писать свою проповедь. У него за спиной плохой и хороший холод обнимали друг друга, пытаясь согреться, а в это время на другом конце Альрауны у Марисы текла кровь по бедрам – на этот раз ее кровь, а не куриная, – предвещая неделю телесного отдыха.

* * *

Церковь была полна, пришли и прихожане-мэтрэгунцы, и чужаки. Сарбан не помнил, чтобы за два года службы в Прими перед ним когда-либо собиралась такая толпа. Сверху, с амвона, он ясно видел все до распахнутых кованых врат, где в ожидании толкались люди, которых он никогда в Прими не встречал. Даже под Аркой Тауша, где, как говорили, истинный святой изверг свой клубок красной нити и испустил дух, собрались мужчины и женщины, не замечая этот самый клубок, почерневший от ветхости, спрятанный под стеклянным колпаком. Сарбан подумал, что дурные вести заразнее чумы, и откашлялся. Окинул взглядом сидящих на скамьях; увидел даже супругов Гундишей, которым посоветовал остаться дома, но которые, м-да, слишком жаждали неведомой благодати, хотели ее заполучить и отнести домой, Кларе. По обе стороны от алтаря собрались Совет старейшин и Городской совет, на этот раз в полном составе. Наверху, на балконах, по одну сторону сидели молодые и те немногие старики из Мощной Башни, которые еще могли подняться по лестнице; по другую – женщины из Глубокого Колодца, с кислыми физиономиями, готовые излить обвинения, словно яд, на всех, сидящих внизу.

– Возлюбленные мои, – начал Сарбан. – Спасибо, что вас так много нынче утром, ибо утро это печальное, о чем, не сомневаюсь, многим уже известно. Дорогая наша Клара Гундиш, дочь славного мастера Гундиша и его жены, лежит в своей постели вот уже больше шести часов и не отвечает ни на чьи призывы. И все-таки мы считаем, что это не повод терять надежду. Еще слишком рано отказываться от того, что нам дороже всего: надежды на лучшее. Величайшие медицинские умы бросились ей на помощь и делают все возможное, чтобы ее разбудить. И в самом деле, наша церковь – как и все, кто любит Клару, – склоняется над нею с чувством божественного долга и желанием помочь. Ибо в надежде заключено все лекарство, все утешение и, в конце концов, наше полное избавление.

Сарбан вдохнул; воздух потяжелел от такого количества присутствующих. Все сидели, не шевелясь и не моргая, словно куклы.

– Те, кто приходят в церковь каждую неделю, знают, что мы подошли к сложному моменту Вспоминания. В прошлый раз мы поминали святых-близнецов из-за Слез Тапала, которые начали путать друг друга и Мир с не'Миром. Вы услышали на той неделе, как близнецы в смятении своем испытали семь видений, которые, смею надеяться, помогут нам вспомнить, во что мы верим. О пяти я уже рассказал, значит, осталось два. Узнайте же, что я откладываю Вспоминание до той поры, пока наша девочка не очнется от странного сна. С позволения всех присутствующих, сейчас я буду говорить о чаяниях – упованиях мужских, отражающих великие – женские, материнские, которые, в свою очередь, вторят необъятной надежде, ведомой Исконным, поверившим в нас, людей, – надежде на то, что однажды города человеческие вспомнят о них и о своей вере в них. Я уже не в первый раз вам говорю: есть у меня ощущение, что это чрезмерно давно сокрытое воспоминание откроется здесь, в Альрауне. Я чувствую, что нынешние события – всего лишь начало, и не чего-то плохого, а чего-то хорошего. Испугалась ли мама маленького Тауша, когда ее сын впервые покинул родной дом? Конечно испугалась. Но Тауш вернулся, став мудрее, и в тот же момент в сердце его славной матери также возросла мудрость. Испугалась ли она после его второго исчезновения? Еще как испугалась. Но боялась она разумно, поскольку знала, что Тауш уже однажды уходил и вернулся. На этот раз к ее страху примешивалась надежда на его возвращение и известие о сокровищах, принесенных мальчиком извне. И Тауш вернулся, став еще богаче в своей мудрости и еще мудрее в своем богатстве. Испугалась ли женщина, когда Тауш исчез в последний раз и так нестерпимо долго отсутствовал? Разумеется, она была напугана до смерти, и ее муж сколотил из досок гроб, куда должны были уложить тельце мальчика, когда его найдут. Однако его нашли не мертвым, а живым – живее прежнего, богаче, мудрее, с зародышем откровения в душе, которое, как мы теперь знаем, далось маленькому святому нелегко. Надежда – вот что сохранило женщине жизнь; надежда – вот что вернуло ее сына. Та самая надежда, которая принесла вместе с самим Таушем его божественную благодать и весть о порогах, о Мире и не'Мире. Возлюбленные мои мэтрэгунцы, те исчезновения маленького святого были поводом для радости, а не для печали, ибо стали они кирпичиками веры людей в того, кому предстояло сделаться великим святым Таушем, основателем нашего города. Хотя однажды мы были обмануты, надежда некоторых сохранила память о святом, и теперь мы про него знаем, мы можем попытаться вспомнить, какой была изначальная Ступня Тапала, когда гигант впервые ступил на землю и породил мир. Наш мир. И потому мы с той же надеждой должны воспринимать и погружение дорогой Клары Гундиш в глубокий сон, будучи уверены в том, что она, вернувшись, принесет благую весть, мы должны надеяться, что она в конце концов укажет нам путь, некогда открытый святым Альрауны, – путь, по которому, как известно всем, нам надлежит пройти и отыскать нового святого, а он доведет начатое Таушем до конца, все исполнит, облегчит нам Вспоминание здесь, в Альрауне. Итак, давайте не будем бояться, а будем надеяться!

Бормотание; суета.

– Церковь, – продолжил Сарбан после небольшой паузы, – останется открытой днем и ночью на время бдения, и те, кто… – (священник прервался, когда в дальней части церкви послышался шум: кто-то вошел и шепнул некое известие, от которого по толпе пробежало волнение, будто пламя от брошенного факела) – …те, кто пожелают присоединиться, как я и говорил, могут это сделать… – (Сарбан увидел, как весть обжигала людские уста, перелетая от уха к уху, и шепчущее пламя приближалось, ряд за рядом, к нему) – …те, кто хочет помочь семье Гундиш любым возможным способом, их я попрошу… – (новость наконец достигла первого ряда; глядя на мрачные, серые, перепуганные лица, Сарбан подумал, что шепчущее пламя оставило позади себя лес обугленных стволов; Дармар поймал пламя собственным ухом и на устах своих принес святому отцу – поднялся на амвон, наклонился и влил его в ухо Сарбану).

– Еще одна девушка, – прошептал певчий.

Священник почувствовал, как хороший холод и плохой холод воткнули ему в спину по кинжалу. Он поднял голову и окинул взглядом всю взволнованную толпу. В церкви повеяло горелым.

* * *

Был вечер, пахло бузиной. Лили ничего не узнала про Клару Гундиш. Как только закончилась служба, тетушка Валерия схватила ее за локоть и потащила через толпу к пролетке, явно избегая группу шумных подростков у церкви, которые кричали вслед Лили и махали ей рукой. Они сели, и тетушка Валерия кашлянула; извозчик направился к их дому на улице Зидулуй. Расспросы ничего не дали: тетушка Валерия притворялась, что не слышит Лили, и улыбалась прохожим, как будто на каждом углу ее ждал старый друг. Надо отметить, на самом деле старуха не замечала ни людей вокруг, ни других пролеток, ни крошечных сутулых попрошаек, которые шныряли у лошадей между ногами, и даже не слышала, как девушка то и дело спрашивает, о чем Сарбан говорил с таким подавленным видом, таким суровым тоном. Тетушка Валерия видела перед собой одно и то же, однако Лили было невдомек, что именно. Они вернулись домой, и вскоре пришел Томас, голодный и с кругами под глазами, в дурном настроении, обуреваемый жаждой скандала. Лили велели убираться в свою комнату.

Лили выглянула сквозь густую листву перед окном, но никого не увидела – улица была пуста, ни души, ни эха детских голосов, ни цокота копыт по мостовой, ни какой-нибудь случайной повозки. Лили вообразила Альрауну целиком, объяла разумом весь город, – от младенцев до самых древних старцев все, как и она, созерцали пустынные воскресные улицы, перекрестки, где встречались лишь бродячие собаки, подвалы, куда наведывались только крысы, платформы, по которым прохаживался в одиночестве ветер, – а потом увидела мысленным взором Аламбика, который куда-то шел. Аламбик! Как же она могла забыть? Предстояла третья ночь после ее визита к аптекарю, и она должна была выбраться из дома к толстому дереву у ворот, найти в дупле обещанное. Она решила, что после ужина дождется, пока все уснут, и спустится из окна, как уже делала, чтобы забрать свое снадобье. От таких мыслей сердце ее учащенно забилось, вся кровь прилила к голове, руки и ноги онемели, и она представила себе, пока белые звезды вспыхивали перед зажмуренными глазами, как безмятежно входит в класс, как под блузкой выделяются тяжелые груди, как садится за парту, и все не могут оторвать от нее глаз, а она улыбается… и тут раздался колокольчик старухи: ужин.

За столом они молчали. Лили не осмелилась спрашивать о проповеди, потому что отец выглядел удрученным и усталым – наверное, успел после церкви заехать на какое-то собрание. Тетушка Валерия тоже казалась обеспокоенной и больше вздыхала, чем ела.

– Кушай, деточка, кушай, – шептала она юнице и вздыхала.

Лили поспешила съесть все из тарелки, попросила добавки, чтобы не привлекать к себе внимания, потом извинилась и ушла к себе. В комнате прислонилась к оконной раме и не сводила глаз с дупла на стволе дерева, чьи сучки и изгибы тут и там выделялись в лунном свете. Она ждала. Она хотела увидеть, как Аламбик подкладывает склянку в тайник, но почти два часа ничего не происходило, а потом скрипнула дверь и раздались отцовские шаги.

– Ты почему не спишь?

– Я готовлюсь.

– Помолилась? Произнесла Безмолвие?

– Этим и занимаюсь.

– Так, гаси свет и в постель.

– Конечно, папа.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, папа.

Томас хотел закрыть за собой дверь, но голос Лили его остановил.

– Папа?

– Да, Лилиан.

– Что сегодня священник рассказывал про…

Томас повернулся к дочери и посмотрел ей в глаза.

– Ты была невнимательна?

Лили потупилась и сказала:

– Не очень внимательна… мне хотелось спать.

Томас подошел к лампе на стене, погасил ее и сказал.

– Ну-ка, в постель.

Лили забралась под одеяло, а Томас сел рядом на кровать.

– Клара заболела, – сказал он, и юница прислушалась. – Какой-то неведомый недуг. Доктор Кунрат из Прими у нее уже побывал, но… нужны и другие мнения.

– Ты ходил к ней? Потому и пришел так поздно?

– Да, я ходил домой к Гундишам вместе с Сарбаном и Кунратом.

– И что с ней?

– Я же тебе сказал: неведомый недуг. Никто ничего не понимает.

– Ее рвет? Она кашляет? Как…

– Нет, – перебил отец. – Ничего не происходит.

– В смысле?

– Она спит.

– Как это, спит?

– А вот так, лежит и не шевелится, как будто дремлет, – сказал Томас Бунте. – Или больше, чем дремлет… э-э… ну да, спит. Очень глубоким сном. Утром ее попытались разбудить, но ничего не вышло. Потом они ждали, и… опять ничего. Она не просыпается. Прямо сейчас тоже спит, если не произошло чудо, но чудеса в Альрауне случаются только в легендах, Лилиан. Будем надеяться, что Альгор Кунрат найдет правильное лекарство.

Лили слушала, закрыв глаза, и пыталась представить себе, как Клара лежит в постели, такая теплая и мягкая, равномерно дышит, спит, а вокруг растут папоротники, стадами носятся дикие звери, проходит время.

– Я тебе все это рассказал, потому что завтра ты бы все равно узнала в школе, так лучше уж от меня, пораньше. Понятия не имею, что придумают мэтрэгунцы до завтра. Не волнуйся, мы разберемся, что с ней приключилось, и, если понадобится, отвезем ко Двору, на лечение к лучшим докторам.

Девушка открыла глаза.

– А теперь спи, – сказал Томас.

Он наклонился и поцеловал ее в губы, уложил ее волосы на подушке и вышел из комнаты. Лили осталась во тьме, и, как бы ни пыталась она думать о Кларе, мысли устремились к Аламбику. Она в тревоге гнала их прочь, вспоминая слова, услышанные в детстве от матери: о тех, кто несчастен, всегда следует безмолвствовать. Она выбралась из постели, опустилась на колени и погрузилась в безмолвие. В скором времени на нее снизошел покой, и она как будто очутилась в мифическом городе без (ведомого) названия, пытаясь заставить Исконных молчать, но это продлилось недолго, потому что образы напирали со всех сторон, Аламбик на четвереньках выкапывал мазь, Исконные кричали друг другу то самое Слово, которое надо было разыскать и облечь в молчание, рядом с нею сидела мать с тряпицами, смоченными уксусом, Аламбик гнал прочь не'Людей (с чего бы ему этим заниматься?), подносил к носу склянку, нюхал, куда-то бежал, огромная дыра разверзлась посреди Альрауны, Безмолвие давалось тяжко, ее предупреждали, ему учатся всю жизнь, а все равно многие не могут безмолвствовать, даже когда умирают, Лили лежала в постели, вся в моче и дерьме, она спала?.. нет, ей нельзя спать; Лили поспешно завершила Безмолвие и вскочила на ноги.

– Растопчи меня Тапал, – прошептала девушка.

Подошла к окну. Подумала: сперва надо выбраться на карниз под окном, весь в голубином помете, а потом перепрыгнуть на вон ту толстую ветку (полгода назад выдержала, выдержит и сейчас), спуститься по стволу и побежать к калитке, с которой надо осторожно, чтобы не скрипнула, сунуть руку в дупло, спрятать склянку под ночнушкой и быстренько назад. Лили вздохнула и выбралась наружу. Она приказала себе не смотреть вниз, ни в коем случае не смотреть вниз, и, конечно же, посмотрела: черное море кустов, в котором, как было известно Лили, многим тысячам шипов не терпелось вонзиться в плоть.

– Глупости! – решительно заявила Лили. – Больше не смотри вниз!

Она повисла, держась за подоконник, однако ноги еще не коснулись узкого карниза под окном. Закрыла глаза, разжала хватку. Приземлилась как следует, без проблем. Вздохнула с облегчением и открыла глаза. Поискала кирпичи. Вот они! Полгода назад Лили уже удирала из дома, чтобы вместе с другими ребятами поглядеть через забор, как Аламбик что-то выливает из банок позади дома. До того она три дня потратила на расчеты и пришла к выводу, что трех кирпичей достаточно, чтобы с карниза взобраться на подоконник. Сложенные друг на друга, они образовали лесенку, по которой она могла вернуться в комнату через окно. Юница притащила их к себе в спальню по одному и спустила на карниз, прямо над входной дверью, с помощью простыни. Они лежали на прежнем месте. Лили сложила их лесенкой и быстренько повернулась к ветке, чтобы… Что?!.. Ветки не было! Кто-то спилил эту толстую ветку, этот мост между карнизом и деревом, между ее плоской грудью и всеобщим восхищением. Невероятно… Наверняка вышло так, что Томас заметил ветку, которая касалась карниза, испугался, что по ней ночью в дом заберется какой-нибудь вор, и велел спилить. Лили не видела, как это случилось. Она никак не могла спуститься. Наверное, придется поискать другую возможность завтра, после возвращения из школы. А вот если бы она сумела прихватить мазь, уходя… и намазаться в школе… нет, нельзя этого делать в школе! Впрочем, а почему нельзя? Почему бы и нет…

В доме тишина воцарилась в каждой постели, челе, мыслях. Лишь время от времени часы в каком-нибудь коридоре равнодушно провозглашали точное время, которое было не совсем точным, ибо они в своем равнодушии то и дело пропускали минуту-другую, вынуждая все сущее замереть, и в ту самую ночь никто еще не ведал о том, что еще одна невинная дева уснула беспробудным сном на другом краю Альрауны.

* * *

Тетушка Валерия шумно мешала в кастрюле деревянной ложкой, Томас Бунте шуршал газетами, во дворе суетилась прислуга, жуки и дождевые черви рыли сырую почву погреба – все это было так далеко от Лили, которая погрузилась в раздумья, в свой мир, упокоенный на подушках, и устремила через окно рассеянный взгляд на листву за окном. Она думала о Кларе Гундиш, видела ее мысленным взором, спящую, умиротворенную, и не понимала, кто, как и почему мог подумать, что это нехорошо: спать… спать долго, посреди собственного ничто, собственного мира, уснуть и удалиться от всех. И все же сон Клары вселил страх во всю Альрауну, слухи достигли внешних стен Инфими и, конечно, распространились за их пределами. Едва Лили вышла из школьных ворот, как выяснилось, что куда ни глянь люди только и говорят, что о дочери булочника, погрузившейся в глубокий сон, который никто не может прервать. На каждом перекрестке шепотом звучало ее имя; надо же было такому случиться, что Клара прославилась, уснув.

Лили моргнула всего разок, недолго, но мир обрел четкость, и перед нею, среди ветвей и листвы за окном, появилось красное пятно, словно дефект на гобелене, сотканном самой природой. Она нахмурилась. Моргнула опять: пятно никуда не делось. Лили встала и подошла к окну, оперлась локтями о подоконник, уронив подбородок в ладони. Долго смотрела на красное пятно среди листьев, а потом вздрогнула – поняла, что это такое. Шарф! Тот самый, с Пьяца-Маре! Алый, тонкий, обернутый вокруг ветки и завязанный узлом, он развевался на легком вечернем ветру. Но откуда он взялся?.. Не успев как следует обдумать случившееся, она развернулась и бросилась к чулану, достала метлу на длинной ручке. Вернулась к окну и попыталась коснуться шарфа палкой, подвинуть его, развязать, забрать себе. Какая разница, кто его привязал и каким образом; ее даже не волновало – и это было самое главное, – почему шарф оказался на дереве. Теперь ей требовалось лишь добраться до шарфа, заполучить его. Она уже воображала, как входит на школьный двор с шарфом на длинной шее, сияющим в лучах солнца, как алый цвет кружит головы и приковывает взгляды. Она представляла себя объектом всеобщей зависти и обожания. «Мой шарф!» – подумала она и еще сильнее вытянулась за окно. Но все впустую, ибо тот, кто привязал шарф, сделал это чересчур далеко от подоконника; не добраться. Выбора нет, надо вскарабкаться на дерево. Потом Лили посмотрела вниз и увидела Непомука, одного из парней, которые время от времени помогали с домашними делами и доставали ее. Он тоже увидел шарф и таращился на него, стоя под деревом.

– Непо! – крикнула Лили.

– Туточки, – ответил Непомук.

Лили жестом попросила его приблизиться. Долговязый парнишка, кожа да кости, оперся плечом о толстый ствол дерева.

– Чего?

– Непо, ты же умеешь лазить по деревьям?

– Ну а кто ж не умеет?

– Я, – соврала Лили.

– А-а. Ну, ты девочка, это нормально. А у мальчишки оправданий нет.

– Значит, умеешь – ты же мальчик.

– Еще бы!

– А ты не мог бы мне помочь?

– Давай, говори.

– Залезь на это дерево.

– Вот это? – уточнил Непомук, хлопнув по коре. – За той тряпкой?

– Да. И это не тряпка.

– Вылетела из окна?

– Ага.

– А что это?

– Шарф.

– И что я получу взамен?

«Знаю я, о чем ты думаешь, Непомук из Инфими…»

– Поцелуй, – сказала девушка.

Парнишка покраснел до ушей. Не тратя времени на раздумья, он в несколько прыжков оказался посреди кроны.

– Где он? Я его больше не вижу.

– Ближе ко мне.

Непомук прижался грудью к ветке и стал по ней ползти, словно огромная жирная гусеница. Увидел шарф, потянулся к нему и застыл.

– Но… как же он так улетел? Зацепился и завязался?

– Непо, пожалуйста, помоги мне.

У Непомука кровь отлила от лица; он сдался.

– Да помогу я тебе, помогу. Но если твой папаша узнает…

– Что узнает?

– Что тебе кто-то оставляет подарочки.

– А кто ему скажет?

– Я-то откуда знаю?

– Непо, здесь только ты, и только ты можешь ему рассказать. Но ты же меня не выдашь?

– Ничего не знаю, – ответил парнишка и развязал шарф.

Сжал его в руках, ощущая мягкую ткань; вещь была дорогой, слишком дорогой для него.

– Спасибо, Непо! И еще кое-что… Однажды ты сам подаришь мне шарфик, и он будет самым красивым. Красивее, чем этот.

Лили улыбнулась так проникновенно, что Непомуку, который ночевал в Инфими и работал в Прими, показалось, будто он увидел древнюю улыбку, которую с незапамятных времен передавали от матери к дочери, и которой нынче не было равных.

– Да уж, точно, – сказал Непомук. – Но чтоб я сдох, если не привяжу его на самом верху, чтобы ты не добралась!

Десятки раз она примеряла этот шарфик между прилавками, поднимала над головой и позволяла падать на плечи, нюхала и целовала, но теперь, сжимая алую ткань в кулаке, испытывала нечто новое, невиданное прежде; шарфик пропитался холодным вечерним ветром и источал прохладу. Она вдохнула его запах, и это оказался запах рынка, спрятавшийся в складках, рынка с его пряностями и копченостями, кальянами и ночными горшками, кровью и пылью. Она попыталась отыскать иной запах, след того, кто забрался на дерево и привязал шарфик к ветке, но ничто его не выдавало (это же был какой-то «он»?), он исчез без следа. Она расправила ткань, чтобы вновь ее скомкать, а потом опять расправить и скомкать еще раз. Легла на кровать. Кто бы это мог быть? Кто? Она закрыла глаза и вдохнула мир, спрятанный в шарфике, по телу прошла дрожь; задышала глубоко, почувствовала, как кружится голова. Подняла кулак, в котором сжимала шарф, и снова прижала к носу – на несколько секунд она оказалась голой посреди рынка на Пьяца-Маре, и вся Альрауна на нее смотрела. Ей понравилось.

Потом она задремала и о том, что произошло в Мире в эти минуты, не узнала ни тогда, ни позже. Час за часом падали во тьму, и кто бы увидел Лили, вытянувшуюся на кровати, мог бы покляться, что ей на все хватит времени. Но никто ее не видел, и времени на всех не хватало.

Она проснулась, словно на дне влажной ямы, чувствуя тяжесть во всем теле и не помня снов, а потом поняла, отчего ей было так холодно: она задремала голой, сжимая в кулаке шарф. Никто ее не потревожил. Как в тумане, посмотрела в окно, и фрагменты мира медленно встали на свои места. Едва забрезжил рассвет, несколько облаков зацепились за ветки, и там, среди листьев, она увидела новое красное пятно. Еще один шарф? Лили вздрогнула и резко села на кровати. Потом вскочила и подбежала к окну, где испытала ужас: нет, это был не новый алый шарф, и даже не шарф, да к тому же, судя по всему, не алый. Скорее фиолетовый, смесь красного с черным, крови с шерстью, ибо там, среди ветвей, на том самом месте, где совсем недавно колыхался шарф, висела связка мертвых, выпотрошенных крыс, стянутых кожаным шнурком в пучок плоти и шерсти. Единственной живой деталью этого натюрморта была муха, которая пробовала на вкус раздробленные трупики там, где они были влажнее и мягче, а крысиные глаза, черные, безупречные сферы, словно драгоценные жемчужины со дна океана, безжизненно глядели в пустоту, в небо, где расцветал новый день.

* * *

(За Альрауной у людских снов был собственный город.)

Проснувшись, Сарбан увидел, что за стенами Прими сгустился темный туман; где-то там мэтрэгунцы размыкали веки в предвкушении нового дня, полного неопределенности. Еще не было даже пяти часов, но перед дверью его уже ждал кофе, как и каждое утро. На мгновение, пока он сидел и потягивал черную жидкость, сваренную девушками на кухне, ему опять пришли на ум те, кого спрятала за фальшивыми стенами Мадама, о которой еще в юности слыхал, дескать, когда была молодой, различала мужчин из города не глядя, лишь по вкусу их семени. Скольких подопечных этой женщины можно было привести на его кухню или многие другие кухни Альрауны, дав им работу и новую жизнь? Продолжая попивать, кутаясь в одеяло, наедине с хорошим и плохим холодами, Сарбан сказал себе, что это непростая задача. Городской совет будет ревностно охранять свои тайные комнаты. Он слушал шепот за спиной, где сговаривались хороший и плохой холода, а комната потихоньку наполнялась теплом.

Когда по-настоящему рассвело, пришло известие, что его ждут на собрании Мощной Башни в доме наставника Бунте. Дармар сообщил ему эту новость с тяжелым сердцем, поскольку знал, как сильно священник ненавидел встречи с Советом старейшин, с Городским советом, но, прежде всего, с Мощной Башней, этим обществом горожан-мужчин, которые пытались вот уже сотни лет сделать так, чтобы их воспринимали всерьез. Башню основали где-то между первым и вторым прибытием святого Тауша из-за паники, порожденной одиночеством города, оставшегося без святого. Сарбан узнал о корнях Башни, как и каждый мальчик и мужчина из Прими, поскольку однажды его самого туда пригласили. Он хорошо помнил и был убежден, что большинство стариков также помнит то презрение, с которым он отнесся к ним в свои шестнадцать лет, а затем холодность, с которой принимал приглашения, оставшиеся без его ответа. Когда в почти двадцатилетнем возрасте Сарбану удалось покинуть Альрауну, расставание с Башней было одной из мелких радостей, которые он нес с собой в начале пути. Он вспоминал, как иногда сожалел о том, что не родился девочкой: ходил бы на собрания Глубокого Колодца, ведь не могло быть так, что они зануднее и глупее мужских сборищ. Но теперь уже не хотелось быть женщиной, думал Сарбан, потягивая кофе, ведь Мир, каким бы он ни был кривым, калечным и уродливым, лучше того, что предположительно существует за вечно сомкнутыми веками.

До самого собрания он трудился над своими рукописями, пытаясь впихнуть в пустоты, оставленные безумным священником, обгорелого святого, про которого никто не знал, что он не мужчина, а женщина.

Собрание Башни прошло именно так, как он ожидал и помнил с давних времен. Шестнадцатилетние парни потягивали крепкие напитки с восьмидесятилетними хрычами, курили с ними сигареты, хмурили брови вместе с дедами, кивали в унисон, наслаждались свободой, дарованной на несколько часов в месяц, когда мальчики могли сделаться мужчинами, а мужчины – снова стать мальчиками. Присутствовали почти все важные жители Прими, и на некоторых лицах – то были отцы девочек – Сарбан прочитал беспокойство и страх. Было решено учредить непрерывное дежурство: стражи Башни по очереди станут патрулировать город днем и ночью.

– Мы до сих пор не знаем, что это, – говорили они. – Недуг или нечто иное. И все-таки покажем городу, что мы здесь и на нас можно положиться.

Сарбану все это показалось нелепым, и когда пришло известие о том, что еще одна девица не проснулась, собрание погрузилось в хаос и замешательство. Сарбан встал, извинился и заявил, что ему пора.

– Если я буду здесь сидеть и смотреть, как вы вертите бокалы в руках и сигареты в пальцах, это никак не поможет бедным детям.

Он поклонился и ушел, не дожидаясь брошенных вслед слов – они ударились в закрытую дверь, и такое лучше было не слышать. Остаток дня Сарбан провел на ногах, переходя от одной девочки к другой, разговаривая с Аламбиком, Альгором Кунратом и даже беспомощным Хальбером Крумом, зажатым между этими двумя. Мало-помалу его охватывало отчаяние: Сарбан, отец без сына, вставая со своего места у постели той или иной юницы, всякий раз чувствовал, что они ему родные; так он запоздало сделался отцом дочерей в разных концах Прими. Время от времени он останавливался и смотрел на небо, но не искал там ответа, а наблюдал за движением на платформах; то и дело по дощатому настилу пробегала чья-то торопливая тень. «Ничто, но не мое Ничто», – думал Сарбан и вновь погружался в отчаяние.

* * *

Он узнал пароль от парнишки, которому предложил десять «клыков». Малец заявил, что сам никогда там не был, но у него есть приятели постарше, которые чуть ли не каждый день отдыхают в кабаке Папука.

– Дерьмо, – сказал он. – Это пароль такой.

Сарбан замешкался; было трудно довериться постреленку в лохмотьях, с физиономией, густо испачканной угольной пылью, но в конце концов отдал «клыки» и поблагодарил. Малец исчез так же, как и появился, юркнул в какую-то трещину в стене, за которой простирались сокрытые пространства, а от них было рукой подать до пространств непостижимых. Сарбан окинул взглядом эту стену и представил себе, как малец пробирается где-то под штукатуркой; за этими стенами существовала целая вселенная, как и в нем, как и в каждом человеке: миры внутри миров.

Он взял широкополую шляпу, надел балахон, который держал на дне сундука специально для таких целей, нацепил на нос очки с прозрачными стеклами вместо линз, и вышел. Альрауну охватил холод, город дрожал в странном ознобе, инородном для лета на Ступне Тапала. Сарбан нахохлился и сквозь тени направился в Инфими. Подойдя к таверне Папука, постучался, и некто за окошком в двери – рыжий, а может, выцветший от избытка табака – невнятным тоном спросил пароль.

– Дерьмо, – сказал Сарбан.

Окошко захлопнулось, но дверь осталась закрытой. Из-за нее доносились отзвуки смеха и игры на расстроенном пианино. Сарбан уверился, что потерял впустую десять «клыков». Он уже собрался уходить, но щелкнула дверь, и в клубах трубочного дыма рука, густо обросшая рыжим волосом, поманила священника.

– Издалека? – спросил рыжий.

Сарбан кивнул.

– Откуда?

– Бивара, – ответил священник.

Мужчина опять что-то пробормотал.

– Входи. Биварцы – славный народ, ни разу у нас тут скандалов не устраивали.

Сарбан шагнул было внутрь, но его остановили тычком в спину.

– Башмаки-то сними, – велел рыжий и буркнул что-то, а Сарбан, в отличие от нас, опять не расслышал.

Сарбан огляделся: около девяти столов были заняты шумными типами, грязными, как и сами покарябанные столешницы, о которые они стучали кружками и выбивали трубки. А еще он увидел источник фальшивой мелодии: какого-то вусмерть пьяного заморыша другой такой же дохляк колотил башкой по клавишам пианино, пародируя известную песенку. Вокруг все хохотали. Рыжий подтолкнул Сарбана к барной стойке.

– Ну и что у вас в Биваре пьют?

– А что у тебя лучшее? – спросил Сарбан.

– Это смотря для кого, – ответил рыжий. – Лучшее для него не годится для тебя, – и он указал на мужика, который рухнул под стол, вывалив огромное брюхо из расстегнутых штанов.

– Налей вина, – сказал Сарбан, и собеседник, кажется, был не против.

– Да-да, – пробормотал он себе в рыжую бороду, – биварцы знают толк в вине.

Сарбан делал вид, что пьет, а сам поглядывал по сторонам, на посетителей, у которых глаза блестели от водки. Он попытался подсчитать, сколько мужчин было в кабаке, и сбился на тридцати пяти – вроде, кого-то уже считал, одни ушли, другие пришли, а некоторые, сидя на прежнем месте, менялись в лице, опустошая графин за графином, как будто изнутри у них упрямо лезли существа, рожденные алкогольными парами, стараясь избавиться от старого лица, может, стукнуть им пару раз по окровавленному пианино. Сарбан поискал заморышей-музыкантов, но как жертва, так и палач куда-то исчезли. Веселье теперь происходило за другим столом, где какая-то необъятная дама показывала грудь. Она достала одну, толстую, громадную, ниспадающую на тяжелый живот, словно гигантская колбаса – ответом были смех и аплодисменты. Достала вторую, розовую и как будто еще толще – публика громыхнула пуще прежнего. Веселье изверглось, словно пузырь с гноем, и они хохотали, вопили и харкали, а один тип выпростал свой уд, подражая бабе. Толстуха цапнула его за главную драгоценность, и они вдвоем вышли из общего зала. Тут Сарбан и обнаружил комнаты: двери в них выглядели черными дырами в темных стенах.

– Здесь же и переночевать можно? – спросил Сарбан у рыжего.

Тот кивнул и что-то проворчал. Сарбан изобразил еще один глоток вина и огляделся в поисках своего Ничто. Вскоре почувствовал, как мрачный взгляд рыжего впился в левую щеку. Повернулся к нему и спросил:

– А сюда часто иноземцы наведываются?

На лице рыжего не дрогнул ни один мускул, морщины на его лбу были глубоки, как пересохшие в незапамятные времена реки, взгляд аквамариновых глаз был на удивление трезвым. Рыжий протянул руку и приподнял графин с вином. Убедившись, что Сарбан к нему не притронулся, рыжий бросил на него хлесткий взгляд, будто ударил кнутом, и приложился. Нахлебавшись, сказал:

– Слушай: я тебя не спрашиваю, откуда у тебя пароль, ты меня не спрашиваешь ни о ком из присутствующих. Договорились?

Сарбан кивнул.

– Я тебя не спрашиваю, сколько раз по пути сюда тебе впердолили или ты кому-то впердолил, чтобы раздобыть пароль, и даже не спрашиваю, что тебе понадобилось в Альрауне. И за вино, которое не пил, ты все равно заплатишь.

Священник опять кивнул. Он посмотрел в глубокие глаза рыжего и подумал, что быть хозяином таверны Папука – все равно что за свою единственную жизнь прожить несколько тысяч чужих жизней и узреть, услышать все ужасы Мира меж этими то ли девятью, то ли десятью столами.

– Я тут всего лишь проездом. Пароль узнал от того, кто меня сюда привез, – он рыбак, ходит по домам в Инфими и продает свой товар. Я ему сказал, что ищу, и он ответил, дескать, у Папука лучше всего.

Рыжий взял вторую кружку, поставил рядом с кружкой Сарбана, налил в обе красного вина и подтолкнул одну к священнику. Обошел стойку и сел на табурет рядом с Сарбаном.

– Папук – это я, – с этими словами он указал вниз.

Сарбан увидел, что у мужчины нет обеих ног ниже колена. Он не заметил, когда вошел в корчму, что Папук ходит на деревянных протезах, при этом на удивление хорошо удерживая в равновесии свое большое и тяжелое тело.

– Когда один ублюдок мне отрубил ноги, я их схватил и забил сволочь насмерть. Проломил череп носком башмака. Я Папук[6]. Будем знакомы.

Мужчина придвинулся поближе к Сарбану и прошептал, обдавая вонью гнилых зубов:

– Что тебе нужно от Папука?

Сарбан бесчисленное множество раз репетировал следующие слова в холоде приходского дома и по дороге в Инфими. Рисовал в воздухе постыдные формы губами, глаза его видели то, что произносил рот, а желудок сжимался от омерзения, когда рождались в уме определенные мысли. Он эти два слова произнес десятки, сотни раз, и все-таки, ну надо же, когда он очутился так близко к решающему моменту и Папуку, они застряли в горле и отказались выходить. В глазах хозяина кабака заплясали искры, словно неведомые подводные твари подплыли к поверхности океана.

– Ну? – спросил Папук.

Сарбан молчал. В горле встал такой комок, что вот-вот начал бы выпирать через затылок; священник вспотел под полями своей большой шляпы, он казался самому себе кем-то другим – кем-то отвратительным. Папук откинулся назад и посмотрел на него с отвращением.

– М-да… я-то думал… – сказал рыжий и уже стукнул своими палками об пол, когда Сарбан выплюнул два слова.

– Парни. Помоложе.

Папук устремил на него пронзительный взгляд, как будто не желая удовлетвориться наружностью, как будто высматривая мерзких тварей, копошащихся под кожей биварца, и Сарбан, желая продемонстрировать правоту собеседника, потупил голову.

– А, так ты из этих, – проговорил трактирщик. – Рассчитаемся после, – прибавил он, указывая на одну из дверей.

Сарбан поднялся, ощущая себя чужим в собственном теле, и вошел в темный проем. Помещение было узкое и длинное, с единственным окошком без стекла в дальнем конце. Лунный свет еле-еле озарял краешек соломенного тюфяка. Сквозь закрытую дверь доносились приглушенные отзвуки пьяных голосов. В темном углу кто-то шевельнулся. Сарбану показалось, что кто-то запутался в тяжелой занавеске, он тяжело вздохнул и собрался выйти обратно в зал, но не успел открыть дверь, как в углу зажглись свечи, и священник увидел, что не ошибся: часть стены на самом деле представляла собой плотную занавеску, за которой кто-то копошился. Он видел, как за тканью пляшут тени, трепещут в мерцании свечей.

– Кто там? – выдавил Сарбан.

Комок в горле не проходил, совсем наоборот, распухал и твердел, преграждая путь словам.

– Что… – проговорил он и умолк.

Худенькая ручка отдернула занавеску, и Сарбан увидел паренька с впалыми щеками, темноволосого, с испуганным, но ясным взглядом. Он держал в правой руке свечу, жестом приглашая гостя подойти ближе. Тогда-то Сарбан и понял, что за занавеской, которая так хорошо сливалась со стеной, была ниша, где и обитал малец. Одновременно до Сарбана дошло, что он голый.

Парень засунул свечу в подсвечник рядом со своим соломенным тюфячком и начал застенчиво теребить себя за пенис.

– Нет… прекрати… – сказал Сарбан и чуть не поперхнулся собственными словами. – Ты не должен… – проговорил он и отвернулся.

– Я смогу, – сказал мальчик. – Подождите чуток…

Он лег на живот. Отблески свечей плясали на них, будто в страхе избегая темной долины смерти между ними. Сарбан почувствовал, что комок в горле станет его судией и палачом, и если он не заплачет, то умрет. Но он не хотел ни плакать, ни умирать, он просто хотел дотянуться до своего Ничто, схватить за горло и выдавить из него всю жизнь до последней капли, и пусть бы с нею Мир покинуло подобное извращенное зло.

Сарбан скинул балахон и, не глядя на мальчика, прикрыл его наготу.

– Как тебя зовут? – спросил он наконец, осмелившись взглянуть и увидев, что из-под складок ткани торчат только пятки.

– Степан.

– А я Сарбан, – сказал священник и лег на тюфяк рядом с ним.

– Но… – Парень попытался вылезти из-под накидки.

– Нет, не вставай, – попросил Сарбан. – Не шевелись. Откуда ты, Степан?

– Я не знаю, господин.

– Давно здесь?

Парень пожал плечами. Сарбан окинул взглядом комнату и понял, что в ней сложно уследить за ходом времени.

– А как ты сюда попал, Степан?

Он опять пожал плечами.

– Э-э… какие у тебя самые старые воспоминания? Знаешь?

Степан кивнул.

– Ну? – спросил Сарбан.

– Мадама.

– Мадама? Ты бывал у Мадамы?

– Угу.

Сарбан тоже кивнул.

– Ты родился в ее заведении?

Парень пожал плечами. Вероятно, да.

– Помнишь, как ты сюда попал?

– Да. Дядя Папук выиграл меня в карты у Мадамы. Он мне сам так сказал, и это все, что я знаю.

Сарбан обыскал карманы, нашел несколько «клыков» и дал мальцу. Тот взял, опасливым взглядом окинул комнату, погруженную во мрак, и спрятал монеты под тюфяк.

– Польза от них будет?

Парень как будто не понял.

– Что ты с ними сделаешь? Потратить сможешь?

Степан покачал головой: нет.

– Их отнимут?

– Да.

– Ты хоть иногда выбираешься отсюда?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

Сарбан старался обуздать свой гнев, не показывать своих чувств, не выдавать себя. Но все-таки одна слеза одержала победу, скатилась по щеке, застряла в бороде.

– Почему вы плачете, господин?

Сарбан утерся основанием ладони и коротко ответил:

– Ты мне кое-кого напоминаешь.

Степан был совсем не похож на Бога, но Сарбан вспомнил те моменты, когда купал сына, этот комочек розовой плоти, который хихикал и плескался, будто маленький океанский святой, все еще невежественный, неуклюжий, ни о чем не подозревающий. Узрел усталые веки, смыкающиеся над миром Бога на последних словах сказок, почувствовал теплый лоб губами, ощутил ноздрями запах только что омытой невинной кожи. А потом дрожь омерзения сотрясла его тело, когда он бросил взгляд на Степана, обнаженного под накидкой, и невольно подумал о том, что с ними тут делают – и Сарбан с отвращением проклял эти образы. Такова была реальность паренька, и священник, не сдерживая слез, наклонился и обнял его.

– Господин… я… – Степан умолк и сам обнял мужчину, испуганно озираясь по сторонам.

– Степан, я хочу, чтобы ты мне помог, – сказал Сарбан. – Ты сможешь?

Тот не кивнул, не пожал плечами – он ждал. Вероятно, подумал Сарбан, многие просили его помочь им (на свой лад), и столь же вероятно, что он многим помог (означенным образом).

– Ты не должен ничего делать, – сказал он. – Просто поговори со мной. Ладно?

– Ладно, – сказал малец.

– Здесь есть другие мальчики? Такие, как ты?

– Да, есть несколько, но нас держат в разных комнатах.

– Вы часто видитесь?

– Не-а, не очень. Изредка, если Папук куда-нибудь уходит. А когда он спит, мы иной раз выходим в коридор, чтобы поговорить.

– О чем вы говорите, когда видитесь?

– О тех, кто сюда приходит. Ну… только о них, получается. А-а, еще Альбит придумал игру. В нее мы тоже играем, да.

– Степан, я хочу, чтобы ты мне помог, хорошо? Пообещай, что не будешь мне врать и расскажешь все, что знаешь.

Парень кивнул, и Сарбан улыбнулся.

– Независимо от того, лжешь ты или говоришь правду, я все равно тебя однажды отсюда вытащу, понимаешь? Тебя, Альбита и остальных. Надо только потерпеть. Короче говоря, я в любом случае тебя спасу, но знай: если сейчас ты скажешь правду, это случится быстрее.

Степан улыбнулся.

– Скажи, бывало такое, чтобы у Папука пропадали какие-нибудь люди?

Степан нахмурился – видимо, как следует задумался. Время от времени его взгляд перебегал в угол комнаты, задерживался там на некоторое время, а потом возвращался.

– Ну, кто-то уходит, кто-то приходит. Но я не знаю, куда они деваются.

– Ничего, все хорошо. До тебя доходят какие-то известия снаружи?

– Ну, случается. Есть один парень, он сюда захаживает. Он не делает нам больно и время от времени приносит сладости. Он рассказывает, что происходит в городе.

– Он молодой?

– Да.

– Говоришь, он ни разу тебе не навредил?

– Угу.

– Знаешь, как его зовут?

– Картен, но больше ничего не знаю. Да, Картен.

– Картен… – повторил Сарбан. – Степан, послушай. Ты когда-нибудь слышал о таких, как ты… которых… убили?

Взгляд Степана опять перебежал в темный угол и на этот раз не сразу вернулся к лицу священника. Всего на несколько мгновений задержался, чуть дольше, чем следовало, но этого как раз хватило, чтобы вызвать у Сарбана подозрения и заставить непроизвольно повернуть голову, взглянуть туда же. В углу мерцал огонек. Сарбан протянул руку, ткнул пальцем: пусто. Он осознал, что все это время за ними наблюдали через отверстие в стене.

Сарбан вскочил и испуганно огляделся. Сделал два шага к двери, но не успел ее открыть, как два бравых молодца схватили его и прижали. Позади них Сарбан увидел Папука. Стук деревянных ног по полу приблизился, а потом короткое и острое лезвие обожгло ребра. Папук выпростал окровавленную руку из-под одежды священника и прошептал ему на ухо:

– Мы не любим доносчиков, биварец, и еще не любим тех, кто сует нос в чужие дела.

Другой мужчина шагнул вперед и ударил Степана, потом задернул занавеску. Он выгнал всех и остался с парнем наедине.

– Что… что вы с ним сделаете? – запротестовал Сарбан, но за каждый звук приходилось платить болью, и он, запнувшись, упал.

Его опять схватили и потащили куда-то наверх, сквозь густой от перегара и дыма воздух, сквозь смех и харканье, разврат и бред, а потом швырнули в чулан в дальней части кабака. Там, во тьме, его начали бить, орудуя руками и ногами. Боль рождалась от соприкосновения с кулаками и башмаками, вгрызалась все глубже в измученное тело, стремясь проникнуть до мозга костей. Казалось, они целенаправленно били по свежей ране между ребрами, которую нанес Папук; но досталось и лицу, они хотели его пометить, чтобы опухшая физиономия бросалась в глаза в любой пивнушке и корчме.

– Кто ты на самом деле, биварец? – прошипел кто-то сквозь зубы, беспощадно нанося удар за ударом. – Ты нам солгал? Что ты задумал?

Но Сарбан молчал и сжимался все сильнее, пытаясь раствориться в себе. В конце концов даже тупая боль удалилась куда-то за пределы его тела и рассеянно за ним наблюдала. Он провалился в иную тьму, свою собственную, сотканную из сломанных костей и разорванных мышц.

– Чего тебе надо, биварец? – не унимались мучители и продолжали бить.

Затем Сарбан почувствовал, как его подняли, услышал, как открылась дверь, ощутил ночной холод и вспомнил, что он человек, причем живой – это было последнее оружие, что осталось в его распоряжении, – и начал бороться. Он почувствовал, как его вышвырнули, и несколько раз увидел небо, пока кубарем катился сквозь кусты за стеной. Очутившись в канаве, опоясывающей город, разок открыл глаза, вдохнул затхлую вонь тины и погрузился в беспамятство.

Когда он очнулся, было уже светло. Собака нюхала его волосы, слизывала с лица засохшую кровь. Священник хотел вскочить на ноги, но от боли рухнул обратно в канаву. Он помнил все. Закрыл глаза, замер; собака продолжила его лизать.

– Господин, вы в порядке? – спросил кто-то.

Сарбан попытался перевернуться на спину, мальчик его услышал.

– Мне позвать папу? – спросил этот миловидный ребенок, крестьянский сын с какого-то окрестного хутора.

– Нет-нет, – сказал Сарбан и протянул руки.

Малец помог ему подняться; обиженная псина убежала.

– Вы оттуда упали? – спросил мальчик, указывая на высокую стену.

Сарбан кивнул.

– Вы там работали?

– В смысле? – священник попытался отряхнуть одежду.

– Ну, вы стражник со стены?

– А-а. Да.

– Я тоже хочу стать стражником, когда вырасту! Буду глядеть оттуда сверху – ух ты! – в далекие дали.

Сарбан пригляделся к постреленку. За ним, в некотором отдалении, собрались другие дети.

– В далеких далях нет ничего интересного, малыш, – сказал Сарбан и выпрямился, застонав от боли.

– А-а, – мальчик потупил голову, потом робко прибавил: – Мы тут грибы собираем.

Сарбан тотчас же пожалел, что разочаровал его, но времени на такие мысли не было – он должен был собраться и побыстрее придумать, как незаметно вернуться в Альрауну через ворота. Он посмотрел наверх: если не знать, что там, в городской стене, у Папука есть потайная дверь, хорошо обделанная камнем и скрытая от посторонних глаз густыми зарослями тростника, то ничего и не увидишь. Итак, подумал священник, кто угодно мог войти или выйти незамеченным через стены Инфими. Сколько еще таких дверей тихонько открывали путь на равнину, сколько людей вошло и вышло, крадучись, уподобившись невидимкам? Сколько Ничто существует в этом Мире?

– И что вы делаете с грибами? – спросил Сарбан.

– Отвозим на той телеге в Прими.

Сарбан увидел телегу и улыбнулся разбитыми губами.

– Как тебя звать?

– Али, господин.

– Хочешь поиграть, Али?

При слове «поиграть» псина повернулась к ним с надеждой. Али кивнул, и Сарбан обрадованно перевел дух.

* * *

Мариса заперла дверь и, склонившись над Сарбаном, то промывала его рану, то целовала ее. Девушка расплакалась, когда увидела его таким избитым, а он едва не упал с крыши на улицу, когда спускался с платформы, поскольку кости все еще ныли, кожу жгло, а мышцы не слушались.

– От тебя странно пахнет, – сказала она, обнимая его.

– Грибами, – ответил священник.

Тогда-то Мариса и начала лить слезы. Раздела его, уложила на кровать. Прошлась кончиками пальцев по всему телу, проверяя, очищая, исцеляя.

– А ты в этом разбираешься, – сказал Сарбан, и Мариса поведала ему, что все девушки в заведении Мадамы умеют лечить раны.

– Пришлось научиться, – проговорила она. – Нужда заставила.

Она попыталась выяснить, что случилось, но Сарбан был скуп на слова из-за боли и досады.

– Опять искал его по кабакам?

Священник кивнул. И все. Но Мариса поняла.

– Хоть что-нибудь узнал?

Священник покачал головой. И все. Но Мариса поняла. Она поцеловала его в лоб и погладила по волосам.

– Мы найдем его, – пообещала девушка.

Сарбан посмотрел на нее, и его взгляд в тот момент выражал все слова мира, еще никем не изреченные, никогда и нигде.

Встав с постели, Сарбан изумился тому, как мастерски над ним поработала Мариса. Конечно, синяки на теле посрамляли все усилия, но разбитую губу она промыла и смазала медом с календулой, к глазу приложила примочку с цветочным отваром, и священник теперь мог выкрутиться из неловкой ситуации без особого труда, заявив, что споткнулся на лестнице, спускаясь в подвал, – никто бы не усомнился в его словах.

– Спасибо.

– Теперь тебе нужно отдохнуть, – сказала Мариса и подтолкнула его к потайной двери, за которой был крошечный чулан, достаточный ровно для того, чтобы прилечь там, свернувшись калачиком. – Поспи несколько часов! Сон помогает – соединяет то, что нужно соединить, и разъединяет то, что нужно разъединить.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда.

– Ждешь клиента?

– Да, есть кое-кто, – ответила Мариса.

Сарбан потупил голову.

– Давай, ложись – и чтоб ни звука, пока я тебя не выпущу.

– Могу я тебя еще кое о чем попросить?

– Проси о чем угодно.

– Пожалуйста, нанеси румяна и помаду. И накрась глаза.

Мариса улыбнулась. Она знала.

– Ладно. А теперь ложись.

Сарбан поступил, как велели, и попытался заснуть. Не вышло: он постоянно чувствовал, что в чулане есть кто-то еще, напирает сзади, дышит в затылок. Он насчитал девять сеансов с семью клиентами. Когда много часов спустя Мариса открыла дверцу чулана, Сарбан притворился спящим. Мариса вытирала краску с лица.

– Я по тебе скучала, – сказала девушка.

«Я тоже, – подумал Сарбан. – Я тоже».

Но забыл сказать об этом вслух.

* * *

Пучок из крыс все еще маячил перед глазами Лили, когда она вышла за ворота и наткнулась на Непомука с мешком на спине. Парнишка уронил его на землю и уставился на нее. Этим утром Лили выглядела бледной, ни следа свежести на лице.

– Ты похожа на Иссохшую Святую, – сказал Непомук.

– Чтоб ты знал, это совсем не смешно.

– В смысле? – нахмурился парнишка.

– Да как ты вообще до такого додумался?

– До чего?

– Ты ревнуешь!

– Э-э?

– Да, ты завидуешь, что кто-то другой оставляет мне подарки, а ты, сопляк, можешь только… таскать туда-сюда отцовские мешки!

Парнишка ничего не сказал. Он покраснел (от волнения, от стыда?) и закинул мешок на правое плечо. Повернулся к ней спиной и ушел.

– Ради собственного блага сними эту дрянь с дерева, пока я не вернусь из школы, потому что, если папа увидит, я ему скажу! Я все расскажу! – крикнула Лили ему вслед.

Но Непомук, даром что был взволнован, не испугался. Знай себе шагал и в конце концов скрылся из вида за кустами. Лили еще раз взглянула на дерево, пытаясь разглядеть среди листвы комок падали, однако снизу ничего не было видно. Она закрыла глаза, вспомнила голодную муху и содрогнулась. Вышла за ворота, не зная, что в это же самое время Непомук вернулся из-за кустов, вскарабкался на дерево и, дрожа от омерзения, отвязал от ветки крысиный пучок, в котором уже обустраивались с комфортом незримые черви.

За воротами Лили, помня о том, что ее никто не должен заметить, прокралась к дереву с дуплом и притаилась позади ствола. Сунула руку в дыру, пошарила: вот оно! Спрятала склянку в сумку и со вздохом облегчения поспешила в школу. Лили шагала по улицам центрального округа Альрауны, на шее у нее был шарф, на уме – дохлые крысы; она торопливо здоровалась с мэтрэгунцами и мэтрэгунками, косилась на двери кондитерских, откуда взрывными волнами лился ванильный аромат. Она размышляла про Аламбика и снадобье. Все к лучшему: можно тайком намазаться в школе. Дома слишком опасно, тетушка Валерия наверняка учует и непременно пристанет с вопросами, что это, откуда и, главное, для чего. Лили так и не научилась противостоять старухе с ее пронзительным взглядом, въедливым тоном, неизменно всезнающим видом – древней, как первые шаги Тапала. Ей удавалось лгать Томасу или что-нибудь от него скрывать, но от тетушки Валерии не было спасения. Лили подумала: чем сильнее кого-то любишь, тем больше ты пред этим человеком обнажен (тут она вновь вообразила себя голой и обрадовалась, что хотя бы Аламбик был свидетелем ее наготы), а ее любовь к тетушке Валерии была сильнее, бесконечно сильнее. Она пообещала себе, что когда-нибудь все ей расскажет. Не успев толком додумать эту мысль, Лили ступила на школьный двор и влилась в толпу юнцов и юниц, которые лениво плелись в классы, подгоняемые колокольчиками наставников.

Лили, однако, задержалась в уборной, заперла дверь на крючок и достала снадобье из сумки. Поднесла к носу, понюхала. Налила несколько капель на ладонь и сунула руку под одежду. Массировала грудь несколько минут, пока мазь не впиталась в кожу, потом ополоснула руки и вышла. В классе тотчас же увидела, что одноклассники собрались вокруг госпожи Пассы, и сама подошла к наставнице. Кто-то плакал, кто-то смеялся; воздух был затхлый. Она открыла окно, и шум со двора хлынул в комнату, переливаясь через подоконник.

– Лили, – раздался голос госпожи Пассы, – закрой окно, пожалуйста. Всем сесть за парты!

Госпожа Пасса была бледна, под ее глазами залегли тени. Даже волосы не были уложены как обычно, а падали на плечи, от чего наставница казалась незнакомкой.

– Ну же, всем за парты! – повторила она. – Быстрее!

Ребята расселись по местам, и Лили наконец-то увидела два пустых стула. Не успела госпожа Пасса сказать что-то еще, она уже поняла…

– Еще один случай… недуга, – проговорила наставница, и весь класс начал шептаться, удивленный и испуганный, и имя «Ариетта» порхало над партами.

Ариетта, большегрудая Ариетта, подумала Лили, закусив губу. Она уставилась в пустоту. Сперва Клара, потом Ариетта…

– Госпожа? – спросил кто-то сзади.

– Да?

– Госпожа… – продолжил мальчик, вставая. – Этим болеют только девочки, верно?

Мальчики захихикали, зажимая рты руками, но суровый взгляд госпожи Пассы вынудил их выпрямить спины, стер дурацкие ухмылки с физиономий.

– Я не знаю. До сих пор было так, да. Но мы многого не знаем. Господин Кунрат о них заботится, а он учился при Дворе, так что надежды наши велики. А пока, дорогие дети, я прошу вас помочь городу и сообщить родителям, если вы услышите, увидите или почувствуете что-нибудь необычное, что бы это ни было.

Ученики ощутили ее тон как холодное прикосновение к коже и покорились.

– Если кому-то нехорошо, пусть сразу скажет. Не надо ждать и бояться. Мы друг друга поняли?

– Да, госпожа, – ответили они хором.

– А теперь… родители Клары попросили, чтобы некоторые из вас… на самом деле, речь о девочках, у меня и список есть… ее навестили. Может быть… это поможет. Мы отложим сегодняшние уроки на другой день и отправимся к Кларе. А остальные пойдут домой, исключительно домой, это не обсуждается.

– Но, госпожа… – раздались по углам класса недовольные голоса.

– Ничего не желаю слышать! Со мной пойдут следующие девочки… – последнее слово наставница произнесла с особым чувством, окинув взглядом мальчишек.

Через несколько минут они выстроились за госпожой Пассой. Пересекли Пьяца-Маре, прошли сквозь тень зала Анелиды («Госпожа Пасса, а почему он называется „залом Анелиды“? Госпожа? Госпожа Пасса?..»). Они миновали прилавок с шелками, и Лили, высматривая место, где до недавнего времени висел ее алый шарфик, встретилась взглядом с торговкой, которая заговорщически ей улыбнулась. Лили остановилась, покинула процессию и сделала шаг к женщине за прилавком, глядя на нее вопросительно, однако торговка притворилась, будто ничего не замечает. Лили с кривой улыбкой пожала плечами, посмотрела на одноклассниц, которые почти затерялись в толпе, потом на торговку, вновь на девочек – их уже не было видно – и, тяжело вздохнув, побежала следом за ними к булочной.

Дом и лавка Гундиша были открыты; несколько сгорбившихся ребят месили тесто длинными палками, горел огонь в печах, куда что-то заталкивали садниками, и кто-то где-то неразборчиво кричал. С порога пекарни никто бы и не понял, что на дом пало некое проклятие, ведь жизнь, судя по всему, продолжалась как обычно. Гости вошли через маленькую дверь позади печей и поднялись по ступенькам на второй этаж. Госпожа Гундиш вышла в переднюю, теребя в руках мокрую тряпку, глаза у нее покраснели от слез – так выглядит любая мать, проведшая бессонную ночь у постели спящей дочери. При виде девочек она опять расплакалась, но по щекам пробежало по одной слезинке из каждого глаза, да и только. Она заставила себя улыбнуться и вытерла их тыльной стороной правой ладони.

– Заходите, девочки, заходите, – проговорила она и взмахом руки пригласила их внутрь.

Комната уже не походила на девичью спальню: вокруг кровати вместо занавески висела огромная простыня; воздух потяжелел, пропитался едкой вонью уксуса и какими-то другими неприятными запахами; свет едва просачивался сквозь плотные шторы на окнах; в брюхе маленькой печки полыхал огонь такой силы, что казалось, ее вот-вот разорвет, – если снаружи царила влажная, летняя духота, то внутри и вовсе был не'Мир. Госпожа Гундиш откинула занавеску из простыни и пригласила девочек приблизиться. Наставница осталась в дверях. Юницы шагнули вперед, остановились. Клара лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, на голове у нее был колпак, с которого свисали кожаные мешочки, а на лбу покоился красный камешек размером с фасолину.

Девочки сели, прислушались к ее дыханию. Ужас подкрадывался неторопливо, шажок за шажочком, и в конце концов объял каждую без остатка. Любая, думала каждая, погрузившись в собственную бездну, любая могла стать следующей жертвой. Клара дышала быстрее, чем гостьи, и ее глаза время от времени подергивались под веками, блуждая во тьме.

– Она нас слышит? – спросила одна из девочек.

– Не знаю, – вздохнула госпожа Гундиш позади них, а госпожа Пасса подошла и положила женщине руки на плечи.

– Клара, – сказала Лили. – Клара, мы здесь.

Внезапно она ощутила тяжесть в груди, комок в горле, и слеза затрепетала на ресницах.

– Вернись, мы же тебя ждем, – продолжила Лили, но в животе проснулась сосущая пустота, когда она поняла, что сказала все эти слова, внезапно показавшиеся чужими, не потому что тоскует по Кларе, а потому что боялась – боялась, что Клара никогда не вернется, и Ариетта останется там же, но, что самое ужасное, она и сама с ними встретится там, где бы ни находилось это загадочное «там».

Лили заметила на прикроватной тумбочке записку, перечень, написанный четким почерком Аламбика. Вспомнила про снадобье и склонила голову, принюхиваясь. Тайком прочитала список и узнала лекарственные средства, которые придавали Кларе такой странный, нечеловеческий вид: колпак с кожаными мешочками и рубин на лбу, из-за которых она выглядела принесенной в жертву нездешним святым.

– Ой-ой! – воскликнула Лили, указывая на Клару.

Девочки вздрогнули. Обе женщины приблизились. Над бедрами спящей на одеяле проступило красное пятно. Госпожа Гундиш, поддавшись животному инстинкту, оттолкнула девочек и отдернула одеяло. Простыня была мокрая, красная; где-то между бедер Клары текли струйки крови. Женщина закричала, требуя воды, тряпок, быстрее, ну быстрее! Она в ужасе задрала ночную сорочку, и девочки отчетливо увидели, откуда льется. Госпожа Пасса вытолкнула их в переднюю, а оттуда на улицу, но каждая уже почувствовала, как жесткий коготь ковыряется в чреве, стремясь прорвать преграду, пустить кровь.

* * *

Той ночью Альрауну сковал холод. Оконные стекла запотели, время от времени кто-нибудь протирал их ладонью, и опять проступали звезды. Лили не знала о таком способе, не протягивала руки к окну, смотрела на небо сквозь мутное стекло; голая, с холодными ступнями, с затвердевшими сосками. Юница внимательно прислушивалась, не раздастся ли в коридоре, за запертой дверью, какой-нибудь звук. Томас Бунте спал. Лили знала, что никто и ничто ее не потревожит. Она окинула взглядом холодную темную комнату и вновь напрягла слух. Дом погрузился в сон, округ Прими спал во чреве Альрауны, миры пребывали внутри миров, вся вселенная погрузилась в дрему, Альрауна исчезла, и в этой пустоте юница увидела на миг – миг длиною в жизнь – обгорелого (другого, не Игнаца), который открыл дверь, и еще один обгорелый переступил порог, вошел в дом, полный обгорелых, и в одной из комнат, как знала Лили, ждал и ее обгорелый.

Город вернулся: восстал из небытия кирпич за кирпичом, и даже холод как будто ослабел. Лили слушала, как скрипят деревянные части дома, в котором каждая балка ощутила жар ее тела, и комната вокруг нее расширялась. Юница устроилась в постели поудобнее, укрылась с головой одеялом. Зажмурилась – тьма снаружи стала тьмой внутри – и заснула. Кто знает, что еще могло случиться той ночью, холоднее прочих ночей, в других домах Альрауны? Кто знает, сколько еще юниц проснулись во тьме, ощутив что-то под одеялом? Сколько невинных горожанок отбросили одеяла и узрели там крысолюдов? Мы не знаем, но знаем, что Лили не вскрикнула и даже не заметалась, а в безмолвном ужасе уставилась на крысолюда, который смотрел на нее большими, черными, идеально круглыми глазами.

Наступило утро, такое же будничное, как предыдущие, и застало Лили в постели, голую и разгоряченную, ничего не помнящую о минувшей ночи и о странном сне. Лишь еще влажная простыня заставила ее нахмуриться, а воспоминание о крови Клары Гундиш – испытать краткую дрожь от страха и отвращения. Лили встала, подошла к зеркалу и окинула взглядом свое обнаженное тело. Грудь еще не созрела, зрелище было столь же унылое, как и накануне. Она достала склянку из тайника на дне выдвижного ящика, понюхала снадобье: ничего, испарилось до последней капли. Она бросила склянку в корзину для белья и быстро оделась. На кухне посвистывали кастрюли, в гостиной стояла тишина. Томас читал газету и потягивал кофе.

– Доброе утро, – сказала Лили.

Отец улыбнулся и сложил газету.

– Как спалось? – спросил он.

– Вроде неплохо. Было немного холодно.

– Холодно? Ну что ты, Лилиан. Тебе приснилось.

– Да, наверное… это не важно, – быстро сказала она и потянулась к газете.

Томас быстро схватил ее и, глядя дочери в глаза, сказал:

– Не надо читать за столом.

Лили со вздохом принялась намазывать масло на хлеб.

– Лилиан, сегодня ты идешь в школу, потому что госпожа Лейбер проводит контрольную по географии, но с завтрашнего дня останешься на несколько дней дома.

– Что, прости?

– Это же не проблема, верно? Ты все равно будешь делать уроки. Я поговорю с классными дамами и сообщу им свое решение. Я буду относить твою домашнюю работу и приносить новые задания на дом.

– Но, папа…

– Конечно, – перебил мужчина, – ты сможешь принимать гостей, но я считаю, что для тебя будет лучше остаться дома хотя бы на несколько дней.

– Что-то еще случилось? – спросила Лили.

– Девочки до сих пор не проснулись и… да, похоже, заснула еще одна.

– По-твоему, если я буду сидеть под замком, то ничего обо всем этом не узнаю?

– Лилиан, я просто пытаюсь спасти тебя от всего этого безумия. Сама понимаешь, ты ведь уже разбираешься в людях – мэтрэгунцы несут всякую чушь, Альрауна полнится слухами, и они могут навредить твоему…

– Но, папа, я не понимаю, как…

– Лилиан! Разговор окончен! Я пришлю кого-нибудь в два часа, чтобы забрал тебя из школы и отвел домой. А теперь иди и приготовься.

* * *

– С вами все в порядке, Сарбан? – спросили его, когда он вошел.

Священник улыбнулся и сказал, что ему стоило быть внимательнее к мирским вещам.

– Я спускался в подвал, ударился лицом о притолоку и упал с лестницы, – сказал он и попытался честно рассмеяться, насколько это было в его силах.

Несомненно, обман удался, потому что губа потихоньку заживала, благодаря трудам Марисы повреждения были почти невидимы, и лишь синяк под глазом продолжал ныть. Никто, кроме него и Марисы, не знал о ране между ребрами, от которой тело на каждом шагу пронзала боль и несколько раз в день перехватывало дыхание – Сарбан легко маскировал эти муки под страдания и тревогу из-за происходящего в Альрауне.

– На данный момент, – начал один из членов Городского совета, – этот… недуг… не распространился за пределы Прими. Мы не сомневаемся, что ни один ребенок в Медии не пострадал, но что касается Инфими – тут, конечно, полной уверенности быть не может.

Второй день подряд Городской совет встречался с Советом старейшин на таких необычных собраниях; на этот раз Сарбан стал особым гостем. Им принесли горячий шоколад, кофе, пирожки с перепелиным мясом, много воды, но никто не притрагивался к еде и питью. Они сидели за большим круглым столом в зале Анелиды, с его огромными окнами и потолком, покрывшимся патиной от благовоний и табачного дыма; часы громко отсчитывали секунды. Сарбан старался дышать неглубоко; каждый раз, тревожа ребра, он вспоминал о бессонных ночах и непрожитых жизнях.

Пред ними лежал печальный, зловещий список: имена девушек были уже не человеческими именами, а прозваниями загадочной болезни; того, что необходимо искоренить.

– Башня предлагает, – сказал молодой человек с изящными усиками, – увеличить численность ночных патрулей, чтобы в эти смутные времена они обходили и Инфими. Разумеется, если Городской совет разрешит.

Совет согласился, как будто в мыслях и намерениях все его члены были едины.

– Вот как мы поступим, – продолжил молодой человек. – Позаботимся о том, чтобы постучаться в каждую дверь, даже ту, которая не выходит на улицу, чтобы проверить, все ли в доме в порядке.

После паузы он прибавил:

– А что делать с Бурта-Вачий?

Один из членов Городского совета покачал головой.

– Бурта всегда заботилась о себе самостоятельно, – проговорил он. – Более того, мы должны избегать паники. Люди могут убежать, а если это и впрямь болезнь… кто знает, когда она проявится?

– Верно, – согласились иссохшие старцы. – Все должны остаться в Прими, хотим мы того или нет.

– Вы с городскими лекарями уже говорили? С Кунратом, Маурусом, целителями из Инфими, из трущоб? – спросил Сарбан, гадая, зачем его сюда пригласили.

– Целители из Инфими нам не нужны, – резким тоном ответил один из членов Городского совета. – Достаточно одного целителя из Прими!

Кто-то рассмеялся. Все поняли, на кого он намекает: на Аламбика.

– Наш апофикар очень старается – у него, конечно, самые благие намерения.

Раздались шепоты. Мужчина продолжил свою мысль.

– Маурус не желает вмешиваться, пока не узнает, что зараза прошла через стены и попала в Медии. Кунрат – единственный, кто помогает от души, кто навестил и осмотрел девушек, прислушался к нашим бедам. Теперь нужно подождать. Городской совет полностью доверяет Альгору Кунрату, который решил отправиться ко Двору, чтобы посоветоваться с тамошними медицинскими сообществами. До той поры, пока Кунрат на нашей стороне, мы не нуждаемся в знахарках и прочих шарлатанах. У нас и так с ними проблем выше крыши. На данный момент вопрос касается только округа Прими, и мы ценим помощь мастера Альгора Кунрата.

– Мэтрэгунцы этого не забудут, – благодарно закивали старцы, а члены Городского совета последовали их примеру.

Сарбан чуть не рассмеялся, но рана между ребрами разверзлась вопящей пастью, обнажая влажное нутро, и священник едва не упал со стула. Мэтрэгунцы забывают, сказал он самому себе, забывать у них получается лучше всего. Откашлялся и окинул взглядом собравшихся. Один из старейшин сказал:

– Дорогой Сарбан, тебя сюда сегодня пригласили, чтобы посоветоваться относительно помощи, которую Прими и, в частности, церковь предложила бедолаге Игнацу, так нуждавшемуся в нас и принятому с распростертыми объятиями в минуту страданий. Теперь, как видишь, страдает Прими, причем ужасно страдает. Ты и сам прекрасно знаешь, что не все в городе были согласны с этим нашим… а точнее твоим усыновлением. Совет старейшин осознал необходимость творить добро и защитил интересы Игнаца. Но в то же время Совет старейшин оберегал тебя от самых резких слов, брошенных в адрес Игнаца теми, кто не желает, чтобы он жил в городе. Тебе следует знать, что эти слова умножились в последние дни и недели из-за беды, что свалилась на наши головы, и люди теперь все чаще вспоминают про Игнаца.

Священник вздохнул и выпрямился с лицом, искаженным от боли.

– Знаешь, Сарбан… люди все твердят, будто что-то услышали, увидели, наяву или во сне…

– Во сне? – перебил Сарбан. – Сон остается сном, нет в нем ничего…

Старейшина вскинул руку.

– Сейчас говорим мы, дорогой Сарбан.

Священник опустил глаза и извинился.

– Скажем тебе без обиняков, Сарбан. Многие мэтрэгунцы, включая некоторых важных персон из Медии, настойчиво просят нас принять решение, позволяющее Игнацу уйти.

– Но Игнац не хочет уходить, – сказал Сарбан.

– Сейчас говорим мы! – рявкнул старейшина, но тотчас же взял себя в руки. – Чужаки изрядно навредили Альрауне, Сарбан, ты же сам знаешь эти грустные истории, – а мэтрэгунцы, как всем известно, ничего не забывают.

Сарбан мысленно выругался; рана на боку ядовито ухмыльнулась.

– Игнац здоров, – сказал старейшина. – Ему пора.

– Но…

– Люди боятся, Сарбан! Мы не знаем, что это такое… не понимаем, что происходит. Кунрат старается, мы стараемся, знаем, что и ты из кожи вон лезешь. Но твои усилия должны включить и это. Пусть люди увидят.

– А если выяснится, что это болезнь и ее можно лечить? – спросил священник.

– Тогда, быть может, люди забудут. Будем надеяться.

«Можно подумать, они уже не забыли», – подумал Сарбан.

– Мы тоже не хотим его изгонять. Но грядут тяжкие дни, такова истина, и каждый из нас увидит, какая судьба ему предопределена. Я не прошу тебя принять решение сегодня, завтра или на следующей неделе, однако оно должно быть принято.

Вмешался член Городского совета.

– Мастер Сарбан, – жестким тоном проговорил этот солидный мужчина, – твой Игнац, он же вылечился?

– Вылечился, – подтвердил Сарбан.

– Он может позаботиться о себе?

– Может.

– Тогда что его удерживает?

– Мы! – вырвалось у Сарбана.

– В каком смысле, дорогой Сарбан? – спросил старик. – Как мы его удерживаем? Ты не понял ничего из моих…

– Его появление было предсказано, – сказал Сарбан, потупившись, усомнившись, и слова покидали его уста мертворожденными. – Безумный священник его предсказал…

Стало тихо. Мужчины откинулись на высокие спинки своих кресел.

– Мастер Сарбан, что заставляет вас говорить такое?

Священник не был убежден, что наступил самый подходящий момент для откровений, но точно знал, что Игнац должен остаться хотя бы на некоторое время, ведь он еще не готов, он… Игнац не мог уйти прямо сейчас.

– Я нашел рукопись, – сказал он и попытался перевести дух. Боль обожгла торс.

– Где?

– В доме. Под полом. Фрагменты последних месяцев его жизни. Это…

– Сочинения безумца, Сарбан! – взорвался один из членов Городского совета. – Ты же не знаешь, что с ним творилось. Это дело рук чокнутого! Тебя здесь не было, а то бы ты увидел, как он собрал в саду ведро червей и сжег посреди церкви, ты понятия не имеешь, какая стояла вонь! Ты не знаешь, что было, когда его вынесли из дома, какая там обнаружилась тошнотворная мерзость, и во всем виноват этот свихнувшийся человечий отброс. Черви, гвоздями прибитые! Сарбан, он помешался…

– Прошу прощения, – вмешался один из старейшин. – Дайте спросить! Сарбан, что написано в тех бумагах? Почему нас должны заботить слова бедного сумасшедшего священника?

Сарбан попытался выбраться из трясины, в которую сам себя завел. Все могло вот-вот рухнуть самым неожиданным образом, однако священник все еще надеялся на понимание со стороны Совета старейшин и Городского совета, быть может, по той единственной причине, что сам не слишком-то хорошо все понимал. Если все его усилия уходили корнями в необходимость отсрочить изгнание Игнаца, попытаться стоило, и он, устремив взгляд на собрание, принялся рассказывать, что обнаружил в рукописи безумного предшественника. Он поведал, как наткнулся на кучу листов, перевязанных красной веревкой, спрятанных под половицей; признался, что абзацы сами по себе как будто не имели смысла, но в совокупности пытались обрисовать контуры грядущей Альрауны. Его прервали всего однажды, когда один из членов Городского совета спросил, есть ли в бумагах что-нибудь про сон невинных дев, и Сарбану пришлось пожать плечами.

– Нет. Вроде бы нет. Если честно, не знаю.

Мужчины переглянулись, обмениваясь через стол невысказанными словами, как будто с сожалением задаваясь вопросом, что за проклятие постигло их город, в котором каждый священник, ступивший в церковь, сходит с ума. Сарбан уловил эти мысли, прочитал по их лицам, и сказал:

– Я не безумен. Я рассказываю лишь о том, что видел.

– Ну конечно, конечно, – прозвучало в ответ.

Затем Сарбан остановился на фрагменте, в котором смерть (чья?) приводит в город безликого святого, мужчину и женщину одновременно. Присутствующие, не сообразив, в чем дело, ждали продолжения.

– Это все? – спросили они.

– В общем-то, да.

– А там хоть где-то упомянута Альрауна?

– Нет.

– Мэтрэгунцы? Рэдэчини?

– Нет, – покачал головой Сарбан.

– Тогда с чего мы взяли, что это касается нас? Что все эти бредни чокнутого священника адресованы нам?

– Потому что… я думаю, что святой уже в городе.

– Мастер, ты несешь какую-то чушь. Мы бы про него узнали… он бы нам открылся, он бы… Вынуждены напомнить, что в этой истории мы сторона пострадавшая, и не слишком-то мудро священнику Прими говорить такую ерунду. Так что либо изъясняйся прямо, либо покинь это собрание немедленно и начинай готовить Игнаца к странствиям по Ступне Тапала. Мы тебе поможем с…

– Я думаю, что Игнац – безликий святой, – сказал Сарбан.

– Сарбан, – проговорил один из старейшин. – Сарбан, дружище. Ты же знаешь, нам твоя судьба не безразлична. Я тебя помню еще совсем крохой. Я видел, как ты покинул город, и пожелал тебе счастливого пути; я приветствовал тебя с распростертыми объятиями, когда ты вернулся. Сам знаешь, ветер молву разносит, и хорошую, и плохую, а из Бивары, невзирая на все беды, с тобой и про тебя пришли только славные вести. Про тебя там по-прежнему хорошо говорят, уважают твой труд и скучают по тебе. Как Совет старейшин, так и Городской совет знают, что ты хороший священник, мы в этом не сомневаемся. И следует признать… – тут говоривший отвел глаза, – …мы также ведаем, что Альрауне необходим новый святой, что мы отдалились от святости и блуждаем, нагие и одинокие, по пустыне бытия. Мы это знаем. Нам тоже от этого больно. И мы рады, что наше бремя тяготит и твою спину. Но, Сарбан… – старик наклонился, понизил голос, – …нельзя добиваться таких вещей любой ценой. По-твоему, как город воспримет весть о святом, предсказанном безумным священником? Некоторые до сих пор хранят легенду о втором пришествии святого Тауша и не так уж сильно доверяют святым. Особенно тем, кто не в силах как следует доказать свою святость.

– И действительно, – вмешался член Городского совета. – У тебя есть доказательства?

Сарбан опустил глаза и покачал головой.

– Нет.

– На чем же тогда основаны твои умозаключения?

– Игнац обгорел, достопочтенные, у него все тело обожжено, – сказал Сарбан. – Его лицо – комок неровной плоти, на котором ничего не различить; и тело его в своем уродстве сделалось таким же девственным и первозданным, так что с точки зрения стороннего наблюдателя он не мужчина и не женщина.

– Верно, – сказал член совета, – если говорить о постороннем, но ведь все знают, что Игнац – мужчина. Верно?

– Верно, – соврал Сарбан.

– Постороннему хватит взгляда, чтобы узреть истину, – заявил кто-то.

– Не все увиденное достойно доверия, – парировал Сарбан.

– Что ты пытаешься этим сказать, мастер Сарбан? Что нам следует разыграть перед мэтрэгунцами фарс? С такими вещами не шутят, особенно сейчас, в годину испытаний. Как ты вообще посмел…

– Я ничего подобного не говорил. Альрауне отчаянно необходим святой. Она всей своей сутью жаждет обрести пастыря. После того как истинный Тауш нас покинул, мэтрэгунцы попытались вообразить его сидящим на троне из корней в лесу на горе. Все дело в том, что он им нужен. Пепельные ученики поклоняются несуществующему святому, потому что он им нужен. Он нам всем нужен. Я лишь прошу еще немного времени. Давайте во всем разберемся, не позволим водить нас за нос, но и не отбросим то, что имеем, – если мы это имеем. Если Игнац – не тот святой, кого мы ждем, если он в это смутное время не дарует нам ни благодати, ни чудес, я подготовлю его к странствиям по Ступне Тапала. Но если окажется, что Игнац – тот самый святой, кого мы ждали столько веков, и мы его прогоним, боюсь, в Альрауне никогда не случится ничего хорошего, ибо Мир узнает землю бесплодную и будет ее избегать. А там, где нет Мира, может быть лишь одно: не'Мир.

– Ладно, – сказал один из старейшин. – Будет тебе время, но знай, что мы его даем скрепя сердце. С одним условием: тайный манускрипт безумного священника надлежит немедленно доставить в зал Анелиды и там запереть под строгим надзором Городского совета и Мощной Башни. Позже решим, как с ним поступить.

Сарбан тяжело вздохнул, и тело его было сплошной раной, полной гноя, едкого, словно издевка.

* * *

Многие ночи Вара была для него всем. Она одной рукой касалась заката, другой – рассвета; ее густые волосы превращались в облака над Ступней Тапала, и поскольку ее лик был таким огромным и таким близким к небесам, они его закрывали целиком. Лежа в постели, Сарбан смотрел в окно и искал впадинку над ее верхней губой, гадая, сколько там могло бы поместиться созвездий. Время от времени падающие звезды рассекали ее лицо от лба до подбородка, нижняя губа касалась горизонта; Сарбан ее видел и с закрытыми глазами – иногда по ночам, за окном, позади крыш Прими, вдалеке; Вара была всем. А потом священник просыпался от мучительного сна и наблюдал, как от лика Вары отрываются первые мгновения нового дня, проливаясь светом в хладную сонную комнату.

(В первые дни в Биваре, когда Сарбан прогуливался с приходским певчим по церковному двору, вокруг них бегали дети, кто в школу, кто из школы, и путь преградила юница – довольно тощая, но юркая. Сарбан из вежливости удалился и позволил певчему с ней поговорить. Прочитав в его взгляде невысказанный вопрос, певчий улыбнулся и сказал Сарбану:

– Это моя сестра. Ее зовут Вара.

Сарбан кивнул, и с того дня – Вара о том не знала, не ведала – она сделалась его частью. Он заключил ее внутри себя и никуда не отпускал. Когда певчий отправился по своим делам, Сарбан вернулся и поискал ее среди молодежи, но она ушла. И все-таки осталась.)

Мариса восседала на нем, как не'Святая сна, но не для того, чтобы высосать его жизнь, а для того, чтобы поделиться своей. Она целовала его губы и опухший глаз, она его ласкала, а Сарбан стонал от удовольствия, и рана между ребрами тоже блаженствовала. Мариса двигалась вверх и вниз по его пенису, как по лестнице в небо, унося скверну в облака, принося на землю чистоту. Она водила ладонями по его коже, тщательно избегая синяков, целовала подбородок и разбитые губы.

– Хорошо заживает, – прошептала она и ускорила ритм.

Сарбан застонал, и Мариса замерла.

– Тебе больно?

Сарбан указал на повязку на боку. Мариса слезла с него и погладила лишь кончик пениса влажными пальцами.

– Так лучше?

– Лучше.

Иногда он просил ее накраситься, а потом смотрел ей прямо в глаза и брал так, как священнику не положено. Переворачивал на живот и, словно Исконные у первого града, спускался в колодец, чтобы там затеряться в пучине безумия.

– Не сдерживай себя, – говорила Мариса, и он не сдерживал, изливался в колодец горячим и липким потоком, входил в нее все глубже, переходя из Мира в не'Мир и обратно.

Бывало, он просил ее снять макияж, а потом смотрел в окно, на небо, которое напоминало о ком-то другом.

В ночь после первой встречи с Варой Сарбан не спал; он едва дышал и мог поклясться, что сама земля застыла до зари, и никто, кроме него, об этом не ведал. Он ощущал себя посвященным в великие тайны человечества. Лишь благодаря ему мир пребывал на положенном месте. Он пообещал себе в тот момент и в том самом месте, ощущая, как бегут секунды, а земля все не движется, что Вара будет принадлежать ему, а он – ей, что она станет его женой и он состарится рядом с нею, не умрет от дряхлости раньше нее, чтобы она не мучилась в одиночестве. Он дал все эти обеты, пока бытие замерло и время было не временем, а промежутками между мгновениями; в тех промежутках Сарбан и схоронил обещания самому себе и Варе, о которых она не знала, не ведала.

Потом, к утру, земля пришла в движение, а время начало изливаться в промежутки между мгновениями, пряча и укрывая грезы Сарбана. И с той поры всякий раз, когда молодой священник оглядывался по сторонам, он знал, что где-то за фасадом сущего обретаются его мечтания и наступит момент, когда они исполнятся и явят себя. Так оно и случилось, потому что Сарбана теперь не слишком интересовало бытие, а только его подоплека, ибо – об этом никто не знал – она-то и скрывала главную грезу всей сарбановской жизни, про которую ведал лишь он один. Ни о чем не подозревая, бытие сдвинулось и, окутав Вару, уступило место времени, а то излилось, и через трещины в нем потекла сарбановская мечта, воплотившись в Варе.

Мариса высосала из Сарбана всю силу и отдала ему свою, поскольку была молода и полна жизни. Сарбан держал ее над собой и вдыхал ее запах. Я пахну тобой, как-то раз сказала Мариса, и Сарбан не понял. Он и сейчас ничего не понял, когда зарылся носом в ее волосы, выискивая ароматы.

– Мы найдем его, Сарбан, – проговорила Мариса. – Мы его разыщем, мы выгоним Ничто из твоей души, а на его месте посадим… что посадим? Мы вырастим сад из огромных грецких орехов, и ты будешь отдыхать в их тени, а я буду кормить грудью наших малышей.

Сарбан улыбнулся, но не прогнал ее мысль, ибо мысли – серны у источника; если прогонять их слишком часто, они перестанут приходить и умрут от непостижимой жажды.

– Я вытащу тебя отсюда, – пообещал Сарбан. – Я тебя заберу прямо на этой неделе, дам тебе комнатку в Прими, в моем доме. Ты будешь жить со мной и перестанешь работать.

– А если нас прогонят? – спросила Мариса.

– Значит, уйдем вместе.

– Ты этого хочешь? – спросила она, и Сарбан сказал, что да.

Она улыбнулась и вытянулась рядом с ним; провела ладонями по его животу, спускаясь все ниже и ниже, но потом, обнаружив, что он обмяк и смотрит в окно, задалась вопросом, может ли человек любить двух живых существ одновременно.

Былое: мечта сбылась, но принесла с собой тени с изнанки бытия, из промежутков между мгновениями, и семейная жизнь Сарбана, такая красивая и изобильная, была измарана чернотой. Время от времени в гости наведывалась печаль, чтобы задержаться на несколько дней, будто на постоялом дворе, и лишь ради сына они гоняли ее по чуланам и коридорам. В такие моменты Сарбан проклинал свою жизнь, особенно тот момент, когда заключил пари с миром и временем, поскольку теперь-то было ясно, что Мир требовал свою долю. А когда печаль становилась тяжелее всего (и горбились спины, ноги с трудом волочились, в горле застревал не комок, а сухой камень, ребра стискивал незримый кулак), Сарбан садился рядом с Варой и спрашивал, на что она смотрит. И Вара отвечала: на свое будущее.

– И что же ты там видишь, Вара?

Она говорила, что себя-то видит, а вот Сарбана – нет.

– Я смотрю и тебя не вижу, Сарбан, – тихо плакала Вара, и Сарбан все удивлялся, как странно расположены зеркала между людьми, и думал, что Вара совершенно права, как будто не осталось ничего важнее личной правды, которую она, в свою очередь, спрятала на изнанке бытия, в промежутке между одним мгновением и другим, и оттуда эта правда за ним неустанно наблюдала.

* * *

Следующая встреча мужчин состоялась не в Прими. Некоторым старейшинам было трудно покинуть сердце Альрауны, ибо они уже несколько десятилетий не выходили за пределы первой крепостной стены, однако теперь им пришлось так поступить, поскольку приглашение отправил Альгор Кунрат через одного из своих учеников, который кланялся у каждого порога и вручал членам Городского совета, Совета старейшин и Мощной Башни карточки с позолоченными инициалами доктора и вежливой просьбой явиться в его особняк.

Сарбан не хотел принимать участие в происходящем, он мгновенно придумал причину, по которой не мог покинуть свой приход даже на несколько часов, однако посланец был хорошо подготовлен на случай всевозможных отказов: он проявил настойчивость, и священник вопреки собственной воле сдался. Вскоре мимо Сарбана, который всегда ходил по городу пешком, ехали кареты, и из-за занавесок на него поглядывали гордые и молчаливые мужчины. Прежде чем покинуть Пьяца-Маре, Сарбан взглянул на аптеку Аламбика и с удивлением обнаружил, что она закрыта, а ставни полностью опущены; он задался вопросом, не был ли апофикар также приглашен к Кунрату – может, уже и добрался, – но когда священник наконец-то очутился в огромной гостиной доктора, где ждали всевозможные угощения, и поспешно окинул взглядом толпу гостей, Аламбика среди них не оказалось. Он решил подождать и не задавать пока что вопросов; разглядывал богатое убранство, немногих слуг, которые, склонив головы, раскладывали тут и там булочки размером с кулак (какая ирония: их же наверняка купили у Гундиша, который пролил в тесто немало слез, пока его месил), таская за собой столик, в котором был встроенный шкаф для спиртных напитков. Наполняя бокалы, слуги возвращали бутылки на место и возили это вместилище вокруг стола по мере надобности. Один из старцев, явно изнемогший после короткого путешествия из Прими в Медии, закрыл глаза и, похоже, задремал. Но то была ерунда, ведь Альгор Кунрат еще не явился. Через высокое окно размером почти во всю стену Сарбан видел пышный сад, и поодаль, среди невысоких кустов, на скамейке сидела девушка, погруженная в грустные раздумья.

Появился Кунрат, а за ним несколько учеников, в числе коих рыжие фавориты, толкали нечто на деревянных колесах, скрытое под вышитым покрывалом. Покончив с поклонами и приветствиями, Кунрат объявил о цели этой встречи.

– Дорогие мастера Совета и старейшины, добрые друзья из Мощной Башни, этим утром я готов представить вам способ преодоления темных времен, которые мы все нынче переживаем.

Когда слова прозвучали, его помощники открыли высокий предмет посреди комнаты, и толпа гостей вяло всколыхнулась, как неудачно запущенный фейерверк, зашепталась: на деревянной подставке на колесах была картина высотой около двух метров – человек, вид сверху, лежащий на столе, со вскрытым животом. Органы были разложены вокруг него на столе, полость живота и грудной клетки зияла посреди картины темным колодцем, и что-то глядело из бездны на зрителей. Руки и ноги были рассечены, кожа растянута и прибита гвоздиками к деревянному столу, вены – натянуты будто струны между гвоздями побольше. Было трудно сказать, мужчина ли этот распоротый человек или женщина, ибо гениталии оказались скромно прикрыты окровавленной тканью, а с лица тоже сняли кожу, и она сползла набок, словно несколько верхних слоев шелухи на тронутой плесенью, испорченной луковице. Голова была наголо обрита, а череп вскрыт, будто музыкальная шкатулка, и собравшиеся видели часть мозга. Лишь мускулатура, в основном обнаженная и достаточно развитая, намекала, что это, скорее всего, и впрямь мужчина.

Обстановка в гостиной быстро накалилась, ведь все знали, что в городе позволили осуществить вскрытие лишь однажды, еще до того, как Мандрагору переименовали в Альрауну. Сарбан огляделся и увидел, как Хальбер Крум хмурится от беспокойства. Священник встал и спросил, почему Аламбика нет на собрании, столь важном для города, однако его попросили сесть и объяснили, какие решения были приняты на других, тайных совещаниях. Так Сарбан узнал о карантине, вскрытии, обвинениях, выдвинутых против Аламбика, а еще ему напомнили, что у него, Сарбана, имеется незаконченное дело.

Чувствуя, как в голове все завертелось, словно туда пробрался вихрь, и как рана на ребрах новь открылась от удара невидимым кулаком, Сарбан тяжело плюхнулся на стул и отрешенно уставился мимо собравшихся мужчин, в окно, где девушки уже не было, зато в кустах моргнули и исчезли чьи-то большие черные глаза. Несколько часов спустя Сарбан списал видение на замешательство, вызванное безумной атмосферой того собрания. Он внутренне осуждал решения Совета старейшин и Городского совета, проклинал легковерных и боялся решения, предложенного Кунратом, но что-то подсказывало ему, что долг врача – попытаться, и это нельзя ни осуждать, ни проклинать. Обвинения в адрес Аламбика смехотворны, говорил себе Сарбан по пути домой, и он без колебаний заявил это вслух во время собрания, но ему напомнили, что высшее благо – помочь заснувшим юницам, и все прочее следует признать инструментом для достижения этого высшего блага. Ему строго велели держать свое недовольство при себе и никому не рассказывать о том, что последует дальше, и Сарбан знал, что, если он не сможет держать рот на замке, последствия будут болезненными не только для него, но, что еще важнее, для Игнаца, Марисы и Степана, для всех, кто жил в потаенных комнатах, скрывался в тени, страдал. Он должен был молчать и надеяться. Молиться он уже не мог.

Когда встреча закончилась, Сарбан отправился домой. Войдя в коридор, услышал голоса. Обошел комнату для учеников и направился к кладовой, открыл дверь. Две служанки забрались на пирамиду из стульев, а третья придерживала их за ножки, чтобы конструкция не рухнула. Девушки скоблили и старательно терли угол потолка, где от сырости вспучилась краска и толстым слоем наросла плесень.

– Она появилась ночью, господин, – сказала та служанка, что оставалась внизу. – С бухты-барахты. Но хорошо, что мы увидели и сразу взялись за уборку, а то плесень могла и на припасы перекинуться, сами понимаете… – прибавила она и взмахом руки указала на хлеба в корзинах и окорока, подвешенные к потолку, подальше от мышей.

Сарбан глубоко вдохнул и нахмурился. Пахло чем-то едким.

– Да, еще и воняет… Простите нас, господин! Мы принесли мяту и лаванду в мешочках, видите? Оставим тут. Вот увидите, до вечера все выветрится.

Священник улыбнулся и кивнул. Вышел из кладовой, вернулся к своим холодам – хорошему и плохому. Лег на кровать, закрыл глаза. Открыв, увидел в углу пятно, будто след от донышка бутылки. Плесень пробралась через стены и обосновалась в его комнате. Сарбан опять закрыл глаза и задремал. Когда проснулся через час, пятно как будто сделалось чуть больше и немного красивее.

Вара Сарбану не снилась. Ему не снились ни Бог, ни Мариса. Зато снилась уснувшая юница, вся белая от холода, повисшая на каменной руке святого Тауша перед храмом. Во сне она говорила с Сарбаном с высоты, но ее губы не шевелились. Он в растерянности крутился посреди пустого церковного двора, искал поддержки, искал смысла. Когда он наконец-то понял, откуда звучат слова, приблизился к юнице и заглянул под ночную рубашку. Увидев, как шевелятся меж бедер срамные губы, стал понимать и сказанное: это были фразы со страниц, вырванных из «Скырбы святого с красной веревкой». Сарбан посмотрел на аптеку Аламбика, но ее не было на положенном месте. Вместо нее появилась строительная площадка, окруженная лесами, из-за которых прохожий не сумел бы разглядеть, что происходит в котловане. Священник оставил повешенную девушку и отправился заглянуть в яму, вырытую на месте бывшей аптеки, однако через щель между досками увидел две глубокие траншеи, а в них – несколько обнаженных стен, поросших коротким волосом. Ветерок с горы трепал волоски по краям.

Проснувшись, он вспомнил про Аламбика. Зажег масляную лампу рядом с кроватью и поискал что-то в настенном книжном шкафу. Провел пальцем по пустому месту, где раньше стояла «Скырба святого с красной веревкой», и нахлынули сожаления. Он знал, что лучше бы предупредить Аламбика обо всем, что на него надвигается, но слишком много жизней было поставлено на кон: словно стадо на тысячи голов в ожидании топора. Он пообещал себе, что Игнац не пострадает, ибо он (она) – правдой или неправдой – обретет святость, а Сарбан станет делателем святых. Игнац без лица, женщина и мужчина одновременно, освободит мужчин и женщин от телесных оков.

Плесень смердела пуще прежнего. Сарбан открыл окно. Ночная прохлада проникла в комнату и встретилась с холодами, которые в ней обитали. Священник наблюдал сверху, как Игнац ходит туда-сюда в своей оранжерее. Обгорелый не спал. Он, похоже, бродил из угла в угол, заставляя огоньки свечей трепетать. Ну-ну, Сарбан. Ну-ну… Потом, когда священник вернулся в постель, нагрянул тяжкий сон без сновидений, которые до самой зари кто-то утаскивал, едва они рождались. Его разбудил Дармар, когда наступило утро.

– Надо помолиться, – сказал певчий в щель под дверью. – Еще одна…

* * *

Лили вышла за ворота, снедаемая беспокойством. Она чувствовала: нечто прилипло к ней, едва минувшая ночь обрела плотность и окружила ее, тяжким слоем легла на кожу; она это ощущала в каждом телесном изгибе, под мышками, внутри бедер, за ушами. Юница несколько раз в страхе оборачивалась, но на улицах Прими ничего не изменилось, жизнь по-прежнему изображала, что течет, как обычно по утрам.

Она обошла школу и направилась к Аламбику. Потянула дверь аптеки, но та не поддалась. Чуть шагнула назад: вроде все по-прежнему, однако он еще не открыл свое заведение. Странно, подумала Лили. В такой час Аламбик уже стоял в дверях и смотрел, как ученики толпятся у школьных ворот, класс за классом. Лили услышала свое имя и увидела ровесниц, которые махали ей рукой. Побежала к ним.

– Вы Аламбика случайно не видели? – спросила она, приблизившись.

– Нет, – прозвучало в ответ.

– Ты еще не слышала? – чуть слышно спросила одна из девушек. – Ильза… Блондинка, маленькая такая…

– Знаешь, где ее нашли? – спросила другая.

– В каком смысле «где»? – растерялась Лили.

– В таком, что не дома… Слушай: ее обнаружили прямо тут.

Девушка указала на статую Тауша. Тауш избегал их взглядов.

– Она висела на его пальце, прямо в ночнушке.

– И спала?

– Да.

– А мне мама сказала, что это неправда, это просто слухи, – возразила еще одна девочка. – Ее обнаружили спящей в своей постели.

– Нет, ее нашли тут, – заявила другая. – Аламбик нашел.

– И поэтому его нет в аптеке? – спросила Лили.

– Ага.

– Девочки, быстрее! – крикнул кто-то, а потом звонок вынудил их броситься бегом по ступенькам.

Госпожа Лейбер уже была в классе; она дождалась, пока все рассядутся, а потом проговорила хриплым голосом:

– Прежде чем мы начнем контрольную, которая необходима и уже давно была запланирована, я… хочу сказать, что многие родители просят нас, чтобы мы разрешили вам остаться дома. Очевидно, мы никому этого не запретим, мы все потрясены происходящим. Уроки будут…

Но голос пропал, стерся из мира, ученики ее слушали и как будто не слышали. Они совершенно отчетливо – воздух между ними и церковью был чист – видели Тауша в тени, который отворачивался от всех и указывал на них пальцем, тем самым пальцем, на который теперь десятки смотрящих из окон школы цепляли хрупкую юную блондинку в ночной рубашке.

Аптека Аламбика оставалась закрытой, Альрауна еще сильнее притихла, госпожа Лейбер диктовала вопросы, но никто не слушал – юнцы рисовали на партах очередные непристойности, юницы дрожали, кожей ощущая ночные прикосновения.

Город готовился к бессонным ночам.

Вернувшись домой, Лили увидела, как тетушка Валерия несет кофе в гостиную. Она заглянула туда, опередив старуху: двое мужчин сидели и курили трубки. Валерия закрыла дверь, и голоса сделались невнятными, приглушенные деревом и мягкими подушками. Лили поднялась к себе и вошла в только что проветренную комнату. Взглянула на город из окна: вдали дома карабкались поверх других домов, крыши вонзались друг в друга; было что-то новое и необычное в том, как Альрауна расположилась в тот день, как будто невидимая гигантская рука случайным образом расставила камни. Лили долго сидела у окна, а вечер робко крался по дворам, по траве, которая едва опомнилась от вялой дремоты, а потом юница услышала, как открылась и закрылась дверь. Она повернулась и посмотрела отцу в глаза. Его взгляд был пуст и одновременно полон чем-то, ускользающим от понимания, не принадлежащим миру, каким Лили его знала; она машинально подошла ближе, привлеченная изобильной пустотой в глазах, и всхлипнула, получив увесистую оплеуху. Щека покраснела, кожу жгло; Лили склонила голову и опустилась на колени.

– Посмотри на меня! – крикнул Томас Бунте. – Посмотри на меня, девка!

И девка посмотрела на отца, а отец – на девку. Дыхание Томаса сделалось тяжелым. Снизу, с улицы, доносился шум – уходили гости.

– Что это? – спросил Томас, и Лили увидела в его кулаке склянку с буквой А – «Аламбик» – на горлышке.

Она промолчала.

– Стала женщиной? Зудит в одном месте?

Она съежилась еще сильнее и по-прежнему молчала.

– Покраснела, да? Ты теперь баба, и тебе нужен мужик?

– Папа…

– Учуяла мужицкий срам? Горишь от похоти?

Лили плакала, сжимая склянку в кулаке.

– Встань! – рявкнул Томас с пеной у рта. – Сейчас же!

Лили подняла чело и взглянула на отца, тотчас же ощутив во всем теле холод, который обрушился, будто ночной камнепад, и камни эти погребли ее в некоей безымянной долине. Губы мужчины шевелились, но из его рта не вырывалось ни звука, Альрауна вновь погрузилась в тишину. Где-то внутри Лили сухожилия натянулись и гудели, словно струны, но она этого не ощущала; перед ее взором предстало чужое тело, такое странное, что поди разбери, человек это или животное, животное или предмет, предмет или ничто.

Звуки вернулись, когда Томас вышел из комнаты; в коридоре послышались голоса, затем – звонкая пощечина и грохот захлопнутой двери. Лили смотрела на склянку из-под снадобья, пытаясь понять, где же заблудилась. Она видела себя на дне склянки, в некоем забытом месте, но не понимала, где оно, куда идти, чтобы вернуться к самой себе, по какой тропе, у кого спросить, как долго искать, зачем вообще все.

Тетушка Валерия разбудила ее – она не помнила, когда забралась в постель и заснула. Старуха гладила ее по волосам и сочувственно шептала слова, которые как будто означали одно, хотя на самом деле – совершенно другое.

– …в твоей комнате, куколка, – сказала старуха, и Лили спросила:

– Что? Что в моей комнате?

– Ты побудешь здесь какое-то время, но я о тебе позабочусь.

– Почему? – спросила Лили, и старуха тяжело вздохнула, и девушка притворилась, будто все поняла.

* * *

День шел тяжело. Лили слушала звуки, доносившиеся из глубин дома: топот по лестнице для слуг, колокольчик тетушки Валерии, грохот кастрюль на кухне; а вот Альрауна снаружи молчала. Лили не помнила, когда в последний раз смотрела на город из своего окна в обычное время школьных занятий. Она закрыла глаза и представила себе пустые парты – подумала о спящих. Кто следующий? Она посмотрела на кровать и вообразила, как лежит там в колпаке Аламбика – с красным камнем на лбу, с мешочками вокруг головы – и спит, блуждая по глубоким долинам.

В дверь постучали.

– Входите, – сказала Лили, и хилая служанка, не глядя на девушку, сообщила, что ее ждут за столом.

Лили кивнула и не шелохнулась, глядя на дверь, которую служанка закрывала очень-очень медленно. Потом подбежала к столу, вытащила лист бумаги и написала:

Дорогой господин Аламбик, ваше решение для сами-знаете-чего не подействовало. Не вижу никаких изменений. Я хотела вам об этом сообщить… Мне снова нужна ваша помощь, и надеюсь, что в этот раз она не будет напрасной. Пришлите мне, пожалуйста, через мальчика, которыйпринесет эту записку, средство против сна. Благодарю.

Лилиан Бунте

Сложив листочек, огляделась по сторонам. Задумалась. Ага! Лили выдвинула ящик, в котором, помимо всяких-разных штуковин, полезных и не очень, была старая крона с профилем Ханке из Мандрагоры. На цыпочках вышла из комнаты и повернула не к главной лестнице, а к той, что предназначалась для слуг, – расположенной в отдалении, узкой и душной. Прислушалась: снизу поднимались голоса, сверху спускался смех. Вдоль перил была протянута нить, уходившая в недра особняка, на кухню. Лили коснулась ее, и в комнатах для прислуги на чердаке зазвенел колокольчик. Несколько мгновений спустя она услышала легкие шаги и достала из кармана крону. Это оказался мальчишка по имени Стуру.

– Ой… – растерялся Стуру, увидев хозяйку на лестнице.

– Хочешь? – спросила Лили, показывая монету, которая вышла из обращения пару веков назад, но оставалась желанной для коллекционеров, и которую она получила однажды в подарок от тетушки Валерии.

– Ага, – сказал мальчик.

– Знаешь Аламбика?

– Ну еще бы, барышня Лили.

Лили бросила монету, и Стуру поймал ее уверенной рукой.

– Она твоя. Можешь ее продать и получить много «клыков» – деньги никогда не бывают лишними.

– Это точно, барышня, – улыбнулся мальчик.

– Отнеси записку Аламбику и не отходи от него, пока не даст что-нибудь взамен! Смотри, чтобы тебя никто не увидел – об этом можно говорить только со мной. Понял?

– Конечно, барышня Лили.

– И, пожалуйста, пришли ко мне Данай.

– Данай исчезла, барышня, – сказал Стуру.

Лили озадаченно уставилась на него.

– Куда она подевалась? – Тут же поняла, до чего бесполезный вопрос, и все же продолжила: – Как давно она отсутствует?

– Несколько дней, – ответил Стуру и поклонился – дескать, больше ничего не знаю, а если и знаю, то не скажу.

– Ладно, – сказала Лили и взмахом руки отпустила его.

Юница недолго металась по комнате, пытаясь понять, почему ее не уведомили об исчезновении горничной. Данай жила в особняке с тех времен, когда Лили была совсем крохой; горничная была черна, как океанское дно, и Томас Бунте привез ее со Двора – купил, чтобы избавить от паршивцев, которые таскали ее по рынкам в цепях, как диковинку. О да, Лили помнила, как еще много лет после появления чернокожей мэтрэгунцы приходили к воротам и просили показать девочку из Танкуна (Данай, как ее назвали, была не из Танкуна, а с острова Сисанид, однако ничто из Сисанид не могло так взбудоражить умы жителей Ступни Тапала, как излюбленные сказки про Танкунскую Яму – язву на губе не'Мира, где не'Людей и людей было невозможно отличить друг от друга; чушь какая-то, твердила тетушка Валерия). Снаружи темнело, город все сильнее отдалялся, и казалось, что между нею и окружающим миром есть лишь высокая живая изгородь, однако… Лили услышала шаркающий звук и узнала старуху Валерию по походке. Открыла дверь, позвала. Тетушка высунула голову из-за угла и вопросительно вскинула брови.

– Тетушка, – сказала Лили, – можно тебя на пару слов?

Вершина угла между бровями сместилась вниз, и он стал острым – когда тетушка Валерия хмурилась, ее чело напоминало летнее небо перед грозой. Она что-то проворчала и шумно бросила на пол огромную корзину с бельем. Лили закрыла дверь за экономкой и посмотрела на нее. Валерия опять нахмурилась, но уже не так сурово, и спросила:

– Что тебя беспокоит, девочка моя?

– Тетушка, почему мне не рассказали, что Данай пропала?

Старуха вытерла руки о фартук и посмотрела вниз, но ненадолго, потому что ее взгляд никогда не задерживался на чем-то одном, о нет, тетушке Валерии такое было совершенно не свойственно.

– Девочка моя, она не пропала, а просто ушла.

– Куда?

– Причем ненадолго, – продолжала Валерия, – и вернется.

– Но куда же она ушла, тетушка?

– На свой родной остров.

– Зачем? – спросила Лили. – Ее позвали домой?

– Да.

– Но я не знала, что у Данай есть семья.

– Есть, девочка моя, как же ей не быть.

– Но почему? Что произошло?

Старуха села на стул и пригласила Лили к себе на колени.

– Я тяжелая! – со смехом ответила юница.

– Ох, милая, сколько раз я тебя держала на руках…

– Да ладно тебе, тетушка, – что же случилось с Данай?

– Лили, там, откуда родом Данай, люди еще не научились жить в мире, и по ночам закрываются на два засова, и мужчины по-прежнему воюют. В одной из битв пал ее брат, и она отправилась на родину, чтобы предать его огню, как того требует их обычай.

Тьма окружала дом – проворная и скрытная, словно разбойник.

– А почему они сражаются, тетушка? Почему не живут как мы?

– Говорят, в их городах убили богов, отрезали им головы и выкинули за стены. Они переделали храмы в амбары и конюшни, а священников принудили к постыдным вещам.

– Ой, тетушка! – засмеялась Лили. – Ты так любишь кровавые истории!

Они рассмеялись обе, и молодой смех слился со старым так, что уже никто бы не отличил один от другого.

– Ну ладно, мне работать пора, – сказала старуха и начала вставать.

– Погоди, – попросила девушка. – Расскажи мне о своей родине.

– Мой родине?

– Да.

– А что ты хочешь узнать про мою родину?

– Ты же не из Альрауны? Сколько я себя помню, от тебя слышала едва ли пару слов о том месте, откуда ты родом.

– Так ведь, деточка моя, нехорошо о себе чужим людям рассказывать. О себе говорят лишь в мыслях, где можно тайком над собой насмехаться и себя хвалить.

– Ну хотя бы просто скажи, как называется твой родной город.

Тетушка Валерия взглянула куда-то мимо Лили и с улыбкой прошептала:

– Если скажу, ты не поверишь.

– Как же не поверю, тетушка? Я тебе всегда верю!

– Наш город, – начала рассказывать старуха, – построен вверх тормашками.

– Не ве-е-ерю! – воскликнула Лили.

– По-твоему, отчего у меня такая большая голова?

(Девушка рассмеялась.)

– Вверх тормашками, – продолжила Валерия, – на скале, которая парит в небе над огромным морем, куда стекаются Слезы Тапала.

– Вре-е-ешь!

– Скалу держали в воздухе семь подалириев[7].

– Тетушка! Хоть бы словечка правды добиться от тебя!

– Да что ты!

– Как же ты попала в Альрауну?

– Ох, Лили, сюда меня привела любовь. Подхватила, словно пылинку, и понесла из города в город в поисках юноши, который как-то летним утром украл мое сердце.

(Лили перестала смеяться, только тихо и ласково улыбнулась, как будто сама знала толк в любви, летних утрах и бесчисленных городах.)

– Расскажи, – попросила девушка и обняла пожилую экономку.

– Не сейчас, милая, не сейчас, – вздохнула тетушка Валерия и начала вставать.

Лили слезла с полных колен и поняла, что старуха, вся в морщинах, утаила нечто в складках кожи, сберегла свои едва зажившие раны поодаль от чужих глаз. Тетушка Валерия открыла дверь, но, прежде чем выйти из комнаты, обернулась и прошептала:

– Когда под городом собирались корабли, на борту которых можно было повстречать юношей со всех концов света, старейшины спускались к ним по лестницам, а девушки выходили на улицы и каждая мечтала, что вот-вот повстречает своего моряка. Я, деточка моя, повстречала, и ты его тоже однажды найдешь. Я лишь надеюсь, что моря будут добрее к вам обоим.

И старуха улыбнулась, а девушка – нет; и Лили задумалась, а мысли ее рассыпались, не успев обрести конкретные очертания, и старуха скрылась из вида, а Лили что-то почувствовала – но что именно, никто не знал. Потому-то она и села на кровать, закрыла глаза, ожидая вечера, ожидая вестей от Аламбика, думая о многом, но в целом о пустяках, и все эти мысли о пустяках вертелись вокруг одной-единственной персоны: обгорелого. И поскольку глаза Лили были закрыты, она видела десятки и сотни лестниц, спускавшихся с десятков и сотен городов к бурным волнам, на которых теснились десятки и сотни кораблей с десятками и сотнями мореходов, влюбленных в десятки и сотни спящих юниц – и не успели мореходы подняться к своим возлюбленным, как Лили погрузилась в глубокий сон, и был он тяжелым, запутанным, с фрагментами Мира, реальной жизни, того и сего, ничего и всего, и когда раскинулся сон во всю ширь, прямо за очередным плавным изгибом грезы, Лили как будто проснулась.

Первым делом она ощутила досаду из-за того, что заснула. Потом возмутилась, что весь дом спит, что сопляк не пришел ее разбудить и не принес лекарство Аламбика, что половицы в доме слишком старые и гнилые, чтобы она сумела пробраться к прибежищу слуг на чердаке, не разбудив тетушку Валерию, которая часто спала сидя в кресле в коридоре, между комнатами. Она как будто была у себя в спальне, где похолодало. Да-да, Лили огляделась по сторонам и увидела, что находится в своей комнате, а потом взглянула на руки и по их виду поняла, что замерзла. Складывалось так, что Лили казалось, будто она делает то, что делает. Итак, Лили показалось, что она встает – и юница встала, наблюдая за собой со стороны, неведомо откуда, очутилась посреди комнаты, ей было холодно. Подошла к окну. Как будто от холода облачка пара вырывались из носа и рта, даже из каждой поры, и дыхание превращалось в туман, который блуждал вокруг нее. Лили открыла окно и взглянула на город. Дома в отдалении словно дышали, еле заметно поднимались и опускались, но юница знала, видела мельчайшие движения Альрауны; той ночью она слышала даже самые тихие шаги, ощущала запах крошечных созданий в Бурта-Вачий или на чердаках в Инфими, червей, копошащихся в сырой земле, пробирающихся от одного гниющего трупа к другому. Лили посмотрела на небо, а небо как будто не было небом, и потому она взглянула вниз, и то, что она увидела, как будто имело смысл, хоть мы и знаем, что это неправда: внизу – в садах, на улицах, повсюду – земля была покрыта сотнями и тысячами маленьких обнаженных тел спящих девушек, ковром из кожи и волос. И Лили как будто спустилась по лестнице, прошла по коридору, открыла дверь и вышла во двор, где ступила на противоестественную, холодную кожу, и у нее под ногами трещали кости, но юницы продолжали спать. Воздух не двигался, он задерживался между домами, на узких улицах, свисал с подоконников, будто развешенное на просушку белье, не трепыхаясь. Ни звука не раздавалась вокруг, лишь шаги Лили (хрустьхрустьхрусть), идущей по белым потрескивающим спинам, и время от времени пальцы ее ног запутывались в чужих волосах. Лили не видела лиц – все спящие лежали на животе, поверхность кожаного моря покрывала легкая зыбь, очертания ягодиц напоминали тихие волны, которые пробудил неведомо кто неведомо где, незримый и безмолвный. Лили как будто наступила на неведомо кого, и кожа шелестела под ее стопами, а кости хрустели от ее веса. Преодолевая улицу за улицей, она достигла Пьяца-Маре – площадь превратилась в океан наготы. Ее удивило, что не было ни ларьков, ни прилавков, и даже мясной павильон, старое и прочное деревянное строение, исчез. Бледный простор создавал иллюзию, что Альрауну засыпало снегом. Тишина. Лили подняла голову и увидела церковь из хладного камня, с богатой стенной росписью. С того места, где стояла юница, нарисованные давным-давно мэтрэгунцы казались живыми, единственными способными двигаться существами на этой ночной картине – и да, они пляпляплясали под луной, высоко на башнях. Лили направилась к храму, зная, что у подножия найдет искомое. Опять шорох кожи, треск суставов. Чем ближе она подходила, тем отчетливее становилось шевеление на фресках. Лили рассекла площадь надвое и вошла в церковный двор, подняла взгляд и стала наблюдать за макабрическим танцем нарисованных на камне существ. Танец теперь был ясен: наполовину раздетые, с задранными подолами, полусогнутые, лежащие, сплетающиеся друг с другом мужчины и женщины высовывали языки, обнажали интимные места, щупали друг друга, терлись, плевались. Лили заметила, что стоило ей обратить внимание на какого-нибудь персонажа, он как будто это понимал и чувствовал, поворачивал к ней голову, хмурясь – обязательно хмурясь, – с пошлой ухмылкой принимался ласкать свой срам и плевать в нее. С каменных колонн пропали статуи, и у Лили возникло отчетливое ощущение, что они где-то поблизости, наблюдают за ней исподтишка. Юница вошла в переулок, который знала лучше кого бы то ни было, поскольку в дальнем конце был забор, у которого она всегда пряталась, чтобы через дырку наблюдать за Игнацем. За забором виднелся свет; в оранжерее обгорелого за мутным оконным стеклом робко мерцали свечи. Лили опустилась на колени между кустом и забором, стала наблюдать за тенями внутри стеклянной конструкции. Обгорелый не спал – лишь они двое бодрствовали во всем городе. Лили почувствовала, как ее нога соскользнула по волосам какой-то девушки, и задалась вопросом, что в сарбановом дворе вместо земли. Дырка в заборе была слишком мала, чтобы убедиться наверняка, но Лили решила, что там тоже ковер из девичьих тел. Она моргнула, и свечи исчезли, а потом возникли опять. Она моргнула еще раз, и прямо перед ней появился обгорелый. Он вышел из оранжереи и смотрел на нее, как будто знал, что за ним наблюдают из-за забора. Лили услышала, как где-то далеко мэтрэгунцы, нарисованные на церковных стенах, зовут ее по имени (лилилилилили). Девушка нахмурилась и ощутила холодный воздух всей кожей, которая медленно покрывалась пленкой пота. Этого не может быть, подумала она, это невероятно – и все-таки обгорелый стоял недвижно, смотрел на нее, в своей простой одежде, с лицом, замотанным бинтами, неизменно чистыми. Лили затаила дыхание. И стало тихо. Тишина. (Как будто) Игнац пошевелился (тихо) и поднял руки, поднес к лицу и начал разматывать бинты (тихо); шапка упала с его головы, Лили не видела, на землю или на девушек, и витки ткани (тихо) падали туда же; обгорелый разоблачался пред нею, слой за слоем, (тихо) виток за витком, и как раз в тот момент, когда последняя полоска ткани упала с его лика и Лили была достаточно близко, чтобы узреть его образ, раздался долгий, мерзкий звук (обрамленный тишиной, будто ореолом), заставивший ее обернуться к площади, и увиденное потрясло до тошноты: юницы переворачивались с живота на спину, все разом, и Лили увидела, что у каждой одно и то же лицо – ее лицо, изжеванное в кашу, кишащее белыми личинками, пирующими в красной плоти в свое удовольствие, словно ничтожные, суетливые отголоски некоего огромного червя, потаенного и вечного, пробудившегося в красных недрах Мира и разинувшего пасть, чтобы его поглотить.

Ее разбудил шум, но в комнате было тихо. Лили ощупала лицо и поняла, что плакала во сне. Воздух был холодным, ночнушка – влажной. Неужели это она кричала, не проснувшись? Перед глазами все еще маячили лица, груди, животы и бедра – красные, пурпурные, больные, изъеденные червями, гноящиеся, размягченные. Вздрогнув всем телом, она выкинула этот образ из головы, но что-то осталось, какое-то ощущение льнуло к коже, словно зараза. Она открыла окно и взволнованно посмотрела наружу, но Альрауна застыла. Никаких голых мертвых девушек на земле, ничья кожа и волосы не сияли в лунном свете.

Она посмотрела вдаль – церковный шпиль пронзал небо – и вспомнила обгорелого во сне, вспомнила, как падали бинты, виток за витком, но что же под ними скрывалось, Лили уже не могла вспомнить. Она почувствовала невиданный прежде жар, охвативший нутро, и в ней проснулась неутолимая жажда встречи с ним. Она закрыла окно и распахнула гардероб, достала кое-какую одежду, скинула ночнушку и переоделась. Осторожно открыла дверь и вышла в коридор. Где-то кто-то храпел. Она шла с опаской, медленно, избегая половиц, про которые знала, что они скрипят, и выбралась наружу.

Там царила прохлада. Улицы выглядели как во сне и все-таки иначе – да, как во сне, но чужом, и ей не суждено было узнать, чьем. Идя по площади Кляйна, она думала, что это могли быть улицы из сна Игнаца, если он спал, или Аламбика, где бы тот ни находился, или Клары, если она еще жива. По телу вновь пробежала дрожь, и ей показалось, что она видит движение в витринах маленьких старых лавок. Кто-то промелькнул за занавеской. Лили закуталась в толстую шаль, закрыла лицо, оставив лишь щелочку, чтобы видеть, куда ступать, спеша по переулкам. Потом остановилась; кое-что забыла – свой красный шарф. Они не могли встретиться вот так. Она сделала на шаг больше необходимого, на два, даже три, да какая разница – они не могли встретиться вот так. Что она ему скажет? Без понятия. Добравшись до ворот Сарбана быстро, слишком быстро, Лили решила, что будет молчать. Альрауна, хоть Лили и пребывала на ее груди, казалась далекой, будто череда огней, сияющих на горизонте, или вид с того света. Лили больше не чувствовала ни холода, ни страха, и внезапно ее икры и бедра потяжелели, округлились. Она не знала, чего ждать, она слышала о том, что снится юницам по ночам, слышала о ночных приключениях юниц посмелее, знала сокровенные истории, реальные или выдуманные, о платформах, но понятия не имела, что будет делать или говорить.

Она посмотрела вверх. Над кварталом протянулись платформы – тихие, чересчур тихие, – словно бельевые веревки или вены в небе; Лили вспомнила свой сон и вообразила, как нечто рассекает платформы, как кровь волнами омывает улицы и подвалы, собирается в глубоких канавах. Жар охватил нутро, проникнув в каждый уголок.

Она обошла дом, направляясь к заднему двору. Забралась на забор и заглянула внутрь. В оранжерее обгорелого горели свечи. Лили ждала и слушала. Ни звука не раздавалось в Альрауне, ни звука не доносилось из-за окон Игнаца. Лили перепрыгнула через забор, ее ноги утонули в мягкой почве возле розовых кустов. Что дальше? Вперед, девочка моя, – и она двинулась вперед. Свечи горели в оранжерее, тени на стекле то разрастались, то усыхали. За окнами кто-то двигался. Лили остановилась, увидев, как чья-то тень (Игнаца?) приближается к чьей-то чужой тени, а потом от этих двух отделился третий силуэт. В дальнем углу тяжело, глубоко дышал еще один. Их было много… Лили прижала ладони ко рту, впервые за ночь ее охватил страх. Их там много… но почему? Все знали, что у обгорелого нет друзей.

Их много…

Лили попыталась обернуться, сделала резкое движение, но тут ей кто-то преградил путь, и чужая рука сжала ее руку. Прежде чем она успела вскрикнуть, чужая ладонь прикрыла ей рот, и Лили очнулась в его объятиях. Обгорелый пришел.

Игнац погладил ее губы, давая знак: молчи. Краем глаза, сквозь слезы, Лили как будто увидела, что окна дома Сарбана часто моргают. Обгорелый отвел ее в свою стеклянную келью, где были узкая койка, простой стол у стены, мольберт и краски, мешок с вещами в углу. Больше ничего и никого. Она наблюдала за обгорелым, который сел на койку и молча смотрел в ответ. Они долго глядели друг на друга, он как будто раздевал ее глазами, а она не могла сделать это сама. Как часто ей снились эти безликие тряпки? Сколько раз она видела эту маску во сне? А в последний раз… в последний раз она была очень близка к тому, чтобы увидеть его лицо. «Может, сегодня», – подумала юница, а о чем подумал обгорелый, она не знала, и никто не мог узнать. Она села рядом с ним, и оба долго молчали; снаружи не доносилось ни звука, и несколько мгновений Лили казалось, что она на краю мира, на кромке пропасти, за которой простирается ничто, нет, она на краю времени, на кромке пропасти, за которой простирается нигде. Время там уже ничего не значило, поэтому она накрыла руку Игнаца своей, и обгорелый ей позволил. Вздохнул. От жара внутренности девушки свернулись тугим клубком. Обгорелый, казалось, это почувствовал и поднялся на ноги; его место занял холодный воздух.

Игнац прошелся по комнате и задул все свечи одну за другой. С каждой из них тень обгорелого менялась, пока его тело не слилось с ней, и все без остатка, внутри и снаружи, не погрузилось во тьму. Лили услышала приближающиеся к ней шаги обгорелого. Во тьме ощутила запах его тела. Пахло елью. Дыхание Игнаца было как ветер среди стволов. (Вечная ночь, подумала Лили, в живом лесу.) Она услышала шорох и шелест, с которым одежды покидали тело и падали к ногам обгорелого. Затем почувствовала прикосновение к своему предплечью. Он взял ее руку и приложил ладонь к своему лицу. Лили кончиками пальцев прочитала всю жизнь Игнаца, узнала все его детские тайны и взрослые сожаления, потом пальцы спустились по шее в глубокие складки обгорелой кожи, сморщенную оболочку Игнаца, покрытую дырочками, подсохшими язвами, наростами и кратерами, точно окнами в пылающую душу, и на одно вечное мгновение Лили показалось, что поглотивший его огонь родился внутри, прежде чем прорваться наружу.

Слезы текли по ее щекам, когда она вела ладонью по чужой груди перед собой, и возникло ощущение, что в комнате они не одни. Она уставилась в самое сердце тьмы, но ничего не увидела. Продолжила исследовать чужое тело, и ее ладони остановились на маленькой, изуродованной груди. Лили заплакала, гладя обожженный живот, обожженные бедра, понимая, что Игнац – не Игнац, что обгорелый – не мужчина, а женщина. Потоки, что собрались в ней, прорвали плотины, и ее охватила сильная дрожь.

* * *

Утро еще не наступило, петухи Альрауны еще не пропели, а Лили уже проснулась – словно рухнула в реальность и вскочила с постели. Прежде чем выйти из теплицы, поискала взглядом женщину, но вокруг все было окутано туманными сумерками чрезмерно юной зари, как будто Лили с самого рождения была в целом мире одна-одинешенька.

По дороге домой она шла по тем же улицам, но они как будто изменились. Те же перекрестки, но преображенные, наверху – те же платформы, но скрипящие на иной лад. Это был старый знакомый город, но время и место сделалось иным. Лили этого даже не заметила.

Она вошла в дом, стараясь не шуметь, перепрыгнула через самые коварные ступеньки, ступая легонько, тихонько, и дверь в комнату приоткрыла чуть-чуть, как будто хотела впустить кошку, как будто хотела впустить мышку, просочилась внутрь и порхнула по-над деревянным полом к окну, осторожно его открыла – и лунный свет озарил отцовское чело. Лили застыла столбом. Бунте не сказал ни слова, лишь сунул в рот сигарету и закурил. Затянулся, выдохнул дым, по-прежнему молча. Лили села на кровать, а мужчина поинтересовался, разрешил ли он ей сесть, и девушка, ответив отрицательно, вскочила. Потом он спросил, знает ли она, что происходит в городе, и Лили ответила, что да – некоторые из ее подруг уснули и не просыпаются. Она это сказала просто, без обиняков, почти дерзко. Тогда мужчина уточнил: не «некоторые», а пять, пять девушек заснули и не просыпаются. Пять девушек пали жертвой заразы, поветрия, чьей-то злой воли, неведомо чего, а она – слова мужчины перемежались неторопливыми затяжками – шляется ночью по улицам.

Пространство между ними так сильно остыло, что уже нельзя было понять, где предрассветная дымка, а где сигаретный дым.

Бунте встал и подошел к ней. Теперь Лили отчетливо видела его лицо, сигарету во рту, капли пота на висках. Чего она не заметила вовремя, так это кулака, который отшвырнул ее к стене и повалил на пол. На исходе той ночи Лили, дрожа и судорожно, испуганно хватая ртом воздух, поняла еще кое-что: спасения нет, не было и не будет.

* * *

Навестив спящих девушек, Сарбан опять сменил одеяние священника на другое и отправился в бордель Марисы. Заплатил, следя за тем, чтобы его не узнали, и его отвели в комнату молодой проститутки. Он застал ее над горшком: моча смывала семя, семя оскверняло мочу.

– Простите! – вскричала Мариса и побежала одеваться и пудриться.

– Это я, – сказал Сарбан, и она испугалась.

– Не мог дождаться ночи?

– Я пришел не к тебе.

– Ах… – Мариса отвела взгляд.

Она была красива при свете дня: обнаженная, с белой кожей, на которой местами виднелись синяки, словно цитадели боли на потаенной карте, и проступали под кожей синеватые вены, соединяя крепости друг с другом путями скорби. Прохладный воздух касался высокой маленькой груди.

– Тогда зачем же ты пришел?

– Отведи меня в тайные помещения, к мальчикам.

– Но, Сарбан, я еще не успела ничего…

– Это неважно – мы все сделаем сейчас. Сразу. Вместе.

– Очень трудно… и опасно.

– У меня есть деньги. Я принес кошель – этого должно хватить.

– Дело не в деньгах, милый.

Она взяла его за руку, и они сели на кровать – он, облаченный в чужие одежды, и она, обнажившая суть.

– Я… поверь мне… – начала Мариса. – Я сделаю все возможное, чтобы провести тебя туда. Это непросто, и может занять еще несколько дней, если всей пойдет как надо. Не сомневайся во мне. Я сделаю это ради тебя – ради нас.

Мариса внезапно заплакала. Между всхлипами Сарбан расслышал, как она умоляет о прощении.

– Ради нас… Потерпи, я кое-что затеяла, но не знаю… может, ничего не выйдет, но ты должен… узнать… ради нас…

– Думаешь, я смогу его там найти? – спросил Сарбан.

– Я не знаю, но если все так, как ты говоришь, то нет лучшего места, чтобы его поискать. За стенами Мадамы и под землей обретаются самые мерзкие из подонков, творящие с юными детьми невообразимые вещи. Я как-то туда проберусь… послушаю… узнаю… Расскажу тебе обо всем, что узнаю, и мы его поймаем, Сарбан! Ты его поймаешь! Но, Сарбан, знай: как только начнутся поиски, ты больше не сможешь меня…

– Мариса, помолчи немного и перестань плакать – я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Те, кто больше не может… работать… или уходят, или оказываются внизу, а то и позади. Не жди, что мы опять будем близки.

Мариса истерически расхохоталась и уткнулась лицом в грудь Сарбана.

– Но ты же меня все равно будешь любить? Да, Сарбан? Скажи да! Скажи!

И Сарбан сказал да.

– Я всегда буду с тобой, Мариса. Да… но…

В тот момент снаружи раздались крики. Сарбан вскочил, подбежал к окну. У стены борделя собралась горстка людей. Все кричали и указывали на решетку канавы, пролегающей возле здания. Сарбан высунул голову в окно и посмотрел вниз: в грязной воде дрейфовала девушка – худенькая и чумазая, только лоб и глаза виднелись над поверхностью.

– Ара! Ара! – вопили снизу. – Это Ара! Вытащите ее оттуда!

Несколько девушек пытались прогнать людей, собравшихся вокруг трупа в канаве.

– Уходите! – кричали некоторые.

– Вытащите ее! – не унимались другие.

По другую сторону двора также началось движение: открылась дверь, и грузная женщина, окруженная громилами пакостного вида, указала на девушку в канаве и что-то прошептала.

– А ну пошли прочь! – начали орать мужчины, пинками и кулаками разгоняя толпу зевак из Инфими.

– Уходи, быстрее! – услышал Сарбан Марису.

Он посмотрел на нее, заплаканную и грустную.

– Ступай!

У порога она сказала, что любит его. Сарбан повернулся и поцеловал ее в лоб.

– Я тоже тебя люблю!

А потом он ушел. Спустился на улицу и успел увидеть вытащенный из воды труп: от одежды растекалась грязная лужа, в больших распахнутых глазах запечатлелись последние мгновения.

– Чего уставился! А ну вали отсюда! – и один из людей Мадамы толкнул его.

Сарбан повернулся, собираясь уйти, и все-таки бросил взгляд на окно Марисы. Увидел, как она следит за ним красивыми грустными глазами. Она что-то держала в руке, но священник не разглядел, что именно. Мариса посмотрела вниз и с искаженным от боли лицом рухнула на пол, исчезнув из окна, как раз в тот момент, когда ручная горилла Мадамы опять толкнула Сарбана.

* * *

Весть о гомункулах Аламбика распространилась по Альрауне от Прими до Инфими на гребне волны слухов, а в недрах их моря таился древний страх. Считанные часы ушли на то, чтобы мэтрэгунцы, которые в детстве вместе с аптекарем воровали алычу и столько раз голышом плескались в дождевой воде, скопившейся в городском рву после дождя, мэтрэгунки, которые некогда тайком целовались с мрачным молодым философом, торговцы из Медии, пользовавшиеся каплями и мазями Аламбика, и даже шлюхи, добавлявшие его чародейский имбирный порошок в вино клиентам, в чьих чреслах угас огонь, – все узнали, что аптекарь Аламбик, по поводу и без повода называвшийся философом, наконец-то пошел по отцовским стопам, как бы он сам ни страшился подобного поворота событий, и называл он себя так не в силу своей мудрости, а потому что был, как и отец, алхимиком. И в тени этих слов притаились другие слухи – перемещались они короткими перебежками, щекотали в неожиданных местах и вызывали стеснение, – согласно которым алхимик из Прими выращивал маленьких людей в утробах девушек-горожанок, ибо каждый знает, что нет печки надежнее, чем женское чрево, в котором пламя разгорается быстро, а тепло держится долго, и все благодаря силе любви. Как бы ни старались Совет старейшин и Городской совет не выпустить за пределы зала Анелиды весть о том, что в животе бедняжки обнаружили отвратительное существо, она вырвалась на волю и переходила от человека к человеку, пока не смешалась со всевозможными выдумками, и до внешних крепостных стен Альрауны добралась в виде новости: дескать, в животах спящих девушек росли крошечные человечки, каждый – с лицом аптекаря Аламбика. Но Сарбан, как и многие другие – совершенно бессильные перед молвой, – отлично знал, что демон из внутренностей вовсе не был сотворен по образу и подобию Аламбика, а представлял собой нечто совершенно иное – нечто, ожидающее возможности вырваться из тьмы изначальной. Но свидетели видели и крошечных людей, разодранных на части, и этому священник не мог подыскать объяснений ни в собственном разуме, ни в окружающем мире.

Сарбан пытался пробраться туда, где содержался Аламбик, но его не пустили. Священник явился на последние заседания Старейшин и Городского совета, но ему сказали, что с алхимиком лучше не встречаться. Еще сказали, что алхимики обладают невообразимыми способностями. Это может быть опасно. И вообще, виновный найден. Все решено.

– Возвращайся в церковь и займись паствой, – велели члены Совета. – Мы убеждены, что их надлежит подготовить к последующим событиям.

– К суду? – спросил Сарбан.

– Мы думаем, что все видели достаточно – к чему устраивать процесс.

– А Игнац?

– Люди увидели то, что нужно было увидеть, и узнали то, что нужно было узнать. Похоже, им этого хватит. Игнац может остаться. Не ты ли говорил, что он нам пригодится?

Сарбан кивнул.

– Ну, судя по всему, теперь его помощь понадобится.

Затем Сарбан провел остаток дня в церкви, выслушивая сдавленный плач испуганных прихожан. Он кивал, ладонь его все время лежала на чьем-нибудь плече, но мысли витали далеко, в темнице Аламбика, в оранжерее Игнаца, в комнате Марисы и, что больнее всего, в некоем черном месте без дверей и окон, во тьме и пустоте, где коротало свой век Ничто, так и оставшееся необнаруженным. К вечеру Сарбан вернулся в приходской дом и задержался там на некоторое время. Услышал, как служанки вновь чистят стены кладовой, и ему захотелось сказать им, что плесень добралась до его комнаты – взгляните-ка, потолок в углу покрылся слизью, которая расползается, будто живая. Но он этого не сделал, потому что хотел побыть в одиночестве, и до поздней ночи сидел в обнимку с хорошим и плохим холодом, как будто это было их последнее совместное бдение, как будто будущее предвещало только жару, зной, душные и удушающие объятия смерти. Он был посередине, между чем-то одним и чем-то другим, но сам не знал, что это было, так что вполне мог оказаться и на грани, что его ужасно печалило. Когда хороший холод стал плохим, а плохой – хорошим, священник вышел из дома и тайком поднялся на платформы. У него была Мариса, и в ней он мог жить. Она была его серединой. Она…

Сверху, с платформ, комната Марисы выглядела пустой, внутри не трепетали огоньки свечей. Сарбан все-таки решил спуститься. Комната и впрямь была пустой, погруженной во тьму; он зажег стоявшую на подоконнике масляную лампу и огляделся. Ее вещи пропали, кровать была в беспорядке, со стены возле изголовья сорвали одеяло, и там еще остались следы карты Марисы. Кто-то частично стер рисунок, прежде чем она успела его закончить. Города исчезли, и больше не было лесов, мир Марисы опять стал маленьким, слишком маленьким. Священник огляделся и обнаружил у окна влажное пятно: кто-то смыл кровь с пола. Он вспомнил лицо Марисы, искаженное болью, и понял.

Открыл дверь и вышел в коридор. Услышал шаги, но не попытался спрятаться. Он был просто мужчиной, еще одним клиентом, который заблудился в заведении Мадамы. В дальнем конце коридора появилось знакомое лицо. Блики от свечи скользнули по черной коже горничной из дома Бунте. Сарбан ее узнал, а вот она не узнала священника. Он подошел к ней и схватил за руку.

– Да, господин. Вы один? Вас никто не обслуживает?

– Как тебя зовут? – спросил Сарбан.

– Убу, – прозвучало в ответ. – С островов.

– Нет, ты не с островов, и я не думаю, что тебя зовут Убу. Я тебя знаю. Назови свое имя.

Чернокожая опустила глаза и прошептала:

– Данай.

– Хорошо, Данай. Спасибо. Что ты здесь делаешь?

Оглядевшись по сторонам, она вновь ответила шепотом:

– Здесь мое место… господин?

– Меня зовут Сарбан.

Девушка кивнула.

– Но сегодня ты Убу, а я – Томман, – продолжил он. – Ты работаешь у Бунте, Данай.

Чернокожая опустила взгляд на свой живот и руку, которая его ласкала, и у Сарбана холодок пробежал по спине, когда он все понял.

– Бунте?

Она опять кивнула.

– И ты сама сюда пришла?

– Нет.

– Он тебя продал?

Она кивнула в очередной раз.

– Я тебя вытащу еще до рассвета.

– Но… господин…

– Ты знаешь Марису?

Данай вновь вгляделась во тьму коридоров: там не было ни души. Она посмотрела ему в глаза и кивнула. Она знала.

– Отведи меня к ней!

Сарбан прочитал ужас в ее глазах и ощутил жалость.

– Если можешь, Данай. Только если это в твоих силах.

Он коснулся ее живота, и Данай, вздрогнув, отпрянула.

– Мы возьмем тебя с собой.

– Куда?

– В Прими.

– Но, господин, нельзя в Прими. Бунте узнает.

– Он тебя не увидит. Мы тебя спрячем, пока я не устрою так, чтобы ты покинула Альрауну в целости и сохранности. Если хочешь…

– Я не хочу…

Данай отвела взгляд, накрыла ладонью его руку на растущем животе и спросила:

– Кто вы?

– Тот, кто слишком часто ошибался. Ты узнаешь.

Данай улыбнулась.

– Ладно, – сказала чернокожая, – надо выбираться из этих коридоров.

Девушка запихнула его в какую-то нишу и ушла. Вернулась через несколько минут с черным плащом и шляпой, то и другое было ветхим и испачканным в саже, но из хорошего, дорогого шелка и шерсти. Вероятно, вещи принадлежали кому-то, кто умел обращаться с деньгами лучше Сарбана.

– Быстрее, пока он не закричал, – сказала Данай и указала на дверь в конце коридора. – Он занят.

Сарбан натянул плащ поверх своего наряда и нацепил шляпу. Они вдвоем направились по коридору к нижним этажам, откуда поднимался табачный дым, музыка и смех, ругательства и запах пота. Вошли в помещение, похожее на круглый общий зал в таверне, где клиенты Мадамы растянулись на потертых диванах или восседали на высоких табуретах, но не за столом; их лбы в облаках табачного дыма белели, словно горные вершины. Несколько обнаженных женщин толкали через это сборище тележки с напитками и закусками. Сарбан заметил, что это не передняя – зал ожидания выходил окнами на улицу, выглядел прилично, и в нем все были одеты, тогда как здесь уже начинался разврат, коему предстояло закончиться в комнатах этажом выше. Но иногда все происходило сразу, на месте, если какой-нибудь неопытный, сильно пьяный клиент, вцепившись в бедра и упругую грудь шлюхи, изливался прямо себе в шаровары, и семя грязно блестело на ткани, а вокруг все хохотали.

Сарбан искал Марису среди собравшихся, его взгляд останавливался на каждой женщине, но ни одна из них не была его Марисой, рисовальщицей карт. Он рассмотрел и мужчин, стоя столбом посреди комнаты, – все их усы и бороды, кудри и лысины, морщины и гримасы, отбрасывая ненужное и сохраняя то, что могло приблизить к Ничто. Но это была всего лишь еще одна разновидность «никто», еще одна форма «ничто», мир, полный ничтожеств, кривой и перекошенный.

– Не останавливайся, – взмолилась позади Данай. – Марисы нет. Ну же!

Чернокожая взяла его за руку, прижалась всем телом. Украдкой обнажила грудь, заостренные соски казались клювами птиц, клюющих воздух между ними. Сарбан взял бокал с какой-то выпивкой, и они оба попытались слиться с окружающим многоцветьем. Сарбан стал тенью чернокожей, она – его тенью, и вот так, двумя тенями, они просочились среди остальных, пересекли зал, отделяя воздух от дыма, плач от смеха. Священник заметил мужчину, толстяка с сильными ручищами, весьма годными, чтобы бросать трупы в грязные ямы, и его красная, жирная рожа маячила над парнишкой лет шестнадцати. Сарбан остановил Данай и указал на него.

– Кто такой? Ты его уже видела?

Она покачала головой.

– Нет. Новенький.

Они подождали несколько секунд; двое встали и вошли в потайную дверь за занавеской. Возле занавески стоял здоровенный громила.

– Жди здесь, – велела Данай и оторвалась от Сарбана.

Он проследил за ней взглядом и увидел, как она погладила великана по подбородку и скрылась за занавеской. Человек-гора улыбнулся ей вслед. Прошло немного времени, и чернокожая вернулась в зал с мальчиком лет десяти. Юнец ступал тяжело, как будто ему что-то мешало. Подойдя к Сарбану, он сказал:

– Добрый вечер, господин, меня зовут Жови.

Данай, стоя позади мальчика, медленно кивнула.

– Привет, Жови, – ответил Сарбан.

– Пойдем, – сказала Данай, и они втроем направились к громиле.

Через несколько мгновений сторож был вновь очарован прикосновением эбеновой женщины и позволил им троим пройти за занавеску. Коридор был длинный, со множеством поворотов то вправо, то влево, виляющий по-змеиному, озаренный лишь огоньками свечей в маленьких стенных нишах.

– Жови, – сказала Данай, – ступай.

– Но…

– Все хорошо, иди. Ты поел?

Мальчишка покачал головой.

– Тогда иди перекуси.

Мальчик улыбнулся и заковылял прочь, явно снедаемый болью, исчез в лабиринте коридоров, как обученный трюкам крысеныш. Данай взяла Сарбана за руку, и они вошли в комнату без окон. Тяжелый воздух пропитался запахами пота и ароматических масел. Он увидел сидящую на табурете Марису, бледную и как будто похудевшую, склонившуюся над стоящим на коленях мальчиком. Мариса достала пальцами липкую мазь из банки и намазала ему там, где болело.

– Все пройдет, – сказала Мариса, и Сарбан, услышав эти слова, преисполнился любви к ней за всю женскую ложь, за неправду, спасающую жизни.

Малец встал и вышел. Сарбан и Мариса ринулись друг к другу. Они долго обнимались, Мариса в его руках была вялой, как тряпка; они поцеловались. Данай гладила себя по животу, она была не одна.

– Но что ты здесь делаешь? – спросила Мариса. – Еще нет, Сарбан, слишком рано… слишком опасно… Беги, уходи, жди от меня вестей. Данай! Данай передаст тебе мои слова. Ты придешь к ней, и она расскажет обо мне, я буду говорить через нее.

– Мариса, замолчи! Хватит. Все кончено. Мы уйдем отсюда втроем. Данай ждет ребенка.

– Но, любовь моя, я еще ничего не узнала. Слишком рано, – сказала Мариса, и слезы заблестели в ее глазах, словно единственные проблески жизни на мертвом лице.

– Ты сделала достаточно, Мариса, ты сделала слишком много. Мы уходим отсюда. Пойдем ко мне, и через день, самое большее через два я организую, чтобы вы вдвоем тайно покинули Альрауну.

– Ты пойдешь с нами? – спросила Данай.

– Пойдешь? – повторила Мариса, но Сарбан не ответил.

Священник обнял женщин, поцеловал обеих в макушку – они были семьей из четверых человек, разбитой и собранной из осколков.

– Оставь меня еще на несколько дней, – попросила Мариса. – Пожалуйста! Я могу узнать, кто был твоим Ничто. Здесь я могу, здесь…

– Нет-нет, – перебил Сарбан. – Ты сделала достаточно. Ты сделала слишком много, и это чересчур опасно.

Внезапно в коридоре раздался шум.

– Кто здесь? – спросили басом. – Кто сношается тайком?

– Ну же, быстрее, – сказала Мариса и толкнула обоих в чулан за дверью в стене.

Они затаились и прислушались.

– А-а, ты, – сказал мужчина. – Я думал, опять те парни, которые думают, что тут можно потрахаться незаметно и бесплатно. От взгляда Бабу никто не укроется. Тебя Марисой звать, да? Детка, как же ты такое учудила? Все только о тебе и говорят. Дай посмотреть, что ты с собой сделала. Ну, эй, я же вежливо попросил – дай!.. Гадость какая… Я бы туда свой хрен не засунул. И чем теперь занимаешься? Мажешь? На месте Мадамы я бы вышвырнул тебя на улицу, ты ведь теперь для чих-пых не годишься. Хочешь взглянуть на мой причиндал? Вот… нравится?

Сарбан прижал Данай к себе. Чулан был крошечный, они стояли вплотную к стене; сквозь дырки с двух сторон, дающие любопытным возможность заглянуть в потайные покои Мадамы, проникали острые как сабли лучи света. Сарбан подозревал, что есть люди, которые за такое хорошо платят. Бас мужчины продолжал рокотать впустую, Мариса молчала.

– Не вздумай кому-то сказать, что я тебя ударил! Мы договорились? Я приду кое с кем, а ты сделаешь вид, что не видишь, – тебе за это будет награда, а то я же вижу, ты недовольна.

В комнате раздались тяжелые шаги; мужчина привел кого-то с собой.

– Нет! – вскрикнула Мариса, и тут же распахнулась дверь – Бабу собрался вместе с гостем затаиться в чулане.

Данай одним движением упала на колени, развернула Сарбана к себе. Ловко вытащила его пенис из штанов и взяла в рот, одновременно вытаращив глаза, как будто появление чужака застало ее врасплох.

– Это еще что?! – заорал мужчина. – Что такое? Что тут творится?

Он рванулся к Данай и схватил ее за волосы.

– Дрянь! Обворовываешь Мадаму, да? А ты что уставился?!

Он ударил Сарбана по лицу. Затащил обоих в комнату и швырнул на пол.

– Мариса, курва, ты об этом знала?

– Она не знала, – сказал священник.

– Пасть захлопни!

Удар коленом в грудь вышиб весь воздух из легких Сарбана. Мужчина повернулся, чтобы ударить Данай в живот, но Мариса крикнула:

– Она беременна!

Мужчина остановился, посмотрел на Данай и дернул ее за волосы.

– А ну все к Мадаме! Вы ее обкрадываете, да? Прячетесь здесь и оставляете деньги при себе? Давалки! И ты, – он ткнул пальцем в Сарбана, – пойдешь с нами!

Мужчина схватил обеих за волосы и выволок в коридор. Сарбан понимал, что Мадама, не чуравшаяся светской жизни и часто появлявшаяся в Прими по делам, вполне могла его узнать, и тогда все планы рухнули бы в один миг. Он поднялся, схватил табурет, крутанул им в воздухе и стукнул мужчину по голове. Тот рухнул, окровавленный, и начал кричать, но Сарбан предпочел его не добивать, а схватил женщин за руки и побежал с ними. Мальчишка, который был с мужчиной, перепрыгнул через своего спутника с разбитым черепом и с воплями умчался в противоположную сторону; он исчез в лабиринте коридоров, но охрипшее эхо продолжило метаться среди стен.

Они вышли в зал к пирующим – шум оргии, музыка и смех заглушили крики. Некоторые заинтересовались ими, пока они шли по залу: это что за мужчина с разбитыми губами, что за две растрепанные женщины?..

– Эй! – крикнул кто-то, но они уже были у двери, потом в коридоре, затем на лестнице – и скрылись из вида.

– Эй! – донеслось им вслед.

– Беги, Мариса! Беги, Данай! – сказал Сарбан, и они бежали.

– Ты тоже беги, Сарбан! – и священник побежал.

– Эй! – их догнал сперва голос, потом звук шагов, затем люди. – Эй!

Они влетели в комнату Марисы и подбежали к открытому окну. Мариса остановилась у кровати, уставившись на полустертую карту.

– Нет времени, – Сарбан схватил ее за руку.

– Эй!

На подоконник, потом – на крышу, и Сарбан помогал, подталкивал.

– Эй!

Мужчина догнал собственный крик и появился в дверях. Набросился на Сарбана. Женщины были уже на крыше, потом – на платформе, а священник и преследователь сцепились у окна.

– Эй! – раздались другие голоса из коридоров.

Женщины ждали на платформе. В окне показались рука, нога, а затем голова мужчины, на чьем горле сомкнулись пальцы Сарбана.

– Сарбан! – только и успела вскрикнуть Мариса, когда преследователь вывалился из окна в пустоту.

– Эй! – донеслось из комнаты, потом раздался глухой удар о мостовую, а Сарбан был уже на подоконнике, на крыше, на платформе, в объятиях женщин.

Когда преследователи высунули головы из окна и увидели на улице труп, чьи мозги утекали в канаву, Сарбан, Данай и Мариса были уже на другой платформе, затем на соседней, и той, что рядом с соседней, и миры внутри миров открывались и закрывались, не сходя с места.

* * *

На следующий день тетушка Валерия разбудила Лили, насильно отвела, еще сонную, по лестнице на чердак. Девушка очнулась прямо перед дверью, и не успела толком спросить, что да как, зачем и почему, как ее запихнули внутрь, и раздался грохот засова.

– Тетушка, тетушка! – звала Лили, но все без толку, ибо старуха лишь прошептала через щель, что сожалеет, срывающимся от эмоций голосом.

Вскоре в стене открылась ниша, и невидимые руки просунули на чердак узелок с вещами. Лили порылась в них, нашла сменную одежду и новую ночную рубашку. Поняла, что ей придется тут остаться надолго, на день или, может, два, и расплакалась. Легла на пол и плакала, пока не устала и сон не настиг ее.

(Спишь?)

Проснувшись через несколько десятков минут, она все вспомнила, но слезы иссякли, и Лили села, огляделась по сторонам: чердак был большой, просторный, скорее длинный, чем высокий, скорее пыльный, чем чистый; единственным источником света было круглое окно с толстой белой рамой, которое, подумала она, придется всегда держать открытым, если хочешь дышать свежим воздухом. Всюду стояла наполовину съеденная тьмой мебель, укрытая белыми простынями, и Лили обрадовалась, найдя два сундука, полных книг. Подтащила находки к открытому окну и села между ними. Полистала несколько педагогических трактатов и философских сочинений, но взгляд ее отрешенно метался по страницам, плясал, как танцовщица в обветшалом кабаре, и суть представления заключалась в том, чтобы тянуть время, обманывая слезы, не давая им пролиться.

Тишину прервали два коротких, тяжелых удара. Лили вскочила и подбежала к двери; попыталась ее открыть, но вспомнила, что дверь заперта снаружи.

– Кто там?

Приоткрылась дверца, и грязные руки протолкнули к ней миску с картофельным рагу и кусочком свежего хлеба. Это был Непомук.

– Где тетушка Валерия? Пришли ее ко мне, пожалуйста! Прошу тебя, Непо, она мне нужна!

– Мне бы очень хотелось, барышня, но не могу, – сказал парнишка.

– Почему?

– Ее нет дома. Я ее ни днем, ни вечером не видел. Хозяина тоже нету. Я рагу разогрел для…

– Этого не может быть! Тетушка была у меня утром. Она меня сюда привела.

Непомук помолчал; он, казалось, напряженно размышлял.

– Нет, барышня, этого никак не может быть.

– Что ты несешь? Утром тетушка Валерия притащила меня сюда и заперла.

– Нет, барышня, я вам честно говорю. Тетушка Валерия привела вас сюда утром, но не сегодня, а вчера.

Лили фыркнула, встала, сделала два шага к окну, потом повернулась и угрюмо буркнула:

– Ты дурак!

– Но…

– Или злыдень! Дурень или злыдень! Или оба сразу!

– Почему, барышня?

– Дурак… потому что меня не вчера сюда притащили, а сегодня! И злыдень, потому что смеешься надо мной! Вот ужо я тебе…

– Барышня, я вам вот что скажу, а потом уйду восвояси: говорят, хозяин вас застукал, когда вы ночью по городу валандались, наказал и отправил сюда. Вчера утром.

– Но…

– И да, действительно, – перебил парнишка, – вас сюда привела тетушка Валерия, но это было, как я уже сказал, вчера. И мои слова такие же верные и правдивые, как и то, что мы сейчас разговариваем через эту деревянную дверь. – При этих словах он постучал по двери, чтобы и впрямь все сделалось верным и правдивым: тук-тук-тук.

Лили промолчала. Растерянно уставилась в пустоту, потом потупилась, взяла кусочек хлеба и надкусила.

– Я сейчас уйду, – сказал Непомук.

Тишина.

– Могу уйти?

– Можешь уйти, – сказала Лили и откусила еще кусочек.

Как же это могло случиться? Как… двое суток?.. У нее разболелась голова, и она зажмурилась; растянулась на пыльном дощатом полу, продолжая жевать. Потом внезапно открыла глаза и вскочила. Закричала.

– Папа! Тетушка Валерия!.. Тетушка Валерия! Папа!

Прислушалась. Ни единого звука не донеслось из коридоров особняка.

– Папа! Папа!..

Ударила кулаками в дверь.

– Тетушка Валерия! Данай!.. Данай!.. Непомук!

Но никто не ответил, никто не пришел, тишина пала на весь дом и, похоже, весь город в тот день, каким бы он ни был. Лили подошла к окну и посмотрела вдаль. За кронами деревьев виднелись крыши домов Прими, бесчисленные ряды, но среди деревьев ничто не шевелилось, как и на улицах, и в окнах через дорогу. Как будто вся Альрауна опустела, и Лили оказалась в целом мире одна-одинешенька. Она подумала про обгорелого… обгорелую… ее тоже охватило пламя, но иное и иначе, и она почувствовала туман, точнее, тяжелые тучи в душе, словно облако алкогольных паров, тянущее вниз. Ей казалось, она все еще чувствует кончиками пальцев загибы оплавленной кожи, морщины и складки тела, отлитого заново под воздействием жара, его очертания, деформированную грудь, руины женщины, которая, возможно, когда-то была самой красивой в своем городе, где бы тот ни находился, а может, красивейшей на всей Ступне Тапала.

Лили высунула голову из окна как можно дальше, чтобы увидеть между двумя крышами слева от дома далекий клочок зелени, узкую полосу равнины, которая тянулась за стенами последнего округа. Мир был таким большим и таким пустым; не'Мир – таким маленьким, но таким полным…

Она взяла еще одну книгу, пролистала и отшвырнула. И еще одну, которую даже листать не стала, бросила в окно. В третьей ее взгляд упал на гравюру: господин приглашал на танец даму, отвесив любезный поклон; тучная женщина сидела верхом на карлике, который ужасно страдал и весь взмок. Лили ее тоже выбросила вместе с карликом и любезным господином. Нашла книгу в черной обложке, открыла и прочитала на первой странице: «Скырба святого с красной веревкой», автор – Аноним. Ниже был герб Альрауны, мандрагора в трех кольцах, и год: двести сорок седьмой, эра Третьего града. Она перелистнула несколько страниц и обнаружила гравюру, на которой мужчина держал в руках крошечный гроб, а рядом стояла женщина, просто одетая, очень грустная, прискорбно простая. Чуть дальше – еще одна пара, помоложе, на этот раз между ними была кошка. Их лица тоже казались грустными, как и у мужчины с головой коня в руках. Каждый что-то держал в руках. Лили отложила книгу и увидела, что снаружи быстро темнело. Она почувствовала подступающий со всех сторон холод, но не осмелилась закрыть окно. По телу пробежала судорога, а потом девушка затряслась мелкой дрожью. Она несколько раз поднимала глаза и внимательно разглядывала дальние углы чердака. Прислушивалась, но безрезультатно. Опять взялась за книгу, которая на этот раз послушно открылась на закладке: зажатом между страницами куске красной веревки. Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть текстуру нити, и почувствовала странный запах, поднимающийся из места между страницами: как будто вокруг нее блуждал кусок старого мяса, ускользая от внимания, оставляя за собой гнилой душок. Она прочитала слева и справа от веревки:

22:01: И вот, в одиннадцатый день стеклянного месяца семьсот сорок первого года, эпохи Второго града, святой Тауш испытал скырбу в последний раз.

22:02: Находился святой Тауш в пещерах Мандрагоры, спустившись туда ради того, чтобы возглавить отверженных и заблудших, как вдруг перед глазами у него потемнело, и он заснул.

22:03: И страшную жажду, жуткий голод почувствовал он во тьме своей сути, и не знал святой Тауш, где находится.

22:04: И тогда святой Тауш подумал о Тапале и его собратьях, и тогда в его душе воссиял свет, и внезапно очутился он под городом. Туннели устремлялись во все стороны, и тьма была бесконечной.

22:05: Там повстречал он человека с головой коня, который не принадлежал Великому Червю, но жил в его доме. Человек с головой коня рассказал святому Таушу, каково жить в не'Мире, и сильно удивился святой, ибо он лишь с порогов видел мир за пределами, и всякий раз испытывал такое отвращение, что не мог пойти дальше.

22:06: Святой сохранил в памяти все, что сказал ему не'святой, которого он как будто давным-давно знал, и очень внимательно слушал, когда человек с головой коня поведал ему еще кое-что: последнюю тайну узнал Тауш у человека с головой коня и унес ее с собой наружу.

22:07: И вот пробудился святой Тауш от своей последней скырбы, вышел из лабиринта и начал проповедовать последнюю тайну человека с головой коня, который не принадлежал Червю, но жил с ним.

22:08: Но мэтрэгунцы устрашились слов святого и убили его, а части его разбросали на все четыре стороны, и ученикам пришлось собирать их, словно драгоценные камни, и уносить в глубины лесные.

22:09: Говорят, что уже на вторую ночь святой стал являться горожанам во сне и творить чудеса. Так святой Тауш стал покровителем подземелий, лесов и мужских сновидений.

Лили закрыла книгу и посмотрела в окно. Ей стало страшно, захотелось кого-нибудь позвать, но кого? В доме не могли ей помочь – она это знала, слышала, чувствовала. Она думала про обгорелую, Аламбика, тетушку Валерию и Данай, уснувших юниц, только про отца больше не думала.

Она сидела неподвижно у окна, пока на Альрауну не пал вечер, как будто убитый наповал.

Раздался шум, и дверца опять открылась. Кто-то просунул на чердак тарелку с густым супом-чорбой и очередным кусочком хлеба, смоченным в бульоне. Рядом на подносе также стояла чашка с водой и две свечи, одна спичка и огниво. Лили даже не попыталась ничего сказать, она знала, что это бессмысленно; ей надо было выдержать и вторую ночь, усвоить урок, покинуть чердак. Ее не могут держать здесь дольше, нет, они так не поступят, твердила она самой себе и гладила воск, разминала в ладонях, готовилась согреться так, как умела лучше всего.

Она зажгла одну свечу с первой попытки. Капнула на пол воском и закрепила ее. Огонек был слабенький, озарял лишь пространство в непосредственной близости; силуэты накрытой простынями мебели превращались в нелепых великанов, которые в свой черед боролись со сном. В окно заплывали незнакомые запахи. В городе что-то происходило. Смутные звуки, далекие голоса. Она подумала, сама не зная почему, о святом Тауше, но мысль умчалась прочь, будто непокорный жеребец, и Лили даже толком не успела понять, в чем суть. Она опять осталась нагой и одинокой.

Она вспомнила про второй сундук, который еще не открывала. Подтянула его ближе к свече и заглянула внутрь: женская одежда, папка с эскизами и коробочка, на которой было написано имя ее матери. Лили ощутила пустоту в животе, и от ее ускорившегося дыхания все сильнее колыхались материнские кружева, чей запах она с волнением вдыхала. Она поставила коробку на пол, открыла. Внутри был еще один деревянный ящичек, который она тоже открыла. Увидела третий ларец. Лили открыла его и замерла при виде длинного толстого предмета из черного дерева, полированного и гладкого. На одном конце у него была выемка, а сама верхняя часть оказалась слегка утолщенной, похожей на еще не проснувшуюся цветочную луковицу.

Она заснула, стараясь не думать о святом Тауше, чье присутствие ощущала на чердаке, и поблагодарила великана Тапала за то, что родилась девочкой, а не мальчиком, ведь иначе святой мог бы явиться к ней во сне, чтобы поделиться тайной человека с головой коня, который, как говорили, не принадлежал Великому Червю, но жил в его доме.

Ее разбудили громкие голоса, крики, взрывы. Лили вскочила, подбежала к окну, и увиденное показалось ей сном, однако, когда от страха подкосились ноги, она поняла, что не спит. Альрауна горела. Крыши были охвачены пламенем, и среди огня, охватившего Прими, раздавались жуткие вопли. Горел даже шпиль церкви, ее крыша наполовину обвалилась, от стен остался каменный скелет. Улица перед домом полыхала, огонь прыгал с ветки на ветку, ветер швырял вонючий дым в маленькое окно. Девушка бросилась к двери чердака и начала колотить в нее руками и ногами, крича:

– Помогите! Спасите!

Ветер, задувавший в окно, крепчал, поднимая пыль. Обезумев, он собирал пламя со всего города и изливал в их двор. Лили плакала и умоляла домашних, звала кого-нибудь, кого угодно, просила подняться и открыть дверь, но ее как будто никто не слышал, про нее как будто никто не знал, и вот огонь охватил хозяйственные пристройки, осталось совсем мало времени до того момента, когда первый этаж, а за ним второй и третий, и потом…

– Помогите!

Лили представила себе, как просыпается тетушка Валерия, как горит ее плотный и древний ночной чепец и как она мечется по кухне, с грохотом роняя кастрюли, скидывая на пол вилки и ложки; вообразила, как слуги сбились в угол своей темной, затхлой комнаты, орут и рыдают в объятиях друг друга; узрела мысленным взором отца – обгорелого, черного, мертвого.

На первом этаже что-то бабахнуло – шумы дома сгущались вокруг нее, обступали со всех сторон, как и пламя. Лили наконец услышала на лестнице торопливые шаги, хлопанье дверей и голоса, которые из-за царившего снаружи ада не могла отличить друг от друга.

– Спасите! Помогите!

Она все билась о дверь, плакала, рыдала, выла, а яростное пламя уже пожирало нижний этаж особняка.

– На помощь!

В коридоре за чердачной дверью раздались шаги – и стихли. Лили прислушалась. Кто-то вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась. Лили испытала неимоверную радость, когда увидела, как пришла в движение ручка – значит, ее спасут, она не умрет, не сейчас и не таким образом, но не успела девушка хотя бы пикнуть, дверь распахнулась настежь – и лицо Лили исказилось от омерзения и страха.

За порогом стояла крыса человеческого роста, одетая элегантно – в шляпе и с перекинутым через руку пальто; рядом обнаружилась еще одна, в белом врачебном халате и с кожаным саквояжем. Они молча смотрели на нее, пока огонь пожирал Мир, и Лили видела отражение языков пламени, танцующих за ее собственной спиной, в идеально круглых черных глазах крысолюдов.

* * *

Это был конец света. Да, это горячее тело прильнуло к Сарбану на краю мира. Им удалось уйти от погони на платформах – месяцы ночной охоты превратили Сарбана из священника Прими в повелителя платформ Инфими. Крики преследователей затерялись среди дымоходов, одна рука Сарбана сжимала на бегу талию Данай, другая – бедра Марисы. Они спустились на улицу и сумели остаться незамеченными, пробираясь между домами Прими. Когда прибыли в холодную комнату, хороший и плохой холод отодвинулись, освобождая место для вновь прибывших; они принимали гостей с ревностью и пугали их, взъерошивая волосы на затылке и пушок на шее. Сарбан устроил обеих женщин в кладовой и извинился за запах: он лишь теперь заметил, что плесень покусилась и на другую стену, влажное зеленое пятно протянулось до самого пола и местами, похоже, выпустило почки.

– Это только до завтра, – сказал он им. – Я найду способ вытащить вас отсюда.

Священник закрыл дверь и позволил женщинам отдыхать, наконец-то счастливый: он пытался отомстить за одну жизнь, но спас другие три, и начинал смиряться с мыслью, что крошечная искра жизни во чреве Данай, невинное семя будущих страданий, было достаточным наказанием для Ничто, которое от него ускользнуло. Вот, погляди-ка, мог бы он сказать, посмотри на жизнь, которая растет без твоего ведома! Вот жизнь, которая тебе не принадлежит!

Он растянулся на собственной койке, сомкнул веки лишь самую малость, ровно настолько, чтобы облегчить жжение в глазах, чтобы вздремнуть чутко, не потревожив рану меж ребер, но тотчас же провалился в сон, который позже не вспомнил, да это и не имело значения, потому что его разбудили шаги. Он хотел ударить, но вовремя остановился, потому что перед ним, полуосвещенная луной, едва выглядывавшей из-за крыш домов за окном, стояла Мариса, пустая и полная, с бледной грудью, гостеприимными бедрами, лоном с изрезанными губами. Сарбан хотел что-то сказать, глядя на раны, едва начавшие заживать, но промолчал, чтобы необдуманными словами не причинить ей боль. Мариса легла рядом с ним, поцеловала в висок, в подбородок.

– Ты будешь меня любить по-прежнему? Даже если я не смогу подарить тебе ребенка?

– Даже если, – ответил Сарбан, и впервые за долгое время его слова действительно что-то значили.

– Как же ты можешь любить двух людей сразу?

– Одного, Мариса. Всегда одного. Один человек ходит-бродит по миру в одиночестве и останавливается у твоего порога, ты смотришь на него, он на тебя, он такой один – один был, одним останется. Ты просишь его войти, переступить порог, но он этого не делает, и ты знаешь, что он тебя любит, а ты любишь его. Он единственный. Всегда один и тот же. Ты наливаешь ему воды в чашку и даешь пить, и он пьет, долго, пока не наступает день, а чашка, хоть и маленькая, не отрывается от его губ. Потом приходит вечер, ночь, а ты все стоишь у порога с твоим мужчиной; ночь и снова день, опять ночь и новый день, а чашка все еще у его губ. Когда он тебе ее отдает, она по-прежнему полная, а за спиной у него, в зеркале, горит лес.

Сарбан это сказал, сам не понимая, спит или бодрствует, ибо где-то между словами заснул и прочее говорил себе самому. Но разбудил его пожар, и он, торопливо взглянув в окно, увидел Альрауну в огне: горели деревья и крыши, заборы и платформы. Уже было слишком поздно, вокруг приходского дома поднялись обжигающие пламенные стены, и из своей комнаты Сарбан видел, что углы здания горят. Как будто с неба пролился огненный дождь.

Сарбан разбудил Марису. Ее большие глаза отражали пламя снаружи, а внутри она уже горела, уже была наполовину мертва. Священник ее поднял с кровати и толкнул к кладовой, слушая, как вокруг стонет дом, охваченный огнем, как трещат и ломаются погибающие стропила. Мариса закричала, позвала Сарбана. Священник подбежал к дверям кладовой, оттолкнул ее и увидел Данай. Она лежала в той же позе, в какой он ее видел в последний раз, но была без лица – ее голову и плечи покрывал толстый слой плесени, которая стекла со стен и буйно зеленела, источая гной.

– Оденься! – велел он Марисе и прогнал ее с порога.

Он не хотел показывать ей то, что как будто бы увидел сам: плесень была живой, она двигалась. У нее были плечи и руки, которыми она обнимала чернокожую, окутывала ее голову слоем вязкой, липкой дряни, источавшей смрад. Сарбан шагнул было к Данай, но тут зеленое существо, наполовину сошедшее со стены, повернулось к нему, и священник впервые увидел безупречный лик святой из не'Мира.

Опять раздался крик. Сарбан выскочил из кладовой, понимая, что опоздал и Данай уже не помочь, и бросился на поиски Марисы. Коридоры были охвачены пламенем. Двери застревали, стропила падали и рушили стены, все комнаты сливались в одну, вставали преграды на пути. Сарбан звал Марису и в конце концов нашел ее у окна. Почти добрался, и в тот же миг на них посыпались угли с потолка. Оба закричали, но горячий воздух обжег горло, и они потеряли голос навсегда. Сарбану удалось подползти к Марисе. Он увидел, как она обгорела. Ее кожа вздулась, на ней лопались волдыри. Они оба плакали без слез, слезы тотчас же превращались в пар, в ничто. Священник из последних сил выбрался из-под горящей балки и поволок за собой Марису. Добравшись до окна, собрал последние крупицы сил и вытолкал ее за подоконник, позволил упасть в кусты, растущие внизу, молясь, чтобы эти кусты не горели. Сарбан рухнул на спину и почувствовал, что его жизнь завершается. Он боролся, тщетно пытаясь ее продлить, а потом в голову пришла яростная мысль: зачем? Веки склеились, потом оторвались друг от друга. С того места, где он лежал, было видно платформу, а на платформе – тени в ярком небе. Изжелта-бледный парнишка, испачканный в крови, с лицом, которое выглядело так, словно кожу на нем натянули чересчур туго, в серой одежде ученика платформ, смотрел то на Сарбана, то на Марису в саду. Священник взмолился сожженным голосом:

– Спаси ее… прошу… спаси…

Парнишка как будто хотел улыбнуться, но получилась у него лишь кривая, скользкая гримаса, и Сарбану в его последние мгновения показалось, что губы ученика не смыкаются на зубах, а внутри его головы царит оскверненная пустота. Вслед за этим священнику померещилось, что вокруг незнакомца на платформе собираются люди; но нет, это были не люди, понял Сарбан, а крысы – крысолюды. И вот так Сарбан умер, а с ним и Барсан, и больше сказать нечего.

Случилось это в одиннадцатый день месяца кузнеца пятьсот семьдесят четвертого года эпохи Третьего града.

(Страница переворачивается, а с ней и Великая Лярва.)

Альбедо

Когда крысолюды из Альрауны спят, им снится писатель из Инфими Алеку Деляну, которому снятся они.

Так вышло, что Алеку шел по платформам в то утро, когда обгорелого обнаружили на ступенях церкви и унесли в дом Крума. Писатель только что вернулся из продолжительного похода по Инфими, во время которого собирал экскременты: стучал в ворота и опорожнял ночные горшки в наспинный ящик, выгребал из конюшен навоз для селитры. Ему не спалось, и он решил побродить по платформам над Альрауной, дошел в конце концов до Прими, оказался недалеко от леса и церкви. Там-то сочинитель и увидел обгорелого в снегу, а потом понаблюдал за силуэтами, которые склонились над черной кучей, пятном гари на белом фоне; в нескольких шагах от них стоял перепуганный мальчик. Сверху Алеку обычно видел город целиком – все, что было за пределами Прими, за границами Медии и даже, если приглядеться, за стенами Инфими. Но в тот момент вокруг царила непроглядная тьма, еще не забрезжил рассвет над холмами и далекими лесами, за которыми притаились другие города. Алеку спросил себя, во скольких городах Ступни Тапала уже рассвело, его беспокойный разум ухватился за эти мысли, стал их крутить-вертеть, и он вопреки собственной воле задался вопросом, узрит ли Альрауна свет зари. Прищурившись, Алеку попытался отыскать взглядом чердак в Инфими, где спал по ночам, но тщетно. Когда он опять посмотрел на ступени храма, мужчины ушли и унесли с собой обгорелого.

Алеку направился к ближайшей лестнице, по которой можно было с платформ попасть в Прими. Спускаясь во двор часовщика мимо открытых окон хозяина, услышал его храп, такой же выверенный, как и механизмы, над которыми мастер ежедневно трудился. Смирный пес обнюхал его во дворе, а кошка взглянула с подоконника так, словно узрела сообщника. Алеку перемахнул через забор и повернул к церковному двору. Проходя мимо аптеки Аламбика, застыл как вкопанный – у Алеку был необычайно острый нюх, в некотором смысле его писательский инструмент. Попятившись, встал на колени у стены лавки апофикара, втянул носом воздух и нахмурился. У самого основания покопался в неглубоком снегу, вдохнул аромат земли. Улыбнулся. Встал и пошел дальше, осторожно приближаясь к кратеру, оставленному телом обгорелого, которого приходской священник и лекарь куда-то утащили. Алеку не знал, куда и почему, но что-то заподозрил; поднял глаза, разглядывая дом Крума – и да, вон там, в потайном окошке наверху, за шторой промелькнул огонек. Писатель сел на место, оставшееся пустым и теплым после незнакомца, и принялся смотреть на огонек так пристально, что через некоторое время тот заплясал перед его глазами, и Алеку понял: пора домой.

Он вернулся во двор часовщика, чинно приветствовал пса и кошку, и в тени, что темнее всех прочих, ему показалось, что звери ответили столь же чинным приветствием. Поднялся по лестнице и поспешил к Инфими, идя над спящими домами Прими и Медии, где, надо же, ни одна живая душа не знала, что этой бесконечной ночью в городе все изменилось, не только для потомков мэтрэгуны, но и для отважных и предприимчивых жителей района Медии – возможно, а почему бы и нет? А еще для жителей Инфими, живущих в тени и на краю.

Платформа проходила прямо над чердаком, где Алеку обустроил себе логово несколько лет назад. Он не дошел до конца, до ступеней, знакомых до последней трещинки и ведущих в смрадный двор, окруженный со всех сторон высокими стенами домов, занятых поденщиками. Открыл люк в крыше и спустился на чердак, набитый изъеденными сыростью книгами, мешками с картофелем и старой мебелью под пожелтевшими от времени простынями. Осторожно зажег масляную лампу и стал ждать своего самого дорогого друга. Слушал, затаив дыхание. Когда раздался тихий звук шажочков по ветхим доскам, Алеку улыбнулся. Из-под лежащего на полу тюфяка выбрался таракан – крупный, размером с монету в пятьдесят «клыков» – с длинными и беспокойными усиками, которые шевелились приветливо и бдительно.

– Как дела, приятель? – спросил Алеку и легонечко провел пальцами по хитиновой спине таракана.

Тот дважды стукнул его усиками по большому пальцу, и рассказчик все понял. Откинулся назад и, растянувшись на плесневеющем тюфяке, уставился на звезды через открытый люк в крыше, напрасно ожидая утра, заснув от этого ожидания – и во сне ему впервые явился человек с головой коня.

Одетый в длинные черные одежды, словно монах из ордена, проповедующего конец света, человек с головой коня возник в тот момент смутного бодрствования, когда небеса в люке уже озарились светом, но тьма все еще покрывала мебель, ящики и мешки, коими полнилась мансарда. Воздух был вязким от парящей пыли, и Алеку, чьи веки отяжелели от сна, увидел среди чердачных теней шевеление. Он сел на своем тюфяке и распахнул глаза пошире; ринулся к свету, как рыба, которую влечет на воздух удилище. Перед ним постепенно материализовывалось нечто, кропотливо собирая самого себя из окружающих теней, как если бы не только новоявленное существо зависело от них, но и они, в свою очередь, зависели от него. Писатель не испугался; в тот момент ему показалось, что вся предшествующая жизнь была лишь затянувшимся одиноким ожиданием этого создания с телом человека и головой коня. В Мире воцарилась тишина. Все звуки умолкли, и только тяжелое, сдавленное дыхание вырывалось из глубин пришельца, вторгаясь через огромные конские ноздри во внешнее пространство. Глаза повествователя привыкли к полумраку, и он узрел бахрому свежей плоти в том месте, где голову коня отсекли от тела, услышал, как капли крови падают на пол, утекая красными ручейками сквозь доски. Алеку знал, как поступит позже, ибо эти чердачные доски впитали много, очень много крови.

И все-таки:

– Ты кто? – спросил Алеку, но ответа не получил.

В уме писателя начали постепенно разворачиваться сценарии, и самым тягостным был тот, в котором незнакомец знал о нем многое, быть может, слишком многое, а то и всё, и эту омерзительную маску надел, чтобы его проучить, чтобы положить конец кошмару, ведь Алеку и сам бесчисленное множество раз хотел со всем покончить: с тайными историями, с ночным чтением, со всем ритуалом повествования. Может, и с жизнью как таковой. Но Алеку не суждено было узнать, так ли это на самом деле. Если существо, кем или чем бы оно ни было, вообще знало о его творчестве, оно им, похоже, не интересовалось. Писатель огляделся по сторонам, убеждаясь, что на чердаке больше никого нет.

– Чего тебе надо? – спросил он, но человек с головой коня не собирался принимать участие в предложенном танце вопросов и ответов – он желал, судя по всему, исполнять собственные па, диктовать свою каденцию, и приглушенным голосом, доносящимся из недр конской плоти, словно из иного мира, велел хозяину чердака слушать и писать.

Своим потусторонним голосом человек с головой коня поведал Алеку, что будет приходить к нему каждую ночь под утро, чтобы продиктовать новую историю; он попросил быть внимательным и записывать все с точностью до последнего слова.

– А что делать с остальными моими историями? – спросил Алеку, пытаясь выяснить, знает ли это существо что-нибудь о его произведениях, которые вечно остаются незавершенными и обретают совершенство лишь в чужом разуме, но человек с головой коня просто сказал, что на прочее творчество ему плевать и писатель может продолжать делать то, что считает нужным.

Алеку подумал, что человек с головой коня, возможно, знал все как есть.

Не успел писатель сказать еще хоть слово, существо повернулось спиной, зашелестело длинное черное одеяние, и человек с головой коня, проскользнув сквозь мебельные завалы, скрылся из вида в темном углу чердака. Алеку какое-то время слушал тишину, убеждаясь, что чудовище ушло. Растянулся на тюфяке, повернулся на бок. Несколько раз постучал ногтем по доске у головы, призывая своего приятеля с шестью лапками и двумя усиками, но на этот раз таракан не пришел. Наверное, его испугал гость с головой коня, подумал Алеку и закрыл глаза.

Возможно, он уснул и видел сон, потому что, когда открыл глаза, оказалось, что льющийся снаружи свет заполнил чердак и устроился с комфортом среди мебели, сделав все вокруг болезненно ярким. Алеку вспомнил про свой сон, человека с головой коня и его повеление слушать и писать. Все было таким реальным, что Алеку даже почувствовал теплый запах бойни и услышал кровавую капель. Он хотел позвать своего друга, чтобы рассказать ему жуткий сон, но обнаружил, что тот всеми шестью лапками забрался в лужу крови посреди чердака и трогал усиками свернувшуюся пленку.

Алеку долго лежал на своем тюфяке и смотрел на насекомое, которое осторожно изучало пятна крови, понимая, что это конская кровь, а еще – что человек со странной головой не был сновидением, то есть он вернется. Но до ночи было еще далеко, и Алеку предстояло заняться совершенствованием своих литературных навыков.

Он поел хлеба с картошкой, выпил графин кислого вина; свернул сигарету из старого листочка с толикой табака и выбрался на крышу. В Инфими наступило утро. Мешанина запахов поднималась из ручья и соединялась внизу, на улицах, среди людей, со смрадом помойной ямы. Внешние стены крепости не могли сдержать вездесущие миазмы, которые как будто изливались изнутри каждого местного жителя. Снизу до Алеку доносились голоса детей, играющих в переулках и закоулках, полных заразы, без родителей, всегда без родителей, один другому отец и мать, не было у них подлинного детства. Алеку курил спиной к городу, за стенами Инфими вырисовывалась равнина, и он знал, что где-то далеко – другие города, другие люди, и еще там непременно, сказал он себе, должен быть кто-то вроде него, быть может, даже он, который прямо сейчас курил и смотрел вдаль, на другого себя. Он повернулся лицом к Медии, за разделяющей стеной увидел крыши домов, стоящих аккуратными рядами, и их дымоходы всегда источали дым обильных печей, переполненных погребов, неизменно многолюдных улиц. А за ними, высоко, вонзившись горе под ребро, стоял округ Прими, последний бастион мэтрэгунцев, цитадель Тауша, который ходил между порогами. Думая о святом с красной веревкой, Алеку курил и наслаждался вкусом истории, которая сочилась медленно, будто сладкая смола, по стенам его разума. Какая прекрасная история, думал Алеку, она достигнет совершенства в каждом, кто ее услышит, в каждом, кто уносит с собой в могилу забвение всех историй. Чтобы истории прожили долгую жизнь, их надо забывать, сказал он себе. Окурок обжег пальцы, и писатель выкинул его на улицу. Затем подумал о человеке с головой коня и дурмане последних дней, задаваясь вопросом, уж не ведут ли они его к безумию сообща. Даже если так, ну и что с того? Он подумал, что мог бы умереть и превратиться в действительно хорошую историю. Внутренний голос поинтересовался: а как же кровь? Вдруг это он ее оставил? Может, в прошлый раз забыл навести порядок, а может – почему бы и нет? – это и впрямь была кровь человека с головой коня, и Алеку весьма нравилось размышлять об этом, потому что подобные мысли принадлежали ему одному, рождались и умирали в нем, а значит, достигли совершенства.

Он спустился на чердак, замочил тряпку в ведре с водой и стер кровь с пола. Закончив, свернул себе еще одну сигарету и, сжав ее в уголке рта пересохшими губами, отправился в угол, сдвинул мебель и поднял две половицы. Вытащил из тайника сверток пожелтевших бумаг. Закрыл дыру, вернул мебель на прежнее место, а сам опять устроился на тюфяке, достал из-под него несколько чистых листов и ручку, начал писать.

Он делал паузы, перечитывал последние строки, писал. В какой-то момент почувствовал на левом плече своего молчаливого приятеля. Сказал, что ему не нравится, когда подглядывают из-за спины, и таракан ушел. Алеку продолжал в том же духе, все писал и читал, вымарывал и исправлял несколько часов, пока желудок не проснулся и не заполнил чердак своими стонами. Писатель торопливо проглотил кусочек сухого хлеба и несколько ломтиков жесткой и чересчур соленой пастрами[8], а когда поднес к губам графин, понял, что пить ему нечего. Спрятав бумаги под тюфяк, спустился на улицу. В Инфими было многолюдно, и Алеку то и дело кто-нибудь толкал костлявым плечом, как будто он был частью толпы, частью каждого горожанина, и не мог от них скрыться, как будто здесь, в Инфими, город выворачивался наизнанку, и все сидели друг у друга в печенках. Писатель вошел в корчму на перекрестке и попросил пива.

– Ты сегодня злой, мастер Алеку? – спросил толстяк у бочки.

– Нет. Запиши на мой счет, шеф, – сказал Алеку и хотел было устроиться в темном кабинете, но там, за приоткрытой дверью, молодая женщина брала в рот чахлый стариковский уд.

– Не рановато ли? – пошутил Алеку, а старик ответил, что для отсоса не бывает слишком рано.

– Или слишком поздно, – прошептал писатель, любуясь бугристой лысиной и глубокими морщинами того, кто все еще проявлял чудеса мужественности.

Старик фыркнул – вероятно, рассмеялся в ответ, – и Алеку ушел, плотно закрыв за собой дверь. Забрал пиво со стойки и попросил записать на свой счет и кружку, потому что пить будет дома. Не успел корчмарь возразить, как Алеку уже был на улице, с пальцами, испачканными пивной пеной, толкался, пробираясь через толпу; дойдя до трехэтажного дома, он его обошел и поднялся по лестнице, держась одной рукой, сжимая в другой кружку с пивом, стараясь остаться незамеченным. На третьем этаже услышал голос – мальчишка высунулся в окно и попросил:

– Дядя Алеку, дай глотнуть пивка!

Писатель протянул ему кружку, малец глотнул, и Алеку продолжил путь на чердак, а мальчишка остался с белыми усами из пены.

Он провел целый день, трудясь над новым рассказом, и когда решил, что тот почти готов, поставил точку и спрятал бумаги под тюфяк. Оделся и опять вышел на улицу. В Инфими наступил вечер, и уличный гомон рождал эхо на балконах и платформах. В этой части района всегда царило бурное веселье, как будто никто никогда не спал, в каждом окне горел свет, и переулки полнились голосами, смехом, а к утру – отзвуками драки. Через несколько улиц находился квартал карманников под названием Бурта-Вачий – Коровье Брюхо, – и тамошняя мерзость расползалась, заражая перекрестки и таверны. Алеку вдохнул теплый, густой воздух и подумал, что теперь, когда он почти дошел до конца нового рассказа, никто, даже воображаемый или реальный человек с головой коня не заставит его дописать историю на бумаге. Он обошел стороной ближайшие кабаки и двинулся дальше через переулки, полные шлюх и воришек.

* * *

Свой первый рассказ Алеку написал в двадцать лет, и с той поры примерно каждые полгода ему удавалось подвести новый текст к финалу, а потом закончить по-настоящему, на свой лад. За минувшие десять лет ничего не изменилось, ритуал оставался прежним: новый рассказ, новая таверна, новый человек, но тайники как будто прежние – те канавы, где городские моча и дерьмо плескались вязкими, мерзкими волнами. Алеку разыскал корчму, где еще не бывал – она открылась недавно, и он еще не успел осквернить ее своим вымыслом. Называлось заведение «Уда рыболова» (кто-то соскреб букву «а» в первом слове и красной краской намалевал бедолаге рыболову недостающее; судя по тому, что хозяин корчмы не стал менять испорченную вывеску, она его забавляла). Алеку вошел и огляделся по сторонам: за каждым столом сидело по четыре-пять мужчин, под столами ютились отощавшие псы, на столах виднелись дешевые, но сытные кушанья, а среди столов разгуливали девицы с пивными кружками, прицепленными к поясу, и у каждой одна грудь была обнажена. Алеку подошел к бару и попросил пива. Когда ему налили щербатую кружку, повернулся и посмотрел на посетителей таверны, и мысли его, как обычно, устремились к их погребам – если таковые у них были, конечно. Алеку придерживался мнения, что о человеке можно сказать многое, если не все, по его погребу, кладовой и чердаку, по тем тайным закуткам, где он прячет то, что не нравится окружающим, зато крайне желанно ему самому. Он подумал, что все эти грязные бедолаги наверняка не имели погребов, и сказал себе, как уже не раз говорил прежде: если бы у него был пустой подвал, он был бы счастливейшим из людей. Он бы оставил это место пустым и знал, что оно существует где-то там, внизу, где нет его самого и где, если захочется, можно спастись от себя. Но, увы, у Алеку был не подвал, а всего-навсего чердак, да и тот ему не принадлежал, и там он мог спрятаться, но каждый день натыкался на себя самого и не мог от себя спастись. И еще он говорил себе, что даже на чердаке было бы радостнее, владей он еще и подвалом, потому что знал бы, что где-то под домом его не найдут. А так получалось, что всюду был он, и иной раз терпеть это было совершенно невыносимо.

– Что тебя тревожит, юноша? – спросили поблизости, и Алеку повернулся.

На него смотрел мужчина: пожилой, но хорошо сохранившийся, с широкими плечами и мощными чреслами. Он сжимал в ладонях пустую кружку, как будто обивая ее собственной кожей. Писатель кивнул и сказал, что ничего.

– Хм-м. Уверен? – проговорил незнакомец. – Я тебя здесь раньше не видел.

– Это потому, что я здесь раньше не бывал, – сказал Алеку. – Живу неподалеку. Место новое?

– Новое, – подтвердил незнакомец. – Мое. Имею еще пару заведений, но дальше, в сторону Порты. Я из Медии, но, сам понимаешь, если открыть там корчму, будет мало радости. Меня там считают… как бы сказать?.. респектабельным типом. Держу мясную лавку, ношу костюм и пердолю баб. – Он рассмеялся. – Эх, вижу, тебе сейчас не до разговоров по душам. Ничего, мы быстренько это поправим.

Хозяин сделал знак, чтобы Алеку принесли еще пива, и, наклонившись, прошептал ему на ухо:

– Здесь я держу корчму, ношу сраные обшмыганные тряпки и все мне по хрену. Вот такой я универсальный человек! – Тут он снова засмеялся, да так, что задребезжали кружки на полках. – А ты чем занимаешься, юноша?

– Я писатель, – сказал Алеку и отпил свежего пива.

– Да ладно? И что пишешь? Баллады, песни, м-м?

– Нет. Рассказы.

Корчмарь хлопнул ладонью по деревянной стойке и резким тоном попросил парнишку за нею налить «господину писателю» чего-нибудь покрепче.

– Эй, ребята! – сказал он собравшимся за столиками. – Нынче среди нас сказочник. Как мы его примем?

Мужчины и женщины, подняв полные или пустые кружки, крикнули хором:

– Славно!

– Пей! – велел корчмарь. – Пей быстрее и порадуй нас каким-нибудь рассказом.

Алеку выпил самогон залпом и погасил пламя несколькими отважными глотками пива. Кто-то уже притащил для него табурет и поставил посреди корчмы. Алеку уселся.

– Цитра! – рявкнул хозяин, и откуда-то – как будто из-под стола, а то и вообще из-под земли – возник малец и стал медленно-медленно перебирать струны.

Алеку начал рассказывать историю, сложив руки на коленях, закрыв глаза и склонив голову, декламируя почти нараспев, звук за звуком, слово за словом, фразу за фразой, покачиваясь под аккомпанемент мускулистых рук, которые поднимались и опускались, сжимая кружки. Алеку поведал слушателям о другом городе («Каком?» – раздалось из-за столов, но Алеку не ответил), куда привез путника усталый конь, еле волоча копыта, и где этот путник стал искать место для ночлега. Постоялый двор на выезде, на опушке леса, казался пустынным, и путник очень расстроился, решив, что спать ему придется под открытым небом, бок о бок со всеми лесными жителями. Каково же было его удивление, когда дверь открылась, и бледный, высокий, истощенный мужчина поманил гостя внутрь. (Мужчины и женщины слушали, как завороженные, и Алеку сквозь сомкнутые веки померещилось, будто даже псы перестали слизывать жир с сапог и навострили уши.) Хозяин предложил путнику комнату и показал, где на ночь оставить клячу. Еще сообщил, что звать его Тома и он присматривает за заведением, но у путника сложилось впечатление, что владеет им кто-то другой – тощий бедолага, судя по всему, был обычным сторожем. Путник поднялся в свою комнату и лег спать, с нетерпением ожидая утра, чтобы вновь отправиться в дорогу. Однако среди ночи его что-то разбудило, и, выглянув в окно, выходящее на задний двор, он увидел Тому, который продирался через кусты, волоча за собой мешок, пока не скрылся из вида в погребе постоялого двора. Снедаемый любопытством путник оделся и спустился по ступенькам в погреб, где обнаружил Тому: тот кормил разверзшуюся в земле огромную глиняную пасть, бросая в нее головастиков размером с кулак. Наш путник попытался сбежать, но Тома его не пустил – он жаждал что-то объяснить, однако путник не желал слушать, он бился и рвался, желая спастись из этого постоялого двора смерти. (Посетители корчмы забыли про свои кружки и мослы в тарелках.) И вот, когда они дрались, словно звери, наш путник скинул трактирщика с лестницы, и тот испустил дух. Охваченный ужасом путник попытался спрятать труп в темной комнате, но зажег свечи и, к своему ужасу, обнаружил, что помещение набито мертвыми телами: были среди них старые, полностью истлевшие, были и свежие. Он бросился бежать сломя голову, однако, оседлав клячу, услышал гулкий, низкий рев из сердца земли – кто-то звал его к себе, чтобы вместе провести вечность.

Когда Алеку закончил рассказывать выдуманную историю о трактирщике по имени Тома и глиняном рту в погребе, посетители один за другим вспомнили про выдыхающееся пиво и начали ворчать, вяло пережевывая жесткие хрящи. Хозяин «Уды рыболова» нахмурился и спросил, чем все закончилось.

– Вот этим и закончилось, – сказал Алеку, зная, что заявление весьма далеко от истины.

– Да ладно тебе, мой юный сказочник, вот этим?! Ты нас, как говорится, поматросил и бросил?

– Ну как же бросил, многоуважаемый? Таков конец истории.

– Ой, ты что-то от нас скрываешь. Или так, или ты попросту ужасно плохой рассказчик. – Тут хозяин расхохотался, и вместе с ним, как по команде, рассмеялась вся корчма.

Алеку улыбнулся, но ничего не сказал. Допил последний глоток пива и уже собрался уйти, однако у хозяина заведения, видимо, были другие планы на этот счет.

– Эт самое, ты уверен, что все именно так закончилось? Мы хотим или не хотим узнать финал истории? – Собравшиеся за столами в один голос заорали, что хотят, как же не хотеть. – Вот! – продолжил хозяин. – Люди хотят узнать, как все закончилось.

– Но я же вам сказал, – спокойно ответил Алеку. – Так и закончилось.

– Да ладно тебе, парень! А как же та пасть в погребе? И трупы в комнате? Что именно ему сказал тот гулкий голос? Ты над нами издеваешься? Считаешь, мы глупее тебя? Думаешь, нам не нужны концовки?

И все в один голос заявили, что хотят концовок, очень хотят! А потом многозначительно рассмеялись.

– Это и есть концовка, – настаивал Алеку, окидывая собравшихся взглядом. – Так все и закончилось – путник услышал го…

Не успел писатель договорить, как хозяин корчмы ударил его по физиономии так сильно, что повалил на пол. Собравшиеся начали смеяться, бородачи гулко хохотали, у подавальщиц от икоты подпрыгивали груди. Алеку почувствовал, как носок сапога врезался в ребра, а потом сильные руки хозяина его подхватили и швырнули на улицу.

– Иди-ка ты на хрен, трепло, пока я тебя сам не прикончил!

За деревянной дверью продолжили смеяться. Алеку во тьме переулка прислушался, пытаясь отдышаться. Придя в себя, он не поднялся, а стал ждать, поскольку прекрасно знал, что последовательность событий всегда одна и та же. Алеку за свою жизнь встречал людей, которые и заснуть не могли, если не знали, как закончилась история, которую довелось услышать днем, людей, которые должны были любой ценой изведать, чем все завершилось. Потому он не сомневался, что надо лишь немного подождать в темноте, и действительно, вскоре дверь опять открылась, и юноша не старше девятнадцати-двадцати лет, с длинными светлыми волосами, несколько истощенный, – возможно, в детстве перенесший какой-нибудь мучительный недуг, – вышел его поискать.

– Эй, – позвал он. – Ты где?

– Здесь, – сказал Алеку, вставая.

Юноша приблизился и спросил:

– Да ладно, неужто это и есть концовка?

– Сам-то как думаешь?

– Думаю, что нет, – ответил юноша.

– А чем, по-твоему, все закончилось? – спросил Алеку.

– Не знаю, потому и спрашиваю. Ты должен знать – ты же рассказчик. Но мне понравилось, и я хочу знать, к чему все пришло в итоге.

– А какой итог тебе нужен?

Юноша вздохнул и отвернулся.

– Хм-м-м… я бы хотел… – Он умолк, а потом воскликнул: – Ну же, прошу, закончи ее! Я тебе заплачу!

– Не нужны мне твои деньги.

– Тогда угощу тебя выпивкой. Слушай, я живу поблизости, один в комнате, ни от кого не завишу и никто не зависит от меня. Мое имя…

– Тс-с-с, – перебил Алеку. – Мне без разницы, как тебя зовут. У моих персонажей нет имен.

Блондин рассмеялся и спросил:

– Так я теперь твой персонаж?

И он коснулся Алеку, положив ладонь ему на грудь; писатель поначалу ничего не сказал, выражение его лица не изменилось, он не шевельнул даже пальцем, а потом проговорил, что если так уж надо, можно и поведать, чем все закончилось, но придется пойти домой к сочинителю. Юноша согласился и заметил, что черта с два повернется спиной (тут он рассмеялся) к сочинителю истории про огромную дыру (тут рассмеялся еще раз).

– Покажи ближайшую платформу, – попросил Алеку, и юноша показал.

* * *

Юноша удивился, когда таракан вылез из-под тюфяка и забрался на ладонь рассказчика. Засмеялся и подставил свою, но таракан не поддался; торопливо уполз обратно и не показывался остаток вечера. Оба курили трубки и долго держались в тени, не говоря ли слова; юноша разглядывал Алеку в лунном свете, просачивающемся сквозь щели в крыше, а писатель все время смотрел на небо через открытый люк. Спустя некоторое время Алеку нарушил молчание.

– У тебя есть подвал?

Юноша внимательно посмотрел на него и сказал, что нет, он не хозяин своего жилища, а снимает комнату у старухи, которая на него не обращает внимания и на которую он не обращает внимания, и ванная у них общая, а кухни нет; питался он в корчмах, зарабатывал гроши… Тут Алеку остановил его, спросив, есть ли подвал у старухи.

– Да, есть, но я не знаю, что она там держит. А что?

Алеку ответил вопросом:

– Хочешь знать, чем все закончится?

Юноша кивнул, и Алеку, начав рассказывать с того места, где остановился в «Уде рыболова», поведал ему историю о неожиданной любви между путником и глиняной пастью из погреба, о том, как тот продолжил кормить ее головастиками, огромными, как младенцы, – существами, которые издавали мучительные стоны.

– Затем, – продолжил Алеку, – идиллию прервал шум, и путник понял, что в эту самую минуту кто-то прибыл на постоялый двор. Он побежал к входу и приветствовал нового путника, представившись Томой, трактирщиком этого гостеприимного заведения, и предложил ему ключ от комнаты на первом этаже.

Юноша очень внимательно выслушал конец истории. Алеку был искусным рассказчиком – заполнял пустоту, серпом срезал излишки; у блондина создалось впечатление, что Алеку взял его за руку и провел по рассказу, но нет, он же видел, как пальцы писателя сжимали трубку, а не его предплечье. Он посмотрел на руки Алеку и улыбнулся. Не говоря больше ни слова, юноша стянул рубашку через голову и снял штаны, представ перед Алеку обнаженным. Писатель, сам молчаливый и какой-то рассеянный, сам машинально разделся.

– Мне понравилось, – сказал гость. – Мне очень понравилось.

Он лег на тюфяк, растянувшись на боку, слушал, как писатель движется сквозь тьму; ждал, зажмурив глаза, с колотящимся сердцем. А потом почувствовал жуткий удар в спину, в него словно воткнули раскаленное железо. Он попытался закричать, но легкие обожгло, и крик захлебнулся, влажный и горячий. Гость повернул голову и увидел, как писатель стаскивает его с тюфяка, поглубже вталкивая в спину кинжал. Оказавшись на полу, юноша понял, что ни одна капля крови не испачкала тюфяк. Алеку вынимал и снова вонзал оружие, ждал конца.

Он встал над телом гостя, лишь будучи уверенным, что тот мертв. Еще одна история закончилась. Писатель вытер лезвие тряпкой, достал из ящика шило, которым нацарапал на коже юноши: «КОНЕЦ», затем вытащил из-под тюфяка бумаги, на которых записал рассказ о трактирщике Томе и пасти в погребе и, свернув трубочкой, вложил мертвецу в рот. Замотав труп в одну из простыней, снятых с мебели, оттащил его в угол чердака.

Работы на несколько часов: смыть кровь с пола, съесть что-нибудь и выпить самогону из маленькой бутылочки, что лежит в тайнике; потом он подрочил и уснул чутким сном. Когда луна споткнулась о край люка, Алеку водрузил мертвеца на плечо, словно ковер, и отправился с ним к яме для мусора и всякой мерзости возле внешней стены Альрауны.

Это адское место оградили от людей деревянными заборами, через которые и поверх которых смрад все-таки яростно вторгался в южную часть Инфими, навлекая болезни на бедняков из ближайших лачуг. Алеку перекинул замотанную в тряпки падаль через забор и прыгнул следом. Силы его покидали, поэтому он потащил тело к ближайшей яме, куда еженедельно сбрасывали дерьмо и мочу из Инфими и окрестностей, привозя в огромных тачках и оставляя на милость погоды и природы. Алеку выкинул конец своей истории в дерьмо и ушел.

* * *

Придя домой, писатель разделся и лег на тюфяк. Несколько раз постучал пальцем по полу, но друг не пришел. Алеку не сильно удивился, он давно заметил, что концовки историй частенько пугали таракана, как они пугают любого, кроме того, кто их жаждет. Он-то как раз испытывал страх перед началом. Теперь, когда все закончилось хорошо, Алеку чувствовал, как сон потихоньку обволакивает его, пробираясь из отдаленных уголков сознания, будто плесень; его голова на соломенном тюфяке потяжелела, лицо перекосилось. Он вообразил себя мертвым и, как нередко делал, ложась спать, увел самого себя в мир сновидений, представляя, как в одиночку хоронит собственное мертвое тело в маленьком и прохладном погребе. Эта мысль всегда его сразу же усыпляла, поэтому Алеку уже давно храпел, когда человек с головой коня пробрался через собранную на чердаке мебель и сел на табурет рядом с тюфяком рассказчика.

Писатель открыл глаза и увидел существо, его (человеческие) руки были сложены на коленях, конские глаза глядели слепо, как у марионетки. Первым делом Алеку захотел узнать, следил ли человек с головой коня за ним той ночью, узнал ли о концовках его рассказов, но гость и не собирался отвечать. Похоже, тварь слышала и говорила лишь то, что хотела, и Алеку понятия не имел, как это изменить. После нескольких минут молчания он решил, что ему все равно, и более того – что присутствие монстра, каким бы он ни был, не только его не удивляет, но даже кажется естественным; казалось, если человек с головой коня на плечах действительно существовал, то лишь на чердаке Алеку он и мог находиться в столь поздний час, и чердаку, в сущности, всегда не хватало единственной детали: человека с головой коня.

– Возьми бумагу и пиши! – велело существо.

Алеку подчинился – достал из-под тюфяка несколько листов и начал записывать все, что ему механическим тоном рассказывал человек с головой коня, начавший свою странную историю со сна некоей девицы, обреченной никогда больше не проснуться. Алеку слушал и писал о городе, в котором девушки одна за другой удостаивались ночных визитов крысолюдов – те либо наблюдали за ними, скрываясь в тени, либо, набравшись смелости, трогали их во сне, гладили кожу, вдыхали ароматы спящих тел, облизывали соски и щели, от наслаждения валялись рядом, молчаливые ночные существа с мягкой шерсткой, переливающейся в лунном свете; сверкающие эмиссары.

Описания этого ночного пейзажа, теневых механизмов города, который незримо преображался прямо перед носом у жителей, заняли несколько страниц. Алеку убедился, что человек с головой коня наделен даром повествователя, ибо первую часть своей истории он оборвал на самом интересном месте, доведя напряжение до пика в нескольких сценах: вот первая девица заснула, чтобы больше не проснуться, ее мать горюет на заре, горожане в ужасе, врачи бессильны. Человек с головой коня дошел до момента, когда спящая в городе своих сновидений подошла к стене, которая была Алеку хорошо знакома, и, ступив на потайную лестницу, начала спускаться.

– Куда? – спросил писатель.

– Завтра, – ответил гость, а потом встал, без лишних слов пробрался через мебельные завалы и исчез.

Алеку перечитал несколько страниц и увидел, что они хороши. Это была не его история, но она могла ею стать. Он сказал себе, что все зависит от концовки, и лег. Сон пришел мгновенно.

Человек с головой коня сдержал слово. На следующую ночь он опять пришел, и Алеку записал все, что услышал: о ступенях, ведущих в город под городом, о живых, дышащих стенах, покрытых короткой и жесткой лошадиной шерстью; написал он и о комнате, где с потолка свисали цепи, и мужчина, с головы до ног покрытый личинками, занимался непонятным трудом за столиком в углу. Алеку хотел узнать, что делает незнакомец, покрытый личинками, однако человек с головой коня все время держал этого персонажа истории повернутым к писателю спиной, избегая подробностей. Зато на протяжении нескольких длинных ночей человек с головой коня детально описывал судьбу каждой городской семьи, где имелись дочери в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, и Алеку чувствовал в его голосе такое удовольствие, словно рассказчик смаковал вкус жареного мяса, замаринованного в вине, и писатель, не будучи частью истории, понимал, что может в любой момент ею стать, вследствие чего сам начал ощущать вкусы и запахи.

* * *

Человеку с головой коня понадобилось несколько недель, чтобы собрать девушек из рассказа в городе-под-городом. Так и вышло, что Алеку и его новый друг вместе вступили в лето, и писатель опять ощутил смутное, как предчувствие, желание написать собственную историю. Он попросил разрешения, но человек с головой коня ничего не сказал, а, как и всякий раз на заре, молча поднялся и исчез где-то за скоплением мебели.

В тот же день Алеку приступил к написанию нового рассказа, и пока он над ним трудился – на протяжении почти двух недель, – человек с головой коня к нему не приходил. Писатель по нему скучал, он привык к визитам ночного гостя и ужасно расстроился бы, прекратись они совсем. В первые одинокие ночи Алеку даже несколько раз его звал, умолял выйти из-за мебели, но человек с головой коня так и не показался.

Одиночество сильнее прежнего повлияло на новый рассказ. Алеку понял, что совсем забыл про своего закадычного друга-таракана, и целую ночь стучал по полу, пока под утро тот не вылез из норы под тюфяком. Алеку обрадовался, но через несколько часов им опять завладела печаль, ибо – он сам не знал как и почему – это насекомое не походило на его приятеля. Он сомневался в своей догадке, ведь друзья со временем меняются. Однако подозрение, что это был совсем другой таракан, мучило его дни и ночи, пока человек с головой коня отсутствовал, и однажды утром Алеку, охваченный пьяной яростью, раздавил таракана башмаком. Это его жутко опечалило. И все же вскоре у него появился новый рассказ, который требовал концовки – ведь, не правда ли, у всего есть начало и есть конец, и в этом нет его вины, никоим образом, виноват лишь тот, кто первым начал давным-давно. Таким образом, Алеку вспомнил, что проживает бесконечный конец, растянутый сверх всякой меры, и вновь им овладели гнев и возбуждение, заставив писать быстрее. Затем, где-то в середине лета, Алеку вновь был готов поставить точку в очередном рассказе.

За прошедшие недели до сочинителя не доходило никаких слухов на улицах, в переулках и кабаках о молодом человеке, чей труп выудили из ямы с дерьмом и мочой рядом со стенами Инфими. Возможно, тело слишком глубоко погрузилось в море экскрементов; возможно, кто-то его нашел, но не придал значения – мало ли в Инфими тех, кто не желает терпеливо ждать смерти, а сам идет ей навстречу, переходя из дерьма в дерьмо? Или его нашли, но не стали об этом объявлять, поскольку что-то подозревали? Алеку знал, что будет слишком сложно связать между собой смерти в трех разных городах за последние двадцать лет, какими бы похожими они ни были. Альрауна стала его новым домом, и пока истории не покинут его вновь, писатель не собирался никуда уезжать. И все-таки Алеку предпочел обойти корчму, где читал свой последний рассказ, и поискать место поспокойнее в северной части Инфими.

Там имелось несколько тихих улиц, но тихими они были лишь внешне, по-над брусчаткой, по другую (неизменно другую) сторону дверей; Алеку прекрасно знал, что города – странные конструкции, вывернутые наизнанку, есть у них потаенные складки кожи, и даже омертвевшие, отваливающиеся фрагменты по краям, а еще города над городами, города под городами и даже города внутри городов, и за улицами скрываются другие улицы, переулки срастаются, блуждая, люди, сами того не зная, ходят по нескольким городам разом, и всегда за ними следит кто-то из совершенно другого города. Итак, Алеку знал, что невзирая на тишину, на тех улицах бурлила жизнь, и жизнь эта была гнилостной, она кишела в укромных уголках, смотрела на него, наблюдала за ним, осуждала его, неустанно осуждала его. Он отыскал корчму, втиснутую под четырехэтажный дом, и спустился туда.

Кажущаяся тишина просочилась и в подземное помещение. Несколько мужчин потягивали крепкое пойло из графинов и курили. Никто ни с кем не разговаривал. В углу музыкант перебирал струны гитары, но его никто не слушал; скользнув взглядом по его лицу, Алеку понял, что тот и сам себя не особо слушает. Писатель сел за стол, и женщина со шрамами на лице, вся в синяках и с огромной грудью спросила, что он желает выпить. Алеку объяснил, женщина ушла, писатель огляделся. Присутствующие словно не догадывались о существовании друг друга, все вели себя, будто формы жизни, существующие на разных гранях одного и того же камня, не ведая о соседях. Им еще предстояло дожить до того момента, когда родственные души впервые встретятся, пересекут реку, посмотрят глаза в глаза и поймут, что не одни в этом мире. Тогда-то все и завершится. Мысль о концовке обрела такую мощь и плотность, что Алеку вздрогнул от боли.

Женщина вернулась с графином белого вина, и Алеку спросил, нет ли в этом грустном и темном месте нужды в толике веселья – может, ему стоит рассказать собравшимся что-нибудь интересное? Женщина тотчас же ответила, что не собирается его нанимать, повернулась спиной, и Алеку прибавил, что это не ради денег, а ради собственного удовольствия и, как он надеялся, радости зрителей.

– Тогда, – сказала женщина, – поступай как хочешь, мне плевать.

Она вернулась за стойку, села на табурет и растворилась среди теней. Алеку встал, откашлялся и спросил посетителей, не желают ли они развлечься. Те что-то забормотали, но никто не возражал, и Алеку принялся рассказывать о молодом писателе, которого настигла тяжелая депрессия из-за любви. Стоило начать, как аудитория сделалась внимательнее, как будто помолодела, как будто ожила; перед Алеку сидели уже не живые трупы, замученные нуждой, но бодренькие мертвецы, жаждущие историй.

– Итак, – продолжил Алеку, – этот юноша по настоянию родственников поселился в особняке, принадлежащем одной пожилой даме, которая была его теткой. В этом уединенном месте никто не жил. На протяжении одного месяца в году, в середине лета, в доме и саду наводила порядок горстка слуг, три женщины и двое мужчин, а все остальное время, весной и зимой, они обитали на отдаленной ферме. (Старик с гитарой подыскал нужную мелодию и начал медленно перебирать струны, также очень внимательно прислушиваясь.) Писатель обосновался в очень большой и чистой комнате, единственной отапливаемой, и то лишь ради него. Слуги, конечно, жили в страшном холоде, но они уже привыкли. (Кто-то в корчме сказал, что человек ко всему привыкает, остальные согласились, и даже Алеку шепотом выразил робкое согласие, ибо такова была истина.) Юноша, которому понравились комната и деревенская жизнь, решил собраться с силами и вести дневник. С первой же ночи в нем отмечалось, что слуги днем вели себя тише воды ниже травы, зато ночью делались такими шумными и болтливыми, что писатель тщетно пытался заснуть. После двух бессонных ночей он обратился к слугам с просьбой проявить уважение, коего заслуживает больной. На этом он не остановился, а при первой же возможности написал тетушке, чтобы она уволила этих слуг и наняла других. Затем юноша попросил их приготовить для него другую комнату, подальше, и они переселили его в покои поменьше, где было множество книг и предметов искусства всех видов, среди коих обнаружилась и великолепно исполненная статуя обнаженной женщины, которой юноша любовался с превеликим удовольствием. (Женщина за стойкой встала и вышла за дверь, откуда доносились чьи-то голоса.) И действительно, сквозь обширный лабиринт коридоров и стены, вдоль которых стояли многочисленные книжные полки, ночная болтовня слуг не проникала, однако юноша все равно не мог спать спокойно, просто уже по совершенно иной причине. Дневник продемонстрировал, что по ночам ему снился один и тот же сон, греза, которая не давала покоя, пока он не покинул особняк. Во сне из складок мраморной плоти упомянутой статуи, из ее плотно сомкнутых бедер текла черная жидкость, которая, едва коснувшись пола, превращалась в женский образ, расплывчатый, но плотный, и образ этот неизменно забирался на спящего юношу. Во сне писатель чувствовал, что не может пошевелиться, и сон его пугал – он понимал, что спит, однако это не успокаивало. Черная тварь всю ночь ему отсасывала, и просыпался он в полнейшем изнеможении, первым делом каждое утро устремлял на статую долгий взгляд с ужасным ощущением, что из него что-то вырвали и спрятали в недрах этого пышного мраморного тела. Потом он эту нелепую мысль отбрасывал и отправлялся на долгие прогулки по садам имения, пытаясь набраться сил, необходимых для литературного труда. (Женщина вернулась, но не одна – из-за двери вышел еще и высокий, толстый мужчина с парнишкой, возможно, подмастерьем. Оба слушали.) Сон повторялся ночь за ночью, и дневник юноши превратился в свидетельство медленного погружения в болезнь и безумие. Одним печальным утром служанка принесла ему письмо: это был ответ тетушки на послание, отправленное две недели назад…

Тут Алеку сделал большой глоток вина и замолчал. Он сел и какое-то время смотрел на собравшихся, потом осушил графин до дна и собрался уйти.

– Эй! – тотчас же послышался низкий голос хозяина. – Иди-ка сюда, юноша.

Алеку огляделся по сторонам, но на него уже никто не обращал внимания, незнакомцы вернулись к своим историям, своим личным концовкам. Алеку позвали в комнату хозяина, но, прежде чем закрыть за собой дверь, он окинул быстрым взглядом людей за столиками, и ему на мгновение показалось, что там с комфортом – то и дело хватаясь за графины, жадно присосавшись к длинным или коротким трубкам – расположились крысы размером с человека, в костюмах, со шляпами на столе. Образ рассыпался, когда захлопнулась дверь, и, пока исчезали его последние отголоски, хозяин заведения строгим голосом велел гостю сесть.

– Оглянись-ка по сторонам, – попросил он писателя.

Помещение отличалось невиданной роскошью и сильно контрастировало с оставшейся за дверью корчмой; теперь Алеку казалось, что она похожа на разбитый рот, а собравшиеся пьяницы – на гнилые зубы. Это потаенное обиталище находилось под землей и соответственно не имело окон, однако стены были задрапированы многочисленными плотными бархатными шторами рыжеватого цвета, половину пространства занимал массивный стол, деревянный и резной, а на нем рядами стояли бутылки с прекрасной выпивкой, какой Алеку прежде не знавал. Воздух был сизым от трубочного дыма с тонким, но отчетливым ароматом.

– Итак, – продолжил мужчина. – Видишь? Я довожу до конца то, к чему прикасаюсь. Я не оставляю дела незавершенными. (Алеку знал, что так не бывает; никогда, ни при каких обстоятельствах.) И, поверь мне, я точно знаю, когда что-то готово или нет, – а твоя история, юноша, не готова. Не скажу, что она меня сильно впечатлила; должен признаться, я любитель рассказов про приключения и интриги сильных мира сего: исторические события, финансовые баталии, кражи и убийства – от таких вещей у меня бурлит в жилах кровь. Но, как я уже говорил, юный господин, мне свойственна еще и одержимость концовками, которая делает меня уникальным; я всегда все довожу до финала, всегда заканчиваю первым, всегда мощно эякулирую. Итак, юноша, финал! Я хочу увидеть финал!

Алеку, хоть и не показывал этого, был потрясен. Впервые все пошло не по плану. Никто не последовал за ним наружу, более того – его позвали глубже во чрево этой забегаловки, пытаясь силой вырвать конец истории, не догадываясь, что Алеку этим концом не владеет, потому что конец всегда в ком-то другом, может быть, даже в вопрошающем. Но как вытащить этого борова из корчмы и увлечь домой? Немыслимо. Писатель огляделся и увидел подмастерье, тощего, с желтым лицом, в поношенной одежде; парнишка смотрел в пустоту, и Алеку взгляд был знаком – так смотрит человек, когда-то сильно покалеченный изнутри, выгоревший дотла и навсегда утративший способность смотреть в глаза собеседнику; ведь это все равно что позволить ему заглянуть в пропасть, абсолютную бездну, где обретается мертвец, причем далеко, что и не разглядеть деталей. Этот юнец, подумал Алеку, со своей концовкой уже давно познакомился. Он-то и нужен сочинителю. Но сперва надо отсюда выбраться.

– Что было в письме тетки? – спросил хозяин корчмы.

Алеку откашлялся и достал трубку из нагрудного кармана. Хозяин перегнулся через стол, протянул руку к трубке писателя, сунул два пальца в только что набитый табак. Поднес комок к носу, понюхал и швырнул на пол.

– Что за ерунда! Знаешь, сколько я заплатил за эти шторы?

Боров открыл деревянный ящичек, стоявший на столе, и Алеку ударил в нос древесный аромат. Повинуясь пригласительному жесту хозяина, он положил в чашу трубки немного дареного табака и разжег. Несомненно, это был лучший табак, который писатель когда-либо пробовал.

– Ну же? – подстегнул хозяин, и Алеку начал рассказывать, слово за словом, строчка за строчкой, что было написано в том письме: тетка молодого героя сообщила ему, что все слуги сошли с ума и покончили с собой семь лет назад, повесившись на толстых ветках дуба в саду, и подтолкнула их к этому шагу одержимость одной из статуй в доме; все это время за особняком ухаживали двое стариков из деревни, которые изредка приходили, чтобы протереть пыль и проветрить комнаты и коридоры.

– Юноша, – продолжил Алеку, – ослабленный безумием и утративший все жизненные соки, бросился на статую и опрокинул ее. Когда она рухнула и превратилась в каменные осколки и пыль, много пыли, герой увидел, что изваяние было полым, и в пустоте что-то выросло, что-то копошилось в куче камней и праха; что-то пробиралось к свету. Юноша ринулся вперед, разгребая развалины, и увиденное ввергло его в истинные глубины безумия: там, среди осколков мрамора, рожденный и выросший внутри статуи, был он сам, худее, да, и меньше ростом, а еще сизый, да-да, но это был он, несомненно, моргал и шевелил губами, как рыба на суше, ибо роды оказались тяжелыми и преждевременными. Конец.

– Браво, молодой человек! Браво! – воскликнул хозяин корчмы и захлопал в ладоши. – Вот так, теперь и я понял, что к чему. Мне понравилось. Есть смысл у рассказа, он про битву с иным миром. Браво, ты молодец!

Хозяин бросил ему сотню «клыков», и Алеку заметил, как взгляд слуги метнулся к монетам, которые звякнули друг о друга на столе борова. Алеку чувствовал мучительную потребность поскорее покинуть комнату, в животе и паху у него пульсировало.

– Вы меня простили, господин? – спросил он.

– Ох, еще как простил, – ответил хозяин благодушно.

Алеку рискнул:

– Может, я заслужил и графин хорошего вина?

– Конечно, заслужил.

– Тогда я попрошу буфетчицу.

– Нет, эта мымра тебе не поверит. Эй, ты, – хозяин обратился к подмастерью. – Ступай с нашим уважаемым гостем и скажи мымре, чтобы перед уходом налила ему лучшего вина.

Получилось. Алеку поблагодарил владельца заведения и вышел в сопровождении парнишки, в котором рассказчик увидел столь желанный конец. Подмастерье раздобыл ему графин с самым крепким вином, но, когда собрался уходить, Алеку его остановил и жестом пригласил выйти наружу. Парнишка начал сбивчиво бормотать, что не может надолго покинуть хозяина, что его побьют, что ему не дозволено покидать кабак иначе как по прямому указанию. Алеку достал несколько «клыков», полученных от борова, и сунул в ладонь бедолаги, прошептав, что снаружи тот получит остальное.

– В смысле? Всё?

– Всё, – сказал Алеку и покинул заведение первым.

Никто не обратил на него внимания, пока он шел через общий зал, пробираясь сквозь проспиртованные тела в сторону выхода на улицу. Писатель огляделся, поискал ближайшую платформу; нашел и попытался понять, где же ведущая к ней лестница, но не успел разобраться, как сзади появился парнишка и прошептал, что в переулке справа, ведущем во двор за кабаком, есть лестница, если она ему нужна, чтобы подняться на окутанные тьмой платформы.

– Да, ее-то я и ищу, – сказал Алеку и потащил парнишку во мрак переулка.

– Кошелек, – сказал подмастерье. – Что я должен делать?

– Твой хозяин о тебе заботится?

– Ага.

– Хорошо содержит?

– Угу.

– Любит тебя?

– Ну да.

– Платит тебе?

– Да-а.

– Ты его шлюха?

– А то.

– Хочешь побыть моей шлюхой? Только сейчас и только здесь.

Тут парнишка посмотрел вниз и увидел кошель с «клыками». Подмастерье сунул деньги в карман, а сам опустился на колени. Алеку закрыл глаза и тяжело вздохнул, потом открыл и окинул взглядом платформы наверху, рассекающие звездное небо, в точности как пути людские извечно рассекают святую плоть. Он почувствовал, как скапливается гнев в потрохах, схватил парнишку за затылок и прижал. Другой рукой Алеку достал нож и, наклонившись, несколько раз ударил жертву в спину. Кошель с монетами плюхнулся на платформу. Алеку его поднял и сунул в нагрудный карман, привел себя в порядок и закинул труп на плечо, а затем отправился с ним в темный двор позади кабака. Было еще слишком рано, чтобы шляться по платформам с мертвецом, так что требовалось обождать. Он отыскал в дальнем углу густой кустарник, спрятал тело за ним и сам пристроился рядом. Положил голову парнишке на грудь, словно на твердую, костлявую подушку, и задремал. Его несколько раз будили: сперва буфетчица, а потом и хозяин выходили и звали пропавшего. Они даже бродили по двору и кричали, но парнишка был мертв – одиннадцать дыр в легких и сердце. Как он мог им ответить? Алеку опять засыпал.

Проснулся он глубокой ночью, под утро. Взял парнишку на закорки и попытался подняться на платформы, но ощутил слабость и сдался. Скинул труп во двор и поискал сверху место для концовки. По соседству, через два двора, нашлась отличная выгребная яма в темном углу. Однако сперва пришлось сбегать домой на чердак и забрать рассказ из-под тюфяка. На это ушел почти час, но, к его вящей радости, труп никто не трогал, и мир, каким его знал Алеку, по-прежнему существовал.

Дальше рутина: свернуть рассказ трубочкой и сунуть в рот; нацарапать на груди парнишки: «КОНЕЦ»; бросить труп в нечистоты. С одним лишь различием, поскольку не было сил сдерживаться: Алеку присел на краю ямы и высрался во тьму, где молодой адепт его конца уже блуждал в ином мире, мире историй и дерьма, в котором либо не существовало начал и завершений, либо они представляли собой одно и то же; словом, это был хороший мир. Закончив, Алеку посмотрел вниз и остался доволен результатом.

* * *

Вернувшись на чердак, он лег на тюфяк и укрылся одеялом с головой. В его мире сделалось темно, и писатель не выходил оттуда до самого вечера, пока его не разбудил человек с головой коня, пришедший поведать об истинной скырбе святого Тауша, ее общепризнанном и подлинном смысле, воспринятом по ту сторону, в не'Мире, и благословленном Великой Лярвой.

– А как же девицы? – спросил Алеку.

– Мы еще вернемся к их истории, – ответила тварь и начала рассказывать, но о чем и в каких выражениях – сейчас не время объяснять. Алеку все записал, и несколько ночей только этим и занимался, так что сделался единственным жителем Альрауны, который ознакомился с подлинным житием святого Тауша, включая и то, чем все закончилось на самом деле. Лишь завершив рассказ, человек с головой коня вернулся к истории про спящих невинных юниц, подхватив нить повествования в том самом месте, где бросил ее на произвол судьбы, как будто ничего не случилось, как будто за это время некий юноша не был зарезан и брошен в дерьмо, как будто человек с головой коня не поведал реальную историю основания города Альрауна, произошедшего от города Мандрагора, выросшего на месте деревни Рэдэчини, вотчины потомков мэтрэгуны.

Почти две недели человек с головой коня рассказывал, а Алеку писал; они так много времени проводили вместе на чердаке, что писателю хотелось, чтобы его друг никогда не уходил. Он даже надеялся, что в конце концов существо снимет с плеч голову коня (которая, надо отметить, не гнила даже в знойные летние ночи; а может, гадал Алеку, это просто всякий раз была новая голова, может, он их менял время от времени, и тут писатель задумался о том, какие конюшни это существо могло разорить, чтобы приобрести такое количество свежих конских голов) и явит себя во всем блеске славы, будучи уникальным и непревзойденным рассказчиком Мира и не'Мира.

Иногда Алеку, вернувшись из хорошо знакомых конюшен, где собирал верхние слои навоза – будучи торговцем селитрой, золотарем, писателем, убийцей, – проводил целый день за чтением многочисленных страниц, исписанных его рукой, заново постигая историю о невинных девах, такую странную и самую прекрасную из всех, какие он когда-либо слыхал. Он читал, впадая в раж, чуть ли не в безумие, терзаемый долгими и болезненно-твердыми эрекциями; читал о Великой Лярве, рождающей дите за дитем, о человеке-личинке, верном слуге, неутомимом и бессмертном архитекторе подземных концовок, который даровал через влагалище каждой невинной деве в городе по ребенку, дабы тот зрел в тепле ее чрева до предначертанного ему времени появления на свет, точнее, явления Миру – новому миру, исполненному вечных концовок и бездонных погребов. Алеку был настолько опьянен этой историей, что не раз терял сознание, исступленно мастурбируя над листами, просыпаясь поздней ночью, когда приходилось одеваться и отправляться в поход по улицам, ради сбора содержимого ночных горшков. Через несколько часов он возвращался и обнаруживал, что друг уже готов продолжить рассказ, тихо ждет его, сидя на стуле, сложив ладони, такой спокойный. Алеку был счастлив.

А потом в один из вечеров, посвященных писанине, человек с головой коня дошел до конца истории. Выходило так, что каждая невинная дева в городе носила в своем чреве дитя Великой Лярвы. Будущие матери лежали с раздутыми животами на белых простынях, вокруг вечно толпились люди со скорбно опущенными головами, и в тяжком своем сне девицы неустанно трудились над нежной плотью младенцев нового мира. Выходило так, что все разродились одновременно, в один и тот же утренний час, а предсмертные вопли рожениц разнеслись эхом по улицам Альрауны, будто запел под землей некий причудливый хор. Ни одна больше не разомкнула очей, все отреклись от своих чад. Новорожденные, наполовину люди, наполовину черви, с длинными мясистыми телами и человеческими головами, вопили и корчились на полу, в то время как горожане выли от отчаяния, рвали волосы на голове или бросались из окна при виде жутких тварей, которые росли на глазах, набирались сил и остервенело атаковали любого, кто вставал у них на пути. Каждое чадо двигалось с легкостью рыбы-вьюна, шныряло туда-сюда в поисках добычи, которую кусало за голову, срывая лицо и проламывая череп. Выходило так, что нападение было настолько внезапным, что через считаные минуты после своего появления на свет существа копошились в одиночестве в комнатах, где сделали первый вдох, ползали по изувеченным телам домашних, высасывали мозги из раздробленных черепов, и росли, росли… Затем, будто сговорившись на своем мертвом языке, они выломали двери и пошли в атаку на все живое в городе, набрасываясь и убивая всех и вся среди крепостных стен – мужчин, женщин, детей; звери сражались с гигантскими личинками весь день, до глубокой ночи, среди разбушевавшегося во тьме пожара. Ночью издалека можно было увидеть пламя и услышать вопли горожан. Человек слаб и судьбе своей не хозяин, так что когда из-за гор показался краешек восходящего солнца и первые его лучи озарили город, все они отразились от лоснящихся спин огромных монстров, таких длинных и толстых, что улицы их едва вмещали, и ползали они, обуреваемые плотскими страстями, сокрушая своим весом растерзанные трупы и разыскивая друг друга, голодные и жаждущие спаривания, ликующие в честь нового дня в новом мире, который теперь принадлежал им одним.

– Конец, – сказал человек с головой коня.

Алеку побаловался еще пару минут, перечитывая последние строки, ужасно возбужденный образом личинок-убийц, трущихся о наружные стены домов. Потом он поднял глаза и увидел, что остался в одиночестве: человек с головой коня исчез без следа, как будто его никогда не было. Рассказчик огляделся по сторонам, подождал; закурил трубку и несколько раз постучал кончиками пальцев по полу. Вспомнил, что раздавил своего друга-таракана. Им овладела ужасная меланхолия, и он замер, будто прикованный к месту, до утра курил и глядел в пустоту, напряженно размышляя о необъятности Всего, аккуратно завернутого в куцее Ничто.

* * *

На следующий день, обходя конюшни на юге Инфими, он подслушал сплетни, передававшиеся из уст в уста: дескать, в Прими что-то случилось, что-то немыслимое, такое, о чем трудно рассказать и во что трудно поверить. Он не посмел никого расспрашивать и, едва закончив работу, зашел в первую попавшуюся таверну, где стал ждать, пока соберутся пьянчуги и, несомненно, начнут болтать о всяких былях и небылицах – Алеку надеялся, что среди былей, а то и среди небылиц, окажется и загадочный случай в самом сердце Альрауны. Ему не пришлось ждать долго: в корчму ворвалась компания широкоплечих работяг с потрескавшимися ладонями, шумных и уже в изрядном подпитии, заняла столик в углу и потребовала чего-нибудь выпить и закусить. Тотчас же они заговорили о том, что узнали от своих баб – а их бабы узнали от других баб из Медии, которые, несомненно, узнали от баб из Прими – о напечатанной в «Приходском вестнике» центрального округа истории про дочь булочника, которая уснула вечером и утром не проснулась, как бы ее ни тянули за волосы, сколько бы пощечин ей ни отвешивали. Дескать, она спала уже двое суток, и все эти доктора, лекари и аптекари, ну вся медицинская шайка, вместе с негодяями из Совета старейшин и Городского совета, копошились вокруг нее и не знали ни причины, по которой она спала беспробудным сном, ни лекарства, коим можно было бы ее напичкать. Алеку со стуком опустил кружку, и все уставились на него; он выскочил на улицу и побежал к себе на чердак, где потом весь день бродил среди мебели, накрытой простынями, массируя лоб и виски, щелкая пальцами, бормоча и размышляя, думая о том, что услышал в таверне.

Он не заметил, когда наступила тьма, но, увидев себя окруженным тьмой, начал звать человека с головой коня, выкрикивать все его мыслимые и немыслимые имена, однако тварь не появилась. Он отправился собирать ночные горшки на юге Медии и несколько часов после прихода ночи стучался в разные двери, думая об истории человека с головой коня. Затем, опорожняя бочку в одну из привычных выгребных ям, как будто увидел внизу что-то, очертания лица, встроенные в архитектуру дерьма, но это была всего лишь галлюцинация, ибо его концовки всегда тонули, без вариантов; бояться нечего. И все-таки он боялся.

Ночь Алеку провел один на чердаке, человек с головой коня не пришел. Утром сразу же вышел на Страда-Маре, покинул Инфими и пересек Медии от ворот до ворот, вошел в Прими и нацелился на площадь Анелиды. По дороге посматривал туда-сюда и видел, как сдвигаются головы, сближаются уши и рты, прижимаются к губам ладони – Алеку казалось, что все говорят об одном и том же, и хотя писатель не слышал, о чем шепчутся горожане, он подозревал, что весть о дочери булочника все еще передается, будто срамной недуг, из уст в уста, курсируя из Прими в Инфими и обратно.

Алеку подошел к жандарму. Поздоровался и спросил, нет ли у него с собой «Приходского вестника».

– Вчерашнего или сегодняшнего? – спросил тот.

– Как это, – растерялся Алеку, – его и вчера, и сегодня напечатали?

– Ну да, – подтвердил жандарм, – впервые в жизни такое вижу, но такие нынче времена, вот и напечатали утром свежий выпуск.

Он вынул листок из нагрудного кармана и, прежде чем вручить его Алеку, поинтересовался, есть ли у него дома юные дочери. Алеку помотал головой и взял газету.

В отличие от обычных выпусков, это была скорее листовка с единственной заметкой, набранной плотным шрифтом, ни некрологов, ни рождений, просто полоса с рассказом о том, что еще одна девица уснула беспробудным сном и весь медицинский корпус при поддержке и благодаря настоянию Совета старейшин и Городского совета делает все возможное, дабы измыслить лечение в кратчайшие сроки. До той поры, говорилось в «Вестнике», жителям не рекомендуется покидать Альрауну с целью переселиться в загородные усадьбы или еще куда-то, пока не обнаружат причину болезни – если это и впрямь болезнь, – дабы избежать ее распространения.

Алеку огляделся и понял, что на площади Анелиды людей меньше обычного и вид у них подавленный. Алеку вернул жандарму «Вестник» и спросил, есть ли у него дочери. Жандарм покачал головой.

– Пацан, – сказал он.

Алеку ничего не ответил и ушел.

Писатель провел день и вечер крайне непривычным для себя образом: он ходил по улочкам на юге Инфими, из корчмы в корчму, заговаривал с людьми, вел себя как симпатичный болтливый шут, был вежлив и всем пожимал руки. Превращение оказалось болезненным, и он неоднократно сам себе жаловался, до чего же нелегко нравиться незнакомцам, чтобы выудить у них какие-нибудь идеи или новости о спящих девицах из Прими. Так или иначе, часы сменяли друг друга, и немногие, очень немногие сумели ему хоть что-то рассказать про юниц да и просто поддержать осмысленную беседу. Или они что-то знали, но плевать хотели на спящих невинных дев; или им было не все равно, однако они ничегошеньки не знали. После четырех кабаков и шести порций пива Алеку вышел из подземного мира с единственной ценной зацепкой: первую уснувшую звали Клара Гундиш, и она была дочерью булочника из Прими. Когда стемнело, Алеку вернулся на свой чердак и погрузился в размышления. С крыши он наблюдал, как окраины сдаются под натиском ночи – кирпич за кирпичом, черепица за черепицей – и понемногу огоньки сальных свечей встревают в монотонную песню тьмы.

Алеку разжег трубку и курил, пока не захмелел. Вернувшись на чердак, попытался родить историю, хотя бы ерундовую, одновременно постукивая по виску основанием правой ладони и левой рукой лаская обмякший пенис и трепещущую мошонку. Тщетно. Ни с того ни с сего ему захотелось плакать, и он устыдился; потом стал звать человека с головой коня. Кричал, никого не видя, требовал все объяснить, показаться и поведать без обиняков, какова цель этого безумия. Снизу постучали в потолок, и Алеку замолчал. Он ничего не понимал; пытаясь успокоиться, он молча прокрутил перед внутренним взором весь спектакль последних месяцев, на протяжении которых тварь пробиралась через скопище пыльной мебели, вступая в его жизнь, рассказывая историю о спящих девицах, юницах, похищенных и отправленных под землю, о живых сосудах, в которые человек-личинка помещал по очереди младенцев Великой Лярвы, о последних мгновениях этого города, о торжестве личинок – и да, думал он, такую историю ему ни разу не удалось написать, да-да, Алеку завидовал человеку с головой коня, но что же теперь? Как теперь быть? Как такое могло случиться, что девицы из центрального округа заснули и не просыпаются? И, что еще сильнее терзало Алеку, чем на самом деле заканчивается история человека с головой коня? Где ее концовка? На один странный миг Алеку Деляну показалось, что он всего-навсего простой персонаж книги, которую придумал кто-то другой, совсем в другом пространстве-времени.

(Вот он запрокидывает голову и смотрит на тебя.)

Писатель выкинул эти мысли из головы и переоделся в свой рабочий наряд. Прежде чем отправиться на улицы южного Инфими, он придумал себе еще одну миссию. Вышел на Страда-Маре, миновал ворота, пересек Медии, не меняя направления, достиг Прими и спросил у торговца, который курил трубку, облокотившись на подоконник, где искать булочную Гундиша.

– А кто спрашивает? – поинтересовался мужчина, и так было всегда: потомки мэтрэгуны относились с подозрением к безбородым гражданам.

Алеку представился скромным учеником плотника из Медии, дескать, хозяин послал его забрать калачи для дочкиной свадьбы. Торговец принял эту ложь и указал ему, в какой стороне булочная.

Когда писатель добрался до нужного квартала, тот показался ему странно тихим. Он обычно проходил через Прими по платформам и никогда не задерживался надолго. С того места, где он стоял, было слышно голоса детей, игравших в комнате этажом выше. Мальчик и девочка, подумал Алеку, примерно одних лет. Потом женский голос ласковым тоном велел мальчику выйти, а дальше долго шептались, писатель не разобрал ни слова, и в конце концов шепот прервался, когда девочка тихо и жалобно заплакала. Но Алеку не мог и дальше следить за семейным представлением – из соседнего дома, насвистывая, вышел мужчина в знакомой одежде и с деревянным ящиком на спине. Это был шанс.

– Нехорошо свистеть по ночам, – сказал Алеку и вышел из тени переулка.

Мужчина, высокий и широкоплечий, с лицом, изуродованным то ли избытком выпивки, то ли чрезмерно частыми драками, то ли тем и другим разом, нахмурился. Увидев по одежде, что имеет дело с собратом-золотарем, ослабил бдительность.

– Я заблудился, – продолжил Алеку. – Я здесь новенький, до сих пор работал в Медии и еще не…

Золотарь подошел и спросил, куда ему надо. Алеку понял, что на самом деле не так хорошо знает Прими, чтобы ответить и поболтать с тем, кто наверняка изучил в квартале не только каждый уголок, но еще каждого местного мэтрэгунца, отличая его по запаху и цвету дерьма.

– Вот если пойти сюда… – начал он.

– Там тебе нечего делать, дружище. Там тупик.

– Но тогда… – Алеку нахмурился, изображая дурачка. – Как же тогда… кто приходит к этим двум семьям? Или…

– К каким еще семьям, дружище? – и золотарь вошел в переулок.

Алеку, не теряя времени, изо всех сил ударил его в правый висок. Хрустнули пальцы, руку пронзила острая боль. Золотарь крякнул и повалился на бок, ящик для дерьма ударился об угол дома и не дал жертве свалиться на мостовую. Алеку, не теряя времени даром, начал бить золотаря по лицу так часто и сильно, как только мог, но застигнутый врасплох громила не сдавался – он отчаянно пытался подняться, будто перевернутый на спину таракан, а Алеку бил, бил, бил, чем мог и как мог. Увидев, что соперник не шевелится, писатель содрал с его тяжелого тела ящик с нечистотами и закинул себе на спину. Вышел из переулка и направился к дому булочника. Постучался и стал ждать. Вскоре девушка в одежде горничной, уставшая и смурная, открыла и тотчас же приняла грозный вид.

– Поздновато, – сухо заметила она.

– Приношу свои извинения, – ответил Алеку и опустил глаза.

Девушка исчезла, вместо нее появился парнишка лет четырнадцати, неся в руках пять полных ночных горшков. Алеку снял ящик с плеч и открыл крышку; вылил содержимое горшков внутрь и протянул руку. Мальчик сунул ему в ладонь два «когтя» и собрался было закрыть дверь. Алеку достал из кармана еще два «когтя» и, сложив монеты столбиком, сжимая их двумя пальцами, спросил:

– Десять «когтей» надо?

Мальчик, судя по всему, вовсе не был новичком в повседневных махинациях. Он поднял бровь и спросил, что за дело.

– Кто с хозяйской дочкой?

– Ее бабуля.

– Где булочник с женой?

– В церкви.

– Знаешь, когда вернутся?

– Нет, – сказал мальчик, – но думаю, они останутся на полуночную службу. Там вроде должны помянуть спящих.

Юный слуга за последние дни заработал немало славных «клыков», позволяя приятелям и незнакомцам тайком взглянуть на спящую хозяйскую дочь, так что он знал, к чему ведет этот разговор у порога.

– Добавь, – дерзко велел парнишка, и Алеку, достав еще пять «когтей», сунул их в протянутую руку. – Ну, иди первым, я догоню. Вон туда, вглубь; потом по коридору и налево. Я скоренько.

И он закрыл входную дверь.

Алеку поступил как велели и дождался, пока мальчик не заглянул в дверь комнатки в дальней части дома. Коротко свистнув, слуга двинулся прочь по темному коридору, и Алеку поспешил за ним. Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли мимо дверей, ведущих на улицу и в булочную, а потом вошли в комнату девушки.

– Одна минута, и все, – предупредил мальчик и отошел в угол. – Вижу, бабка ушла за куревом.

Алеку ничего не мог разглядеть. Свет, льющийся изнутри чугунной печки, растворялся в складках занавески от пола до потолка, окружавшей ложе со всех сторон. Писатель медленно приблизился и отдернул занавеску. На кровати лежала девушка, одетая в чистую ночную рубашку, хорошо накрахмаленную, в островерхом колпаке и с рубином на лбу.

– Кто надел это на нее? – спросил Алеку.

– Аптекарь, – сказал парнишка. – Аламбик. Но Кунрат все снял, когда пришел, и в угол швырнул. И протянул ей эти штуки через затылок.

Алеку наклонился и увидел две ленты, протянутые через толстую кожу на затылке и завязанные узлом на правом плече девицы.

– Ее маманя вернула колпак и камень на место, потому что уже не знает, кому верить. Ну все, хватит, а то сейчас бабка припрется.

– Секундочку, – сказал Алеку и обошел кровать.

Снял одеяло с девушки, отбросил к ее ногам.

– Ты что делаешь? – испуганно спросил парнишка. – Нельзя! Нет, нет, нельзя… они же увидят! Верни, верни на место! – верещал слуга, как ошпаренный, и сделал несколько шагов к кровати, но Алеку остановил его взмахом руки.

Писатель наклонился и приложил ухо к животу девушки. Нахмурился, задрал ей ночнушку до пупа.

– Ай-ай! – взвыл парнишка. – Прекрати сейчас же, ну!

Алеку опять прижался ухом к животу девицы и прислушался. Парнишка потрясенно замолчал и остался на месте. В комнате воцарилась тишина. В печи время от времени потрескивал огонь. Среди едких запахов преобладала мята, притирания и мази Аламбика испускали свои ароматы в потаенных уголках девичьего тела. Алеку в ночной тиши слышал, как колотится в груди собственное сердце, страшась того, о чем он подозревал, но пока не обнаружил, и сквозь ритм сердца как будто просачивались голоса, звуки человеческой речи из глубин живых существ, словно все, что было, есть и когда-либо будет живо на земле, вело долгий разговор шепотом во чреве спящей девицы со всем, что было, есть и когда-либо будет мертво.

– Ты откуда взялся, негодяй? – спросил кто-то скрипучим голосом, и Алеку очнулся от ступора.

Старуха стояла в дверях, и в ее глазах отражались угли из печи.

– Эй! – крикнула она и оттолкнула слугу, который вытаращил глаза и затрясся, как осиновый лист. – А ну проваливай, пока я тебя не убила вот этими руками!

Она сделала три шустрых шага в сторону Алеку, однако он отпрянул, нырнул в занавеску и вынырнул с другой стороны, так, чтобы бабка не увидела его лица, обогнул ее, выскочил в коридор и сбежал по лестнице вниз. Перепрыгивая через три ступеньки, услышал, как позади слуге отвесили такую пощечину, что он ударился головой о дверной косяк, а потом на пол со звоном упало что-то металлическое – видимо, «когти» из кулака. Алеку выбрался во двор, шмыгнул в переулок и побежал по лабиринту улиц, бросив ящик с самым вонючим секретом, который извергли из своих внутренностей мэтрэгунцы, живущие в этой части округа. Он бежал и искал ближайший вход на платформы, неустанно, невольно думая о том, что человек с головой коня был лучшим рассказчиком, какого случалось родить земле, а сам Алеку – всего-навсего кровоточащим пером, с помощью коего тварь строчила свое великое произведение, вырезая каждый знак в нежной плоти Альрауны.

* * *

Идя домой по платформам, Алеку осознал, какая мысль его терзала, наряду со всем (волшебным и извращенным), что произошло: писатель впервые в жизни напал на человека без намерения закончить с его помощью одну из своих историй. Мысль о том, что он мог убить золотаря в том переулке, еще преследовала Алеку, когда он спустился на свой чердак через люк. Он сказал себе, что если тот человек и впрямь умер, необходимо написать рассказ, и прямо в рабочем наряде, воняя дерьмом и потом, схватил мятые листы, несколько минут пытался выдавить из себя начало, однако не преуспел; сорвал с себя одежду, и лунный свет, проникавший на чердак сквозь открытый люк, покрыл его влажное от испарины тело бликами – в таком виде, с волосами, облепившими голову, Алеку стал похож на абортированный, но еще живой плод. Он вычеркивал, писал, вымарывал, рвал, швырял, нервно плевал на лист и размазывал мокроту по буквам, орал и проклинал человека с головой коня. Той ночью у него ничего не вышло, и, спустя несколько часов, когда он лежал на полу чердака и смотрел через люк на звездную процессию, вот что небесные светила ему показали:

Алеку Деляну родился по ту сторону Слез Тапала, в обычном рыбацком городке, где не было трех крепостных стен и паутины платформ, но весь он покоился на высоких сваях, вонзившихся в озерное дно. Рыбаки, как правило, ежедневно спускались к воде через свои подвалы, бросали на волны лодки и прыгали в них. Вечером снова поднимали суденышки, возвращались в дом тем же путем, через подвал, входили в круглые свои комнаты и начинали рассказывать. Рыбаки из Меера были отличными рассказчиками. И вот в один из таких вечеров отец Алеку, мудрый и уважаемый во всем городе рыбак, вывел его из дома и увлек на окраину Меера. До самого темного горизонта простиралось озеро, превращаясь в небо, но в каком именно месте заканчивалось одно и начиналось другое – тогда, в тот час, над водой, в городе Меере, где подвалы открывались к воде, никто не смог бы сказать. И стояли они так долго, пока перед глазами у малыша Алеку не затуманилось: он уже не понимал, какие звезды чему принадлежат, небу или воде. Он смотрел в воду, как в небо, и чувствовал, что стал ближе к рыбакам древнего города, которые испокон веков смотрели в озеро как в небеса и наоборот. Тогда отец рассказал ему о звездных городах, о жизни на этих ярких точках в вышине и в воде. Разум Алеку вспыхнул, загорелся, как небосвод, и он уже не понимал, человек ли он, небо, или озеро. Отцовские слова его так опьянили, его привел в такое замешательство образ бесконечности миров с бесконечными городами и бесконечными мальчиками, которые глядели на бесконечность миров с бесконечными мальчиками, которые глядели на бесконечность миров с бесконечными мальчиками, которые глядели на бесконечность миров – в общем, он так сильно захмелел от отцовского рассказа, что его пришлось нести на руках домой, укладывать в кровать на высоких ножках. Когда Алеку открыл глаза глубокой ночью, отец все еще был рядом, у постели, и он попросил сына заговорщическим тоном никому не говорить о том, что тот узнал, потому что никто ему не поверит, а ведь важно, чтобы рыбакам, как и рассказчикам, верили.

Днями и ночами глядел малыш Алеку в небо, сочиняя историю о жизни рыбаков в одном из этих небесных миров, и когда ему показалось, что ее уже можно кому-то поведать, он побежал к отцу, который как раз тянул невод в подвале, да и выложил все без остатка.

– Хм, – сказал мужчина, бросая невод на дощатый пол, – а как же конец? Чем все заканчивается?

И Алеку тотчас же понял, что его история не имеет концовки – а потом с неослабевающим волнением осознал, что даже не подумал о чем-то таком, ему и в голову не пришло, что всякому рассказу положен финал. Затем он несколько дней лез из кожи вон, напрягаясь всем существом, чтобы сочинить концовку – и вот она появилась. Алеку ворвался в подвал в тот час, когда, как ему было известно, отец должен был вернуться с озера с товарищами, и стал ждать. Ждать пришлось долго, и он несколько раз повторил в уме концовку, чтобы не забыть ее (ибо, стоит отметить, малыш Алеку все еще не верил по-настоящему в то, что каждая история однажды заканчивается, – и более того, он не слишком-то понимал, почему все устроено именно так). Поздней ночью, когда все фразы смешались у него в голове, в итоге образовав совсем не тот финал, какой был запланирован изначально, рыбаки один за другим начали вылезать из люка в полу погреба, сыпля ругательствами, мокрые и дрожащие, и тащили они большую тяжелую сеть, в которой не было рыбы – лишь бездыханное тело его дорогого отца, великого рыбака и мудрого рассказчика из Меера.

Теперь, глядя через открытый люк чердака на звезды в вышине, Алеку задавался вопросом, сколько его двойников лежат там и смотрят на него, и особенно сколько рассказчиков с головой коня плетут свои истории из плоти и крови, из слизи и желчи, и на скольких полыхающих в небе мирах спят невинные девы, – сколько их? – которым не суждено проснуться. А еще Алеку интересовало, сколько концовок можно поведать в одном мире, при том, что в них ни за что не поверят в другом? Скольким финалам в одном мире что-то помешает, зато в другом они воплотятся? И даже если ему каким-то образом удастся остановить человека с головой коня в этом городе, в скольких небесных мирах притаилась Великая Лярва, терпеливая, брюхатая, намеренная поглотить все межзвездное пространство?

* * *

Утренние часы стерлись из памяти. Алеку как будто погрузился в густой туман, пока бродил по улицам и переулкам Альрауны, и ему казалось, что ни у кого из прохожих не было четко очерченного лица – точнее, у всех было одно и то же лицо, которое писатель где-то видел, но не помнил, где именно и кому оно принадлежало, да это и не было нужное ему лицо, ведь Алеку искал человека с головой коня среди горожан, которые склонялись друг к другу и, вероятно, шептались о спящих девицах. Алеку его искал, чтобы закончить историю, и его не покидало жуткое, болезненное дежавю; казалось, человек с головой коня просто украл его метод и собирается поместить концовку за пределами текста, начертать на коже еще теплого трупа, однако избрал для этого – как истинный извращенец, страдающий манией величия, – невинных дев Альрауны, а то и город целиком, весь бескрайний космос со всеми незаконченными повествованиями самого Алеку.

Ходить по кабакам и расспрашивать пьянчуг, не слышали ли они об элегантном мужчине со свежеотрезанной головой коня, было неосмотрительно – хозяева вышвырнули бы его на улицу, а то и сдали жандармам. Впрочем, все события последних дней казались Алеку безумными, как будто каждый осколок небосвода поворачивался изнанкой и демонстрировал издевательские, непристойные символы. Писателю нужно было найти способ, позволяющий узнать, где скрывается человек с головой коня, и потому он решил – полагаясь на уцелевшие остатки разума – отправиться в Бурта-Вачий в Инфими и попросить о помощи нищих, малых и великих одновременно. Однако прежде всего надо было кое-что сделать в Прими.

Алеку вспомнил, что в истории человека с головой коня девиц заманивали под землю через туннель, который открывался ночью в стене дома возле школы в первом округе, на улочке, что пролегала вблизи от приходского дома. Писатель пересек площадь Анелиды и вошел в церковный двор. Издалека за ним будто краем глаза наблюдал святой Тауш, протягивая руку к слепящему ничто. Алеку миновал школу, которая теперь больше всего напоминала заброшенный особняк; или, может быть, выгоревший изнутри лазарет, а то и сумасшедший дом, чьи психи попрятались по углам, и еще приют для стариков, только вот все они умерли и давно сгнили, однако кто-то (Алеку изо всех сил пытался придумать кто) забыл их оттуда вытащить. Тьма за окнами была не отсутствием света, а скоплением праха всеми позабытых человеческих существ, концентрированной скорбью. Он свернул на переулок возле приходского дома и остановился перед стеной, которая в рассказе про спящих открывалась, впуская девиц во чрево города, в обитель Великой Лярвы. Он ощупал холодный, грубый и твердый камень, толкнул стену, пытаясь ее как-нибудь сдвинуть, но впустую. Стена была высокая, без окон, и за нею, если Алеку не ошибался, располагалась маленькая приходская библиотека.

Камни, конечно, не сдвинулись, стена осталась на прежнем месте, и все, что предположительно находилось за нею, пребывало не в реальном мире, а в том, который притаился среди букв и слов на листе, спрятанном под тюфяком безвестного писателя на чердаке в Инфими. Алеку огляделся и ушел. Опять пересек школьный двор и почувствовал затылком беглый взгляд святого; повернулся, чтобы посмотреть ему в глаза, но Тауш недвижно стоял на постаменте, а в это же самое время у его основания с виноватым видом мочилась старая, жирненькая такса. Алеку отправился на площадь Анелиды, пересек ее с опущенной головой, избегая встречаться взглядом с торговцами, потом по Страда-Маре сошел к Медии, миновал ворота и, не задерживаясь, добрался до Инфими, прошмыгнул под мостом Роз, через маленькую площадь Храбат, где примерно на двадцати столах женщины разложили все мыслимые и несколько немыслимых разновидностей рыбы, прошел через переулок, который охраняли мальчики пакостного вида, шепотом из уст в уста передававшие весть о его появлении с того самого момента, когда он ступил на площадь торговок рыбой. Алеку еще не успел дойти до конца переулка и попасть в Бурта-Вачий, а про гостя уже знали где надо, в самых недрах мира попрошаек, но кем были хранители подземных тайн, то ведали немногие, и Алеку не входил в их число.

– Да, господин, чем мы можем вам помочь? – с издевательской учтивостью спросил полутораметровый сопляк, напрягая мускулы сквозь порванную рубаху и протягивая ладонь.

Алеку пошарил в кармане и дал ему «коготь». Сделал шаг, но мальчишка вместе с приятелями вновь преградил ему путь.

– У нас в Бурта-Вачий, – сказал сопляк, – каждый шаг стоит один «коготь». Верно?

– Верно! – хором ответила вся шайка, и Алеку почувствовал, что Бурта-Вачий глядит на него во все глаза, зримые и незримые.

Писатель отвлекся от попрошаек, посмотрел вверх и понял, что в этой обители всевозможной шушеры деревянные этажи пристраивали и достраивали, снабжая десятками, а то и сотнями настилов и мостиков, кривых, но все-таки надежных, множили их до тех пор, пока они не преградили лучам солнца путь к пыльному двору в самом низу.

– Сколько шагов мне потребуется, чтобы узнать то, что мне нужно?

– А что вам нужно? – спросил сопляк.

– Кое-что про кое-кого, – сказал Алеку.

– Кое-кого из Инфими? – уточнил сопляк.

– Кое-кого из Медии? – подхватил другой.

– Кое-кого из Прими? – без промедления завершил третий.

– Это важно? – удивился Алеку.

– Ну конечно же важно, – последовал ответ. – Мы ведь должны посчитать, сколько вы сделаете шагов!

– А если тот, кого я ищу, не из определенного места? Что тогда?

– Тогда пусть он где-нибудь осядет, – ответил мальчик. – Как это, не иметь своего места? У каждого человека есть свое место, его надо просто разузнать. Так?

– А если он не человек? – предположил Алеку. – С кем мне тогда говорить?

Мальчики переглянулись и начали ухмыляться. Разве им не приходилось и раньше останавливать чокнутых, которые жаждали попытать счастья в Бурта-Вачий? Разве не случалось ловить какого-нибудь сладкоречивого негодяя, который хотел лишь схватить какого-нибудь пацана и отправить его в рабство за Великую реку? Ха-ха! Они, даром что малолетки, многое повидали, а чего не видали – о том слыхали, а о чем не слыхали – то вообразили. Они, возможно, были всего-навсего карманными воришками, но соображали неплохо.

– Как это, не человек, господин? – спросил толстячок, сидящий на куче соломы.

– Да, – повторили некоторые. – Как это, не человек?

– Так, ребята, слушайте сюда, – сказал Алеку. – Мне надо знать, с кем поговорить, если я хочу выведать, что происходит на улицах – и на самом деле не все, а кое-что конкретное и с кое-кем конкретным.

– Нам-то от этого какой барыш?

Алеку призадумался, потом заговорил.

– Смотрите-ка, я по вечерам собираю по домам дерьмо, а по утрам – навоз из конюшен. Пошлите со мной кого-нибудь, и я, когда выйду, расскажу ему, кто и как охраняет дом или конюшню – как туда войти, сколько человек внутри, где какие коридоры и так далее. Я превращу вас из карманников в домушников.

Мальчишки закивали.

– Это вожаку понравится.

– Хорошо, – сказал Алеку. – Ну и кто у вас вожак? Может, он-то мне и расскажет, что происходит на улицах?

– Может – у него ведь сотни и тысячи ушей, – сказал мальчик, стоявший перед ним, и дернул себя за оба уха сразу.

Все засмеялись, кроме Алеку.

– Да, – продолжил мальчик, – теперь и ты знаешь: если хочешь проведать, что происходит в Прими, это сложнее, потому что туда не просто попасть – нас гонят, бьют. В Медии – другое дело, а про Инфими что и говорить… Короче, я веду к тому, если твой человек или кто он там шарится в Прими, мы всего не узнаем. Полчеловека ведает многое, но не все.

– Он знает столько же, сколько и мы – а мы всего не знаем, верно? – сказал другой беспризорник.

– Не знаем, не знаем, – подтвердили остальные. – Некоторые вообще ничего не знают. Вот он, например, – и они показали на товарища, который пускал пузыри, и глаза его глядели в разные стороны.

Все засмеялись, кроме Алеку.

– Если хочешь узнать все, – проговорил мальчик в тачке, – от Урода-с-платформ ничего не укроется.

– Да заткнись ты! – воскликнули все хором. – Достал уже со своим Уродом-с-платформ! Сиди и молчи.

И мальчишки начали ругаться, толкаться. Алеку прервал их свистом и заметил, что в Бурта-Вачий нет эха.

– Кто такой Полчеловека? И кто такой Урод-с-платформ?

Мальчишки заговорили одновременно, однако тот, который охранял проход, именуемый Глоткой, и стоял теперь перед Алеку, прервал их резким взмахом руки. У врат в Бурта-Вачий стало тихо.

– Это самое, – проговорил он. – Полчеловека – наш вожак. Я отведу тебя к нему, если пообещаешь сдержать слово. Не сдержишь… у нас припасены на такой случай свои методы. У Полчеловека не только тысячи ушей, но и тысячи зубов, которыми он умеет терзать. Но к Уроду-с-платформ ты не попадешь.

– Почему? – спросил Алеку.

– Ну, это просто, – сказал мальчишка. – Его не существует.

– Неправда! – крикнул тот, который сидел в тачке.

– Цыц! – огрызнулся страж Глотки и повернулся к Алеку. – Господин, Урод-с-платформ – это байка, которой можно пугать попрошаек или детей, как будет угодно вашей милости. Ну да, некоторые и впрямь думают, что где-то там, на платформах, есть старик, который все знает и видит, живет в окружении учеников, но кое-кто верит и в Пыльную Бабу, которая зарождается в неподметенных углах, в Черную Нить, которая перерезает мысли во сне, и ты остаток жизни спишь на ходу, видишь сны с открытыми глазами, в Чердачного Мириапода, и в Череп-из-погреба, и в Братьев-Висельников, и во многое другое, чем пугают простаков и держат в узде. Но мы-то попрошайки из Бурта-Вачий – те, кто никогда не состарится, ничего не боится и никому не подчиняется!

– Да! – крикнули все хором.

– Потому что мы свободны!

– Да! – крикнули они снова.

– В общем, почтеннейший, к Полчеловека я тебя отведу, но к Уроду иди сам. Можешь забрать и дурня в тачке.

Под лишенный эха смех товарищей мальчик взял Алеку за руку и потащил глубже в Бурта-Вачий, как насекомое, увлекающее свою добычу под землю. После первого пройденного туннеля мальчишка попросил разрешение завязать ему глаза, и Алеку согласился. Его как будто унесло в самое сердце земли, он даже не догадывался, что галереи под городом тянутся так далеко и глубоко. Время от времени они проходили через огромные залы, вонючие и душные, и голоса резко умолкали при появлении чужака, а потом так же резко возобновлялись, когда его уводили дальше. Через некоторое время писателя остановили и сняли повязку с глаз. Он увидел, что находится в темной комнатке, и благодаря тому, что привык к темноте из-за тряпки на лице, различил силуэты людей, возлежавших на разбросанных по полу подушках, окутанные густым и едким дымом из трубок, а посередине было огромное кресло, из которого юноша не старше шестнадцати лет, без рук и без ног, устремил на гостя остекленевший взор. Его пах был прикрыт каким-то лоскутом, но костлявая грудь и оставшиеся от грубо отсеченных конечностей культи со следами давно заживших швов – выставлены напоказ и блестели от пота в тусклом свете ламп, чье трепещущее пламя норовило сжечь весь оставшийся в подземном мире воздух. Полчеловека смотрел на Алеку затуманенными зелеными глазами, и в тот момент писателю почудилось, что парень старше его самого, старше города, в котором они находились, а может, старше целого Мира – неполноценный демиург, создавший вселенную снаружи по образу и подобию своему, потому-то она и вышла калечной.

Когда Полчеловека заговорил, остальные поспешно покинули комнату, хотя Алеку почувствовал, что не остался с предводителем нищих один на один – где-то в темных углах прятались его бойцы. Полчеловека кивнул, приглашая гостя сесть на одну из высоких подушек. Алеку подчинился. Владыка нищих окинул гостя быстрым оценивающим взглядом.

– Что ты можешь предложить? – спросил Полчеловека.

– Сведения, – ответил Алеку. – Кто где живет, сколько жильцов в доме, кто из них болеет, когда можно…

– Откуда ты это знаешь?

– Я собираю горшки по домам, навоз по…

– Где? – опять перебил парень.

– Инфими, юг.

Полчеловека нахмурился: он как будто перебирал в уме услышанное пресловутой тысячью принадлежавших ему ушей.

– Это ты трахаешься с горничной из Ширу-Секат?

– Нет.

– Ты тот, кто бросает всякую мерзость в ручей под Розами?

– Нет.

– Тот, кто пропивает все свои деньги в «Мертвеце»?

– Нет.

– Тот, кто рассказывает истории в кабаках?

– Да, – ответил Алеку.

Писатель нахмурился и вздрогнул – он спросил себя, что еще мог знать этот калека, обитающий в городских потрохах, насколько вездесущими были его многотысячные уши и пытливые глаза, какие далекие запахи могли учуять сотни носов, какие вкусы познали сотни языков, чего коснулись тысячи ладоней и ступней, в то время как у владыки нищих не было ни тех, ни других?

– Может, и мне однажды расскажешь историю, – сказал Полчеловека, и Алеку ответил, что да, возможно, когда-нибудь.

– Итак, – продолжил рассказчик, – я хочу кое-что узнать и думаю, что ты сможешь мне помочь.

Полчеловека кивнул.

– На протяжении последних месяцев, – начал Алеку, – я провел некоторое время с одним человеком. Я не знаю его имени. Я просто называю его человеком с головой коня.

Писатель выдержал паузу, чтобы увидеть реакцию собеседника, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Видимо, решил Алеку, Полчеловека не знал такого прозвища.

– И это потому, – продолжил Алеку, – что он всегда надевает только что отрубленную голову коня поверх собственной головы. Неизменно свежую. С нее капает. Я не знаю, как, почему и зачем… но такова реальность. В общем, этот человек ко мне больше не приходит, но я уверен, он что-то замышляет… и делает это через меня, с моей помощью, но вопреки моей воле. И я не могу его схватить, остановить, не могу…

Алеку опять посмотрел на Полчеловека, который улыбался.

– У вас, писателей, – проговорил юноша, – очень живое воображение.

Потом он расхохотался.

– А у меня, – продолжил Полчеловека, закончив смеяться, – у меня-то нет. Для меня все и всегда или-или; между двумя «или» не существует ничегошеньки. А вот у тебя, как я погляжу, между двумя «или» поместились целые миры, и человек с головой коня в придачу!

Он снова усмехнулся.

– Чего бы я не отдал, за твой разум, сказочник… В этой комнате мечтать особо не о чем – все или черное, или белое. Чего бы я не… да, точно – я бы отдал руки и ноги!

Тут он посмотрел вниз, ахнул и расхохотался. Алеку с улыбкой опустил глаза.

– Значит, ты мне не поможешь.

– Нет, почтеннейший, – сказал Полчеловека, – я не могу. Мои люди не слышали и не видели того, о чем ты говоришь. Поверь мне, я бы знал. И если этот твой человек действительно существует…

– Еще как существует! – перебил Алеку, и Полчеловека умиротворяюще кивнул.

– Ну тогда… ему было бы сложно скрыться от моих нищих. Я повсюду, я знаю всё.

(«Всё?» – подумал Алеку.)

– Всё, – повторил Полчеловека.

– Ну, этого ты не знал.

Тишина. Некоторое время двое смотрели друг на друга.

– Я уйду, – сказал Алеку. – Не могу тратить время зря. Альрауна в большой опасности.

Он встал, намереваясь покинуть это место тем же путем, каким пришел.

– Ох, но как же так, мой славный господин? Как же Альрауна могла оказаться в опасности? Хочешь сказать, и мои нищие в опасности? То есть и я… а это, в свою очередь, означает, что ты только что угрожал Полчеловека, повелителю карманников. Если скотина умрет, умрут и черви в ее брюхе, верно? Ты это имел в виду, господин писатель? Ты это имел в виду, почтеннейший?

Алеку остановился в дверях; повернулся к владыке нищих и сказал:

– Человек, которого я искал, связан с девицами из Прими, которые заснули. Ты про них слышал?

– Слышал, – ответил Полчеловека.

– Все не то, чем кажется. Это не простой сон.

– Сны никогда не бывают простыми, – заметил Полчеловека.

– Это не просто болезнь, – продолжил Алеку и сделал шаг ему навстречу. – Ты мне веришь?

Полчеловека нахмурился и уставился в пустоту. Он словно вышел из комнаты, хотя никуда не делся; вокруг похолодало. Алеку опять повернулся к двери, потом, не глядя на парня, спросил:

– Слушай, этот Урод… он кто такой?

Алеку прислушался к дыханию хозяина и почувствовал смену ритма, когда тот очнулся от своих пепельных грез.

– Он существует? – спросил писатель.

– Да, – ответил Полчеловека. – Но ты никак не сможешь добраться до него и вернуться целым и невредимым.

– Где это?

– На платформах, в библиотеке.

– Он знает все?

– Все. Он старый, господин рассказчик, он очень старый. Он древний и знает все. Многое из того, что знаем мы, оборванцы, сделал он, и многое из того, что делаем мы, знает этот старик.

– Почему его так называют?

– Уродом? Так он действительно уродливый – сшитый из кусков. Но мало кто его видел. Иногда тот, кому это удалось, сбегал; он такое разрешает, просто чтобы люди говорили, что видели Урода-с-платформ. Но кто поверит? Кто обращает внимание на увечных?

– Как мне с ним встретиться? – спросил Алеку.

Тишина.

– Почтеннейший, – наконец проговорил Полчеловека. – Умоляю, ступай прочь. Прочь отсюда, прочь из Альрауны. Если ты убежден, что никто другой не знает о том, что известно тебе, можешь не сомневаться – Уроду-с-платформ это тоже известно. Это его город, он знает все. Если ты прав, если город действительно в опасности, и ты с твоим приятелем в этом виновны – не важно, по твоей воле или вопреки ей, – покинь Альрауну немедленно.

* * *

Алеку покинул Бурта-Вачий без сопровождающих. Калечный Полчеловека сдержал слово. «Я не смог тебе помочь, – сказал он, – значит, и ты ничем мне не обязан». Пока Алеку шел через тесную Глотку к свету, он слышал смех мальчишек из Бурты, их насмешливый гогот. Писатель вернулся на свой чердак и тотчас же погрузился в глубокий сон. Вот что ему приснилось.

Он как будто очутился в Меере, лежал в своей кровати; была ночь, в доме царил мрак, из подвала доносился плеск волн, казавшийся громче обычного; волны что-то напевали, и малыш Алеку слышал слова на чужеземном, совершенно незнакомом языке; отца не было видно, наверное, ушел на рыбалку (ночью?); он знал, что мать спряталась в соседней маленькой комнате, стояла неподвижно в темноте и молчала; он ее не видел, но знал, что она там; он хотел ее спросить, спят ли рыбы, но не посмел; ему вдруг ни с того ни с сего захотелось подняться этажом выше, и он это сделал; вошел в большую комнату, а там была она: огромная сука без задних лап, с телом, зашитым вдоль брюха и спины – шов образовал кожаный рот со стиснутыми зубами; малыш Алеку знал, что что-то шевелится у суки в животе; мгновение спустя в дверях уже стоял не он сам, а его старик-отец, держа в руках корзину, переполненную спящими рыбами, и смотрел на суку, у которой в животе, как ему тоже было известно, пребывал его малыш Алеку; ну, давай, сказал старик, давай разбудим рыб; завтра Он придет в гости; и не успел Алеку спросить, кто этот Он, кто же придет в гости, кто, как почувствовал, что его маленькое тело полностью растворилось в кислотном соке сучьего желудка и вытекло на пол, превратившись в горячее пятно с человеческими очертаниями, его небрежно выблевал зверь к ногам старого рыбака; если бы у этой жидкости были уши, она бы услышала, как отец говорит, что своим вытеканием он разбудил рыб, а если бы у нее были глаза, она подняла бы их на него; но не было; под ним – грустные волны, над ним – опечаленный отец.

Алеку проснулся. Опять был вечер. Многоголосый шум Альрауны показался ему чужим, словно он проснулся в другом городе; затем он окончательно пришел в себя и вспомнил, где находится. Прислонился к стене и начал грызть черствый калач. Он еще раз позвал человека с головой коня, но ничто и никто не вышло из-за пыльной мебели и мешков с тряпками и картошкой. Он прокрутил перед глазами визит в Бурта-Вачий и весь разговор с Полчеловека. Если кто и знает, где скрывается человек с головой коня, подумал писатель, то наверняка это Урод-с-платформ. Но как его найти? И даже если получится разыскать, с какой стати ему рассказывать Алеку, где скрывается человек с головой коня? А если расскажет, неужто отпустит? Писатель перебирал эти вопросы, вспоминая печаль в красивых глазах Полчеловека. Но, допустим, Урод его отпустит, и Алеку разыщет человека с головой коня – что дальше? Писатель с ужасом осознал, что никакого плана у него нет, нет даже самой смутной идеи, как поступить, чтобы человек с головой коня прервал свою историю и пробудил девиц от их убийственного сна. Кроме того, ему-то какое дело? Пусть рухнет город, пусть восторжествуют черви и погибель! С чего бы ему тревожиться? Он сочинил свои концовки в Альрауне, так почему бы теперь не воспользоваться советом Полчеловека и не уйти? Выбраться из города ночью, целым и невредимым, и отыскать себе новое местечко, новый чердак (а может, и подвал!) в городе за горами, чтобы там вершить свои концовки и дальше? А если черви позже доберутся в новый город? Ну, он же об этом узнает, верно? Он заметит предвестников раньше всех, поймет, что монстры движутся, направляются к ним, и сумеет вовремя уйти еще дальше, на восток. Алеку представил себе красный закат, себя на скале над миром и внизу – тысячи и тысячи тяжело ползущих личинок, испещривших равнину, собирающихся со всех сторон света, со всех городов, а ему оставалось лишь смиренно их ждать. Он был посвящен в величайшую тайну Ступни Тапала. Эта мысль так разгорячила и возбудила Алеку, что он вытащил свой болезненно затвердевший член и дрочил, пока вязкое семя не излилось на пол. В тот самый момент и в том самом месте Алеку, охваченный дрожью и головокружением, понял, почему должен найти сперва Урода, а потом человека с головой коня и почему обязан последнего остановить. Где-то, в далеком городе вечных рыбаков, время неожиданно начало диктовать ему конец истории, и малыш Алеку сам себе пообещал, что это никогда больше не повторится, ибо концовки принадлежат ему и только ему, что время больше не будет пробовать на нем финалы своих рассказов, пока он, великий Алеку Деляну, не вырежет слово «КОНЕЦ» в хрупкой плоти самого времени.

Полчеловека предупредил, что он не сможет найти Урода-с-платформ; тот всегда сам всех находит – кажется, предводитель нищих выразился именно так. И все-таки Алеку почувствовал желание покинуть свой чердак и провести ночь, бесцельно блуждая по платформам. Он точно не знал, что ищет, надеется ли обнаружить способ попасть к Уроду или случайно наткнуться на человека с головой коня, но осмелился поверить, что что-то изменится, если выйти на городские платформы. Он даже не знал, с чего начать, он не представлял себе, где остановится и какие пути перед ним откроются и закроются между началом и концом. Он поел, попил и поднялся на крышу, откуда мог смотреть во все четыре стороны, во всю даль, какая открывалась. В ночи трепетали огни города. Он ступил на платформы и выбрал направление наугад, глядя не на звезды или луну, не на улицы и переулки, а лишь на эту странную висячую анатомию платформ, отслеживая шаг за шагом текстуру досок, стыки, изношенные от непогоды и времени веревочные узлы, пытаясь что-то прочитать в этих тропах над Альрауной, как в вещих линиях на громадной ладони, не зная, что именно ищет, но убежденный, что найдет.

Алеку шел несколько часов в ногу с луной, он пересекал город, она скользила по небу, оба что-то искали. Вся жизнь есть поиск, думал Алеку; если луна найдет то, что ищет, она остановится, а с нею и мир, и мы в мире, только вот мы так ничего и не найдем. Чужой поиск – это жизнь, думал писатель, опьяненный идеями, и время от времени останавливался, чтобы погладить веревочный узел, пощупать какую-нибудь доску. Он чувствовал, что от него что-то ускользает, как прицепившееся к одежде насекомое, он ощущал его лапки, многочисленные, остренькие, достающие до кожи сквозь ткань, он слышал, как существо щелкает жвалами, и это была мысль, это был образ, но Алеку его не видел (мысль от него пряталась, как нередко делают лучшие мысли из тех, что приходят человеку в голову). Затем – как будто жвала щелкнули слишком громко, как будто одна из тысяч лапок вонзилась слишком глубоко – у Алеку сложилось впечатление, что он понял! Он наклонился и ощупал глубокие царапины на платформенных досках. В глубине дощатая рана казалась свежей, но края борозды выглядели старыми, стертыми от множества тихих шагов. Казалось, кто-то время от времени обновляет царапины, оставляет зарубку. Пока Алеку гадал, с чем же эта зарубка связана, у него за спиной послышались шаги. Он обернулся.

– Интересно, да? Они появляются в разных местах, как тайные символы на карте, которая кажется банальной, – проговорил представший перед ним мужчина.

Алеку выпрямился и посмотрел на него. Незнакомец был невысокого роста, бритоголовый, чуть полноватый, но с красивыми чертами лица и гладкой кожей, как будто внутри него кто-то спрятал от всего мира ожившую мраморную статую, над которой трудился кропотливо и долго.

– Я не знаю, что они значат, – продолжил мужчина. – Но появляются часто, там-сям.

И Алеку понял: вот он, искомый образ, чье существование он ощутил подспудно; царапины на платформах, поначалу незамеченные, прицепились к нему, впились в оставленный им след, и теперь он их наконец-то увидел. Но уже не был в одиночестве. Что это за человек? Как с ним поступить? Алеку ждал, что мужчина представится, но он этого не сделал, и писатель тоже решил не называть своего имени. Лучше соблюдать осторожность. И все-таки его лицо казалось знакомым; Алеку был убежден, что где-то его уже видел, недавно и недалеко. Да, точно, он знает этого человека. Интересно, а он тоже думает, что знает Алеку?

– Знаю, на платформах не принято друг друга замечать и тем более смотреть друг другу в глаза, – проговорил мужчина. – Не говоря уже о том, чтобы беседовать! Но я вижу, что ты такой же понурый, как я, – и, если ты что-то ищешь на платформах, возможно, сумею тебе помочь. Я вот уже два года неустанно хожу по ним.

Алеку молчал.

– Более того, сама природа моей профессии располагает к молчанию. Я храню все секреты, какие существуют в Прими.

– А кто хранит твои? – спросил Алеку.

Мужчина улыбнулся.

– Минимум двое. А твои?

Алеку не ответил.

– Ты не из Прими, – догадался мужчина, и Алеку опять промолчал.

Мужчина сел на краю платформы, свесив ноги над чьим-то дымоходом. Достал трубку из нагрудного кармана, набил ее табаком и закурил. Глубоко затянулся и, не глядя на Алеку, протянул ему ее через плечо. Писатель – как заведено среди ему подобных – думал одновременно обо всем и ни о чем, надеялся на многое и ни на что, так что принял трубку и сел рядом.

Повисшее над окутанным мглой горизонтом созвездие Лярвы начало спускаться под землю. Позади них – мужчины знали, не оборачиваясь – из-за горы показались голова и плечи созвездия Святого. Он каждую ночь загонял тварь в преисподнюю, и новый день загорался над Альрауной, прежде Мандрагорой, а до того – Рэдэчини.

– Помню, вечером наблюдал, как Лярва выбирается из-за горы. Мы кричали, играя, и не хотели идти спать. Родители гнали нас с улицы, как гусят, – со смехом сказал мужчина. – Ты вырос в Альрауне?

Алеку помотал головой.

– Меер, – сказал он, выпустив облачко дыма из легких.

– А-а, сын рыбака, – проговорил мужчина, и Алеку, согласно кивнув, вернул ему трубку.

– Лучшая токана[9] из рыбы… – проговорил мужчина. – Я был молод и без гроша в кармане, бродяжничал, и одна женщина впустила меня в дом и поставила передо мной тарелку с лучшей токаной из рыбы, какую мне случалось пробовать. В Меере есть хорошие люди. Зря ты оттуда ушел.

Некоторое время они молчали. Великая Лярва уходила все глубже за горизонт; если бы они подняли глаза, увидели бы, как Тауш улыбается им, достигнув зенита.

– Мы добровольные сомнамбулы, верно? Бродим в лунном свете, что-то ищем. Я не стану спрашивать, что ищешь ты, поиск – личное дело каждого, так уж сложилось. Я просто думаю, что, когда брожу по ночам, как дурак, потеряв покой и сон, – впрочем, нет, сон я не теряю, а кому-то отдаю безвозмездно, только сам не знаю кому, – я думаю, что там, в Прими, есть девицы, которые спят, потому что им не оставили выбора. А другие, кому не оставили выбора, не спят – не смыкают очей, ибо им страшно. Насколько беспомощным ты себя ощутил, – спросил мужчина, – когда счел самого себя наиболее беспомощным?

Алеку на мгновение узрел перед собой невод, полный плоти, и в тот же самый миг возненавидел этого проводника воспоминаний, захотел скинуть его в дымоход под ними. Но не сделал этого.

– Ты знаешь, что их решили вскрыть? – спросил мужчина.

Алеку вопросительно уставился на него, не понимая.

– Проделать дырку и заглянуть внутрь. До сих пор никто не смог им помочь – их непостижимый сон длится уже много дней и ночей. Лекари попытались исцелить их тела, пробудить плоть ото сна, но все тщетно, никто не может сказать наверняка, что с ними случилось. Они не говорят и не могут сказать, что у них болит, если болит. Не плачут, не жалуются, не стонут. Те, кто затеял вскрытие, не знают, где резать, что искать, куда смотреть; они будут действовать наугад. Идеи со Двора… А знаешь, что самое странное? – Алеку помотал головой: нет, не знает. – Одна из них, та, которую хотят вскрыть завтра, начала вонять.

– Умерла?

– Живая… Дышит. И выдыхает трупный смрад.

– Где ее будут вскрывать?

– В зале Анелиды, на Пьяца-Маре.

– Публично?

– Не совсем. Совет старейшин и Городской совет решат.

– Пойдешь?

– Пойду, – сказал мужчина.

– Сможешь и меня провести? – спросил Алеку, и мужчина покачал головой.

– У меня нет такой власти.

– Они все там будут? Я про девиц.

– По-моему, только одна.

– Которая воняет?

– Которая воняет.

Вдалеке солнечные лучи изо всех сил старались вырваться из мглы горизонта. Иные города, подумал Алеку, уже проснулись, и для них начался новый кошмар.

– Ты когда-нибудь бывал в Биваре? – спросил мужчина, застигнув Алеку врасплох.

Покинув Меер, писатель, прежде чем добраться до Альрауны, успел пожить в семи городах, начать десятки рассказов и столько же закончить. Бивара была одним из этих городов.

– Нет, – ответил Алеку, понимая, что этого требует здравый смысл. – В Биваре я никогда не был. Какая она?

– Город Хантера, – ответил мужчина. – Когда-то там жили добрые люди, чистые телом и душой, и за каждым следовал зверь, любимый больше всех на свете. Чистые дворы, незапертые двери. Когда-то с трех сторон света явились люди, и Хантер их объединил. У каждой улицы три названия на трех разных языках, а иногда случались дни, слишком хорошие, чтобы быть обыкновенными днями, им бы затянуться на века, их как-то по-особому озарял солнечный свет, я не знаю, – так вот, в такие дни можно было увидеть три улицы разом там, где пролегала только одна, и даже пройтись по всем трем одновременно. Но ты-то сам оставался единым и неделимым, разумеется…

Он помолчал.

– Ты знаешь кого-нибудь из Бивары?

На этот раз Алеку не солгал, когда покачал головой, – он действительно не встречал в Альрауне биварцев.

– Похоже, славное местечко, – проговорил рассказчик. – Может, я однажды туда наведаюсь.

Мужчина сказал:

– Того места, о котором я тебе поведал, больше не существует. На его месте валяется труп. Лежит и источает смрад на три стороны света, заявляя о себе. Бивара уже не та, что прежде; души людские охватила такая сильная печаль, что некоторые перестали разговаривать, и вместе с их языком умерли и их улицы, зримые лишь в определенном свете. Когда по ним идешь, чувствуешь, что движешься по единственной улице, а не по трем сразу. А по единственной улице можно пройтись где угодно, и ради этого не обязательно отправляться в Бивару.

Мужчина встал. Положил руку Алеку на плечо и сказал, что чувствует его печаль – и в этом мире печаль чувствует себя как дома.

– Иногда в эти последние дни – а они последние, как подсказывает чутье – мне хочется, чтобы мы все заснули и никогда не просыпались. Пусть наступит покой на Ступне Тапала, пусть стихнут все звуки. Я смотрел на тех спящих девиц и спрашивал себя – знаешь, о чем? Я спрашивал себя, вдруг они правы, а мы ошибаемся. Вдруг они не спят, а на самом деле проснулись и откуда-то глядят на нас, мы же как раз спим. Может быть… – Мужчина вздохнул. – Может быть, нам повезло, и нас вовремя разрежут, вскроют, вывернут потроха, выпустят черную желчь, избавят от печали. Да, я бы хотел, чтобы мы все уснули, и мне трудно простить самого себя за такое желание.

Алеку вздрогнул: что это за мир такой, где все спят и никто больше не рассказывает истории?

– Я не могу тебе помочь, – холодно проговорил писатель. – И простить тебя не в силах.

– Знаю, знаю, – ответил мужчина. – Время еще придет.

И он двинулся прочь. Алеку остался сидеть, свесив ноги над домом, в котором постепенно просыпались горничные и начинали заниматься домашними делами. Сделав несколько шагов по платформе, мужчина остановился и сказал Алеку напоследок:

– Если ты ищешь Урода-с-платформ, боюсь, это всего лишь сказка. Ступай домой, никто тебе не поможет.

С этими словами он ушел.

Алеку оставался на прежнем месте, пока ликующее солнце не вышло из-под земли и весь город не ожил. Пока длился восход, у Алеку возникло странное ощущение, что он видит не привычное светило, а какое-то другое, посланное ему одному как знамение, взошедшее только для него, и никто в Альрауне под ним не подозревал об обмане, о том, что это солнце – не солнце, а нечто иное. Но что именно, не знал даже сам Алеку, ибо кое-какие вещи остаются сокрытыми даже от тех, кто сокрыт.

* * *

Над Альрауной мчались часы, близился обед со своими ароматами, шумом и гамом, но Алеку не чувствовал ни голода, ни жажды. Он не покинул то место, где случился ночной разговор с мужчиной, показавшимся знакомым, а может, все-таки нет – писатель все спрашивал себя, кто нынче может быть уверен, что знает кого бы то ни было? С момента расставания с этим человеком его никто не потревожил, совсем никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, ни зверь не ступил на ту платформу. Дом внизу принадлежал какому-то толстосуму, но Алеку не знал, кому именно; час назад слуги приготовили паланкин, вынесли хозяина из передней и исчезли вместе с ним в лабиринте многолюдных улиц. На протяжении этого часа Алеку развлекался подглядыванием в окно хозяйского сына: там время от времени мелькал холеный юноша, готовившийся к обеду. Он несколько раз прошел мимо окна, сперва в длинной ночной рубашке, миг спустя – обнаженным, и Алеку увидел его молодые ягодицы в щели между шторами; потом хозяйский сын оделся и наконец закрыл окно; распахнулась входная дверь, и молодой человек, выйдя из дома танцующим шагом, затерялся в толпе прохожих.

За это время Алеку Деляну дважды мастурбировал, капая семенем сверху, с платформы, один раз в уличную грязь, другой – в огромную корзину с яйцами, которую несла спешащая торговка; она растерянно уставилась на испачканное яйцо, но не посмела поднять глаз на платформу. Алеку решил, что ему обязательно нужно принять участие во вскрытии девицы из Прими, чтобы увидеть собственными глазами доказательство того, что человек с головой коня был рассказчиком, не имеющим равных на том и этом берегу Слез Тапала.

Он спустился и пошел по Страда-Маре в сторону ворот Прими. Шаг за шагом в нем рождалась новая история, но она пока что казалась смутной, тусклой и безжизненной, как любое повествование, не изреченное человеком с головой коня. Алеку почти поверил, что больше никогда его не увидит – человек с головой коня ушел, выполнил свою миссию и исчез, оживил свой вымысел в Альрауне и покинул мир, который его слова обязаны были уничтожить изнутри. Но, хотя писателю и не нравилось так думать, все сказанное можно уничтожить, и ни одна история не проживет дольше последнего человека, который ее услышал, – так что, возможно, человек с головой коня вовсе не был таким могущественным, каким его считал Алеку.

Достигнув ворот, рассказчик осознал три вещи: (раз) возможно, концовка, придуманная человеком с головой коня для его истории, не была истинным финалом рассказа; (два) свою собственную новую историю Алеку сочинил полностью, пусть она и была блеклой, неживой; (три) ворота в Прими оказались заперты, а на пороге стоял жандарм.

– Дела в Прими? – спросил он.

Алеку кивнул.

– Какие?

Вопрос застиг писателя врасплох: он не успел придумать причину для визита в центр города.

– Мне надо на рынок.

– Рынок сегодня закрыт. Все ларьки перенесли в Медии, ты найдешь торговцев на тамошних базарах.

Алеку поспешно кивнул и спросил:

– А почему ворота закрыты?

– Не могу сказать, – ответил жандарм. – Приказ Совета старейшин и Городского совета.

– Их часто закрывают?

Мужчина окинул его таким взглядом, будто измерил и взвесил.

– Ты не из Альрауны, почтеннейший?

– Только приехал.

– Откуда?

– Из Меера.

– А рыбой не воняешь, – насмешливо заметил мужчина, и Алеку улыбнулся. – Мне сорок один год, – продолжил жандарм, – и я ни разу в жизни не видел эти ворота закрытыми. Моему отцу семьдесят пять, и он тоже ни разу не видел, чтобы их запирали.

– Разве тебе не любопытно почему?

– Любопытно? – переспросил мужчина. – Любопытство никогда не приносило мне пользы. Разве не лучше прожить в мире целых сорок один год? А теперь ступай, все рынки вон там! – и он махнул рукой в сторону Медии и Инфими.

Алеку повернулся спиной и, пройдя по Страда-Маре, свернул в первый переулок, а оттуда – в первый попавшийся кабак. Сел за стол и попросил пастрами с пивом. Начал с кружки, а когда допил, попросил еще – и, пока наливали, ел пастрами. Прежде чем поставить перед ним новую порцию выпивки, буфетчица попросила показать «клыки» и «когти», и Алеку послушно достал из-за пазухи кошель, со звоном высыпал монеты на ладонь. Это были его последние деньги, но, пока Алеку жадно глотал второе пиво, внутренний голос подсказал, что они ему все равно не понадобятся. Он попросил мяса, хлеба и еще одно пиво. Когда принесли еду, Алеку остановил подавальщицу и тайком сунул ей две монеты в руку.

– Что ты знаешь о происходящем в Прими?

Женщина, оглядевшись по сторонам, прошептала:

– Вроде одну хотят разрезать. Одну из спящих.

– Кто?

– Наш Кунрат. Вроде он был при Дворе и получил дозволение. А больше я ничего не знаю.

– А почему заперли ворота?

– Пускают только некоторых из Медии и Инфими. Говорили, раз никто не понял, что случилось с девицами, нельзя допустить, чтобы от них, ну… распространилась зараза, сам понимаешь. А теперь отпусти, – с этими словами женщина вырвалась из хватки писателя.

Алеку ел, пил и думал, неустанно размышляя и напрягая изнуренный бессонной ночью разум. Он принял решение. Но, пока суд да дело, новая история требовала концовки.

Весь день он провел за стенами Альрауны. Растянулся в траве на равнине, слушал звуки, доносящиеся из города, из чуть влажного рва, потом несколько часов бродил по хуторам, рассеявшимся в тени стен вокруг Инфими, наблюдая, как мальчишки гоняются за девчонками в густой траве, прямо в глубокой канаве, окружавшей Альрауну; дети предместий казались самым ценным имуществом, какое было у тамошних мужчин и женщин, поскольку ни один ребенок не выглядел истощенным. Выкинув их из головы, Алеку вернулся в город. Набиравшие обороты события в Прими терзали его снаружи, как будто отрывая куски плоти, – а в это же самое время новая история разъедала дух изнутри; он опасался, что если не примет какое-то решение, то вскоре растает телом и душой, словно туман.

Еще через час блужданий по переулкам Инфими он наткнулся на чумазого мальчишку, который притулился в стенной нише. Пацану было лет десять. Его лицо показалось Алеку знакомым.

– Ты из Бурты? – спросил он.

– Угу. Я вас видел, господин, – сказал мальчишка и сплюнул табак.

– Любишь сказки?

– Не-а, – ответил беспризорник. – Но люблю «клыки» и «когти».

– Какой грозный, – сказал Алеку.

– А то.

– Ну и что ты можешь делать за деньги?

– Что угодно.

– Сказки слушать умеешь?

– Если надо, – сказал мальчик, и они отправились на чердак Алеку.

Мальчик такое уже видел, уже пережил – он многое, очень многое пережил, побольше многих других, если бы все их жизни соединить в одну, ведь не зря же говорят, что слуги Бурты бессмертны. На чердаке Алеку пытался что-то рассказать, но вскоре понял, что мысли, которые он ошибочно счел обрывками новой истории, были всего-навсего бессмысленными фразами без начала и конца. Мальчик сидел на тюфяке рассказчика в ожидании денег, готовый в любой момент шмыгнуть наружу через люк в крыше, если этот мужик, вспотевший и все более взволнованный, на него накинется. Он видел, как под штанами выделяются изогнутые очертания затвердевшего пениса.

– Господин, гоните бабки, а потом еще поговорим.

Алеку вынырнул из глубин своего бреда и посмотрел на мальчика, как будто увидел его впервые.

– И, наверное, вам стоит немного поспать, господин, а то вы какой-то неспокойный. Только не засыпайте насовсем, как те девчонки из Прими.

– С чего бы это? – рявкнул Алеку.

– С того, что у вас в животе найдут червяка, – засмеялся пацан.

– Что? Ты о чем? Что нашли?

– Так люди говорят. Я услышал прямо перед тем, как вы на меня наткнулись. Вроде с той девушкой из Прими все закончили – ну, с той, которую резали.

– И что нашли? Ты знаешь?

– Знаю.

– Что?

– Червя.

– Че… червя, – прошептал Алеку. – Ты знаешь, где девицы?

– Знаю.

– Где?

– Заперты в старом лазарете в Прими, но я там давно не бывал.

Алеку сел на пол, схватился за голову и что-то пробормотал – мальчик рядом с ним с трудом разобрал что. Он услышал лишь слова «человек», «голова» и «конь», но все на том чердаке не имело смысла, а когда беспризорник увидел нож, который писатель прятал за спиной, то в несколько прыжков очутился на крыше, не тратя времени на слова. Говорили, слуги Бурты бессмертны, но кто мог сказать наверняка? Алеку Деляну слышал, как он уходит, но не стал утруждаться преследованием, и поднялся с пола, лишь когда луна целиком уместилась в люке.

Затем он побрел, как сомнамбула, по платформам в сторону Прими, не сводя глаз с церковной башни у подножия горы, и часы на ней становились все больше в лунном свете по мере того, как сокращалось расстояние. Он даже толком не расслышал, что ему сказал мужчина впереди, бездельничавший посреди платформы, прямо над толстой стеной между Медии и Прими. Встрепенувшись, Алеку узнал жандарма, которого видел утром у ворот, ведущих в Прими; и услышал, как тот запрещает ему ступить хоть шаг в первый округ. Похоже, Совет старейшин заблокировал любую возможность пробраться в Прими, даже по платформам.

– Опять ты? – спросил жандарм. – Приспичило на рынок посреди ночи?

Алеку ответил, что вышел прогуляться, только и всего.

– Ну так гуляй в другом месте. И, эй, не пытайся пробовать другую платформу, – прибавил жандарм. – Все, которые граничат с Прими, охраняются.

Оглядевшись по сторонам, прибавил:

– Вот, значит, какой видите Альрауну вы, отребье… Красивая, да? Жаль мне таких, как ты. – Жандарм рассмеялся. – Эй, стоять! – крикнул он, увидев, что писатель сделал два шага в его сторону.

Алеку невинно посмотрел на него и сказал, что да, город красивый.

– С нами или без нас.

– Ну все, хватит – вали отсюда!

Алеку сделал еще шаг навстречу, не глядя на него, не переставая думать, что надо как-то миновать этого человека, и тогда он без труда затеряется в лабиринте улочек первого округа; там никто его не найдет, и он сумеет привести свой план в действие. Какой план, писатель еще сам не знал.

– Эй, ты меня слышишь? Ни шагу больше!

В тот же миг Алеку слепо, неистово бросился на него, размахивая руками; оттолкнулся ногами от платформы, сиганул прямо в руки жандарму, который едва успел схватиться за дубинку на бедре. Оба упали на дощатый настил: Алеку на жандарма, жандарм на спину, и платформа под их весом начала скрипеть и трещать.

– Э-э… – только и сказал жандарм, а потом заехал писателю кулаком по физиономии.

Алеку на мгновение ослеп, но не остановился, ответил тем же. Удар пришелся жандарму прямо по носу (жандармский хрящ громко хрустнул), потом еще один – в доску возле головы (суставы писательских пальцев сухо щелкнули); с онемевшей рукой, ослепший и ошарашенный, Алеку получил еще один тычок в висок и перекатился на спину. Жандарму удалось на него взобраться и садануть вновь – по лицу, в живот. Алеку оттолкнул его руками и ногами, вырвался из хватки. Они поменялись ролями: теперь Алеку стоял спиной к Прими, а жандарм – к Медии. Писатель воспользовался возможностью и побежал к площади Анелиды, но через несколько шагов его поймали и швырнули на платформу; Алеку запутался в веревках и увидел на фоне звездного неба руку жандарма, которая оканчивалась дубинкой, затем услыхал глухой удар и почувствовал на лбу что-то горячее. Жандарм опять замахнулся и еще раз обрушил дубинку на голову писателя. Алеку успел лишь перевернуться и, избежав таким образом верной гибели от руки свихнувшегося от ярости правоохранителя, рухнул в пустоту.

На мгновение – тишина.

В падении Алеку молчал; окровавленный жандарм наблюдал за ним.

Далее: Алеку врезался в крышу ворот между Прими и Медии, свалился в сторону второго округа; попытался схватиться за что-нибудь, падая; достиг края крыши и успел вцепиться в деревянную перекладину; повиснув над проходом, понял, что надо лишь собрать все силы и вновь подняться на крышу, чтобы спуститься на другую сторону, а затем затеряться в первом округе, окутанном ночной тьмой.

Далее: шум внизу, кто-то открывал окошко в воротах. Алеку изо всех сил пытался взобраться на балку, в которую вцепился, как вдруг почувствовал, что его тянут за ногу. Он вырвался, ударил человека в окошке, но тот достал дубинку, выругался и начал бить Алеку по голени, по большой берцовой кости, пока писатель не сдался и не разжал руки. Он рухнул на мостовую и на миг лишился чувств, но не до такой степени, чтобы не слышать звуки, настигающие его, не настолько, чтобы не почувствовать, как кто-то или что-то втаскивает его в ближайший переулок за миг до появления двух жандармов в поле зрения. Он открыл глаза и понял, что тем, кто его спас, был он сам – Алеку, спрятанный внутри Алеку, куда сильнее, чем можно было бы надеяться, и, заметив яму под окном какого-то дома, писатель втиснулся во тьму импровизированного убежища. Через несколько мгновений услышал шаги жандармов в переулке, их крики, недоумение, но ненадолго, поскольку боль воцарилась в его теле безраздельно, и он опять потерял сознание там, под землей, как дохлый кот, обреченный стать пищей гадов земных.

* * *

Новый день в Медии был в самом разгаре, когда Алеку вылез из своей ямы, грязный и раненый, с новым лицом из крови и пыли поверх старого, и похромал домой. Временами его принимали за нищего, и он, склонивший голову, получал по «когтю», который бросали с отвращением. Он не осмелился опять подняться на платформы, боялся, что там уже полным-полно жандармов и мэтрэгунцев из Мощной Башни, готовых к встрече с теми, кто жаждал добраться до Прими, чтобы… чтобы что? Ну действительно, что? Писатель снова и снова задавал себе этот вопрос, ковыляя. Неужели все происходит наяву? Он тяжело вздохнул. Действительно ли история человека с головой коня обрела плоть, кости, слизь и дух? И что теперь? Он увидит девиц в постелях, с животами, полными земной скверны? Алеку шел, онемевший, страдающий, по пыльным улицам Медии, прочь от Прими, где, как себе говорил писатель, человек с головой коня наверняка тайком довершал свой замысловатый план, насмехаясь над жизнью и смертью Алеку, украв обещанные концовки. С трудом поднимаясь на чердак, он чувствовал себя самым жалким персонажем из всех, кого когда-либо презирал придумавший их рассказчик.

Добравшись до цели, он отлежался на своем тюфяке и, как мог, перевязал раны. Вымылся в деревянном ведре, обмотал тряпками зияющие дыры в плоти, ощупал левое предплечье. Похоже, перелом – по меньшей мере, вывих; он попробовал вправить кость, но боль была такая сильная, что потемнело в глазах, и Алеку прекратил попытки. Безвольно опустив руку вдоль тела, перевернулся на спину. Вскоре, прикидывая в уме то одно, то другое – и все без толку, – он заснул. Ему ничего не приснилось, а если и приснилось, то сгинуло от грохочущей головной боли в тот самый момент, когда он открыл глаза и увидел, словно во сне – только вот это было наяву, – крысу ростом с человека, в мужском наряде, державшую над ним то, что от сонного дурмана и телесной боли показалось куклой или, вернее, половиной куклы в руках чокнутого чревовещателя, но, когда он резко сел и окончательно проснулся, стало ясно, что тварь – наполовину человек, наполовину крыса – воздела над ним торс мальчишки, из которого свисали внутренности, почти касаясь Алеку, окропляя его с головы до ног свежей кровью. Писатель начал кричать, но все звуки застряли в горле, наткнувшись на болезненный комок, и он, испуганный сверх всякой меры, затрясся и забормотал, словно безумец. Крысолюд ничего не делал, просто держал труп ребенка над писателем еще несколько мгновений, с безразличным видом, осознанно творя чудовищную жестокость, а потом швырнул мертвечину себе за спину, как кусок мяса, плоть коровы или свиньи, но только не человека, нет-нет, и хотел было ударить Алеку сапогом в грудь, но тот увернулся и успел заметить, как тварь шустро выскочила на крышу через люк. Еще Алеку увидел, что крысолюд крепко сжимает голову мальчика в своих почти человеческих руках, словно мяч из плоти с мягкими, светлыми, окровавленными локонами, вытаращенными глазами и высунутым языком; душа вытекла из рассеченной шеи вместе с телесными соками. Монстр скрылся из вида, и внезапно стало тихо. Но тишину спустя всего лишь мгновение нарушили крики людей на улице.

– Это голова! Голова!

– Ребенок!

– Там, наверху! На крыше!

Алеку мгновенно понял, что устроила мерзкая тварь: крысолюд швырнул голову ребенка на улицу и, возможно, ненадолго задержался на крыше, чтобы все увидели его силуэт. По телу Алеку пробежал озноб, когда он понял, что не только сам искал человека с головой коня, но и тот внимательно следил за ним, а вот с какой целью – поди знай. Или все-таки цель известна? Может, тварь хотела его остановить? Может, человек с головой коня что-то знал, неведомое самому Алеку Деляну, о его собственных решениях? Знал, о чем думает писатель, раньше, чем тот сам это понимал? Но времени на размышления не осталось; Алеку огляделся и увидел чудовищный пейзаж, оставленный крысолюдом: пол и стены были покрыты густой, вязкой пленкой крови; на тюфяке, между ногами Алеку, лежали чудовищным образом выдернутые ноги ребенка, превращая его в извращенную инсталляцию – вероятно, она изображала конченого бумагомараку с четырьмя конечностями; руки мальчишки были помещены посреди комнаты – ладони сложены будто в молитве. Алеку учуял трупную вонь, и если бы у него в желудке было хоть что-то, его бы вырвало. Снизу доносился шум и гам, и суматоха как будто воплотилась в виде толпы, поднимавшейся по лестнице внутри здания, приближавшейся к чердаку в поисках того негодяя, который швырнул на улицу отрубленную детскую голову. Алеку поднялся и бросился бежать, поскальзываясь в красной и липкой жидкости, и в его избитом теле болела каждая косточка; вырвавшись на крышу, он кинулся на ближайшую платформу. Вскоре писатель был уже далеко, но не настолько далеко, чтобы не слышать крики внутри чердака. Теперь Алеку отчетливо понимал, что конец близок, как никогда. Но какой и чей – этого он не знал, и эта мысль его терзала каждую секунду, каждый шаг.

Он коротал время в кабаках, как делал часто с той поры, как покинул Меер с котомкой на плече; скрывался в темных углах, где миры сталкиваются друг с другом, сами того не замечая. Алеку маскировался под окружающее пространство, словно трусливое насекомое: вот он хлебнул из сна того, кто был слишком пьян, чтобы это заметить; вот куснул мясца у щедрого незнакомца, перепутавшего его с приятелем; но умом был неизменно в одном и том же месте – в лазарете Прими, где обернулся всесокрушающей тенью-разрушительницей посреди больничных коек. Алеку понюхал свои ладони и среди запахов крови и дерьма грешных и безгрешных опознал обширное пространство, незанятую пустошь, которая распростерлась, тепленькая, источала горелую вонь и ждала, пока ее лишат невинности. Он несколько часов тренировался в кабаках и переулках, каково это – не быть Алеку Деляну, писателем, Алеку Деляну, убийцей, Алеку Деляну, педерастом, Алеку Деляну, человеком, который телом и душой готовился к стремительно близившемуся небытию. Затем, когда наступили сумерки, Алеку Деляну, перестав быть Алеку Деляну, отправился в сторону Прими и занял наблюдательный пост.

Прошло немного времени, и объект его ожиданий появился из-за угла, волоча свое бремя к воротам: один из двух тружеников-золотарей, заботившихся о старом районе в центре Альрауны, ехал на телеге по узким улочкам второго округа, понукая костлявого осла. Алеку решил, что жандармы его знают и точно пропустят, ведь никто другой не сможет выполнять грязную работу, хорошо известную ему самому. Подозрения оправдались, и теперь надо было лишь справиться с воплощением плана в жизнь. Все еще хромая, он выбрался из переулка позади телеги и, на ходу медленно подняв крышку пустой бочки, забрался внутрь. Осел остановился и издал вопль, но возница ударил его поводьями, и животное опять побрело вперед. Бочки были пустые, однако их просто опорожнили, а не помыли или хотя бы ополоснули. Хоть Алеку и привык к смраду экскрементов, он и то несколько раз чуть не поперхнулся кислым соком из желудка и сглатывал, пытаясь загнать еду и питье поглубже, чтобы его не вырвало. Возможно, возница тоже почувствовал, что телега внезапно потяжелела, но Алеку твердо знал одно: ни один золотарь не повернет головы, вдруг ощутив тяжесть в бочках, ведь все они испытывают страх перед существом, именуемым Бабá Допу, рожденным из твердых, причиняющих адскую боль каловых пробок. Тварь ездила верхом на бочках золотарей и заплечных ящиках; если обернешься, тотчас же награждала тебя вечным запором, и ты умирал, заполнившись отвердевшим дерьмом. Так что возница не повернулся, а продолжил путь, и вскоре послышались голоса двух жандармов.

– Стоять, – сказал один, и наш герой подчинился.

– Что в повозке? – спросил другой, и наш герой сказал, что ничего, а вот обратно повезет фекалии.

– То есть сейчас бочки пустые? – уточнил первый, и наш герой подтвердил.

– Я посмотрю? – спросил второй, а наш герой ответил, дескать, там сидит Баба Допу, но кто он такой, чтобы указывать жандарму, как себя вести? Пусть тот поступает, как ему угодно.

Поверили они или нет, наш герой знать не мог, а если и мог, то нам узнать не суждено, поскольку он не наш герой. Суть в том, что ему позволили проехать, и наш герой, оказавшись в Прими, тотчас же перестал быть нашим героем (как Алеку Деляну перестал быть Алеку Деляну) и немедленно покинул историю, свернув на темную улицу, недоступную взору жандармов. Алеку выпрыгнул из бочки и затерялся во мраке переулка. Юркнул под чье-то окно, посмотрел налево и направо, потом бросил из тени признательный взгляд на золотаря, который провез его через ворота, и увидел, как повозка удаляется, время от времени оказываясь в лучах лунного света, и в том свете узрел худую старушку с продубленной коричневой кожей, скорчившуюся на бочке золотаря.

Алеку избегал немногих улиц с фонарными столбами и прислушивался на каждом шагу: он подозревал, что в Прими полным-полно жандармов, что все они не спят, потому что дневные и ночные смены больше не имели значения, все вышли на работу и стерегли сердце Альрауны от незримого, извращенного зла – да, все знали, что оно угнездилось во чреве некоторых девиц, но с тем же успехом могло раньше гнездиться в чьем-то другом чреве. Одни говорили о болезни, другие опасливо намекали на проклятие, и кто-то от страха истекал телесными жидкостями, а кто-то – нет, в зависимости от силы убеждений. Долг есть долг, и потому жандармы Прими впервые за невесть сколько лет объединились с жандармами из Медии и Инфими, чтобы бдительно, хоть и боязливо патрулировать улочки первого округа. Дважды за несколько минут выход из его переулка преграждали молча идущие мимо понурые, печальные мужчины, вероятно, погруженные в раздумья о дочерях, которых еще не коснулось бедствие, или о какой-то из девиц, внутри которой зрела мерзость на койке в лазарете. На миг Алеку стало жаль этих удрученных горожан, он ощутил желание выйти из тайника и обнять их, но лишь на миг, поскольку это бы означало, что в следующий миг он лишит их жизни – ведь как бы сильно Алеку ни сочувствовал юницам в тот момент (ему хватало на это сил, да), столь же крепка была его уверенность в том, что эти юницы должны умереть. Такова пропасть, куда обречен вечно падать человек, чьи чувства обострены до предела.

Но в те ночные часы жандармы оказались не единственной опасностью городских улиц. Целые банды – не злодеев, а тех, кто желал городу добра, юношей бок о бок со старцами – бродили с фонарями, производя больше шума, чем жандармы, явно благодарные и гордые тем фактом, что были отцами сыновей и сыновьями отцов. Их бы Алеку в мгновение ока собрал в большой невод из Меера – тот самый, из-за которого он совершил случайное и крайне жестокое открытие, что в сети попадают не только рыбы, но и отцы. Однако писатель молчал и держался в тени. Пару часов он искал под прикрытием темноты и ночных шелестов лазарет и обнаружил его у подножия горы, в тени деревьев, которые в лунном свете походили на гигантских часовых, стерегущих – Алеку никак не мог определиться, во благо или во зло – девичий сон. Здание не примыкало к соседним (береженого бог бережет), запахи и жидкости лазарета не покидали дом, окруженный густым садом, не слишком обширным, но годным для сохранности тайн, так что Алеку пробрался мимо стен и юркнул в буйные заросли кустарника под каким-то окном. Оттуда ему был хорошо виден вход, где стояли два жандарма и дремали вполглаза, опираясь на дубинки. От малейшего шума они вздрагивали, выпячивали челюсти и шарили глазами во тьме, выискивая знаки, непостижимые для всех прочих.

Их бдению помешал мужчина в пурпурном бархатном наряде, который выбежал из лазарета и что-то скомандовал. Один жандарм поклонился и скрылся в ночи, другой застыл, словно не замечая потока указаний, который продолжал изливаться. Алеку воспользовался моментом и покинул заросли; миновал клумбы с густым декоративным тростником, прошел под деревьями и оказался в дальней части сада. Входа там не было, но нашлось огромное дерево с раскидистой кроной. Алеку вскарабкался, то и дело озираясь, следя, чтобы его не обнаружили. На уровне второго этажа заглянул в окно и увидел палату, в которой две койки были заняты, но не искомыми девицами, а мужчинами – по крайней мере, один точно был мужчиной, чья кожа покраснела и покрылась волдырями, которые выпучились, словно фальшивые глаза; голова другого была полностью скрыта под толстенным слоем грязных бинтов, которые как раз ощупывала девушка при свете масляной лампы. Алеку оторвал взгляд от этой болезненной сцены, и в тот момент, когда он уже видел ее лишь краем глаза, ему показалось, что медсестра была не молодой женщиной в белом наряде, сообразном профессии, а крысой ростом с человека, склонившейся над постелью умирающего. Он в ужасе вновь уставился на нее, но образ опять сделался женским – если он вообще был когда-то иным, – белокурой сестрой с грустными глазами, которая мягкими прикосновениями поправляла повязки и шептала утешительные слова. Алеку продолжил карабкаться вверх по дереву.

Третий этаж оказался последним, на котором и разместили спящих девиц. Алеку, упершись как следует в одну из ветвей, смог их как следует рассмотреть: одни лежали в койках, другие – на полу, занимая палату от стены до стены, и все были погружены в дурной сон, хотя несведущий наблюдатель мог бы решить, что дамочки дрыхнут слаще всех на свете. Они выглядели так трогательно, что казалось огромной жестокостью их будить, не говоря уже о том, чтобы лишить жизни во сне. Алеку замер, вглядываясь в девиц; в палате никого не было, никто не следил за тем, как они спали, и он попытался представить себе лицо каждой из лежащих в тесноте, укрытых с головы до ног так, что лишь локон местами проглядывал между одеялом и подушкой. Вот так, под одеялами, они могли бы показаться мертвыми, но то одна, то другая шевелилась во сне, вздрагивала – и еще они дышали, и ритмичное колыхание простыней словно бросало ему вызов. Алеку в любом случае знал, что они не умерли, ведь человек с головой коня этого бы не допустил, было еще рано, и к тому же писатель взял на себя заботу о том, чтобы девицы испустили дух.

Он просчитал свои шаги с тем тщанием, на какое еще был способен в тот час и после всего случившегося, и начал пробираться по ветке к окну. Дотянувшись до подоконника, подергал оконную раму – не заперто. Осторожно перешел с ветки на подоконник, открыл окно и проскользнул в палату. Лишь закрыв за собой окно, почувствовал, каким спертым был воздух и какая вонь поднималась от коек, от тел, укрытых влажными простынями и пододеяльниками. Алеку подумал: хорошо, что он не видит их лиц, что все они скрыты подушками, одеялами, покровами, тюфяками, да, хорошо, но он не знал почему. В тот момент Алеку предпочитал не видеть лиц своих жертв. Но смрад… вонь была совершенно необъяснима, и Алеку спросил себя, не так ли пахнет Великая Лярва, не такой ли запах она источает под землей, не так ли будет пахнуть, когда выберется на поверхность. Он подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул в узкий неосвещенный коридор и увидел, что никто его не преследовал. Ни одна живая душа не знала, что он в палате; Алеку закрыл дверь и повернулся к девицам. Подсчитал масляные лампы перед зеркалами, прикинул; их было достаточно.

Некоторое время он не шевелился и молчал, как будто хотел отдать должное той безграничной неподвижности и тишине, которая должна была наступить. Девицы дышали в унисон, и это казалось противным природе, быть может, потому что они уже принадлежали другому миру, сотворенному то ли человеком с головой коня, то ли самим писателем. Казалось, выдыхаемый девицами воздух, тяжелый и смрадный, существовал отдельно от тел, как будто кто-то или что-то дышало в них, через них. Время от времени то одна, то другая девушка медленно переворачивалась под одеялом, видимо, встревоженная всеобщим кошмарным сном. Алеку подошел к ближайшей койке и, поддавшись порыву, сдернул одеяло с лица лежавшей.

И обомлел.

Из-под складок ткани на него глядели два больших, круглых, черных крысиных глаза. Огромный зверь болезненным образом скукожился под одеялом, имитируя тело девицы. Крысолюд повернулся к Алеку, хрустнул суставами, расправляя в тишине палаты свой мерзкий костяк. Странный хрип вырвался из его легких, откуда совсем недавно доносилось нечеловеческое дыхание, и Алеку ощутил землистый смрад. К хрипу, словно в кошмарном хоре, присоединился хруст и треск других суставов на соседних койках. Алеку обернулся и увидел, что крысы, пофыркивая, смотрят на него отовсюду, где еще недавно писателю виделись девицы-горожанки, спящие вечным сном.

Алеку спросил себя, в какую ловушку попал на этот раз, озираясь в поисках ответов и путей спасения. Но, не считая треска суставов, с которым крысы расправляли свои оживающие тела, воздух был недвижен, весь город погрузился в беспамятство. На миг писатель задался вопросом, не перепутал ли палаты; мысль была абсурдная – вдруг он попал в крыло лазарета, отведенное для лечения крысиного ревматизма, – и от нее он вздрогнул. Человек с головой коня наверняка просчитал ход его рамышлений и предположил, что губительные шаги приведут писателя к инкубатору болезней и сна, где девицы постепенно пожирали сами себя. Тот факт, что за ним следили, не удивил Алеку, как и тот, что его обманули, – он знал силу человека с головой коня и то, насколько крысолюды были преданы своему хозяину. Больше всего его удивило отсутствие девушек. Алеку не знал и даже не мог гадать – да и кто бы мог вознаградить его за успех или неудачу? – куда они запропастились. Уже родили? Кунрат увез их ко Двору? А может, человек с головой коня уволок под землю? Умерли? А твари? Где же твари?..

В вихре вопросов Алеку ощутил покалывание в затылке, и оно предвещало дурное. Он обернулся и увидел, как из самого темного угла палаты выходит человек с головой коня, неся на обоих плечах трупы дежурных медсестер. Встряхнувшись, он сбросил тяжесть, тела женщин упали на пол. Но, хоть и бездыханные, не пожелали замереть в неподвижности, а поползли следом за человеком с головой коня по дощатому полу, как будто он вложил в них новую, заемную жизнь; поскрипывание вспоротых животов оттеняло неторопливый, размеренный стук хозяйских каблуков. Когда человек с головой коня достаточно приблизился, Алеку осознал, что симулированная жизнь убитых медсестер проистекает из банальной механики. Тварь сжимала в каждом кулаке по хребту, который соединялся с растерзанным трупом у основания шеи, словно собачий поводок, позволяя волочить за собой кровавую конструкцию.

– Будь ты книгой, – раздался изнутри головы коня приглушенный голос, – мне бы хватило нескольких строк, чтобы понять твою суть. И тогда я бы бросил тебя в огонь.

– Не все книги заканчиваются так, как ожидаешь, – сказал Алеку, попятившись.

– Да уж, верно подмечено, – согласился человек с головой коня. – К тому же не все книги заканчиваются. У одних конец предшествует началу, у других то и другое совпадает, а есть еще такие, где конца надо ждать долго. Ты со мной согласен?

Но Алеку не ответил, а сделал еще шаг назад, озираясь по сторонам, как будто тьма вокруг него была черной доской и он все пытался рассмотреть на ней столь желанные планы, схемы и заметки.

– Хм… – Человек с головой коня остановился, бросил хребты и сложил ладони, изображая глубокую медитацию. – А если автор строк умрет до того, как история закончится, где же тогда ее искомая концовка?

Крысы теперь поднимались из кроватей одна за другой, но дальше не шли – без дозволения хозяина они не могли сделать ни единого шага.

– Берегите лампы! – приказал человек с головой коня, и тотчас же несколько неодетых крыс ринулись к зеркалам, рядом с которыми стояли немногочисленные источники тусклого света.

– Дружище Алеку Деляну, многоуважаемый творец забавной ерунды, да будет тебе известно, что твою драгоценную помощь мы весьма оценили. Важно, чтобы ты это знал. Ничто из увиденного тобой не случилось бы без твоего писательского таланта. Конечно, история сама по себе не твоя, но именно ты нанизал факты на нить повествования, облек их в словесную плоть – о да, это целиком и полностью твоя заслуга! Ты оживил замысел, как не смог бы ни один из нас, и должен этим гордиться. Можешь не сомневаться, славный рассказчик, что этой ночью я пришел сюда, зная, что мы встретимся, и желая не причинить тебе вред, а передать слова благодарности от величайших персон не'Мира.

Алеку нахмурился.

– Мать Лярва шлет тебе свое почтение и предлагает бесценный дар.

– Если это снова ребенок, вроде того, которого распотрошили на чердаке, то одного достаточно, – сказал Алеку.

– Ох, ну ты глянь! – воскликнул человек с головой коня. – Экий злыдень. Я же объяснил, что бояться не надо, а ты все равно думаешь, что мы хотим тебе навредить. Ни в коем случае. Мы стремились выгнать тебя с того чердака, как дымом выкуривают насекомых из стен. Это был подарок, дорогой мой, подарок Матери Лярвы.

– Не нужны мне ее подарки, – парировал Алеку.

– Тебе не нужна жизнь? – изумился человек с головой коня. – Как странно… Я только и вижу, как все за нее цепляются любой ценой. Мне-то она никогда не нравилась, – тут он перешел на шепот, будто обращаясь к самому себе, – столько мороки… Если бы ты мог отдать ее кому-то другому, это было бы очень щедро с твоей стороны – но, не правда ли, о мой возлюбленный творец миров, брать проще, чем давать? Мать Лярва может как дать, так и отнять жизнь, и потому мы молим тебя принять ее презент и этой же ночью покинуть Альрауну. Прими жизнь!

– Если это жизнь, созданная червем, то она мне не нужна!

Человек с головой коня промолчал, но никто бы не сумел прочесть его эмоции под маской. В наступившей тишине Алеку услышал тяжелое дыхание твари, скрывшейся под конской плотью.

– Где девицы? – спросил писатель.

– Как, по-твоему, я мог бы ответить на этот вопрос? – отозвался человек с головой коня.

– Куда ты их дел?

– А может, они уже разродились? Или умерли? – подхватила тварь. – Может, их чада уже рушат улицы и дома на своем пути? Ты наружу-то смотрел?

Алеку, поддавшись навязанному порыву, именно это и сделал – выглянул в окно, высматривая сквозь ветви деревьев во дворе улицу с ее лоснящейся мостовой, надеясь узреть не то, что мысленным взором и под воздействием человека с головой коня столько раз видел в снах наяву.

Но он совершенно позабыл про улицу, когда увидел, что среди листвы поблескивают гладковыбритые головы: на ветвях сидели трое юнцов, маленькая банда притаилась под покровом ночи, как наемные убийцы. Они устремили на Алеку пристальные взгляды, один прижал палец к губам, без слов взывая к товарищескому духу и умоляя не разглашать их секрет. Писатель не издал ни звука, но от потрясения при виде трех безбородых, одетых в простые серые робы парнишек молчал он дольше, чем следовало, и опомнился, лишь когда три крысолюда грубо повалили его на пол.

Придавленный их тяжестью, Алеку почувствовал безграничную, непоколебимую решимость в движениях почти человеческих рук, и понял, что своим кратким замешательством выдал сидящих на дереве убийц. Но, подумал писатель, с чего он взял, что троица явилась сюда за человеком с головой коня? Как он мог быть уверен, что они пришли глубокой ночью, чтобы остановить безумие Великой Лярвы, а не чтобы воплотить в жизнь какой-то совершенно другой, собственный план, столь же преступный, как и замысел свиты громадной личинки? Кто они такие? Но в тот момент это уже не имело значения, ведь остался единственный важный вопрос: где девицы? Увы, этому вопросу не суждено было обрести ответ в тот момент и в том месте, а может, никогда и нигде.

Крысолюды подняли Алеку с пола, не ослабляя хватки. Человек с головой коня приблизился, и писатель испугался, что он сейчас обнаружит секрет на дереве. Все-таки не исключено, что эти трое по другую сторону стекла, пребывающие в Мире, а не в не'Мире, пришли творить добро. Он, Алеку Деляну, в первый раз за тридцать лет жизни попытался сделать что-то во благо и потерпел неудачу. Может быть, он не создан для добра; может быть, думал Алеку в лапах крыс, может быть, между ним и человеком с головой коня не так много различий, как он предпочитал думать, и стоило признать, что писатель одновременно уважал и презирал эту тварь, проецируя на нее чувства, которые испытывал к себе самому.

– Собираешься уйти, наш дражайший рассказчик? – поинтересовался человек с головой коня, вытирая окровавленные ладони о свой элегантный сюртук.

– А куда мне идти, брат мой? – спросил Алеку, и эти слова заставили человека с головой коня замереть посреди палаты.

– Брат… – повторила тварь. – Знаешь, я давным-давно научился не доверять сочинителям историй. Спрашиваешь, куда тебе идти?

И тут человек с головой коня как будто погрузился в глубокую задумчивость, чертя силой мысли огромную карту мира в пустоте вокруг них, ища место, где Алеку Деляну, великий сочинитель историй из Альрауны, мог бы обрести покой, потаенный от верхнего мира, словно уголь, и ценимый миром нижним, будто алмаз.

– Хм-м… – протянул человек с головой коня. – Да, ты прав. Куда же тебе идти? Снаружи для тебя места нет, и только внутри себя ты мог бы бродить по долинам и взгорьям. Но внутри тебя бесплодные земли, всюду смерть, и много дорог пришлось бы пройти, пока разыщешь в себе какое-нибудь обитаемое местечко. Даже если повезет, ты обнаружишь, что в каждой лачуге каждого хутора в тебе целые семьи лежат бездыханные, истлевшие и забытые, за столами, полными изобильной плесени, у очагов, чье пламя давным-давно погасло. Ну как, возлюбленный мой выдумщик, нравится тебе такой мир? В сочиненной тобой вселенной, дражайший мой фантазер, нет ничего живого, и пока ты, будто кукловод, расставляешь и рассаживаешь трупы, уподобляя их живым людям, во внешнем мире все и вся гибнет, а ты слеп и тоже обречен. Так что прими новый дар Матери Лярвы, двойной дар двойной жизни – твоей и твоего воображаемого мира, – ибо без нее ничто на твоих страницах не ожило бы. То, что ты видишь вокруг себя, – смерть живая, и потому я пред тобой склоняюсь и аплодирую. Ты благословлен. А теперь возрадуйся – и ступай!

Алеку молчал, обреченно опустив взгляд. Наступила тишина, и в молчании Альрауны Алеку Деляну, который некоторое время назад перестал быть Алеку Деляну, попытался прислушаться к биению собственного сердца, но тщетно. Итак, можно сделать вывод, что в тот самый миг писатель Алеку Деляну и начал умирать.

Человек с головой коня подал знак крысам, которые держали писателя крепкой хваткой, и повернул обратно во тьму больничной палаты, прекрасно понимая, что Алеку не скрыться и некуда бежать, ведь он уже скрылся, но путь его лежал не наружу, а внутрь. Алеку Деляну уже шел, измученный жаждой и усталый, по иссохшим равнинам своего духа, и неустанно жаждал, но не воды, и безгранично устал, но не от жизни, а от чего-то другого, но чем оно было, это другое, он не знал, и из-за этого сильнее всего печалился в пустоши своей души.

Беспамятство накатывало волнами, и то и дело он видел будто со стороны, как его несут по платформам и проулкам, по канавам и аллеям, к месту одновременно чужому и знакомому. Он увидел, как его бросили на землю за стенами Альрауны, подкатили к зловонной выгребной яме, а потом – пнув крысиными ногами, так похожими на человеческие, – скинули в черную бездну. Он видел, как медленно и легко погружается, словно в крысином сне, в скверну земную, в экскременты и жидкости, раньше принадлежавшие живым, а наверху, через вырезанный в небесах круг, видел крысолюдов, склонившихся над выгребной ямой, один был старше прочих, другой святее, третий умнее, а потом они все повернулись спиной, присели на корточки на краю, и из дырки в каждом заду вывалилось по длинной и толстой какашке прямо во тьму, которая его постепенно поглощала, пока не сожрала целиком.

Случилось это в одиннадцатый день месяца кузнеца пятьсот семьдесят четвертого года эпохи Третьего града.

(Страница переворачивается, а с ней и Великая Лярва.)

Цитринитас

Крысолюды месили тесто и напевали мелодию, которая казалась Аламбику чужеродной даже во сне. Их фартуки побелели от муки, но под ее толстым, влажным и липким слоем проглядывала замурзанная ткань. Единственными проблесками света в кунсткамере были кусочки теста размером с кулак, будто звездочки, разбросанные по длинным столам пекарни. Крысы возились и напевали, а Аламбик стоял в дверях и ждал Гундиша, и во сне ему пришла в голову извращенная мысль, что булочник не объявится, что фрагменты его тела уже болтаются где-то глубоко в желудках этих отвратительных существ, а может, даже пребывают внутри мячиков теста.

(Ты голодный?)

Аламбик вздрогнул и проснулся в тот самый миг, когда трубка упала на пол. Пепел рассыпался всюду, угодил в широкие промежутки между досками. Аптекарь выругался, стряхнул пепел с груди, поправил одежду, поднял опустевшую трубку и вышел на порог лавки. Огляделся по сторонам: на площади перед церковью не было ни души. Философ вспомнил, что не так давно сказали юнцы и юницы – дескать занятий этим утром не будет, – и, собравшись взглянуть на вход в школу, почему-то посмотрел на окно здания рядом с нею. Там стоял священник и наблюдал за ним своим молодым и пылким взглядом, полным проницательности и тревоги. Аламбик, знавший Сарбана с детства, после его возвращения в Альрауну не мог избавиться от ощущения, что святой отец что-то скрывает, но разве мог он осуждать этого человека? Аптекарь пошарил в кармане, нащупал связку ключей и издалека поприветствовал молодого священнослужителя еле заметным поклоном – тот, однако, шустро поймал его на лету и ответил тем же. А потом будто растаял за шторами.

Аламбик вернулся в аптеку, увидел на прилавке пузырек с желтовато-белым снадобьем, своим спонтанным изобретением, и, довольный результатом, сунул его в нагрудный карман. Вошел в кладовку позади прилавка. Там отодвинул бочку и толкнул в сторону большую деревянную панель, за которой пряталась дверь. Открыл ключом из связки, вошел и запер ее за собой. Тайная комната освещалась при помощи вереницы латунных пластин, которые подхватывали лучи солнца снаружи и через незаметную щель в крыше вели их вниз, отражение за отражением, до каморки, в которой Аламбик проводил большую часть времени, спрятавшись среди масляных ламп (по ночам, когда латунные пластины были бесполезны), больших и крошечных весов, прямых и изогнутых крючков, малых, средних и крупных сосудов из стекла или обожженной глины, реторт с отогнутым в сторону горлом, забавных алуделей, пеликанов[10] и горшков, чьи трещины были щедро замазаны смесью яичного белка и крахмала.

Посреди комнатки царственно высился горн из глины и конского навоза, кое-где утыканный жесткими кобыльими шерстинками. На закрытой и раскаленной печи стояли две корчаги, полные дубовой золы, от которой исходил сильный аромат. Через железную дверцу Аламбик видел пляску языков пламени, согревавших все помещение.

Он достал из кармана пузырек и поднял с пола доску, под которой была яма, полная свежей земли. Поместил сосуд в нее, закрыл дыру доской и подошел к горну. Взял кочергу и открыл металлическую решетку. Волна жара подвергла его лицо жестокой ласке, и он улыбнулся: в горне, раскалившееся докрасна в пламени и изгнившее жизнью, философское яйцо[11] кипело в семени альфы и омеги[12] и содержало в своем нутре меланхолично плавающего в белизне абсолютной черноты человечка размером с локоть, с ручками, ножками и лысой головенкой, и он будто улыбнулся из пекла Аламбику, чье сердце наполнилось радостью. Алхимик снова взял кочергу и закрыл дверцу.

* * *

– Мама! – воскликнула девушка рядом с кроватью (стоя на коленях, скрестив пальцы).

– Да, птенчик мой, – сказала женщина, входя в комнату. – Что такое?

– Холодает, мамочка, – сказала дочь и снова закрыла глаза, шепотом продолжив Вспоминание.

Женщина тихонькое ее обошла, проверила окно, которое оказалось плотно закрытым. Она подобрала с пола какую-то тряпку и постелила на подоконнике вдоль рамы.

– Вот, теперь будет лучше, – проговорила она и подставила ладони, пытаясь поймать сквозняк. – Да, так уже не чувствуется.

Наклонилась и поцеловала дочь прямо в макушку, погладила по волосам и прошептала, что любит. Но та не ответила сразу, потому что в городе Вспоминания были – когда они случались – длинными и тяжелыми, как плацинды ее отца, те, которые с мясом, а еще те, которые с творогом, и особенно те, которые с инжиром, они… длинные, тяжелые и многослойные, с пением, если возможно, на несколько голосов, как слои мармелада из рулетов в первый день месяца, а когда не получалось петь, как у нее в тот момент и в том месте, их надо было произносить мысленно, внимательно и вдумчиво, чтобы они росли, как тесто для кренделей с маком, умножая благочестие Поминальных речей. Но теперь немногие их произносили, а если кто этим и занимался, то ради себя самого: юница на самом деле очень хотела что-нибудь съесть перед сном, и лишь Вспоминания Сарбана помогали отвлечься от таких мыслей. Клара и так была полненькая.

– Я тебя тоже люблю, мамочка, – сказала она, когда женщина начала закрывать дверь, – но знай, что все равно холодно.

Юница открыла глаза и улыбнулась матери, а потом шмыгнула под одеяло.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

(– Спокойной ночи, – сказал кто-то другой, но никто его не услышал; он, несомненно, обращался к Миру из не'Мира.)

Потом стемнело, и лишь луна продолжала старательно рисовать в комнате силуэты. Спаленка располагалась на третьем этаже узкого дома в первом округе, строения, будто водруженного поверх лавки Гундиша, которую булочник содержал вместе с женой и единственным ребенком, дочерью Кларой, а также горсткой подмастерьев, парнишек с сильными руками. Клара была невысокого роста, пухленькая, но сообразительная, отважная и дерзкая; однако в последнее время она – что от матери, конечно, не укрылось – проводила все больше времени в своей комнате в одиночестве, чем-то озабоченная, немного печальная и постоянно зябнущая. Холодно, сказала она маме, но та ничего не почувствовала; ушла, а холод остался.

Теперь, кутаясь в одеяла, Клара ощутила, что воздух вокруг нее становится все холоднее, и натянула одеяло до самых глаз. Один раз она его приподняла и выдохнула; над кроватью появилось облачко пара. Клара укрылась с головой и во тьме постельной потрогала соски, будто проверяя, на месте ли они. А потом заснула.

Ее разбудил тихий звук шагов, маленькие ступни, быстрые шажочки по комнате. Мерзкий смешок, писклявый голос; потом еще один, и опять шаги – топ-топ-топ. Кто-то (что-то) украдкой пробирался через спальню. Клара села в постели, озираясь, но в ночной тьме увидела лишь тонкую корку льда на мебели, кое-где обласканную лунным светом. Юнице было так жарко, что от нее шел пар. Голоса и шаги на миг прекратились, а потом послышались вновь. Открылась дверь, и Клара поняла, что некто – или нечто – вышло в коридор. Она встала. Воздух был тяжелым, плотным и холодным. Корка льда таяла там, где ступала юница своими горячими подошвами. Голоса удалялись, тоненькие, насмешливые, всегда на несколько шагов впереди, всегда за углом, вне поля зрения. Но она не останавливалась. Рассекала плотный воздух своим горячим телом, как хорошо закаленная сталь; резала, и воздух словно завывал, и шипели рассыпающиеся кристаллы льда. Юница спустилась на первый этаж и обнаружила, что главная дверь открыта. Смешок уже звучал на улице. Вглядываясь в морозный воздух, Клара подумала, что слышит чье-то дыхание, но нет – это дышал сам дом со всеми своими досками, комодами и горшками. Она шла на голоса и словно видела кого-то недалеко, о нет, вон там, за углом! Шла следом по льду, сквозь холод, босая, разгоряченная. Улицы сменяли друг друга, шаги и голоса все время маячили впереди, но совсем близко, ровно настолько, чтобы быть в пределах и вне досягаемости одновременно. Клара свернула на узкую улочку, в тесный и вонючий переулок. В дальнем конце что-то ползало, сопело и ждало. Клара ступала автоматически, как деревянная кукла, из тех, которых мастер-кукловод Пипири заводил ключом. Вот и грязная стена; конец мира. Она протянула руку, ощупала камень – стоило коснуться его кончиками пальцев, и в стене открылась дверь, поваливший изнутри пар окутал юницу. Ступеньки вели вниз, она не знала, куда, не знала, сколько их, и впервые за всю ночь Клара подумала, что это, наверное, ей снится. Она почувствовала, как что-то тянет ее за ночную рубашку, приглашая продолжить путь, и, посмотрев вниз, увидела обладателей тоненьких голосов и маленьких ступней, но это были не дети, нет, вовсе не дети, а взрослые размером с ладонь, в остальном с подобающими взрослым пропорциями: две руки, две ноги, ни единого волоска на голове. Клара не понимала, мужчины это или женщины. Она не закричала и во второй раз за ночь подумала, что видит сон; юница вошла в источаемое землей тепло и исчезла во тьме, безошибочно ведя обратный отсчет ступенек, ведущих в город под городом.

Думая, что спит, Клара ничуть не удивилась, когда она сошла с последней ступеньки – и время замерло, да и само пространство перестало существовать. Она словно перешла из одной тьмы в другую в сопровождении мерзких шепотов и извращенных призывов. Она внезапно почувствовала, что висит вниз головой, и вокруг нее тихо позвякивали цепи, ударяясь друг о друга на удушливом сквознячке, и все воняло сыростью и плесенью. Человек с тысячью лиц и одновременно без лица где-то в недрах земных катакомб собирал урожай созревших тел. Клара заплакала, начала биться и кричать, но воздух под землей был таким густым, что она не услышала даже намека на ожидаемое эхо и оцепенела, осознав, в каком огромном помещении находится.

Затем, притихнув телом и разумом, она что-то услышала. Шаркающие шаги сперва доносились из угла комнаты, потом они ее пересекли, будто кто-то обошел вокруг Клары. Кто-то нес факел и зажигал масляные лампы, свисавшие с потолка, и девушка поняла, что помещение все-таки небольшое, и что его стены – полностью покрытые конским волосом, коротким и тонким, коричневого цвета – как будто дышали и поглощали любые звуки. Из гноящихся ран на потолке свисали цепи, приготовленные для других безжизненных тел, привязанных тем же образом, как ее собственное, голое и одинокое. Мужчина – Клара понимала, что это должен быть мужчина, хотя и надеялась, что ошибается – касался факелом каждой лампы, зажигая одну за другой. Клара не видела его лица, но рассмотрела одежду: невысокое, коренастое тело было облачено в грязную робу, а с пояса свисали рабочие инструменты, в основном незнакомого вида. Мужчина закончил зажигать лампы и отправился в противоположный угол комнаты, где воткнул факел в подставку над длинным металлическим столом. Он стоял спиной к Кларе и насвистывал мелодию, а что делали руки этого коротышки, она не могла разглядеть, но слышала грохот тяжелых штуковин о стол; мужчина насвистывал, шмыгал носом и продолжал трудиться – кажется, что-то конструировал. Или, подумала Клара, что-то разбирал на части. Голос к ней вернулся, и она осмелилась крикнуть:

– Ты кто такой? Немедленно освободи меня!

Мужчина, не отвечая, тихо насвистывал.

– Чего тебе от меня надо? Где я?

Ее разум был полон вопросов, фразы скопились вместе с рвотой у горла, желая выбраться наружу, мельтешили в тесном пространстве глотки. Она не могла решить, какой вопрос задать следующим, не знала, сколько времени у нее осталось, и ее пробрал озноб при мысли, что на все вопросы, возможно, времени и не хватит – от таких мыслей она испугалась и пала духом. Начала плакать; хотела что-то еще сказать, но не смогла. Клара истерически рыдала, и слезы текли по ее лбу, капая куда-то вниз. Сквозь них она видела силуэт мужчины, который направился в ее сторону вдоль стены, задерживаясь в полутемных углах, кружа, будто хищник подле добычи. Вот он исчез, а потом она услышала его за спиной и от испуга резко перестала плакать. Клара дергалась в цепях, пытаясь повернуться к нему лицом, увидеть его, бросить ему вызов, посмотреть ему прямо в глаза в тот самый момент, который, как она предполагала, станет для нее последним. Не вышло, и ее отчаянные попытки прервали грубые мужские ладони, стиснувшие холодные бедра. Клара впервые почувствовала его запах: едкий смрад пота, мочи и чего-то такого, что девушка никогда раньше не обоняла, оно напоминало затхлую воду, но не слишком, оно было не просто водой и не просто затхлой. Она почувствовала, что мужчина приближается, и опять заплакала, затряслась. Отошел, напоследок шлепнув ее по заду, как заботливый повар мог бы небрежно шлепнуть свежий окорок, подготовленный к отправке в печь. Продолжая свистеть и щелкать языком, скрылся во тьме позади Клары. Девушка услышала, как открылась и закрылась дверь. Потом наступила тишина. Струйка мочи потекла по ее животу, между грудями и, пощекотав ухо, закапала на пол, смешиваясь со слезами.

Через некоторое время Клара устала плакать и задремала – головой вниз, с грохочущей болью в висках, при свете масляных ламп. Мать обнаружила ее в постели, в поту с головы до пят, крепко спящую, и попыталась разбудить. Через два часа, так и не преуспев, женщина потеряла сознание. Клара на несколько мгновений открыла глаза и сразу же увидела мужчину, который сидел за своим рабочим столом, насвистывал, напевал, щелкал языком. Потом она снова забылась сном.

* * *

Аламбик проснулся в привычный ночной час, его тело приноровилось переживать столкновение с секундами и минутами, которые, как известно, текут иначе, нарастают и убывают в ином ритме, таят в себе иные жизни и насмехаются над дневным бытием. Некоторое время он просто лежал и смотрел в пустоту, в темный потолок, как будто пытаясь увидеть звезды, предположительно сиявшие над крышей аптеки. Верный своим философским обыкновениям, поразмыслил обо всем понемногу и ни одну мысль не довел до конца, подумал о компостных ямах, варящихся эликсирах, твердеющих пилюлях, мази для Лили Бунте и зельях, которые каждый месяц надлежало готовить для Мадамы из Инфими и ее шлюх, озабоченных тем, как бы свести с ума клиентов, внушить, что они сильны и способны на впечатляющие любовные подвиги; еще он подумал обо всех каплях, которые надо продавать из-под прилавка в ответ на мятые записки, влажные от пота мэтрэгунцев, умеющих одну руку тайком протягивать за тем, что им требовалось, а другой – у всех на глазах тыкать обличающим перстом. Он думал обо всем, что делал для них по просьбе и без ведома, а еще – каждую ночь в столь ранний и холодный час, совершенно одинокий и совершенный в своем одиночестве – Аламбик вспоминал о своем отце, и львиная доля размышлений неизменно относилась к последним минутам, которые тот провел, завернутый во влажные, теплые тряпки на смертном одре, на том самом ложе, где сам Аламбик спал каждую ночь. Он думал о последних отцовских словах. Даже сейчас, спустя столько лет после тех финальных мгновений, он все еще задавался вопросом, как Аламбик-старший умудрился сделать так много за свою недлинную жизнь, невзирая на слабое здоровье и ужасную близорукость, исключительно благодаря пытливому уму и стойкости духа. Часто Аламбик, склонившись над Азотом, как будто заглядывал самому себе через плечо и ощущал неземное спокойствие, но при этом видел не себя, а отца в себе; тот был словно некий благий дух, неведомыми путями проникший в чужое тело, дабы действовать его руками, оценивать увиденное им, испытывать трепет чужого сердца при мыслях о результатах, коих сам Аламбик-старший при жизни так и не добился. И, опять же, в силу привычки он думал о своем тайном наследии, повторяя в уме, что его цель – не Великое Делание[13], а лекарство, что превыше прочих лекарств,[14] эликсир жизни, не знавшей заразы, сок безупречного тела. Ребис[15].

Вспомнив о цели своей жизни, ощутив то и другое как бремя, Аламбик поднялся с кровати, накинул плотную мантию и спустился в потайную комнату, скользя среди черной мебели при путеводном свете тусклой лампы. Жара мастерской, мешанина запахов, приглушенные органические звуки, робкие шумы зарождающейся жизни, начала мира, того, что миру предшествует – все это ласкало ему душу и разглаживало морщины на челе, заставляло улыбаться и унимало тревоги; такая вот алхимия чувств.

Он осторожно открыл горн, поискал в пламени философское яйцо и тяжело вздохнул. Внутри плавал мертвый, так и не родившийся человечек; Аламбик при помощи длинных крючков достал яйцевидный сосуд и начал аккуратно выуживать останки. Они разломились напополам, а потом и ручка, оторвавшись от торса, упала на дно емкости. Аламбик все собрал и погладил с нежностью бесправного отца, прежде чем упаковать кучку плоти в тряпицу и затянуть узлы.

Выйдя из аптеки через заднюю дверь, убедившись, что на платформе наверху нет ни души, Аламбик направился к неуклюжему сооружению из досок – примитивному домику, по сути, иллюзии, возведенной с целью скрыть кое-что постыдное, и это «кое-что», эти свои влажные свертки алхимик бесчисленное множество раз выносил из дома под покровом ночи. Он опустился на колени и поднял доску. Земля была рыхлая, сухая; место захоронения его детей, умерших до срока. Он копал руками, то и дело натыкаясь на другие свертки, как целые, так и изъеденные гниением, пока не получилась могилка, достойная нового младенца. Он положил его в яму и засыпал землей. Вернул доску на прежнее место и вышел, заперев за собой импровизированную выгребную яму.

Алхимик поднял взгляд: на платформе ничто не шевелилось, в непотревоженном небе не было ни звезд, ни облаков; среди густых древесных крон виднелись крыши Альрауны, несколько четко обрисованных во тьме окон, церковный шпиль. Он долго глядел на все это, думая, что оно не на положенных местах, что чья-то незримая рука все перемешала хаотичным образом, как фигуры на доске для игры в города. Долго глядел и ничего не узнавал. А потом вернулся в дом.

* * *

Аптекаря разбудил громкий стук в окно. Он открыл глаза: темнота. Сдернул с глаз ночной колпак, сел в постели, хрустнув суставами. Тук-тук-тук; философ отдернул занавеску и увидел круглощекую физиономию подмастерья булочника. Подмастерье, весь раскрасневшийся и в поту, что-то пробормотал за неровным стеклом.

– Да-да, – крикнул Аламбик, – уже иду!

Сунув ноги в мягкие кожаные тапочки, он поплелся к входной двери и открыл. Толстяк еще не подошел, он лишь высунул голову из-за угла и сказал:

– Ой…

И все. Аламбик огляделся по сторонам: улица пуста, мэтрэгунцы наверняка еще сопят под одеялом, своим или чужим, поди знай, да и не интересно. Аптекарь промолчал.

– Ой…

– Это я уже слышал! – сказал Аламбик, и толстяк перевел дух, прежде чем заговорить снова: заикаясь, промямлил, что фармацевта вызывает его хозяин (разумеется, хозяин подмастерья, ибо Аламбик-алхимик еще со времен Мермера был свободным человеком) в связи с вопросом, о котором сам парнишка ничего не знает, но это срочно, чрезвычайно срочно, и лучше бы господину одеться и проследовать за слугой.

– Сумку брать? – спросил Аламбик.

– Конечно! – тотчас же последовал ответ. – Вам еще и заплатят.

Аламбик стряхнул остатки сна и оделся. Взял сумку (общеизвестную, аптекарскую, а не философскую) и вышел. Попросил Бомбаста[16] быть паинькой и запер аптеку на два оборота ключа. Переулок за переулком решительная поступь Аламбика рождала эхо, чьи отголоски за ним не поспевали и могли лишь дожидаться возвращения. Сквозь широкие окна до чутких ушей аптекаря долетали звуки, свидетельствующие о том, что город просыпался: торговцы открывали лавки, бакалейщики вывешивали объявления, домохозяйки били рыбой о край стола или скручивали шею индейке. Звуки были приятны уху, и он отдался безобидной вакханалии, словно монах, вышедший из тесной кельи прямиком на рынок. В жилище фармацевта лишь огонь шептался, да такса скребла когтями в очередном углу в поисках мышей, которые искали тараканов, которые искали пылевых клещей, которые искали пыль. Он слышал, как сопит позади пухлый подмастерье, и хотел было спросить, много ли достается тому непроданных булочек в конце рабочего дня, но нахмурился и сам себя мысленно отчитал.

– И чего же от меня хочет твой хозяин? – спросил Аламбик, и подмастерье, уверенно высморкавшись на брусчатку двумя пальцами, ответил:

– Не знаю, господин, но в доме какая-то суета. Ни один хлеб и ни один крендель не отправились в печь как положено, все сляпаны кое-как, без души. Ну… это самое… мы все по очереди чуток подслушивали, врать не буду, а толку? Ничего не узнали, вот просто совсем ничегошеньки.

– Ладно, юноша, посмотрим, посмотрим.

Они поворачивали то налево, то направо, спускались по одним ступенькам, поднимались по другим, и внезапно оказались перед пекарней, откуда (увы) не доносились ароматы хрустящей корочки и пушистого мякиша. Аламбик переступил порог и вошел в цех, где всюду была мука; увидел недоделанные калачи, расползающиеся на столе комки забытого теста. Печь остыла. У парнишек в белых фартуках ладони были чистые, мешок с мукой стоял нетронутым. «Туда!» – указали несколько пальцев, и Аламбик узрел, как там превращается в лестницы, лестницы – в коридоры, коридоры – в дверь, а дверь – в комнату. В помещении было свежо: промчавшийся по-над остывшими крышами утренний ветер целеустремленным и мощным потоком вливался в окна, выстуживая все вокруг сверх всякой меры, лаская девицу, что с закрытыми глазами лежала в постели, огибая мужчину и женщину, заплаканных и взъерошенных, игриво пихая фармацевта в челюсть, от чего он раздраженно воскликнул:

– Да закройте вы эти окна!

Булочник с женой испуганно уставились на него, у обоих под глазами отчетливо вырисовывались лиловые мешки, до краев полные утренних забот.

– Но… но… – начали они, перебивая друг друга, однако аптекарь прервал обоих и широким, быстрым шагом подойдя к окну, закрыл все створки, большие и малые.

Он повернулся и посмотрел на металлическую печь в углу, в которой догорали две пригоршни угля.

– Принесите головню для растопки, надо разжечь огонь. Быстрее! – приказал Аламбик, и булочник бросил на подмастерье суровый взгляд, в который вложил всю имевшуюся горечь, и парнишка без промедления выскочил за дверь.

Аламбик вытащил большой рубин, который носил на шее на шнурке, зажал его в зубах и встал посреди комнаты, глядя в пустоту, нахмурившись будто бы всем телом, вскинув руки, затаив дыхание. Надо признать, Аламбик даже не подошел к девице, едва ли мельком взглянул на нее, да, но его встревожило кое-что другое, кое-что более важное и страшное. Он повернулся и уставился в угол, где не было ничего, кроме метлы, опиравшейся на невысокий – будто кукольный – стульчик. Он устремил туда долгий взгляд и почувствовал, как из угла нечто смотрит в ответ. Втянул воздух мимо рубина. В углу ничего не было… и все же… (Аламбик!), он услышал свое имя, (молодой мастер!), услышал, как его зовут, и транс прервался. Булочник смотрел на него встревоженно; толстяк уже принес ведро с углем и начал перекладывать горячие головни по одной-две в печь, и дул на них, от чего летели хлопья пепла, потом опять перекладывал, и снова дул. В комнате что-то было. Аламбик это чувствовал, но не мог увидеть. Похоже, остальные тоже ничего не видели. Его взгляд внезапно упал на лицо девушки в постели, и Аламбик задумался, чувствовала ли она что-нибудь, поскольку видеть из-под плотно сомкнутых век, ясное дело, ничего не могла.

Аламбик выплюнул рубин, который теперь болтался у него на шее, тяжелый, мокрый и блестящий, и сунул руку в свою кожаную сумку. Достал еще один камень, поменьше, и сунул пальцы девушке в рот. Пристроил рубин рядом со стиснутыми коренными зубами так, чтобы не выпал, и в первый раз с того момента, как вошел, приостановился, чтобы окинуть дочь булочника внимательным взглядом. Невысокого роста, шатенка, чуть полноватая; под тонким одеялом выделялись недавно созревшие, асимметричные груди; Аламбик приподнял веко – глазное яблоко покраснело и выглядело очень воспаленным. Фармацевт коснулся лба и убедился, что у девушки жар. Дыхание было еле ощутимым, как у котенка. Философ сдернул с девушки одеяло (женщина охнула и схватила булочника за руку; тот высвободился из хватки) и окинул ее взглядом с головы до ног.

– Я не знала, надо ли… – начала булочница, но Аламбик не дал ей договорить и попросил толстых одеял, пушистых пледов, да побольше подушек.

– Несите все сюда. Быстрее!

Дверь открылась, потом закрылась, Аламбик приблизился ухом к телу и прислушался (как будто прильнул к поверхности бассейна с кипятком; его кожа вмиг сделалась такой же горячей, как ее), сосредоточился, закрыл глаза, напрягся (в печи потрескивало), весь превратился в слух, понюхал кожу, открылась дверь, закрылась дверь, горы одеял, покрывал и подушек росли вокруг них, становилось тепло.

Аламбик встал и поискал стул. Провозгласил:

– Рассказывайте!

И родители рассказали.

Женщина: Я пришла ее будить и нашла…

Мужчина: …в таком вот виде, без чувств…

Женщина: …трясла ее, говорила – эй, вставай…

Мужчина: …вставай, пельмешка, мы так ее называем…

Женщина: …я ее так называю (слеза)…

Мужчина: …но, как видите, все без толку…

Аламбик: А потом?

Женщина: Потом (еще слеза; много слез)…

Мужчина: …потом мы позвали тебя, Аламбик…

Женщина: …мы же друг друга знаем… твой отец лепешки покупал у…

Мужчина: …моего отца… но нам еще было…

Женщина (рыдая): …стыдно…

Мужчина: …потому что мы не знали, что это…

Женщина: …и потом, пока мы ждали…

Мужчина: …ты пришел быстро, но…

Женщина: …пока ждали, мне стало страшно, и я…

Мужчина: …она испугалась и решила, что нужен еще и medicus[17]…

Аламбик: Чужого позвали? Из Медии?

Мужчина/женщина: …да/да…

Аламбик: Кого?

Мужчина: …Кун… (женщина: …рата)…рата…

Аламбик: Вы поторопились.

Мужчина: …она поторопилась, да…

Женщина: …я поторопилась, да…

Аламбик (себе под нос): Не время гадать по моче пациентки. Мы столкнулись с тайнами. Все только начинается; если сейчас спугнуть spiritus[18], лечение пойдет тяжело, очень тяжело…

В комнате становилось все жарче.

– Аламбик, хорошо ли нагревается воздух?

– Хорошо, – сказал аптекарь и сам бросил в огонь полено. – Хорошо.

Потом прибавил:

– Разденьте ее!

– Но… – последовал ответ.

– Разденьте, я не смотрю.

Толстяк, о котором все забыли, стоял столбом посреди спальни.

– Марш отсюда, негодяй! – рявкнул рассерженный булочник, и парнишка выскочил в коридор.

Аламбик повернулся спиной и подозвал булочника к себе. Женщина раздела дочь, шмыгая носом. Один раз послышался стон, но стонала не девушка, а ее мать. Аламбик вытащил склянку размером с ладонь.

– Почки тополя, – сказал он. – Медвежий жир и масло белой лилии.

Булочник кивнул, и вид у него был совершенно отсутствующий и вместе с тем очень внимательный; от такого зрелища сердце философа мгновенно разбилось. Он положил руку мужчине на плечо, а другой протянул склянку.

– Я тут побуду, – сказал Аламбик, – и скажу, где намазать, хорошо?

– Хорошо, – ответил Гундиш.

– Но слушайте внимательно!

– Слушаю, молодой человек, что мне еще…

Аламбик, оставшись спиной к убитому горем святому семейству, начал командовать:

– За левым ухом! Внутри правого локтя! Кончик носа!

И так далее, всего семнадцать мест, где намазанный мазью палец булочницы задерживался на мгновение, чтобы вновь коснуться горлышка сосуда, и так далее.

– Теперь оденьте ее снова, – велел Аламбик.

Одетая, хорошо укрытая, девушка лежала и спала, пока Аламбик, стоя на коленях, читал Вспоминание, которое прервали между словами «ты» и «святой»: дверь распахнулась, ударилась о стену, и тяжелым, размеренным, эффектным шагом, соответствующим всему облику, вошел церемонный Альгор Кунрат (medicus), одетый в черную мантию и в длинном парике, опираясь на хорошо отполированную трость.

– Ах, пирожник-калачник! Видно, пращур твой и был тем, кто сделал жителей старого града толстопузыми!

Аламбик молча встал.

– Хватит Вспоминаний, юный Аламбик, – продолжил Кунрат. – Не дано тебе вспомнить.

Шагнул к девушке, сунул пальцы ей между зубами, вытащил рубин и швырнул в дальний угол.

– Долой разжиженные соки и слизь, пирожник! – объявил доктор и распахнул окна.

Взял стоявшее у кровати ведро с водой и вылил на уголь; шипение на миг заглушило мерзкое щелканье языком, а потом доктор угомонился.

– Пожалуйста, покиньте комнату, – сказал он. – Пусть останется лишь тот, кто нашел юницу в таком виде.

– Это была я, – сказала булочница.

– Мужчины уйдут. – Доктор повелительно взмахнул рукой.

– Мастер Кунрат, – проговорил Аламбик, – давайте не будем спешить…

– Телесные ткани надлежит укреплять холодом[19], юный Аламбик, а не уютненьким теплом. Прошу тебя, выйди вон.

Аламбик боялся, всерьез боялся: с того момента, как засунул девушке меж зубов красный камень, он признался самому себе, что не знает, как быть с больной, что она нема и бесчувственна, и некому разобраться, как быть. Лишь ради splendor singularis[20] он желал исцелить ее от болезнетворной меланхолии, но такие удачи случались редко и требовали безграничного терпения.

– Не будем спешить, мастер Кунрат, – повторил Аламбик, но тщетно, потому что доктор уже вытащил из саквояжа ленту и повернулся спиной.

Гундиш схватил аптекаря за руку и вытащил из комнаты.

– Посмотрим, что он скажет. Я тебя выслушал, Аламбик, а теперь поглядим, что скажет Кунрат, поглядим… будем надеяться…

Булочник закрыл дверь, так что Аламбик успел только спросить (безуспешно), действительно ли нужна лента, а затем из спальни донеслось несколько слов, но расслышал он только «но» и «ох» (конечно, женским голосом), после чего скрежет (Альгор Кунрат, medicus logicus[21], пропустил ленту через толстую кожу на затылке девушки), и, в конце концов, короткий всплеск жидкости, вылитой на пол (мать вырвало у постели спящей дочери).

* * *

Придя домой, Аламбик прислушался к тому, что витало в воздухе. Альрауна погрузилась в обеденную тишину, когда все, склонившись над тарелками и разделочными досками, полными кусков мяса, наслаждались покоем своих жилищ, а на прочее им было наплевать. У аптекаря было тихо, философ отказался от еды. Бомбаст, длинный и толстый, ничего не грыз, сидел под стулом у ног Аламбика и глядел в пустоту, время от времени вздыхая от чрезмерного удовлетворения и тоже, наверное, прислушиваясь ко всему, но, что еще вероятнее, прислушиваясь к тому, что было недоступно хозяину, что происходило далеко, за стенами и полами, где копошился среди камней какой-нибудь толстый червяк или шебаршила мышь в норе. Аламбик тоже смотрел в пустоту, как и такса, куда-то за пределы пустоты, в прошлое. Вся история с Гундишем казалась ему странно знакомой или знакомо странной, он не мог разобраться в этом ощущении, похожем на воспоминание о дежавю, испытанное во сне. Он сидел, нахмурившись, втягивая воздух ноздрями, сглатывая и слушая; Бомбаст вздыхал. Аптекарь знал/чувствовал еще с того момента, когда вошел в спальню Клары, что кто-то/что-то портит воздух и давит девушке на грудь сквозь одеяла. Он понятия не имел, какие средства пустить в ход, он прибегнул к символическим жестам, чтобы успокоить родителей, пусть стремление к покою и было обречено на провал, но быстро пришел к выводу, что лишь передышка в виде глубокой медитации об одиночестве принесет плоды. Итак, цель его визита, несмотря на посильный дешевый театр, должна была заключаться в том, чтобы принести если не побольше пользы, то поменьше вреда. Однако появление Альгора Кунрата было крайне неудовлетворительным поворотом; он знал методы доктора: тот будет держать бедняжку в холоде, чтобы укрепить ее тело, исключительно ввиду отвращения, которое испытывал к гуморам – телесным сокам – еще с той поры, как покинул Двор, где, если верить слухам, доктора унизила сверх всякой меры группа адептов Хараку-с-Востока; будет прокалывать несчастной девушке кожу на суставах, чтобы пустить кровь, которая вызывала у него чрезвычайное омерзение; очищать кишечник с помощью клизм с углем, а потом изучать полученную грязь, окидывая беглым взглядом с большого расстояния, превозмогая тошноту, выискивая любое доказательство любой теории, какая позволит набить карманы. Нет, Аламбик не испытывал к нему приязни, как и его отец – к Фигору Кунрату, отцу Альгора.

Отец…

Всякий раз, думая о нем, Аламбик ощущал тепло. Часто, очень часто он вспоминал отца, и это делало его дни в печальной обители чуть легче, чуть красивее, чуть проще, придавало им цель и смысл. Ибо после смерти старика у Аламбика был лишь один предмет интересов, располагавшийся где-то за кулисами мироздания. Все прочее (его публичные жесты, фальшивые улыбки и лживые зелья, неэффективные снадобья и Вспоминания, всё-всё) было лишь частью искусной роли, маски, благодаря которой Аламбик мог продолжать тайный труд своего отца.

Отец…

Тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он нахмурился пуще прежнего и вскочил со стула, а пес даже не вздрогнул. Аламбик поспешил к двери, запер ее, опустил ставни. Зажег масляную лампу и с нею ушел в дальнюю комнату, где встал на колени возле деревянного сундука и открыл его. Вышвырнул всю одежду, что хранилась внутри, и с силой потянул за деревянную пластинку двойного дна, где спрятал все отцовские рабочие дневники. Вытащил их и начал листать один за другим при свете мерцающего огонечка, а жуткий страх уже лизал ему руки мокрым и холодным языком: он заподозрил, что уже читал про сон невинных дев из других времен и мест, ибо про этот сон его отец (или нет?) знал и писал (или нет?) на птичьем языке, вот где-то здесь (где?), в одной из этих тетрадей в потертой обложке из кожи (чьей?).

В другой комнате вздохнул Бомбаст.

Поздно вечером занятия аптекаря прервал тихий стук в дверь. Это оказалась Мадама в облаке густого цветочного запаха, как будто водрузившая на плечи весь королевский сад. Она прошла через аптеку грациозно, невзирая на десятки килограммов лишнего веса, со сверхъестественной ловкостью балансируя на высоченных каблуках, и с порога послала молодому философу воздушный поцелуй. Аламбик запер аптеку, не забыв окинуть взглядом церковный двор.

– Сидим взаперти, юноша? – спросила Мадама. – Ты не один или забыл, что я приду?

– Как я мог забыть, дражайшая Мадама? Такое не забывается, – тотчас же ответил аптекарь, хотя это и впрямь вылетело у него из головы.

Это был тот самый день недели, когда девушки Мадамы собирали в склянку семя первых вечерних визитеров, а затем хозяйка лично доставляла собранное молодому аптекарю, ведь старая кокотка, следуя своему обыкновению, никому не доверяла. Как обычно, без вопросов, Мадама отдавала ему склянку за склянкой в обмен на продлевающие жизнь пилюли для себя и умножающие мужскую силу кремы для постоянных клиентов.

– Молодец, Аламбик, элегантно выкрутился, – сказала женщина и, достав сосуд с мутной жидкостью, поставила на аптечный прилавок.

Аламбик направился к столу, где разложил отцовские дневники, и забрал масляную лампу, вследствие чего писания канули во мрак, а свет скользнул с птичьего языка миров Мермера из Второго града на старое лицо, покрытое морщинами и яркими красками, лицо Мадамы, повелительницы плотских утех из Инфими. Аламбик изучил сосуд, затем наклонился и вынул из-под прилавка деревянную шкатулку, в которой хранил снадобья для Мадамы. Они были действенными, аптекарь в этом не сомневался, хотя уже давно не проверял их на себе. Так или иначе, они выполняли поставленную задачу: наполняли алой кровью трепетные срамные уста девушек из заведения Мадамы, охмуряли их любовные бугорки, наделяли силой и неутомимостью большие и малые срамные уды мужчин, заплутавших в третьем округе телом и душой в поисках сладострастия.

Мадама все взяла и спрятала в своем обширном декольте. Затем ни с того ни с сего спросила, правду ли говорят. Аламбик, хотя и понимал, о чем речь, спросил, что она имеет в виду.

– Юница, – сказала Мадама, – дочь булочника из этого вашего Прими. Как бишь его звать?

– Гундиш.

– Точно, дочь Гундиша.

Аламбик понятия не имел, о чем успели разболтать с того момента, как он вышел из булочной. Он все это время провел, уткнувшись носом в отцовские записи, искал что-нибудь, что угодно (намек на давно забытый сон), но женщина не дала ему шанса сосредоточиться на своих мыслях, опять спросив, правда ли это – да или нет?

– Правда, – сказал Аламбик.

– Ну так что, она проснется?

– Не знаю, Мадама, я пока что в неведении.

– Кунрат знает?

– Я не знаю, о чем знает Кунрат, – ответил Аламбик, и женщина поинтересовалась:

– А знаешь, что знаю я?

– Что, Мадама?

– Я знаю, что Альгору Кунрату не помешали бы кое-какие из твоих мазей. Мои девочки так говорят.

И она рассмеялась – смех был прерывистый, хриплый от неимоверного количества табака, гашиша, опиума и поди знай какого еще дурмана, в облаках коего престарелая матрона витала в стенах своих борделей. Аламбик вежливо улыбнулся. Опустил глаза. Увидел склянку и осознал, что у него теперь есть дела поважнее: маленькие люди могли подождать, а дочь Гундиша – нет.

– Мне это больше не понадобится, – сказал он, кивком указывая на смешанное семя юношей и старых хрычей.

Мадама посмотрела на него изумленно, пожала плечами, забрала склянку и, вынув пробку, сказала:

– Ну, мы договорились не задавать вопросов, так что я и не задаю. Но негоже добру пропадать.

С этими словами она вылила содержимое себе в глотку, шумно облизнулась и послала философу еще один воздушный поцелуй, тухлый и кислый, прежде чем повернуться и направиться к выходу.

Через несколько часов Аламбику приснилось, что он тщетно пытается пробудить отца от глубокого сна, ударяя изо всех сил кулаками в его широкую грудь, а в это же время в нескольких кварталах от него подмастерье булочника выскользнул через заднюю дверь пекарни, чтобы докурить сигарету, начатую раньше и погашенную тайком. Вдыхая горьковатую сухость, поглядывая то на пестрое небо, то на влажную пыль, парнишка увидел связку крыс, аккуратно притороченную к нижней ветке дерева перед ним, примерно на высоте поднятой руки, в двух футах под окном девицы. Он смотрел на трупики, озаренные лунным светом, пока горячий пепел сигареты не обжег губы. Отец Аламбика в его сне никак не просыпался.

* * *

Со своего места он видел целиком храм, наполненный плотью и духом Альрауны; добродетельные горожане и негодяи – все пришли послушать Сарбана тем утром, когда Аламбик проснулся с отчетливым ощущением, что в доме он не один. Осмотрелся как следует, проверил всю аптеку, даже под кровать заглянул, обнаружив лишь Бомбаста и пыль, однако ощущение его не покинуло ни когда он вышел наружу, ни теперь, в окружении суетливых прихожан, за которыми Аламбик внимательно следил. Даже булочница пришла, чтобы со слезами на глазах жаловаться на судьбу женщинам, оказавшимся рядом, тоже заплаканным, сжимая напряженными пальцами скамейку, сглатывая рыдания, чтобы не рассердить священника. Шепоты витали над собравшимися, как болезнетворные миазмы, бубоны сплетен лопались на губах то одной женщины, то другой, то одного мужчины, то другого, но были они слишком далеко, чтобы прыснуть гноем в уши Аламбика. Впереди сидел Бунте, седой и стройный, посматривая на дочь, которая с сонным видом положила голову на мягкую грудь старухи (Виктории? Валерии?). Аламбик, наблюдая со стороны, мысленно призывал ее задремать, закрыть глаза и заснуть, опасаясь, что это будет последний спокойный сон перед приливом страха, паники и безумия. Философ поискал взглядом Сарбана в толпе, но тот еще не появился; Аламбик испытывал ужас при мысли о том, чтобы говорить о случившемся в присутствии всех жителей первого округа, и одновременно восхищался смелостью священника. Крошечные люди его не осуждали. Но и он не сумел вдохнуть в них жизнь. Аламбик знал, – понятия не имея, как и откуда, – совершенно точно знал, что дочь булочника не окажется единственной уснувшей девицей, и к тому же после ночи сна-не-сна, проведенной с отцовскими дневниками, пришел к выводу, что она еще и не первая. Он предполагал, что ответ на все вопросы где-то там, в дневниках старика; если он продолжит поиски, то все найдет; сам себя найдет. Ищи, и тебя найдут, сказал истинный Тауш после того, как его нашли святые из Альбарены.

Также впереди: шеф жандармов, толстый, как главный церковный колокол, сражающийся с оцепенением, граничащим со сном, похожим на смерть, участью всякого, кто пьет и жрет сверх всякой меры. Рядом с ним: вся свита старцев, велеречивых предводителей первого округа, пребывающих в замешательстве из-за множества слухов, которые одним путем к ним приходили, а другим – уходили, набравшись яду и угрызений совести. Еще дальше: Альгор Кунрат смотрит на алтарь, как будто ищет скрытый за ним смысл. Аламбик представил себе, как его толстые пальцы с накрашенными ногтями, унизанные кольцами, познавшие чудесные, потаенные и извращенные места при Дворе, щупают мягкие части тела девицы в поисках скоплений крови и черной желчи, чтобы поместить на них своих проклятых пиявок.

Прибыл священник: прорвался через толпу мэтрэгунцев, поприветствовал старцев у алтаря и на несколько секунд задержался там в молчании. Аламбик услышал позади себя какой-то звук. Повернулся и увидел, что Игнац смотрит на него из-под своих тряпок, стоя в дверном проеме. Они молчали – Аламбик не знал, что сказать, Игнац не мог говорить. Суета утихла; Сарбан воздел руки над головами мэтрэгунцев и начал проповедь.

* * *

Аламбик вышел, опередив поток плоти, волос, одежд и зловония, реки сплетен и смеха, изливающиеся из церковных дверей. Когда на школьном дворе стало шумно, он был уже далеко – дважды свернул, миновал три пустынные улицы, четыре раза поздоровался с тем или иным заблудшим безбожником. Остановился перед булочной и увидел толстяка-подмастерье, который курил сигарету, выпуская дым, плотный и черный, как мазут.

– Ну чего, – спросил парнишка, – закончилась служба?

И погасил окурок носком ботинка.

– Закончилась, – подтвердил Аламбик, – твоя хозяйка скоро вернется. А хозяин где?

– Разносит по соседям бесплатные рогалики, делает доброе дело.

– Кто с девицей?

– Одна девушка, – сказал парнишка, протягивая ладонь, – но мне велено никого не пускать.

– Тогда все просто, – сказал Аламбик, стукнув по ладони тростью. – Никого и не было.

Аптекарь прошел мимо подмастерья в дом, миновал пекарню и коридор. Поднялся по ступенькам и вошел в комнату девушки, рядом с кроватью которой сидела на табурете светловолосая незнакомка и вязала крючком. Они посмотрели друг на друга, и блондинка со вздохом сообщила, что ему здесь нечего делать. Аламбик, не отвечая, подошел к ложу спящей.

– Я знаю, кто вы такой, – сказала девушка. – Если придут хозяева, буду кричать. Я обязана кричать.

Аламбик по-прежнему не отвечал. Его взгляд скользил по коже спящей, которая стала будто бы еще бледнее, выискивая красные точки там, где присасывались пиявки Кунрата. В спальне было очень холодно, вольготно гуляли сквозняки, и Аламбик, который вечно сомневался в своей способности контролировать гнев, ненавидел Альгора Кунрата в тот день и час, ощущая холод и обоняя вонь дерьма.

– Пожалуйста, уходите! – взмолилась блондинка.

Аптекарь огляделся по сторонам, потом повернулся к ней и спросил, боится ли она. Кому-то могло бы показаться, что он спрашивает, боится ли она самого философа, но оба понимали, что речь о другом, и девушка ответила, что да, боится, а потом спросила, получится ли у мастера исцелить ее подругу.

– Мастер? – переспросил Аламбик.

– У Альгора Кунрата, – тихо уточнила девушка, и аптекарь увидел на ее лице печать бессонницы, узрел усталость, притаившуюся в складках воспаленных век, почувствовал изнеможение, свинцовым венцом вынуждавшее ее скорбно клонить голову; Аламбику больше всего на свете захотелось, чтобы эта девушка смогла спокойно выспаться – возможно, он хотел этого сильней, чем чтобы спящая проснулась.

– Да, – сказал он, – мастер Кунрат ее исцелит.

Потом философ вышел из комнаты, дома, сонного мира и даже из себя, помчался в аптеку с единственной мыслью: отыскать отцовские страницы, на которых говорилось о спящих девах. Он подозревал, что лишь одно лекарство способно пробудить дочь булочника, и одновременно боялся, что не сумеет его приготовить – ужасна участь быть единственным в Прими, Медии и Инфими, кто знает и вместе с тем не знает, как победить недуг. С каждым шагом он чувствовал, как город позади извивается, словно разрубленный пополам дождевой червяк.

Он накинулся на дневники старика; провел всю ночь между переплетами из кожи, забывая, что читает, как будто вновь переживая те времена, когда отец рассказывал сказки в лаборатории, тайно унаследованной Аламбиком-младшим. Страницы двадцати семи тетрадей могли бы рассказать слишком многое (немногим) и совсем ничего (большинству). Когда Аламбику мерещилось, что он читает о реальном эпизоде из повседневной жизни некоего алхимика, город внезапно переворачивался вверх тормашками и солнце с луной пожимали друг другу руки; бывали и моменты, когда он почти убеждался, что понял, что совершенно точно вот здесь, да, прямо здесь таится рецепт действенного дистиллята, или что поиски ведут, да-да, к панацее, как вдруг алхимические описания уступали место банальному и подробному рассказу о двух таксах, родителях Бомбаста, и автор с экстатическим любовным пылом пускался в рассуждения о подпалинах (которые старый алхимик считал божественными эманациями). Аламбик поднял глаза и поискал своего пса, но его не было рядом. Он продолжил листать дневники, убежденный, что решение должно быть в них.

Это, как понимал Аламбик, должно было стать для него пробным камнем, поворотным моментом в жизни Альрауны, и еще таким моментом, который прорастет, как сорняк, в воспоминания о тех неповторимых и незабываемых неделях, на протяжении коих отец, с которым он всегда был близок, стал другим человеком. Все началось с визита, который Аламбик отлично помнил – визита, который преобразил его отца и погрузил в долину тишины и меланхолии; единственного тайного ночного визита человека, которого маленький Аламбик никогда не видел в Прими. Встреча прошла за закрытыми дверями и закончилась на следующий день, после восхода солнца. Из-за двери мужчина вышел один; сонный Аламбик увидел его, с трудом разомкнув веки. Никогда больше он не узрит ни этого гостя, ни своего отца, которого в той комнате каким-то образом подменили на хмурого, отрешенного, молчаливого, одержимого мужчину, вечно склоненного над своими тетрадями и погружающегося все глубже в свой Азот. И когда перед тем, как испустить дух, старик вложил эти двадцать семь тетрадей в руки юного Аламбика, сказав, что это не все, что прочие у святого Тауша, Аламбик не сомневался, что слышит отцовский предсмертный бред.

Аламбик вышел из дома и повернулся к горе за городом, где рос темный и обширный лес, куда отец после визита незнакомца часто уходил со свертком из шкур, а возвращался на следующий день с пустыми руками, измученный, не узнавая ни себя, ни собственного сына, падал в кровать и спал беспробудным сном двое суток. Аламбик смотрел на этот лес, как делал всю свою жизнь, думая, что некая часть отца осталась там, зацепившись за ветви и кусты; он однажды эту часть разыщет и будет ее беречь.

Через несколько часов он заметил силуэт, ожидающий у подножия статуи святого Тауша, притаившийся в тени церковных стен. Улицы опустели, округ Прими погрузился в тишину, и лишь на платформах кое-где слышались торопливые шаги, но прислушиваться к ним считалось дурным тоном. Из тени постамента вышел мужчина, и Аламбик узнал Хальбера Крума. Направился к нему, и Бомбаст начал лаять.

– Аламбик, дружище! – приветствовал его Крум. – Какой-то пациент не дает тебе спать глубокой ночью?

– Нет, – ответил философ. – Всего лишь глоток чистого воздуха. Вышел прогуляться, чтобы разогнать туман в голове. Пойдем ко мне!

Он зажег свечи, и пламя разбилось на сотни крошечных шариков, отраженных в пузырьках с порошками и тинктурами, чаями, кореньями, камешками. Крум прошелся взглядом по склянкам, а пальцами – по длинной спине Бомбаста. Аламбик налил лекарю вина из хрустального графина.

– Я был у девицы, Аламбик.

Затем тишина, внутри них и снаружи; взгляды в пол – Бомбаст спал, и установившееся между мужчинами молчание колыхалось в убаюкивающем ритме его сопения.

– Что думаешь? – спросил Аламбик.

– А это важно? – вопросом на вопрос ответил Крум.

Аламбик отлично понял намек лекаря: их мнение выслушают, но проигнорируют. Городской совет терпел обоих, как смирялся и с существованием анахронизма в виде Совета старейшин, но в то же время старательно внедрял в Альрауне свои новшества, выжидая, пока умрут все старцы, и, наверное, пока умрет наука Аламбика (ведомая и неведомая), а на смену Хальберу Круму придет кто-то вроде Альгора Кунрата, надменный ставленник Двора, чуждый мистериям medicus logicus. К примеру, с точки зрения жителей Медии улицы Прими были пыльными и полными болезней, их стоило избегать. Аламбик и Крум были живы, насколько это представлялось возможным, но умирали.

– Наука Кунрата… – начал Крум.

– Наука? – фыркнул Аламбик.

– …опирается на слова, и без слов девицы Кунрат теряется, он не знает, что делать. Он не видит знаков, не прислушивается к интуиции.

– А что говорит твоя интуиция, мастер Крум? Связан ли недуг с духом или телом?

Хальбер Крум задумался, глядя в пустоту и поглаживая пса по спине. Никто больше ничего не сказал.

«С духом или телом?..»

* * *

Она открыла глаза: темно. Клара задергалась, закричала. Страх, что ужасный мужчина мог ее ослепить, сводил с ума. Она кричала, кричала, но тьма оставалась нерушимой. Клара слышала только себя. Она замолчала. На самом деле, вокруг раздавались и другие звуки: железо легонько постукивало по железу, кто-то топал (босиком по пыли), капала вода. Было тепло. Она снова крикнула, не услышав эха. Забилась в своих оковах и окончательно пришла в себя, почувствовала на лице грубую ткань. Закричала. Кто-то хихикнул, потом рассмеялся. Клара затихла, прислушиваясь к приближающимся шагам. Перед нею стояло что-то вонючее, она чувствовала смрад сквозь мешок. Кто-то сдернул его с ее головы, и в свете факелов, воткнутых в конскую плоть стен, Клара впервые увидела его лицо, его заемную личину, скрытую за тысячами белых, желтых, красноватых личинок, которые пробирались своими тропами и копошились, как того требовало их житье-бытье, повсюду на его лице, голове и горле, возможно, и под одеждой. Червячки поблескивали в тусклом свете, охваченные своими червяковыми заботами, а мужчина, похожий на огромный ломоть гниющего мяса, сдавленно рассмеялся под слоем личинок и что-то пробормотал.

Клара выла, кричала и пыталась вырваться из цепей, но сдавленный смех этой болезнетворной громадины не утихал. Мужчина поднес руку к лицу и ребром ладони сдвинул личинок, освободив покрасневший глаз, а из его беззубого рта с мерзкими губами вырвалось что-то липкое, влажное, поток гортанных звуков – слов на языке, которого девушка не знала. Затем он коротко и звучно рассмеялся, а потом рот и глаз опять заполнились личинками, которые словно явились откуда-то из глубин его тела.

Девушку вырвало, и она почувствовала, как горячая жидкость стекает по лбу и капает в грязь внизу. За рвотой пришел черед мочи, а потом слёз; тройной органический потоп. Но плач вскоре прервался из-за звуков: шаги и голоса доносились со ступенек, по которым сама Клара спустилась сюда невесть как давно.

– Папа! – крикнула она, плача. – Папа!

Мужчина повернулся и, сгорбившись, побежал к лестнице, а червяки облетали с него мягким летним дождиком. Клара не могла повернуться и посмотреть, что происходит, но все слышала. Девичий голос, затем чей-то писк, хихиканье, и вновь сдавленный смех мужчины. Новая девушка закричала, как будто ее ударили топором, но пощечина прервала вопль, лишила голоса. Клара услышала, как она рухнула на песок.

– Кто? Кто? – вырвалось у нее, но ответа не было.

Звон цепей, потом тишина. Монстр прошел мимо Клары и остановился у своего рабочего стола. Клара поняла, что у нее за спиной какая-то девушка повисла на цепях. Она услышала тихие шаги, шепот, хихиканье. Посмотрела вниз и увидела под собой человечков ростом с ладонь, которые смеялись и плескались в ее рвоте и моче, жадно ели и пили из лужи, катались в ней и играли. Разум девушки оцепенел, но грудь вопреки всему продолжала подниматься и опускаться, подниматься и опускаться.

* * *

Ночь уже давно пала на Альрауну, когда женщина, сверх меры встревоженная известием о сне дочери Гундиша, вошла в спальню своей дорогой Ариетты и встряхнула ее, чтобы разбудить; она трясла дочь так долго и так тщетно, что в конце концов выскочила на улицу босиком и побежала на площадь Аннелиды с воплями, рвала на себе волосы и одежду. Аламбик и Крум, проведя немало славных (или бесславных, разве могли они судить?) часов за вином и размышлениями, услышали крики и вышли в церковный двор. Они увидели ее на площади, расхристанную и простоволосую, блуждающую во тьме. Бомбаст проковылял мимо них, направился было к женщине, но, остановившись у церкви, поднял лапу и помочился на постамент статуи святого. Аламбик и Крум переглянулись, и в полночной тишине каждый ощутил, как по стенкам разума горькой и тяжелой каплей оливкового масла стекает вопрос, проникая все глубже: с духом или телом?

К полудню весть о том, что еще одна девица не проснулась, обогнула весь первый округ и уже распространялась из уст в уста по улицам Медии и Инфими. Люди говорили, что из человеколюбия в Инфими вполне могли бы во всем разобраться и помочь с поисками лекарства – по крайней мере, молва была в этом убеждена, – однако истина заключалась в том, что невинные девы Прими не получили никакой помощи от докторов, ибо ответственные за их лечение таращились в пустоту и обменивались оскорблениями через гонцов.

Хасмерека – мастер, прибывший в Альрауну из какого-то другого города, – был человеком состоятельным, хотя разбогател благодаря жителям Медии, поскольку мэтрэгунцы из Прими не отличались щедростью. Его большой двухэтажный дом прилепился к стене между Прими и Медии, и все-таки явно находился в первом округе. Аламбик спешил, но Кунрат успел раньше – они столкнулись на крыльце, обменялись негодующими взглядами, и доктор оставил аптекаря в облаке запахов, нацеленных на изгнание болезнетворных миазмов. Все выглядело именно так, как ожидал философ: холодная комната, тонкие простыни на кровати, копошащиеся на девичьей коже алчные пиявки, лента в затылке. Хотя окна были открыты настежь, в комнате витал тяжелый дух фекалий. Аламбик почувствовал себя еще более беспомощным, чем ранее, и сумел лишь встать на колени у кровати спящей, чтобы прошептать Вспоминание. Он вышел, опустошенный и уставший до полусмерти, и поспешил в аптеку, где его уже ждали обеспокоенные клиенты, чьи лица были искажены от страха и отвращения.

День был полон женщин и мужчин, стоявших одной ногой в могиле, боявшихся за своих дочерей (впрочем, время от времени кто-то спрашивал: почему только девицы? Почему?), когда все, чего ему хотелось, это закрыть лавку и скрыться в мастерской, терзать дневники в поисках ответа и разбудить спящих. Но вместо этого приходилось выставлять на прилавок склянку за склянкой, банку за банкой, декокты и притирания, пилюли и капли в нос, – сыпались деньги, лаял Бомбаст, – припарки и колпаки; и Аламбик должен, обязан был все это выдать. Тем, кто просил отхаркивающее, он охотнее дал бы панацею из сурьмы, а тем, кому потребовалось желчегонное – масло Венеры, но такой возможности не было, поэтому Аламбик молчал, продавал и разрывался изнутри, орган за органом, потому что ни фармацевт, ни философ, ни алхимик в нем не знал, как помочь горожанам.

* * *

Клара услышала, будто во сне, что привели еще одну девушку, тоже голую и перемазанную в телесных жидкостях. Она висела на цепях посреди комнаты. Она ее узнала: это была Ариетта. Клара огляделась в поисках человека-личинки, но его не было видно. Задергалась, пробуя цепи на прочность. А потом услышала, как новенькая говорит во сне.

– Кеволеч ен но, – сказала Ариетта.

– Кеволеч? – растерялась Клара.

– Кеволеч ен но… ен… ен… кеволеч?

– Ариетта, что такое кеволеч?

– Аралк, кеволеч ен но.

Клара поняла, что Ариетта говорит шиворот-навыворот, и начала кричать. Ариетта тоже закричала, но ее вопли звучали со странной, вопросительной интонацией: это были вопли, вывернутые наизнанку. К их дуэту присоединился третий голос, и появился человек-личинка с огромной кастрюлей; он вопил и смеялся одновременно. Девицы умолкли. Клара позвала Ариетту, но та не ответила. Она ее не видела.

– Ариетта! Ариетта!

Мужчина поставил кастрюлю на стол в углу помещения и вытащил откуда-то снизу два факела. Зажег их и тусклый свет окутал помещение. Он склонился над кастрюлей, словно повар, что-то бормотал, но его бы никто не понял.

– Ариетта? – позвала Клара шепотом.

Ариетта молчала. Мужчина опустил в кастрюлю огромный половник, зачерпнул жидкость и вылил ее в грязную банку. В трепещущем свете факелов Кларе показалось, будто в банке что-то шевелится. Монстр продолжил переливать мутную жидкость из кастрюли в банку, которая становилась все темнее. Внутри точно что-то шевелилось… Закончив, человек-личинка подхватил пустую кастрюлю за ушко и снова скрылся в темном углу, откуда появился несколько минут назад. Девушка вперила взгляд в банку с движущейся жидкостью. Ариетта помочилась во сне, струйка мочи стекла по ее телу, собравшись в лужу внизу, но она не проснулась. Клара спросила себя, может ли мертвец помочиться в последний раз, можно ли считать жалкие потуги мочевого пузыря последним рубежом в битве со смертью, но ответа не знала. В панике она добавила еще один пункт к списку вещей, которые, так уж вышло, ей не суждено было узнать.

Человек-личинка вернулся, ему вслед несся звон ударов железа по железу. Он подошел к столу, поднялся на цыпочки и вытащил из раны в стене факел, с которым опять направился в угол, благодаря чему Клара впервые увидела, что там есть тяжелая и старая деревянная дверь с окошком в железной раме. Теперь она видела своего тюремщика отчетливее: он давил личинок кончиками пальцев, рисуя их расплющенными телами и вытекшими соками мерзкую линию на дереве. Там были и другие такие линии. Клара попыталась их сосчитать, но не успела, потому что мужчина вернулся к своему столу, и угол комнаты опять погрузился во мрак.

Человек-личинка направился к Кларе; девушка начала вопить, но умолкла, когда монстр прошел мимо. Она услышала, как он остановился подле Ариетты и с наслаждением вдохнул ее запах, а ласка его ладони сопровождалась тошнотворным хлюпающим звуком. Держа факел в одной руке, оберегая девичью плоть от огня, другой он ее ощупал, как тушу в лавке мясника, обнюхал в разных местах, словно выбирая товар, выставленный на продажу, совал нос в живот, между ног, между ягодиц, сопел, как зверь, оставлял после себя личинок, которые тщетно пытались прицепиться к гладкой, бархатистой коже и в конце концов падали в лужу мочи. Монстр долго принюхивался, потом пробормотал что-то, понятное лишь ему да червям. Загремели цепи, и миг спустя тело Ариетты глухо ударилось о землю. Звук шагов. Человек-личинка прошел мимо Клары, сквозь пыль волоча Ариетту за волосы.

– Ариетта… – начала Клара, но слова застряли в горле.

Мужчина бросил девушку на стол и привязал к нему за руки и ноги. Клара хотела бы закричать, но не могла; хотела бы наброситься на него и выцарапать зараженные глаза, но не могла; хотела бы взбежать по ступенькам обратно в привычный мир, но ей это было не суждено.

Прежде чем лишиться чувств, Клара успела увидеть, как мужчина сунул руку по локоть в мутную воду в банке и вытащил длинное существо, похожее то ли на червя, то ли на крысу, воплощение самой смерти, какое девушка могла бы вообразить, если бы подумала о смерти, гниющей на дне деревянной бочки в чьем-то чужом сарае.

* * *

Аламбик закрыл аптеку раньше обычного. В знак благодарности кто-то помочился на стену лавки. Протирая дверь влажной тряпкой, он слушал город и думал о невинных девах. Поднял голову и посмотрел на лес. Подумал об отце; повернулся и взглянул на святого Тауша, который отводил взор, пристыженно спрятав лицо за поднятой ладонью. Аламбик бросил тряпку в ведро и запер Бомбаста в доме. Альрауна готовилась провести вечер в ожидании, полная подозрений и страхов, пока наш философ, хмурый и согбенный от мыслей и печалей, шел к дому Сарбана.

Внутри горел свет. Аламбик взглянул на дальнюю часть двора, где беспокойные тени испятнали сооруженную из оконных рам оранжерею Игнаца. Аптекарь дернул за веревку и услышал звон колокола в приходском доме, гулким эхом раскатившийся по стылым коридорам. Святой отец появился в окне и, узнав гостя, спустился к воротам. Ожидая его, Аламбик затылком почувствовал теплое дуновение; он повернулся и посмотрел туда, откуда налетел ветерок, но увидел обычную стену. (И только?) Священник открыл ворота и пригласил его войти, но Аламбик все стоял на узкой улице и смотрел в ее дальний конец, тающий во тьме. Лунный свет озарял то один угол, то другой; тени в переулке пахли трубочным табаком.

– Еще помнишь? – спросил он Сарбана после того, как тот сделал два шага навстречу и вышел с церковного двора. – Каждый день во время большой перемены здесь никто не мог пройти.

Святой отец рассмеялся и кивнул.

– Вон там, – аптекарь указал на крылечко из двух ступенек, – вон там мы сидели. Это было наше место, и никто не смел его у нас отобрать. Мы сидели и передавали друг другу ту дурацкую трубку.

– Пять пар рук, – прибавил Сарбан. – Ни больше ни меньше.

Аламбик посмотрел на собственные руки.

– Это было наше место, Сарбан. Оно было нашим и больше ничьим. Знаешь, после смерти Бона я уже не мог сидеть на этих ступеньках.

Он взял священника за руку, провел на несколько шагов в тень улицы, пронизанную тут и там отблесками лунного света, отраженными от окон. Два друга сели на крылечко.

– Что ты знаешь про остальных? – спросил Сарбан.

– Про Картена – то же, что и ты, – сказал Аламбик. – Печет хорошие бублики и плохой хлеб в Медии. Но лавка у него рядом с мясницкими, а меня там не любят, так что я редко хожу в гости.

– И да защитят святые того, кто наведается в Прими! – со смехом заметил Сарбан.

Аптекарь кивнул с горькой улыбкой.

– А Берти покинул город вскоре после тебя, но отправился ко Двору, вроде бы учиться. Даже не знаю, как об этом рассказать… в общем, до меня дошли слухи, что его видели на поле боя где-то за Слезами Тапала лет десять назад, но все выдумки, что донеслись до Альрауны, слишком тревожили, чтобы их можно было принять за чистую монету. Здесь некоторые способны разглядеть очертания святых в пятнах от мочи.

Священник рассмеялся.

– Да… – проговорил он. – Здесь когда-то было наше место.

Вынул из нагрудного кармана трубку, лениво набил табаком и раскурил. Затянулся. Выдохнул. В облаке дыма на миг проступил целый мир.

– Я и не думал, что ты вернешься, – сказал Аламбик.

Священник вздохнул и сказал, что сам об этом не думал, но здесь же их место, верно? И Аламбик кивнул, дескать, оно самое. Так они сидели некоторое время, думая каждый о своем, слушая доносившийся со второго этажа неподалеку усталый голос: мать тщетно пыталась уговорить невыспавшуюся дочь лечь в постель, наверняка страшась, что этот наказ может стать ее приговором.

– Совет старейшин предполагает, что готовится некая конфронтация, диспут, – сказал Сарбан. – А Городской совет в это же время отправил весточку ко Двору – быть может, оттуда пришлют докторов. Это стало бы серьезным ударом по Городскому совету, Аламбик, и еще более серьезным унижением для Совета старейшин. Но пострадали уже четыре девицы… и ни ты, ни я, ни Кунрат… Крум, пусть он и старается изо всех сил, мало что может… никто из нас толком не знает, как быть. Мы все бессильны.

Аламбик знал, что девушкам можно помочь, ибо все зло Мира можно изгнать, исцелить все болезни, уничтожить старость и смерть, просто еще никто не понял, как именно. Он решил, что благоразумнее молчать, ведь из Альрауны ушел Барсан, а вернулся Сарбан, ушел бедовый юнец, вернулся приходской священник, и поди знай, можно ли довериться старому другу и рассказать, что кое-кто продолжает тайком дело отца, навлекшего на себя такую хулу.

– Я пришел, чтобы кое о чем тебя попросить, – проговорил Аламбик.

– Спрашивай о чем угодно, – сказал Сарбан.

– Мне нужен экземпляр «Скырбы святого Тауша». Она должна быть у тебя или в церковной библиотеке, или…

– Конечно, она у меня есть, – сказал священник. – Пойдем со мной.

Оба встали, стряхнули пепел, сплюнули табак, откашлялись и направились в приходской дом, а усталая мать и заплаканная дочь остались, где и были.

Когда Сарбан вынес фолиант в черной коже (Аламбик ждал на улице, спиной к теплому ветерку, сгорая от любопытства), он обнаружил, что аптекарь с потерянным видом разглядывает оранжерею Игнаца.

– Да, – сказал Сарбан, передавая книгу старому другу, – из-за него меня сегодня разорвали на части. Но он не знает, мне не хватило духу ему рассказать. Мне его жалко.

Аламбик покачал головой и сказал лишь одно:

– Ты хороший человек.

Они горько улыбнулись друг другу. Обошлись без пожеланий напоследок; священник поднялся в дом, Аламбик направился через церковный двор, прижимая к груди «Скырбу святого с красной веревкой».

Ночные изыскания прерывались краткими минутами беспокойного сна, полного причудливых видений: как будто у него получились гомункулы с гладкой кожей, здоровыми конечностями, красивыми лицами, но всякий раз он обнаруживал их останки на столе, обглоданные острыми зубками крыс, шуршавших внутри стен день за днем, ночь за ночью. Он просыпался в поту, ощупывал стену возле рабочего стола и вновь раскуривал трубку, чтобы углубиться в скырбы святого, в дневники постаревшего отца, которые время от времени казались всего лишь записками сумасшедшего, а не записями ученого-алхимика. Последнее ночное сновидение оказалось другим и закончилось резко: он в ярости швырнул гомункула о дверь, и раздался стук, грохот по ту сторону толстых досок, затем Аламбик вскочил, не до конца проснувшись, ринулся к входной двери и уставился поверх головы и плеч того, кто его разбудил, кто бы это ни был, увидел толпу, собравшуюся вокруг высокого постамента, а над мэтрэгунцами – девушку, которая то ли витала, то ли болталась над скопищем, одетая в ночную сорочку, прицепленную к протянутой руке святого Тауша, который отводил взор.

Философ побежал к собравшимся, ничего не понимая, и с каждым шагом его настигала болезненная реальность.

– Она мертвая? Живая? – слышалось вокруг, но он не смел задать тот же вопрос, он не мог, и потому пробирался сквозь толпу, напряженно вытянув шею, глядя в небо. Ночнушка девицы была обернута вокруг руки изваяния, ее ноги – целиком выставлены на всеобщее обозрение.

– Кто-нибудь, снимите ее! – кричали женщины. – Пусть ее снимут, пока не…

Но никто ничего не успел сделать, потому что на церковном дворе раздался леденящий душу вопль матери, который святые за кулисами мира берегут именно для подобных моментов. Толпа рассеялась, и женщина ринулась вперед, воздев руки к небесам, где как будто парила ее дочь. Аламбик затрепетал и отвернулся, встретился взглядом с Хальбером Крумом, у которого было такое же испуганное, бледное, постаревшее за ночь лицо, каким аптекарю мнилось его собственное. Он прошел мимо лекаря, ничего не говоря, и вошел в аптеку. За его спиной девушку сняли с изваяния, все плакали и кричали.

– Живая?

– Дышит!

– Дышит?

– Да!

– Не просыпается!

Аламбик услышал вдалеке, как спящую бьют по щекам.

– Не просыпается! Не просыпается! – кричали снова и снова; Аламбик ничего не видел.

– Не просыпается! – ей отвешивали пощечину за пощечиной; Аламбик шел вперед, как слепой.

Захлопнув дверь, аптекарь ее запер, рухнул на пол и заплакал. Бомбаст подошел к нему и слизал слезы с лица. Он плакал еще долго после того, как слезы закончились, и Бомбасту уже нечего было слизывать.

* * *

Остаток дня он провел взаперти, не обращая внимания на частые стуки в дверь и окно аптеки. Как будто ничто больше в Альрауне не имело значения, ничто в городе не существовало на протяжении тех часов, пока Аламбик погружался, вдохнув побольше воздуха, в глубокий и холодный океан страниц, которые видел перед собой. Пламя трепетало в камине, вынуждая буквы и странные символы танцевать. У него начали уставать глаза, очки затерялись где-то среди книжных завалов, под вросшими в деревянную столешницу кожаными обложками, под могучими дюнами расплавленного воска. Скырбы святого он бережно водрузил на подставку слева, а справа простирался хаос из тетрадей старого алхимика. Изучая содержимое дневников, Аламбик обнаружил кое-где пропуски. Заметить их было непросто, поскольку кто-то, искусно орудуя тонким лезвием, вырезал страницы прямо по шву. Молодой алхимик никак не мог сообразить, в чем смысл пропущенных фрагментов, ведь оставшиеся страницы как будто извергали непотревоженный, непрерывный поток тайн разворот за разворотом, словно ничего не пропало, и на самом деле какая-то совершенно иная книга пробралась в отцовские дневники, откуда ее аккуратно извлекли. Он то и дело цепенел на долгие минуты, – не такие минуты, как те, что человек проживает каждый день, – думая о сокровенной книге, которую теперь спрятали неведомо где в Мире. Аламбик и не надеялся, что исчезнувшие страницы укрыты где-то в доме, например, в старой мастерской. Он вздыхал, хмурился и читал дневники дальше, усердно листая. Лишь однажды прервался, чтобы съесть кусок старого сыра и калач, найденный в кладовке, запивая вином из графина. Пока шарил по полкам, почувствовал резкий запах и, поднеся лампу ближе к стенам, увидел на них зеленоватый слизистый налет. Плесень словно высосала из лампы весь свет, и аптекарь содрогнулся. Закрыл кладовую и вознамерился перекусить. Подозвал пса, что-то ему сказал; Бомбаст ответил томным взглядом, какой бывает лишь у собаки, сомлевшей у камина, а потом Аламбик вернулся к рабочему столу.

Он был знаком со скырбами Тауша, довольно часто в отдельно взятом доме обнаруживался дурно напечатанный экземпляр страстей святого из Гайстерштата, ставшего отшельником, после – святым Мандрагоры, а затем вновь отшельником. Священники не поощряли чтение скырб, а пожилые горожанки, игнорируя их советы, рекомендовали три Вспоминания до чтения и еще три – после, ибо без них, по слухам, дом наполнялся тенями и по углам начинали шебаршить крысы. Аламбик, отбросив детские суеверия, читал книгу, как любую другую. Но все же, вопреки собственной воле, не единожды отрывал взгляд от страниц, привлеченный смутными шумами вокруг себя, внутри стен – философ списал их на усталость, тревогу и Бомбаста, который, так уж вышло, куда-то запропастился несколько часов назад.

Больше всего Аламбика впечатлило кое-что столь же загадочное, как исчезнувшие страницы отцовских дневников. Ближе к концу книги, напечатанной в Медии в начале эпохи Третьего града, философ обнаружил приложение, в котором говорилось о монастыре на горе возле города, воздвигнутом, как было написано, давным-давно, еще до возникновения Медии и Инфими, в те времена, когда Альрауна состояла только из Прими и жили там другие люди – старые мэтрэгунцы. Но эту цитадель уединения и одиночества построили не горожане, а странствующие монахи, которые по неведомым причинам выбрали скромную гору для Вспоминаний, а в конце концов сделали ее местом упокоения старых костей. В тексте, содержащем сноску, которая обращала внимание на тот факт, что ничто из написанного не является достоверным, а представляет собой лишь собрание слухов и сплетен, находящихся на грани превращения в мифы, говорилось, что святой Тауш, уставший после битвы, в которой он загнал Великую Лярву под землю, взошел на гору и больше не вернулся. Якобы раньше здесь находился монастырь святых из Альбарены, ставший монастырем Святого Тауша, защитника стен Альрауны и хранителя тайн, бытующих в городе, под и над ним.

Миф. Аламбик об этом часто слышал, но никто по-настоящему не верил, что на той невысокой, скошенной с одной стороны горе, в которую Альрауна воткнула края своих стен, существовало каменное строение, где святой Тауш, вместе с несколькими десятками монахов из легенды, якобы нашел свой конец в тишине, занятый Вспоминаниями. Более того, обойдя все тропки среди деревьев и валунов, любой бы понял, что на горе вообще нет никаких потаенных монастырей. Существование или несуществование таушевской обители, активно обсуждавшееся в начале расширения Альрауны, было выдумкой (или истиной?), породившей волну недоверия ко всему тексту, обнаруженному в 36 году эпохи Третьего града. Если монастыря не существует, говорили многие, то и деяний, скырб и страстей Тауша никогда не было, и все они – лишь измышления, необходимые для того, чтобы воздвигнуть стены вокруг людей, объединенных вопреки собственной воле временем и испытаниями. Говорили, что таушисты интерпретировали в мифе каждую букву и продвигали его, настаивая на существовании монастыря. Насколько было известно Аламбику, последний таушист умер около семидесяти лет назад, попав под телегу где-то на краю площади Анелиды. Никто больше не воспринимал историю Тауша как реальную, хотя почти все горожане ее знали, как и то, что Тауш – это изваяние на постаменте, которое отводит взгляд от чего-то неведомого, просто люди больше не верили, что именно Тауш основал Альрауну на руинах битвы со злом, как не верили жители Прими и в то, что действительно ведут свой род от мэтрэгуны – впрочем, они не сомневались, что имеют иные корни, пусть даже и не растительные, чем жители Медии и Инфими. Люди глупы, подумал Аламбик, и поздним вечером поймал себя на том, что углубляется в таушистские вопросы, записывая на полях отцовского дневника:

Где находится монастырь?

Что он скрывает?

Потом он поднял глаза и взглянул на портрет старого аптекаря над камином; отцовское лицо было таким, как до визита ночного гостя – ясным, безмятежным, с любознательным взглядом. Аламбик сделал пометку:

Какую цель преследовал отец?

Затем, вспомнив про шесть Вспоминаний на час чтения, он оторвал уголок листа, на котором записал эти строки, и, не слишком задумываясь о том, что делает, а потому и не осуждая себя чересчур строго, положил бумажку на язык, смочил слюной, прожевал и проглотил. Тьма снаружи делалась все обширнее; похолодало. Аламбик поменял свечи, сморщил нос, проходя мимо заплесневелой кладовой, а потом вернулся к отцовским дневникам.

Он неутомимо искал что-нибудь, что угодно, в последней тетради старика, в твердой кожаной обложке коричневого цвета, с еще большим количеством аккуратно вырезанных из корешка страниц, с куда более неряшливым почерком и неразборчивыми рисунками. Если бы Аламбик не знал наверняка, он бы без колебаний заявил, что чье-то чужое перо покрыло страницы каракулями, а отец вообще ни при чем. Но он знал, что это дело отцовских рук, потому что не раз видел, как тот ходил по дому с очередной тетрадью под мышкой, сдержанно жестикулируя и шепча что-то себе под нос, и изреченные слова терялись в густой белой бороде, которая росла со второго дня после возвращения из леса. На рисунки он не пожалел черных чернил, и многочисленные линии сплетались друг с другом, так что Аламбик не мог разглядеть никаких осмысленных очертаний в хаотичных загогулинах, хотя и подозревал, что за обширными зачерненными пространствами скрываются заметки и наблюдения, которые понадобилось утаить. В тех местах, где текст поддавался прочтению, стиль был метафорическим, но небрежным; в нем ничего не осталось от продуманного птичьего языка алхимических трактатов старого аптекаря. Но самое интересное открытие ждало Аламбика на последней странице, от которой грубо оторвали половину. Вот оно: на уцелевшей верхней половине старик нарисовал двенадцать фигур, которые Аламбик принял за камни, расположенные в форме квадрата. Слева был улыбающийся полумесяц, справа – угрюмое солнце. Между камнями философ рассмотрел несколько знакомых формул, обозначавших вечный дух целостности. Под квадратом из камней старик нацарапал:

…как усыпить дух камней…

Нижняя часть страницы отсутствовала.

* * *

Бомбаст лаял. Аламбик резко проснулся и тотчас же совершенно забыл, что ему снилось. Тело повиновалось с трудом. Пес зарычал, и усталому философу это показалось приказом, произнесенным на чужеземном языке. Потом он услышал, что кто-то стучит в дверь. Аламбик открыл и впустил Хальбера Крума. Лекарь огляделся по сторонам, но ему мало что удалось разглядеть во тьме, воцарившейся после того, как свечи погасли несколько часов назад.

– Я потревожил твой сон, дружище, – сказал Крум, и Аламбик задумался, был ли это вопрос или констатация факта.

– Прошу, прошу… – проговорил аптекарь и зажег свечи. – Что привело тебя ко мне?

– Одна мысль, все та же, – ответил Крум. – Спящие девицы не дают мне покоя, Аламбик. Еще несколько сегодня погрузились в сон, и похоже, что мы столкнулись с эпидемией. Я сегодня метался из одного дома в другой, носил банки с пиявками Кунрата. Он думает, у бедняжек кровь в голове кипит.

Аламбик ничего не сказал. Теперь, проснувшись, он вновь почувствовал, насколько бессилен перед лицом этой сонной чумы.

– Не знаю, не знаю… – прошептал он в конце концов.

– Понимаю, Аламбик, – так же тихо проговорил Крум. – Я сам не знаю – и думаю, что пусть Кунрат это и скрывает, он тоже ничего не понимает.

– Они мочились? – спросил Аламбик, и Крум, похоже, понял, с чего вдруг аптекарь задал такой вопрос.

– Нет, не мочились, – ответил лекарь.

Аламбик не знал, какое зелье варить; Кунрат не знал, какие вопросы задавать; Крум не знал, что резать. Они бездействовали, а девицы спали. Крум после долгой паузы отвернулся. Между ними повисло молчание. Аламбику оно показалось знакомым, но аптекарь не ведал, когда и где с ним уже встречался. Казалось, он теперь вообще ничего не понимал. Он огляделся, на миг поддавшись ужасному чувству, как будто неосознанно переступил порог и оказался в другом месте, в другом времени, где все дороги вели в никуда. Было это место пустым и одновременно таким переполненным, удушливым; безграничная пустота, великое ничто.

– Что такое, Крум? Что ты хочешь мне сказать?

Лекарь вздохнул и проговорил:

– Я чувствую, что не все успеваю, и боюсь, что прямо сейчас, пока мы разговариваем, еще несколько уснут и не проснутся. Сегодня трижды заходил к Хасмереку.

Крум выдержал паузу. Он устремил взгляд куда-то внутрь аптекаря, как будто стремясь что-то разглядеть у него в животе, среди кишок, и вид имел хмурый, угрюмый.

– Вонь, друг мой… – проговорил он. – Я ее повсюду чувствовал. Смрад сочится сквозь кожу. Так воняет мертвечина, Аламбик. Труп. Но девица спит, и вид у нее по-прежнему безмятежный. И все же, она смердит… Она умерла? Умерла? Меня все время там спрашивали, а что я мог им сказать, ну, что бы ты на моем месте сказал, а? В общем, я ответил – нет, сами же видите, дышит. А они такие: почему же тогда так воняет, почтеннейший? И действительно, почему так воняет?.. Я пожал плечами и тотчас же мне захотелось самому себе отрубить руки и бросить в огонь, Аламбик, захотелось спалить дотла собственное невежество, беспомощность и глупость…

Лекарь произнес последние слова сквозь зубы, со слезами на глазах.

– Я и сейчас от нее иду. Там был Кунрат. Дал мне вот что.

Крум протянул Аламбику лист бумаги. Это было написанное красными чернилами, каллиграфическим почерком приглашение от Альгора Кунрата при содействии Городского совета и согласии Совета старейшин явиться через два дня в зал Анелиды, что в Прими, для вскрытия Ариетты Хасмерек, дочери торговца.

Аламбик растерянно уставился на друга.

– Вскрытие? – повторил аптекарь. – К-какое еще… вскрытие? Но в городе не проводилось никаких вскрытий с тех пор… Ему же нужно… ему нужно получить одобрение при Дворе, в Академии.

– Он убежден, что получит его завтра. Он уже уехал, – объяснил Крум.

– Но… – Аламбик все еще был растерян. – Она не умерла, Крум… как же ее резать?

– Она воняла, Аламбик. И теперь воняет, смердит, как старый труп, найденный в погребе, – проговорил Крум, горестно мотая головой. – И это не все, дружище.

– Что еще?

– Прими закрыли – больше никто не войдет и не выйдет. Пока мы не поймем, что делать.

– Кто об этом попросил? Совет старейшин в курсе?

– Городской совет попросил, старейшины одобрили. Может, оно и к лучшему, Аламбик. Я не знаю… я не понимаю, что происходит, дружище… Несомненно, Городской совет принял такое решение по настоянию жителей Медии, но это уже не важно, дело сделано. Единственный, кто получил право выйти и войти через ворота – Альгор Кунрат. Подождем его – и, может быть, что-то прояснится.

Аламбик молчал. Он молчал и думал, но о чем он думал, никто не знал.

– Нынче многие девицы не хотят ложиться спать. Им страшно. А тех, которые засыпают, тут же будят родные. Опять же, из-за страха. Стоят с палкой над кроватью и как видят, что бедняжка сомкнула веки, лупят по ногам. Город плачет, Аламбик.

Тишина; лица обоих мужчин трепетали в свете свечей.

– О чем ты думаешь, Аламбик?

– Хм?

– О чем ты думаешь?

* * *

Свечи давно погасли. Оба молча сидели в темноте.

– Хальбер?

– Да.

И опять воцарилось молчание. Им не о чем было говорить. И все-таки, вскоре:

– Хальбер?

– Хм?

– Будь у тебя дочь, ты бы уложил ее спать в такой час или не дал ей заснуть?

– Я бы не дал ей заснуть.

– Как долго? – спросил Аламбик, но ответа не дождался. – Мы бы не смогли помочь твоей дочке, Хальбер.

Но Хальбер не знал, что еще сказать, или знал и не хотел, или хотел и не мог, или мог, но уснул, неведомо, было темно, в городе господствовали холод и тишина, а Аламбик понял, что мог быть в комнате и один, причем давно, потому что все это оказалось лишь сном, а Крум был дома, в постели, и все-все случилось во сне, включая спящих девиц, обгорелого отца и весь мир.

– Как долго, Хальбер? Как долго?

Но ответ не пришел из тьмы в том месте, где (возможно) был Крум, и Аламбик закрыл глаза, тотчас же ему приснился отец со своими таксами, но что делал старый алхимик, невозможно было понять, все они были за плотной вуалью, будто под огромным веком размером с Мир, и он пытался не моргнуть, не сомкнуть глаз, не заснуть, не исчезнуть.

Когда Аламбик проснулся на заре, он был один, и лишь Бомбаст дремал у потухшего камина. Аптекарь проверил дверь, которая оказалась не заперта – лекарь ушел ночью, не разбудив его. Хальбер Крум был хорошим человеком. И прежде, и теперь. Аламбик спросил себя, кого стоит благодарить за то, что у Хальбера Крума нет дочерей-подростков. Он вышел из аптеки и повернулся к густому лесу на горе. Он каким-то непостижимым образом знал, что сегодня все решится. Вернулся в лавку и приготовился принять первых клиентов. Позже по узким улочкам Прими отправился к Ариетте Хасмерек, про которую говорили, что она источает трупный смрад, будучи живой.

* * *

Клара пришла в себя. Посмотрела вниз и поняла, что ее вырвало, к волосам прилипли кусочки содержимого, извергнутого желудком. Она не помнила, чтобы что-нибудь ела или пила после того, как оказалась под землей, и все же не чувствовала ни голода, ни жажды – только отвращение, омерзение и боль в голове, во всем теле. Тошнота наступала волнами; теперь пришло затишье. Стоило вспомнить про человека-личинку с его банками, вал отвращения нахлынул с новой силой, и встряхнул ее кожу, как ветхое одеяло; холод пробрался в каждую складку и остался там. Клара знала, что никакой огонь никогда не изгонит холод из ее тела, из карманов мертвого воздуха, в которых бестолково и неустанно плавало нечто, похожее на воспоминания.

Она повернула голову и увидела девушек; их было больше, чем несколько часов назад. Часть лежали грудой в углу, озаренные двумя факелами, расположенными будто намеренно над ними, словно над экспонатами в Кунсткамере погубленных женщин всевозможных возрастов. Человек-личинка их не убил, Клара слышала их дыхание, но то, что он с ними сделал, казалось хуже смерти. Смерть была даром, который она бы вручила самой себе без промедления, и пропади оно все пропадом. Она огляделась – монстра не было видно, однако он мог притаиться где угодно, в том темном углу, за тяжелой деревянной дверью, собирать неведомо где тех скользких тварей, а может, стоять прямо у нее за спиной. Подумав об этом, она как будто ощутила его зловонное дыхание на своей шее, и взгляд, который полз от обнаженных плеч по обнаженной спине, ягодицам, все ее тело было нагим и несуществующим, но все же болезненно давало о себе знать. Она ждала того момента, когда вновь почувствует его кишащую червями ладонь на своем заду, его живой палец – почему нет? – там, внизу, проникающий все глубже; она содрогнулась. Тошнота и боль, но не страх, нет. Страх давно умер, она не заметила, когда именно, однако он издох. Бояться могли те, кто еще надеялся, те, кто еще не отчаялся, кто был вне, иначе, не здесь и не сейчас. Не она. Ей остались лишь тошнота и боль, а также тошнотворная боль от подозрения, что человек-личинка был сзади, торжествовал, ликовал, царил.

Она ждала прикосновения, но, когда оно не случилось, открыла глаза. Принюхалась. Пришла мысль: возможно, она одна, возможно. Она заслужила. Дернулась несколько раз в цепях, развернувшись чуть-чуть всем телом, ровно настолько, чтобы увидеть другую часть комнаты. Взгляд упал на согнутую под противоестественным углом ногу, лежащего на полу тела в нескольких футах от нее. Она умудрилась повернуться еще сильнее и на миг ей это удалось, а потом цепь резко вернула ее в прежнее положение с видом на дверь и знакомое лицо Ариетты. Оно было лиловым, и Клара не сомневалась, что девушка мертва. Она долго смотрела на Ариетту, а потом из темноты донеслись шарканье и бормотание, показались кишащие червями очертания монстра и его ухмыляющийся рот, одним взмахом руки очищенный от копошащихся тварей, сброшенных на пол.

Клара была дохлятиной на дне озера; рыбы поедали ее кусочек за кусочком.

* * *

Картина первая:

Женщина смачивает тряпицу в ведре с теплой водой. Достает, выжимает. Склоняется над девушкой в постели и вытирает веки, нос, щеки, рот, подбородок, уши. Потом плечи, грудь, руки, живот. Смачивает тряпицу, выжимает, плачет, вытирает между ног, бедра, ступни. Оставляет тряпицу на краю ведра. Подсовывает руки под спящую, переворачивает ее лицом вниз. Моет шею, спину, ягодицы, анус, ноги. Плачет. Одевает и укрывает. Спускается на задний двор, чтобы вылить воду; по канаве частицы плоти спящей уносятся на улицу, оттуда, быть может, попадают в ручей, а дальше – в какой-нибудь далекий океан. Никто не узнает. Крохотная частица ее дочери будет плавать в океане, а женщина не знает, да и откуда ей знать. Она никогда не видела океана.

Клара больше не может кричать. Мужчина подходит к ней, кривя губы в ухмылке, свободные от червей, но девушка не может издать ни звука. То ли у нее пропал голос, то ли иссякла отвага, то ли ей некого звать. Факты таковы, что в подземелье со стенами, поросшими конским волосом, не слышно других звуков, кроме шаркающих шагов человека-личинки, который направляется к Кларе. Когда он кладет на нее руку, девушка чувствует его мягкое, склизкое прикосновение; спрашивает – что такое? что ты творишь? и, чуть погодя – что ты со мной сделаешь? но мужчина не отвечает, а возится с замками на лодыжках, бормоча что-то себе под нос. Чего ты хочешь? Что ты со мной делаешь? – неустанно повторяет Клара, и она бы его ударила, но не может. Руки заведены за спину; что-то трещит, и Клара кричит от боли. Руку на мгновение парализует. Девушка падает в пыль, перемешанную с экскрементами, и от удара вышибает дух. Несколько секунд она отчаянно старается вдохнуть спасительный воздух, но попытки тщетны, и это приводит ее в панику. Мужчина развязывает веревку на ее лодыжках. Клара приходит в себя, ее легкие снова наполняются воздухом. Она кричит на него, пытается ударить, на коже остаются пятна слизи от раздавленных личинок. Нет! Нет! Она вопит и пинает монстра, который поднимает ее с пола. Вцепившись в него, Клара заглядывает под грязный коричневый фартук и там, где должны быть мужские срамные части, не видит ничего, кроме лохмотьев кожи и израненной плоти, сочащейся кровью и гноем, как дохлая рыбина, давным-давно болтающаяся у берега. Нет! кричит Клара и рвется прочь. Мужчина ее отпускает, Клара делает несколько шагов, но колени подкашиваются, и она падает. Поворачивается и видит, как человек-личинка рассекает воздух палкой, которая опускается на ее череп. Темнеет в глазах, и Клара падает лицом в грязь, чувствуя запах своей засохшей мочи, пока не наступает тишина.

Картина вторая:

Пол в комнате завален игрушками. Из середины поднимаются четыре короткие ножки, прибитые к деревянному сиденью: стул. На стуле две женские ноги ведут к обнаженному стройному торсу; никто бы и не сказал, что этот плоский живот выносил троих детей (один умер после первого же глотка воздуха, другой – под деревом, рухнувшим в грозу, третья погружена в сон, подобный смерти, и вот она рядом, на кровати), впрочем, судя по глазам, она и сама не верит, что когда-то у нее было трое младенцев. Почти не обвисшая грудь блестит в ручьях слез. Длинное мускулистое тело заканчивается почти у потолка головой со стертым лицом, как у старой куклы, которой играли два поколения детей, и длинной шеей, вокруг которой женщина несколько мгновений назад затянула толстую, грубую петлю. Перед ней, у ног: кровать, на которой почти шесть суток спит ее дочь. Женщина пытается прочитать Вспоминание перед тем, как сделать свой последний шаг, но ничего не выходит. Усилия можно прочитать по губам: единственная строчка, вот и все, что она помнит. Повторяет ее два, три раза, потом делает шаг к дочери – и табурет падает среди игрушек. Большие, выпученные глаза устремляются на юницу, а та из одной становится двумя, из двух четырьмя, из четырех восемью, вскоре комната, пространство, разум и душа женщины заполняются спящими дочерями, которые вроде бы улыбаются, но улыбка эта не адресована никому. В тумане улыбки всегда чужие.

Нога Аламбика дергается под одеялом. Ему снится поселок, где все двери заперты, за окнами маячат расплывчатые лица в темных комнатах, на улице ни души. Но философ знает, что поселок живой, просто вся жизнь где-то там, за закрытыми дверями. Еще он знает, что местные чего-то очень боятся, и сам испытывает приглушенный страх, когда бежит по этим улицам; подозревает, что люди от него прячутся. Он начинает стучать, но никто не открывает. Ему жаль местных и жаль себя в своем одиночестве. Ему бы хотелось им сказать, что его бояться не надо. Достигнув конца поселка, он во сне переносится в его начало и вновь видит себя бредущим улица за улицей, стоящим подле какого-нибудь дома, чьих хозяева от него спрятались. Сон повторяется снова и снова, а потом внезапно меняется, но Аламбик по-прежнему бредет по улицам, мимо чужих дворов и людей, запершихся от страха, только теперь эти люди боятся его отца, его старого отца, на которого Аламбик чересчур похож, и жителям это известно. Он резко пробуждается и, оглядевшись, на миг испытывает ощущение, будто сам попал в один из тех домов в приснившемся поселке и боится выглянуть в окно, из тьмы во тьму, прячется от старого отца, который бродит снаружи, словно призрак, затерявшийся между двумя мирами, причем оба они нереальны.

Картина третья:

Ключ поворачивается в замочной скважине. Дверь заперта, дом спит. Вокруг кровати спящей девушки что-то движется. Легкие шаги любопытного мальчишки. Младший брат тихонько, на цыпочках обходит ложе сестры, подобно мышке, которая подбирается к объедкам. Ночью ток крови ускоряется, и это не дает мальчику сомкнуть глаз. Он снимает с сестры одеяло, обнажая ноги. Схватив подол ночной рубашки двумя пальцами, задирает его до пупка.

Глаза привыкают к темноте, и Аламбику удается вырваться из цепких объятий сна. Он в своей лавке, лежит на узкой кровати, Бомбаст греет ему ноги своим жирненьким и теплым пузом. Философ моргает несколько раз и потягивается, пытаясь стряхнуть липкую меланхолию, сковавшую конечности, лежащую на плечах тяжким грузом сразу же по пробуждении. Целый поселок его боится; целый поселок скрывается в страхе перед его отцом. Сидя во тьме, он пытается вспомнить, действительно ли похож на отца так сильно, как считали жители пригрезившегося поселка, и у него возникает ощущение, что что-то (или кто-то) наблюдает из углов комнаты. Он щурится и сосредотачивается на мраке впереди, и вот ему кажется, что чернота там-сям испещрена серыми пятнами, а позади этих теней в тенях среди теней проступает силуэт с головой коня на широких мужских плечах. Нет, этого не может быть, думает Аламбик, или воображение разыгралось, или он еще спит. Если бы в его комнате и впрямь было что-то, некое инородное тело, будто шип из иного мира, Бомбаст, славный старичок Бомбаст, наверняка бы залаял. Но нет, Бомбаст спокойно спит у его ног, теплый и довольный своим бытием. Аламбик игнорирует комок в горле и стук крови в висках, ложится вновь и закрывает глаза, зажмуривается покрепче. Напряженно прислушивается, словно забрасывает лот в самые дальние глубины окружающего пространства, прислушивается очень долго и в конце концов незаметно засыпает, так что о происходящем в комнате в это же самое время ни он, ни Бомбаст не знают совсем ничегошеньки, да и откуда им знать.

Картина четвертая:

Мужчина сидит, сгорбившись, на стуле рядом с кроватью спящей девушки. Молчаливый, сломленный, с устремленным в пустоту взглядом, он похож на гигантскую статую на берегу сонного моря, на маяк, с вершины которого спустился хранитель света и заблудился в сырых подземных коридорах, под берегом, под морским дном. И если бы кто-то сумел приложить ухо к картине, он, возможно, услышал бы отчаянные крики хранителя – хранительницы – света, доносящиеся из-под земли.

Клара просыпается, привязанная за руки и за ноги к столу, голая; над ней горят факелы. Она поднимает голову, окидывает подземелье взглядом, и тут же у стола возникает человек-личинка, поднимает с пола огромную банку, в которой в грязной воде плавают толстые головастики длиной с ножку младенца. Клара кричит и пытается вырваться из пут, но веревки слишком глубоко врезались в ее плоть, до самых сухожилий. Монстр кладет покрытую червями ладонь на живот девушки, ниже пупка, потом раздвигает ей бедра и упирается в них локтями, свободной рукой достает чудище из банки и запихивает девице между ног. Клара кричит громче, чувствуя влажную, вязкую прохладу, которая скользит по стенкам влагалища. Омерзение заполняет каждый закуток ее тела, которое разум рассекает надвое: Клара тотчас же чувствует, что нижняя половина ей больше не принадлежит, это придаток, который внезапно обрел сознание и решил жить своей жизнью, к добру или к худу (конечно, в основном к худу), и в это же самое время жирный головастик крутится в ее утробе, ища удобную позу. Клара медленно – видимо, слишком медленно – теряет сознание, в окружающем тумане смутно различая силуэт человека-личинки впереди, осознавая слева от себя тяжелую деревянную дверь, откуда доносится то теплый сквознячок, то прохладный, и вновь теплый, как будто за дверью тяжело дышит огромное животное и тоже вертится, тоже ищет свое место в этом Мире.

Картина пятая:

Лица спящей девушки не видно. Оно под подушкой, на которую изо всех сил опирается хрупкая женщина, за последние дни исхудавшая сверх всякой меры. Костлявые руки напряженно вытянуты, как острые иглы, и застыли в таком положении надолго, удерживаемые потерянным взглядом женщины, чье лицо как будто тоже исчезло куда-то, под какой-то незримой подушкой, удерживаемой невидимыми руками, разрывающими и ее жизнь в причудливом танце рук, протянутых из одного мира в другой, сквозь миры.

И так далее. И так далее. И так далее. И так далее…

* * *

По пути в зал Анелиды Аламбик представлял себе пустые комнаты домов, мимо которых проходил, и безлюдные коридоры, где слышалось лишь тиканье часов, чьи вибрации колебали витавшую в воздухе пыль; кресла, в которых вольготно разлеглись кошки или, пока хозяева не видели, мирно дремали собаки; какой-нибудь слуга крался на цыпочках к выдвижному ящику с известным содержимым, ну и так далее. Это потому, думал Аламбик, что все мэтрэгунцы вышли на улицу, покинули свои логова, словно изголодавшиеся или просто объятые любопытством звери. Проходя среди толп, собравшихся там-сям на перекрестках, мимо людей, которые по-птичьи копошились над ошметками и обрывками слухов, философ чувствовал дрожь – не человеческую, а стен и плит, которыми была вымощена улица, платформ, которые в тот день как будто прогибались посередине сильнее обычного, и все это свидетельствовало, что множество ног ступают по дорогам Альрауны и множество глаз наблюдают за происходящим сверху. Мало кто осмеливался смотреть снизу вверх, и Аламбик решил не выделяться – он глядел вперед, будто пронзая идущее впереди скопище народа. Позади сплетни взвихрялись вместе с ветром. Известие о том, что сегодня в зале Анелиды случится великое противостояние медицины и философии, судя по всему, достигло всех ушей в Прими, возможно, и в Медии, а то и – почему бы и нет? – в Инфими; новость два дня назад облетела все улицы Альрауны, город над городом, а если бы существовал город под городом, то и его тоже, но как бы ни старался аптекарь прислушаться к земле под ногами, оттуда не доносилось ни единого шепота.

Спал он плохо, и сон его тревожили странные видения, он принимал гостей и к кому-то ходил в гости; и еще это чувство, будто кто-то (или что-то) все время наблюдает за ним из темноты, то ли конь с человеческими плечами, то ли человек с головой коня… В конце концов он сумел заснуть, и в сновидения его увело то самое существо, чье существование он заподозрил во тьме. Проснувшись, Аламбик обнаружил, что комната пуста – лишь он и Бомбаст, никаких следов человека с головой коня. Готовился долго: причесывался, чистил лучшую одежду и обувь (на миг возникла мысль, что он собирается на эшафот, но это был не тот случай – это была смерть иного рода, начавшаяся давным-давно, возможно, задолго до того, как уснула первая девица, а то и раньше, при ее рождении, но Аламбику что-то подсказывало, что эта смерть еще старше, однако загадочное нечто или некто, от которого исходили эти подсказки, не знало, насколько она стара на самом деле); умылся и вышел.

Он говорил себе, что вполне естественно задаваться вопросом, обнаружит ли Альгор Кунрат что-нибудь. И не менее естественно – верить, что обнаружит, хоть это и ознаменует полную дискредитацию самого Аламбика. Он прекрасно знал, что его публичное искусство не всегда бывало самым эффективным, как и искусство Кунрата, но остальные этого пока не знали, а его тайное искусство нужно было любой ценой держать при себе. Официально для всех в городе алхимическое искусство умерло в Прими вместе с последним вздохом его старого отца. Для мэтрэгунцев Аламбик был всего-навсего аптекарем. Но даже его тайна не могла спасти девиц, и разум его в последние дни блуждал по пыльным коридорам измышлений и воспоминаний, отцовских дневников, скырб святого Тауша (мечты да фантазии). Аламбик, идя по мостовой к залу Анелиды, чувствовал себя безумцем, не знающим ремесла, заблудшим и беспомощным трусом. И все-таки он знал одно: над страницами тех дневников витали прикосновения, которые он не мог увидеть, унюхать, ощутить, но эти незримые пальцы когда-то касались панацеи, распахивали дверь, ласкали щеку спящей девицы; как, кто, когда, почему – он не знал, и никакая тайна не могла помочь Аламбику в нужный момент и в нужном месте разбудить те дремлющие страницы о спящих девушках. Он решил, что едва закончится вскрытие, отправится на гору и там в лесу разыщет монастырь. Отец умер, у него больше ничего не спросить; он подумал, что сам вскоре умрет, и никто больше ни о чем не спросит Аламбика-аптекаря, Аламбика-алхимика, Аламбика-философа. Стариковские уста уже не могли изречь ни единого звука, потому что обратились в прах, но его шаги все еще звучали сквозь поступь сына. Молодой аптекарь вспомнил искаженное лицо, опущенные плечи, молчание каверн в отцовской груди, когда тот спустился с горы, и на миг задался вопросом, не подменили ли его там, наверху, отправив в Мир манекен; вдруг его настоящий родитель все еще живет в обители таинств; и еще мгновение он потратил на мысль о том, что мог бы спросить, встретив старика в горах, в каком-нибудь монастыре, но ответить на собственный вопрос не успел, потому что уже дошел до зала Анелиды, коснулся огромной кованой ручки, толкнул деревянную дверь, тяжелую и немую, как сон девиц из Прими.

Первым делом он заметил деревянные балконы, нависающие в верхней части помещения, отбрасывающие тень на ниши внизу, погружающие во тьму членов Городского совета и Совета старейшин. Зал был идеально круглым, с ярусами деревянных балконов, которые можно было выдвигать и задвигать по необходимости, увеличивая и уменьшая их площадь при помощи скрытых колес, чье движение внутри деревянных стен слышали все. Зал Анелиды использовался нечасто, поводы, по которым Городской совет и Совет старейшин там собирались, возникали редко, и всякий горожанин мог вспомнить едва ли пару таких случаев за всю свою жизнь. К примеру, предыдущее общее собрание состоялось больше двадцати лет назад, когда пылкие ораторы из Медии призывали к сносу платформ (впустую). Аламбик заметил, что самый верхний ряд балконов, отведенных для представителей Инфими, выдвинули над центральным пространством, и это, как все знали, было необычно.

Когда пришел аптекарь, балконы уже переполнились, мужчины и женщины сидели и стояли, детей среди них не было. Детей в зал Анелиды не допускали, они обычно ждали вердиктов в окрестностях деревянного здания, в ближайших дворах и забравшись на деревья, надеясь хоть мельком что-нибудь увидеть сквозь узкие и высокие окна. В зале стоял гул, плотный и медлительный, сотканный из десятков и сотен шепотков; он сильнее всего ощущался подле балконов, словно там колыхалось скопище эфемерной мошкары. Аламбик не стал утруждаться и рыскать взглядом по трибунам в поисках друзей, он был одиночкой, живущим среди склянок и банок со своей толстой и ленивой таксой, и никто из собравшихся не пришел сюда ради него. Но странное дело, аптекарю вдруг померещилось, что все на него смотрят, от сидевших на самых высоких местах до тех, кто расположился у края сцены.

Аптекарь осознанно вышел на нее, чтобы несколько раз поклониться, приветствуя сперва Совет старейшин, после – Городской совет, обозначив свое положение и посрамив Альгора Кунрата, успевшего чуть раньше поклониться сперва Городскому совету, после – старейшинам. Аламбик приветствовал публику, словно актер придворной труппы, и завершил выступление кивком, адресованным Хальберу Круму и Альгору Кунрату, закрыв глаза и сомкнув губы. Им троим надлежало стоять на сцене, вокруг стола, на котором – как предположил Аламбик – лежало тело Ариетты Хасмерек, живое или мертвое.

Мало-помалу гул утих, словно сотканная из голосов эфемерная мошкара скрылась под балконами; лишь там-сям еще звучали чьи-то неугомонные шепоты. За исключением нескольких ветхих старейшин, никто никогда не видел зал Анелиды таким полным, и даже эти древние советники, с их мегалитическими развалинами воспоминаний и тел, ни разу в жизни не присутствовали на публичном вскрытии. Кто-то дважды хлопнул в ладоши, и все умолкли. Со своего места Аламбик слышал тяжелое дыхание Ариетты под простыней. Значит, не умерла. Что же теперь? Ему хотелось кричать, но он молчал. Что же теперь? Кричал беззвучно, не размыкая губ, напоминая самому себе, что ужасно одинок. На мгновение его мысли устремились к одиночеству отца в монастыре в лесу.

Поднялся самый пожилой из старейшин, которому помогли две пары более сильных рук. Оперся на трость, откашлялся. Затем, втянув воздух сквозь деревянный зубной протез, заговорил.

– Уважаемые сограждане… из Прими… Медии и… Инфими. С той поры, как ожила мэтрэгуна… (на балконах, где сидели жители отдаленных районов Альрауны, забормотали) наши жизни… нередко… подвергались… тяжким испытаниям… Те, кто знают историю города… знают и о треволнениях народа… а тем, кто не знает… было бы хорошо… это все изучить… чтобы избежать ошибок предшественников… и защитить наших потомков… Ибо мы о защите… говорим сегодня… здесь… самая главная наша ценность… мэтрэгунцы… те, кто из Прими… из Инфими… дар, полученный от славного и отважного… святого Тауша… (вновь послышался гул) который уберег Мандрагору от Великой Лярвы и… изгнал зло… в подземную темницу… Сегодня… пришло время отказаться от всех… недопониманий… и объединиться, чтобы защитить… в свой черед… тех, кто придет после нас… Но… чтобы кто-то пришел после нас… мы должны защитить наших девиц… наших дщерей… они, как видите… пали жертвой недуга, который… никто… не… по… ни… ма… ет…

Старец остановился и перевел дух. Кто-то подошел к нему и что-то прошептал на ухо. Он кивнул и поднял правую руку.

– Нач… нем… – сказал он и опять сел с помощью все тех же помощников.

С другой стороны сцены из теней, отбрасываемых балконом жителей Прими, вышел на свет Первый советник, пузатый и краснощекий, порождение чужеродной геометрии, совокупность кругов среди ломаных линий. Он заговорил.

– От имени Городского совета приветствую весь город, представленный ныне в зале Анелиды. Также от имени Совета решительно заявляю, что предложение мастера Альгора Кунрата, вызвало волнение в наших душах, и мы очень долго обдумывали свое решение. Оно далось нам весьма нелегко. Известно, что мы не располагаем избытком времени, на помощь извне надеяться не можем, каждый город сам по себе, а Двор, как вы знаете, занят военными вопросами из-за угрозы с того берега Слез Тапала. Но есть у нас ценные граждане, которые наряду с нашими Вспоминаниями делают все возможное для исцеления спящих девиц. Хороший друг Городского совета и первоклассный medicus Альгор Кунрат, коего у постели всякой пациентки сопровождает мастер Хальбер Крум. Сегодня Совет выражает безграничную благодарность за их неустанный труд. Другие… (все взгляды обратились к Аламбику) сделали меньше. Разумеется, кто на что учился. Очевидно, что медицинские познания Городского совета ограничены, и все же мы поняли необходимость открытого диспута, о которой заявил присутствующий здесь medicus Кунрат. Мы это оценили. Однако мастер понял, что простой диспут не сможет исцелить спящих, что требуются радикальные меры. Мы и это поняли, одобрили. Итак… само по себе предложение доктора Кунрата о проведении вскрытия было нелегко понять и принять, но мы верим, что его действия отвечают интересам наших дочерей. Также Городской совет желает сообщить всем присутствующим и всем обитателям Альрауны, что сегодняшнее вскрытие проводится с полным одобрением и благословением всех медицинских и церковных кругов Академии Двора.

На сцену вышел юноша и встал рядом с Крумом, Кунратом и Аламбиком, держа в каждой руке по документу, на котором можно было различить подписи – по-видимому, принадлежащие светилам Академии.

– Итак… семье Хасмерек не разрешили сегодня быть среди нас. Мы настаиваем, чтобы те, кто не способен вынести подобное зрелище, покинули зал. Не допустим осквернения столь торжественного и важного для города момента. Не потерпим. Те, кто останется, сделают это из любви к городу, его чадам и его будущему.

Мужчина вскинул правую руку и провозгласил:

– Начинайте!

Затем он сел в тени. Вновь тишина пала на головы горожан, просочилась под дверьми и проникла на улицы и переулки, заставила сомкнуть уста даже тех, кто находился снаружи, распространилась по дворам и домам, так что в конце концов замер даже ветер. Не колыхалась в воздухе пыль, не скрипели платформы под чьим-то весом. Кунрат откашлялся, повернулся к Круму и пожал ему руку, потом сделал то же самое с Аламбиком. Философ подумал, что Альгор Кунрат лучше смотрится на сцене, чем любой актер из Дома Кальб в Медии – любой размалеванный и расфуфыренный паяц из тех, кто разыгрывал унылые комедии госпожи Кальб, над которыми все смеялись исключительно из вежливости. Кунрат искусно управлял публикой, и аптекарю пришлось признать, что он не такой уж плохой доктор, пусть даже большинство его пациентов выздоравливали сами, по собственному желанию. Более того, горожане испробовали все возможные средства и не раз тайком приходили к Аламбику за какой-нибудь укрепляющей мазью или зельем. Однако лавры всегда доставались Кунрату – тому, кто повидал мир, учился при Дворе, ел и пил за столом великих, разбогател, вскрывая нарывы толстосумов, носил красную рубашку и пурпурный жилет, кожаную шляпу и тяжелые перстни на каждом пальце; тому, кто взбаламутил Двор и удалился в Альрауну, чтобы дефилировать среди кроватей пациентов походной дрессированного аиста. Настали иные времена, сказал себе Аламбик. Отец пытался его к ним подготовить, убедить, что многие пойдут по пути Кунрата, а старая тропа Мермера зарастет сорняками. Но юнец желает того, что видит. Настали иные времена…

– Настали иные времена, – начал Кунрат, словно читая его мысли. – Уже недостаточно просто смотреть и внимать. Во многих других городах Ступни Тапала то, что мы собираемся сделать сегодня, уже происходило бесчисленное множество раз. Пришла пора изучать и понимать. Хватит книжной премудрости (тут он взглянул на Аламбика). Хватит медицины, рожденной на поле боя (и на Хальбера Крума тоже взглянул). Покончим с кипячением мочи и ударами камнем о камень. Настал час, когда мы должны сосредоточиться на человеке. То, что мы сегодня делаем – это Вспоминание, великое духовенство все поняло, пора и нам понять. Я сожалею, что все зашло так далеко. У меня болит душа, когда я смотрю на спящих девиц. Я возмутился, узнав, что вчера вечером во многих семьях произошла трагедия, о чем вы, возможно, уже слышали. Пришло время что-то сделать. Я бы не пошел этим путем, если бы мог поставить диагноз каким-то другим способом. Как вы прекрасно знаете, диалог между пациентом и врачом – святое дело; из него мы извлекаем симптомы и выводим причины, из него же узнаем лекарство. Но эти девушки молчат. Молчат и чахнут на глазах. За последние двое суток, как вы, вероятно, уже узнали, многое изменилось: сон некоторых девиц сделался беспокойным, они невнятно бормочут и шевелятся. Мы понадеялись, что сможем их разбудить, но все попытки оказались тщетными. Ничего не получилось. По-настоящему решающим оказался тот момент, когда тело Ариетты Хасмерек начало источать ужасный смрад. Мы, медики, знаем – так пахнут трупы. (Ропот в зале.) Но она дышит. (Голоса.) Ариетта Хасмерек – живой мертвец.

Он повернулся к Круму и сказал:

– Прошу вас!

Лекарь откинул простыню с лица девушки. Зрители на балконах вскочили и ринулись к перилам, перегнулись через них, чтобы лучше рассмотреть лиловое лицо спящей. Кожа у нее была бледная и туго натянутая, испещренная фиолетовыми пятнами и толстыми венами. Глаза оставались закрытыми. Ариетта Хасмерек – с виду мертвая, но еще живая. Живущая в смерти.

– Прошу вас! – провозгласил Кунрат, обращаясь к публике, и махнул Круму, который обнажил девушку целиком.

Трибуны загудели при виде посиневшего девичьего тела с созревшей грудью и редкими, спутанными лобковыми волосами. Кунрат указал тростью на ее живот и проговорил ровным голосом, будто автомат:

– Обратите внимание на раздутое чрево.

На балконах зашумели.

– Что-то, – продолжил Альгор Кунрат, – мы не знаем, что именно произошло с этой девицей – что-то такое, чего не случалось с остальными. Мои недавние визиты показали, что ни у одной из них нет этих симптомов, ни синяков на коже, ни вздутого живота, ни выступающих вен. Еще кое-что! Я убежден, что, выяснив больше о происходящем в этом чреве, мы узнаем больше о том, что терзает и мучает наших дщерей – и это, дражайшие сограждане, приведет к их исцелению. Мы надеялись, что у нас будет больше времени, мы верили, что кто-то из нас успеет выяснить причину и найти лекарство, прежде чем придется делать то, что последует. Оно не приносит нам радости. Мы не испытываем гордости. Но ни помощь мастера Крума, ни… усилия мастера Аламбика не дали результата. Как главный врач Медии, я чувствую себя обязанным проявить инициативу и, уже получив дозволение Двора, вскрою это тело у всех на глазах, чтобы не было сомнений, чтобы принести облегчение городу. Однако я считаю, что перед этим будет правильно предоставить слово любому, кто захочет что-то сказать – разумеется, независимо от того, каковы его медицинские познания.

Казалось, молчание обосновалось в каждой глотке. Их тела, прямые или согнутые над перилами, с вытаращенными глазами и приоткрытыми ртами, выглядели манекенами, но того, кто обладал достаточно острым слухом, чтобы уловить ток крови, перекачиваемой обезумевшими сердцами в бешеном темпе, наверняка бы оглушило, все равно что шумом водопада. Так или иначе, все молчали, даже старейшины и советники. Раздался лишь один голос.

– Я! – Это прозвучало на самой сцене, посреди зала Анелиды. – Мне есть что сказать, – продолжил Аламбик и посмотрел на Крума, но лекарь не поднял глаза от пола, как будто на время речи Кунрата покинул собственное тело, устав от всего. – Имя мое Аламбик, я фармацевт и философ.

При этих словах на нескольких рядах балконов с жителями Медии и Инфими стало шумно.

– Да, – сказал Аламбик, устремив взгляд туда, – я философ, ибо тайны метаморфоз среды дают нам надежду на духовные метаморфозы. Эти девицы, они же преобразились. Из жизнерадостных юных существ на пороге созревания – в иссохшие оболочки, лишенные того spiritus animalis[22], который ранее обретался в их членах.

– Ха! – выпалил Кунрат. – Spiritus animalis!

– Позвольте мне договорить, мастер Кунрат! Я выслушал вас и, хотя не считаю это правильным, продолжу стоять тут, перед вашей светлостью, пока вы, руководствуясь несправедливым, – да, я осознанно это говорю! – преступным дозволением высших чинов из Академии, будете убивать эту девушку. Ибо вы ее действительно убьете!

– Да! Да! – раздались голоса сверху.

– Ариетта Хасмерек не мертва, мастер Кунрат. Разве вы не видите, что она дышит?

Альгор Кунрат вертел кольца на толстых пальцах, слушая молодого аптекаря, и думал о том, как же тот похож на своего старого отца, алхимика из Прими.

– Душа ее еще не покинула. Я требую отмены вскрытия и отсрочки этого диспута до тех пор, пока мы не изучим причины недуга гораздо лучше! Я прошу о времени!

– Времени? – переспросил Кунрат. – Времени, мастер Аламбик? По-вашему, у дщерей Альрауны есть время? Как скоро они все посинеют и раздуются, словно утопленницы? И, мастер Аламбик, что вы собираетесь делать на протяжении времени, о котором просите, если даже не знаете, что погрузило их в глубокий сон, отсекающий от мира живых и вынуждающий – вы сами видите, мастер Аламбик – смердеть? На что вы потратите это время? На то же, что делали до сих пор: закроетесь в своей аптеке и смахнете пыль со старых, источенных молью фолиантов? Не там, мастер, спрятано лекарство! – Кунрат повысил голос, указывая наружу, в сторону аптеки, томов и пыли на них. – Не там! Ответ находится здесь! – и он театральным жестом приставил трость к животу Ариетты Хасмерек.

– Да! Да! – раздались голоса с другой части трибун.

Начались бурные аплодисменты, которые прервали взмахом руки несколько членов Совета старейшин и Городского совета.

– Эти фолианты, мастер Кунрат, ведут меня к исцелению девиц без того, чтобы их потрошить. Дражайшие старейшины, я убежден, что подобрался весьма близко к тому, что избавит нас от этого проклятия.

– Болезни, – возразил Кунрат. – Это болезнь, не проклятие.

– Откуда вы знаете? – спросил Аламбик.

– Интуиция умудренного опытом врача, – ответил Кунрат с лукавой улыбкой. – А вы, мастер, откуда знаете, что это проклятие?

Аламбик молчал – разве мог он рассказать при всем народе о своих снах, отцовских дневниках с отсутствующими страницами, несуществующем монастыре, алхимическом наследии, которое следовало любой ценой оберегать от посторонних глаз, и скырбе святого Тауша, которая была не тем, чем кажется? Ну как он мог? И поэтому философ молчал, но Альгор Кунрат и не стал ждать, пока он подберет нужные слова.

– Или нам следует каким-то образом прийти к выводу, что вы идете по стопам своего старого отца, взывая, как он делал бесчисленное количество раз, к так называемому splendor singularis и пророческому дару, коим он якобы обладал?

Медик произнес эти слова с таким видом, будто смаковал глоток сладкого вина с богатым букетом, держа жидкость во рту, продлевая роскошное послевкусие. И вновь зазвучали голоса сверху – они произносили имя старого алхимика.

– Тихо! – рявкнул кто-то снизу, от самой сцены.

Первый советник встал, подняв правую руку.

– Тихо! – крикнул он, а когда повеление исполнили, продолжил: – Мастер Аламбик, давайте не будем ворошить прошлое. И все же расскажите нам, каков, по-вашему, источник этого недуга или… проклятия? Итак, recepta или retenta[23]?

Аламбик не отвел взгляда, но его глаза затуманились, пока он искал ответ на вопрос, является ли источник проблемы внутренним или внешним. Конечно, у него еще не было доказательств, но он чувствовал истину – пресловутое splendor singularis и тот самый пророческий дар, безусловно, истекли вместе с семенем из отцовского тела и угнездились где-то в потаенных уголках младенца Аламбика. Кто-то (или что-то) где-то (или когда-то) говорил ему, что существуют внутренние, а не внешние причины – явившиеся не из воздуха, выдыхаемого остальными, а изнутри девиц. Причина, решил Аламбик, нечто сакральное, но искаженное, повернутое шиворот-навыворот: не сакральное, но еоньларкас.

– Должен признать, многоуважаемый Первый советник, что в настоящее время у меня нет необходимых доказательств, позволяющих заявить то, что я хочу заявить, и все же, если вы дадите мне время, о котором я просил совсем недавно, означенные доказательства я вам предоставлю.

– Но что же вы хотите нам сказать, мастер Аламбик? – не унимался Первый советник.

Аламбик поискал в толпе Сарбана и проговорил:

– Я думаю, что у недуга не'мирская природа.

На балконах вновь зазвучали голоса, люди стучали кулаками по дереву, топали. Мужчины и женщины вскочили, требуя, чтобы этого сына алхимика, переодетого аптекарем, выгнали не только из зала Анелиды, но и из Альрауны! Сарбан смотрел на друга, взглядом выражая недоверие: заговорить о не'мирских патологиях в городе, откуда зло изгнали еще в момент основания, пусть и в замысловатых мифах… Аламбик пытался что-то сказать, произносил слова, но они беспомощно падали к его ногам, сокрушенные льющимися отовсюду волнами протеста. Невзирая на все усилия, он выглядел немым, он выглядел рыбой на берегу, мечущейся в поисках воздуха истины.

Совет старейшин и Городской совет долго пытались утихомирить публику. Когда наконец-то стало тихо, Первый советник спросил:

– Мастер Кунрат, ваше мнение?

Все это время Кунрат улыбался, а теперь, сохраняя спокойный, но ироничный вид, произнес единственное слово:

– Recepta.

– Итак, мастер Кунрат, вы считаете, что дело во внешней причине.

– Верно, – ответил доктор. – Я допускаю concepta[24] в форме некоторых расстройств воображения, однако лишь как часть того же пути снаружи внутрь. Таким образом, recepta.

– А что вы думаете о словах мастера Аламбика по поводу так называемой не'мирской причины?

– С учетом безграничного уважения, которое я выражаю в адрес дражайшей церкви посредством каждого Вспоминания, – ответил медик, – доказать такое было бы выше моих сил. Рискну заявить, что и мастер Аламбик не справится. Церковь лучше нас способна судить о подобных фактах. Но мы – все, кто вовлечен в эту катавасию – знаем, что с самого начала приход через нашего славного отца Сарбана выразил доверие медицинскому корпусу, тем самым отдав предпочтение естественной причине, а не сверхъестественной, – закончил Кунрат, поклонившись священнику.

Сарбан не ответил; священник смотрел сквозь доктора и стоявшего за его спиной алхимика, как будто хотел что-то увидеть в утробе Ариетты и познать некую абсолютную истину. Он молчал.

– Если я заблуждаюсь, – договорил Кунрат, – простите меня.

– Продолжайте, – постановили старейшины.

– Очень хорошо, – сказал доктор и расправил плечи.

Повернулся к балконам, очертил в воздухе круг тростью и свободной рукой, а потом провозгласил:

– Тем, кто не знает – полезно узнать! Сам по себе простой факт нашего невежества относительно причин не оправдывает стремления назвать эти причины божественными или демоническими. Существует множество разновидностей болезней: вызванные астральными влияниями, ядовитыми веществами, дисфункциями организма или духовными причинами.[25] Я убежден, что мы имеем дело с воздействием ядовитого вещества.

Публика снова начала шептаться.

– В отличие от мастера Аламбика, ссылающегося на так называемую демоническую причину, я могу доказать, верна моя догадка или нет. Вскрыв это тело и проверив состояние его органов, мы узнаем, что и каким образом атакует наших девиц. Время? Нас просят о времени? Времени нет, многоуважаемые сограждане, если вас ждут дома дочери, изо всех сил пытаясь не заснуть… время давно истекло. Таким образом, покончим с мелочным спором ученых мужей – позвольте мне заняться вскрытием девицы.

Альгор Кунрат выдержал паузу.

– Четыре основных добродетели медицинского ремесла: простота, безопасность, уверенность и действенность. Все в одном, одно во всем. Мы с благоговением приближаемся к телу этой девицы, Ариетты Хасмерек, ни живой, ни мертвой. Нас сопровождает мастер Хальбер Крум, умело владеющий скальпелем. Мы будем действовать как подобает, с достоинством, хотя нет ничего подобающего в чуме, которая поразила наш город, и ничего достойного в объекте нашего внимания. Итак, мы вскроем брюшную полость, грудную клетку, черепную коробку и конечности в указанном порядке и по необходимости. Таким образом, поймем, когда остановиться и по какой причине. Начнем с чрева, ибо внутренности, соприкоснувшись с окружающим воздухом, приходят в негодность быстрее всего. Время? Кто тут говорил о времени? Времени больше нет.

Напряженный Крум приблизился, в руке у него блестел скальпель, и каждый шаг, видимо, напоминал ему о суровых годах обучения на лекаря, о войне и о стонах на фронте где-то за Слезами Тапала – все это на миг заглушило шепот, доносившийся с балконов зала Анелиды. Кунрат театрально продекламировал:

– При вскрытии необходимо установить, во-первых, количество и природу членов; во-вторых, их расположение, величину и форму; в-третьих, связь с прочими частями и взаимоотношение с телом, воспринимаемым как единое целое. Едва закончится наше нисхождение в человеческое нутро, мы будем точно знать, что терзает сон этих девиц, что волнует их члены, как это происходит и каким образом мы можем избавить их от недуга, ибо всякая причина, будь она естественной или ядовитой, духовной или астральной природы, оставляет свой след на внутренностях человека.

Скрипнули деревянные ступеньки: судя по всему, кто-то с более слабым желудком решил закончить путешествие внутрь тела девушки еще до того, как оно началось.

– Поскольку, как я уже сказал, мы имеем дело не с рядовой ситуацией, то и принимаемые меры обязаны быть не рядовыми, – продолжил Кунрат. – По этой причине я получил следующее разрешение: в случае, если твердые ткани не принесут нам желаемых ответов, надлежит собрать и сохранить мягкие ткани для изучения в тот же день, то есть сегодня. Итак, в конце концов мастера Крум и Аламбик помогут мне собрать кровь, флегму, желтую и черную желчь в том количестве, какое мы обнаружим в теле этой девушки, если они вообще там будут.

Опять скрипнули ступеньки. Открылась и закрылась дверь.

– Будем надеяться, что их изучение поможет мастеру Аламбику производить и распространять, по необходимости и в нужных объемах, его слизегонные, лимфодренажные, изгоняющие желтую и черную желчь препараты.

Вновь пауза, после чего:

– Напоминаю вам, дражайшие члены Совета, старейшины и возлюбленные друзья города, – Прими, Медии, Инфими, – что никто этого не хочет. Наши дочери не говорят, не могут рассказать нам, что чувствуют, чего хотят, где у них болит, мы не можем поставить диагноз тем способом, какого нам хотелось бы. Посему вынуждены поднести скальпель к…

Тут его речь прервали шаги, грохот сапог по старым половицам – кто-то ворвался в зал Анелиды, хлопая дверьми, вызывая ропот и суету; кто-то забегал вокруг сцены и пробрался к советникам и старейшинам. Шепоты. Возглас:

– Пусть войдет!

И вошел мужчина в мундире, высокий, прямой, почти нечеловеческого вида, прижимая к груди кучу тряпок, перепачканных в земле и каких-то жидкостях. Он ступил в центр зала и без единого слова, не моргнув глазом, вывалил свою ношу перед Аламбиком, Крумом и Кунратом. К их ногам рухнули худые тельца, деформированные, распавшиеся на части, неполные и кривые, но явно человеческие существа размером с ладонь, распавшиеся и расплющенные, грязные и изъеденные червями. Гомункулы.

Аламбик, онемевший и растерянный, уставился на груду не случившихся жизней, своих маленьких алхимических поражений. Сперва он ничего не понял и как будто увидел себя сверху, с одного из балконов, в окружении враждебно настроенных людей, которые его толкали; образ был смутный. Потом философ все понял, и у него подкосились ноги.

– Колдун! Колдун! – кричали все с балконов. – Смерть ему! Алхимик!

Городской совет пытался восстановить спокойствие; Совет старейшин был в панике.

– В темницу его! Колдун!

Но Аламбик больше ничего не слышал. Весь его мир сократился до маленьких бездыханных тел, и аптекарь понял: это конец. Не его жизни, ибо она завершилась еще до рождения, а бдения у постели девиц. Их сон теперь уподобится сну гомункулов в центре зала Анелиды, и будет он навеки полон страданий. Аламбик почувствовал, как его схватили, выволокли из зала, как теплый послеполуденный ветерок коснулся лица, а потом – ничего… В зале Анелиды крики не унимались, но гнев теперь был направлена на Кунрата и Крума.

– Вскройте ее! Мы хотим увидеть! – кричали собравшиеся, пока Городской совет и старейшины тщетно призывали к тишине. – Вскройте ее!

Бледный Кунрат сделал жест Круму, который, побледнев еще сильнее, склонился над Ариеттой Хасмерек и несколькими точными движениями вскрыл брюшную полость. Смрад, хлынувший из живота девицы, затопил балконы, и людей начало рвать через перила. Крум попятился, споткнулся. Упал, вытаращив глаза, весь белый и в ступоре. Кунрат и сам в омерзении отпрянул, зал увидел вскрытый живот девицы, совершенно прогнивший изнутри, и копошащегося среди зловонных внутренностей червя, огромного и толстого, с человеческим лицом, который томно развернул отвратительное тело, трясущееся и влажно блестящее от слизи, чтобы в первый раз человечьими устами вдохнуть воздух Альрауны. Альгор Кунрат вырвал скальпель у Хальбера Крума, бросился на тварь и проткнул ей башку. Монстр успел лишь ощериться и испустить пронзительный вопль, от которого все высокие окна в зале Анелиды мгновенно разлетелись на осколки.

* * *

Утром Аламбик проснулся от жуткой боли в голове и спине. От холода, который царил в темнице ночью, его мышцы на несколько часов словно окаменели. Было заметно, что он необычный узник – ему предоставили койку, еду и воду, и даже ветхое одеяло в катышках, чтобы укрыться. И все же холодный сквозняк, который змеился между узким окном и двумя дверями, всю ночь терзал его тело. Ибо в камере было две двери: через одну его привели, входили и выходили, когда приносили еду и питье; другая, остававшаяся запертой, ютилась в углу, и была она явно старше первой, не такой высокой, кто-то потратил немало времени, чтобы сколотить ее из досок и обить железом. Под ней свистел ветер. Аламбик во власти утреннего паралича разглядывал ее, лежа на жесткой койке и вытянув шею, размышлял, в чем заключалось ее предназначение. В отсутствие других мыслей или, быть может, вопреки им, он все утро крутил в уме образ этой двери. Зная, что он не обычный узник, не банальный карманник или свирепый убийца, Аламбик рискнул и, когда принесли миску с супом, кусочек хлеба и графин с вином, спросил, куда ведет дверь и для чего она нужна. Стражник, строгий и с виду немой, посмотрел сперва на аптекаря, потом – в угол, куда тот указывал; моргнув несколько раз, обрел дар речи и с по-прежнему строгим выражением лица заявил, что там нет никакой двери. Аламбик улыбнулся и понял: кто бы ни был за дверью, о нем не следовало говорить вслух. И все же дверь уподобилась злотворному нарыву, который цирюльник никак не решается вскрыть; она смотрела на Аламбика черным глазом из темноты, как будто моргая в унисон с ним (неизменно на периферии мыслей), и свистел в щели холодный, сладковатый сквозняк.

Времени было достаточно (Время?! – услышал он крик Кунрата. Время?.. Время?..), поэтому философ поразмыслил о том, что успел узнать: девицы-горожанки погрузились в странный сон, ничто не предвещало, и вот за несколько дней почти все они уснули, и не было причин полагать, что тех, кто в конце концов заснет, не постигнет та же участь. Никакое лечение не помогало. Кровопускание, дистилляция мочи – ничто не подсказывало причину недуга. Отцовские дневники состояли из разрозненных заметок и вырванных страниц, старый алхимик что-то скрыл еще до своей смерти, но после преображения. Похоже, он изучал, как усыплять и будить камни, но нужные страницы отсутствовали. Ночной визит незнакомца, в чем Аламбик был совершенно уверен, побудил старика исследовать то, что исследовать нельзя, то, что необходимо скрывать от всех, и оно высосало все соки из его отца, изнурило тело и затуманило разум. Аламбик считал, что страницы спрятаны где-то в лесу на горе, в плоти горы, из которой родился город со своими тремя округами. Вот и все, что он знал… мало, так мало… Во всяком случае, почти ничего нельзя было доверить кому бы то ни было, даже по секрету. И еще меньше он мог узнать отсюда, из холодной темницы под улицами Альрауны. Сквозь узкие зарешеченные ниши доносились звуки оживающего города, далекие шаги и голоса, как будто Альрауна до хруста потянулась, проснувшись на заре.

Стражник принес ему воды и хлеба. Аламбик остановил его, спросив:

– Что ты знаешь обо мне?

– В смысле?

– Ты что-нибудь слышал о том, кто послал людей обыскивать аптеку?

Стражник некоторое время колебался, но в конце концов ответил:

– Вроде, Городской совет по желанию Кунрата, которого поддержали какие-то шишки при Дворе.

– Когда был отдан приказ? – спросил Аламбик.

– Мне-то почем знать? Я просто говорю то, о чем шепчутся в здешних коридорах. Дескать, в доме ничего не нашли, но собаки шныряли в саду и учуяли выгребную яму, раскопали, ну и вот…

Аламбик кивнул.

– Тебе следовало их сжечь, – сказал стражник.

Мне не следовало все это начинать, подумал философ.

– Хоть раз преуспел? – спросил стражник, немного помолчав.

Аламбик помотал головой.

– Что нашли в девушке? В той, которая была в зале Анелиды?

– Меня там не было, Аламбик. Понятия не имею. Но что бы это ни было, город здорово перепугался, – с этими словами стражник повернулся и ушел.

Философ остался один и даже не заметил, как задремал. Он увидел отца, который вышел из-за двери в углу и сел на край койки. У него было прежнее лицо, до появления ночного гостя, но дряхлые руки, испещренные коричневыми пятнами. В морщинах состарившейся кожи пряталась вечность, и все-таки лик сиял. Отец спросил, что он делает. Аламбик ответил: ждет. Отец спросил, чего ждет. Аламбик ответил: когда придет время. Глядя на старого алхимика сбоку, он начал сомневаться, действительно ли это его отец. Недоверие к профилю как будто ослабевало по мере того, как текла неторопливая беседа. Они разговаривали рядом друг с другом, но слова встречались где-то поодаль, в тени. Аптекарь попросил старого алхимика рассказать о святом Тауше, и тот поведал, что Тауш в самом деле жил на белом свете, изменил мэтрэгунцев из Рэдэчини и преобразил Мандрагору, основал школу и, похоже, исцелил окрестных жителей. Аламбик внимал и улыбался. На город опустился вечер, тени удлинялись. Аламбик спросил его о монастыре в лесу (каком монастыре?) и лабиринте под городом (каком лабиринте?). Потом аптекарь рассказал о том, как в те времена, когда он был маленьким, в их аптеку пришел чужак и провел там целую ночь. А дальше-то что, как будто спросил отец. Дальше потерялись страницы, а с ними и покой, верно? – как будто ответил Аламбик. Сынок, то, о чем ты помнишь – другая версия мифа. Просто знай, что этих версий десятки, святой Тауш со своими скырбами путешествовал из сказки в сказку по всем городам Ступни Тапала, и каждый исковеркал историю по своему разумению. Голос старика был чужим. Движения тоже. Все обрело какую-то особую форму. Папа, мне нужно отсюда выйти! – кажется, так он сказал во сне (или нет?). Я должен отправиться на поиск недостающих страниц. Если из них я узнаю о лекарстве, мне потребуется сорок дней, чтобы превратить Азот в ребис и смешать его с белым вином, которое мы потом вольем девицам в глотки. Сорок дней. Тридцать девять. Тридцать восемь. Тридцать семь. Но непроглядная ночная тьма уже обрушилась на них, и больше ни одного слова не слетело с их уст. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь. Мрак внезапно сделал их чужими, укрыл обоих – отца и сына, одиноких в целом мире (Девятнадцать. Восемнадцать.) – черным саваном, и уподобились они немым объедкам в колоссальном подземном желудке. Десять. Девять. Восемь. Семь. Позаботься о Бомбасте… – сказал во сне Аламбик (который? молодой или старый?). Четыре. Три. О каком Бомбасте? Два. Каком Бомбасте? Но больше никто не отвечал. Каком Бомбасте?

Один.

(Прочитай задом наперед!)

Нет.

!нидО

О.

Он проснулся и выдохнул из легких застарелый воздух. Потом опять заснул и снова проснулся. Так повторилось несколько раз, пока глубокий сон, близкий родственник великого, последнего сна, не овладел им, принеся сновидения – разные мелочи, ошметки прожитого дня. Были там Кунрат с Крумом, девицы, Сарбан и многие знакомые, а среди них – Тауш, только вот он не мог его увидеть. Потом раздался шум. Философ встал и во тьме различил четыре силуэта, метавшихся по тюремной камере. Они несли факелы. Они так суетились, что он не мог рассмотреть лиц. Аламбик спросил, что происходит, но услышал лишь – огонь, огонь, ой-ой, огонь! – однако не из подземелья, а снаружи, с улицы. Стряхнув остатки сна, встал и протянул руку, чтобы остановить одного из вторгшихся, но не смог – силуэты бегали по тесной и холодной камере, как будто летали, и у них была своя логика, они то и дело уносились в другой мир, невидимый и наложенный на тот черный, к которому принадлежал Аламбик. Силуэты общались на чужом языке, непонятном Аламбику. Хватит! Остановитесь! В чем дело? – прокричал философ, и четверо замерли, и лишь тогда он смог ясно расслышать звуки снаружи, крики и грохот. (Альрауна умирала.) Аламбик бросился к одному из силуэтов, схватил за плечо и развернул: крыса в одежде стражника молча уставилась на него, держа факел в почти человеческой руке и медленно дыша. Ее усы дрогнули всего один раз, и Аламбик проснулся.

Выругавшись, проклиная ночной кошмар, провел рукой по волосам, мокрым от холодного пота. Было темно, однако на противоположной стене плясали отблески света. Аламбик сел на койке и попытался заглянуть в окошко наверху. Снаружи, с улиц Альрауны доносились крики. Небо мерцало, и Аламбик понял, что город горит. Он вскочил и кинулся к двери, но поскользнулся в липкой жидкости и упал. Понюхал ладони, попробовал: кровь… Ощупал себя: не его. Возле койки крошечные отблески огня, бушевавшего снаружи, танцевали на широкой кровавой полосе. Аламбик последовал за ней и увидел, что она ведет в тот самый угол, где находилась старая дверь, из-под которой дул сладковатый теплый сквозняк. Он шел по следу на четвереньках и почувствовал, как ветерок крепчает. Приблизившись к двери, философ увидел в проеме предмет: что-то не давало ей закрыться. Он его ощупал и содрогнулся, когда понял, что гладит короткую, жесткую шерсть на только что отсеченной голове коня. Поднял ее. Она была тяжелой. Толкнул дверь плечом и всмотрелся во тьму за порогом.

Случилось это в одиннадцатый день месяца кузнеца пятьсот семьдесят четвертого года эпохи Третьего града.

(Страница переворачивается, а с ней и Великая Лярва.)

Рубедо

Давным-давно здесь сожгли девушку, а ее отец сломался, подумал Бруно Крабаль, которого еще называли Мальцом, глядя на высокий зал Анелиды, а потом опять сосредоточился на торге.

– Ну? – спросил он.

– Ты совсем сбрендил, ученик, – сказала женщина и собралась было повесить шарф обратно на гвоздик.

А потом пробурчала себе под нос:

– Правду говорят о вас, юнцах в серых одеждах, безумцах, явившихся неведомо откуда. Те, кто служат Полчеловеку, нас просто обкрадывают, у них есть цель, а вы? Ну, ступай прочь!

И другие торговки закивали, дескать, верные слова сказала баба.

– Сколько он стоит? – спросил Малец, указывая на красный шарф.

– Я же тебе сказала, дурень, пятьдесят «клыков». Но у тебя нет денег; будто я не знаю – вы все так делаете, ходите кругами, просите меня показать шелка, мотаете их по воздуху, похваляетесь ими, словно заплатили хоть грошик за растяжку и покраску, а потом – до свидания, и шарфик идет обратно на свой гвоздь! Ах, как мне не хватает кого-то из Бурта-Вачий, я бы хоть знала, что надо глядеть в оба и беречь свой товар! – с этими словами баба рассмеялась, и окрестные торговцы с торговками последовали ее примеру.

Время от времени то один, то другой покупатель или зевака отрывался от толпы и устремлял взгляд на коротышку, – его лоб едва виднелся над прилавком, – который указывал на красный шарф, а женщина его дразнила и сыпала издевками, и случайный зритель застывал, наблюдая за спектаклем с участием пепельного ученика; так их называла вся Альрауна, в прошлом Мандрагора, в прошлом Рэдэчини, но никто не знал, кто они такие, на что тратили остаток дня и где располагались на ночлег. Их видели раз в десять дней снующими по Прими: они что-нибудь покупали, помогали нуждающимся, строгали в плотницкой мастерской, потрошили рыбу на рынке в Медии, крутили лебедки, поднимая камни на строящиеся стены, вытирали стекла в высоких окнах зала Анелиды – зала, названного в честь сгоревшей девушки, про которую уже никто ничего не помнил – от пыли и грязных потеков после дождя, повиснув на веревках над площадью, словно марионетки в кукольном театре. Вот и все: пепельные ученики ходили бритоголовые, вечно одетые в одни и те же ветхие серые тряпки, служили городу, будто чьи-то верные сыны. Получив то «клык», то «коготь», они здоровались по утрам, а вечером уходили туда, откуда пришли, и что еще нужно было о них знать?

– Я дам тридцать, – сказал Бруно, и женщина нахмурилась.

– У тебя нет денег, мальчик, – проговорила она, немного смягчившись, – так что позволь мне заняться делом, а то дома ждут трое таких, как ты, со своими вечными капризами и причудами.

Бруно достал кошель из-под длинной полотняной рубахи и показал женщине. Сообразив, что торг не лишен смысла, – может, и пятьдесят «клыков» удастся получить, ну или даже тридцать, почему бы и нет? – она заявила:

– Я сказала пятьдесят – значит, пятьдесят.

Но Бруно, хоть и низенький, вовсе не был скорбен умом, нет-нет, он не был дурачком, он не вчера попал в город и не бродил по рынку без цели и смысла; пепельный ученик спрятал свой кошель под рубаху и сделал вид, что уходит.

– Сорок девять, – тут же сказала торговка, и Бруно, не оборачиваясь, ответил:

– Тридцать один.

– Чокнутый! – выпалила она. – Тридцать один – за отличный саральский шелк, ишь ты!

Женщины вокруг закивали.

– Ты хоть знаешь, пацан, как попасть в Саралу? А, умник?

Бруно обернулся.

– Не знаешь, да? В Саралу никого не пускают, пепельный ты недомерок, потому что тамошние жители слишком боятся, что кто-нибудь украдет их секрет изготовления шелка. Они торгуют за много километров от ворот Саралы, никто из мэтрэгунцев не видел их богатства, а ты хочешь, чтобы я отдала тебе шарф за два «клыка»…

– Тридцать два, – сказал парнишка.

– Ладно, сорок восемь.

– Тридцать три.

– Сорок семь, и ты все-таки чокнутый.

– Тридцать четыре.

– Сорок шесть.

Так продолжалось, «клык» за «клыком», пока они не сошлись на сорока, встретившись посередине, как честные люди, толстая торговка и коротышка-ученик; женщина протянула ладонь, Бруно высыпал деньги; Малец подставил правое запястье, женщина затянула ткань узлом. Увидев шарф на своей руке, парнишка устыдился, вспомнил Отче, потом – отца, и тотчас же загрустил. Он убежал прочь с Пяца-Маре, бросился в тень какого-то балкона и там остался, скрючившись, свернувшись калачом, как будто хотел сделаться таким крошечным, чтобы можно было спрятаться за травинкой. Будучи невидим, пощупал свое приобретение.

Что бы сказал славный Отче, если бы мог говорить и узнал о такой безрассудной покупке? – спрашивал себя Бруно Крабаль, сын двух отцов. А что бы сказал его добрый отец, если бы узнал? Ученик много трудился, чтобы заработать такую сумму, о да, он работал по всему городу за пятерых, собирал «клык» за «клыком» много месяцев, поднимался в храм на платформах, опустошив разум, жаловался братьям, что для него не нашлось работы, что никому он не нужен, а они кивали с понимающим видом, дескать, и правда – кто наймет недомерка, когда рядом здоровенные силачи, другие воспитанники Отче? А когда Бруно переходил от одного отца к другому, он говорил то же самое и схожим образом получал в ответ улыбку, ласковое похлопывание по плечу. Но он отлично знал, что лжет, и скрывает не только истину, но и деньги, причем немалые, целых сорок «клыков», которые, надо же, теперь потрачены. Он посмотрел на красный шарф, повязанный на красном запястье – дурная баба не знала, что это значит! – и загрустил, думая о том, как поступить, что делать, когда наступит вечер и спустится корзина, чтобы вознести ученика в храм.

Его терзания на миг прервал чей-то язычок, влажный и жесткий, лизнувший локоть. Бруно открыл глаза и увидел, что в скромном убежище его обнаружил пес, маленький, но длинный и толстый, который теперь его обнюхивал и лизал. Парнишка засмеялся и погладил его по голове. Затем услышал, как кто-то зовет пса, и узнал его: это был Бомбаст. Сквозь кусты Бруно увидел, как мимо идет аптекарь, время от времени подзывая питомца свистом. Бомбаст ринулся следом за Аламбиком, насколько это позволяли возраст и округлые бока, и скрылся из вида. Немного приободрившись, Бруно встал и сказал себе, что раз уж начал, следует довести дело до конца. Он отвязал шарф от руки и спрятал под рубахой.

Пробравшись мимо домов, сквозь тени и прохладу, он вспомнил, что имя «Аламбик» часто звучало, произнесенное шепотом, в храме на платформах, особенно в оратории[26], между заседаниями, но также и в скрипториях[27], в библиотеке, перескакивая из уст в уста, от ученика к ученику, и он опять устыдился до глубины души из-за того, что потратил недели на историю с шарфом, был ею так увлечен, так сосредоточен на том, чтобы собрать деньги и потратить… на что? На прихоть? Сможет ли он когда-нибудь выйти из тени? Его место там, в храме на платформах, он должен скрываться в мире, который спрятался посреди иного мира, ведь если о платформах знали, но не говорили, про храм на платформах не знали и не говорили. Смысл его жизни там, подле Отче, но почему же ноги будто по собственной воле несли его мимо домов, и он был невидимкой, прохожие его не замечали; вот Бруно остановился перед высоким домом со двором со стороны улицы, домом, который словно не нуждался во внутреннем дворе вроде тех, которые в Альрауне почти всегда запихивают куда-то на задний план. Но Бруно знал, что этому строению со двором, за которым ухаживали слуги, есть что скрывать, ведь когда он прятался, чтобы подсматривать за домом, дом исподволь наблюдал за ним, и поэтому, избегая друг друга, каждый начал узнавать чужие привычки и тайны. Бруно Крабаль считал, что никто другой в целом мире не знает о терзаниях девушки по имени Лили Бунте столько, сколько он сам. Увидев, что старуха вышла из дома, он понял, что Лили осталась одна, и подумал, что и она знала (ой ли?) про его терзания. Они были незнакомцами, но хранили тайны друг друга.

Он спрятался как следует, чтобы никто не обнаружил, скрючился за толстым стволом дерева у ворот и проследил за старухой, которая вернулась в дом. Внезапно окно наверху открылось, Лили высунула голову, посмотрела влево и вправо, вниз, а потом вверх, на небо, как будто по привычке проверяя, находится ли мир на своем месте. Девушка вновь скрылась в комнате. Бруно выбрался из кустов, поискал более подходящее укрытие и, когда нашел, оттуда стал наблюдать за танцем рук в воздухе: Лили ложилась спать. Она отбросила платьице куда-то в угол. Малец почувствовал покалывание в животе и приливы жара, с которыми уже был знаком. Он, конечно, был из храмовых послушников, но все они оставались мальчиками, а когда мальчики ложатся спать, они обсуждают всякое.

Девушка скрылась из вида, и парнишка тоже встал. Завтра… завтра будет новый день, подумал Бруно, а кусты тем летом разрослись дальше некуда. Он вернулся на Пьяца-Маре и поискал взглядом часы на церковной башне: пора заняться делом. Он пощупал шарф и решил, что подержит его при себе еще какое-то время, хотя бы несколько часов.

Бруно повернул в гору, к лесу. Альрауна была полна жизни, как спелый – пусть и подгнивший – плод. Там, под сенью горы, дремали старейшие городские строения, деревянные дома времен старой Мандрагоры, и там же притаился вход в храм на платформах: заросшие сорняками руины древней крепости, будто вырастающие из склона. В зарослях денно и нощно дежурил ученик. Бруно Крабаль по прозвищу Малец просвистел знакомую мелодию, и перед ним опустилась на веревках вместительная деревянная корзина. Парнишка запрыгнул в нее, и его подняли к кронам деревьев.

– Поторопись! – сказал ему привратник. – Братья уже собираются в оратории.

Бруно кивнул и дружески похлопал по спине сутулого парнишку, который неутомимо трудился в разрушенном древнем бастионе, был стражем и распорядителем входа в храм учеников Отче. Затем Бруно перешел на платформы, спрятанные в листве, древние деревянные мостики, испытавшие за всю свою историю десятки, сотни, тысячи шагов, но ходили по ним только ученики Отче – то были тропы, проложенные за пределами известных платформ Альрауны, спрятанные так хорошо, что их никто не мог увидеть. Миры внутри миров и слои бытия, свет, ослепленный светом. Он ускорил шаг, перепрыгнул с одной платформы на другую, прошмыгнул через ветки, спустился на несколько ступенек, потом поднялся по другим ступенькам – и в конце концов в нужный час оказался у деревянных ворот висячего храма.

Перед ним предстали высокие деревянные стены, высившиеся над стенами Альрауны; башни и бастионы, спрятанные среди крыш центрального округа, кладовые, амбары и кельи – пятьдесят келий, крохотных, как запретные мысли, – где платформенные ученики могли вздремнуть. Одни ворота вели в город, другие – в лес. Подле трех подъемников с люльками из тонких досок с днищем, устланным соломой, дежурили ученики, всегда готовые поднять или спустить братьев, обеспечить им проход из одного мира в другой. Лачуга Отче, круглая и маленькая, как будто вырастала прямиком из сердцевины огромного дерева, которое могло бы нести в своей кроне храм целиком и полностью. Поодаль был ораторий, еще чуть дальше – библиотека; все на положенных местах (или нет?).

Бруно увидел, как всюду суетятся братья: одни входили в ораторий, другие – в скрипторий, третьи – в библиотеку, а горстка Ясных, которые были прозрачными – в лачугу Отче. Бруно также поспешил и заметил, что братья перешептываются, взволнованные мыслями, которые чем-то отличались от обычных, как разрешенных, так и недозволенных. Затем он проследовал на свое место в скриптории, сел за пюпитр и начал расставлять краски, точить перья, стряхивать пыль со страниц.

– Слышал? – спросил Харамб, ткнув его локтем. – В лачуге какая-то большая суета.

Бруно потер место удара, посмотрел на брата и ничего не сказал.

– Тебе что, все равно?

– Вовсе нет, мне не все равно, – ответил Бруно и опять умолк.

– Знаешь, – проговорил Харамб, – хорошо бы тебе хоть время от времени спускаться с небес, чтобы побыть с братьями рядом, духом и телом.

– Ну я же здесь, что ты прицепился? – огрызнулся Малец.

– Нету тебя, в том-то и проблема! И об этом, знаешь ли, говорят. И если дойдет до ушей Карма, сам знаешь, что случится.

– Но ведь не дойдет, верно? – спросил Бруно, устремив на брата пристальный взгляд.

Тот опустил глаза и вздохнул.

– Забудь о ней, Бруно, пока она не свела тебя с ума.

Бруно сделал вид, что не услышал последних слов, и начал рисовать первую букву последней главы (Р) в левом верхнем углу чистой страницы, но вскоре отложил перо и повернулся к другу, который все продолжал волноваться, вздыхать и цокать языком.

– Говори! – сказал Малец, и Харамб заговорил.

Оказалось, он прослышал, что Карм – один из Ясных – все чаще ходил к Отче и проводил у него все больше времени, дескать, открылся проход в не'Мир, но никто не знал, где, как и почему; дескать, горожане все чаще видели громадных крыс, одетых как люди, и сон жителей Прими тревожили видения, о которых никто не осмеливался говорить вслух; дескать…

– А ну цыц! – раздался голос ученика, ответственного за порядок в скриптории, и Харамб замолчал, проглотив последние слова.

Оба замолчали, и крутили свои мысли туда-сюда, будто полоскали грязное белье, в тишине скриптория и молчании окружающих братьев, которое все очищало и возвращало к началу. К ним подошел ученик, взглянул на страницы Бруно и кивнул, потом – на страницы Харамба, и тоже кивнул. Он улыбнулся, и братья ответили тем же, хотя их улыбки были слабыми и боязливыми, потому что мысли до конца не очистились и кое-какие их обрывки трепетали в уголках губ.

Они провели в тишине еще четыре часа, лишь их руки двигались среди чернильниц и страниц, лишь легкие вдыхали и выдыхали, но о том, что притаилось за дыханием, в глубине души, знали только они сами, и об этом не говорили вслух.

– Пора, – раздалось из угла, и все ученики оставили перья на пюпитрах, один за другим вошли в комнатку с тазом, чтобы омыть руки и ступни, бритые головы, уши. Особенно уши. Позже, в узком коридоре между скрипторием и ораторием, наконец получилось поговорить.

– Сколько еще? – спросил Харамб.

– Около недели, – ответил Бруно.

Со свежими листами под мышкой – чернила едва высохли, – братья вошли в ораторий, небольшой зал с высоким потолком, где скамьи располагались вертикально, как многоэтажные кровати, и ноги одного ученика оказывались рядом с головой другого, ярус за ярусом, а посередине высился деревянный трон, покрытый тщательной, кропотливой резьбой со сценами из известных и неизвестных скырб святого Тауша. Вот Унге Цифэр сбрасывает человечий облик; вот распаленные призраки в трактире; вот сухая и пустынная Лысая долина; и многое другое, опоясанное деревянным шнуром, который выходил из пупка святого и обвивал колоссальную длань; сиденье представляло собой простертую ладонь, готовую принять в себя весь Мир; под троном располагался не'Мир.

Ученики положили перед собой листы и были застигнуты врасплох, когда открылась дверь и вошли двое (ибо нечасто бывало так, что Отче показывался им): старик ступал осторожно, опираясь на своего дражайшего ученика-голоса, прозрачного Карма. Слепоглухонемой Отче, через которого просвечивали расположенные позади предметы, сиял. Вошедшие выглядели двумя призраками в мире живых. Карм помог Отче сесть на трон, потом преклонил колени у ног, где лежала подушка, украшенная вышитыми золотом устами, ибо он, Карм, был единственным в храме учеником, через коего Отче говорил.

Отче положил ладонь на свежевыбритую макушку Карма, ученик закрыл глаза и открыл рот. Он провозгласил:

– Дорогие мои ученики, слуги Мира, труженики слова. Не'Мир открылся вновь.

Братья заволновались. Отче устами Карма попросил тишины, затем продолжил:

– Я знаю, что это не первый раз, и также знаю, что он не станет последним, потому что не'Мир хочет поглотить Мир, и Великая Лярва не успокоится. Еще я знаю, что не'Мир боится Мира, как и Мир боится не'Мира. Слово – вот что вскрыло фрагменты не'Мира и позволило ему опять пролиться в Мир, и только слово поможет зашить прорехи. С того момента, когда все началось – давным-давно, возле Гайстерштата, в лесу за пределами Мира – и поныне не'Люди копошились у людей под ногами, а мы пребывали над людьми и стерегли слово. То же самое будем делать и сейчас, в эти часы, когда наше зло и их добро рвут на части святейшее, чем мы владеем. Сон невинных потревожен; не'Люди вернулись и проникли в тайную обитель души, куда попасть труднее всего, воспользовавшись жаром чресел, ибо эти врата вскрыть проще всего. Мы еще не знаем, где лопнул пузырь Мира, но нам ведомо, что не'Мир не только проникает куда не следует, но и – впервые после Данко Феруса – зовет к себе, зовет девиц в гнилое нутро пространства за пределами Мира, возможно, прямиком в тень Великой Лярвы. Слово глашатая не'Мира являет грозную мощь, человек с головой коня овладел невиданными прежде силами, ибо так уж сложилось, что не'Мир впервые проник не только в тело, но и в душу. Ему, дорогие мои ученики, удалось то, что мы своим ремеслом творили сотни лет, только шиворот-навыворот, и вот он нюхает зад Мира и ковыряется в заду не'Мира. Таким образом, не'Мир вознамерился опростаться и опорожнить свое зловонное брюхо. Пришло время сразиться с ним телом и духом сразу. Но теперь зло не бежит от нас, и хотя мы не знаем, где лопнул пузырь, сгустки гноя очевидны: лежат в своих постелях в Прими. Сегодня, этой же ночью, первой невинной деве предстоит открыть провал, проторить для прочих юниц путь в не'Мир. Вернувшись, они станут другими. Сделаются не'Людьми. Итак, давайте отыщем слово, давайте выследим того, кто – быть может, не подозревая о собственном даре – сделал так, что не'Мир обрел голос в Мире.

Стало тихо. Впервые за долгое время пепельные ученики испугались; младшие, возможно, ощутили неведомый прежде страх.

– Читайте! – раздался голос Карма, и ученики увидели, что Отче убрал ладонь с его макушки и скорчился на своем троне.

Ученики расправили принесенные с собой страницы, еще раз на них подули, даруя животворящий воздух, и начали читать шепотом, все сразу, то, над чем трудились весь день – зазвучал хор. Как это всегда происходило, слова перемешивались друг с другом; те, что слева, наползали на те, что справа, те, что впереди, карабкались на тех, что позади; они сталкивались, и от согласных звуков летели искры, слова учеников словно валуны катились друг на друга, и как будто что-то царапало воздух, желая проделать в нем дыру и пригласить без дозволения присутствующих не'Мир в Мир, ибо каждый старался рассказать свою историю как можно лучше. Но – и так тоже происходило всегда – мало-помалу слова начали притираться друг к другу, слой за слоем, вереницы крошечных и пока бессмысленных миров, буква за буквой, слово за словом, лишь их мелодичность обретала смысл, проступая слоем каймака над стараниями учеников, и Отче начал улыбаться. Вскоре слова уже не могли царапать воздух и тем более не сумели бы его порвать, и мелодия слов должна была вот-вот осесть в воздухе, словно влажная штукатурка, непросохшая известь, укрепляя его; и воздух как будто стал чище, словно только что отшлифованный бриллиант, и мир сделался в большей степени Миром.

В этот момент один из учеников поднялся и подошел к единственному окну, скрытому за плотной занавеской, и выглянул во тьму царившей снаружи ночи. Сквозь круглую прореху в листве открывался вид на город, луна заливала серебристым светом три крепостные стены вдали. Бруно со своего места мог заглянуть собрату через плечо и, стараясь не ошибиться, не произнести ни единого слова тяп-ляп, он бросил взгляд на мир снаружи, и ему показалось, – нет, он увидел со всей отчетливостью, какая возможна во мраке ночи, – как дома сами очерчивают собственные контуры, стены укрепляются, местами вырастают деревья; Альрауна творит себя во имя нового дня. Ученики повествовали много часов, и все это время один из братьев стоял у окна, пока на рассвете не повернулся и не подал знак Карму, дескать, все в порядке. Ученик-голос позволил всем замолчать и отправил их в библиотеку. Двое отвели Отче обратно в его лачугу; он как будто спал на ходу, но Бруно знал, что это не сон, а скырба, творящая миры.

Выстроившись в ряд, ученики один за другим вошли в библиотеку – высокий круглый зал, где книги в черных и коричневых кожаных обложках выстроились шеренгами на полках, поперек которых тянулись лестницы. Каждый подошел к своему переплету и вложил внутрь свежие страницы, только что завершенный ночной труд, и листы были не сшиты, а книги – не закончены. Бруно одним из первых покинул библиотеку и направился в свою келью. Вошел, запер за собой дверь. В каморке: соломенный тюфяк, ушат с водой и кружка на веревке. Все. Свечей не было, так что путь до тюфяка он преодолел на ощупь, потом лег, но глаз не сомкнул, так и смотрел вверх, как будто пронзая окружающую тьму – хорошую тьму, однако Бруно знал, что за нею притаилась плохая. Осторожно, чтобы не столкнуться с нею лицом к лицу, он закрыл глаза, но не заснул. Ждал. Миновали долгие минуты, на протяжении которых во мраке за веками, хорошем мраке, проступили контуры знакомого лица: Лили. Но как бы он ни старался нарисовать ей глаза, ничего не вышло – в голове девушки оставались две черные дыры, и Бруно вдруг испугался, потому что не мог взять в толк, хорошая тьма плещется внутри или плохая. Вздрогнул. Прислушался. Подождал еще несколько минут, убеждаясь, что все спят, и вышел из кельи. Бросил взгляд налево, направо – ни души. Побрел, ежась от утренней прохлады, к голубятням над храмом, над городом, над не'Миром (внутри Бруно – столько же миров со стенами, прах и пепел).

Пробрался с платформ в кронах деревьев еще выше, все еще в Альрауне, но как будто не в ней; далеко над храмом, в небесной вышине; намного выше крыш Альрауны, вот где располагались голубятни обители. Бруно по прозвищу Малец часто ходил туда, выбираясь на рассвете из своей кельи и засыпая на несколько часов – так, чтобы никто его не обнаружил – среди голубей. Он их любил, а некоторых знал с той поры, как бедные создания угодили под его опеку – такую работу первым делом поручили маленькому Бруно Крабалю, когда его только привели к братьям в возрасте всего-то десяти лет. Поначалу он боялся этих птиц с их толстыми телами и выпученными глазами, которыми они вечно таращились на что-то у него за спиной, и малыш Бруно от страха весь день вертелся, как волчок, с их воркотней, рождавшейся где-то вовне, и ученик искал голубей, спрятанных за голубями, всю ночь ему снились двойственные существа, объединенные неведомо где и как – одно ворковало, другое таращилось. Теперь, когда у него были другие обязанности, – там, в Повести Души, – он случившееся вспоминал с улыбкой и с нежностью думал о первых голубях, скучая по ним время от времени, когда бремя становилось особенно невыносимым.

Он вошел в первую голубятню, достаточно высокую, чтобы ученик мог стоять посреди пространства, полного птиц, и разговаривать с ними. Они его как будто узнали и нахохлились в своих закутках, а потом подобрались ближе и начали сетовать своими потусторонними голосами. В голубятне утренняя прохлада почти не ощущалась. Бруно лег на грязный пол, чувствуя исходящий от плотных тел жар, и закрыл глаза. Вскоре первый голубь сел ему на правую ногу, затем второй на живот, третий и четвертый на руки и так далее, пока все птицы не спустились со своих излюбленных местечек и не укутали Бруно собственным теплом. На виду осталось лишь его умиротворенное, улыбающееся лицо с закрытыми глазами.

Сомкнув веки, он думал о Лили Бунте, как будто она стояла посреди голубятни, и волосы ее пылали, а глаза были, как всегда, заплаканными. Он вечно гадал, почему она всегда ходит потупившись, как будто тоскует по иным местам – что ее терзало, почему она плакала? Голуби дышали с ним в унисон, голубятня превратилась в легкое. Альрауны, по-видимому, не стало, пусть Отче и жертвовал сном, чтобы продлить ее существование еще на день, но для Бруно Крабаля по прозвищу Малец город в том месте и в тот момент больше не существовал. И пока он думал о Лили, видел ее внутренним взором, словно наяву, Лили превратилась в Сару: маленькую, а не высокую, пухленькую, а не худую, и пламя волос угасло до тлеющих углей, но глаза сияли от другого, сокровенного огня. Пока Бруно пытался оттащить сестру в сторону, тем самым сдирая слой за слоем с Лили, ища ее внутри Сары, видение превратилось в сон, и он очутился в комнате под землей, – каким-то образом зная, что она под землей, – и во тьме из незримых темных углов на него повеяло сладковатым запахом гнили. Воздух был плотным от дыхания голубей, которых он не видел, но чувствовал, слышал их голоса повсюду вокруг себя, и чем больше он думал, сомневался, удивлялся, тем сильнее ему казалось, что это не птичье дыхание, а крысиное… с чего вдруг такая мысль пришла ему на ум? И Бруно во сне задавался вопросом, где же, где его голуби? Почему их съели? Не успел он дождаться ответа, как вдруг почувствовал, что уже не один там, под землей, посмотрел вниз и встретился взглядом с Сарой, чьи глаза были пламенеющими угольками, и она таращилась на него, задрав голову, потому что каким-то образом была у него в плену, словно выросла из него – и, хоть он понятия не имел, как такое возможно, у нее за спиной, как будто вырастая из нее, а тем самым из них обоих, была Лили, которая что-то говорила на незнакомом языке, нет, шиворот-навыворот, понял Бруно, да-да, до него дошло, что Лили произносила слова наоборот. Он пытался разобрать эти слова, повиснув вниз головой, и мучался все больше, тяжесть составного тела росла, тянула его вниз, как и исковерканные речи девушки, и были двойные существа, тройные существа, объединенные неведомо как и где: одно говорило, другое смотрело, а последнее умирало.

Раздался крик, и Бруно вскочил на ноги. Испуганные голуби разлетелись по своим закуткам, потому что крик вырвался из его уст. Ученик ощупал себя в поисках тел на телах внутри тел, калечные фразы Лили еще звучали в его ушах, глаза Сары еще сияли во мраке подземелья.

Он поднял глаза и увидел, что на двери голубятни, сделанной из тонких досок и сетки, висит связка мертвых птиц, выпотрошенных и стянутых покрасневшей бечевкой, и они на него таращились, а откуда-то из-за них до ушей Бруно долетел голос, шептавший слова наоборот, и изнанка оборота повернулась шиворот-навыворот, кувыркнулась вверх тормашками, так что на исподе испода обнаружилась наконец-то человеческая речь, и услышанное так ужаснуло ученика, что его желудок исторг содержимое.

* * *

Он попросился в Инфими и получил разрешение. Карм потребовал отчета и напомнил, что в последнее время он слишком часто уходит в город, тем самым пренебрегая своими храмовыми обязанностями, но Бруно ответил, не мудрствуя лукаво, что всего-навсего служит людям, как это делал святой Тауш в юности. Карм согласился. Малец спустился в город, однако обошел рынки, мастерские, лавки, да и вообще обошел Прими стороной, выбрав взамен платформы над Медии и спустившись на улицу в Инфими, потому что в тот день собирался не служить людям, а навестить сестру. И он нашел Сару играющей в каком-то переулке в компании других мальчишек и девчонок. Остальные молча удалились, как делали всякий раз, когда Бруно появлялся возле старого дома. Девочка дождалась, пока все скроются из вида, и поцеловала брата в щеку, мимоходом приобняв.

– Почему ты стыдишься меня, сестрица? – спросил он с улыбкой.

– Я не стыжусь, – возразила Сара.

– Стыдишься. Как твои дела?

Сара пожала плечами, ничего не сказала, и Бруно понял – это и был ответ на все вопросы.

– Все хорошо, – проговорила она наконец и опять пожала плечами.

– Я иду домой, – сказал Бруно. – Пойдем вместе? Хочу кое о чем поговорить.

– А тут поговорить нельзя? – спросила Сара, но он уже повернулся и направился в сторону дома.

Они вошли в старый темный переулок, потом – во внутренний двор, где было сумеречно от белья, вывешенного сушиться на веревках, привязанных к кривым и шатким деревянным балконам, уходящим до самых платформ в небесной выси. На лестнице играли малыши, худые и бледные, такие ледащие и золотушные, что их можно было принять за зверенышей.

– Бруно! – приветственно пищали, шептали и визжали они.

Ученик улыбнулся в ответ.

– Еще одна семья вселилась на прошлой неделе, – сказала Сара.

– Откуда? – спросил он, но сестра лишь плечами пожала.

Они прошли мимо иссохшей старухи, безмолвной и недвижной, как смуглая статуя из изюма. Женщина их будто не заметила, зато десятки глаз наблюдали из окон, как они поднимаются.

– Вроде, хотят подстроить над нашим еще один этаж с деревянным чердаком, чтобы собрать больше семей, – сказала Сара.

– Как это? Если дом станет еще выше, разве он не уткнется в платформы?

Сара пожала плечами. Достигнув верхнего этажа, Бруно посмотрел вниз: двор, темный и глубокий, был колодцем душ. Он посмотрел вверх: в считанных метрах над ними была платформа. Сара глаз не поднимала. Так и надо, подумал Бруно и порадовался за нее.

Они вошли, и женщина, склонившаяся в темном углу комнаты над горшком, из которого поднимался запах тушеной капусты, крикнула, не оборачиваясь:

– Сара, это ты?

Девочка вместо ответа пожала плечами.

– Это Бруно, – сказал ученик.

– Бруно! – воскликнула женщина и, выронив ложку, побежала обнимать сына. – Ты так давно не заходил!

– Да, мам. Храм…

– Знаю, птенчик мой, верю. Садись за стол, уже почти готово!

– Я не голоден, – сказал парнишка.

– Ты разве ел? Тебе надо подкрепиться! Пришел к маме – ешь! Это капуста, она вкусная.

– Ладно, мама, – сказал Бруно и, садясь за стол, почувствовал, как упало с плеч храмовое бремя, как перестали болеть от трудов мышцы, как скукожились все тревожные мысли, и забылось, что язык его предназначен для повествования, глаза – для бдения, вся его жизнь в обители растаяла, а сам он вновь сделался малышом Бруно, маминым любимчиком.

Он и Саре улыбнулся, а она лишь вскинула брови и пожала плечами, так что брат задумался, что бы это значило. Каждую ночь он читал повести для Отче и Мира, но свою сестру прочесть по-прежнему не мог.

Женщина поставила на стол еду, и двое ее детей приступили к трапезе. Мать, как все матери, стояла и внимательно наблюдала за каждым кусочком, каждым глотком детей, как будто тот кусочек и глоток были не то первыми, не то последними.

– Как там наверху, Бруно? – спросила она. – Тяжко?

– Нет, мама, это мой долг. Наш, если точнее. Учеников Отче.

– И ты мне ничего не расскажешь о том, что у вас происходит?

– Ты же знаешь, я не могу, мне нельзя, – ответил парнишка.

– А после? – спросила мать.

– После чего?

– После того, как все закончится. Ты уйдешь?

– До этого еще долго ждать, мама, целых три года. Многое может случиться за три года.

– Ах, – рассмеялась женщина, – каким серьезным и мудрым ты стал, мой мальчик! Как будто учишься не где-нибудь, а при Дворе!

Бруно тоже улыбнулся.

– Думаю, это было бы проще, – продолжила она. – А ты бы хотел?

– Учиться при Дворе? У пепельных учеников нет такой цели. Ученик становится миссионером или основателем городов.

– А ты? Чего бы ты хотел, Бруно?

– Это не мне решать.

– Верно, верно… – пробормотала мать себе под нос и собрала со стола пустые тарелки.

Сара поднялась, чтобы уйти.

– Постой, – попросил Бруно. – Задержись немного.

Девочка пожала плечами и выбралась в окно, ухватившись за балки. Он услышал ее кошачьи шаги по крыше.

– Ты грустный, малыш, – сказала мать. – Тебя что-то беспокоит.

Бруно посмотрел на нее, затем – на дверь у плиты. Мать проследила за его взглядом и сказала:

– Верно. Сходи к нему, он будет рад.

– А где Фил?

– Работает, – ответила женщина. – Устроился на бойню в Медии. Трудится, бедняга, от рассвета до заката, приходит усталый, грязный и вонючий от крови. Он молчит, не жалуется, но я-то знаю моего мальчика, я понимаю, что ему не нравится. Он гордится тем, что может принести в дом «коготь»-другой, ведь с тех пор, как твой отец и ты…

Бруно посмотрел на нее, и женщина устыдилась; потупившись, сказала:

– Нет, птенчик мой, ты не понял… Я тобой горжусь, как любая мать гордилась бы пепельным учеником. Легенды вселяют в нас радость, но горстке матерей непросто быть в неведении о том, чем вы там занимаетесь – только мы знаем, чего нам это стоит. Но после того, как твой отец… в общем, все сложно. Хоть никто и не виноват, – прибавила она, помолчав. – Видать, так было суждено.

– Он все еще на меня злится? – спросил Бруно.

– Кто, Фил? Он ничего не говорит, молчит, но думаю, что да – боюсь, водится за ним такой грех, и слишком много собралось в нем яда, слишком глубоко тот просочился. Кажется, тут уже ничего не исправить.

– Мама, иногда мне кажется, что лучше было бы наоборот – чтобы я вытирал кровь на бойне, а он спал наверху, в келье.

– Не говори так, Бруно, – сказала женщина и поцеловала его в лоб.

– Но это правда, мама.

Он опять посмотрел на дверь у печи и махнул рукой.

– Кто-нибудь приходил спросить об отце?

– Один раз прислали человека из Городского совета, – ответила мать. – Сказали, мы получим «клыки», чтобы присматривать за ним, но до сих пор так ничего и не выдали. Фил даже отправился узнать насчет обещанных денег, но его не приняли, и он вернулся злой. Мне бы пойти, но стыдно.

Бруно кивнул, выражая, что понимает всю степень беды. Встал и подошел к двери. Открыл ее, шагнул во тьму комнаты. То была всего лишь каморка, отгороженный угол помещения, где он только что разговаривал с мамой. Бруно отчетливо помнил тот день, когда ему и Филу пришлось тащить сюда доски и забивать гвозди, мастеря стену, которая оградила бы отца от чужих любопытных глаз. Раны были еще свежи, источали смрад, и как будто все телесные жидкости смешались в нарыве; изломанное тело с пришитым к животу свиным пузырем выглядело жалко и жутко. Мужчина лежал без сил и без памяти, бледный, словно живой труп. Из-под одеял вырывался хрип и бесплодно таял в пустоте. Бруно сел на ящик возле кровати и посмотрел на отца при свете свечи. Он как будто наяву вновь увидел на самом дне морщин, среди теней, как все случилось. Бруно тогда уже был у Отче, но лишь в Первой Трети, еще учился, еще слушал наставников, и вдруг Карм послал за ним. Прозрачный ученик сообщил, что его отец упал с высоты зала Анелиды, рухнул с деревянных строительных лесов головой вперед. Судя по тому, что он узнал, продолжил Карм, это все затеял Городской совет, которому понадобилось ремонтировать зал, потому Совет и должен был заботиться о пострадавшем, раз уж его отец не умер. Бруно спросил Карма, можно ли с ним повидаться, но ученик-голос ответил, что больной все еще в старом лазарете, под опекой Кунрата. Как вернется домой – иди, сказал он. А если не вернется, спросил Бруно, и наставник не нашелся с ответом. Он лишь проговорил, что раз уж это дело Совета, тот и будет решать, что делать с мертвецом или овощем.

Мужчина не умер и в конце концов был отправлен домой со свиным пузырем, который Альгор Кунрат пришил к его внутренностям. Бруно еще помнил ту вонь, слышал стоны, будто наяву… Его отец не говорил. Таращился в пустоту и лишь с женой время от времени обменивался обрывками слов, мыслей, общался движениями глазных яблок и век, как бывает только с любящими друг друга. Когда под ним обрушились леса, он то ли упал головой вниз, то ли вся конструкция оказалась у него на голове, но больше он не говорил и отрешенно лежал в смрадной тишине, и разум его – уж какой остался – блуждал в иных мирах. Жена научилась очищать его пузырь, а вскоре научилась и Сара; Фил стал работать за троих, а Бруно вернулся в храм Отче, чтобы завершить Первую Треть и приступить к исполнению шаг за шагом, день за днем своей миссии ученика слова.

И вот он положил ладонь на отцовскую руку, замер в ожидании, однако никакие признаки не свидетельствовали о том, что лежащий его чувствует, что внутри оболочки еще есть человек, и Бруно вспомнил легенды о детстве святого Тауша – о трех уходах за пороги, – а потом задался вопросом, где же сейчас бродит его отец, и попытался представить себе, какие там пейзажи. Закрыл глаза, но увидел лишь пустыню – простор, похожий на песчаный, а на самом деле кожаный, словно ученик стал совсем крошечным и шел, как блоха, по гладкому, безволосому, женскому телу. Было холодно, очень холодно. Наверное, под кожей простиралась мертвая плоть. Он содрогнулся и открыл глаза – отец лежал на прежнем месте.

– Как дела, папа? – спросил парнишка и сразу смутился от такого вопроса.

А что еще он мог спросить? Бруно проверил пузырь, откинул со лба прядь волос и вытер скопившуюся на губах слюну.

– У меня, чтоб ты знал, все хорошо. От Второй Трети осталось всего ничего, потом буду готовиться к миссионерству… или к основанию городов, хотя… не знаю… не думаю… Мы там, наверху, усердно работаем, и я думаю, ты бы с удовольствием поглядел, как все устроено. Думаю, тебе было бы интересно узнать, как соорудили храм над платформами, и как мы время от времени его латаем, потому что, сам понимаешь, он деревянный, а наверху сильный ветер. В кельях гудят сквозняки. Но я у себя в келье и не сплю, папа, мне нравится с голубями. Ты знаешь, как я их люблю.

Бруно ощутил комок в горле и замолчал. Подышал глубоко. Подумал о своем брате.

– Мне и Фила жаль, папа, – проговорил он и заплакал. – Только он работает за всех вас, а я… Но я не могу все бросить, папа, надеюсь, ты понимаешь. Я уже во Второй Трети, я проделал долгий путь и очень многое знаю, очень многое видел, я бы не смог… мне бы не разрешили…

Парнишка попытался взять себя в руки и встал. Прошелся тихонько вдоль койки, и свечи оживляли то один его бок, то другой.

– Мне нравится одна девушка, папа… – проговорил он. – Она…

И замолчал, почувствовав, как жестокое чувство безнадеги пожирает силу воли вместе с костями. Отвел взгляд.

– Но нам не дозволено любить. Мы принадлежим Миру, хотя и не обитаем в его чреве. Он про нас даже не знает. Но знает не'Мир, папа, и этого достаточно, потому что…

Охваченный скорбью и бессилием, он не договорил и вышел из каморки. Мать увидела его заплаканное лицо, но притворилась, что ничего не заметила и не услышала. Она мыла посуду в кадушке. Бруно прошел мимо, вылез из окна, ухватился за балку и запрыгнул на крышу. Сара все еще была там, в тени платформ. Смотрела на равнину, а не на гору; позади девочки простиралась беспокойная Альрауна, впереди – равнина с неведомыми, невообразимыми существами и городами. Бруно сел рядом с сестрой.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной и помогла мне кое в чем, – сказал парнишка, и девочка приготовилась снова пожать плечами, но ее остановили слова брата. – И хватит пожимать плечами! Это важно.

– То есть я должна? – спросила Сара.

– Я знаю, что вы с Филом на меня злитесь, но однажды все поймете. Надеюсь. А теперь, да, ты должна пойти со мной.

– Куда?

– Еще не знаю. Это игра.

– То есть ты хочешь, чтобы я пошла с тобой, но не знаешь, куда.

– Да. Это игра, ты разве не слышала? Мы вместе все узнаем.

Сара пожала плечами, и Бруно рассмеялся. Девочка не выдержала и тоже фыркнула от смеха. Они встали, собираясь уйти, и Бруно сделал несколько шагов, а потом обернулся, увидев, что Сара за ним не пошла.

– Что такое?

Но девочка просто смотрела на платформу над ними.

– Нет, Сара, не туда. Еще нет.

Надеюсь, этого никогда не случится, подумал он про себя.

– Допускаются только ученики и уличные воришки, нищие и женщины легкого поведения, а ты не из их числа, верно?

– Верно, – ответила Сара и последовала за братом.

– Лучше расскажи, что ты видишь, когда смотришь вдаль.

– Вижу город, в котором буду жить, когда выберусь отсюда, – сказала Сара, и Бруно улыбнулся.

– И как он называется?

– Не знаю, но когда-то это был город коней.

– Коней, говоришь? Расскажи!

– Ну, – начала Сара, – особо рассказывать нечего. Это скорее ощущение, словно… Мне кажется, что я ушла из дома, иногда даже возникает такое чувство, – я же вижу этот город в своих видениях довольно часто, – будто это не я вовсе, и все-таки я, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Бруно.

– Но я мало что вижу – лишь кусочки, обрывки. Иногда словно иду куда-то, и вокруг темно, то ли ночь, то ли я в подземелье каком-то, не понять. И так тепло, хорошо, я далеко от дома и знаю, что есть и другие девушки, только ни разу их не видела. Я просто знаю.

– А с чего ты взяла, что это был город коней? – спросил Бруно.

– Ну, вроде, мне как-то раз приснился городской святой.

– Конь?

– Не совсем – он человек с головой коня.

Они вышли на улицу и повернули к подвалам теснящихся домов. Бруно вздрогнул от слов Сары и покосился на нее. Сестра казалась счастливой, пока рассказывала эту историю, в уголках ее губ блуждала слабая, едва заметная улыбка, и у Бруно возникло ощущение, что это не все, что она не рассказала ему столько, сколько могла бы, что в том темном городе, где святым был человек с головой коня, во сне даровали удовольствия, и Сара их получила с избытком.

– Это все? – спросил он, и девочка пожала плечами – ее история подошла к концу.

Они вошли в один из подвалов, заперли за собой тяжелые двери и зажгли масляные лампы, которые нашли там же, на стене. Взяв их с собой, пустились в путь. Бруно украдкой поглядывал на сестру; в подземелье на ее лице не отразилось даже намека на страх. Казалось, она к такому привыкла, подготовилась заранее. Она улыбалась, а Бруно боялся. Он попытался скрыть свои чувства и вручил девочке лампу, попросив всегда ему светить.

– А что теперь? – спросила Сара.

– Теперь мы поиграем! – сказал Бруно и бросился в угол, отодвинул бочку и придавил двух крыс, застав их врасплох.

Сара выразила свое отвращение, но продолжила светить брату. Она последовала за ним в другой угол, где Бруно, у которого на поясе уже болтались две крысы, привязанные за хвосты, придавил еще двух и прицепил рядом. Лицо Сары уже не кривилось, даже наоборот, как отчетливо видел Бруно, она наблюдала с восторженной улыбкой. Парнишка попытался скрыть свой страх и гадливость, также улыбнувшись, но лицо не слушалось, и вышла лишь кривая ухмылка. Впрочем, Сара на него не смотрела, направляя свет ему на ноги, и он – шмяк-шмяк-шмяк! – то наступал всей подошвой, то замирал на пятках, то пинком отправлял очередную крысу в полет, который заканчивался столкновением со стеной.

Наигравшись, Бруно и Сара вышли из подвала: у парнишки с пояса свисала дюжина крыс, кровь, кишки и мозги испятнали штаны и кожаные сандалии, а Сара не могла оторвать взгляд от трупиков, как будто пыталась прочитать что-то в узоре пятен на одежде брата. Они спрятались в проулке, где тек грязный ручей, начинаясь неведомо где и устремляясь неведомо куда; Бруно отвязал крыс от пояса и разложил перед собой. Вытащил из-под пепельной рубахи складной нож и отрезал два кусочка от шнурков для сандалий. Сара следила за каждым его движением. Бруно сложил крыс в две кучки и затянул узлы; одну связку продемонстрировал Саре.

– Это часть игры, – сказал он. – Еще не конец. Я привяжу их у твоего окна, со стороны изголовья кровати, ладно? Показываю, чтобы ты знала, чтобы не испугалась, когда увидишь, и смотри, чтобы мама не заметила. Это часть игры – все должно быть по секрету. Поняла?

Сестра пожала плечами.

– А с теми что сделаешь? – спросила она, указывая на связку у ног Бруно.

– Заберу. Они тоже часть игры.

Бруно спрятал обе связки под рубаху и взял Сару за руку – на их ладонях кровь зверей смешалась с человеческим потом. Они медленно поднялись по лестнице на верхний этаж, и опять любопытные взгляды устремились на них из окон, приоткрытых дверей, из-за развешенного на просушку белья.

– Я тебя люблю, – сказал Бруно, но Сара не ответила. – Не забудь!

Она пожала плечами.

Когда они вернулись, жена была со своим мужем, из-под двери в каморку смердело мочой и дерьмом. Бруно успел привязать предназначенную для Сары полудюжину крыс под подоконником, где они были скрыты от посторонних глаз толстыми ветвями деревьев, растущих на крышах более низких домов. Потом оба сели на кровать и стали ждать, пока мать выйдет из каморки. Чтобы промыть пузырь кипятком, требовалось много времени, так что на кровати они просидели долго, держась за руки. Сара думала о городе своих видений, а может, и нет – может, у нее в голове были лишь незамысловатые мысли незамысловатой девчонки, непостижимые для четырнадцатилетнего парнишки, особенно ученика Отче, которого (если верить слухам и молве) также называли Уродом-с-платформ. Бруно свободной рукой время от времени трогал то спрятанных под рубахой крыс, то красный шарф.

Брат и сестра сидели на краешке кровати, Сара смотрела внутрь себя, Бруно – наружу, где прямо над окном виднелась платформа; он вспоминал, как впервые увидел Ясного. Это случилось в те времена, когда отец еще ходил и говорил, а мать заботилась о младшем сыне Филе и Саре, которая была еще меньше. Бруно в тот день остался дома один, он уже не помнил, как так вышло, и смотрел на платформу из окна, как вдруг по ней прошел бритоголовый юноша в сером одеянии, и Бруно мог поклясться, что сквозь него было видно облака. Незнакомец, будто почувствовав взгляд мальчишки, посмотрел на него сверху вниз. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и страх рассеялся. Тогда Бруно охватили такой пыл и такая тоска, что он стал каждый день все больше времени проводить, таращась на платформу в ожидании, что там опять появится прозрачный юноша, и случалось даже, что он забирался на крышу и дежурил там долгими часами. Не прошло много времени, и ученик опять появился, бросил на Бруно оценивающий взгляд и продолжил путь. То же самое случилось в третий и в четвертый раз, а при пятом появлении ученик жестом попросил Бруно отвернуться. Но Бруно не сделал, как велели, и ученик ушел. Вернувшись через несколько дней, он сделал знак, которого Бруно не понял, и перескочил с платформы на крышу. Сел рядом с мальчиком и объяснил, что нельзя так долго смотреть на небо, потому что там платформы, и негоже человеку из города – пусть и весьма юному – слишком пристально их разглядывать. Сомнений не было: Бруно видел сквозь него, ученик был прозрачным. Он с улыбкой погладил мальчика по волосам и задержал ладонь на макушке, а Бруно услышал его, услышал голос в своей голове, отчетливые слова, как будто произнесенные вслух, но Бруно слышал мысль, и мысль гласила: а он очень интересный, этот сын Тауша. Тут Бруно заявил громким голосом, что он не сын Тауша, а Бруно, сын Урана Крабаля из города Кра, который переехал со всей семьей сюда, в Альрауну. Ученик тотчас же отдернул руку от головы мальчика и испуганно уставился на него. Через некоторое время, глядя в пустоту и почти шепотом, он проговорил: Бруно, мы все сыны Тауша. Потом вскочил, в мгновение ока очутился на платформах и помчался в сторону Прими. В тот вечер за ужином Бруно спросил отца, действительно ли он его сын. Мужчина со смехом подтвердил, и тогда Бруно спросил, кто такой Тауш, а Уран Крабаль из города Кра, названного в честь святого, который был наполовину вороном, понятия не имел о Тауше, потому пожал плечами, и ничто не нарушило спокойное течение его мыслей, пока он высасывал мозг из косточки. А вот мать, которая родилась и выросла в Альрауне, знала легенду о святом Тауше и тотчас же ее рассказала; так и узнал Бруно о Тауше, рожденном в Гайстерштате, святом Альрауны. Прошло несколько месяцев, и Бруно все это время не видел никаких учеников, но не забыл бритоголового, который говорил с ним мысленно – и, как выяснилось, про него тоже не забыли, ибо когда Бруно исполнилось десять лет, за ним пришли. Мать обрадовалась, отец расстроился, а Фил сбежал из дома и не возвращался до тех пор, пока Бруно не перестал быть Бруно Крабалем, а сделался учеником Отче, немого, слепого, глухого, калечного мученика – Урода-с-платформ.

Женщина за дверью расплакалась. Услышав ее, Бруно поднялся, но Сара схватила его за руку.

– Не уходи пока. Не оставляй меня одну прямо сейчас.

Бруно вырвался, но не резко, а осторожно.

– Я должен идти. Меня ждут.

– Хотя бы дождись, пока она закончит, – попросила Сара и посмотрела на дверь.

– Не забудь про игру, ладно?

Девочка пожала плечами и опустила взгляд, а Бруно выбрался из комнаты через окно, забрался на крышу, вскарабкался по дымоходу, схватился за платформу и скрылся из вида, направившись в сторону Прими.

* * *

Украдкой подступали сумерки, и в храме наверху последние лучи солнца падали сквозь оконные стекла на собрание книг, трон, пюпитры в оратории, пустые кельи. Было тихо, ученики трудились молча, каждый выполнял свои обязанности. Бруно находился в храмовом здании, куда ему до недавнего времени не разрешали входить. Но теперь его сделали Стражем, и он посменно охранял, вместе с несколькими другими учениками, несколько каморок внутри этого строения, похожего на огромный крытый рынок. Здание было большим и тяжелым, поэтому опиралось не на крыши или деревья, а на обширную и скалистую часть горного склона, и изнутри представляло собой отражение Альрауны: нужно было пройти через три двери, чтобы добраться до самой секретной комнаты, ключ от которой был только у Отче. И вот Бруно оказался близко к этой двери, он ее даже охранял, но за месяцы после назначения на эту работу так и не узнал, что за ней спрятано. Однажды во время его дежурства туда вошел Отче в сопровождении ученика-голоса, а когда вышел, Бруно попытался заглянуть, но Карм мгновенно дал ему пощечину. Ученик-голос, как помнил Бруно, приходил еще несколько раз и проводил в маленькой комнатке в Косточке около часа. Согласно распорядку, Бруно приходил в назначенное время, чтобы сменить другого ученика, садился на табурет в коридорчике, соединявшем Мякоть с Косточкой, и ждал. Его долг был прост, и иногда Бруно сильно расстраивался, что ему не поручили что-нибудь поважнее, не дали возможности заниматься в храме более нужными вещами; другие работали у товарищей на виду, приносили пользу им и храму, и это, как считал Бруно, было самым ценным трудом. Но потом он думал о Филе, о том, что мог бы подумать брат, увидев, как он снова и снова ступает по городским улицам, полезный и неутомимый слуга Альрауны, и утешил себя мыслью, что, возможно, в тайну Косточки не посвящают случайных людей. У комнат Кожуры и Мякоти были свои охранники, значит, их труд и сам имел некую мякоть, которая приносила радость и пользу Отче и Ордену.

Думая обо всем этом, Бруно гладил инструмент своего ремесла: дудку, ибо инструменты его были просты – дудка, кружка с водой и спокойствие мыслей. Да, именно то спокойствие, в котором купались его мысли, приносило ему в равных долях великие радости и беспощадные мучения, ибо там, между Мякотью и Косточкой, мысль не стояла на месте, а металась по храму без него, и, когда храма становилось мало, сигала в Альрауну, чтобы задержаться за домом Лили Бунте, на мозолистой ладони Фила, на неуемных плечах Сары, среди маминых горячих кастрюль и даже в жидкостях отцовского пузыря. Когда избыток Альрауны делался чересчур утомительным, мысль убегала в Мир, по Ступне Тапала, в города, о которых он узнал из повестей, рассказанных в оратории, а также в те, которые были рождены его воображением, и потому о них никто ничего не знал. Там, в своих мыслях, Бруно был святым и основывал города, но когда мысли возвращались домой, тишина делалась испытующей, ибо любопытство – болезнь тех, кто ждет в молчании, и Бруно начинал воображать, что кроется за дверью, что Орден спрятал в Косточке. И каждый раз, когда он начинал представлять себе, что находится за дверью, перед глазами появлялась обширная густая тьма, и он ничего не мог увидеть, как будто нечто или некто внутри окутывал его мыслительные усилия собственными мыслями, воображая ученика по имени Бруно Крабаль, мечтающего стать святым в городах своей души. Увидев этот живой мрак мысленным взором, Бруно испугался, его сотряс озноб.

Он поискал кружку под табуретом, глотнул воды и позволил ей омыть свои мысли, после чего вернулся к спокойствию разума, самому ценному и самому проклятому инструменту своего ремесла.

Шли часы, ученики приходили и уходили, собирались в оратории, записывали то, о чем говорил Карм, а ученик-голос говорил то, что слышал сквозь кожу от Отче, они спали в своих кельях, затем наступал новый день, – их усилия приносили плоды, – и таким образом все начиналось с начала. Ученики служили, чтобы держать не'Мир подальше от Мира, но Мир ничего не знал. И это было хорошо.

* * *

Ученики отправились к невинным девам группами по трое. Храмовые юнцы на фоне бородачей из Прими выглядели бриллиантами в куче необработанных алмазов. Отче посредством ученика-голоса попросил их пойти к спящим, посидеть у постелей, потрогать и понюхать.

– Пусть вас охватит не жалость, а гнев, – прозвучало в храме, – ибо это дело рук не'Мира, каким мы его знаем от сотворения Мира. Приложите ухо к их телам, прислушайтесь к шепоту в далеких глубинах; ощутите запах их плоти, смрад Великой Лярвы; вкусите водовороты затхлой жизни, ибо таковы течения не'Мира. Узнайте, ученики мои, каков лик зла – и научитесь его искоренять!

С таким напутствием ученики вышли из храма, облаченные в простые серые одежды, и вереницами прошли по узким городским улицам. Люди смотрели на них, но как будто не хотели видеть; понимали, что они рядом, но как будто желали забыть. Для ведущих свой род от мэтрэгуны ученики были ходячими воспоминаниями, медом и ядом, – когда-то среди них ходил святой, тяжек путь памяти; когда-то святой собрал учеников и превратил Рэдэчини в Мандрагору, затем святой изгнал святого, и Мандрагора преобразилась в Альрауну. Но забвение лучше воспоминаний, уютны объятия его незапятнанной совести. Кто, кто, шептали мэтрэгунцы, кто они такие, и то знали, то забывали, словно платформы с их подлинными тенями, которые были и вместе с тем не были. До той поры, пока ученики требовались городу для выполнения мелких работ там-сям, помощи кому-нибудь, ученики существовали; а вот когда сеяли страх своим решительным шагом, представая носителями тайны и древнего предназначения, их уже не было, и как бы ни старались мэтрэгунцы вспомнить, пока адепты Отче еще были на виду, они пропадали, а потом горожане внезапно все понимали, но толку от этого уже не было – о да, все впустую, – ведь ученики исчезли… Так шли по улицам Прими парнишки из Ордена Слова.

В тот день они остановились перед лавкой Гундиша, и старший ученик попросил разрешения войти. Подмастерье булочника, с головы до ног в муке, с пальцами то ли в маковой начинке, то ли в сахарном сиропе, с палочками ванили, будто сигаретками, за каждым ухом, пожал плечами. В том, что касалось учеников, у мальчишек с памятью было получше, чем у взрослых горожан, ибо какой подросток не слышал рассказанную шепотом легенду про них, и кто не мечтал о дне, когда сможет гулять по платформам куда вздумается, одетый в серое, свободный от изнурительного труда у занудных хозяев.

– Не велено пускать, – сказал подмастерье. – Мастер Гундиш не хочет, чтобы его беспокоили.

– А мы и не хотим тревожить славного и умелого мастера, дружище. Мы хотим посмотреть на юницу.

Булочник нахмурился – да как они смеют?! Позади него на пепельных учеников вытаращил глаза какой-то ребенок, видимо, домашний слуга, мальчик на побегушках.

– Гундиш дома? – спросили они.

– Не ваше дело, – отрезал подмастерье. – Прочь с глаз моих!

– Так не пойдет, – сказал ученик и повернулся к одному из братьев.

Тот, высокий и сильный, почти упершийся бритой макушкой в дверной косяк, шагнул к булочнику, который напрягся и продемонстрировал мышцы, окрепшие благодаря труду.

– Эй, стоять! Еще шаг – и твоя морда узнает, как я умею месить тесто!

Но высокий парень остановился подле подмастерья, мгновенно схватил его за руку и сжал ладонь в своих, как будто хотел согреть. Подошли еще несколько помощников булочника, готовые расквасить кому-нибудь нос, но ученики Отче вскинули руки, словно прося подождать, словно говоря: взгляните-ка, что мы можем! Булочник застыл как столб, устремив взгляд на что-то позади пепельных учеников, рассеянно глядя мимо них в пустоту. Он медленно дышал и грезил.

– Что… – начали его товарищи из пекарни, но никто не договорил, потому что длинный тотчас же схватил их за руки и заставил замолчать.

И вот они все стояли у порога, грезили с открытыми глазами, видя миры, придуманные учеником-садовником. Другие ученики Отче знали: ученик-садовник брал человека за руку, чтобы посадить у него на ладони семя истории, правдивой или выдуманной на месте; семя тотчас же оживало, напоенное человеческой кровью, пробуждалось и пускало корни, а история росла в человеке и за его пределами. Длинный посадил семя в ладони всем четырем подмастерьям, и один из них, поднявшись по ступенькам, сказал женщине, дежурившей у постели, что три монаха-целителя из Ордена Филомона с острова Палас прибыли посмотреть на спящую. Женщина забеспокоилась, но, будучи в отчаянии, позволила гостям войти, а сама забилась в угол комнаты, тихо плача от горя.

Ученики Отче первым делом обошли кровать. Клара спала под одеялами, она была рядом, но как будто не существовала. Один из братьев приблизился и откинул покровы. Посмотрел на нее. Вот так, подумал он, выглядит место, где Мир встречается с не'Миром. Они раздели юницу и склонились над ней. Отче просил прислушаться к тому, что происходит в ее теле, что они и сделали. Надолго замерли, прижавшись ухом к груди, животу, лбу. Женщина шмыгала носом в темном углу. Отче попросил их принюхаться, что они и сделали. Вдохнули множество запахов, которые источала кожа, плоть под кожей, соки плоти. Женщина плакала среди теней. И наконец, Отче попросил их вкусить водовороты затхлой жизни, что они и сделали. Каждый по очереди взял кончиком пальца каплю сока из ее лона и положил на язык. Они ужасно морщились, с трудом удерживая скудную пищу с толикой вина в желудке, хоть тот и грозил извергнуть содержимое на кровать и на девушку, ибо очень трудно было пробовать не'Мир на вкус, и соки зла смердели.

Когда они закончили, ученик-садовник взял Клару за руку и закрыл глаза, пытаясь представить себе мир, в котором не было Великой Лярвы. Но у него ничего не вышло. Он пробовал снова и снова, пока не рухнул от того, что подкосились ноги. В теле девушки было слишком много не'Мира, и ученик-садовник сам начал видеть всевозможные истории, рассказанные шиворот-навыворот, миры вверх тормашками, и, вырвавшись из хватки врага, лишился чувств. Мальчик на побегушках принес воды, длинный пришел в себя и решил, что надо уходить. Из последних сил ученик-садовник взял мать девушки за руку и, поблагодарив за то, что разрешила скромным монахам, явившимся издалека, посмотреть на свою дочь, извинился за то, что они не могли ей помочь, а потом, лаская ее ладонь кончиками пальцев, засеял душу историей о том дне, когда никакие ученики не входили в спальню, пока она дежурила у постели больной, и Клара Гундиш все еще недужила, все еще была где-то далеко, и лишь оболочка мира – никто не понимал, как и до каких пор – стояла на пути не'Мирского океана, который только и ждал возможности излиться.

* * *

– Нет никакого смысла, – говорил Карм чуть позже в оратории, обращаясь к ученикам, – изучать лопнувший пузырь не'Мира. Времена, когда не'Мир пожирал Мир, та древняя эпоха легенд про Унге Цифэра и ученого Хашека с его Анелидой – все это давно миновало.

Урод-с-платформ лежал в углу на толстой рогоже, и никто не мог сказать, спал он или бодрствовал. Эти слова принадлежали Карму, ученику-голосу, и лишь ему одному.

– Мы не найдем дыру, ведущую в не'Мир, нигде в Альрауне или ее окрестностях, ибо зло открылось в разуме каждой из девиц и зародилось в ее чреве. Зло усилилось, ученики, он теперь куда мощнее прежнего, и воля его стальная. Как Отче в своем молчании руководствуется духом, превосходящим его и все прочее, так и зло берет свое начало в эманации Великой Лярвы; как у нас есть Отче, так у них есть человек с головой коня, который исполняет свои слова и свою волю через собственные ходячие уста, как я, Карм, уста Отче, исполняю волю нашего святого, но не один, а через вас, учеников Слова, в то время как человек с головой коня действует через крысолюдов, учеников аволС. В не'Мире все перевернуто вверх тормашками, потому и слово шиворот-навыворот.

Бруно и Харамб посмотрели друг на друга и вздрогнули, как будто у каждого по спине пробежала воображаемая многоножка. Время от времени Бруно поглядывал на пустой трон и вспоминал скырбы святого Тауша, потом – на Карма и видел себя. Выкинув из головы неподобающие мысли, он поискал Отче взглядом. С такого расстояния, лежа в такой позе, старец был сильно похож на Бруно…

– И, наконец, как у нас есть храм над городом, так и у не'Мира есть город под Альрауной, грозящий обрушить Мир. Добраться туда и вернуться в целости и сохранности мы не сумеем, ибо это удалось лишь двоим, святому Таушу и Данко Ферусу, которые когда-то были как братья, но потом стали заклятыми врагами. Искать вход в любом случае пустая трата времени, поскольку он спрятан глубоко в плоти и телесных соках спящих дев, и лишь медики Двора, не осознающие всю меру своего ничтожества, воображают, будто способны найти исток зла, ковыряясь в человеческом теле. Мы-то знаем правду.

Воцарилась тишина. Карм попытался собраться с мыслями, как будто опасаясь, что они разбегутся во все стороны, испуганные тем, что должно было случиться. Ясный тяжело вздохнул, и словно весь встревоженный город последовал его примеру. А может, это просто порыв ветра налетел со стороны леса, по пути в Альрауну (кто знает?).

– Нам, ученики, предстоит разделиться, и грядущие дни с неделями обещают быть безжалостными, тяжкими и жуткими. Такова воля Отче, который нынче утром, усталый, впал в ужасную скырбу, впервые за очень долгое время. Мы должны сделать все необходимое, чтобы избавить Мир от бубонов не'Мира, даже если наше самообладание будут проверять на прочность все подряд. Ученики-садовники помогут нам, когда все закончится, – а я уверен, что оно скоро закончится, не бойтесь, – забыть о содеянном и вновь погрузиться в наш Мир без не'Мира. Итак, я уже сказал, что мы разделимся: некоторые из вас продолжат заниматься делами храма, особенно те, кто проходит Вторую Треть, а несколько учеников из Последней Трети отправятся на поиски уст не'Мира, ибо мы должны выяснить, кто озвучивает и воплощает ужасы, придуманные человеком с головой коня, и остановить его, прочие же старшие ученики попытаются выследить адептов не'Мира, крысолюдов. А некоторым, немногим, выпадет страшная и крайне трудная миссия, которую, как мы все же надеемся, не придется выполнять. Но если ничто не поможет, мы взвесим части и целое, прежде чем чада не'Мира появятся на свет, и запрем на засов двери Альрауны, которая, как бы это ни было омерзительно, навеки останется бесплодным градом, Альрауной мужчин.

Такие вести ужаснули учеников, и каждый, включая Бруно, начал задаваться вопросом, каким окажется его место в этом великом плане. Малец и Харамб опять посмотрели друг на друга, и взгляды их были многозначительны. Карм начал выкрикивать имена, разделяя собравшихся учеников; парнишки отделялись от толпы, которая до того казалась нерушимой скалой, ученик с учеником, плечом к плечу, и вот скала превратилась в россыпь пепельных бритоголовых валунов. Бруно услышал свое имя: ему предстояло и дальше охранять Косточку. Он вздохнул с облегчением, а потом опечалился, задавшись вопросом, что он упускает, не присоединившись к другим – к тем, кому предстояло искать повествователя не'Мира, или к тем, кто отправился на охоту за крысами, – но потом, услышав, что Карм остается в храме, руководить ораторием и заботиться о самой важной задаче, слове в ночи, творящем мир, он смирился со своим жребием: ну да, у каждого свое место, и раз Отче так решил, значит, все идет как надо.

Бруно поискал взглядом Отче, но его уже не было – видимо, унесли с глаз долой. Но все уже знали, что он вновь охвачен скырбой.

* * *

Малец спал с голубями, стерег тяжелую дверь Косточки, думал о Саре, думал о Лили, на некоторое время забыл о себе, и вот так прошел еще один день из жизни Бруно, который странным образом чувствовал себя чуждым всему, что в те дни означали Мир и не'Мир, но продлилось это ощущение недолго, ибо на второй вечер реальность не'Мира открыто явилась в храм, вскарабкавшись ученикам на закорки. Непосредственно перед призывом в ораторий поднялся шум и гам. Бруно еще был в коридорчике между Мякотью и Косточкой, один со своей дудкой и кружкой с водой, ждал брата, который должен был сменить его на посту с началом ночной вахты. Покой учеников нарушили крики, столь чуждые атмосфере храма. Малец, охваченный любопытством, взял свою дудку и вышел посмотреть, что происходит; увиденное заставило его на несколько секунд поверить, что он уже не в храме на платформах – ведь не могло случиться так, чтобы в храме лежали на залитом кровью дощатом настиле разорванные на части, покрытые зияющими ранами, посеченные ученики. Но так все и было: около семи учеников лежали бездыханные, половина – со вскрытыми животами и разбитыми головами, из которых мозг вытекал вместе с жизнью, и потроха их перепутались друг с другом. Кто-то еще жил, но как ему это удалось – то была загадка, тайна сродни множеству храмовых тайн, однако живых братьев постигла та же беда, что мертвых. Рядом переводили дух несколько учеников, которые принесли павших на самую верхотуру, и были они с головы до ног в крови, сами едва уцелели.

Карм выбежал из оратория; его лицо выражало тревогу.

– Отделите мертвых от живых! – крикнул ученик-голос. – Немедленно!

Несколько учеников бросились к павшим и стали их ощупывать, прижиматься ухом, стремясь уловить дыхание, вытирать кровь с глаз; и в одну сторону они перетащили мертвых, в другую – живых. Когда закончили, Карм вошел в ораторий, но вскоре вышел и поспешил к лачуге Отче. Только он мог туда входить и лишь до той поры, пока оставался учеником-голосом. Он вышел, держа старика под руку, поддерживая его, ведя к раненым. Отче положил ладонь на бритую голову Карма – и воцарилась тишина, а эти двое как будто переговаривались мысленно. Затем ученик-голос помог Отче опуститься на колени.

Старик начал ползать, словно бессловесная тварь, он, именуемый также Уродом-с-платформ, великий святой, добрый святой, ползал среди раненых и утешал их. Закончив, с трудом снял рубаху. Ткань покраснела от крови павших. Вокруг него стонали и плакали мальчики, но Отче их не слышал, а Карм не хотел ему говорить. Того, что он уже сказал, было достаточно. Собрались остальные ученики, и Бруно с ними. Он пробрался сквозь толпу, чтобы лучше видеть Отче; время от времени бросал взгляд на дверь Кожуры, бдительно охраняя Косточку издалека.

Отче, все еще на коленях среди умирающих, поднял правую руку. Карм приблизился и склонил голову. Отче его коснулся. Сказав несколько слов через ладонь, он убрал руку, и Карм начал приказывать ученикам.

– Этот, этот и вот этот остаются. Вон того унесите. Заберите, он поправится. И вот этого тоже.

Ученики подняли обоих из кровавой лужи и унесли прочь. Остальных раненых подтащили ближе к Отче. Они еще были живы, но ненадолго, все это знали, и они сами, похоже, понимали, так что продолжали стонать. Затем старик начал узловатыми пальцами, чьи суставы туго обтягивала кожа, шарить в пупке впалого, бледного живота. Ученики внимательно наблюдали. Некоторые склонили головы, чувствуя мощь святого, Миродарителя, мытаря порогов. Отче что-то подцепил в пупке и вскоре вытащил веревку в локоть длиной, красную и влажную. Ученики оцепенели от страха и изумления, потому что ни один из них, от самого младшего до самого старшего, ни разу ее не видел. Прошло много времени с той поры, как святому с платформ пришлось разматывать эту веревку.

Вытянув из пупка достаточно, старик разорвал шнур на несколько частей. Склонился над умирающими, ощупью отыскал у каждого правое запястье. Аккуратно завязал все обрывки, затянул узлы; потом, пребывая в вечной тьме, старик отыскал рубаху, пропитанную кровью юношей, которым совершенно точно предстояло умереть, и встал, опираясь на Карма. Отче выглядел неимоверно уставшим, пока ученик-голос вел его к хижине. Никто из братьев не шелохнулся, они еще почти час оставались рядом с теми, кто в конце концов испустил дух, а потом унесли их в лес, как требовал обычай: тела становились пищей для зверей, души – буквами, рассеянными среди порогов.

Бруно повернулся к Косточке. Сделал несколько шагов вместе с Харамбом, который, потупившись, сообщил, что собирается спуститься в Прими и стереть со стен и мостовой кровь, которая протекла туда сквозь храмовый дощатый настил. Бруно кивнул, дескать, благое дело, и каждый занялся своим. Но Харамбу внизу не пришлось утруждаться: всю кровь учеников вылакали истощенные псы, которые потом растянулись в покрасневшей грязи. Он поглядел на этих псов, и несколько мэтрэгунцев тоже смотрели на них из окна, но никто не сказал ни слова. А что тут можно было сказать?

* * *

Ночью ученики выполняли свой долг во имя нового дня, рассказывали повести, пребывая под защитой Отче, но к рассвету история о произошедшем просочилась в каждую келью, проникая под дверь, забираясь в тесные ниши, шныряя между подушками, из уст в уста. Дескать, горстка учеников бродила по платформам над Инфими в поисках улик, как вдруг один из них заметил вдалеке, за городом, мужчину с большим мешком на спине. Они собрались и направились в ту сторону, а мужчина бросил свой мешок в одну из выгребных ям. Чутье подсказало им, что следует узнать побольше, но они не успели его догнать – там же, среди вонючих ям, их со всех сторон атаковали ученики не'Мира, крысолюды.

– Так он существует… – говорили одни.

– Ну конечно, существует… – шептали другие.

Произошла жестокая битва, пролилось немало крови, и Мир вместе с не'Миром потеряли дорогих учеников, но парни Отче оказались башковитее, сильнее и проворнее, поэтому они и победили. Крысолюды взвалили своих мертвецов на вонючие волосатые спины и исчезли. Братья занялись ранеными и убитыми, а один подбежал к яме и успел увидеть посреди мерзости голову юноши, который медленно погружался в потревоженное болото из дерьма. Во рту у него были свернутые трубочкой листы бумаги, втиснутые между зубами, и брат, отыскав на краю ямы ветку, сумел их подцепить. Он вытащил листы и забрал, а труп скрылся из вида, погрузившись в экскременты.

– Что там было написано? – спрашивали ученики, а им отвечали:

– Мы не знаем, и никто не знает – только Отче и, может, Карм, потому что наш брат не осмелился развернуть свернутые листы и прочитать, а отнес в хижину Отче, где они и остались.

После таких разговоров ученики засыпали с трудом, и каждому снились неприятные пейзажи и события: кто-то тонул в дерьме, кого-то растерзали лесные звери, а кто-то обнаружил, что крысолюды победили, и теперь он служит не'Миру. Только Бруно не смог сомкнуть глаз, и к обеду все еще думал о Лили да беспокоился о Саре. Бессонница не покинула его и следующей ночью, он еле-еле задремал среди голубей, легко переходя от сна к бодрствованию и обратно. Но нескольких мгновений сна хватило на несколько обрывочных видений, от которых желудок едва не вывернулся наизнанку. Одно из них явилось Бруно не целиком, а разбитым на четыре фрагмента.

Для начала (1): Вот Бруно один в храме, куда делись все ученики – непонятно. Кто-то сказал ему, что их никогда не существовало, и все же кто-то (другой) продолжал твердить, что раньше у него были братья, что он с ними ел, трудился бок о бок, творил миры сообща – прямо здесь, под загрубевшей ладонью Отче, рождая целые города где-то вдали. Игнац сидел возле Бруно, такой же обгорелый, но посреди лета закутанный в толстую зимнюю одежду, с лицом, закрытым тряпками – шуровал неуклюжими пальцами где-то на краю сновидения. Чем-то пахло, но запах был незнаком. Они оба кого-то ждали; болтали ногами, сидя на краю платформы где-то на задворках храма, и ждали. Игнац заговорил первым, убеждая парнишку в бессмысленности ожидания, потому что, как он говорил, здесь никогда не было учеников слова. Как это, удивился Бруно, как это – не было? Были, я точно знаю, что были, и я с ними. Нет-нет, настаивал Игнац новым голосом, не тем, что прежде, и качал головой, дескать, нет, тут ничего не было. Все вертикальное, ничего горизонтального. Так он говорил, и вновь другим голосом, совершенно другим. Бруно, ничего не понимая, посмотрел вниз: Альрауна выглядела покинутой. Изнутри Игнаца раздавались голоса. Бруно прильнул ухом к его груди, прислушался – да, совершенно верно: в Игнаце звучали голоса. Парнишка взглянул на обгорелого, и тот прошептал что-то вроде воримиртунвыримворимиртунвыримворимиртунвырим. Что? – спросил Бруно. Говори помедленнее. Ворим иртунв ворим иртунв ырим. Голоса становились все громче, звучали оглушительно, и Малец в конце концов не выдержал, воткнул узкий нож обгорелому в брюхо, а тот даже не вскрикнул, просто рухнул с платформы. Миг спустя Игнац уже лежал на красивой мостовой под Бруно, от удара его потроха выплеснулись наружу, и ученик со своего места в вышине увидел в дыре лицо Лили.

Бруно вздрогнул и проснулся. Вокруг спали голуби. Он вытер пот, вздохнул, но миг спустя опять заснул, сам того не желая.

Далее (2): Вот Бруно – уже спустился с платформы на улицу, склонился над Игнацем, у которого из лопнувшего живота высовывалась верхняя часть тела Лили Бунте. Она была живая, просто покрыта липкой грязью. И все повторяла: йеовс как йеом итолп йадевто. Бруно потянул и вытащил ее из Игнаца целиком, а потом увидел, что это не Лили, что у нее не было ног, ниже пояса – только длинные и тонкие щупальца, и тогда он вонзил нож и в нее, от чего раздался мучительный вопль. Но не из рта Лили, как понял парнишка, а изнутри нее, это кричал некто, пребывающий там. Бруно голыми руками разорвал не'Лили на части – кости хрустели от его усилий, кожа рвалась на тонкие полоски – и вытащил Сару. Девочка плакала.

Что-то прошлось по телу Бруно и разбудило его. Он огляделся по сторонам, не понимая, спит или нет, услышал во тьме курлыканье голубей, ощутил кислый запах. Закрыл глаза и опять заснул.

И теперь (3): Вот вновь Бруно, а рядом с ним Сара. Она рыдала, озираясь по сторонам, глядя на растерзанные тела тех, кто притворялся Игнацем и Лили. Бруно, зная, что это не Игнац и Лили, ждал, что Сара спросит его, кто они такие, и боялся этого вопроса, потому что не знал, как отвечать; но Сара между всхлипами прошептала лишь одну фразу. Вот эту: ацижок оге алпет. Тогда Бруно понял, что это не Сара, однако промолчал и не выказал своего страха, а взял девочку за руку и проговорил: пойдем посмотрим на город. Отвел ее на платформу на задворках заброшенного храма, чтобы показать опустевший город. Альрауна и впрямь была пуста, безлюдна и печальна, и Бруно захотелось плакать, но он знал, что на это нет времени, потому дал Саре-не'Саре пинка. Однако девочка потянула его за собой.

Бруно проснулся от того, что дрыгал ногами. Спеша узнать, чем закончится сон, закрыл глаза и изо всех сил попытался опять заснуть. Так оно и вышло.

Наконец-то (4): Вот Бруно, распростерся под платформами в опустевшей Альрауне, его держала за руку, сжатую в кулак, Сара, которая не была Сарой, девочка, разбившаяся о пыльную мостовую, и в ее плоти Бруно увидел себя. Парнишка увидел Бруно, запертого в Саре; в глазах его плескалась тревога, ах, если бы он сумел хоть чуть-чуть двинуться с места, протянуть руку, раздвинуть плоть Сары и освободиться из нее. Но нет, из сломанного хребта вытекал спинной мозг, и Бруно не мог пошевелиться. Ночь торопливо опускалась на пустынный город, где Бруно и Бруно смотрели друг другу в глаза, не шевелясь – один хотел говорить, но не мог, другой хотел слушать, но не сложилось.

(Сколько тщеты в одном-единственном сне…)

Вынырнув из этого последнего обрывка сновидения, он уже не смог заснуть в очередной раз, и той ночью так и не узнал, что ему хотел сказать Бруно изнутри Сары изнутри Лили изнутри Игнаца посреди Альрауны, всеми забытой и брошенной на произвол судьбы. Он посмотрел в небо, потом вниз, на город и Ступню Тапала, которая распростерлась под звездами куда ни кинь взгляд, и подумал, что все, должно быть, случилось быстро, слишком быстро, один сон в четырех фрагментах за один миг, и время как будто замерло, чтобы дать ему передышку, а с нею и сновидение. Через несколько минут солнце полностью выйдет из-за горы, озарит Альрауну, и город проснется. Бруно спросил себя, сколько еще девочек ускользнуло сквозь щели, унесенные в не'Мир ночи, которая вот-вот закончится? И были ли среди них Сара или Лили? Бруно надеялся, что крысолюды будут избегать комнат, отмеченных крысиной кровью, но он не мог знать наверняка. Никто не знал наверняка, кем были эти ученики не'Мира и чего они боялись, но все братья уже проведали, что им нравилось: девичий пот, теплый запах плотно сомкнутых бедер, пролитая на землю кровь, Миры, утопающие в не'Мирах.

Оставалось чуть больше часа до того времени, когда ему надлежало вернуться на табуретку у двери Косточки, положить дудку на колени и ждать. Чего? Бруно не знал. Ждать, и только. Он бросился бежать по платформам и остановился только возле дома Бунте. Спрыгнул с одной платформы на другую, высматривая ее то в одном окне, то в другом, но тщетно – девушки нигде не было. Бруно почувствовал, как внутри него зарождается страх. В школе Прими еще не прозвенел колокольчик – занятия не начались, – так где же Лили? Наверное, подумал он, прихорашивается перед зеркалом или, может быть, стоит поискать ее в кухне; пометался еще немного туда-сюда, а потом ушел. Пытаясь успокоиться, побежал в сторону Инфими и запоздало вспомнил, что не проверил перед уходом, как там дохлые крысы у окна. Паника прошла, лишь когда он наконец-то примчался домой, как ураган. Сидел на платформе и слушал доносившееся снизу, из кухни, бряцанье кастрюль и столовых приборов; еще звучал мужской голос, и это был Фил, но как же он изменился… Малец сказал себе, что брат теперь в большей степени мужчина, чем он. М-да, тот еще ученик получился из Бруно Крабаля: шляется весь взмокший по платформам и крышам, подглядывает за уставшими девицами и развешивает дохлых крыс. Фил бы такого не делал, подумал он, высматривая последних. Они нашлись – висели на прежнем месте, и вокруг летало несколько мух. Вот и хорошо. Времени осталось мало, пора возвращаться в храм. Он прошел над Инфими, над Медии и решил сделать небольшой крюк по платформам над Прими. Не пошел сразу к храму, а приостановился над двором Сарбана, где заметил Игнаца. Обгорелый подметал мостовую. В нескольких шагах от него стоял задумчивый священник, то потирая костяшки пальцев, то хрустя ими. Бруно пожалел этого святого отца, отважного искателя веры и Вспоминателя, который вернулся в город, изгнавший своего единственного святого. Сарбан его как будто услышал – поднял глаза к платформам, их взгляды встретились. Малец повернул к храму, не оглядываясь. Ну подумаешь, Сарбан посмотрел вверх… Так просто, так естественно. Что ищет Сарбан, ради чего ему глазеть на платформы? Что ему нужно? Так и не разобравшись, Бруно достиг храма и отправился к двери в Косточку, отпустил собрата-дежурного и сел на его место, стиснув в кулаке дудку.

– Ты весь мокрый, брат, – сказал ученик перед уходом, и Бруно лишь кивнул, рассеянно и неуверенно.

– Брат, – спохватился Бруно, – в котором часу в Прими обычно начинаются занятия в школе?

– В девять, но не сегодня. И, возможно, даже не завтра.

Малец непонимающе уставился на ученика.

– Школу закрыли – я сам узнал ночью, пока дежурил.

Бруно кивнул с растущей растерянностью.

– Да пребудет с тобой слово, – сказал ученик.

– Да пребудет с тобой слово, брат, – ответил Бруно, однако мыслями он уже был далеко, очень далеко, а может, и не сказал ничего вслух, может, это уже не имело никакого значения.

* * *

В Косточке воняло. Опомнившись, Бруно удивился, что собрат-ученик ничего не сказал о жутком смраде, сочившемся из-под двери. Малец старался ни о чем не думать; он держал дудку обеими руками, сжав кулаки до побелевших костяшек. Воняло. Примерно через час появился Карм в сопровождении еще одного ученика, который нес корзину из рафии, накрытую свиным пузырем. Они поприветствовали друг друга взглядом, без единого слова. Карм вошел в Косточку один. Бруно и ученик переглядывались в ожидании. Через несколько минут Ясный вышел, и лицо его исказилось от отвращения. Корзина в руках как будто потяжелела. Прежде чем дверь закрылась, Бруно успел заглянуть в Косточку, но не увидел ничего особенного – всего лишь большой ящик, вероятно, деревянный, накрытый тканью. Но вонь… эта жуткая вонь… Двое ушли, и Бруно опять остался в одиночестве. Изнемогая от любопытства, поднялся со своей табуретки, прошел через Мякоть и Кожуру, остановился в дверном проеме и поискал взглядом Карма. Тот нашелся во дворе храма, прямо у печей. Склонившись над корзиной, с которой уже снял пузырь и положил на печной выступ, Карм достал из нее мешок и вывалил содержимое в огонь. Бросил пузырь на дно корзины и ушел. Из трубы немедленно повалил густой дым, а ветер развеял его и понес отчасти на город, отчасти на гору. Затем Бруно увидел, как второй ученик развешивает по углам храмового двора лаванду целыми охапками. Малец вернулся на свой пост. Внезапно изнутри Косточки донесся тихий голос:

– Как тебя зовут, юный ученик?

Бруно вздрогнул. Поднялся с табурета и подошел к двери Косточки. Не услышал ни шагов, ни шороха, ни дыхания. Решил не отвечать.

– Не бойся, я заперт и связан, – сказал голос.

Это был мужской голос, теплый, как у менестреля или опытного повествователя; голос из тех, которые цепляют и связывают по рукам и ногам; тембр, который лишает воли.

– Как тебя зовут?

– Бруно, – проговорил парнишка. – Бруно Крабаль.

– Крабаль… – прошептал человек из Косточки. – Ты не из Альрауны.

– Я – да, – ответил Бруно. – Папа нет.

– Он из Кра, верно?

– Верно.

– Храбры люди из Кра, – сказал мужчина и умолк.

Тишина воцарилась между ними так естественно, словно в Мире никогда не звучало ни единого слова. Бруно вновь сел на свою табуретку, хмурый и растерянный. Итак, подумал он, братство держит в Косточке узника… но почему? И кто он такой? Спросить? Его могли сурово наказать. Но кто узнает? Задавшись этим вопросом, он огляделся по сторонам. И все же, почему этот человек там? Бруно напряженно думал, копался в памяти, ища легенды об учениках и святых, избравших слово, истории, в которых братству случалось однажды брать кого-то в плен, но ничего не вспоминалось – не от нехватки усердия, а потому что таких историй не было. Затем он улыбнулся, сказал себе: ну да, вот так я произведу на свет новую легенду. И обрадовался.

– Разве ты не хочешь узнать мое имя? – раздался голос, и Бруно признался себе самому, что да, хочет. – Я же теперь знаю твое. На Ступне Тапала есть целые города и долины, где неблагоразумно сообщать чужакам, как тебя зовут. Это все равно что проиграть на поле боя, даже не обнажив оружия.

Пауза.

– Спроси мое имя, – продолжил голос, – и мы будем равны под небом Ступни.

Бруно поколебался, но затем, преисполнившись решимости, спросил, кто он такой.

– Антоний, – прозвучало в ответ. – Антоний из Альбарены.

И опять тишина. Альбарена, подумал Бруно, никогда не слышал про Альбарену. Или…

– Ты когда-нибудь слышал про Альбарену? – спросил мужчина, словно прочитав его мысли.

Бруно, сам того не осознавая, покачал головой, и тут же последовало разъяснение.

– Это один из старейших городов на Ступне Тапала.

Бруно вздрогнул. Повернулся спиной к двери Косточки и замер, теребя дудку в руках, стуча пятками об пол так, что чашка с водой опрокинулась. Словно ощутив его смятение, мужчина проговорил:

– Не бойся, я связан. Я заперт в Косточке под Мякотью внутри Кожуры храма Прими внутри Медии внутри Инфими в Альрауне на Ступне Тапала в Мире.

– Миры внутри миров… – задумчиво прошептал Бруно.

Казалось, кто-то обращался к нему извне, из отдельного и незримого порядка вещей, и это ужасно тревожило. Слыша голос узника, он словно чувствовал, как пороги Тауша смещают косяк Мирской двери, и как будто – да, как будто – переставал быть Бруно, а делался некоей формой, искажавшей человека, и ему казалось – всего лишь казалось, – что он стиснут переплетом книги, которую читает вслух некий ученик, сам, в свою очередь, попавший в переплет, и так далее, до бесконечности. Ему захотелось встать, пойти в библиотеку и там поискать себя среди страниц.

– Странный тебе выпал жребий, Бруно, – снова заговорил мужчина. – День за днем охранять сколоченную из дерева каморку, пока братья трудятся в храме или в Альрауне.

– У каждого ученика свое место, – сказал ему Бруно.

– Да, ты прав, прошу меня извинить: у каждого ученика свое место. Тот, который ко мне приходит…

Бруно заволновался.

– Как его зовут?

– А тебе какое дело? – спросил парнишка.

– Я когда-то был таким же. Как будто вижу себя в нем…

– Ты был учеником?

– Да, – сказал узник.

– Он ученик-голос.

– В смысле?

– Его голос принадлежит не ему, а Отче, но лишь когда они соприкасаются. Отче не может говорить.

– Я не был таким.

– Таким, как Карм?

– Это его имя? – спросил узник, и Бруно, осознав, как легко раскрыл имя брата, умолк.

– Помнишь, что я сказал тебе про имена?

Бруно устыдился – как запросто он пожертвовал Кармом в бесполезной битве, победить в которой у него не было ни единого шанса.

– Карм, значит. Я не был таким, как он. Мой святой не держал меня при себе. У меня были другие обязанности.

Тишина.

– Я был больше похож на тебя, – сказал мужчина за дверью.

– Нам не следует разговаривать, – проговорил Бруно.

– Верно, не следует, и все-таки мы разговариваем. И все же, до чего несправедлива эта наша битва сквозь деревянную дверь… – отозвался Антоний.

– В каком смысле? – спросил Бруно. – Я знаю твое имя, и ты сказал…

Но узник умолк надолго. Бруно все это время сидел и думал, надо ли пойти к Карму и сказать, что человек в Косточке с ним разговаривает и искушает, или лучше остаться. Он поразмыслил как следует, потом вскочил и повернулся к выходу. Он принял решение.

– Как его назвали? – внезапно спросил Антоний.

Бруно остановился.

– Кого?

– Обгорелого, – ответил узник.

– Обгорелого… – повторил Бруно. – Откуда ты про него знаешь?

– Я все знаю про обгорелого. Как его назвали мэтрэгунцы?

– Не скажу, – ответил Бруно, но не ушел, а плюхнулся обратно на табурет, как будто невидимая рука остановила его, и непостижимые пальцы заставили вернуться к обязанностям ученика.

Парнишка вновь сжал дудку в руках, и мысли его забегали по кругу: он мчался за Лили, она – за Игнацем.

– Не скажу, – повторил Бруно, затем прибавил: – Что ты о нем знаешь?

– О нем? – спросил Антоний, и Бруно как будто расслышал в вопросе узника очертания улыбки. – Ладно, пусть будет он. Я его привез.

– Как это?

– Очень просто, юный Бруно Малец с телом из Альрауны и душой из Кра, я его привез в этот город одной чрезмерно длинной зимней ночью. Уложил на ступени церкви и даже увидел, как его забрали те, кто хотел о нем позаботиться.

Это ничего не значит, подумал Бруно, об этом мог узнать любой – весь город слышал, что Игнаца нашел на ступенях церкви Сарбан, и весь город об этом сплетничал. Откуда мне знать, спросил себя Малец, что этот человек не пересказывает услышанное от других, да и только?

– Давай прекратим этот разговор! – взмолился парнишка.

– Давай, – согласился Антоний, и оба надолго замерли в молчании.

* * *

В полуденной тишине Бруно услышал суету храма сквозь деревянные стены. Опять что-то случилось, и Бруно должен был узнать, но стоило ему встать с табурета, как появился один из младших учеников с глиняной миской, над которой витал заманчивый аромат токаны.

– Поешь, пожалуйста, – сказал мальчик, и Бруно поблагодарил.

Мальчишка сел рядом и стал ждать, пока брат все съест.

– Я должен отнести миску на кухню, – объяснил он, и Малец кивнул, а потом спросил:

– Что происходит снаружи?

– А? – Мальчишка успел погрузиться в свои грезы.

– Что за шум во дворе?

– Ох, это братья из города вернулись. Они дошли до Инфими и, вроде, наткнулись на крысолюдов в тамошней корчме. Но вырвались, а крысюки удрали в Бурта-Вачий, но когда братья попытались войти, бандиты Полчеловека их не пустили – дескать, не проникли туда ни люди, ни крысы, ни крысолюды, а если и проникли, то их уже выгнали, так было сказано. Дескать, не надо превращать Бурту в наше поле боя.

– И что теперь?

– Теперь Карм хочет встретиться с Полчеловека и поговорить об этом с глазу на глаз.

Бруно кивнул и сказал лишь одно:

– Да пребудет с тобой слово, брат.

И протянул пустую миску.

– Да пребудет с тобой слово, – ответил мальчишка и ушел.

Бруно опять остался наедине с Антонием, который, однако, не произнес ни слова. Тепло от токаны в желудке немного успокоило парнишку. Потом он вспомнил, что ни разу за несколько недель, пока караулил Косточку, не видел, чтобы узнику давали еду. Самому Бруно приносил кто-то из младших и ждал, пока он доест, а потом уходил с пустыми тарелками, а вот к Антонию из Альбарены не приходил никто. Или он не ел, но это бред, сказал себе Бруно, или он получал пищу через другую часть Плода. Значит, кто-то другой – не только Карм – имел доступ к Косточке. Пока Малец об этом размышлял, вошел ученик, который должен был его сменить на дежурстве. Бруно осмелился перед уходом спросить брата, доставляли ли еду в Косточку во время его вахты. Парнишка нахмурился и спросил, с какой стати. Бруно неопределенно взмахнул руками, пожал плечами и сказал:

– Ладно, забудем про эту ерунду. – Потом его осенило. – Я просто подумал, вдруг внутри что-то испортилось и воняет.

– Да, – был ответ, – тут ты прав, в Косточке смердит.

– Да пребудет с тобой слово, – сказал Бруно и ушел. Ему пожелали того же, но Мальцу показалось, что слово от него так далеко, что оно уже не слово и даже не шепот, а отголосок шепота, который некогда пребывал с учениками, но теперь умолк.

В скрипторий пришел другой Бруно, беспокойный и взволнованный; он провел там несколько часов – писал и читал, искоса поглядывал на мир за окном, надеясь на появление чего-то нового, но быстро понял, что ждет преобразований от мира не снаружи, а внутри. Слишком многое в нем скопилось, словно огромное стадо коров затопило равнину, тысячи тысяч; Бруно сам едва не замычал. Ему с трудом удавалось сосредоточить взгляд на пере, удержать перо на бумаге, дослушать до конца, и он все время опасался, что из-за его невнимательности какой-нибудь уголок Альрауны останется обнаженным, и эту пядь земли без боя заберет не'Мир. Он такой был не один, вокруг изобиловали треволнения и шепоты (дескать, еще больше девиц оказались во власти сна-анс, и Отче в скырбе настигла другая скырба, а ученик-голос то ли ничего больше не слышал сквозь ладонь старика, то ли слышал слишком многое, но ничего не понимал, то ли слышал иные голоса, которым нельзя верить, и еще в Альрауне яблоку негде упасть от крысолюдов, а человек с головой коня исчез, и его собственный ученик-голос пропал без следа, и так далее, сплетни то грохотали водопадом, то струились ручьем), и внутри Бруно все сказанное и несказанное отдавалось эхом. Одного Бруно недостаточно, говорил он себе, и воображал мальца Бруно рядом с Лили, другого – с Сарой, и первый брал девушку за руку, чтобы поцеловать, второй – брал девочку за руку, чтобы увести далеко-далеко; еще один Бруно топором – хрясь! – рубил свиную ногу, а Фил украдкой наблюдал за братом с платформы; один Бруно заставил Отче заговорить, другой – умолкнуть, третий истолковал непонятные слова; еще один Бруно снял тряпки с лица Игнаца, и, наконец, последний Бруно сидел возле Антония из Альбарены, узнавая все секреты.

Ночь чтения в библиотеке и оратории началась и закончилась в мрачной атмосфере, а потом ученики отправились отдыхать. Так же поступил и Бруно, однако не смог сомкнуть глаз – его душа превратилась в глубокое ущелье, где звучал голос, озвучивающий мучительные мысли, и лишь потоп мог бы заполнить пустоту, избавив его от эха.

Он поднялся со своей койки; лунный свет мало-помалу, луч за лучом, проникал в окошко размером с ладонь. Бруно ждал настоящей зари, он уже не помнил, когда в последний раз ему удалось как следует выспаться. Он огляделся по сторонам: ночь собралась по углам кельи черными лохмотьями, чуравшимися лунного света, и они колыхались в мутном воздухе так, что Бруно как будто увидел чей-то силуэт. Тьма противоестественным образом сгустилась, и пятна, наползая друг на друга, породили тело. Да, подумал Бруно, я тут не один. Мраку творение давалось с большим трудом, но, когда оно свершилось, Бруно увидел голову коня на человеческих плечах, тело из черного воздуха. Он на несколько мгновений замер в ожидании. Кто сделает первый шаг? В конце концов парнишка взял это на себя: встал и с отвагой, собранной по крупицам на самом дне души, направился к силуэту, который с каждым шагом делался отчетливее – это определенно был человек с головой коня. Но все же, приблизившись, Бруно прошел сквозь него, не ощутив сопротивления, и остановился в том самом месте, где ранее пребывала тварь, как будто очутился именно там, где видел чудовище, то ли внутри него, то ли нет; выходило, что человек с головой коня ему всего-навсего померещился. Встревоженный Малец завертелся и вдруг увидел на стене черное пятно. Протянул руку, пощупал и сорвал нечто, гвоздем прибитое к доскам, поднес к окошку. В тусклом свете первых проблесков зари повертел так и этак оторванное голубиное крыло. Его затошнило, но он сдержался и на цыпочках медленно вышел из кельи, стараясь, чтобы никто из братьев его не услышал. Поднялся к голубятне. Приблизившись, понял, что что-то неладно: не было слышно привычного птичьего воркования. Странная, противоестественная тишина опустилась на голубятню и храм, на Прими и как будто всю Альрауну. Он нашел место повыше и окинул взглядом Ступню Тапала: небеса постепенно разгорались.

Открыл дверь голубятни и вошел, пригнувшись. На тонких балках, где голуби раньше спали, они теперь болтались связками по пять штук, все мертвые, сочащиеся густой кровью. Было тепло и сладко пахло, и Бруно ужасно расстроился. Итак, сказал себе ученик, враги получили сообщение. Не только получили, но и сочли нужным ответить. Значит, им известно, кто подвесил крыс на дереве и под подоконником, они следят за мной, подумал Малец. Они следят – и что теперь?

Бруно начал отвязывать букеты из мяса и перьев, складывать их на полу. Он собрал кучу маленьких тел, которые потом прижал к груди, одного голубя за другим; они были мягкими и одновременно твердыми, теплыми и вместе с тем холодными. Бруно осторожно собирал свою ношу, чувствуя, как на него смотрят мертвые глаза. Со всеми птицами он спустился в храм, представляя себе, как святой не'Мира погружается в недра Мира, и руки его полны спящих девиц Альрауны. Он поглядывал вниз, встречался взглядом то с одним, то с другим мертвым глазом и, вдыхая, размышлял, как пахнет мертвая девушка.

Во дворе он прошел мимо первых проснувшихся учеников, которые ни о чем не спросили, только проводили любопытными, боязливыми взглядами, как чокнутого. Бруно отнес кучу голубей к печи и бросил внутрь. Прежде чем разжечь огонь, увидел в дальнем углу, где пламя горело не так сильно, кусочек мяса – он обуглился, но не сгорел. Потом Малец вспомнил Карма, который вошел с пустой корзиной, а вышел с полной, и еще вспомнил, как Ясный что-то бросал в печь, из которой повалил густой дым; парнишке показалось, что он вспомнил еще что-то, однако это было не его воспоминание. Он, молча разжигая пламя, думал о том, какой из многочисленных Бруно мог это воспоминание потерять, и можно ли ему присвоить находку.

* * *

– На что похожа Альбарена? – спросил Бруно примерно через час после того, как началось его дежурство у Косточки. Но ничего не услышал в ответ, и еще долго из-под двери не доносилось ни звука.

Парнишка спрашивал себя, не увезли ли Антония куда-нибудь, не кинули ли его в ту же печь, которая забрала его мертвых голубей и превратила в пепел. Он ждал в тишине, думая обо всем, что было, и кое о чем, чего пока что не было, и в конце концов за дверью кто-то кашлянул.

– Антоний?

– Да, Бруно.

– Ты спал?

– Нет, мой мальчик, я не сплю. Мне это не нужно. Я просто устремил взгляд в другую сторону, в себя. Это зрелище без труда обманет любого, заставив подумать, что я сплю, но нет, вовсе нет.

– На что похожа Альбарена?

– Альбарена? А что ты знаешь об Альбарене?

– Немногое, потому и спросил. Ты лишь сказал мне, что это один из старейших городов Мира.

– Верно, – сказал Антоний, – один из старейших. Он до сих пор держится бодрячком там, под землей. Альбарена – город, построенный в громадном колодце Салларины, куда она якобы спустилась во времена изначальные, чтобы заключить сделку с не'Людьми.

Тишина.

– Ты не знаешь, о чем я говорю?

– Нет, – сказал Бруно.

– Вам в школе не рассказывают о древних святых? О том, как выглядела Ступня Тапала в самом начале? Каких богов Вспоминает ваша церковь в Прими?

– Пока нет, – ответил Бруно и поспешно добавил: – Но появился новый священник, его зовут Сарбан, и есть надежда, что…

– Ах, Сарбан! – перебил Антоний. – Нынешние святые и пресвитеры – лишь жалкие огрызки тех святых и пресвитеров, что жили когда-то. И Вспоминания тут не помогут.

Так вышло, что Антоний из Альбарены начал рассказывать Бруно из Альрауны об Исконных, знавших Первое Слово, и вот что он рассказал:

– Вначале Исконные обитали в Первом Слове, которое, чтобы ты знал, не было местом, потому что места возникли позже, чтобы Людям и не'Людям было где спрятаться от всего и чем-то владеть, но в Первом Слове никогда не было необходимости чего-то бояться или кому-то принадлежать. В то время не было ли Людей, ни не'Людей, были только Исконные, ныне забытые, и когда возник меж ними разлад, одни пошли налево, другие – направо, вот так и появились Люди и не'Люди. Ты спросишь, почему возник разлад? Все дело в слове, единственном слове, ныне забытом, коротком и простом, но вмещающем в себя скандал и примирение, и еще множество смыслов. Когда все они собрались в садах Первого Слова, один из Исконных произнес то ныне забытое слово неверно, – или верно, теперь-то поди знай! – другие расстроились и сказали, что оно не так произносится, ибо то, каким образом он его произнес, посеяло в их душах семена скандала, однако были и те, в ком оно, напротив, пробудило мир и покой. Вот так и получилось, что они забыли о своих делах и продолжали ссориться до следующего Выворота (знай, что поскольку Первое Слово не было ни местом, ни временем, Исконные не знали ни заката, ни рассвета – они отмеряли бытие, выворачиваясь наизнанку, хватали себя за то, что таилось в глубине, и вытаскивали наружу, а что было снаружи – пряталось внутри, и так далее), окончательно запутались, и уже не понимали, кто есть кто и, самое главное, как надо произносить это слово. Даже в наши дни с обеих сторон, у Людей и не'Людей, есть монахи-отшельники, которые тайно изучают это древнее слово и то, как его следует произносить, и они считают это первым таинством вселенной, а труд свой посвящают тому, чтобы увлечь Мир или не'Мир к истинному слову. Этих монахов называют Искателями Ключа, и никто не ведает, где они прячутся. Итак, продолжая удаляться друг от друга, боги переусердствовали с поисками и вытащили Мир и не'Мир из Первого Слова, и вот так появилась вселенная, время и все зримое и незримое. Первые люди, – боги, которые забыли, что они боги, – произнесшие слово, посеявшее в сердцах мир, обосновались на новом месте и назвали ту землю и построенный ими город Альбареной. Однако со временем (ты же понимаешь, они к нему совершенно не привыкли) они забыли Первое Слово и все, чем были, и сегодня они не что иное, как обыкновенные люди, вроде тебя или жителей Кра, Гайстерштата, Меера, Альрауны и прочих городов Ступни Тапала. Да, бедолаги-мэтрэгунцы и те потомки богов. Та же история приключилась на другой стороне, в не'Мире, который там называется над'Миром, где не'Люди решили сделать все наоборот и спустились под землю, чтобы творить свои миры, миры вверх тормашками, где слова вывернуты наизнанку, а мысли прячутся в закутках. Но, Бруно, мальчик мой, кто в силах разобраться, где добро, а где зло, ведь если спуститься в не'Мир, ты узнаешь, что именно человек из Мира – тот, кто ходит вниз головой и говорит шиворот-навыворот, и ты, возможно, удивишься, но не'Люди боятся людей, совсем как те боятся не'Людей. Что касается Альбарены – той, что в колодце, – то, когда давным-давно там поселились люди, под ними, под землей, обосновались не'Люди. Немногие боги, оставшиеся в Первом Слове, были грустны и расстроены, они хотели вернуть своих братьев и сестер домой. И вот Салларина вышла из Первого Слова, отправилась к жителям Альбарены, чтобы их уговорить. Они сомневались и колебались, и в конце концов сдались, решили спуститься вместе с Саллариной под землю, чтобы примирить народы и вернуться в древние сады Первого Слова. Люди под предводительством Салларины начали копать, в основном голыми руками, потому что еще не овладели в полной мере человеческими ремеслами, и трудились целые поколения, породив таким образом ту громадную яму, которую мы сегодня зовем в честь богини: Колодец Салларины. Но не всем это нравилось, и часть людей осталась на краю колодца, в то время как остальные спустились. Прошли сотни, тысячи лет, и все научились отличать обитателей глубин от тех, кто жил снаружи, по цвету кожи – у первых она бледнее – и особенно по ногтям, ибо мягкая земля с вкраплениями липкой глины остается под ними навсегда. Так ученики святого Нифы из Альбарены научились читать будущее любого жителя Ступни Тапала по ногтям. Но где-то посреди дороги вся процессия остановилась, а по какой причине – никто не знает, может, на этот раз между богиней и людьми возник новый разлад из-за того, что Салларина вечно пыталась им напомнить, что на самом деле они тоже боги, и не должны пребывать под землей, бледные и с грязными ногтями. Скандал в Колодце Салларины вновь разделил народы, и многие остались там, куда дошли, однако богиня продолжила путь с горсткой верных спутников. Они шли, шли и через некоторое время (а люди к нему начали привыкать, в отличие от Салларины) прибыли к не'Людям. Затеяли переговоры, но без малейшего успеха. Что там случилось, никто не знает наверняка, но спустя годы лишь одной живой душе удалось выбраться из-под земли и вернуться к жителям Альбарены. Город на краю колодца успел вырасти, раскинуться во все стороны и вниз, прямо на стенках появились церкви, дома, больницы и школы, мосты соединяли одну сторону с другой, и бледные братья из колодца помирились и перемешались с румяными братьями, живущими наверху. Лишь в легендах, вроде той, которую я сейчас тебе рассказываю, между ними есть различия, потому что если отправишься в Альбарену сейчас, то увидишь и таких, и сяких, но никто не скажет, что они не похожи друг на друга, пусть это и заметно невооруженным глазом. Лишь один стоит одной ногой в мифе, другой – в реальном мире: Нифа, тот, кто в одиночку выбрался из-под земли, побывав у не'Людей, и после стольких лет, проведенных там, он обрел дар предвидения и начал собирать учеников. Был этот Нифа первым Искателем Ключа, а я, дорогой мой Бруно Крабаль, последний.

С этими словами Антоний замолчал.

Бруно Малец и сам умолк, впустив в себя последнюю крупицу истории и нежданную весть о том, что в Косточке Отче со своими учениками – то есть вместе с самим Бруно – держали в плену святого Ступни Тапала… одного из последних…

– Но… – проговорил мальчик. – Как?.. Почему ты здесь? И… как это, последний? Как может святой быть последним в своем ордене? У тебя нет учеников?

– Их всех перебили, – ответил Антоний, – святые и ученики со всего мира, и потому я, святой Антоний из Альбарены, последний в роду, чтец судьбы по ногтям, некогда Искатель Ключа, а теперь – Хранитель Ключа.

Бруно спросил:

– Хочешь сказать, что знаешь изначальное слово? То, которое сеет в душах Людей и не'Людей скандал и примирение?

И Антоний ответил, что да, а потом умолк. Парнишка взглянул на свои ногти и попытался увидеть что-нибудь (кого-нибудь?) в полосочках на ногтевой пластине, что угодно (кого угодно?), однако его взгляд не мог проникнуть в эту тайну.

* * *

В Бурта-Вачий безраздельно царила лень. Те, кто не воровал в Медии, попрошайничали в Прими, а те, кто не попрошайничали в Прими, лениво слонялись по двору в Инфими, в Бурта-Вачий со всеми ее глубинами и высотами, где заблудшие дети города, которые не стали ни подмастерьями в Альрауне, ни учениками над ней, служили Полчеловека и творили беззакония. Глубоко в Бурте, под городом, Полчеловека все еще размышлял над разговором с красивым молодым человеком, тайным повествователем Альрауны. Не многовато ли главарь рассказал ему? Не раскрыл ли невольно какую-то из тайн Урода-с-платформ? Его долг заключался в том, чтобы беречь беспризорников, а не жертвовать ими ради чужих интересов. Он крутил и вертел в мыслях услышанное от повествователя, как вдруг поднялся неимоверный шум и гам.

– Полчеловека! – кричали оборванцы. – Они… они на нас напали!

– Кто? – крикнул Полчеловека. – Кто на нас напал?

– Идет битва, хозяин, но мы тут ни при чем; никто из нас ее не начинал, и она нас не касается. Клянемся!

– Возьмите меня! – рявкнул Полчеловека. – Несите меня!

Один из беспризорников посильнее взял хозяина на руки и поднялся по лестнице к свету. Все это время Полчеловека направо и налево призывал к оружию, и повсюду из погруженных во тьму ниш в стенах высовывали головы оборванцы, грязные и взъерошенные, выбирались из убежищ и по ступенькам шли вслед за своим главарем, гремя вилами и топорами. Полчеловека вел армию попрошаек на битву, которая их не касалась.

Когда они вышли в залитый тусклым светом двор Бурта-Вачий, Полчеловека вытаращил красивые глаза, не в силах поверить в увиденное: три войска схватились на территории его королевства, сея кровь и плач: (во-первых) его собственные ребята, нищие в лохмотьях, оказавшиеся между молотом и наковальней, пытающиеся разнять две группы, набросившиеся на них; (во-вторых) ватага бритоголовых юнцов и парней постарше, в простых длинных одеяниях серого цвета, вооруженных вилами и хорошо заточенными топорами, и (в-третьих), самое ужасное, банда крыс ростом с человека, передвигавшихся на двух ногах, как и их противники, но вместо вил и топоров у них были когти и клыки, вместо щитов – крепкие грудные клетки, а коварные взгляды заменяли им боевой клич.

На мостиках наверху, в окнах, внизу в соломе – всюду была мешанина тел безволосых и волосатых, мелькали то вспотевшие бритые головы, то влажные шкуры крыс, и лохмотья истрепывались пуще прежнего. Всюду царили кровь и грязь.

– Что это?! – рявкнул Полчеловека, и к нему подбежал раненый нищий, начал рассказывать, дескать, все случилось неожиданно, с одной стороны нагрянули юнцы, с другой – крысы, из укрытий бросились друг на друга и начали кусать и рвать, бить и сечь.

– Мы-то при чем?

– Не знаю, хозяин, не знаю – это безумие началось только что и не утихает.

Раздался крик, и к ногам оборванца, который нес Полчеловека, упал бритоголовый ученик. Он не умер, а начал корчиться и стонать.

– Взять его! – приказал Полчеловека, и трое нищих подхватили юнца в сером, унесли в подземные покои своего главаря.

* * *

– Ты сказал, что знаешь про Игнаца, – проговорил Бруно, и его голос в тишине Косточки прозвучал неестественно.

– Знаю, – ответил Антоний.

– Но каким образом?

– Я его привез.

– Откуда?

– Никаких чудес, мальчик, – сказал Антоний. – Я его встретил холодным осенним днем в многолюдной крепости, куда меня занес то ли случай, то ли судьба – только вот не знаю, чья. Никаких загадок. Он спал под каштаном на обочине, завернувшись в лохмотья.

– И зачем ты взял его с собой?

– Мы немного поговорили, чтобы разогнать тоску, потому что оба давно покинули родные места и стали скитальцами, которым негде преклонить голову. Сидели рядом, болтали о пустяках, я уловил его акцент и спросил, откуда он, и мой новый знакомый поведал о деревне, где родился, так что я понял: Фрид – а его так зовут, не Игнац, – да, Фрид, как я уже сказал, оказался одним из тех, кто умеет верно произносить слова. Я, конечно, промолчал и не выдал своего интереса, но как-то умудрился провести с ним день и ночь, пока не удостоверился окончательно, что Фрид – то есть твой Игнац – владеет искомым словом. Я ему хорошо заплатил, и он стал моим спутником. Куда я шел, туда и он. Несколько месяцев он провел рядом со мной, переживая хорошее и плохое, помогал в трудную минуту, шутил в минуту веселья.

– У него уже были ожоги? – спросил Бруно.

– Нет, ученик, не были. Он был очень красивым юношей, высоким, голубоглазым, кудрявым и широкоплечим – настоящим красавцем с широкой грудью, сильными руками и неутомимыми ногами. Но однажды… – Антоний не договорил.

Бруно выждал несколько секунд и нарушил молчание.

– Что случилось однажды?

За дверью Косточки раздался тяжелый вздох и, кажется, снизу повеяло холодным воздухом из легких святого Антония.

– Однажды его лицо было обезображено, а язык – сожжен безжалостным огнем, который вспыхнул случайно. Вот как все случилось: мы остановились в трактире «Гнилой зуб» – тот еще клоповник, конечно, однако нам больше негде было переночевать. Я заплатил за комнату с двумя кроватями и щедрый ужин на двоих. Нам принесли все, чего мог пожелать желудок, – вино, пиво, ветчину, соленую брынзу, лепешки с тмином, шоколад, – а также прочее, нужное для расслабления: двух девиц, умевших хорошо петь. Тут прошу меня простить, но ты и сам уже не мальчик, так что все понимаешь без лишних слов, и я на этом остановлюсь. Перейду сразу к тому моменту, когда я проснулся от воплей и суматохи в комнате и вскочил в испуге. Понятия не имею, что случилось – может, Фрид во сне дыхнул девушке в ухо, она начала визжать и метаться. В какой-то момент она перевернула масляную лампу возле кровати, и в комнате взметнулись языки пламени. Все заволокло дымом, и я потерял сознание. Очнулся в соседнем городе – мне сказали, что миновало несколько дней, – когда прошла лихорадка, и после пожара отделался несколькими ожогами. А вот бедолага Фрид изжарился по-настоящему, цирюльники, медики и аптекари едва сумели его спасти. Когда он пришел в себя и попытался заговорить, оказалось, что глотка его выжжена изнутри, и я ужаснулся – какой же из меня Хранитель Ключей, если ключа больше нет? Да, я потерял свой ключ; я знал, кто он и где он, я его видел собственными глазами на соседней койке, но не мог им завладеть. Мой ключ был утрачен навеки. Когда мне наконец удалось оттуда уйти, я взял его с собой – положил в повозку и приволок в Альрауну, потому что знал, что здесь его примут должным образом, потому что в городе нет святого, зато есть новый священник – а я знаю, что бывает, когда в городе, который позабыл своего святого, появляется новый священник. И я оставил Фрида здесь ради его же блага.

– А в Косточке ты оказался… почему? – спросил Бруно.

– Этот вопрос, ученик, стоило бы задать твоему так называемому святому – или, точнее, его ученику-голосу, ведь ваш святой нем. Не просто нем, но еще и глух. Не просто глух, но еще и слеп. И если бы этим все ограничилось, я бы его пожалел, но есть еще кое-что.

– В каком смысле?

– В таком, что ваш святой, выдающий себя за святого, не тот, кем кажется, и ему придется явить свою суть в последние дни Ступни Тапала, которые вот-вот начнутся.

Бруно нахмурился. На самом деле он мало что понимал – ему просто хотелось узнать побольше про Игнаца, который каким-то образом отбрасывал на город чрезмерно длинную тень, которая преодолевала воображаемые заборы и затмевала Лили. Вот и все, что интересовало Бруно Крабаля.

– А что тебя беспокоит, Бруно – кто он такой, этот обгорелый из Прими? Ваши с ним пути не пересекутся, – сказал Антоний. – Разве что и твой путь, и его путь сойдутся с путем… иной персоны.

Бруно промолчал.

– Начиная с Нифы, – продолжил Антоний, – ученики из Альбарены читают судьбу человеческую по ногтям. Мне не нужно видеть твои ногти, чтобы понять, что тебя ждет по воле твоего святого, ведь иначе он не взял бы тебя к себе и уж точно не поставил бы сторожем у этой двери, за которой держит врага, чтобы позже его уничтожить. Ты бы многого в жизни добился, Бруно, мальчик мой, и многое испытал, если бы не угодил к своему святому – который на самом деле не святой – между ног, словно жеребенок при матушке-кобыле, и теперь твоя участь – нести всеобщее бремя на своем горбу, получать шпорами по ляжкам и время от времени с вожделением глядеть на внешний мир. Но чтобы как следует во всем разобраться, подойди ближе – и Антоний из Альбарены взглянет на твои ногти, а потом все расскажет про судьбу, которую ты не видишь в силу своей слепоты, превосходящей слепоту твоего святого, ведь он-то может заглянуть в твою душу, а его собственная тебе недоступна.

* * *

– Говори! – накинулись они на пепельного ученика, едва швырнув его на груду подушек в подземном логове Полчеловека.

Посторонних не было: хозяин оборванцев на своем троне, два дюжих грязных парня со злыми глазами и пепельный ученик, весь изломанный и покрытый ранами. Три девушки, которые всегда ждали своего господина нагими, демонстрируя ему большие груди, тени между ног, нежные лица и лукавые взгляды, были грубо изгнаны по прибытии. Ученик лежал на подушках, истекая кровью, и Полчеловека потребовал затянуть веревки у него на руках и ногах, чтобы прервать ток убегающей из тела жизни. Он также велел, чтобы ему вымыли лицо и удалили осколки зубов и лохмотья щеки, которые плавали в крови, наполнившей рот.

– А теперь говори! – приказал Полчеловека.

Сверху доносился звон оружия и крики тех, кто еще сражался.

– Я… – начал ученик. – Посланцы не'Мира… крысы… спящие девы…

– С ними-то что? – рявкнул Полчеловека. – Говори яснее, парень, а потом подыхай с миром!

– Крысы… армия не'Мира… завладеть… городом… и всем… Миром…

– Сюда зачем приперлись? В Бурту?

– Мы выслеживали их… и некоторые… спрятались… тут…

– Когда?

– Два… дня… мы прятались во тьме… мы… тени…

Ученик втянул воздух, застонал – казалось, он вот-вот испустит дух. Хозяин оборванцев приказал его встряхнуть, и лицо парнишки исказилось от боли.

– Я сегодня их потерял… думал, они… ушли… и внезапно…

– И за что же вы так с оборванцами, а, зачем вы испачкали наш дом своей кровью и потрохами?! – рассвирепел Полчеловека. – Может, и нам стоит насрать у вас в обители? Мы же договорились! Беспризорники и ученики слова заключили сделку!

Он орал, как сумасшедший, однако ученик на подушках закрыл глаза, не желая возвращаться в мир, где в городе беспрепятственно орудовали крысолюды, а невинные девы засыпали навеки. Полчеловека дернул подбородком, подзывая одного из попрошаек, и тот склонился над учеником. Посмотрел на Полчеловека и покачал головой.

– Что с ним делать? – спросил второй.

– Подождем, – ответил хозяин. – Бросим его поверх остальных, когда битва закончится – сложим мертвых учеников грудой и подожжем перед входом в зал Анелиды. Пусть попробуют еще раз нарушить соглашение!

– Но…

– Никаких «но»!

Двое нищих посмотрели на предводителя своими красивыми, но затуманенными беспокойством – и, возможно, даже страхом – глазами, а потом опустили головы.

– Вон! – рявкнул Полчеловека.

– Его забрать? – спросил один из нищих, но Полчеловека помотал головой.

– И впустите девок, – прибавил он.

Нищие вышли, и вернулись девушки, заплаканные и дрожащие, как кусты на осеннем ветру, съежившиеся. Сели рядом с Полчеловека и согрелись у его культей, а над ними в Бурта-Вачий падали на землю все новые трупы, как созревшие плоды с дерева смерти. Дверь захлопнулась.

Если бы кто-то остановился на одной из платформ, теснившихся над Бурта-Вачий, и посмотрел вниз, вот что он мог увидеть: две тающие армии продолжали терзать друг друга, будто стянутые незримыми узами. Когда вилы ученика глубоко вонзились в волосатое брюхо крысы, и вонючие внутренности вытекли в колодец Бурты, пролился дождь из звериной крови и мочи, крысиные клыки столь же глубоко впились в горло ученика, и красные струи хлестнули во все стороны, закатились глаза, тела рухнули из окна, ударяясь о мостики и хлипкие деревянные балконы; когда оборванец схватил крысу, чтобы скинуть ее с лестницы, другая атаковала его и когтями стала рвать плоть на бедрах, а потом как безумная продолжила терзать несчастного – который до того два дня не ел ни крошки, – пусть он и лежал бездыханный у ее ног; когда крыса цапнула за волосы тощего попрошайку и швырнула в недра Бурты, надеясь сбить кого-нибудь с ног, пепельный ученик вскочил ей на спину, и в итоге с высоты упали все трое; когда клинок ударился о клинок, в спину вонзились вилы и вышибли дух; когда когти сорвали ученику лицо, а оборванец, оставшийся без оружия, ткнул пальцами в большие, черные и плотные глаза крысы, а потом швырнул их оземь, словно мячики. Мало-помалу армии редели, воюя до последнего вздоха, груды трупов росли, и уже нельзя было понять, кто где, отличить ученика от оборванца, оборванца от крысы – под ногами у сражающихся все выглядели одинаково, и никто из них не имел значения.

В своем логове Полчеловека глядел в пустоту, как будто мог увидеть битву в Бурта-Вачий сквозь землю и этажи потайных комнат; быть может, про себя он разгневанно клялся отомстить за нарушенный покой и пролитые реки крови, а девушки в это время трудились ртами над его мужским достоинством, собравшись меж культей, словно птенцы в гнезде. Ни намека на удовольствие не промелькнуло на мрачном, хмуром лице повелителя оборванцев, пока он щедро изливал семя им на лица, даже когда одна из девушек прошептала с полным ртом, что боится. Полчеловека устремил на нее глубокий, непостижимый взгляд и с внезапной яростью подумал, что свернул бы всем трем шеи, как больным цыплятам, если бы у него были руки, пусть они и перемазались в том, что у него было самое святое, в будущем Бурта-Вачий, и скинул бы с себя их тела, если бы у него были ноги. Но у него ничего не было, и королю приходилось скрываться под землей, сокрушенному своей гордыней, а его королевство в это время опустошала поганая смерть. Совладав с собой, он попросил их вытереть лица.

– Сядьте рядом и спойте мне!

Девушки улеглись возле Полчеловека и завели старую песню оборванцев, балладу о первом в Мире попрошайке, который, протянув ладонь к Исконным, получил всего лишь обещание, что однажды у нищих будет собственный город, обитель грядущих бедняков, и с той поры все побирушки ждут, что однажды явятся Исконные и укажут путь к обещанному граду. Остекленевшие глаза Полчеловека увлажнились, и он, глядя на мертвого ученика в углу, увидел труп в тумане, который неуклонно становился все гуще, прочитал печальные знаки и знамения в пелене, застилающей взгляд, а за пеленою пепельный ученик испустил дух без красной веревки на правой руке.

* * *

– Ты можешь увидеть по моим ногтям и других людей? – спросил Бруно.

– Если они появятся в твоей жизни, начиная с завтрашнего дня, да.

– А назад можешь смотреть?

– В прошлое? Туда мог заглядывать только сам великий Нифа, но он проник так глубоко, в тот изначальный бульон забвения, где не было места, лишь время, однако не такое время, чей поток накатывает в лицо и исчезает за спиной, а такое, которое кружилось водоворотом целую вечность, пока его не сломало единственное слово – в общем, Нифа так погрузился в эти бездны, что узрел, с чего началось человечество, и так сильно ужаснулся этому открытию, что лишь своим ученикам рассказал о божественном происхождении людей, ибо устрашился последствий для себя и своего ордена в том случае, если бы все прослышали о подобной ереси. Обучить нас читать прошлое по ногтям, увы, святой Нифа не захотел.

Бруно молча ждал. В нем что-то булькало, а Антоний знай себе подкидывал дров в очаг, раздувал пламя. Бруно вот-вот должен был закипеть. Большой, длинной ложкой воображения Антоний размешивал в нем стремления и желания, здоровенным половником захватывающих историй черпал из Бруно Крабаля. Он был готов. Без лишних слов парнишка встал, оставил дудку возле кружки и вышел в висячий двор храма. Там все замерло в тишине. Ученики, вероятно, разошлись по Альрауне кто куда, и Бруно вспомнил о разделении Отче: ученики по следам крыс, ученики по следам уст не'Мира, ученики к мамам, ученики к девицам. Оттуда, из теней, дети Отче стерегли Альрауну. Бруно медленно приблизился к хижине святого и поднял занавеску на входе. За нею была дверь, через которую можно было попасть в первую комнату – ту, где жил Карм, подумал Бруно. Его сердце колотилось, словно буйный пьяница, запертый без спроса в слишком тесной камере. Бруно открыл дверь. Было не заперто, внутри – ни души. Малец огляделся по сторонам. От страха тряслись поджилки, и Малец плыл во тьме дома святого, как будто его носило по воздуху ветром желаний и непознанных тайн, которые он желал познать. В дальнем углу он увидел еще одну дверь, за которой, видимо, отец и ученик-голос вели ожесточенные, но бессловесные споры. Он вспомнил тот момент, когда несколько лет назад ученик на платформе над его домом вытаращил глаза от того, что маленький Бруно услышал слова, сказанные мысленно. Он знал, что нужно подождать, пока все не прояснится, но слишком много подозрений и ожиданий теснились в нем в те дни, которые могли стать для города последними.

Он вошел в первую комнату и приблизился к узкой койке ученика-голоса. Огляделся по сторонам и где-то над головой, на вбитом в стену гвозде, отыскал ключи на железном кольце. Схватил их и быстро ушел. Добро и зло потерялись, смешались где-то позади него в супе из слов, приготовленном Антонием из Альбарены, или в страхе за Сару, или в страсти к Лили, или в любопытстве по поводу Игнаца, или в омерзительном безумии и грязном пламени сна невинных, в рвоте не'Мира, протекшей через лопнувшие пузыри Мира, наполняющей обиталища людей смрадом. Теперь остались лишь шаги и сжатые в кулаке ключи, а также ногти, которые, возможно, подскажут Бруно, в чем суть и куда направить стопы, ибо не может человек пойти во все стороны разом.

Он вошел в Плод, миновал Кожуру, пересек Мякоть и остановился перед Косточкой. Достал ключи и посмотрел на них. Легко определил нужный, он следил за каждым движением Карма на пороге Косточки и знал, какой ключ открывает путь к ее тайне. Сунул его в скважину, повернул и вошел. Не увидел внутри ничего из нафантазированного, хранящегося под замком, – ни дорогих манускриптов, ни сокровища, предназначенного для будущих членов ордена, – вообще ничего. И загадка корзины с мясом, которую вынес отсюда Карм, чтобы швырнуть его в печь и превратить в пепел, осталась неразгаданной. Увы. Всего-навсего пустая темная комнатка, посреди которой стоял то ли ящик, то ли клетка, со всех сторон закрытая парусиной. Бруно перестал дышать, но тот, кто был в клетке, продолжил – парнишка отчетливо слышал тяжелые, будто прибой на краю света, вдохи-выдохи Антония из Альбарены, ученика ордена Искателей Ключа Святого Нифы Альбаренского, узника в храме на платформах. Того, кто умел читать по ногтям.

– Подойди ближе, – раздалось из-за парусины.

Бруно шагнул к клетке. Изнутри шла такая вонь, что у него заслезились глаза.

– Просунь правую руку под ткань и сквозь решетку, и я прочту все, что тебе следует знать о будущем.

Бруно, который забыл как дышать, который забыл как жить, переложил ключи из правой руки в левую и, просунув первую между складками парусины, стал ждать. Внезапно он почувствовал рывок, его резко прижало к клетке. Он ударился о решетку носом, ткань сдвинулась, и Малец наконец-то увидел пленника: скелет в длинной и грязной серой мантии крепко сжимал его предплечье костлявыми пальцами, втаскивая между деревянными прутьями внутрь узилища, а свободной рукой выдирал из сжатого кулака Бруно связку ключей. Изнутри полого черепа раздался далекий, гулкий голос, который произнес лишь одну фразу:

– Ни в коем разе не следует верить байкам кучи костей.

Дернув посильнее, скелет ударил Бруно лбом и виском о клетку, кровь парнишки брызнула на желтый череп того, кто выдавал себя за нового святого из Альбарены, и Малец потерял сознание. В черном, гнетущем сне Бруно казалось, что он слышит звяканье ключей, скрип петель и стук костей, но разве кто-то мог сказать, что было правдой, а что вымыслом в мире, где, как выяснилось, у каждого слова было множество смыслов.

* * *

В Бурта-Вачий воцарилась тишина, которая медленно просачивалась под землю, в логово Полчеловека, будто посланница смерти наверху. Девушки заснули подле хозяина, и дышали так, словно не ведали о завершении, спали, будто все не должно было измениться в считанные мгновения, как будто конец не надвигался торопливыми шагами, опережая время, чтобы все прекратилось, не успев начаться. Полчеловека знал, что ему следует делать. Сделка есть сделка, раздел крепости – святое дело, о котором знали немногие. Отсутствующие руки и ноги были ежедневным напоминанием, вечным свидетельством. Кто или что спровоцировало перелом, Полчеловека знать не мог, но в одном не сомневался: нельзя оставить подобное вероломство безнаказанным, ведь его слабость в такую минуту означала бы конец Бурта-Вачий, со всеми тайнами, спрятанными под ней и находящимися под охраной нищих, не подозревающих об этом. Полчеловека покрутился, освобождаясь из хватки девушек, и, как червяк, пополз к концу ложа из подушек. Ухватил зубами веревку, дернул. В соседней комнате приглушенно звякнул колокольчик, и через несколько мгновений без стука вошел верзила.

– Все закончилось? – спросил Полчеловека, и вошедший кивнул. – Тогда бери его и тащи наверх, к остальным. – Он кивком указал на мертвого ученика в углу, совершенно белого, поскольку его кровь впиталась в землю под Бурта-Вачий.

Верзила поднял труп и ушел. Полчеловека разбудил своих опухших от сна и ни о чем не подозревающих любовниц, поцеловал каждую в губы. Девушки встали, принесли горшки с водой, тряпки и губки, пемзу и щелок, начали мыть и тереть своего господина. Вода, смывая грязь с тела оборванца, смешивалась с кровью ученика в пыли. Все это время Полчеловека молча глядел в земляной потолок, как будто пытался разглядеть сквозь него стопы тех, кто наверху.

Затем верзила вернулся. Девушки вытерли Полчеловека, и слуга взял его на руки. Поднялся вместе с ним по лестнице, минуя сидящих на ступеньках оборванцев, которые в меру сил пытали перевязать свои раны, и они поднимали головы, чтобы поприветствовать своего короля разбитыми губами, обнажая дыры на месте зубов. Полчеловека мрачно кивал каждому своему бойцу. Оказавшись наверху, он окинул взглядом всю Бурту-Вачий, и черная печаль завладела хозяином этого двора в Инфими: ученики, оборванцы и крысы ростом с человека лежали вповалку. Некоторые свисали с деревянных мостов, рассекавших Бурту-Вачий в вышине. Полчеловека попытался разглядеть наверху своих нищих, но висящие трупы были так изранены и изорваны когтями и клыками, вилами и топорами, что их было не отличить друг от друга, и каждый стал ничем. Было очевидно, что крыс среди павших мало: там-сям среди человеческих тел виднелся клочок шерсти, измазанной в густой крови, но этого, сказал себе Полчеловека, было недостаточно.

К нему приковылял хромой оборванец с рассеченным сверху донизу лицом и разбитым подбородком.

– Многие крысы спаслись, господин, – проговорил он. – Но мало кто из наших и никого из учеников вышнего храма.

Полчеловека не ответил. Что тут скажешь?

– Их было больше, – тяжело и болезненно вздохнул нищий. – Они удрали через верх, по платформам.

Потом он замолчал. Полчеловека из рук верзилы потребовал, чтобы всех учеников и крыс вытащили из гор трупов и оттащили в угол двора. Нищие из-под земли вышли и разделились: одни носили мертвых, другие – живых; первых швыряли в угол, вторых утаскивали под землю. Полчеловека не смотрел ни на мертвых, ни на живых, только вверх, на небо, где вечерние сумерки уже испачкали облака. Он смотрел в будущее, видел грядущие часы, ночной мрак и во тьме города – зал Анелиды, а рядом с ним – огромную гору трупов, людских и звериных, учеников и крыс; видел ночь, озаренную пламенем грандиозного пожара, отблески и искры в глазах мэтрэгунцев, пепельных учеников, собравшихся на платформах, глядящих на своих братьев, которые понемногу превращались в уголь и золу во власти огня, заодно с мерзостью из не'Мира, потому что костер не делит никого на своих и чужих; и все свидетели дышали с трудом, ибо воздух был полон смрада. Все это Полчеловека узрел, пока на город и на его душу спускались сумерки, а попрошайки трудились, закидывая трупы на тележки.

* * *

Затерявшись в тумане внутри самого себя, Бруно Крабаль испытал три видения, словно три скырбы, первые и последние в его короткой жизни.

В первом видении он как будто стоял на краю колодца, настолько глубокого, что дна не увидеть. Вокруг простиралась пустошь. Он был просто одет, бос и смотрел вниз. Где-то позади стояла кибитка, и Бруно знал, что она принадлежала ему: ветхая, ржавая, латанная, маленькая и без лошади. Увидев себя таким, на краю пропасти, Бруно задался вопросом, уж не смотрит ли он вслед кляче, сброшенной в бездну в приступе безумия. Но чутье подсказывало, что нет, Бруно искал кого-то другого, и внезапно из кибитки послышался душераздирающий вопль. Бруно узнал голос: это была Лили. Девушка вопила, а Бруно, который смотрел со стороны – не тот, который всматривался в яму, – боялся заглянуть в кибитку, страшась увидеть Лили брюхатой, ведь что еще, думал он, могло заставить ее так кричать от боли, если не рвущееся тело, особенно где-то внутри. Но если бы Бруно подождал и прислушался как следует – тот Бруно, который смотрел со стороны, а не тот, который глядел в пропасть, – он бы понял, что болезненные вопли Лили – не единственные звуки, нарушающие покой пустоши: из-под земли, сквозь дыру, долетали гулкие отзвуки чьих-то других болезненных родов, и Малец сказал себе: несомненно, так орать может только богиня, да, только одна из Исконных, запертых где-то на глубине. И вопли богини, вырвавшись из колодца, сплетались с воплями Лили, от чего воздух сделался густым, тяжелым, полным боли и тоски. С того места, откуда Бруно наблюдал со стороны, он даже не мог сказать наверняка, стоит ли на краю пропасти Бруно Крабаль или нет.

Второе видение Бруно, чей дар так и не был оценен, продемонстрировало лицо склонившегося над ним Отче; Бруно лежал у ног старика. Ладонь святого лежала на бритой макушке Мальца, оба закрыли глаза; Отче болезненно сжимал губы, побелевшие от безжалостных слов, текущих по венам, пронзающих сперва одну кожу, потом другую, чтобы продолжился ток, но теперь – по венам моложе и крепче, в конце концов достигая губ парнишки, в котором Бруно, наблюдавший со стороны, узнал Бруно Крабаля, и тот начал произносить вслух речи святого. Оба находились в высоком деревянном храме, вокруг которого простиралась пустошь, ни следа построек или растительности, только сухая земля, а над ней – бесплодные тучи. Вокруг храма плечом к плечу собрались сотни тысяч, а может, миллионы учеников, чтобы выслушать последние слова Отче, великого святого, ведущего свой род от Тауша из Гайстерштата, преображенного в Лысой долине, основателя города Альрауна; то были последние слова его последней жизни. С того места, где стоял и слушал Бруно, невозможно было расслышать, что говорит Бруно наверху, и Малец, оглядевшись по сторонам, увидел, что все обратились в слух, с пламенем в глазах, как будто лишь ему одному ничего не понятно. Он спросил сидящего слева, о чем речь, но ученик одарил его строгим взглядом и не ответил. Я не слышу, сказал Бруно, стоявший внизу. О чем он говорит? – спросил он ученика справа, но тот обжег злобным взглядом и отвернулся. Бруно забеспокоился, видя, как шевелятся губы, но не слыша ни единого слова, и продолжил тщетные расспросы о том, что же говорил этот молодой ученик-голос, которого, так уж вышло, он хорошо знал, но не мог расслышать. Но ученики, сверх меры обеспокоенные его суетливостью и неугомонностью, начали толкать и тянуть Бруно, увлекая все дальше от храма, к краю толпы, а он все повторял с растущим отчаянием: что он говорит? Я ничего не слышу! Что он говорит? Что говорит? Долго его толкали и тянули, сбивали с ног и поднимали, пока он не достиг края многочисленной толпы бритоголовых юнцов, а небо над нею потемнело, храм давно остался вдали, маленький, незримый, и ни следа Бруно и его святого. Лишь стена пепельных спин и лысых затылков, озаренных красноватым светом закатного неба. Бруно повернулся к ним спиной и окинул взглядом обширную пустошь: на горизонте вырисовывался горный хребет с высокими пиками, за которыми медленно исчезало солнце. Присмотревшись, он вдруг понял, что огромные горы движутся, и осознал, что они были не тем, за что он их изначально принял, а червями гигантских размеров, волочившими свои колоссальные тела по краю мира. Он знал, что за спиной толпа братьев, а где-то там – храм Бруно, который в конце концов и в конце всего стал учеником-голосом, и святой Тауш, произносящий свои последние слова, но умирающее солнце так красиво возлежало на спинах и брюхах червей размером с горы, что не было сил оторвать глаз от горизонта.

И последнее видение того, кому не суждено было стать святым, развернулось во всей красе, демонстрируя Бруно-паломника, чьи ступни были изрезаны, покрыты волдырями и коростой, а потому он еле плелся через Лысую долину, где давным-давно поссорились Тауш и его собрат-ученик Бартоломеус. Бруно шел, как будто постаревший, опираясь на посох из ветки, выломанной в каком-то давно высохшем лесу, а когда уже не мог идти через пустошь, рухнул и с удовлетворением сказал себе, что наконец-то умрет, ибо сжалились (забытые) Исконные над ним, прожившим жалкую жизнь. Бруно наблюдал за Бруно со скал и видел, как он неторопливо умирал, как птицы, которых он раньше не видел, летали кругами, голодные и нетерпеливые, а еще увидел отшельника, который вышел из-за скал, схватил Бруно и унес (куда?). Он последовал за ними. Бруно отнесли в обитель, высеченную в потаенных скалах Лысой долины, уложили на каменную плиту в пыли и опилках, и он видел, как Бруно давали воду и пищу, как возвращались к нему силы. Когда он снова мог говорить и сидеть, пришли отшельники и попросили прочитать будущее по ногтям, но тут Бруно продемонстрировал им свою правую руку – все увидели, включая Бруно, наблюдавшего из теней, что у Бруно на правой руке нет ни единого ногтя, так что они проверили левую, но и там ногтей не обнаружили. Они вымыли ему ноги, там тоже поискали ногти, но нет, у Бруно ногтей больше не было. С грустью в голосе, с болью, которую ощутила вся Лысая долина, а может, вся Ступня Тапала, – та ее часть, какая еще продолжала существовать, – Бруно рассказал им, что от голода и страха сточил все ногти за время своего долгого паломничества, и от горя расплакался, дескать, сточил свое будущее, съел свою судьбу. Куда мы идем? – спросил Бруно, всхлипывая, и отшельники, глядя на его пальцы без ногтей, пожали плечами и сказали, что сами не знают, да и неоткуда им знать, так что Бруно горько плакал, пока не заснул.

Так закончились три видения, три скырбы Бруно Крабаля; он, очнувшись, почувствовал кислый запах и понял, что обмочился, почувствовал затхлый смрад и осознал, что изверг семя, почувствовал влагу на лице и сообразил, что плакал, обнаружил, что губы раздулись, и ощутил, что слюна течет по подбородку, а тепло ниже пояса подсказало, что Бруно обгадился, причем обильно, и как следствие ему стало ясно в том самом месте, в тот самый момент, что он пережил свои первые (и последние) скырбы. Подняв руки в поисках ногтей, он увидел, что те покрыты густой и липкой красно-фиолетовой кровью, а сидевший рядом с Бруно скелет шарил костяными пальцами в его распоротом животе.

* * *

В те последние часы братство разделилось на четыре части: первая занималась нуждами деревянного храма над Альрауной; вторая уже нашла свой конец в Бурта-Вачий, растерзанная крысами и пронзенная вилами оборванцев Полчеловека; третья спешила по улицам Прими к девицам, которых еще не забрали к Кунрату в лазарет, где уже ждала четвертая часть.

Когда ученики вошли в темный внутренний двор, втиснутый между четырьмя домами в Прими, они увидели женщину с пустым ведром в руках. У ее ног вода утекала тонкими ручейками, исчезая в мягкой земле среди бурьяна. Женщина ничего не слышала, отрешенно смотрела перед собой и кусала губы, и потому когда первый ученик к ней прикоснулся, она даже не вздрогнула. Второй скользнул к ним, обнял женщину за плечи, аккуратно склонил ее шею и голову к себе, так что женщина уткнулась лицом в грудь юноши в пепельном одеянии. Подошел и третий, который как будто объял всех. Они замерли вчетвером, прильнув друг к другу, и женщина со слезами на глазах выводила тихий и жалобный напев конца света, а ученики слушали. Но вот из тени вышел еще один – тот, кто трогает ладонь, ученик-садовник – и прочие братья уступили ему место; он взял ее руки в свои и провел по ладоням кончиками пальцев. Прежде чем вложить новую историю в ее линию жизни, ученик не мог удержаться и не прочитать ту, что уже случилась, ведь желание женщины чересчур ярко горело под кожей, но в увиденном он едва не утонул: ему открылся бескрайний океан, холодный и недвижный, волны не колыхались на ветру, и на поверхности воды неспешно дрейфовали тысячи девичьих тел, тысячи лиловых утопленниц.

Ученик постарался прогнать ее образы и выцарапать ногтями свои пейзажи, а когда он закончил, у женщины как будто появилось другое лицо, настолько она сделалась чужда себе прежней, а также всему городу, Ступне Тапала целиком. Они не сказали друг другу ни слова, и женщина, повернувшись, пошла в дом. Со двора, стоя под открытым окном, братья слушали ее приглушенные рыдания, полные негодования и горя, в тумане историй, в которые она то ли верила, то ли не верила, пока женщина не выполнила свой долг, и ее дочь не выдохнула последнюю толику воздуха, задержавшуюся в какой-то альвеоле. Потом ученики ушли.

Они остановились перед другим двором. Единственный фонарь лучился надеждой в дальнем углу. Ученик-садовник попросил остальных подождать и поднялся по лестнице один. В доме не раздавалось ни звука; грустное жилище, полное воющей пустоты. Брат вошел в темную комнату и первым делом увидел длинную тень женщины на стене. Ученики опоздали, она уже висела в петле, прикрепленной к потолочной балке, и ее болтающиеся ноги как будто насмехались над ними, а на кровати спала девушка, пленница не'Мира.

Он спустился и позвал братьев. Они помогли вытащить женщину из петли и положили рядом с дочерью, укрыв одеялом; обе были телом в мире, а душой – где-то еще. Ученики опечалились, думая, что мать и дочь никогда больше не встретятся – первой суждено бездумно бродить между порогами, поскольку она умерла без веревки на запястье, а вторая останется в не'Мире, как пришпиленная булавкой бабочка в инсектарии. Миры внутри миров, говорили они себе и недоумевали, где же поместилось столько Миров и не'Миров и какой в них смысл, раз человек всюду несчастен с рождения до смерти. Пришла пора их воссоединить, сказали они себе и закрыли девушке нос и рот, лишая ее жизни, перемещая душу из одного сна в другой. Закрывая за собой дверь, они мельком увидели лицо мертвой женщины и как будто прочитали на нем едва заметную поспешную улыбку, словно где-то на пороге мать увидела, как дочь идет к ней, а потом исчезает. Ученики ушли.

Их следующая остановка получилась немного короче и не такой мучительной. Они улыбнулись при виде мальчишки, который склонился над телом спящей сестры, ощупывая и принюхиваясь, юнец почти созрел, и любопытство неудержимо влекло его к познанию плоти. Они ждали в полумраке, потому что он был слишком молод, чтобы столкнуться со смертью, пусть и чужой. Они видели, как он покраснел от того, что кровь быстрее заструилась по венам; он то погружался в новые желания, то бросал внимательные взгляды на дверь, слушал, нюхал, слушал, щупал. Когда мальчик ушел, опьяненный противоположным полом, ученики покинули свое укрытие и переместили девушку из не'Мирского сна в вечный. Там, где ступала нога святого Тауша, и откуда он вернулся, мог побывать и человек, пусть ему и не суждено было вернуться, ибо благословлены места, видевшие святого из Мандрагоры. За те мгновения, которые потребовались, чтобы застопорить молодой организм, ученик-садовник успел вчитаться в ее ладонь и увидел девушек, висящих вниз головой в комнате со стенами, поросшими конским волосом, учуял зловоние, почувствовал жар; от этого он вздрогнул и пустил слезу.

Они вернулись в тень за миг до того, как в комнату вошел мужчина и, погладив дочь, понял, что она больше не дышит. Тот, кто попытался бы что-то прочитать по его лицу, не мог преуспеть: у него больше не было лица, он больше не был человеком, и его даже не было в комнате, а с ним вместе исчез и мир, ибо родительская боль может разрушить все, но родительская любовь может воплотить в жизнь далеко не каждое желание.

Когда четвертая группа учеников прибыла в лазарет, они не столкнулись с серьезными препятствиями. Тот, который через ладонь вселял в людей истории об иных мирах, поднялся по ступенькам больницы и поздоровался за руку с молодыми жандармами, блиставшими сапогами у дверей. Что он прочитал по их ладоням, знал он сам, он да они, но жандармы тотчас же шагнули в сторону, и братья вошли, словно к себе домой, словно цирюльники или акушеры. Они искали девушек, переходя из палаты в палату, но наталкивались на ампутантов и бородавчатых, женщин в горячке и детей, доживавших последние минуты, сраженных недугами столь же непостижимыми, как и сон невинных из первого округа Альрауны. Но что-то случилось: девушек в лазарете не было; тех, кого туда ранее привезли, не было, а об остальных, еще спящих в своих постелях, должны были позаботиться прочие братья, отправившиеся искоренять зло в домах, в самом сердце каждой семьи. Единственная палата, где могли разместить девушек, длинная и со множеством коек, пустовала, но простыни казались только что примятыми. Но кем? И почему? Ученики гадали, скрывшись в тени, где чувствовали себя в безопасности.

Они услышали гулкие отзвуки шагов – кто-то в тяжелых, дорогих башмаках шел по коридору. Из тени братья наблюдали, как Альгор Кунрат, великий medicus из Медии, устало бредет в большую палату. Потом он внезапно остановился, как будто ему пришла на ум какая-то нехорошая мысль, напрягся и прижал пальцы ко рту. Большие перстни, словно украшенные превращенными в драгоценные камни нарывами, заблестели в тусклом свете немногих масляных ламп в коридоре. Его глаза схожим образом поблескивали, пока он размышлял, судил, а затем принял решение: развернулся и направился к выходу. Братья услышали его шаги на лестнице, и наступила тишина. Сквознячок свистел под дверью. Словно по команде тени всколыхнулись, и ученики увидели в окружающем мраке черные силуэты крысолюдов. Рядом с ними, почти касаясь, но не чувствуя, крысолюды выбирались из укрытий, ни о чем не подозревая, ибо братья, сливаясь с тенью, теряли запах и двигались так аккуратно, что ученик, проходя сквозь пыльную тень, не потревожил бы ни одной пылинки в целом мире. А Мир, уж каким он был, грубым и склонным к фарсу, вечно рождающий миры, должен был сдерживаться, чтобы не перепутать ученика в тени с тьмой и не заточить его навеки в схеме своего устройства.

Крысолюды явно ни о чем не подозревали, ибо суетливо шныряли по длинному коридору, кто с пустыми руками, кто с перекинутой через плечо девушкой, метались туда-сюда, и все же в их действиях прослеживался смысл: одни собирались в пустой комнате, как будто специально приготовленной для них, другие терялись во мраке коридоров. Поразмыслив над этим как следует, ученики разделились на две группы: одни сквозь тени отправились следом за крысолюдами, уносящими девушек, другие, также сквозь тени, – за теми, которые собирались в палате, успев прошмыгнуть в дверь до того, как ее захлопнули источающие землистый смрад волосатые лапы с когтями в крови.

Братья увидели, как крысы прятались в кроватях, где еще недавно лежали спящие девицы. Они увидели, как твари накрывались чистыми одеялами, – мерзость заворачивалась в чистоту, – натягивали их на голову, затевая извращенный спектакль. Опять стало тихо, но ненадолго: вновь в коридоре раздались шаги. Актеры заняли места, декорации были подготовлены, зрители притаились в тени – и вот драматург вышел на сцену: человек с головой коня открыл дверь, волоком таща что-то за собой, и направился в другой конец палаты. За ним хребты, выдранные из тел, источали влагу на пол. Два трупа. Человек с головой коня шагнул в самую дальнюю тень – и да, представление можно было начинать.

Впрочем, нет, еще нет, ибо за стеклом братья отчетливо видели молодого человека, который заглядывал внутрь, притаившись в листве дерева снаружи. Он не замечал ни пепельных учеников, ни крыс, не видел человека с головой коня, палача из тени, только тела, укрытые одеялами, и одеяла эти поднимались и опускались в ритме безмятежного дыхания. Увидев, как он забрался в комнату через окно, ученики поняли, что лишь теперь готовы все без исключения актеры и действо наконец-то начинается. Но это была совсем не та пьеса, которую они ждали, и финал оказался неожиданным. Неужели в Мире еще должен был кто-то остаться, чтобы аплодировать, когда занавес опустится на гнилые руины сцены?

* * *

Отец девушки даже не услышал учеников, когда они вышли из тени, так далеко завели его размышления, и в то же время он оставался близко – сидел на стуле у кровати дочери, сутулый, как истертая ветром скала, не похожий на человека, чей голос и разум внушают почтение. Они обошли его и оставили на некоторое время в одиночестве, но потом терпение лопнуло, потому что надо было заняться делом, и тот, кто умел менять начертанное на ладонях, взял его руки в свои и что-то ему рассказал.

Ничто не вернулось к ученику, он ничего не увидел на ладони мужчины, это был просто отец, опустошенный, как земля за великим океаном. Закончив, ученик отпустил его руки, но не оторвал от них глаз, это были большие, тяжелые, мозолистые ладони, жестче и грубее его собственных умелых рук повествователя, творящего узор линии жизни. (То ли плотник, то ли каменщик.) Он не мог отвести взгляда и после того, как мужчина начал потирать ладони, от чего кожа шелестела, как камыши на ветру; не мог отвести взгляда, даже когда мужчина потянулся к шее дочери и обхватил ее толстыми пальцами; и не мог отвести взгляда, даже когда тот начал давить с причудливой точностью, обретенной благодаря историям, начертанным на ладони, как будто каждый день своей предшествующей жизни он душил девушек. Большие пальцы впились именно туда, куда надо, остальные сошлись на затылке, соучастники ужасного деяния, невыразимого, мгновенно забытого. Мужчина отпустил девушку, а ученик приблизился и опять потрогал его ладонь, но что он там оставил, касалось лишь их двоих. Потом братья вернулись туда, где им было лучше всего – в тени, где коридоры открываются и закрываются перед идущими сквозь тьму, а мужчина остался один, уже готовясь к погребению перед лицом смерти, которую не слишком понимал.

В следующую дверь они постучались, словно были не братьями-учениками, а мэтрэгунцами, но когда она открылась, и перед ними появился бледный, перепуганный мужчина с кругами под глазами, стало ясно, что они не мэтрэгунцы, потому что где их волосы и бороды? Поскольку что угодно лучше гробовой тишины, он пригласил их в дом, в покой коридоров (покой, который оставляет тебя наедине с мыслями, вечно не дающими покоя). Усадил за стол с тарелками, ложками и вилочками, но без еды, и они не издали ни звука, лишь тикали часы. Мужчина не говорил, а смотрел вниз, на свою пустую тарелку, и два мальчика рядом с ним тоже молчали, лица и руки у них были грязные, много дней никто не следил за их внешним видом. Один стул пустовал, и ученики все поняли. Тот, кто вкладывал истории в ладони, поднялся и обыскивал дом, пока не нашел женщину в бочке: она добровольно отправилась в ссылку, это место было безопасным и тесным, темным и тихим, в нем как будто не существовало мира, а значит, не было и ребенка, который не просыпался.

Ученик ее оттуда вытащил, умыл, подвел к столу и накормил сперва ее, потом мужчину, а после их мальчишек. Он их кормил из рук, как маленьких зверят, а остальные молча наблюдали. Тикали часы. Когда они доели то, что уцелело в кладовой, где плесень ниспадала со стен волнами, образуя кисти, руки, ноги, плечи, женщина подняла глаза и впервые посмотрела на ученика-садовника, но никто не смог бы разобрать, о чем говорил ее взгляд. Садовник взял ее ладонь в свои руки и сделал то, что полагалось. То же самое – с ее мужем и двумя детьми. Но лишь женщина вошла в комнату девицы, лишь она взяла подушку, и лишь она прижимала ее к лицу дочери. Она дала жизнь, ей и отнимать. И она отняла, но не сохранила, ведь оно так и происходит, когда берешь чью-то жизнь, она куда-то уходит, с тобой не остается, хотя ты ее чувствуешь, она над тобой смеется, знает о тебе – но с кем она, поди знай.

Потом ученики вышли из дома и поднялись на платформы, их поиск все длился, длился, и так далее, и тому подобное.

* * *

Как только молодого человека вытащили наружу крысы, сжимая волосатыми лапами, братья в тени заметили учеников на дереве перед лазаретом. Что-то случилось – они пришли предупредить? Или помочь? Три ученика в тени посмотрели в глаза трем ученикам за окном и не усомнились, что те смотрят на них в ответ, ибо лишь братья из деревянного храма могут расслышать в тени шаги других братьев. Тяжелый запах бедных медсестер с хребтами наружу плутал меж коек. Ученики все слышали – они, сами того не ожидая, нашли повествователя не'Мира, он-то их и притянул в лазарет, как смрад падали притягивает стервятников. Да, там была смерть, и ни следа жизни. Ученики не'Мира собирались избавиться от сочинителя не'Мира, как от забродившего содержимого желудка, но братья и не думали следовать за ними. Их цель была там, в той комнате, где человек с головой коня, святой-перевертыш, заканчивал свою литургию, громко фыркая через ноздри лошадиной головы.

Как будто обо всем договорившись из теней и листвы, братья вышли, дали себя увидеть и почувствовать. Все крысы отвернулись от своего святого и зашипели, обнажив клыки и когти. Братьев было всего шесть, а крыс – втрое больше, и среди них стоял человек с головой коня, не шевелясь.

– А мы-то думали, что прикончили вас в подобающем месте, – проговорил он. – Среди оборванцев, в Бурта-Вачий. Вижу, жалкий потомок Тауша времени даром не терял и собрал приспешников, рассеянных по всему Миру.

– Где девицы? – спросил один из учеников.

– Уже далеко, – ответил человек с головой коня. – Там, где за их родами как следует присмотрят и они исполнят свой долг родильниц[28] и мамаш, как это принято у нас.

Затем он наклонился, ухватил медсестер за основание шеи и поднял, держа на весу; густая кровь все еще лилась из растерзанных трупов. Потом швырнул оба в ноги ученикам, забрызгав стены и пол кровью и прочими телесными соками.

– Скромный дар брату, выдающему себя за Тауша, – сказал человек с головой коня. – А теперь дайте нам доделать начатое…

Не успела тварь договорить, как ученики бросились в атаку. Однако путь им преградили крысы, и посреди комнаты хаотичным образом смешались плоть и шерсть, кровь и крики. Человек с головой коня сделал два шага назад, в тень, откуда продолжил наблюдать за спектаклем. Развернувшийся в лазарете бой оказался неравным, и крысолюды, клыками выдирая куски мяса из учеников, сплевывали их на пол. В конце концов рука человека с головой коня высунулась из тьмы, схватила со стены масляную лампу и швырнула между сражающимися. Пламя сперва охватило пепельные одежды учеников, потом перекинулось на вонючую шерсть крыс, которые с жутким завыванием начали кататься по полу и корчиться. Потом огонь принялся пожирать все вокруг, частицы Мира вспыхивали одна за другой, и когда свет рассеял тьму по углам, стало ясно, что человек с головой коня исчез тайными теневыми тропами, прежде чем они успели закрыться. Но это уже никто не увидел, потому что осталось лишь пламя, пожиравшее лазарет, торопливо перепрыгивающее из дома в дом, словно сборщик податей, который явился взыскать последнюю из пошлин.

* * *

Бруно открыл глаза и увидел, что находится в библиотеке. Его взгляд устремился на толстые тома в кожаных переплетах, продуманным образом расставленные на полках, ломившихся от тяжести. Некоторые были ему знакомы, потому что он собрал их собственными руками, усердно трудясь до глубокой ночи, пока Отче рассказывал, а они писали – то были славные, уютные времена, когда не'Мир оставался всего лишь главой какой-нибудь истории. Он бы с радостью пустил слезу в честь этих минувших мгновений, но чувствовал себя пересохшим до самого донышка, словно все соки его тела оказались где-то еще, вовне, в ком-то другом. Он попытался шевельнуться, но не смог; он был пригвожден к полу и слышал вокруг себя шорохи и тошнотворные звуки, с которыми нечто влажное шлепает на что-то другое, такое же влажное. Что странно, он не ощущал боли, вместо нее – расплывчатое удовольствие, щекотку глубоко внутри, как бывает, когда думаешь о неположенном, в неположенный момент и в неположенном месте. Бруно все-таки сумел поднять голову и увидел скелет, который сосредоточенно трудился над ним. Проследил за движениями костяных пальцев и понял, что ниже поясницы и он, Бруно Крабаль, который мог бы стать отличным учеником-голосом, Бруно Крабаль, который любил Лили Бунте, Бруно Крабаль, который мог бы спасти Мир, он, Бруно Крабаль, мало-помалу, благодаря стараниям фальшивого Антония из Альбарены, сам превращался в скелет.

Его новый хозяин кропотливо разрезал плоть на ленточки в нужных, ведомых ему местах, вынимал сухожилия, органы, пузыри, расстилал кожу на полу, а потом прикладывал к себе, и вот так неустанно трудился негодяй, чтобы человек стал скелетом, а скелет – человеком. Ну вот, сказал себе Бруно, чувствуя, как тают последние крупицы разума, получается, что все истории правдивы, даже те, которые лгут. И он улыбнулся, и в той улыбке были усталость матери, полужизнь отца, плечи Сары, двигающиеся то вверх, то вниз, негодование брата и замешательство Лили, тайна Игнаца, а также – почему бы и нет? – странные теплые чувства к скелету, который его так красиво обманул, отправив на несколько часов в древний город Альбарену, где ученики Нифы прорицали по ногтям. В конце концов, сказал себе парнишка, все сложилось так, как должно было, и, прежде чем закрыть глаза, Бруно Крабаль по прозванию Малец прочитал, запрокинув голову, название на корешке хорошо ему знакомой книги, над которой он трудился ночь за ночью на протяжении последних месяцев. До того, как стало темно, он перечитывал это слово вновь и вновь, чувствуя его горячее присутствие внутри: Миазмы… Миазмы… Миазмы… Миазмы… Миазмы…

Он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон, в котором не было ничего, кроме отдаленного рокота грандиозного пожара, и последние мысли Бруно были горячими, он надеялся, что наконец-то согреет свою обнаженную поясницу, но та понемногу остывала в последнюю ночь Мира.

Случилось это в одиннадцатый день месяца кузнеца пятьсот семьдесят четвертого года эпохи Третьего града.

(Страница переворачивается, а с ней и Великая Лярва.)

Эпилог

Для Марисы жизнь теперь была – как ей казалось – не чем иным, как бесконечной вереницей светлых пятен, звуков, запахов земли и сена; хрустом камней под колесами телеги где-то внизу; иногда подлетали птицы, чтобы поклевать сено вокруг. Она как будто помнила, как чьи-то руки обрабатывали ожоги, бинтовали голову, очищали струпья. Она не слышала слов, потому что вокруг нее никто не говорил, все как будто отлично знали, что им следует делать, и слова оказались не нужны. Она помнила дорогу через лес: кроны деревьев волновали густой воздух, а небо за ними почернело от дыма. Она знала этот дым, внутри нее была его частица, и, когда она выкашливала его из легких, чувствовала, как что-то лопается внутри. Боль еще не прошла, но уже не принадлежала ей, она как будто смотрела на нее со стороны и не понимала. Ей было жаль эту боль, такую одинокую и беспомощную. Листва деревьев сделалась гуще, и Мариса снова заснула.

Когда она снова открыла глаза, в мире были только колеса, и они перемалывали камни, превращали листья в кашу, расплющивали жуков, вращаясь без устали. Мариса опять погрузилась во тьму. Когда волна беспамятства отступила, оказалось, что ее несут под каменным сводом старого здания в лесу. Ей показалось, что она заметила больших крыс, едкий запах грызуньей мочи был таким живым, подвижным, вездесущим; она знала его по подвалам Мадамы, но здесь, именно здесь он появился на свет. Казалось, вся вонь Мира произошла в том месте и туда возвращалась, въевшаяся в разум и кожу. Мариса знала, что ее обожженное тело воняло.

Когда она опять очнулась, над ней трудились. Она заметила сбоку окошко и больше не сводила с него глаз, и по нему прочитала самое меньшее четыре дня и четыре ночи. Наконец вернулась боль, и она ее тепло приветствовала. Теперь страдало все без исключения, и Мариса хотела умереть. Всю дорогу она пыталась увидеть возницу, но тщетно. Она бы его спросила, был ли он в дальних краях; она бы разузнала, видел ли он Сарбана, умер ли тот. Она бы умоляла, чтобы он ее убил. Но не видела его. Не видела…

Позже она вновь почувствовала, как ее поднимают и переносят в тележку. Возница вместе с нею миновал каменный свод и лес, кроны поредели, и небо за минувшие дни словно прояснилось. Время от времени они останавливались на опушке, в долине, у источника, и Мариса чувствовала, как гнилые пальцы вталкивают ей в глотку пасту из зелени, масла и меда, вливают по капле воду в рот. Но своего лица возница по-прежнему не показывал.

Через некоторое время стемнело. Марису завернули с головы до ног, укрыли толстым одеялом. Лишь тогда она увидела возницу: это был высокий парнишка, чья кожа казалась слишком туго натянутой на лице, от чего черты стерлись, растянулись; один глаз был перекошенный, губы не смыкались до конца. На лбу – запекшаяся кровь. Он был в пепельных одеждах, но слишком маленьких и тесных. Меняя ее повязки, парнишка двигался так, словно плохо владел собственным телом, и Мариса на миг ощутила, что любит это существо, ведь она тоже больше не владела своим. Куда? – она бы его спросила, если бы еще могла говорить. Затем Мариса почувствовала, как тяжесть сена давит на голову. Они поехали. Через некоторое время раздались голоса, открылись ворота. Мариса услышала цокот копыт по брусчатке и поняла: это какой-то город.

Когда сняли ткань, она увидела, что наступила ночь. Тишина. Лишь тяжелое и сухое дыхание парнишки в сером слышалось все время, пока он трудился, усаживая ее на ступеньках церкви. Они в последний раз посмотрели друг другу в глаза, Мариса попыталась вырвать проблеск жизни из косого взгляда юноши над нею, но глаза его глядели тупо и как будто норовили вывалиться из глазниц. Потом он ушел, а Мариса осталась – сплошной струп, сплошная рана – на ступеньках церкви.

Ей как-то удалось заснуть, но ее разбудили петухи, и их песня была свидетельством того, что где-то жизнь шла по-прежнему; ужасно бесполезная, омерзительная кульминация. Мариса услышала шаги, потом на нее упала тень склонившегося мужчины: судя по одежде, он был священником, но не Сарбаном. Нет, не Сарбаном… Мариса увидела в его глазах ужас и страх, отвращение и жалость, и еще кое-что увидела, прежде чем мужчина убежал куда-то с криками о помощи: увидела вечный конец, застрявший в жерновах огромной мельницы, и они его дробили, дробили, дробили.

– КОНЕЦ —

2011–2016 гг.

Примечания

1

Пер. М. Осиповой.

2

Нигредо, альбедо, цитринитас и рубедо – этапы алхимического процесса.

3

Аламбик – перегонный куб особой конструкции, которым пользовались в том числе алхимики.

4

Prodryas persephone – ископаемая североамериканская бабочка семейства Нимфалиды, окаменелые останки существуют в единственном экземпляре; Ornithoptera paradisea paradisea – вымерший подвид орнитоптеры райской из семейства Парусники; Lycaena dispar dispar – вымерший подвид многоглазки непарной из семейства Голубянки.

5

Апофикар – старинный термин, обозначающий аптекаря.

6

Papuc – башмак (рум.).

7

Подалирий – бабочка семейства парусников, названная в честь персонажа древнегреческой мифологии, одного из сыновей Асклепия (Эскулапа), который также был врачом.

8

Пастрами, или пастрома, – румынский и молдавский мясной деликатес еврейского происхождения.

9

Токана – блюдо румынской и молдавской кухни, разновидность рагу. Происходит из Венгрии, где известно под названием «токань».

10

Алудель и пеликан – разновидности алхимических сосудов.

11

Философское яйцо – алхимический сосуд.

12

Альфа и омега, начало и конец всего и еще множество других синонимичных выражений связаны со сложным алхимическим термином Азот (Azoth), который не имеет никакого отношения к одноименному химическому элементу, а может подразумевать либо универсальный растворитель (схожий с алкагестом), либо первоматерию, из которой произошли все элементы.

13

Великое Делание – алхимический процесс, нацеленный на создание философского камня.

14

Идеи, на которые опирается Аламбик, позволяют отнести его к так называемым спагирикам – последователям Парацельса, применявшим алхимические методы для поиска новых лекарств.

15

Ребис – объединение противоположностей (солнца и луны, серы и ртути, мужского и женского начала) в нечто единое и гармоничное; важная стадия на пути к философскому камню, который символизирует не только интеграцию, но и трансформацию.

16

Аламбик назвал собаку в честь Парацельса, чье полное имя – Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм.

17

Medicus – доктор (лат.).

18

Spiritus – зд.: дух, душа (лат.).

19

Доктора не случайно зовут именно так: Algor – холод, мороз (лат.).

20

Splendor singularis – изысканное великолепие (лат.); один из приемов, которыми руководствовался в своей деятельности итальянский полимат XVI века Джироламо Кардано (см.: «О моей жизни» Джироламо Кардано / ред. – сост. Ю. П. Зарецкий; пер. на рус. яз. Ф. А. Петровского и др. – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012).

21

Medicus logicus – доктор-логик (лат.); так называли себя средневековые европейские врачи, чья доктрина основывалась на аристотелевской формальной логике.

22

Spiritus animalis – букв. животный дух (лат.). В доктрине средневекового испанского врача и алхимика Арнольда де Виллановы дополнял четыре известные телесные жидкости (кровь, флегма, желтая и черная желчь), возникая в сердце и выполняя роль посредника между телом и душой.

23

Recepta – взятое [извне]; retenta – удерживаемое [внутри] (лат.). Фламандский ученый XVII века Ян Баптиста ван Гельмонт считал, что все болезни делятся на две группы: recepta – воспринятые извне и чужеродные жизненному духу (archeus); retenta – возникшие вследствие каких-то аномалий в этом духе, то есть имеющие исключительно внутреннюю природу.

24

Concepta – зд.: измышленное (лат.). Ван Гельмонт относил к этой подкатегории recepta психические заболевания, истерию, астму, аритмию и некоторые другие недуги.

25

Альгор Кунрат излагает постулаты Парацельса.

26

Ораторий – молельня, предназначенная для узкого круга, членов одной семьи или, как в этом случае, общины.

27

Скрипторий – мастерская для работы с рукописными книгами.

28

Родильница – недавно родившая женщина.

Content

Флавиус Арделян
Миазмы
Трактат о сопротивлении материалов
Роман

Пролог

Нигредо

Альбедо

Цитринитас

Рубедо

Эпилог

Примечания