Рафаэль Гругман

Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Асёнышу

От автора

Пятьдесят лет пролежала в архиве нью-йоркской публичной библиотеки неизвестная русскоязычному читателю 15-страничная брошюра Светланы Аллилуевой, написанная полвека назад в Швейцарии, в марте 1967 года, через две-три недели после того, как дочь Сталина пересекла порог американского посольства в Индии и обратилась с просьбой о предоставлении политического убежища.

В течение пятидесяти лет произведение не было востребовано ни одним журналом или издательством, и это наводило меня на мысль, что переведенное на английский язык литературоведческое эссе о творчестве Бориса Пастернака, – в каталоге библиотеки название передано транслитерацией – Borisu Leonidovichu Pasternaku, – литературной ценности не имеет и не связано с жизнью дочери Сталина. Однажды, чтобы развеять сомнения, я решил лично в этом убедиться, и каково же было удивление, когда в читальном зале библиотеки, получив тоненький конверт, обнаружил внутри брошюру с текстом на русском языке, выглядевшую как самиздат, без привычных для любого официального печатного издания выходных данных. По этой причине, – догадался я, ещё больше уверовав в правоту первоначального предположения, – брошюра-самиздат в продажу не поступала и широкой читательской аудитории не представлена. Издательство Copex Establishment, заключив с Аллилуевой договор на издание книги «Двадцать писем другу», ставшей мировой сенсацией ещё до её выхода, рассчитывая заработать миллионы долларов от продаж (надежды издателей оправдались), в ожидании перевода книги на английский язык сделало Светлане подарок. Тираж брошюры вряд ли превышал пару десятков копий. В библиотечном каталоге она оказалась благодаря фамилии автора.

Я раскрыл первую страницу и сразу же оказался в неводе эмоциональной реакции Аллилуевой на запрещённую в СССР книгу Пастернака «Доктор Живаго». Она получила её от сотрудников американского посольства в Риме, три дня прятавших беглянку на конспиративной квартире в ожидании разрешения правительства Швейцарии предоставить ей туристическую визу. Книга ошеломила её и вызвала волну личных ассоциаций. Юрий Андреевич Живаго и Юрий Андреевич Жданов, второй муж Светланы; дочь Лары – Катя, от мужа нелюбимого, и дочь Светланы – Катя, и тоже от мужа нелюбимого… Она находилась в смятении. На её восприятие книги наложили отпечаток личные ассоциации, совпадения образов и имён и сумбурное решение сжечь за собой мосты. Пытаясь объясниться в первую очередь сама с собой, она обращалась к детям, к Осе и Кате, к близкому другу, Андрею Синявскому, осуждённому на семь лет лагерей, с которым прежде работала в Институте Мировой литературы, к памяти любимого мужа, Браджеш Сингха, прах которого отвезла в Индию, к Борису Леонидовичу Пастернаку, затравленному после присуждения Нобелевской премии по литературе, и семь лет уже покоящегося на Переделкинском кладбище… Писала сбивчиво, раздираемая эмоциями, она ведь не задумывала заранее побег и в поступках своих зачастую руководствовалась одними лишь чувствами…

Не стану гадать о причинах, по которым она не включила эссе (или «неотправленное письмо», учитывая эмоциональный подтекст) ни в одну из своих мемуарных книг, в которых подробно рассказала о своей семье, бегстве из СССР и последующей жизни…

Неотправленное письмо-эссе впервые публикуется в России с сохранением орфографии автора <Светланы Аллилуевой> и с моими справочными комментариями, набранными курсивом, а все сопутствующие обстоятельства, связанные с его написанием, читатель найдёт в соответствующих главах этой книги. То, что эссе предвещает рассказ о жизни Светланы Аллилуевой, написавшей о себе: «Я перешагнула мой Рубикон», – оно даже к лучшему. Вечер 6 марта 1967 года переломил её жизнь пополам, ДО и ПОСЛЕ. Сорок один год ДО, в стране Советов, и сорок четыре – ПОСЛЕ, по странам и континентам.

«Борису Леонидовичу Пастернаку» – написала Светлана Аллилуева в шаге ПОСЛЕ пересечения Рубикона.

Рафаэль Гругман

Борису Леонидовичу Пастернаку

Несомненно, что в жизни всё совершается по неведомому нам и неосознанному нами плану и поэтому неизбежные совпадения всегда кажутся нам странными. Одной из таких странных случайностей, произошедших после моего «бегства» из Дели, явилась для меня встреча в Италии с «Доктором Живаго».

В Риме мне подарили эту гениальную книгу, изданную в Милане на русском языке, а в России запрещённую и читаемую тайно. У меня было до этого довольно смутное представление о романе, основанное на рассказах и пересказах друзей.

Это была совершенно неожиданная для меня встреча с Россией именно в тот момент, когда я её оставила, и в сложившихся обстоятельствах все мои мысли были устремлены совсем в ином направлении. И эта встреча с русским словом небывалой силы была для меня как шок, как удар мощного электрического заряда.

И как шквал из снега и дождя, как лавина, как ночной ураган с молниями и ливнем, обрушилась на меня Великая Трагедия.

Всё слилось в этом вихре, беспощадно хлеставшем моё сердце и заливавшем меня потоками слёз.

Всё переплелось – моё и чужое, родные любимые лица сливались с героями книги, их слова и мои мысли, наши общие слёзы и боль, всё путалось в моём сознании и захлёстывало с новой и новой силой. И я читала, упиваясь слезами, и перечитывала опять эти гудящие, как орган, строки, слушала их, вдыхала всем существом и задыхалась от боли.

Моя любимая, многострадальная, загнанная в тупик Россия, где остались мои дети и друзья, живущие невыносимой нашей советской жизнью, которую не могут себе представить ни русские друзья, ни русские недруги из-за границы – настолько она ни на что не похожа; мои любимые дети, моя боль и память о незабываемом моём покойном муже, кровоточащая, как рана (Браджеш Сингх, гражданский муж Светланы, умер 31 октября 1966 года. – Р.Г.) – всё это вместе, путаясь с вымыслом романа, встало передо мной с десятикратной силой, и мне казалось порой, что весь мир захлёбывается вместе со мной в волнах любви и слёз…

Моя утраченная Россия, отнятая у меня жестокой судьбой, отнятая у Юрия Андреевича Живаго, у Тони, у Лары, у их детей, незабвенная моя Россия, страдалица моя… Волки воют на твоих заснеженных равнинах, несуразица и запустение по-прежнему на твоих полях и нет конца власти фарисейства, власти мёртвой буквы над живым делом. Не увижу тебя, не увижу тебя долго, отняли тебя, увезли тебя – отняли у всех, кому ты была так дорога. Догнать, вернуть, как увозили Лару и, плача, Живаго следил за санями, надеясь, что «повернут обратно», и зная, что этого не случится.

Что я? Кто увёз? Я ушла сама. Сама бросила. Ну да, и он сам её бросил, сам отдал, оставил злодеям и пошлякам, не заступился и только смотрел вслед и плакал от неизбежности, потому что так должно было быть и он знал это…

Моя Катенька, кровиночка моя, рябиночка моя стройная, вишенка моя сладкая, что же я с тобой сделала?! Как я оставила тебя одну, свет мой, как ты плачешь там теперь, а ведь ты у меня крепкая и не любишь быть плаксой, амазоночка моя бесстрашная.

Что же я с тобой сделала, ведь не увижу тебя долго, своими руками отдала тебя – как Лара отдала свою кровную, любимую Таню… Да, ведь у Лары была ещё дочка Катенька, от мужа её нелюбимого, но какая нам, женщинам, разница, мы любим своих детей, потому что мы их родили…

Ах, да ведь это моего второго мужа, нелюбимого, звали Юрий Андреевич (Жданов. – Р.Г.), и был некрасив, но умён, по холодному умён, как машина, вроде этого механического комиссара Антинова, со схемой внутри вместо сердца… Как они похожи! И так же одинаково крутились на одном месте, как колёсики в механизме, все их революционные идеи и фразы…

Все лица мешаются, ничего не могу понять сквозь слёзы, почему одинаковые имена, неужели мало других русских имён?

Милый, милый Юрий Андреевич, тихий умный доктор, чьё имя – от Жизни, от всего живого, «живаго» – по-славянски… Милая, тихая умница, сколько таких в России! Эта чистота духа, и благородное сердце, и глубочайшее сознание своего долга, и работа, работа всю жизнь… Как наш великий Чехов, доктор и художник в одном лице, знающий и любивший Жизнь без украшений, как знают и любят её естествоиспытатели и астрономы…

Как страдал этот умный, трудолюбивый человек от пустопорожних слов, не соединённых с реальным положением вещей! Как изнемогал он от болтовни партизанского командира Ливерия, от его ночных философствований о «заре новой жизни», когда доктора ждали раненые, когда кругом кровь и смерть и все уже потеряли рассудок от крови и забыли, кто свои, кто чужие… Как понимал и как любил он точность и наполненность слова, идущего от сердца, от натуры, от правды, слова, исполненного мысли и чувства. Поэтому так сладостно входили в его душу заговоры и песни бабы-знахарки, в которых пели птицы, деревья и травы, и ему слышался голос Лары, и он видел себя маленьким на опушке леса. И ему, кроткому и тихому, хотелось убить Ливерия за бессмысленность его слов, мешавших людям спать и работать.

Да, он владел сам словом, как волшебник, он писал стихи, он лечил людей, он любил полноту здоровой будничной жизни и не гнушался никакой чёрной работы – истинный аристократ духа, труженик, работник на благо людей. И он не смог приложить своих сил в обществе, требовавшем от него буквы, а не дела, бумажек, а не самозабвенного творчества. И неслучайно, что такой человек оказался отринутым и начал медленно опускаться на дно.

Как он стоял в дверях дворницкой с этими вёдрами в руках и извинялся перед бывшим своим дворником, а ныне полноправным гражданином, уже набравшимся хамства от сознания своей силы. А доктор носил и носил воду для стирки в свою комнату и каждый раз просил прощения, что наследил тут…

Опять лица наплывают на лица. Кого он мне напомнил с этими вёдрами в руках?

Почему ты стоишь у меня перед глазами, Андрюша[1], босой, с вёдрами холодной воды в руках, нечесаный, оборванный, мученик мой бедный… Никогда я не видела тебя с вёдрами в руках, но, может быть, там, где ты сейчас, ты таскаешь воду и видишься мне таким… И почему-то похожа на эту дворницкую твоя страшная коммунальная московская квартира в Хлебном переулке с подвалом, где ты писал, вместо кабинета… И совсем как бывший дворник Маркел, такие же бывшие дворники рявкают теперь на твою жену и на Егорушку, да и тебя самого, наверное, там, где ты сейчас. А ты только переминаешься босыми ногами и молчишь… Такой ты был всегда тихий, Андрюша, и не блистал красотой тоже, но сколько было в тебе упрямого мужества и отваги, чтобы оставаться самим собой, чтобы быть честным перед собственной совестью. Потому что ведь и писал ты свои рассказы и повести, для того чтобы хоть бы втайне от других говорить то, что думаешь, и оставаться честным перед самим собой – перед Богом.

Не знаю уже долго, что с тобой сейчас, здоров ли ты, что тебе ещё уготовила твоя доля. И долго ли ещё будут Майя (Маша Розанова, жена Андрея Синявского. – Р.Г.) и Егорушка ждать тебя, и увидит ли тебя наконец маленький твой сын…

О, мученики русского слова, ничего не изменилось со времён Радищева и декабристов… По-прежнему жандармам и полиции доверено быть первыми критиками художественного слова. Разве что только за остроту гротеска не судили ни Гоголя, ни Щедрина в царской России и безнаказанно издевались над нелепостями русской жизни, а теперь – под суд за метафоры, за эпитеты, за гиперболы – в лагеря!

Нет сил вынести всё это, милый доктор, милый Борис Леонидович, нет сил смотреть на всё это, – люди всей земли, – и вот почему я здесь, а не там, в России. Доколе же там будет, доктор, доколе же это всё?..

Доктор Чехов… Доктор Сперанский… Доктор Виноградов… Доктор Плетнёв… Ах, Господи, тоже были мученики, ни за что… Доктор Кауфман… Доктор Дадиани… Доктор Морозов…

(Академик Виноградов, лечащий врач Сталина, арестован по «делу врачей» в ноябре 1952-го, освобождён и реабилитирован 4 апреля 1953-го; профессор Плетнёв, врач-терапевт, арестован в 1937-м по делу антисоветского правотроцкистского блока, расстрелян в 1941-м; Кауфман, главврач еврейской больницы в Харбине, арестован в 1945-м, освобождён и реабилитирован в сентябре 1956-го. Доктор Морозов – Иосиф Григорьевич Аллилуев, фамилия при рождении Морозов, кардиолог, доктор медицинских наук, сын Светланы Аллилуевой от первого брака с Григорием Морозовым. – Р.Г.)

Опять путаются лица… Доктор Морозов… Ах, да ведь это мой сын будет доктором через два года, как были и его дед и прадед. Какое счастье, сыночек, что и ты будешь доктор, что не пустопорожняя болтовня станет предметом твоей работы и усилий.

Деточка моя, тебе надо быть сильным, надо, ты обязан, ради Леночки, ради Кати. Не надо отчаиваться, мы не навеки расстаёмся. Ты чуткий мальчик, ты будешь страдать от косых взглядов недоброжелателей, но будь выше этого! У тебя будет больше друзей, чем ты предполагаешь, и даже кто осудит меня, придут, чтобы помочь тебе и всем вам, мои деточки…

Пусть меня все осудят и вы осудите, если так вам будет лучше (говорите что угодно, это всё пустые слова, они не ранят меня), только не выбрасывайте меня из ваших сердец, мои дети, потому что нет у меня ничего дороже вас, мои родные, и я думаю о вас ежечасно и молюсь о вас, благо этого мне здесь никто не запрещает делать…

Понимала ли я, что теряю вас? Осознавала ли всю необъятность беды и печали, которую брала на свои плечи добровольно? Нет, наверное. Всё сейчас, когда я читала эту книгу, обрушилось на меня, как гром, страшная реальность этой утраты.

Каждое слово этой удивительной книги открывало мне мою собственную судьбу и судьбу всей моей России… Немудрено, что роман этот – итог всей творческой жизни гениального поэта… Порой мне казалось, что вот это я уже где-то видела или слышала об этом… Порой казалось, что этих людей я встречала когда-то в жизни, была с ними знакома. Я всё это видела, слышала, ощущала запах и вкус этого снега, залитого лунным светом, этой замёрзлой рябины, этого сибирского половодья, этих потопленных московских захламлённых комнат в коммунальных квартирах.

Я не бросаю вас, мои дети, и не покидаю вас, и не предаю – не слушайте клевету, – но жизнь такова. Жизнь сама решает и делает всё за нас, поймите меня, всё идёт по своим неизбежным законам. Мне выпала такая доля – вас покинуть, изменить всю свою жизнь, не возвращаться назад к тому бесполезному прозябанию, которое продолжалось вот уже сорок лет… Мне выпала доля сделать, быть может, что-то хорошее для всех, и для вас тоже, мои дорогие.

Я перешагнула мой Рубикон. Вы остались далеко – для того чтобы мне молиться о вас, чтобы верить всем сердцем в возможность встречи, чтобы быть сильнее духом, чтобы бороться и жить, не опускать руки, чтобы эта боль закрыла меня, как броня. Как всё мудро, Господи, в Твоём мире, ведь не для того Ты даёшь мне новую жизнь, чтобы я безмятежно наслаждалась комфортом цивилизованного мира…

Нет, Господи, ты даёшь мне слова, каких я и не знала раньше. Ты велишь мне говорить правду людям, всем людям в мире, чтобы друзья мои там, в России, очнулись от спячки, чтобы вздрогнули, как от выстрела, и ощутили бы собственной кожей, как может наступить конец терпению человеческому.

И не для того же, чтобы изменить всю мою жизнь, послал Ты мне своего светлого вестника из далёкой Индии? Ох, как ударило в сердце, какой острый нож вошёл мне в спину…

Лара, Лара, ты и жизнь, ты и любовь, ты и быстрая реченька, и лес, полный золотых лучей, ты и рябина огненная, – как согревала ты всех вокруг себя, как было хорошо от одного твоего присутствия, и никто не мог защитить тебя, и ты сама не могла.

Разве может защитить себя цветущее дерево, черёмуха, яблоня, рябина, полное солнце, полное птиц, гудящее от пчёл? Оно цветёт, благоухает и раздаёт всем вокруг радость и блаженство, но подойдут воры и негодяи, вонзят в дерево топоры и пилы – разве сможет дерево защитить себя?

Ах, нет, не сможет. Только будут плакать его раны и увядать цветы, и осыпятся листья, и вскоре оно почернеет, поникнет и умрёт. Умрёт тихо, не борясь, никому не причинив зла.

Таким добрым, беззащитным, солнечным деревом был и ты, мой незабвенный, моя любовь, мой князь заморский, не смог ты пустить корни на нашей неуютной земле.

Нет мира, нет прощения тем, кто рубит беззащитные деревья, несущие людям радость и тепло… Нет прощения, нет мира, нет мира! Твоё имя стучит в моё сердце, как набат, и я никогда не забуду и не прощу ничтожным дровосекам.

Как ты лежал в гробу, в холодном нашем московском крематории, незнакомые люди подходили заглянуть в твоё спокойное, прекрасное лицо. Было морозно, мы стояли все в шубах, индийцы и русские, и моя милая чёрная Лиля, и ты, моя Ириша, и ты, моя Оля – вы все, мои дорогие друзья из несчастливого Института мировой литературы… И все не могли оторваться от твоего лица: ты не был никогда красавцем, но сейчас оно было значительно и прекрасно.

Бедный друг мой, бедный мой рыцарь! Ведь ты отдал свою жизнь за меня – не на словах, как это часто обещают, а на деле. Ты мог уехать в тёплые свои края, мог не связывать себя работой в Москве, ведь ты был болен и наш климат убивал тебя, но ты остался и взял на себя непосильную для здоровья работу, потому что ты не хотел оставлять меня одну. Мой бедный рыцарь Помощи и Добра, как бесстрашно переменил ты климат, страну, работу, весь свой привычный, беззаботный, индийский образ жизни на нечто совершенно иное – чтобы помочь мне, ты знал, как мне нужен был ты рядом… Сколько прелестных слов о любви слышала я за свою жизнь, но кто так бесстрашно встал рядом со мной, кто так рисковал на закате жизни, перед заходом солнца, рисковал всем на свете, здоровьем и жизнью ради меня?

Ведь неслучайна была наша встреча. Ты подумай, откуда ты приехал, сколько ты объехал стран до этого и в каком заточении жила я всю жизнь, чтобы в один прекрасный день неожиданно встретить тебя. Всё было полно многообещающего смысла, всё говорило о том, что это не случайно. Ты был больной, одинокий, с грустной милой улыбкой, умный и участливый, полный юмора и печали, – ты сразу всё понял. Ничего не надо было растолковывать, хотя ты был пришелец с другой планеты в мою унылую, как стоячее болото, жизнь.

Помнишь те первые дни в больнице, где мы и встретились с тобой, как сразу же мы оба рассказали друг другу каждый свою жизнь? Мы были оба несчастливы и одиноки, каждый нёс на плечах долгую необыкновенную биографию, и каждый ждал, чтобы протянулась тихая рука человеческого взаимопонимания. Что было нам обоим до политики, до государств, идеологий и всяких там партий и организаций!..

Как восстали немедленно же против нас партийные ханжи и фарисеи! Какую смертельную опасность для себя увидели они в человеческой привязанности и любви, не считающейся с их привычными нормами! Что они знали, что они понимали про нас с тобой, ничтожные составители анкет и доносов? Они только и видели, что ты иностранец, и это приводило их в ужас.

Мой бедный, как ты болел и страдал, как угасала потихоньку твоя жизнь, и всё добрее и лучше ты становился с каждым днём, суетное и малозначащее оставляло тебя. И я ничем не могла помочь, и любила тебя с каждым днём всё больше, и видела, как умирает на моих глазах дерево, у которого подрублены корни.

Как ты жалел и любил меня, как сострадал ты всем нам, несчастным, убогим, слепым, не видавшим мира, не знавшим ни других стран, ни других городов, ни другой жизни. Как ты хотел показать мне Индию, Европу, весь мир, и эту милую Швейцарию, которую ты так любил. И всё это было запрещено, исключено для всех нас…

Какой прекрасный лоб у тебя, какая тихая ласка в твоих губах… «И целуйте меня последним целованием».

«О, я могу! И Господи!.. Подумай! Вот опять что-то в нашем роде, из нашего арсенала. Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое. Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги, вроде перестройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части.

Прощай, большой и родной мой, прощай, моя гордость…»

Что это? Кто это говорит? Это Лара прощается с доктором Живаго. Это я прощаюсь с тобой, мой рыцарь, и целую твой чистый лоб последним целованием. Да, это я. Это всё и про нас с тобой тоже. «Твой уход, мой конец». Твой уход и конец моей прежней жизни – я чувствовала тогда уже, что не сможет моя жизнь оставаться прежней после твоего ухода, и я не знала ещё что, где, когда. Но судьба уже знала и уже готовила мне перемену. Замысла судьбы не избежать никому.

Это знали и понимали вы, Борис Леонидович, и никто не был в силах опровергнуть вашу мудрость, сколько ни старались. И я думала о вашей глубочайшей мудрости художника и философа, поскольку мне дана Богом небольшая пауза, чтобы подумать, чтобы очнуться от всех потрясений и ударов судьбы, перенесенных за последние три года.

Милая, добрая Швейцария создана специально для того, чтобы вернуть человеку равновесие духа – так сладок и целебен её воздух, так мягко вьются дороги по холмам и долинам, так свежа молодая зелень полей, так приветливы голубоглазые дети и взрослые.

Сейчас ранняя весна, ещё холодно, не распустились листья, но почки уже лопнули на всех деревьях и ждут тепла. Чисты и прозрачны потоки и ручьи, где играет форель.

Часто идёт дождь, но это весенний дождь весёлый дождь, перемешанный с неумолимым щебетом и звоном птиц. Земля ещё холодна, но цветут лесные фиалки, и всюду около домов тюльпаны, нарциссы, гиацинты, подснежники. Незнакомые мне растения сплошь покрыты солнечными жёлтыми цветами, но листьев нет, почти у каждого дома ярко сияет такое жёлтое деревцо.

Из моего окна я вижу извивы изумрудной реки, зелень и свежую землю полей, и холмистые склоны, заросшие ещё прозрачными лиловыми лесами, кое-где с жёлтым пухом цветущей вербы. Всё тихо здесь, всё спокойно: и люди, и земля, и эти старые острокрышие дома, и узкие мостовые. Всё исполнено здоровой и спокойной жизни, всё ожидает весны и тепла.

Какое счастье для меня, что сейчас весна, что я вижу вокруг это вечное, неотвратимое возобновление жизни. Каким целебным дыханием входит в моё сердце это ожидание и вера в жизнь после смерти мужа, после всех надругательств над человеческим достоинством, перенесенных мной в Москве и в Дели, после всей боли и скорби, после всех потрясений. Спасибо, голубоглазая Швейцария, как ты добра ко мне!

А в солнечные дни так ослепительно сияют снежные горы, так искрятся озёра и реки, таким торжеством звенит всё вокруг от земли до самых небес, что душа хочет вырваться из груди и взлететь ввысь, заливаясь, как жаворонок, и ничего не страшно, когда так прекрасен мой необъятный мир, Твой мир, Господи!

И у вас сейчас там весна, мои дети и друзья, тает снег, бегут ручьи. Вдохните поглубже воздух, бродящий, как молодое вино, прищурьтесь на солнышко, и ничего не бойтесь, мои дорогие, ничего не бойтесь.

И не плачьте, не плачьте, мои милые, пусть весна дохнёт на вас свежим ветром и поможет вам верить в непреложное и непобедимое торжество и обновление жизни.

Март 1967 г.

Швейцария

«Я перешагнула мой Рубикон»

Предисловие. Отцы и дочери

Я написал энное количество книг, художественных и нехудожественных, опубликованных и неопубликованных, но так и не научился писать в третьем лице, птицей взлетев над описываемыми событиями, и беспристрастно повествовать, жонглируя словами и наслаждаясь игрой, в которой позволено разгуляться воображению.

Даже окунаясь в события далёкого прошлого или надумывая будущее в любимых жанрах художественной литературы – магический реализм и антиутопия, – когда я начинаю писать, слова окунаются в сердце, и тогда не холодная рука стучит по компьютерным клавишам, а горячая кровь, минуя клавиатуру, строчится на экран монитора, когда с хохотом, когда со слезами. И я перестаю над собой властвовать…

Светлана Сталина-Аллилуева-Питерс. Читая её мемуары – что поделать, так легли карты, – я думаю о своей дочери, о её переживаниях. Так же как и Светлана, она в раннем возрасте осталась без матери, и, так же как Светлана, она почти не помнит её. Мои невыплаканные слёзы, которые, боже упаси, я не мог показать дочери и которые выплёскивались в поэтические новеллы, были такими же, как невыплаканные прилюдно слёзы Сталина[2]. Мы оказались в одинаковом положении: отцами, любящими своих дочерей, сильными мужчинами, прячущими свои слабости, по характеру – строгими и принципиальными, на которых свалилась обязанность самостоятельно вырастить девочек – счастливыми, здоровыми, образованными.

Наши дочери ничем друг от друга не отличались (речь не о социальном статусе, имущественных и наследственных благах). Они испытывали те же человеческие эмоции, так же болели и так же влюблялись, одинаково мечтали об обновках и развлечениях, свойственных возрасту, и в равной степени страдали от отсутствия материнской любви и заботы.

Всякий раз, когда я читал шутливую переписку отца и дочери, Сталина и Светланы, я вспоминал записки, которыми обменивался с Асёнышем, а перечитывая четыре мемуарные книги Светланы Аллилуевой, возвращался к красному альбому-дневнику, в котором 14 февраля, когда Ляленька вновь надолго должна была уезжать в обнинскую больницу, появились слова отчаяния, сказанные ребёнком:

Мне: Ну что же мне сделать такое, чтобы мамочка не уехала?

Повернулась к маме: Если я заболею, ты не уедешь?

Асеньке на момент этой дневниковой записи было семь лет и три месяца. Светлане, когда она осталась без матери, – шесть лет и восемь месяцев. Светлана тоже что-то кому-то говорила, задавала вопросы, плакала, произносила душераздирающие слова, которые никто не записывал, и с годами они исчезли из её детской памяти. Они исчезли бы и из моей и дочери памяти (время безжалостно) или притупились и не были столь чувствительны, если бы я не записывал всё, связанное с Асёнышем, начиная с двухлетнего возраста, и не сохранил бы её письма и рисунки «маме в больницу» и, самое страшное – письма, озаглавленные «Покойной мамочке», которые и ныне не могу спокойно читать. Это стало самоистязанием. В одесской квартире, увешанной ЕЁ портретами, желая сохранить мир и дух Ляленьки (её вещи десять лет оставались нетронутыми в комоде и в платяном шкафу вплоть до отъезда за океан, равно как и косметика, потрескавшаяся и засохшая, к которой никто не смел прикасаться), примерно через месяц после похорон Ляленьки я сказал дочери: «Мамочка всегда с нами, ты можешь писать ей письма и класть в шкатулку. Она их прочтёт».

Позже, читая в воспоминаниях Светланы, что отец не любил украшать стены картинами и фотографиями, нахожу похожее упоминание о портретах Надежды Аллилуевой, которыми Сталин себя окружил: «Только в квартире нашей в Москве после маминой смерти висели её огромные фотографии в столовой и у отца в кабинете»[3].

И в этом мы были схожи, окружив себя портретами жены, и она незримо молча присутствовала, и к ней можно было обращаться и просить в тягостные минуты, чтобы ДУХ ЕЁ, сохранившийся в нашем доме, уберёг дочь от ошибок…

Светлана нечётко помнила день похорон матери. Это потом, когда она повзрослела, ей рассказали о нём подробнее. Но что-то в памяти сохранилось. Когда Свету привезли в здание, где проходило прощание, жена Орджоникидзе – Зина – взяла её на руки и близко поднесла к маминому лицу, чтобы девочка могла попрощаться. Ей стало страшно. Она закричала, и её быстро отнесли в другую комнату. Авель Енукидзе, крёстный отец Надежды Аллилуевой, посадил Свету на колени, стал заговаривать, играть, совал фрукты, и она отвлеклась, позабыв смерть. На похороны мамы, чтобы вторично не травмировать ребёнка, её, в отличие от Васи, не взяли…

* * *

…Осмысливая жизнь и судьбу Светланы Аллилуевой, трагедию девочки – женщины – старухи, оболганной КГБ и алчущими «клубнички» провокаторами от журналистики, я погружаюсь в свои воспоминания. Затем начинаю сознавать, что так мне легче понять взаимоотношения Светланы с отцом и с окружающим миром и осознать её психологическое состояние, когда повзрослев, с каждым годом всё глубже, вопреки своему желанию, она погружалась в окружающую её действительность и узнавала чудовищную правду об отце, которого в детстве боготворила.

Лавина информации о преступлениях режима, созданного отцом, обрушилась на неё после XX и XXII съездов КПСС. Удар, психологически надломивший её, стал причиной скитаний по странам и континентам. Ей тяжело было поверить, что отец, которого в детстве она безумно любила, был способен на злодеяния. Пытаясь самой себе объяснить репрессии, которым подверглись даже её самые близкие родственники, стараясь обелить отца, она искала виновных и сваливала вину на его окружение – Ежова, Берию. В этом она пыталась затем убедить себя и других. В детских воспоминаниях Светланы отец представал доверчивым и недоверчивым, легко внушаемым и оторванным от реальной действительности, ожесточившимся после смерть жены.

Хладнокровно выдержать удар и остаться психологически не травмированной, после того, как стала известна причина самоубийства матери и вылезла правда об отце, можно, если душа зачерствела и сердце окаменело. Иначе жертве (Светлана оказалась ею незаслуженно) обеспечена судьба Агасфера – вечного странника, нигде не находящего успокоения.

Размышляя о детских годах Светланы и её переживаниях, я думаю о своей дочери и вспоминаю слова десятилетней девочки, сказанные однажды утром: «Сегодня мне приснилась мама. Она говорила: “Не волнуйся, папа тебя вырастит”», – и вспоминаю беспокойство, с которым она мялась после ухода соседки по этажу, недавно переехавшей на нашу лестничную площадку и зашедшей воспользоваться телефоном, с которой долго я разговаривал. Она попросила, краснея:

– Я не хочу, чтобы к нам заходили женщины, которых мама не знала.

– Почему? – спросил я, понимая ход её мыслей и догадываясь о разговорах, тревожащих её, которые ей довелось слышать. Сам слышал за своей спиной: «Ему-то ничего, быстро женится, а каково дочери будет с мачехой?»

– Не хочу, и всё, – нервно ответила она, и, обняв, я успокоил её: «Не волнуйся, доченя, мачехи у тебя не будет».

А Светлана, оказавшаяся в такой же ситуации? Ревновала ли она к отцу молодых женщин из его окружения, к Валентине Истоминой, например, появившейся в доме вскоре после похорон матери? Опасалась ли она, читая народные сказки о злой мачехе и падчерице или классическую сказку Шарля Перро о Золушке, появления возле отца новой жены? Тосковала ли она по отцу и ревновала ли его, когда подолгу не видела, занятого государственными делами? Не чувствовала ли себя одинокой, забытой и никому не нужной?

Светлана оставила большое мемуарное наследие – четыре книги воспоминаний о своей жизни: две широко известные, две – не очень, сугубо личные, о женской судьбе, мытарствах и скитаниях самой известной беглянки из СССР, но в них ни слова не сказано о ревности, страхах и детских переживаниях. Если что-то и было, то позабылось и затаилось в подсознании, оставшись глубоко личным, публично не высказанным.

Но она была такой же девочкой, как и миллионы других, не божеством (потому что дочь Небожителя, пред которым преклоняются все), а маленьким человеческим существом, нуждающемся в материнской опеке и ласке, с теми же чувствами и эмоциями, способным плакать, капризничать, страдать, влюбляться, болеть. Она ничем не отличалась в этом плане от других девочек, потерявших мать, от моей дочери, например, и сравнивая их, я пытаюсь понять её глубоко затаённые чувства и объяснить самому себе, почему оказалась исковерканной личная жизнь Светланы, родившейся «самой счастливой девочкой СССР».

Как отец, я пытаюсь понять взаимоотношения Сталина с дочерью, ведь наши девочки оказались в одинаковом положении, беззащитными под отцовским прессом и страдающих от отсутствия матери, с которой говорить можно о сокровенном, чисто женском, о том, что никогда девочка не скажет отцу.

Я вспоминаю слова дочери-десятиклассницы, сказанные об однокласснице, у которой она любила бывать: «Как я завидую Лене, что у неё есть мама, с которой она всем делится», – и понимаю: эти же слова могла произнести Светлана Сталина, завидуя Марфе Пешковой, однокласснице и соседке по парте.

И хоть у Светланы была няня, в детские годы во многом заменившая мать, а у моей дочери в утешительницах – младшая сестра жены, – замены неравноценные. Обе дочери были под отцовским контролем, качели не были уравновешены, и перевес всегда был в сторону властного родителя, единолично принимающего решение.

Когда у моей дочери наступил переходной возраст, у нас начались проблемы в общении, но точно такие же проблемы возникли и у Сталина со Светланой из-за её первой и второй влюблённостей.

Привыкший повелевать (сыновья его побаивались и не были строптивыми), Иосиф Виссарионович не смог совладать с собой, когда дочь вышла из-под его влияния. Конфликт с дочерью из-за её влюбленности, начавшийся в день семнадцатилетия, завершился инсультом у отца в день её двадцатисемилетия. Возможно, это случайное совпадение. А возможно, тот давний конфликт, несмотря на примирение, продолжавшийся десять лет, – никто никому ничего не простил, оба были с характерами, – спровоцировал у Сталина скачок артериального давления, он ведь не сумел переломить себя, обуздать гнев и поздравить с днём рождения дочь, добивавшуюся в день своего рождения разговора с отцом. Её день рождения стал последним сознательным днём Сталина. Отцы и дочери – это из другой категории, нечто иное, чем тургеневские отцы и дети, – подразумевается, сыновья.

* * *

Дороги наших дочерей, столь схожих по детским судьбам, кардинально разошлись.

Асенька – член ассоциации иммиграционных адвокатов Америки. Адвокатскую присягу у неё принимал Уильям Генри Гейтс II – отец Уильяма Генри Гейтса III, более известного как Билл Гейтс. Фотография в семейном альбоме запечатлела принятие присяги: сидящий на сцене Уильям Генри Гейтс II и Асенька, поднявшая обращённую к нему ладонь правой руки. Её адвокатский офис находится неподалёку от штаб-квартиры компании Microsoft. У Асеньки трое детей, первенец – сын, затем дочери; старшая дочь, Лорочка, названа в честь вечно молодой бабушки.

У Светланы также родилось трое детей; сына, первенца, чтобы задобрить отца, недовольного её замужеством, она назвала Осей (Иосифом) – впрочем, и второго дедушку, Гришиного отца, звали Иосифом; ни одна из дочерей в память о маме не названа Надей. Скрытой подоплёки искать не надо. Не в каждом замужестве женщина командует семейным парадом.

Светлана Сталина, имевшая, казалось бы, всё, о чём в предвоенные годы мечтал советский ребёнок, которой завидовали сверстницы, после её появления с отцом на трибуне Мавзолея, благодаря воспоминаниям об отце ставшая миллионершей, забытая детьми и внуками, одиноко завершила свой путь в доме для престарелых в маленьком американском городке штата Висконсин. Вокруг её имени и подробностей личной жизни незаслуженно нагромоздилось огромное количество лжи и несправедливостей, множество спекуляций, инсинуаций и домыслов. Нелегко, оказывается, нести на себе бремя любимой дочери Иосифа Сталина.

* * *

Светлана прожила пять жизней, в трёх из них она была Сталиной. Первая и вторая прошли в Зазеркалье: одна – до самоубийства матери, вторая – до 17-летия, до размолвки с отцом. Третья, в которой она жила вне Зазеркалья, но всё ещё оставалась Сталиной, продлилась до 27-летия, похорон отца. Четвёртая жизнь, в ходе которой она взяла фамилию матери – Аллилуева, продолжилась до 1967 года, отъезда в Индию, после чего она стала «невозвращенкой»; пятая, прошедшая в скитаниях по странам и континентам, с кратковременным возвращением в СССР, – завершилась в маленьком глухом городке штата Висконсин, предположительно 22 ноября 2011 года.

Она трижды меняла имя, пять раз выходила замуж (официально – четыре, пятый брак – гражданский, советским правительством неразрешённый – завершился смертью супруга), родила троих детей, с которыми не поладила, меняла религиозные конфессии, побывав в церквах: православной, римско-католической и христиан-евангелистов, увлекалась индуизмом, дважды эмигрировала из СССР, несколько раз уезжала и возвращалась в США и в Англию, жила в Грузии, в Швейцарии, во Франции…

Но нельзя судить её строго, не побывав в её «шкуре» – любимой дочери всесильного генералиссимуса.

С мыслями о двух разных девочках я берусь за нелёгкий труд – размышления о жизни Светланы Аллилуевой, – вспоминая всякий раз Пастернака:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

* * *

Я понял, что напишу эту книгу, когда горлом пошли первые строки.

* * *

Светлана Сталина родилась 28 февраля 1926 года. Позже эта дата дважды станет для неё роковой. Двадцать восьмое февраля 1943 года запомнится на всю жизнь – она впервые целовалась с взрослым мужчиной, кинорежиссёром Каплером. На другой день она надолго рассорилась с отцом. Через десять лет в её день рождения у него случится инсульт, и у постели умирающего отца одинокая двадцатисемилетняя женщина, успевшая дважды побывать замужем, вновь будет вспоминать Каплера, репрессированного разгневанным Сталиным.

В возрасте шести лет и восьми месяцев (в детском возрасте каждый месяц имеет значение) она осталась без матери, которую знала лишь по рассказам. Но ей всегда казалось, что самое светлое в её детской жизни было связано с мамой, которая, конечно, поддержала бы дочь, когда та повзрослела и впервые влюбилась. Она верила, что мама защитила бы её от гувернантки, рывшейся в её портфеле и письменном столе, и от мелочных придирок отца, диктовавшего ей, какой надевать берет или какой длины носить платья. С каждым годом взросления, когда Светлана из маленькой девочки превращалась в подростка, из подростка – в молодую женщину, она всё острее осознавала свою трагедию, всё больнее чувствовала одиночество, и её первые литературные опыты, написанные школьницей, были посвящены маме.

…Летом 1963 года в подмосковном посёлке Жуковка, куда Светлана вывезла на отдых детей Осю и Катю, за тридцать пять дней, с 16 июля по 20 августа, она залпом написала книгу воспоминаний «Двадцать писем к другу», которая по эмоциональной насыщенности, пожалуй, одна из лучших эпистолярных книг, когда-либо прочитанных мною.

«Это я тебе говорю, несравненный мой друг, тебе – чтобы ты знал. Ты всё хочешь знать про меня, всё тебе интересно, – так знай и это. Ты говоришь, что тебе всё интересно, что касается меня, моей жизни, всего того, что я знала и видела вокруг себя. Я думаю, что много интересного было вокруг, конечно много. И даже не то важно, что было, а что об этом думаешь теперь. Хочешь думать вместе со мной? Я буду писать тебе обо всём. Единственная польза разлуки – можно писать письма. Я напишу тебе всё, что и как сумею, у меня впереди пять недель разлуки с тобой, с другом, который всё понимает и который хочет всё знать. Это будет одно длинное-длинное письмо к тебе»[4].

Она писала эти письма, не думая ни о публикации, ни о читателях, и позднее сама очень чётко оценила достоинство эпистолярного жанра: «У лирических писем другой масштаб, чем у исторических мемуаров; они скорее поэзия, чем история». Обращалась она в письмах к близкому другу, деликатно нигде не называя его по имени, нежными словами «несравненный мой друг» (почти пушкинскими: «мой первый друг, мой друг бесценный») или «милый мой друг», напоминающими мопассановское обращение: «мой милый друг». Из-под её пера действительно вышла «скорее поэзия, чем история».

На первый взгляд, имя «милого моего друга» легко угадать: индийский коммунист Браджеш Сингх, с которым Светлана познакомилась в 1963 году в Кунцевской больнице, где тот находился на лечении. Светлане исполнилось 36 лет, неизлечимо больной Сингх был на 15 лет старше. Официально они никогда не были мужем и женой, как ошибочно пишут некоторые авторы, – жили в гражданском браке, поскольку в ЗАГСе им не позволили официально зарегистрировать семейный союз; не помогло даже обращение к Председателю Совета Министров Косыгину.

Однако книга посвящалась вовсе не Сингху. С ним она познакомилась позже, в октябре того же года. Имя своего друга Светлана не назвала и в 1967 году, оказавшись за рубежом. Причину таинственности несложно понять: она не хотела подвергать «милого моего друга» опасности, зная, как может это ему повредить. Став невозвращенкой, в СССР она автоматически превратилась в преступницу.

Кто же он – «несравненный мой друг»?

Домыслы были разные (называлось даже имя опального Андрея Синявского, с которым она дружила), пока в четвёртой мемуарной книге[5], уже после смерти «милого друга», она не назвала его имя. Не будем торопить события. Пока просто поблагодарим человека, которому Светлана открыла своё сердце, сначала ему, а затем и всему миру раскрывая попутно некоторые тайны эпохи, за кулисами которой она оказалась. Первая книга повлекла за собой другие, они скрасили её одиночество, на которое она была обречена отцом, безжалостно разрушившим её личную жизнь.

Через много лет в четвёртой книге она вдруг вспомнит о событиях, случившихся то ли в январе, то ли феврале 1953-го (точную дату она подзабыла за давностью лет), которым ранее не придала значения и которые, возможно, имели отношение к смерти Сталина. Ни один исследователь последних месяцев жизни Сталина о них не писал.

Возможно, раскручивание новой ниточки загадочного клубка, «зима 1953-го», пояснит, почему вдруг были арестованы начальник личной охраны генерал-лейтенант Власик, личный секретарь Сталина Поскрёбышев, комендант Кремля генерал Косынкин и Валентина Истомина, бывшая, как небезосновательно утверждают некоторые историки, любовницей («скорой помощью») Иосифа Сталина. Мы потянем эту ниточку чуть позже, всему свой черёд.

Но, прежде чем появилась письменная исповедь милому другу, случилась душевная исповедь. В мае 1962 года Светлана неожиданно для многих крестилась и крестила детей (тогда, в период гонений на церковь, это был непростой поступок). Вспоминая о первой встрече с протоиереем Николаем Голубцовым, она рассказала, как почувствовала вдруг жгучую необходимость высказаться перед добрым и умным человеком, способным её выслушать, и начала исповедоваться.

Надо оказаться в её коже, чтобы представить психологическое состояние, в котором она оказалась после доклада Хрущёва на двадцатом съезде КПСС, где впервые сказано было о культе личности Сталина. Когда заговорили шаламовы и солженицыны, выбор у неё был невелик: сбежать в религию или укрыться в психиатрической клинике. Над ней довлел шквал разоблачительной информации, появившийся после доклада Хрущёва на двадцать втором съезде КПСС (октябрь 1961-го), о чудовищных преступлениях человека, столь обожаемого в детстве.

Она чувствовала свою вину и ответственность за принадлежность к фамилии Сталин, и если выжила и не свихнулась, то только потому, что рядом оказались Фаина Раневская, Татьяна Тэсс, Андрей Синявский… и близкий и добрый человек, несравненный друг, сумевший морально её поддержать, а также протоиерей Голубцов, её выслушавший.

В 1963-м она надеялась, что после исповеди, выплеснутой на бумагу (недаром говорят: бумага всё стерпит), она сбросит с плеч груз памяти и начнёт жизнь с чистого листа. Ведь сделала уже в 1957 году попытку перечеркнуть прошлое, сменив фамилию Сталина на Аллилуева. Но разве позволяет отречься от прошлого одна лишь смена фамилии? Нательное белье поменять несложно – значительно труднее обновить то, что под ним прячется. Исповедь бумаге или духовному лицу – попытка иммунной системы противостоять разрушению души. Кому-то это лекарство помогает, но далеко не всем, ведь каждое медикаментозное средство имеет кратковременный срок действия и нет снадобий, одинаково на всех действующих.

«Быть может, когда я напишу всё это, с плеч моих свалится наконец некий непосильный груз, и тогда только начнётся моя жизнь… Я тайно надеюсь на это, я лелею в глубине души эту надежду. Я так устала от этого камня на спине; быть может, я столкну его наконец с себя»[6].

Толчком к написанию «Писем» и к последующему невозвращению из Индии был, очевидно, XXII съезд КПСС: после него в её душе начался хаос. Перемена фамилии Светлану не уберегла и не защитила, она продолжала оставаться у всех на виду без права на частную жизнь:

«Не изменилось и другое: внимание одних, злоба других, любопытство всех без исключения, огорчения и потрясения, заслуженные и незаслуженные, столь же незаслуженные изъявления любви и верности – всё это продолжает давить и теснить меня со всех сторон, как и при жизни отца. Из этих рамок мне не вырваться. Его нет, но его тень продолжает стоять над всеми нами, и ещё очень часто продолжает диктовать нам, и ещё очень часто мы действуем по её указу…»[7]

* * *

Тень отца продолжала над ней висеть. Она бежала от неё в Индию, в США, в публичное отречение, в новое замужество и новую смену фамилии, в Англию, в Москву, в Грузию, снова в США – тень повсюду следовала за ней и не отпускала до самого последнего дня. Незаслуженно отверженная, непонятая и непрощённая внуками и детьми, Светлана Сталина-Аллилуева-Питерс, самый первый общественно-значимый политический диссидент (хотя к этой роли она никогда не стремилась) и самый известный невозвращенец. Кагэбисты сумели втоптать в грязь её имя и личную жизнь, но не смогли очернить её первые две книги, ставшими мировыми бестселлерами и настольными для историков, изучающих сталинскую эпоху.

О себе она говорила после опубликования первых двух книг: «Я – писательница», так и писала в анкетах, заполняя графу «род деятельности». А за ней или рядом с ней – её великолепные мужчины: сценарист Алексей Каплер, писатель Андрей Синявский, поэт Давид Самойлов… друзья: Татьяна Тэсс, Фаина Раневская, Серго Берия, Марфа Пешкова, Степан Микоян… Осталось добавить перед началом повествования: она сидела за одним обеденным столом с Черчиллем, девочкой её носили на руках Орджоникидзе, Бухарин, Берия, Ворошилов… и, конечно же, отец, безумно её любивший…

Жизнь первая

Детство и девичество

Дачу в Зубатове, где в летние месяцы проходило детство Светланы, следовало бы переименовать в Царское Село.

Её детство делится на две неравные части, ДО и ПОСЛЕ похорон матери, с удивительно добрыми и нежными воспоминаниями о маме, которой она отдала столько тепла, сколько не получила сама. Светлана всему нашла оправдание, всем её поступкам, и простила ей всё: и сдержанность чувств, и скупые слова, и бесконечные упрёки и выговоры, и отсутствие нежности, и физические наказания, простила даже то, что та никогда не целовала её и не оставила в памяти ни одного ласкового слова. Всё простила и любила, потому что хотела, чтобы и её любили, искренне, не как дочь товарища Сталина, а как обычного человека, не претендующего на публичность. Судьба распорядилась иначе, и самое страшное наказание, которому она незаслуженно подверглась, получено от детей и внуков – ОТСУТСТВИЕ ЛЮБВИ.

…Я плачу иногда (сильному мужчине, которым себя считаю, умеющему сжать зубы и идти до конца, признаться в этом стыдно), когда окунаюсь в прошлое, вдумываясь в слова песни «прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко», которые слышу по-своему. Они звучат как молитва и беспощадно жестоко, безжалостно жестоко для Светланы Сталиной-Аллилуевой.

* * *

Из попытки тридцатисемилетней Светланы рассказать о счастливом детстве, созданной мамой, Надеждой Аллилуевой:

«Да, представь себе, милый мой друг, что у нас был некогда совсем иной дом – весёлый, солнечный, полный детских голосов, весёлых радушных людей, полный жизни. В том доме хозяйствовала моя мама. Она создала тот дом, он был ею полон, и отец был в нём не бог, не “культ”, а просто обыкновенный отец семейства»[8].

Ей так казалось, хотелось казаться, что, как и в каждой счастливой семье, в их многолюдном доме, царстве Любви, господствовала мама, которая всем управляла, а отец, хозяин Кремля, как и все в этом доме, подчинялся её порядкам. Но уже в других «Письмах» она признаётся, что любовь доставалась ей только от отца. Мать была требовательно холодна.

Надежда Аллилуева с дочерью, 1926 год

«Нам, детям, доставались обычно только её нотации, проверка наших знаний. Она была строгая, требовательная мать, и я совершенно не помню её ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня и без того любил, ласкал и баловал отец».

На даче общение маленькой девочки с родителями свелось к минимуму. Чтобы дети не докучали, Надежда поселила их на первом этаже вместе с бабушкой, дедушкой и няней – родители, новоявленные советские дворяне и помещики, жили на втором этаже и воспитание детей переложили на няню и домашних учителей.

Василий – он родился 24 марта 1921 года и был на пять лет старше сестры – вышел из возраста, требующего постоянного общения с родителями. В одной комнате с ним жил сверстник Артём Сергеев, приёмный сын Сталина и Васин товарищ по играм[9]. Младшая сестра не могла участвовать в мальчишеских забавах. Ей в большей степени требовалось родительское внимание и тепло. Она нуждалась в частом общении с родителями (родители маленькой девочки со мной согласятся), и няня, на которую возложено было воспитание Светланы, это чувствовала. Под разными предлогами (чаще с подарком) она отправляла ребёнка к отцу (не к матери!), зная, что именно он обрадуется её появлению и наградит девочку поцелуем: «Поди отнеси папочке смородинки», – говорила она или: «Поди отнеси папочке фиалочки».

Местом общения отца с дочерью были терраса внизу и балкон отца на втором этаже. В спальню Света не допускалась, хотя все детки по выходным любят утром залезть в постель к родителям и, прижавшись к ним, сладко уснуть, чувствуя, что оба они, папа и мама, им принадлежат.

У строгой Надежды послаблений для маленькой дочери не было. Послушная девочка по совету няни отправлялась с подарком к отцу, как всякий ребёнок, желая в награду что-нибудь получить, хотя бы «спасибо», ведь так в нормальных семьях учат детей отвечать при получении подарка. Так оно и происходило – отец был счастлив, увидев её.

Светлана с отцом

«Что бы я ни приносила, – вспоминала Светлана, – всегда получала в ответ горячие, пахнущие табаком поцелуи отца… – и добавляла, хотя негативное воспоминание можно было пропустить в письме к “милому другу”, но въелось против воли в память и прозвучало упрёком: – …и какое-нибудь замечание от мамы».

Строгая Надежда Аллилуева была верна своим принципам. На первом месте муж, на втором – учёба в Промакадемии и работа, дети – на третьем. Идеальной матерью в современном понимании Надежда Аллилуева не была, но, несомненно, она была любящей женой, воспитанной в кавказских обычаях, для которой весь мир вращается вокруг интересов мужа.

«Даже когда я была совсем маленькой и ей нужно было кормить меня, а отец, отдыхавший в Сочи, вдруг немножко заболел, она бросила меня с нянькой и сама без колебаний уехала к отцу». (Грудной ребёнок это не может помнить, Светлана приводит рассказ няни. – Р.Г.). Светлана, повзрослев, её за это не осуждала и, когда трижды становилась матерью, была такой же. Дети, которых она, несомненно, любила – Ося, Катя и Оля, – когда ей пришлось делать выбор, от принятия решения её не удерживали.

В конце двадцатых годов у Сталина начались проблемы со здоровьем, он часто простужался, страдал от боли в мышцах рук и ног, и если Надежда решила своим присутствием морально поддержать на южном курорте заболевшего мужа, то почему она не взяла с собой грудного ребёнка? Бросила девочку на няню, и поминай как звали… Хотя детей Надежда не забывала (сравнение с кукушкой ей не подходит), она была с ними неумолимо строга, и Светлана, возможно случайно, нашла чёткое определение её положения в семейной иерархии: для детей она была «недоступна». Испугавшись случайно сделанного открытия, Светлана и этому нашла оправдание: «Это было не по сухости души, нет, а от внутренней требовательности к нам и к себе».

Следующие строки читать больно, я перевожу их на почти аналогичные слова, сказанные моей дочерью, но они принадлежат Светлане Аллилуевой: «Я запомнила маму очень красивой – она, наверное, не только мне казалась такой. Я не помню точно лица (курсив мой. – Р.Г.), но общее впечатление чего-то красивого, изящного, легко двигающегося, хорошо пахнущего».

Светлана посвятила матери самые тёплые строки, хотя из её детских воспоминаний видно, что от природы Надежда Аллилуева была чёрствой, скупой на ласку и чрезвычайно строгой матерью, в отличие от отца. Он окутал дочь любовью, потакал ей, никогда не наказывал и впервые поднял на неё руку, когда она, семнадцатилетняя девушка, совершила, с его точки зрения, аморальный поступок: целовалась со взрослым мужчиной, оставшись с ним наедине в тёмной комнате.

Светлана Аллилуева с отцом

«Она редко ласкала меня, а отец меня вечно носил на руках, любил громко и сочно целовать, называть ласковыми словами – “воробушка”, “мушка”. Однажды я прорезала новую скатерть ножницами. Боже мой, как больно отшлёпала меня мама по рукам! Я так ревела, что пришёл отец, взял меня на руки, утешал, целовал и кое-как успокоил… Несколько раз он так же спасал меня от банок и горчичников – он не переносил детского плача и крика. Мама же была неумолима и сердилась на него за “баловство”»[10].

Сохранилось одно-единственное письмо, написанное Надеждой к дочери, без даты, похоже, в году 1931-м (Светлане, стало быть, около пяти лет). Оно поражает чёрствостью, педантичностью, отсутствием тепла; оно как будто обращено к взрослому человеку, от которого требуют, судя по тону письма, незамедлительно повиниться. Именно так требовали на партийных собраниях от оппозиционеров: стать перед партией на колени и по-ви-нить-ся, и этот неумолимый стиль, взятый из партийной жизни, перенесён был на детей. Впрочем, одно ласковое слово в письме оказалось, дважды повторённое «Светланочка», без прилагательных «любимая», «дорогая», с обращением к дочери в третьем лице, как к некой посторонней «девочке». Слово «девочка» повторено шестикратно:

«Здравствуй, Светланочка!

Вася мне написал, что девочка что-то пошаливает усердно. Ужасно скучно получать такие письма про девочку. Я думала, что оставила девочку большую, рассудительную, а она, оказывается, совсем маленькая и, главное, не умеет жить по-взрослому. Я тебя прошу, Светланочка, поговорить с Н.К. (Наталия Константиновна, воспитательница и учительница детей Сталина. – Р.Г.), как бы так наладить все дела твои, чтобы я больше таких писем не получала. Поговори обязательно и напиши мне, вместе с Васей или Н.К., письмо о том, как вы договорились обо всём. Когда мама уезжала, девочка обещала очень, очень много, а, оказывается, делает мало.

Так ты обязательно мне ответь, как ты решила жить дальше, по-серьёзному или как-либо иначе.

Подумай как следует, девочка уже большая и умеет думать. Читаешь ли ты что-нибудь на русском языке? Жду от девочки ответ.

Твоя мама»[11].

Надежда в очередной раз бросила детей, уехала к мужу и на расстоянии делала наставления, не понимая детского мира и детской психологии. Сталин писал дочери иные письма: ласковые, шутливые, добрые, со временем превратившиеся в игру. Он, а не Надя находил нужные для Светланы слова. Грубый и жёсткий в общении с сыновьями, он окружил дочь заботой и, пока она взрослела, вплоть до начала войны, когда он не смог уделять ей внимание, делал всё от него зависящее, чтобы дочь сохранила душевное равновесие и отсутствие матери не почувствовала…

Мария Сванидзе[12] записала в своём дневнике (запись относится к 1934 году) впечатления об одном дне пребывания на сталинской даче: «Светлана всё время тёрлась около отца. Он её ласкал, целовал, любовался ею, кормил со своей тарелки, любовно выбирая кусочки получше».

Но почему Сталин, любивший Светлану чуть ли не животной страстью, баловавший её так, как никого из своих сыновей, не сумел понять дочь, когда она стала молодой женщиной?

Почему, обидевшись на её влюблённости, он не сумел найти компромисс и разрушил их особые отношения? Почему 28 февраля 1953 года, в свою последнюю роковую ночь, он не поздравил дочь с днём рождения и почему никто из участников ночного застолья (Берия и Хрущёв благоволили к Светлане), никто из его гостей, зная суровый нрав Сталина, не посмел ему об этом напомнить и не произнёс тост за именинницу? Охрана докладывала ему, что дочь пытается дозвониться, но он не пожелал разговаривать. Ответы надо искать у Бехтерева, в декабре 1927-го диагностировавшего у Сталина паранойю. Или у Фрейда…

Светланино Зазеркалье

В детстве Светлана Сталина жила в сказочной стране. Детство по определению должно быть сказочным, и страна, в которой она жила, называлась Светланино Зазеркалье.

Помните Алису, семилетнюю девочку, героиню сказки Льюиса Кэрролла? В её зазеркальной стране на большой шахматной доске жили Чёрная и Белая Королевы, близнецы Траляля и Труляля, Чёрный и Белый Рыцари, Лев, Единорог. Странствуя по шахматной стране, Алиса превращается в королеву – разве не мечтает любая женщина со временем ею стать, хотя бы в глазах одного-единственного мужчины? Но в конце пути наступило разочарование – зачастую это происходит и в реальной жизни: выяснилось, что путешествие Алисы оказалось сном, хотя и прекрасным. Но тут ничего поделать нельзя, сновидениями невозможно командовать: одним снятся волшебные сны, сказочные страны и города, другим – тюремные побои, изнурительные допросы, колючая проволока и лагеря…

В чудесной стране Светланино Зазеркалье, которую Светлана помнит по 1929–1933 годам, находился поселок Зубалово, бывшее барское имение, названное по имени его дореволюционного владельца, нефтяного магната, доставшееся новой власти по наследству (где бы раздобыть дарственную?) и превращённое, цитируем Светлану, «отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами».

В этом имении дети Сталина росли (продолжаю цитировать юную «королеву») «в условиях маленькой помещичьей усадьбы с её деревенским бытом – косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным “своим” мёдом, “своими” соленьями и маринадами, “своей птицей”».

В Эдемском саду, на небольшой поляне, огороженной сеткой, разводили фазанов, цесарок, индюшек; в пруду плавали утки. Имелась пасека. Две полянки специально засевали гречихой: гречишный мёд обладает уникальными лечебными свойствами: повышает уровень гемоглобина в крови, используется для лечения авитаминозов, гипертонии, при кровоизлияниях в мозг. Издавна пчеловодство процветало в православных монастырях – почти каждый имел свою пасеку. Сталин, проведший юность в духовной семинарии, об этом знал. Цитируем дальше:

«Всё это хозяйство больше занимало отца, чем маму. Мама лишь позаботилась о том, чтобы возле дома цвели весной огромные кусты сирени, и насадила целую аллею жасмина возле балкона. А у меня был маленький свой садик, где моя няня учила меня ковыряться в земле, сажать семена настурций и ноготков»[13].

А что в этом плохого? Надежда выращивала сирень, а жасминовый чай или чай с добавлением цветков жасмина издавна использовали на Кавказе при лечении хронического бронхита и бронхиальной астмы. Сталин часто простужался, и Надя заботилась о муже. Идеальная жена.

В этой волшебной стране (если не забыли, она называется Зазеркалье) летом часто жила другая Светлана, «Козя», бывшая на три года старше дочери Сталина, – Светлана Бухарина. Она жила там со своей матерью Эсфирью Гурвич, бывшей женой Бухарина. Козя вместе с мамой позднее отправится в лагеря, но это будет потом, когда по сказочным зеркалам пойдут кровавые трещины. А в Светланином Зазеркалье супруги поддерживали дружеские отношения, хотя и разошлись в 1929 году, когда Сталин обрушился на Бухарина с жёсткой критикой и «любимца партии» под ручки вывели из состава Политбюро. Бухарин быстро покаялся: 1 января 1930 года с бутылкой вина он явился в кремлёвскую квартиру генсека, и Сталин его простил, разрешил летом посещать Зазеркалье. А там прощённого Бухарчика все обожали.

«Он наполнял весь дом животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по парку, подраненный ястреб сидел в клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщовых летних брюках. Он играл с детьми, балагурил с моей няней, учил её ездить на велосипеде и стрелять из духового ружья; с ним всем было весело»[14].

А ещё в Светланином Зазеркалье часто веселились взрослые. Появлялся Будённый с гармошкой, и на всю округу разносились русские и украинские песни – будущие первые советские маршалы отличались хорошими голосами, и даже Сталин временами пел. У него, пишет Светлана, «был отличный слух и высокий чистый голос» – Горийское духовное училище вправе гордиться своим воспитанником, имевшим по церковному пению, русскому и грузинскому одни пятёрки. Отцовское искусство пения Светлану всегда удивляло, потому как в обычной жизни он говорил глуховатым и низким негромким голосом. Но за его спиной были четыре года учёбы в православной Тифлисской духовной семинарии, а там уж постарались научить семинаристов красивому пению.

На Зазеркальных вечеринках Надежда Аллилуева тоже иногда позволяла себе расслабиться и в редких случаях, когда ноги не выдерживали и рвались в пляс, плавно и красиво танцевала лезгинку. Она ведь родилась в Баку 22 сентября 1901 года, детские годы прожила на Кавказе и хорошо знала грузинские обычаи и культуру.

Но её дети Вася и Света, страшно подумать, они даже не знали, что по отцовской линии они грузины. Одиннадцатилетний Вася, ну надо же быть таким неучем в его возрасте, как-то сказал шестилетней сестре: «А знаешь, наш отец раньше был грузином».

Сейчас все грамотные и знают, что это лица кавказской национальности и по большей части, как пишут в некоторых газетах, «воры в законе», а в 1931-м Света не поняла, что означает «быть когда-то грузином», и умный брат разъяснил: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами».

Хоть теперь понятно. Но это были другие грузины, поголовно резавшие всех кинжалами, дореволюционные, воспитанные при старом режиме, потому как нынешние, советские, были другими – милыми, добрыми и весёлыми. Они приезжали из Грузии со щедрыми дарами: вином, виноградом, фруктами. «Всё это присылалось к нам в дом, – вспоминала Светлана, – отец безумно сердился, и с проклятиями кавказские гостинцы отсылались обратно». Но всегда ли так было – история умалчивает. Лично я пару бутылок вина оставил бы и фруктой бы не побрезговал…

…А какие в Кремле, в столице Светланиного Зазеркалья, устраивали чудесные детские праздники!

Светлана вспоминает празднование своего дня рождения, последнего при маме, в феврале 1932 года, когда ей исполнилось 6 лет.

Был концерт детской художественной самодеятельности, декламировались стихи на русском и немецком языках, басни Крылова, звучали задорные куплеты про ударников и сатирические – про двурушников, танцевали гопак в украинских национальных костюмах, сделанных из марли и цветной бумаги. Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, накрылся ковром из медвежьей шкуры и, стоя на четвереньках, изображал медведя. Восторженная публика визжала от хохота. А потом все, и дети, и взрослые, гурьбой отправились в столовую пить чай с пирожными и сластями. Сталин также принимал участие в детском празднике и веселился вместе со всеми. Дочь от счастья была на седьмом небе.

* * *

Как-то не хочется об этом говорить и портить детишкам праздничную картину, но вне Зазеркалья, в другой стране, называемой Советская Россия, внутри которой расцвели кремлёвские протектораты – Зубалово один из них, – в счастливое для них время протекала иная жизнь.

В одной стране, в которой, оторванные от реальной жизни, пребывали Света и Вася, косили сено, собирали грибы, ягоды, баловались «своим» мёдом, соленьями и маринадами, «своей птицей»; в другой стране проводилась насильственная коллективизация, провозглашённая в декабре 1927-го пятнадцатым съездом ВКП(б).

В другой стране 7 ноября 1929 года, за три года до самоубийства Надежды Аллилуевой, «Правда» опубликовала статью Сталина «Год Великого перелома», в которой прошедший год был назван годом «коренного перелома в развитии нашего земледелия» и обозначена ближайшая цель партии: «Мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». В другой стране началась «сплошная коллективизация».

В другой стране 30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» и создало комиссию под управлением Молотова для истребления кулаков как враждебный пролетариату класс. Молотова отличали преданность и исполнительность – Сталин умел подбирать кадры, беспрекословно выполняющие приказы.

В другой стране начались расстрелы, конфискации имущества и высылки на поселения в отдалённые районы страны. Главы кулацких семей первой категории, названных «контрреволюционный кулацкий актив», арестовывались. Их дела передавались на рассмотрение «троек» в составе представителей ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры, выносивших большей частью расстрельные приговоры. Раскулаченные крестьяне второй категории, а также члены семей кулаков первой категории выселялись на спецпоселение в отдалённые районы страны.

В другой стране отдел по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ радостно рапортовал, что только в 1930–1931 годах были выселены (с отправкой на спецпоселение) 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека, включая 63 720 семей – с Украины.

Результаты коллективизации сказались быстро. Во всех хлебных районах начался голод. Голодали Западная Сибирь, Урал, Средняя и Нижняя Волга, Центрально-Чернозёмные области, Северный Кавказ, Казахстан. На Украине массовый голод в 1932–33 годах вылился в миллионные жертвы, в Голодомор.

…Удар пришёлся и по моей семье. Дедушка владел в Тирасполе небольшой лавкой. В конце 1929 года его обложили непосильным налогом, он не в состоянии был его выплатить, и у него описали домашнее имущество, носильные вещи и лишили всех прав. Все члены его семьи, включая несовершеннолетних детей, стали «лишенцами»[15]. А когда начался голод, он, бабушка, четыре дочери, родившиеся с интервалом в два года (старшей в 1930-м было 16 лет, младшей – 10), – все они были лишены хлебных карточек.

Бабушка ходила по базару, подбирала с земли порченые и грязные листья капусты, выбрасываемые продавцами, мыла их и варила супы. Когда Григорий Петровский, Председатель Всеукраинского ЦИК, прибыл в Одессу, двум девочкам, 14 и 12 лет, маме и её младшей сестре удалось попасть к нему на приём. Они плакали, говорили, что хотят кушать, и добрый дядя Петровский дал указание ежедневно выделять сёстрам Ривилис блокадную порцию хлеба, по 100 граммов. Был случай, мама попросила милостыню – «хлебушка бедной девочке».

Детей Сталина голод обошёл стороной. Они жили в стране, в которой с 1936 года пелось задушевно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

* * *

В Светланином Зазеркалье пропагандировался здоровый образ жизни, приветствовалось увлечение спортом – на дачах строили теннисные и крокетные площадки, обитатели Зазеркалья увлекались бильярдом, кегельбаном, игрой в городки. Во время сплошной коллективизации, когда другую страну – пока ещё зажиточную – рубили под корень, дети из Зазеркалья ездили с родителями отдыхать в Сочи.

В 1926–27 годах Сталин лечился в Мацесте, принимал тёплые сероводородные ванны из естественных горячих источников, облегчавшие боли от ревматизма, затем (вплоть до тридцать седьмого года) ежегодно ездил в Сочи. В 1930-м или 31-м году на юг впервые взяли Светлану. На сочинских дачах совместно с ними постоянно отдыхали с жёнами и детьми Енукидзе, Микоян, Ворошилов, Молотов…

Для Светланы это было самое лучшее время. Она пишет, что у неё сохранились фотографии весёлых лесных пикников, куда зазеркальцы семьями отправлялись на машинах. Развлекаясь, Сталин устраивал иногда ночную охоту: стрелял из двустволки в коршуна или палил по зайцам, попадающим в свет автомобильных фар. (Оно конечно: лучше палить по зайцам, чем по живым человеческим мишеням или с вертолёта по животным, занесённым в Красную книгу.)

Сетанка и дядя Лаврентий Берия

Он любил спортивные игры, вспоминает Светлана, требующие меткого глаза: бильярд, кегли, городки, – а воду не любил, поскольку не умел плавать. Не любил пляжиться, загоранию на солнце предпочитал прогулки по лесу, любил лежать на диване с книгой, с деловыми бумагами или газетами и часами мог сидеть за столом с гостями (эта привычка, утомлявшая его соратников, вынужденных поддерживать многочасовые дружеские застолья, сохранилась у него до самой смерти).

Сетанка в теплых объятиях дяди Берия

На сочинских фото счастливая Света на руках Берии; она запечатлена с Кировым, с Молотовым… «Лепота!» – говорил в фильме Гайдая булгаковский Иван Васильевич, восхищённо созерцая советскую Москву. «Лепота!» – повторим и мы, глядя на счастливое лицо маленькой девочки.

Вот так протекала жизнь в Светланином Зазеркалье, которая лишь частично изменилась после самоубийства матери, Надежды Аллилуевой, – страшно подумать – на тридцать втором году жизни. И в какой день это произошло! – вечером 8 ноября 1932 года, в пятнадцатую годовщину Октябрьской революции.

Днём 8 ноября Светлана в последний раз виделась с мамой. Надежда на минуту заглянула в детскую (она запомнилась дочери в пёстром махровом халате) и смеялась, наблюдая, как Вася довёл сестрёнку до слёз. Действительно было смешно. Седьмого ноября Надежда впервые взяла Сетанку (так её называли родители) на Красную площадь. На другой день гувернантка попросила детей описать парад. Сетанка написала: «Дядя Ворошилов ездил на лошади». Одиннадцатилетний Вася высмеял сестру, сказав, что надо писать: «Товарищ Ворошилов скакал на коне». – «Но какой же он “товарищ”, – плакала Светланка, – когда он “дядя”!».

Надежда торопилась к праздничному столу у Ворошиловых и наверняка рассказала ему и мужу весёленькую историю. Это застолье, весело начавшееся, для Надежды Аллилуевой оказалось последним…

После её похорон Сталин постарался создать для дочери условия жизни, в которых она не чувствовала бы себя ущербной, обделённой теплом и заботой. Он не самоустранился от её воспитания, как некогда с Яшей, когда бросил шестимесячного сына на попечение родственников умершей жены, и ежедневно бывал в кремлёвской квартире – духовная связь между дочерью и отцом прервалась лишь с началом войны. По срокам это совпало с вхождением Светланы во взрослую жизнь.

Семейная жизнь Иосифа Сталина

Был ли Сталин счастлив в браке с Надеждой Аллилуевой? Несомненно.

Роман между 38-летним или 39-летним Сталиным[16] и шестнадцатилетней Надей, дочерью рабочего-революционера Сергея Яковлевича Аллилуева, в петроградской квартире которого Сталин жил после июльских событий 1917 года, завершился созданием семьи. Брак, как было принято у большевиков в первые годы советской власти, по-видимому, был гражданский. Квартира Аллилуевых, к слову сказать, для большевиков историческая. В ней скрывался Ленин после неудавшегося июльского восстания, пока вместе с Зиновьевым не переехал в более безопасное место – в посёлок близ станции Разлив.

Жён двух вождей революции звали Надями. С некоторой долей иронии это позволяет утверждать, что большая и маленькая Нади – Крупская и Аллилуева – стали несбывшимися надеждами русской революции.

Первой женой Сталина, венчавшегося в 1904 году в Тифлисском храме св. Давида, была 19-летняя Екатерина Сванидзе. Она умерла двадцатидвухлетней, в 1907 году, по одним данным – от туберкулёза, по другим – от брюшного тифа, оставив мужу на попечение шестимесячного сына – Якова Джугашвили, воспитанием которого отец себя не обременял. Яшу вырастила родная сестра его матери – Александра Сванидзе.

В 1918-м матримониальная планка опустилась на 2 года – женой 39– или 40-летнего Сталина (смотря какой год взять за точку отсчёта) стала 17-летняя Надежда Аллилуева. Впрочем, и мать Сталина, Екатерина Геладзе, замуж вышла 16-летней, и посему, на первый взгляд, непонятно, почему он возмутился, когда 16-летняя дочь влюбилась в 39-летнего Каплера. На себя бы в зеркало посмотрел и успокоился, вспомнив, сколько лет было Наде, когда, поселившись у Аллилуевых, он стал её «охмурять». Парень-то Каплер был знатный и положительный (разве что с национальностью подкачал), лауреат Сталинской премии первой степени (1941) за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». А то, что он по женской части приударял, то это не считалось большим грехом, и Сталин никогда не был монахом-отшельником – в сибирской ссылке от одной из барышень сыночка на свет произвёл[17].

Однако семьёй, в которой меж супругами распределены обязанности, если не считать быстротечного брака с Екатериной Сванидзе, Иосиф Джугашвили, по сути дела, не жил. Надя стала первой женщиной, создавшей ему семейный уют, сначала в Кремле, где супруги поселились в 1919 году, а затем в Зубалове.

Сталин вырос в неполноценной семье. Его отец, Виссарион Джугашвили, бросил семью и уехал в Тифлис, когда сыну было 5 лет. Он был алкоголиком, частенько поколачивал жену и сына и, по информации внучки, Светланы Аллилуевой, полученной от грузинских родственников, погиб в 1890 году в пьяной драке. Взаимоотношений между любящими супругами с взаимным уважением и распределением домашних обязанностей маленький Иосиф не видел, и это наложило отпечаток на семейные отношения в его взрослой жизни.

По характеру Сталин был вспыльчив и груб. В декабре 1922 года это привело к конфликту с Лениным из-за оскорбления, нанесённого Крупской. Он лишь накричал на неё по телефону, и стойкая большевичка, по воспоминаниям Марии Ульяновой, впала в истерику: «Была совершенно непохожа на себя: рыдала, каталась по полу». Если фраза «каталась по полу» не гиперболизация, то какие же характеры были у большевиков, из которых поэт Николай Тихонов предлагал делать самые прочные в мире гвозди?

Старшая Надя (Надежда Константиновна) была жизнелюбивой и, хоть оказалась женщиной впечатлительной, от обиды не застрелилась. Она рассказала об оскорблении мужу, продиктовавшему возмущённое письмо Сталину о разрыве отношений. В известном письме к съезду 4 января 1923 года Ленин надиктовал: «Сталин слишком груб <…> предлагаю <…> назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам <…>»

Таким же невыдержанным Сталин бывал и в общении с Надеждой Сергеевной, которую, несомненно, любил: письма, которые он ей писал, об этом свидетельствуют. Но характер уж тот, достался ему от папочки Виссариона (по-грузински – Бесо)! Выправить его невозможно. Генетика, знаете ли, штука опасная. Но упаси господи величать Иосифа Виссарионовича Иосиф Бесович.

Анна Аллилуева, родная сестра Надежды Сергеевны, уже после смерти Сталина рассказала Светлане, что в 1926 году, когда ей было полгода, родители рассорились и мама, забрав детей Свету и Васю, вместе с няней уехала в Ленинград к дедушке, решив больше не возвращаться. Ссора возникла по незначительному поводу из-за грубости мужа, но это случалось уже не впервой, и накопившееся раздражение вылилось у Нади в желание разорвать отношения и начать новую жизнь.

Светлана расспросила няню, и та подтвердила размолвку, сказав, что «отец позвонил из Москвы и хотел приехать “мириться” и забрать всех домой». Надя его любила. Разлука выветрила обиду. Она продемонстрировала характер, провела воспитательную акцию и, поскольку муж осознал вину и первым сделал шаг к примирению, съязвила по телефону (хотя, может, в духе эпохи сказала вполне серьёзно): «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама».

Случались и другие конфликты. Но в какой семье время от времени не возникают размолвки? Светлана писала, ссылаясь на рассказ няни, как однажды Сталин вспылил, увидев приготовленную женой к обеду варёную курицу, и выбросил её в форточку кремлёвской квартиры с криком: «Опять курица!». Произошло это то ли в 1929-м, то ли в 1930 году. Страна голодала, продукты распределялись по карточкам, в районах Голодомора бывали случаи каннибализма, но в Зазеркалье продолжались нэпмановские времена. Всю жизнь няня сокрушалась: «Такой продукт был выброшен!» – вспоминая вспышку главы семейства. Надежда, не понаслышке знавшая о положении дел в стране (она не была оторвана от реальной жизни – на учёбу ездила в трамвае, смешиваясь с толпой), была оскорблена грубой вспышкой супруга, но стерпела и в этот раз[18].

Когда Светлана выросла и узнала правду о смерти матери, Сталин, как бы оправдываясь, в разговорах с дочерью возвращался к воспоминаниям о жене, представляя её вспыльчивой и неуравновешенной. Он поведал, как в 1929 году она, невзлюбивши Берию, устраивала «сцены, требуя, чтобы ноги этого человека не было в их доме».

Но «устраивать сцены» означало, что Надя не была молчаливой и смиренной восточной женой, куклой, которой можно манипулировать. Она открыто выражала мужу своё несогласие, и он иногда прислушивался к её мнению. Зная о дружбе её с Бухариным, можно предположить, что примирение Сталина с «Николашей», или «Бухарчиком» (так по-дружески величал его Сталин), в новогоднюю ночь 1930 года произошло при её деятельном участии. Именно Бухарин, гласило семейное предание, озвученное как-то Светлане, передал 17-летней Надежде в 1918 году письмо Сталина с предложением руки и сердца, когда она вместе с отцом работала в его секретариате. По другой версии, более достоверной, в Царицыне они объявили себя мужем и женой. Надя работала машинисткой в секретариате Сталина и жила с ним в одном вагоне[19]. Свобода нравов соответствовала духу эпохи военного коммунизма, проповедующего свободную любовь и превосходство физического влечения над духовным. Отношения между полами, пропагандировали коммунистические теоретики, должны быть раскрепощены, ревности не место в отношениях мужчины и женщины; семья – пережиток буржуазной морали. Следуя коммунистическому учению, в незарегистрированном браке всю жизнь прожил с женой Микоян, наплодив пятерых сыновей, а Хрущёв расписался с Ниной Петровной лишь через 40 лет, когда ей надо было оформлять пенсию. И возможно, что брак Иосифа Сталина и Надежды Аллилуевой также никогда не был официально зарегистрирован.

Сталин рассказывал взрослой дочери, как Надя требовала отвадить от их дома Берию:

«“Я спрашивал её – в чём дело? Приведи факты! Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов!” А она только кричала: “Я не знаю, какие тебе факты, я же вижу, что он негодяй! Я не сяду с ним за один стол!” – “Ну, – говорил я ей тогда, – убирайся вон! Это мой товарищ, он хороший чекист, он помог нам в Грузии предусмотреть восстание мингрельцев, я ему верю. Факты, факты мне надо!”»[20]

«Убирайся вон!» – кричал он жене, не замечая грубости своих слов ни тогда, когда запальчиво их произнёс, ни позже, когда через много лет повторил их, делясь воспоминаниями с дочерью. Капля по капле у Нади копилось возмущение. Когда нервы не выдержали, протест против хамства и грубости вылился в роковой выстрел.

Их переписка, когда Сталин уезжал лечиться на юг, свидетельствует, что супруги любили друг друга. Сталин был более эмоционален в проявлении чувств. Жену он ласково называл детским прозвищем Татька, дочь – Сатанкой. Надя была более сдержанна, нежного имени ему не придумала и без сентиментальностей и сюсюканий величала мужа Иосифом (хоть отчество не добавляла). Возможно, укоренилась привычка – они познакомились, когда она была 16-летним подростком и относилась к нему почтительно, как к солидному, полулегендарному человеку, побывавшему в царских ссылках и занимающему высокий пост в партии.

Сохранились 17 писем, написанных Сталиным жене во время отпусков в 1929–1931 годах, и 13 писем Аллилуевой, отправленных мужу в Сочи. Большей частью письма короткие; длинные деловые послания Сталин писал Молотову, указывая, как проводить коллективизацию и хлебозаготовки. Обращался он к нему по-разному, иногда шутливо, намекая на супругу-еврейку: «Молотштейну привет!» (в письме от 5 декабря 1929 года), или полуофициально, но на «ты»: «Здравствуй, т. Молотов!», «Привет Молотову!», «Привет Вячеславу!», «Вячеслав!»…

Меня интересует семейная переписка Сталина, его взаимоотношения с женой, рассказы о детях, особенно о Светлане, пребывавшей в возрасте, когда малыши произносят забавные фразы, восхищающие окружающих и надолго остающиеся в родительской памяти.

Личные воспоминания не отпускают, и я вспоминаю письма, которые на протяжении пяти лет писал Ляленьке в больницу; в этих письмах Асенька всегда была в центре событий. Я старался развлечь жену и описывал забавные истории, происходящие с дочерью, высылал детские рисунки, коряво подписанные четырёхлетней девочкой: «Маме в больницу». Было ли нечто подобное в переписке Сталина с женой? Какую роль играли дети в семье двух «пламенных» большевиков?

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

29 августа 1929 г.

Татька!

28-го августа послал тебе письмо по адресу: «Кремль, Н. С. Аллилуевой». Послал по аэропочте. Получила? Как приехала, как твои дела с Промакадемией, что нового, – напиши.

Я успел уже принять две ванны. Думаю принять ванн 10. Погода хорошая. Я теперь только начинаю чувствовать громадную разницу между Нальчиком и Сочи в пользу Сочи. Думаю серьёзно поправиться.

Напиши что-нибудь о ребятах.

Целую.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

1 сентября 1929 г.

Здравствуй, Татька!

Получил твоё письмо. А мои два письма получила? Оказывается, в Нальчике я был близок к воспалению лёгких. Хотя я чувствую себя много лучше, чем в Нальчике, у меня «хрип» в обоих лёгких и всё ещё не покидает кашель. Дела, чёрт побери…

Как только выкроишь себе 6–7 дней свободных, катись прямо в Сочи. Как дела с экзаменом?

Целую мою Татьку.

И. Сталин.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

1 сентября 1929 г.

Здравствуй, Иосиф!

Очень рада за тебя, что в Сочи ты чувствуешь себя лучше. Как мои дела с Промакадемией? Сегодня утром нужно было в Промакадемию к 9 часам, я, конечно, вышла в 8.30. И что же – испортился трамвай. Стала ждать автобуса – нет его! Тогда я решила, чтобы не опоздать, сесть на такси… Отъехав саженей сто, машина остановилась. У неё тоже что-то испортилось. Всё это ужасно меня рассмешило. В конце концов в Академии я ждала два часа начала экзамена…

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

16 сентября 1929 г.

Татька!

Как твои дела, как приехала?

Оказывается, моё первое письмо (утерянное) получила в Кремле твоя мать. До чего надо быть глупой, чтобы получать и вскрывать чужие письма.

Я выздоравливаю помаленьку.

Целую.

Твой Иосиф.

Ничего не понимаю. Супруги обмениваются краткими отписками, выглядящими как напоминание (извещение) друг другу, что они живы-здоровы. О детях Надежда не вспоминает. Для неё важнее экзамены в Промышленной Академии. Бывает…

Но вот, наконец… Надежда написала мужу письмо, самое большое из всех ею отправленных. Почитаем, что же она пишет о детях. Письмо должно быть забавным и трогательным… Интимное письмо Надежды Аллилуевой мужу, начинающееся со многозначительного «дорогой»:

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

16 сентября 1929 г.

Дорогой Иосиф!

Твоё письмецо получила. Очень рада, что твои дела налаживаются. У меня тоже всё пока идёт хорошо за исключением сегодняшнего дня, который меня сильно взволновал. Сейчас я тебе обо всем напишу. Была я сегодня в ячейке «Правды» <…> и, конечно, Ковалёв рассказал мне обо всех своих печальных новостях. <…> [Автор взял на себя смелость значительно сократить письмо, для рядового читателя, несомненно, скучное, из которого видно, что Надежда не боялась перечить мужу и партийные дела для неё были важнее разговора о детях. – Р.Г.]

Ты на меня не сердись, но серьёзно, мне стало бесконечно больно за Ковалёва. Ведь я знаю, какую он провёл колоссальную работу, и вдруг <…> редакционная коллегия принимает решение «освободить т. Ковалёва от заведующего отделом партийной жизни, как невыдержанного партийца» <…> [Автор взял в руки ножницы и вырезал из многостраничного письма страницы о конфликте в газете «Правда». – Р.Г.]

Я знаю, что ты очень не любишь моих вмешательств, но мне всё же кажется, что тебе нужно было бы вмешаться в это заведомо несправедливое дело.

<…>

Ребята здоровы. Да, насчёт письма ты мою мамашу обвинил не по заслугам. Оказалось, что всё-таки письмо не поступало, они воспользовались случаем, что сдавали одно заказное письмо на имя О. Е. Аллилуевой и спутали это с письмом на моё имя. <…> Очень, очень жаль, что письмо пропало, и ты мне даже не рассказал, о чём писал в нём. Не сердись, что так длинно написала, уж очень обидно за такого хорошего товарища и работника.

До свидания, целую крепко, крепко. Ответь мне на это письмо.

Твоя Надя.

Но что это такое? Господа хорошие, что же это происходит?! Контрреволюционеры подменили письмо?! В обширном письме, значительно сокращённом, из которого видно, что Надежда не была молчаливой женой и тех, кого хорошо знала, защищала от несправедливых обвинений, о детях сказано всего лишь два слова: «Ребята здоровы». А где же слова, сказанные дочерью утром при пробуждении: «Пока папа <подразумевается, папа Иосиф> не приедет, я не встану»? Это сказала другая девочка? Асенька? Хорошо, а что же сказала утром Сетанка?

В предыдущем письме мужу, коротеньком, она рассказывает о весёлой поездке в Промакадемию и о сломавшемся трамвае. А о ребятишках ни слова. Жене Главного большевика нынче не до детей? Она поглощена коллективизацией и внутрипартийной борьбой. Но мужчине, если с тестостероном у него всё в порядке, от жены требуется нечто большее. Он с ней соглашается, поддерживает, обещает разобраться (Надя ведь ластится «целую крепко, крепко» и настойчиво требует «ответь мне на это письмо) и вот… дождались! Заткните уши, ханжи! Девушки, закройте ставни, сейчас от самого Сталина зазвучит серенада любви!

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

23 сентября 1929 г.

Татька!

Получил письмо насчёт Ковалёва. Я мало знаком с делом, но думаю, что ты права. Если Ковалёв и виновен в чём-либо, то бюро редколлегии, которое является хозяином дела, виновно втрое. Видимо, в лице Ковалёва хотят иметь «козла отпущения». Всё, что можно сделать, сделаю, если уже не поздно.

У нас погода всё время вихляет.

Целую мою Татьку кепко, очень кепко.

Твой Иосиф.

Я никого не обманул: «шёл дождь и два студента, один в кино, второй в университет». Вихляла погода, и за ставнями кепко целовались. «Кепко» – произносила Светлана, не выговаривавшая букву «р», и Сталина это забавляло. Косвенно, но прозвучало упоминание о дочери. Она ещё вместо «много» говорила «ного», и Сталин также это у неё перенял. «Целую кепко, очень ного», – писал он, без интимных подробностей, куда именно – в левую щёчку или в правую. Несомненно, это любовь, и он скучал по жене, заигрывая с ней голосом маленькой девочки, и прислушивался к её мнению (история с Ковалёвым тому пример, как и возвышение Хрущёва, однокурсника Нади по Промышленной академии, которого она рекомендовала мужу как деятельного партийца…).

В следующих двух письмах-писульках, отправленных с интервалом в четыре дня, между словами «Татька!» и «Целую. Твой Иосиф» в одном – извещение в две строки, что деньги, 120 рублей, переданы «с отъезжающим сегодня товарищем, не дожидаясь очередного фельдъегеря», во втором – телеграфное сообщение: «Погода у нас выправилась. Думаю приехать через неделю».

На следующий год новая серия писем, таких же немногословных, но уже личных, человеческих, похожих на переписку любящих супругов, не умеющих (или стесняющихся) доверять свои чувства бумаге.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

21 июня 1930 г.

Татька!

Напиши что-нибудь. Обязательно напиши и пошли по линии НКИД на имя Товстухи (в ЦК). Как доехала, что видела, была ли у врачей, каково мнение врачей о твоём здоровье и т. д. – напиши.

Съезд откроем 26-го. Дела идут у нас неплохо.

Очень скучно здесь, Таточка. Сижу дома один, как сыч. За город ещё не ездил – дела. Свою работу кончил. Думаю поехать за город к ребяткам завтра-послезавтра.

Ну, до свидания. Не задерживайся долго, приезжай поскорее.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

2 июля 1930 г.

Татька!

Получил все три письма. Не мог сразу ответить, т. к. был очень занят. Теперь я наконец свободен. Съезд кончится 10–12. Буду ждать тебя, как бы ты не опоздала с приездом. Если интересы здоровья требуют, оставайся подольше.

Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она всё бегает по окрестности дачи и заставляет бегать Ваську и Томика с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учёбы у неё с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина.

Я за это время немного устал и похудел порядком. Думаю за эти дни отдохнуть и войти в норму.

Ну, до свидания.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

2 сентября 1930 г.

Татька!

Как доехала до места? Как твои дела? Что нового? Напиши обо всём, моя Таточка.

Я понемногу поправляюсь.

Твой Иосиф.

Целую кепко.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

8 сентября 1930 г.

Татька!

Письмо получил. Книги тоже. Английского самоучителя Московского (по методу Розенталя) у меня здесь не оказалось. Поищи хорошенько и пришли.

К лечению зубов уже приступил. Удалили негодный зуб, обтачивают боковые зубы, и, вообще, работа идёт вовсю. Врач думает кончить всё моё зубное дело к концу сентября.

Никуда не ездил и ездить не собираюсь. Чувствую себя лучше. Определённо поправляюсь.

Посылаю тебе лимоны. Они тебе понадобятся.

Как дела с Васькой, Сатанкой?

Целую кепко, ного, очень ного.

Твой Иосиф.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

12 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Письмо получила. За лимоны спасибо, конечно пригодятся. Живём неплохо, но совсем уже по-зимнему – сегодня ночью было минус 7 по Цельсию. Утром все крыши были совершенно белые от инея. Очень хорошо, что ты греешься на солнце и лечишь зубы. Вообще же Москва вся шумит, стучит, разрыта и т. п., но всё же постепенно всё налаживается. Настроение у публики (в трамваях и в др. общественных местах) сносное – жужжат, но не зло.

<…>

В Зубалове паровое отопление уже работает и вообще всё в порядке, очевидно, скоро закончат. В день прилёта Цеппелина Вася на велосипеде ездил из Кремля на аэродром через весь город. Справился неплохо, но, конечно, устал.

Очень умно делаешь, что не разъезжаешь, это во всех отношениях рискованно.

Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

19 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Как твоё здоровье? Приехавшие тт. (Уханов и ещё кто-то) рассказывают, что ты очень плохо выглядишь и чувствуешь себя. Я же знаю, что ты поправляешься (это из писем). По этому случаю на меня напали Молотовы с упрёками, как это я могла оставить тебя одного и тому подобные, по сути совершенно справедливые вещи. Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же это, конечно, не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего отъезда, а наоборот. Прошлое лето это очень чувствовалось, а это нет. Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла, т. к. это уже меняет весь смысл и пользу моего пребывания. И я считаю, что упрёков я не заслужила, но в их понимании, конечно, да.

На днях была у Молотовых, по его предложению, проинформироваться. Это очень хорошо. Т. к. иначе я знаю только то, что в печати. В общем, приятного мало. Насчёт же твоего приезда Авель говорит тт., я его не видела, что вернёшься в конце октября; неужели ты будешь сидеть там так долго?

Ответь, если не очень недоволен будешь моим письмом, а впрочем, как хочешь.

Всего хорошего. Целую.

Надя.

Между супругами назревает конфликт? Надя упрекает мужа в отсутствии внимания? В ней заговорила ревность? На обвинение в невнимательности Сталин отвечает жене обширным письмом, в котором усиленно старается развеять её сомнения.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

24 сентября 1930 г.

Татька!

Получил посылку от тебя. Посылаю тебе персики с нашего дерева.

Я здоров и чувствую себя как нельзя лучше. Возможно, что Уханов видел меня в тот самый день, когда Шапиро поточил у меня восемь (8!) зубов сразу, и у меня настроение было тогда, возможно, неважное. Но этот эпизод не имеет отношения к моему здоровью, которое я считаю поправившимся коренным образом.

Попрекнуть тебя в чём-либо насчёт заботы обо мне могут лишь люди, не знающие дела. Такими людьми и оказались в данном случае Молотовы. Скажи от меня Молотовым, что они ошиблись насчёт тебя и допустили несправедливость. Что касается твоего предположения насчёт нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попрёки так же несправедливы, как несправедливы попрёки Молотовых насчёт тебя. Так, Татька.

Я приеду, конечно, не в конце октября, а много раньше, в середине октября, как я говорил тебе в Сочи. В видах конспирации я пустил слух через Поскрёбышева о том, что смогу приехать лишь в конце октября. Авель, видимо, стал жертвой такого слуха. Не хотелось бы, чтобы ты стала звонить об этом. О сроке моего приезда знают Татька, Молотов и, кажется, Серго.

Ну, всего хорошего.

Целую крепко и много.

Твой Иосиф.

P.S. Как здоровье ребят?

Нет, показалось. Никакого конфликта нет. Просто Надежда – женщина впечатлительная, хочет больше внимания, пикников, развлечений, не понимая, что не время нынче гуляниям – муж занят распродажей музейных ценностей и выколачиванием из крестьян хлеба, который должен идти на экспорт в обмен на валюту и поддержку грандиозных планов по индустриализации страны. «Бабам» (определение, которое Сталин давал всем замужним женщинам) этого не понять. «Бабы» созданы для другого, для кепкого целования и усмирения тестостеронов.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

30 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Ещё раз начинаю с того же – письмо получила. Очень рада, что тебе хорошо на южном солнце. В Москве сейчас тоже неплохо, погода улучшилась, но в лесу определённая осень. День проходит быстро. Пока все здоровы. За восемь зубов молодец. Я же соревнуюсь с горлом, сделал мне профессор Свержевский операцию, вырезал 4 куска мяса, пришлось полежать четыре дня, а теперь я, можно сказать, вышла из полного ремонта. Чувствую себя хорошо, даже поправилась за время лежания с горлом.

Персики оказались замечательными. Неужели это с того дерева? Они замечательно красивы. Теперь тебе при всём нежелании, но всё же скоро придётся возвращаться в Москву, мы тебя ждём, но не торопим, отдыхай получше.

Привет. Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

6 октября 1930 г.

Что-то от тебя никаких вестей в последнее время. Справлялась у Двинского о почте, сказал, что давно не было. Наверное, путешествие на перепелов увлекло или просто лень писать.

А в Москве уже вьюга снежная. Сейчас кружит вовсю. Вообще погода очень странная, холодно. Бедные москвичи зябнут, т. к. до 15.Х. Москвотоп дал приказ не топить. Больных видимо-невидимо. Занимаемся в пальто, так как иначе всё время нужно дрожать. Вообще же у меня дела идут неплохо. Чувствую себя тоже совсем хорошо. Словом, теперь у меня прошла уже усталость от моего «кругосветного» путешествия, и вообще дела, вызвавшие всю эту суетню, также дали резкое улучшение.

О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был весёлый и тормошил всех, смущённых твоей персоной. Очень рада. Ну не сердись за глупое письмо, но не знаю, стоит ли тебе писать в Сочи о скучных вещах, которых, к сожалению, достаточно в московской жизни. Поправляйся. Всего хорошего.

Целую.

Надя.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

8 октября 1930 года

Татька!

Получил твоё письмо.

Ты что-то в последнее время начинаешь меня хвалить.

Что это значит? Хорошо или плохо?

Новостей у меня, к сожалению, никаких. Живу неплохо, ожидаю лучшего. У нас тут испортилась погода, будь она проклята. Придётся бежать в Москву.

Ты намекаешь на какие-то мои поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ездить не собираюсь. [Надежда ревновала супруга, и он вынужденно оправдывался. – Р.Г.]

Целую очень ного, кепко ного.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

9 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Как доехала, обошлось без приключений? Как ребятишки, Сатанка?

Приехала Зина (без жены Кирова). Остановилась в Зензиновке – считает, что там лучше, чем в Пузановке. Что же, очень приятно.

У нас тут всё идёт по-старому: игра в городки, игра в кегли, ещё раз игра в городки и т. д. Молотов уже успел дважды побывать у нас, а жена его, кажется, куда-то отлучилась.

Пока всё. Целую.

Иосиф.

Лето 1931-го Сталин проводит на юге с женой. В сентябре начались занятия в Промакадемии, и Татька вернулась в Москву. В подробном письме, отправленном мужу, детям посвящены пять слов, в самом конце: «Дети здоровы, уже в Москве». На первом месте у жены большевика: муж, партия и учёба.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

12 сентября 1931 г.

Здравствуй, Иосиф!

Доехала хорошо. В Москве очень холодно, возможно, что мне после юга так показалось, но прохладно основательно.

Москва выглядит лучше, но местами похожа на женщину, запудривающую свои недостатки, особенно во время дождя, когда после дождя краска стекает полосами.

<…>

Улицы Москвы уже в лучшем состоянии, местами даже очень хорошо. Очень красивый вид с Тверской на Красную площадь. Храм разбирают медленно, но уже «величие» голов уничтожено.

<…>

Обязательно отдыхай хорошенько, и лучше бы никакими делами не заниматься.

Звонил мне Серго, жаловался на ругательное твоё не то письмо, не то телеграмму, но, видимо, очень утомлён. Я передала от тебя привет.

Дети здоровы, уже в Москве.

Желаю тебе всего, всего хорошего.

Целую.

Надя

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

14 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Письмо получил. Хорошо, что научилась писать обстоятельные письма. Из твоего письма видно, что внешний облик Москвы начинает меняться к лучшему. Наконец-то!

«Рабочий техникум» по электротехнике получил. Пришли мне, Татька, «Рабочий техникум» по чёрной металлургии. Обязательно пришли (посмотри мою библиотеку – там найдёшь).

В Сочи – ничего нового. Молотовы уехали. Говорят, что Калинин собирается в Сочи. Погода здесь пока хорошая, даже замечательная. Скучновато только.

Как ты поживаешь? Пусть Сатанка напишет мне что-нибудь. И Васька тоже.

Продолжай «информировать».

Целую. Твой Иосиф.

P.S. Здоровье у меня поправляется. Медленно, но поправляется.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

21 сентября 1931 г.

Здравствуй Иосиф!

Направляю тебе «семейную корреспонденцию». Светланино письмо с переводом, т. к. ты вряд ли разберёшь все те важные обстоятельства, о которых она пишет. Кроме этого посылаю тебе книгу Дени с его письмом, которое я понимаю как просьбу о заграничн[ом] лечении. Там, правда, прямо ничего об этом не говорится, но мне кажется, что я правильно его поняла. Мне кажется, что ему можно было бы ответить, а впрочем, тебе виднее. Получили альбом со съёмками на аэродроме, тоже посылаю. Интересно очень. Из новостей почти ничего нет. Была на «Баядерке» с Семёновой, она была не в ударе, но тем не менее опять новые движения. Вечерами много приходится заниматься. <…>

Отдыхай. Был ли у тебя Киров? Серго мне говорил, что хотел бы дней на десять поехать в Сочи, но не знаю, как решил. Пока всё. Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

26 сентября 1931 г.

Здравствуй, Иосиф.

В Москве льёт без конца дождь. Сыро и неуютно. Очень много заболеваний гриппом. Ребята, конечно, уже болели гриппом и ангиной, я спасаюсь, очевидно, тем, что кутаюсь во всё теплое. За город так ещё и не выбралась. В Сочи же, наверное, прекрасно, это очень и очень хорошо.

<…>

На днях Яковлев прислал снимки, сделанные у нас в Сочи, посылаю тебе, смешные только. Особенно смешной вышел Молотов. Только привези их обратно, обязательно. Поручений от тебя никаких за эти дни, так что ничего не посылаю. Со следующей почтой, если ещё не вернёшься к тому времени, вышлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (это невозвращенца), сейчас не могу послать, т. к. Двинский[21] не достал её ещё, а я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе. Любопытно? Поэтому я попросила Двинского достать её.

Нового ничего пока. На днях звонил Серго, жаловался, подхватил плеврит и провалялся несколько дней.

Отдыхай хорошенько. Целую тебя.

Надя.

Судя по переписке, супруги любили друг друга, каждый по-своему, а деловые письма, сдержанные на эмоции – что ж, не все способны на бумаге выражать свои чувства. Внешне ничто не предвещало трагедии. Обычные письма. Надя заботилась о муже, жила его интересами, информировала о «светской хронике» и высылала интересующие его книги. Но не эту ли книгу невозвращенца Дмитриевского, в котором тот описывал Сталина как тирана, будет он вспоминать незадолго до своей смерти, когда в разговоре с дочерью, выискивая виновных в самоубийстве жены, вдруг скажет о «поганой книжонке», плохо на неё воздействовавшей?

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

29 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Карточки («игра в городки») получил. Очень смешны и интересны. Посылаю их обратно (у меня могут пропасть).

Прошлый раз не писал тебе – теперь хочу наверстать упущенное.

Книги по металлургии получил. Получил также письма Васи и Сетанки. Поцелуй их за меня, хорошие они ребята.

Я скоро буду дома. Можешь поэтому прекратить переписку.

С 25 сентября погода резко изменилась в Сочи к худшему.

Был, как говорят здесь, «небывалый» шторм. Два дня дула буря с бешенством разъярённого зверя. На нашей даче вырвано с корнями 18 (восемнадцать) больших дубов. <…>

Теперь погода начинает выправляться, но печку приходится топить.

Ну, пока всё. До свидания.

Целую кепко.

Иосиф.

Такими были их отношения. Судя по письмам, Надя жила интересами мужа. У Сталина отношение к детям тёплое, с женой отношения – нежные и товарищеские. Такой можно сделать вывод, читая их переписку.

Однако в повседневной жизни Сталин нередко был груб с женой, из-за этого в семье возникали конфликты, вспыхивали обиды. Бывало, супруги не разговаривали по нескольку дней. Об одном таком случае рассказывает Хрущёв, ссылаясь на воспоминания Сталина, сделанные под хмельком во время мужского застолья:

«– Вот я, бывало, запрусь в своей спальне, а она стучит и кричит: “Невозможный ты человек. Жить с тобой невозможно”». Но не это было изюминкой сталинского рассказа, когда он решил поведать друзьям о давней ссоре с женой: «Когда маленькая Светланка сердилась на что-то, то повторяла слова матери: “Ты невозможный человек. Я на тебя жаловаться буду”. – “Кому же ты жаловаться будешь?” – весело смеялся отец. – “Повару”. – Это его забавляло»[22]. Повар для Светланки был самым большим авторитетом, и она им пугала отца, искренне веселящегося от одной лишь мысли, что его пугают человеком, который дрожит на кухне, зная, что Хозяину ничего не стоит обратить его в лагерную пыль.

Впрочем, временные размолвки бывают во многих семьях: милые бранятся – только тешатся! Потом друг друга пуще прежнего любят!

Письма 1932 года не сохранились (или покоятся где-то в архивах). Известно, что в 1932 году супруги с детьми уехали в Сочи. Надежда вернулась раньше. Не станем гадать и придумывать семейный конфликт. Причины могли быть житейские.

…Супруги в быту были непритязательны, скромны, их жизненные запросы были невелики (это вступает в противоречие с барской усадьбой в Зубалове и с фешенебельными государственными дачами, выстроенными на юге). Надя носила скромные платья домашнего пошива и редко обращалась к профессиональной портнихе. Лишь в последние годы своей жизни она изредка надевала платья, присланные братом, Павлом Аллилуевым, советским военным представителем в Берлине, прикомандированным для отвода глаз к торговому представительству. Сталин также был неприхотлив в одежде. Летом носил полувоенный костюм из коломянки[23],зимой – шерстяной костюм, но один и тот же. Одно и то же пальто носил лет пятнадцать. Зимой надевал ушанку и шубу на беличьей подкладке, крытую оленьим мехом, которую, отмечает дочь, он «справил» сразу же после революции. Царь Всея СССР лет тридцать пять не обновлял гардероб, показывая чудеса скромности.

Роковой выстрел

Хрущёв вспоминал, как за несколько часов до трагедии, во время праздничной демонстрации, он стоял рядом с Надеждой Аллилуевой возле Мавзолея в группе советско-партийного архива и спокойно беседовал. Подул сильный ветер. Надежда глянула на трибуну, увидела мужа в распахнутой шинели и горько посетовала: «Вот мой не взял шарф, простудится и опять будет болеть». Кто мог бы подумать, что этот день для Надежды Аллилуевой станет последним?

Сталин позволял себе в присутствии жены сомнительные шутки и непристойные выражения, зачастую – в присутствии гостей, на званом обеде или вечеринке, но такое поведение было для него обычным. Попытки Надежды одёрнуть мужа вызывали у него грубый отпор, иногда сопровождавшийся отборнейшим матом. Но такими же невыдержанными по отношению к своим жёнам были его друзья Орджоникидзе и Алёша Сванидзе – их жены умели терпеть и не стрелялись из-за их грубости. Нервный срыв можно было предвидеть – в своём окружении Надя часто жаловалась на его грубость, – но никто не мог предугадать, что она решится на самоубийство.

Когда 8 ноября 1932 года прозвучал роковой выстрел, разрушивший семейную жизнь Иосифа Сталина и оставивший его детей без материнской опеки, это стало шоком для всех, знавших его семью.

Позднее Светлана также становилась свидетелем матерных шуток отца на мужских посиделках, проходивших при её участии, и она с горечью писала, что он совершенно её не стеснялся. Иногда даже на людях, теряя самообладание, он оскорблял дочь нецензурной бранью (об одном таком случае со слов Светланы рассказала Мария Розанова – см. главу «Светлана Аллилуева и Андрей Синявский»). А Хрущёв рассказал о грубой выходке на даче, свидетелем которой он был, на праздновании Нового года.

«Она встала и прислонилась плечом к стене около радиолы. К ней подошёл Сталин, и я тоже. Стояли вместе. Сталин пошатывался, говорил: “Ну, Светланка, танцуй. Хозяйка, танцуй”. – “Я уже танцевала, папа. Я устала”. Он взял её пятерней за волосы и потянул. Смотрю, у неё краска на лице выступила и слёзы появились на глазах. Так жалко было смотреть на неё. А отец тянул её, потом дёрнул за волосы. Это считалось проявлением любезности отца»[24].

Но жена – это не безмолвная дочь, боящаяся отца. Иногда Надежда Аллилуева не выдерживала грубых проявлений мужниной нежности и взрывалась. Один из бывших подчинённых Александра Орлова[25], которого он рекомендовал в личную охрану Сталина, рассказал ему о закрытой мужской посиделке энкавэдэшников, случившейся месяца через три после самоубийства Аллилуевой. Когда кто-то из присутствующих сказал, что Надя была скромной и кроткой женщиной, Паукер, начальник личной охраны Сталина, саркастически переспросил: «Кроткой? Значит, вы её не знали. Она была очень вспыльчива. Хотел бы я, чтоб вы посмотрели, как она вспыхнула однажды и крикнула ему прямо в лицо: “Мучитель ты, вот ты кто! Ты мучаешь собственного сына, мучаешь жену… ты весь народ замучил!”».

Трудно поверить в грубость и хамство по отношению к жене, а потом и к дочери, читая нежные письма, которые Сталин писал Светлане, ласково называя «воробушкой». Но несдержанность по отношению к женщине на Востоке считалась нормой, и Сталин унаследовал привычный для горских народов стиль поведения. Он не ожидал такой реакции от любимой жены.

Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, вспоминал, что на похоронах жены Сталина трясло от рыданий и Вася, повиснув на нём, умолял отца: «Папа, не плачь. Папа, не надо…».

Сталин тяжело переживал самоубийство жены и в кругу семьи часто её вспоминал. Мария Сванидзе записала в своём дневнике: «И тут Иосиф сказал: “Как это Надя… могла застрелиться. Очень она плохо сделала”. Сашико [Александра Семёновна Сванидзе, сестра первой жены Сталина. – Р.Г.] вставила реплику – как она могла оставить двоих детей. “Что дети, они её забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!” – сказал Иосиф. И все мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей…»

От Светланы тщательно скрывалась правдивая информация о смерти матери. Через четыре месяца после самоубийства, в феврале 1933-го, Светлане исполнилось 7 лет, и девочка спросила, получая подарки: «А что мама прислала мне из Германии?»

Ей запомнилось, что в 1930 году мама надолго уезжала в Германию (в Карлсбаде на лечении она провела 2 месяца) и оттуда привезла для неё и Васи прехорошенькие вязаные кофточки, бывшие в те годы безумной роскошью. А что ещё девочке надо? Кофточки, платьица, туфельки, бантики… Но, чтобы, не приведи господи, дети не попали под тлетворное влияние Запада, им сказали, что мама привезла обновки из Ленинграда. Это выглядело правдоподобно: Надежда часто навещала родителей. Она не поняла, что в действительности произошло, когда в день похорон жена Орджоникидзе взяла её на руки и близко поднесла к маминому лицу, чтобы она могла попрощаться. Когда Света закричала, её быстро отнесли в другую комнату и сказали, «забалтывая» плачущего ребёнка, что мама надолго уехала в Германию…

Когда Света подросла, ей сказали, не желая травмировать детскую психику, что мама умерла от аппендицита. До шестнадцатилетнего возраста она знала именно эту версию, казавшуюся Светлане правдоподобной, ведь и Яшина мама, первая жена отца, умерла молодой от болезни.

Память о маме оставалась святой и неприкосновенной. Любое дурное слово о ней было непереносимым, как удар хлыста. Отца она любила вдвойне, видела, как он страдает и хранит память о маме. Это были их общие страдания, общая любовь и общая трагедия.

Однажды в присутствии Светланы дедушка и бабушка разговаривали на повышенных тонах (быть может, разговор шёл об арестованном зяте и подозрительно умершем сыне), и бабушка в пылу спора обернулась к Светлане и выкрикнула: «Мать твоя дура была, дура! Сколько раз я ей говорила, что она дура – не слушала меня! Вот и поплатилась!» Светлана заревела, крикнула в отчаянии: «Сама ты дура!» – и побежала к няне искать защиту.

Но наступает время, когда дети взрослеют и порой из самых неожиданных источников узнают шокирующую правду. Испытание правдой обрушилось на Светлану зимой 1942-го в эвакуации, в Куйбышеве. Совершенствуясь в изучении английского языка, она читала английские и американские журналы, недоступные для советских людей – «Life», «Fortune», «The Illustrated London News», – и наткнулась на статью об отце, в которой как о давно известном факте сообщалось, что его жена Надежда Сергеевна Аллилуева застрелилась в ночь на 9 ноября 1932 года. Там же был фотоснимок, который она впервые увидела: мама, лежащая в гробу…

Это был шок. Возмущённая Светлана ринулась к бабушке с упрёком: «Я всё знаю, почему от меня скрывали?» Ольгу Евгеньевну как будто прорвало, и она стала подробно выкладывать внучке накопившееся за десять лет переживания. «Ну кто бы мог подумать? – повторяла она без конца, рассказывая, как это произошло. – Ну кто бы мог подумать, что она это сделает?»

Светланина сказка закончилась. С тех пор покоя ей не было. Она ворошила детскую память, расспрашивала отца; в 1955 году встречалась с Полиной Молотовой (Жемчужиной), последней, кто общался в тот роковой вечер с Надеждой Аллилуевой; беседовала с родной сестрой матери Анной Аллилуевой, так же как и Молотова, вышедшей из тюрьмы.

Она искала причины, побудившие маму сделать роковой выстрел, но никто не мог или не хотел толком ей объяснить – и не только потому, что чужая душа потёмки. Светлана лишь выяснила, что мама оставила прощальное письмо, следы которого не обнаружены, скорее всего, Сталин его уничтожил. Если Полина и знала от мужа о содержании письма и оно действительно носило обвинения политического характера, то она, оставаясь сталинисткой, как и её муж, его содержания не раскрыла.

После смерти отца Светлана вновь расспросила няню, убеждённая, что она её не обманет, и та подтвердила рассказ Молотовой, добавив некоторые подробности. Незадолго перед смертью Надя была необыкновенно грустной и раздражительной. К ней приехала гимназическая подруга, с которой она разговаривала в Светланиной комнате, и няня слышала, как Надя жаловалась, что ей «всё надоело», «всё опостылело» и «ничего не радует». Подруга, пытаясь вывести её из депрессивного состояния, спросила: «Ну а дети?» – «Всё, и дети», – ответила Надя.

Так уж было на душе тяжко, что даже малые дети не остановили. Возможно, в минуты отчаянья она и раньше подумывала о самоубийстве, а тут решилась. Протестный выстрел, которым она хотела мужа образумить (или наказать), был последним аргументом в их споре.

В четвёртой жизни, ограниченной четырнадцатью годами, до отъезда из СССР, Светлана провела собственное расследование причин трагедии. Мы вернёмся к ней, когда на нашем календаре наступит 1954 год и разговорятся Анна и Евгения Аллилуевы, вышедшие из тюрьмы, и когда ещё через полвека, в 2008 году, Александр Аллилуев, двоюродный брат Светланы, расскажет о прощальном письме Надежды родителям…

Жизнь вторая

Зазеркалье после самоубийства матери

Первые дни после похорон жены Сталин пребывал в подавленном состоянии. Он винил в её гибели многих: Полину Молотову, Павла Аллилуева, подарившего ей пистолет, политическую оппозицию… и себя в том числе. «Не уберёг», – тихо сказал он, прощаясь с женой, – эту фразу расслышал Молотов, находившийся возле него. Он не мог долго находиться в кремлёвской квартире, в которой она застрелилась и где всё напоминало о ней, не чувствовал себя комфортно в Зубалове, где во всём ощущалась её рука, и, желая отгородиться от прошлого, дал указание выстроить новую дачу в Кунцеве. Вскоре она стала его новым домом.

Но никуда не деться, всё равно ему необходимо было ежедневно бывать в кремлёвской квартире и общаться с детьми (Вася уже ходил в школу, а Свете предстояло начать обучение), и он решил эту проблему достаточно просто – обменялся жильём с Бухариным. В прежней квартире, в которой застрелилась Надя, он не мог оставаться.

Ему было за пятьдесят – возраст, в котором «ничто человеческое не чуждо». Но он не мог привести новую женщину в дом, в котором всё напоминало о Наде и в котором жила маленькая Светланка. Его личная жизнь, понимал он, должна проходить вдали от её глаз. Света, в отличие от Васи, впечатлительная и легкоранимая. Сердце маленькой девочки нельзя травмировать появлением рядом с ним другой женщины. Для незаметных утех новая дача подходила как нельзя лучше. Он сумел оберечь дочь от душевных травм, его интимная жизнь оставалась неприметной для дочери.

Он ввёл для себя правило, оставшееся незыблемым на протяжении последующих двадцати лет. После гибели жены возле Сталина зияло пустое место. Как и во времена английского короля Эдуарда II, запретившего женщинам появляться при его дворе (впрочем, по иным причинам – гомосексуальным пристрастиям монарха), общество Сталина стало чисто мужским. На кунцевские застолья и на сочинские дачи жёны соратников не приглашались, хотя, пока не начался «Большой террор», женщины близкого круга, входившие в состав семьи, как и прежде, оставались в его окружении: Сванидзе – Сашико и Мария – и Аллилуевы – Анна и Евгения (за Женей, женой Павла Аллилуева, после того как «неожиданно» она стала вдовой, он пытался ухаживать, но та поспешно укрылась от него в новом замужестве).

Однако жёны членов Политбюро, ранее блиставшие рядом с мужьями в правительственной ложе Большого театра, теперь там не появлялись: соратники боялись поставить вождя в неловкое положение. На официальных приёмах в Кремле жёны партийных вождей сидели за отдельным столиком, вдали от мужей, и это правило сохранилось надолго. Жена следующего генсека, Хрущёва, Нина Петровна Кухарчук, главенствовала над обществом жён членов Политбюро, затем место председательницы женского клуба перешло к мадам Брежневой, и так далее… только Раиса Максимовна Горбачёва ненадолго сломала установившуюся традицию и вышла из тени мужа, продемонстрировав всему миру, что «наши жёны» не только «пушки заряжёны». Но после её короткого триумфа иных первых леди государства кремлёвские вожди обществу не представили…

…Пока строилась дача в Кунцеве, в Зубалове сменился обслуживающий персонал, помнящий прежнюю хозяйку, среди новых лиц выделялась юная курносая Валя Истомина. Её весёлый и звонкий смех целый день разносился по даче, и хотя нет никаких свидетельств, то есть свидетелей, державших свечку над постелью вождя, похоже, именно для того, чтобы согревать его постель, она была отобрана среди множества кандидаток, мечтающих безропотно исполнить любое пожелание Властелина страны.

Валентина Истомина проработала в должности экономки (хозяйки кунцевской дачи) около восемнадцати лет. Замуж она не вышла (хотя возраст цветущий и она вполне могла бы подобрать себе кого-нибудь в мужья из офицеров охраны и родить ребёночка) – вывод о её роли в личной жизни Иосифа Виссарионовича делайте сами. Не потому ли Сталин, привыкший к тайной жене, впоследствии спокойно отнесся к появлению «походно-полевых жён» у офицерского состава Красной армии – временных жён, которые вроде бы есть и которых официально вроде бы нет.

Со Светланой у Валечки были прекрасные отношения, девочка к ней привыкла и быстро её полюбила. Когда Сталин умер и на кунцевской даче начались прощания, в которых позволили участвовать обслуживающему персоналу, Валечка грохнулась на колени возле дивана, на котором он лежал, упала головой на грудь и в голос заплакала, как плачут только женщины, хоронящие своих мужей. Она долго не могла остановиться и голосила, рядом находились члены Политбюро и члены семьи – никто не мешал ей проститься, зная или догадываясь, кем на самом деле она ему приходилась.

С Валентиной Истоминой Светлана неоднократно встречалась и после смерти отца, и обе женщины, каждая по-своему, вспоминали годы, с ним или возле него прожитые… Была ли у Валечки Истоминой на кунцевской даче вторая роль, Светлана из деликатности умолчала, не желая выставлять напоказ интимную жизнь отца.

Благодаря папиным заботам Светлана Сталина продолжила жить в Зазеркалье, но это была уже вторая жизнь – Зазеркалье без мамы.

Вплоть до начала войны она жила школой, уроками, книгами и пионерскими обязанностями в крошечном мире, огороженном Кремлёвской стеной, вне которого гремели войны и один за другим шли политические процессы, заливавшие страну потоками крови. Светлана от всего была далека. В Зазеркалье текла иная жизнь…

Света приходила из школы домой и садилась за уроки. Ей осталась в наследство огромная библиотека, находящаяся в комнатах отца, которую начала собирать её мама. Переехав в Кунцево, Сталин оставил библиотеку нетронутой, и, кроме Светы, в неё никто не заглядывал. Васю книги не интересовали.

Надежда Аллилуева привила дочери желание учиться. У пятилетней девочки были учительницы по русскому и немецкому языку. Она привыкла самостоятельно выполнять домашние задания, зная, что обязательно последует мамин строгий контроль. В возрасте шести с половиной лет Светлана уже писала и читала по-русски и по-немецки, писала нотные диктанты, рисовала, лепила, клеила. Образовательная машина, запущенная мамой, не остановилась после её смерти – умение учиться сохранилось у Светланы на всю жизнь.

Школьных подруг, к которым она могла бы самостоятельно ходить в гости или которые могли бы запросто её посещать, у неё не было, как и не было в тридцатые годы соблазнов и открытий, перевернувших мир и занимающих у нынешних подростков всё свободное время: мобильного телефона, телевидения и Интернета.

Отец старался подобрать ей школьных подруг, и внучки Максима Горького Марфа и Даша казались ему идеальными девочками. Марфа, старшая внучка, была ровесницей Светы, и, желая подружить девочек, Сталин захватил с собой дочь, когда в 1934 году поехал на дачу к Горькому в Горки. Девочки учились в одном классе, сидели за одной партой, Марфа ездила с ней летом на дачу и в Сочи. Светлана была отличницей. Марфа, как и положено красавице, училась плохо, хватала двойки и тройки, и Света ей помогала.

Отдалились они после окончания школы. Немалую роль в размолвке сыграло замужество Марфы за Серго Берией, с которым Светлана была дружна. Такое бывает часто со школьными друзьями, когда они подрастают и обзаводятся семьями. По разным причинам (профессиональные интересы играют немалую роль) друзья и привязанности меняются. Но в школьные годы у Светы других вариантов не было. Даже если бы ей захотелось подружиться с другими девочками, то в Зазеркалье посторонние не допускались – охранники, следовавшие за ней повсюду, отпугивали потенциальных друзей и подруг, которые с «чёрного хода» могли бы проникнуть в семейный круг Сталина.

Распорядок дня Светланы во время учебного года: школа, Кремль, уроки, домашняя библиотека, школа. Никаких Дворцов пионеров и спортивных секций.

Вот так до начала переходного возраста протекала без мамы жизнь Светланы Сталиной.

* * *

Её домашний мир состоял из двух комнат и двух письменных столов: за одним, в своей комнате, она делала уроки; за другим, в соседней комнате, няня шила или читала. Одна в квартире Светлана не оставалась. Помимо няни там постоянно находилась прислуга.

Когда в 1934 году строительство «ближней дачи» было завершено, Сталин установил порядок: ночевал на даче, но перед отъездом ежевечерне бывал в кремлёвской квартире, обедал и проводил время с дочерью. Приходил он к часам семи, на обед обязательно кого-нибудь из своего окружения зазывал – одиночество его тяготило, и он любил застолья с долгими разговорами. Проходя по коридору мимо комнаты дочери ещё в пальто, он зычно звал её к обеденному столу: «Хозяйка!»

Светлана ждала этого часа, бросала уроки и неслась к отцу в столовую, где в ожидании гостей уже был сервирован стол, обычно на восемь персон. Она занимала привычное место справа от отца и сидела так часа два молча, с умным видом, слушая взрослые разговоры, которых не понимала, но в которых как бы участвовала, присутствуя возле отца.

Иногда, заходя в квартиру, отец говорил ей: «Ну, хозяйка, угощай. Гости пришли». Она стремительно убегала на кухню, чувствуя важность своей персоны, давала указания повару и подавальщице, а Сталин, веселясь, рассказывал тем временем гостям о своей забаве: «Когда она на меня рассердится, то укоряет: “Пойду на кухню, пожалуюсь на тебя повару”. А я ей отвечаю: “Да уж пожалей меня, не жалуйся, мне ведь это так просто не пройдёт!”»[26] И тогда она ещё настойчивее говорила, что скажет повару, если с ней плохо будут обращаться.

В конце застолья отец обязательно уделял внимание дочери и спрашивал об оценках, а так как, в отличие от Васи, учившегося на тройки и имевшего много нареканий от учителей, она была прилежной ученицей, отличницей (оценки в школах тогда не завышались и дети получали заслуженное), то Сталин хвалил её. Гости поддерживали его, и счастливый отец в хорошем настроении отправлял её спать.

Ну чем не отцовская королева! По воспоминаниям Хрущёва, ставшего вхожим в дом Сталина ещё при жизни Надежды Аллилуевой, Светланка выглядела в те годы как нарядная куколка и внешне была похожа на мать: такие же тёмно-каштановые волосы и веснушчатое лицо.

В этой же квартире вместе со Светланой жили (должны были жить!) Вася и, в одной комнате с ним, Артём, приёмный сын Сталина. Но нигде, ни в мемуарах Светланы, ни в воспоминаниях Хрущёва, не сказано, что отец также приглашал их к застолью с членами Политбюро и ходил с мальчиками в театр или в кино… Отцовская нежность и любовь распространялись на дочь; сыновей, похоже, Сталин не баловал.

Когда была выстроена ближняя дача, перед уходом, уже в пальто, Сталин обязательно заходил в комнату дочери и целовал её на прощание. Светлана засыпала в любви, осыпанная отцовскими поцелуями, не чувствуя себя чем-либо обделённой. Через десять лет после смерти отца она вспоминала детство: «Он любил целовать меня, и я не забуду этой ласки никогда. Это была чисто грузинская, горячая нежность к детям».

Здесь я вынужден сделать авторское отступление. Нежность к детям в характере многих народов – я наблюдал её в пёстрой по расам и национальностям Америке, которую люблю так же, как и три другие мои родины: Россию, Украину и Израиль. Наверно, если бы довелось мне ещё где-либо жить, то с одинаковым чувством любил бы и эти страны и народы, их праздники и традиции и многое из их культур смог бы принять близко к сердцу, но единственное, чего категорически не воспринимаю никогда и нигде, – расизм, национализм и ксенофобию.

* * *

Иосиф Сталин был совершенно спокоен, уезжая ночевать на дачу, ведь Светлана никогда не оставалась в квартире одна, а с няней или воспитательницей, защищённая кремлёвской стеной, непреодолимой для лихих людей, дома и в школе охраняемая НКВД. Она ничем не обременяла отца и не отвлекала от государственных дел и классовой борьбы. Золотой ребёнок! Любимица всех близких друзей отца: дяди Берии, дяди Ворошилова, дяди Микояна, дяди Молотова, дяди Кагановича и дяди Хрущёва! Были ещё дядя Орджоникидзе и дядя Киров, быстро исчезнувшие, которых она любила, потому что папа Сталин их тоже очень любил. Сохранилось даже фото: Светланка, папа Сталин и дядя Киров…

Кстати, дочку дяди Молотова, родившуюся в 1929 году, также назвали Светой. Две знатные Светы учились в 25-й образцовой московской школе[27], в Старопименовском переулке, дом 5, бывшей до революции частной мужской гимназией Франца Ивановича Креймана. Большая и маленькая Светы. Сталина – большая, а Молотова – маленькая. За обеими девочками в школе по пятам следовали сопровождающие чекисты. За Светой Молотовой, она здоровьем была слаба, даже портфель носили. Питались девочки отдельно от всех, в специальной комнате, едой, принесённой из кремлёвской столовой. А как же иначе? Вдруг враги народа замыслят их отравить?

* * *

В Зазеркалье отношения Сталина с дочерью превратились в игру, придуманную отцом, в которой она якобы генеральша, а все остальные, включая отца, её крепостные. Но разве могут такими быть роли в советском домашнем театре? Как называли его между собой офицеры охраны и обслуживающий персонал? Хозяин!

Значит, в домашнем театре Светлана – «хозяйка». А он, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – с 1934 года отпала надобность называться генеральным (все и так знали, кто крутит шарманку, под которую они пляшут), – он для хозяйки Сетанки простой «секретаришка», как и его друзья, приходящие в их дом по его приглашению. Все они «Сетанкины секретаришки», человечишки, которым маленькая Повелительница отдаёт приказы, наподобие тех, которые издаёт Вождь. Это о них в ноябре 1933-го написал Осип Мандельштам: «Как подковы куёт за указом указ – Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз». Мандельштам поэтизировал, но суть верна: приказы существуют для того, чтобы их выполнять – кому в ГУЛАГ, кому десять лет без права переписки. Не так ли, исполнители приказов, товарищи Ягода и Ежов? А также подписанты Молотов, Хрущёв, дядя Ворошилов…

Девочка подхватила сказочную игру. Ей нравилось командовать обожаемым отцом: её приказы, развешиваемые на стенах квартиры, содержали просьбы, которые немедленно исполнялись. Один из грозных приказов, форму которого составил для неё отец, содержал просьбу пойти с ней в кино:

21 октября 1934 г. Тов. И. В. Сталину,

секретарю № 1.

Приказ № 4.

Приказываю тебе взять меня с собой.

Подпись: Сетанка-хозяйка.

Печать.

Подпись секретаря № 1: Покоряюсь. И. Сталин.

Были и другие аналогичные приказы, под которыми Сталин, как и подобает секретарю, подписывался: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Будет исполнено» или, совсем из другой оперы: «Согласен», на секунду забыв, что в домашней игре он не Секретарь ЦК ВКП(б), а мелкий секретаришка, яко Поскрёбышев, которого можно по стенке пальцем размазать, – и подписываться он должен подобострастно.

Но простим Сетанкиного секретаря № 1, растолковавшего своей матери, Екатерине Геладзе, свою должность, навестив её однажды в Тифлисе (старая женщина не могла уяснить, что это за кресло – «секретарь ЦК» – вокруг которого все трепещут и раболепствуют). «Царь», – вразумительно пояснил он любимой маме, письма к которой завершал традиционным пожеланием: «Живи десять тысяч лет, дорогая мама». Царь он, ХОЗЯИН ВСЕЯ РУСИ.

А время то какое! Мелкобуржуазная контра прёт изо всех щелей, скоро патроны закончатся, а она всё лезет и лезет. А «нам бы только ночь простоять да день продержаться!»[28] В Зазеркалье, пока вне его Мальчиш-Кибальчиш держал круговую оборону, вывешивались Сетанкины приказы:

15 апреля 1934 года: «Приказываю тебе повести меня с собой в театр».

10 мая 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово».

28 октября 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм “Чапаев” и какую-нибудь американскую комедию».

И Сталин продолжал ставить на них резолюции: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Будет исполнено», потому как «Согласен» он писал на расстрельных списках, приносимых от Ягоды, а затем и от его сменщика Коли Ежова.

В Кремле в ту пору жил поэт Ефим Алексеевич Придворов, партийный трубадур, заслуги которого Есенин в 1925 году оценил прозвищем: Ефим Лакеевич Придворов. Но что за фамилия Придворов? Крайне унизительная для пролетарского поэта. Живущий при дворе? Приблудный, значит? А если копнуть дальше, то и блудник? (Что, кстати, недалеко было от истины.) Ещё до революции поэт Придворов предусмотрительно стал именоваться Демьяном Бедным, и его рабоче-крестьянский псевдоним так понравился Сталину, что он включил его в уничижительную подпись, которую ставил, обращаясь к Сетанке: «Секретаришка Сетанки-хозяйки, бедняк И. Сталин».

* * *

Благодаря отцовской любви с раннего детства Светлана находилась в центре культурной жизни страны, посещая с отцом лучшие театры Москвы: МХАТ, Малый и Большой, Вахтангова. В правительственной ложе она сидела в первом ряду, как и положено королеве, а отец-секретаришка, не привлекая к себе внимания (вдруг в одной из лож затаился скрытый троцкист со снайперской винтовкой), прятался в дальнем углу.

У неё была привилегия, которую не имела ни одна советская женщина: Светлана была первой зрительницей любого кинофильма, выпускаемого в СССР. Зарождалось звуковое кино. В 1931 году появился первый советский игровой звуковой фильм «Путёвка в жизнь». Его режиссёр Николай Экк на Венецианском кинофестивале (1932) был признан, по опросу зрителей, лучшим режиссёром, в 1936 году он снял первый советский игровой цветной фильм «Груня Корнакова». Все советские и зарубежные кинофильмы, прежде чем пойти в прокат, просматривались в кремлёвском кинозале, и первыми зрителями были члены Политбюро. Их шествие в просмотровый зал возглавляла Сетанка-хозяйка.

Просмотр начинался после обеда, часов в девять вечера. Для ребёнка время было позднее, но Светлана так умоляла отца взять её в кино – для убедительности и приказы вывешивала, – что отец сдавался и, когда они выходили на кремлёвскую улицу, со смехом выталкивал дочь вперёд и приговаривал: «Ну, веди нас, веди, хозяйка, а то мы собьёмся с дороги без руководителя!» Она гордо (цитируем Аллилуеву) «шествовала впереди длинной процессии в другой конец безлюдного Кремля, а позади ползли гуськом тяжёлые бронированные машины и шагала бесчисленная охрана».

Неужели даже по территории Кремля страшно передвигаться без бронированных машин и охраны? Как же тогда по улицам городов и посёлков перемещались рядовые граждане, большей частью безоружные? В США, в Билле о Правах, с 1791 года за гражданами закреплено конституционное право владеть оружием, а в СССР с этим строго. Все безоружные, беззащитные, и… сами знаете… Если Аннушка купила подсолнечное масло и разлила его на трамвайных путях, то не только Берлиоз поскользнётся – вся страна попадёт под трамвай. А был бы у несчастного Берлиоза кольт, эсерку Аннушку (Фаню Каплан) или троцкиста-вагоновожатого вовремя бы остановили. Никуда не деться теперь. Пока инакомыслящих не изловим, придётся по Кремлю с охраной ходить.

…Кино заканчивалось поздно, часа в два ночи (если уж шли смотреть, то сразу по две-три картины), а девочке в семь утра надо вставать и идти в школу. Её отсылали спать, и она бежала домой по пустынному ночному Кремлю, наполненная мыслями о героях просмотренных фильмов: «Чапаев», «Весёлые ребята», «Пётр I», «Цирк», «Волга-Волга», «Юность Максима»…

Хотел Сталин того или нет, но он с детства предопределил будущее дочери. Посещение лучших советских театров, лучшие кинофильмы, книги из отцовской библиотеки – всё это способствовало развитию гуманитарного склада ума. Окончив школу, она по настоянию отца поступила на истфак МГУ, хотя мечтала о филфаке (автор опрометчиво забежал в третью жизнь Светланы), окончила аспирантуру Академии общественных наук и всё равно вернулась к тому, что полюбила с детства: к книгам, стала кандидатом филологических наук, переводчиком книг с английского языка и литературным редактором. Четыре мемуарные книги Светланы написаны блестящим литературным языком, свидетельствующим о её несомненном литературном таланте. А началось с детства, с походов в театры, просмотра кинофильмов, отцовской библиотеки и домашних учителей немецкого и английского…

Возвращаемся во вторую жизнь Светланы Сталиной после краткого посещения третьей, в которую вернёмся, когда свершится зловещее предсказание грядущей войны, напетое бодрой мелодией военного марша: «Если завтра война, если враг нападёт, / Если тёмная сила нагрянет…»

…Во время учебного года Светлана жила в Кремле, а летом, когда отец убывал в Сочи, она выезжала с няней в Крым, на дачу в Мухолатку, ставшую впоследствии одной из крымских резиденцией членов Политбюро…

Отец не забывал дочь, несмотря на сложное международное положение, и писал ей нежные письма, хоть и короткие. Светлана приводит некоторые из них, естественно, сохранились далеко не все, и не везде она указывает даты, но надо сделать скидку на юные лета. В возрасте от 8 до 10 лет она меньше всего думала о том, следует сохранять письма и включать их в свои мемуары.

1933 год. «Здравствуй, моя воробушка!»

Здравствуй, моя воробушка!

Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко…

Милая Сетанка!

Получил твоё письмо от 25/IX. Спасибо тебе, что папочку не забываешь. Я живу неплохо, здоров, но скучаю без тебя. Гранаты и персики получила? Пришлю ещё, если прикажешь. Скажи Васе, чтобы он тоже писал мне письма. Ну, до свидания. Целую крепко. Твой папочка…

За письмо спасибо, моя Сетаночка.

Посылаю персики, пятьдесят штук тебе, пятьдесят – Васе. Если ещё нужно тебе персиков и других фруктов, напиши, пришлю. Целую.

8 сентября 1934 г.

Хозяюшка! Получил твоё письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немножко гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины. Ешь, веселись… Васе ничего не посылаю, так как он стал плохо учиться. Погода здесь хорошая. Скучновато только, так как хозяйки нет со мной. Ну, всего хорошего, моя хозяюшка. Целую тебя крепко…

18 апреля 1935 г.

Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь-веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он всё ещё плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнёт учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе на один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и крепко целует вас обоих. Ну, пока всё. Целую. Скоро увидимся.

8 октября 1935 г.

Сетанка и Вася!

Посылаю вам сласти, присланные на днях мамой из Тифлиса, вашей бабушкой. Делите их пополам да без драчки. Угощайте кого вздумаете…

Сталин с детьми – Васей и Светой. 1935 год

18 октября 1935 г.

Здравствуй, моя хозяюшка!

Письмо получил. Спасибо! Я здоров, живу хорошо, Вася хворал ангиной, но теперь здоров. Поеду ли на юг? Я бы поехал, но без твоего приказа не смею трогаться с места. Бываю часто в Липках. Здесь жарко. Как у тебя в Крыму? Целую мою воробушку…

Светлане, стало быть, уже около десяти лет. Письма, которые она получает от отца, ни в какое сравнение не идут с единственным сухим и педантичным письмом, оставшимся ей от матери. Похоже, что в этом возрасте, окружённая отцовской любовью, она не осознавала потерю и не воспринимала отсутствие матери как трагедию. Осмысление начнётся позже, с наступлением переходного возраста, когда она узнает ошеломляющую правду. Отец – надо отдать ему должное – всё сделал для того, чтобы её детство оставалось счастливым. Морально ему было нелегко, но он сумел втайне от дочери разрешить вопрос «ничто человеческое мне не чуждо».

В коротких письмах, написанных матери, прорывается его боль. Через два года после смерти жены Сталин написал ей: «После кончины Нади моя личная жизнь тяжела. Ты спрашиваешь, как я живу. А я не живу, я работаю…»

В другом письме, через два с половиной года, 24 марта 1934-го, он написал матери: «Дети кланяются тебе. После кончины Нади тяжела моя личная жизнь. Но ничего, мужественный человек должен всегда оставаться мужественным».

Всё это мне знакомо. Надо сжать зубы, загрузить себя работой и продолжать жить…

Красный альбом

О переживаниях Светланы, когда ей сказали, что мама умерла от аппендицита, нам неизвестно. А какой была Асенька в 10 лет? Ниже отрывки из красного альбома, сохранившего детские слёзы и переживания. Не сомневаюсь, что похожие душевные порывы были и у Светланы, но она или подзабыла их за давностью лет, или не нашла нужным поделиться с читателем. Зато в четвёртой книге мемуаров она рассказала о реакции дочери, которая была её «хвостиком», семнадцатилетней Кати, узнавшей, что мама решила остаться в Индии. Катя проплакала несколько месяцев, замкнулась, возненавидела её и уехала из Москвы на Камчатку, на «край света».

* * *

Ляленька умерла в ночь на 30 августа, в 0 часов 25 минут. Запись сделана через два месяца после её смерти.

27.10.86

Асенька пришла из школы грустная, поставила в прихожей портфель и сказала: «Я не верю, что это произошло».

Позже она рассказала, как шла из школы и думала, что мама не умерла, а просто куда-то уехала. А сейчас она придёт домой и застанет её…

7.11.86

В 8.10 утра Ася проснулась и позвала меня:

– Мне приснился хороший сон.

– Какой?

– Иди сюда. – Я сел на диван возле неё, и она продолжила: – Мне приснилось, что мама не умерла, а уехала в другую страну, ГДР, мы её долго-долго искали, а потом нашли. (Почему-то мне тоже снились такие сны. – Р.Г.) А потом все вместе приехали домой. Вот какой хороший сон.

* * *

Сейчас мне предстоит написать, точнее переписать, самые тяжёлые строки – Асины письма к маме. Я сам виноват: внушил ей мысль, что мамочка не умерла, она всегда с нами, всё видит и понимает и мы ничем не должны её огорчать. С ней можно советоваться, писать письма. Несколько дней я не мог сесть за стол – спазмы душат с первой же строчки, но, пройдя шесть кругов ада, я не должен застрять на седьмом…

Первое письмо покойной мамочке от Аси

в 9 лет и 10 месяцев

Дорогая мамочка!

Я не верю тому, что ты умерла!

Пока ты не вернёшься ко мне, у меня жизнь останется такой же, как и сейчас, а сейчас у меня жизнь отвратительная. Нету дня без скуки по тебе, нету дня без слёз по тебе. Я не могу жить больше без тебя. Я много раз мечтала о том, чтобы ты вернулась, я согласна, вернись ко мне хоть днём, хоть ночью.

Сердце моё обмотано льдом, который снять сможешь только ты и твои ласковые ручки. У меня сердце разрывается, я ночью не могу уснуть, я не хочу больше так жить.

Вернись ко мне. Я помню, ты любишь жизнь, и я хочу, чтобы ты жила! Мама! Мама! Вернись ко мне!

Мамочка, солнышко моё, обогрей меня и моё сердце. Если ты не вернешься, то моё несчастное детство окончится сейчас, в 10 лет. Милая мамочка! Вернись же ты ко мне поскорей! Я люблю тебя бесконечно, и этой любви нету конца!

Вернись, мамочка!

Твоя, навеки преданная, дочка Ася!

Второе письмо покойной мамочке от дочки Аси.

17.04.87, в 10 лет, 5 месяцев и 2 дня

Дорогая, любимая мамочка!

Хочу тебя обрадовать. Я играю в составе 117 школы на соревнованиях «Белая ладья». На районных – 1 место, на городских – 1 место, на областных – 1 место, но, к сожалению, на республиканских – 5 место из 28 команд. На своей доске я заняла 3 место и выполнила 1-й разряд. Видишь, я теперь перворазрядница!

Я играю за нашу школу на соревнованиях «Кубок Карпова».

Я была в лагере «Красные зори». Я была в республиканском лагере «Молодая гвардия», в дружине «Солнечная», в 6-м отряде. У меня в первой четверти – 5 четвёрок (по математике, русскому языку, литературе, физкультуре и английскому языку), во второй – 3 четвёрки (исправила русскую литературу, физкультуру и математику), но по рисованию – четыре.

В третьей четверти опять пять четвёрок (по труду, физкультуре, по русскому языку, украинской литературе, по истории). Мамочка, я по русскому языку в начале четверти – на четыре, в середине и конце – на пять и начальная четыре подводит, но мне сказали, что если я всю четвёртую четверть буду работать на пять, то в четверти – пять, в году – пять и переводная – пять.

Мамочка, мне во второй четверти удалили гланды, и я больше ангиной не болею.

Буду писать.

Твоя, вечно преданная тебе, дочка Ася.

Очень люблю и скучаю по тебе.

* * *

Письма для мамы клались в специальную коробочку. Эти страшные письма писала десятилетняя девочка, и я теперь знаю, что десятилетние дети страдают так же, как взрослые. А может быть, даже сильнее. Таких писем Светлана Сталина не писала. Папа Сталин от подобных переживаний её уберёг, сказав, по совету Аллилуевых, что мама надолго уехала в Германию, и девочка верила этому, такое уже было однажды, и ждала обновки. А я до сих пор не знаю, имел ли моральное право сказать дочери, что мамочке можно писать письма.

И вновь красный альбом…

10 лет 4 месяца.

9.03.87

Пытается осознать себя как личность. Задумчиво:

– Я не знаю, буду ли я человеком.

– Конечно, будешь. Ты и сейчас человек.

– А каким я буду человеком? – сформулировала она свою мысль иначе.

До этого несколько раз она настойчиво пыталась у меня выяснить:

– Какой у меня характер? А я какая, хорошая или плохая?

Сегодня читала по-английски текст «My family». Отвечала на вопросы в книге. Прочла вопрос «Кто ваша мама?» и заплакала. Я успокаивал её:

– Это же учебник. Относись к этому вопросу как учебному и отвечай: моя мама – инженер.

– Я знаю, просто горло схватило комом.

Недели за две до этого говорила мне:

– Мне часто снится мама. Она мне говорит: «Не волнуйся, папа тебя воспитает». Я задаю ей вопросы, а она на всё говорит только: «Да, да, да».

10.03.87

Читали учебник английского языка. Вдруг нервно:

– Не могу я читать этот текст.

– Почему?

– Не могу, и всё.

С трудом добился плачущего ответа:

– Не могу я читать этот текст. Здесь всё о маме.

* * *

Эта глава могла быть написана Светланой Сталиной на основе её детских дневников, после того как она узнала, что мама умерла от аппендицита, или записей Сталина, если бы он находился с дочерью ежедневно и еженощно. Он, несомненно, любил дочь, любил больше, чем кого-либо, включая сыновей, но мировая революция была важнее отцовских чувств, и Светлану воспитывали чужие женщины, няни и гувернантки, записей о её детских и подростковых переживаниях не оставившие. В любом возрасте девочка остро чувствует отсутствие матери, и, перечитывая красный альбом, я полагаю, что похожие чувства испытывала и Светлана.

В Зазеркалье происходят странные вещи

В 1937 году в Зазеркалье начались странные вещи. Куда-то стали исчезать родственники, которых Светлана любила. Арестовали в 1938 году Реденса, мужа Анны Сергеевны, родной сестры Надежды Аллилуевой, умер при странных обстоятельствах Павел Аллилуев, исчезли в 1937 году Алёша и Мария Сванидзе. Одиннадцати-двенадцатилетняя девочка не могла понять, куда они подевались, и задавала неудобные вопросы. Ей пояснили, что любимые родственники оказались нехорошими людьми. Эти слова не доходили до её сознания. Привычный мир, установленный её матерью, рушился на глазах, она всё больше и больше ощущала вокруг себя пустоту, но авторитет отца оставался незыблем, и она как должное воспринимала всё происходящее вокруг себя. Но отец, понимая её душевное состояние – до его ушей доходили вопросы, задаваемые дочерью, – решил её «просветить» и подарил сигнальный экземпляр «Краткого курса истории ВКП(б)» со своей надписью и велел прочесть. Когда он узнал, что она не осилила его труд, ужасно рассердился, не понимая, что двенадцатилетней девочке (год выхода книги 1938-й) эта книга непонятна и неинтересна.

В одиннадцать-двенадцать лет Светлана обнаружила, что в Зазеркалье сменился почти весь обслуживающий персонал, к которому она привыкла. В кремлёвской квартире и на даче в Зубалове, кроме няни, не оставалось никого из тех, кто подобран был её мамой. Вернувшись в сентябре 1937-го к школьным занятиям, Светлана не застала повариху Елизавету Леонидовну. Затем исчезла подавальщица Таня, таскавшая тяжёлые подносы с посудой, после неё настала очередь экономки Каролины Васильевны Тиль, лет десять прослужившей в семье и, к несчастью, оказавшейся немкой, хоть и из прибалтов.

Светлане повзрослела, и в помощь няне, Александре Андреевне Бычковой, Сталин решил привлечь воспитательницу, обязательно из Грузии, хорошо знающую грузинские традиции. Так в кремлёвскую квартиру Сталина вошла Александра Николаевна Накашидзе. К ней перешли обязанности экономки. Но только ли с заботой о традиционном грузинском воспитании было связано её появление?

О новой воспитательнице Светлана вспоминала:

«Новая экономка (то бишь “сестра-хозяйка”), приставленная к нашей квартире в Кремле, лейтенант (а потом майор) госбезопасности Александра Николаевна Накашидзе. Появилась она в нашем доме в 1937-м или 38-м году с лёгкой руки Берии, которому она доводилась родственницей, двоюродной сестрой его жены. Правда, родственница она была незадачливая, и жена Берии Нина Теймуразовна презирала “глупенькую Сашу”.

Но это решили без её ведома, вернее без ведома их обеих. И в один прекрасный день на молоденькую, довольно миловидную Сашу обрушилось это счастье и честь… Вернувшись к сентябрю, как обычно, из Сочи, я вдруг увидела, что вместо Каролины Васильевны меня встречает в передней молодая, несколько смущённая грузинка – новая “сестра-хозяйка”».

Воинское звание ей присвоили в соответствии с положением, установленным Ежовым: все сотрудники, обслуживавшие Сталина и его семью, числились офицерами органов безопасности. Эта система распространялась затем на семьи Хрущёва, Брежнева и так далее, вплоть до Горбачёва. При социалистической системе хозяйствования, строго регламентирующей потолок зарплат, эта уловка позволяла, не нарушая законодательства, выплачивать за воинское звание дополнительное денежное вознаграждение и предоставлять льготы, предназначенные военнослужащим.

Слухи и домыслы об Александре Накашидзе впоследствии были разные: если симпатичная молодая женщина, и к тому же грузинка, оказалась в кремлёвской квартире Сталина, значит, она или его любовница, или агент Берии. Или и то и другое.

На это без всяких на то оснований указал Хрущёв: «После смерти Надежды Сергеевны я некоторое время встречал у Сталина молодую красивую женщину, типичную кавказку. Она старалась нам не встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне сказали, что эта женщина – воспитательница Светланки. Но это продолжалось недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии я понял, что это была его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать “воспитательниц”».[29]

Намёк ясен? Тем, кто с первого раза не уловил сказанное, Хрущёв разъяснил с тысячей оговорок: «Правда, толком я не знаю, что за люди были у неё воспитателями. Помню, что там маячила одно время красивая грузинка, но она вроде бы промелькнула и исчезла. Кто-то сказал мне, что это воспитательница Светланы. Не знаю, что это за воспитательница и откуда она появилась. Пронёсся слух, что это было подставное лицо Берии, подосланное не то к Светлане, не то к Сталину»[30]. Так с лёгкой руки Хрущёва пошла гулять версия, что, ещё находясь в Грузии (в Москву Берия переехал в 1938 году), он внедрил в семью Сталина своего агента.

Но обратимся к воспоминаниям Серго Берии.[31]

Он писал, ссылаясь на мать, поскольку, будучи лишь на два года старше Светланы, сам знать этого не мог, что, когда они жили в Тбилиси, Сталин обратился к его отцу с просьбой подыскать женщину, желательно грузинку, которая согласилась бы присматривать за Светланой. Среди десяти-пятнадцати кандидатур, предложенных Сталину, он остановил выбор на Накашидзе, двоюродной сестре жены Берии. В семье Сталина она прослужила до зимы 1943 года. После войны она вышла замуж и возвратилась в Грузию.

О майоре Накашидзе вспомнили в 1953 году, когда в поисках компромата на Берию следствие пыталось обвинить его во «внедрении» дальней родственницы в дом Сталина. Но чего не было, того не было. Накопать компромат не удалось, как и не удалось пристегнуть её к активным участникам «бериевского заговора», и её имя предано было забвению, если бы не мемуары Светланы.

Усердие в разоблачении новых «врагов народа» и доносительство – два кита, позволявших строить карьеру в годы Большого террора. За безопасность семьи Сталина и воспитание детей отвечал генерал Власик. В 1939 году «следопыты» Власика обнаружили, что бывший муж Светланиной няни, с которым она рассталась в годы Первой мировой войны, до революции служил в полиции писарем. О разоблачении потенциального «врага народа» доложили Хозяину. Когда Светлана услышала, что няню собираются выгонять, она заревела, и отец, не переносивший её слез, сжалился, рассердился на Власика и потребовал, чтобы няню не трогали. Её также пришлось «военизировать». Александра Андреевна Бычкова получила звание младшего сержанта МГБ, что весьма её потешало, и она шутливо козыряла на кухне повару (старшему по званию) и говорила: «Есть!» и «Слушаюсь, ваше-ство!», воспринимая нововведение как игру, аналогичную игре в приказы, развешиваемыми Светланой на радость отца.

До самой смерти, с небольшим перерывом во время второго замужества Светланы, она жила с ней (Светлана нежно называла её бабусей), помогая, когда она сама станет матерью, растить детей Осю и Катю. Бычкова отдала Свете тридцать лет, с 1926-го по 1956-й.

Светлана взрослела, наблюдала ссоры между родственниками, слышала жаркие и странные споры между дедушкой и бабушкой, затихавшие при её появлении, и продолжала жить в мире иллюзий, в Зазеркалье. А чего ещё можно ожидать от маленькой девочки? Отец её любил и засыпал нежными письмами. Читая их, трудно поверить, что этот же человек в то же самое время руководил Большим террором, изучал протоколы допросов и подписывал расстрельные списки. Он умудрялся одновременно жить в двух странах. В той сказочной, которую создал для дочери, и в той, которую построил вне стен Зазеркалья для 170 миллионов советских граждан (если верить Всесоюзной переписи населения, проведённой в январе 1939 года). Обе эти страны по странности назывались одинаково – СССР.

Не понимая, что дочь взрослеет и уже не тот ребенок, к которому он привык, он хотел продолжить игру в приказы. Эта игра Светлане опостылела. Она напомнила отцу, что уже повзрослела, написав 26 февраля 1937 года распоряжение: «Приказываю тебе позволить мне писать приказ один раз в шестидневку». Это не было бунтом на корабле: Светлана вырастала из детских игр и развлечений. Но когда она считала это необходимым, то продолжала игру.

15 декабря 1938 г.

«Папа!! Ввиду того, что сейчас уже мороз, приказываю носить шубу. Сетанка-хозяйка».

А он по-прежнему писал ей ласковые письма, короткие, как всегда, потому что жил на другой планете, на той, где не прекращалась война, требующая его деятельного участия, – к московским процессам добавилась Гражданская война в Испании.

7 июля 1938 г.

Здравствуй, моя воробушка!

Письмо получил, за рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке всё лето. Целую тебя крепко. Твой папочка.

22 июля 1939 г.

Моей хозяйке-Сетанке – привет!

Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь – терплю. Целую мою хозяюшку.

8 августа 1939 г.

Здравствуй, моя хозяюшка!

Оба твои письма получил. Хорошо, что не забываешь папочку. Сразу ответить не мог: занят.

Ты, оказывается, побывала на Рице и при этом не одна, а с кавалером. Что же, это не дурно. Рица – место хорошее, особенно ежели с кавалером, моя воробушка.

Когда думаешь вернуться в Москву? Не пора ли? Думаю, что пора. Приезжай в Москву к числу 25 августа или даже к 20-му. Как ты об этом думаешь – напиши-ка. Я не собираюсь в этом году на юг. Занят, не смогу отлучиться. Моё здоровье? Я здоров, весел. Скучаю чуточку без тебя, но ты ведь скоро приедешь.

Целую тебя, моя воробушка, крепко-накрепко.

Оба нежных письма (с информацией «здоров и весел, как всегда») написаны дочери на пороге Второй мировой войны, в период бурного сближения между СССР и гитлеровской Германией, в преддверии весёленького распития шампанского с Иоахимом фон Риббентропом. Действительно, всё идёт хорошо. Вот-вот Германия нападёт на Польшу. Прилетай, воробушка, в Кремль. Вместе повеселимся.

* * *

Десять лет до нашего отъезда в Америку Ляленькины вещи в платяном шкафу оставались нетронутыми. Неприкосновенными оставались ящики в комоде с нательным бельём и в трюмо, где хранилась косметика, засохшая, никуда не годная, но я из-за своего сумасшествия не позволил родной сестре жены ею воспользоваться. Я сохранял квартиру такой, какой она её оставила, уехав в последний раз в обнинскую больницу, и Асенька ещё десять лет прожила в обстановке, созданной её матерью…

…А у Светланы? У неё всё было иначе. Домашний мир девочки рухнул с появлением в кремлёвской квартире Александры Накашидзе, и это болезненно отразилось на её психике. Светлана почувствовала себя беззащитной, обязанной повиноваться правилам, установленных смотрителем, необразованной деревенской девушкой из другого мира, случайно оказавшейся в Москве. Она постепенно осознавала, что отец, как бы он её ни любил, всё-таки далеко-далеко…

Александра Накашидзе не была мачехой в прямом понимании этого слова и была ею, осуществляя «общее руководство» воспитанием Светланы и Васи. Гувернантка, так прозвала её Светлана, добросовестно выполняла возложенные на неё обязанности, сводившиеся к тотальному контролю.

Из добрых побуждений она «навела в квартире порядок». Комнаты Иосифа Сталина были неприкасаемыми, но в комнатах Светы и Васи она сменила всю старую мебель, к которой Светлана была привязана, потому как она приобреталась мамой. Ни её, ни Васиного согласия (ему в 1939 году исполнилось 18 лет, и он уже имел право голоса) «воспитательница» не спросила. Когда Света вернулась с юга, куда она ездила с няней, всё старое имущество было выброшено, и не только мебель – на свалке оказались все вещи, включая хранящиеся в ящиках подарки, привезённые из Берлина Надеждой Аллилуевой, бесчисленные дары от её сестры Анны Сергеевны и от Маруси Сванидзе. Выброшены были фигурки из глины, покрашенные краской, сделанные в детстве, при участии мамы; такая же участь постигла старые альбомы для рисования, тетради с рисунками и изложениями на русском и немецком языках… Новая домоправительница сочла это чепухой и выкинула, не спрашивая согласия девочки и не подозревая, что выбрасывает воспоминания детства и самое дорогое – память о маме…

Светлана всё это стерпела, поскольку изменить ничего уже не могла – грубое вторжение в её мир сделано было в её отсутствие. Отец находился в других мирах. Время от времени он посылал руководящие указания генералу Власику, ставшему неофициальным опекуном Светы и Васи, как следует воспитывать детей, не чужих – собственных: хорошо кормить, но не перекармливать, одевать, но не роскошно, не баловать и держать на воздухе – это означало: обязательные оздоровительные поездки на дачу и на юг. И конечно, дети должны хорошо учиться.

От личного участия в воспитании детей Сталин самоустранился, передоверив их наставникам. Потому и вырос Василий как бурьян, сам по себе, с комплексом вседозволенности и пристрастием к алкоголю. Бурьян ведь общепринятых правил не признаёт – растёт, где и как ему вздумается. Светлана тоже была предоставлена сама себе (нянька и воспитательницы не в счёт), но выросла иной благодаря гуманитарному складу ума, театру и книгам. Девочка – я это уже говорю как отец, не в обиду мальчикам, – сделана из благодатного материала, в детском возрасте усердна к наукам.

Светлане пришлось считаться с властвованием в доме чужой женщины, с которой у неё не было взаимопонимания, но у которой было право ею командовать. Александра Накашидзе плохо говорила и писала по-русски, но старательно пыталась выполнять возложенные на неё обязанности: проверять Светланины дневники и тетради и сопровождать в поездках вне территории Кремля, в частности в театр (это удовольствие у Светланы сохранилось и при новой домоправительнице, то есть воспитательнице).

Первый «подвиг» Александры Накашидзе начался с обнаружения крамолы.

С восьмилетнего возраста одноклассником Светы был некий Миша (его фамилию в книге, опубликованной за рубежом в 1969 году[32], Светлана не называет). У обоих дома была большая родительская библиотека. Они увлекались чтением Жюль Верна, Фенимора Купера и современной научной фантастики. А в 11-летнем возрасте (конечно, несколько рановато) оба начали зачитываться Мопассаном, чтение инициировало игру в любовь. Они писали друг другу записки на уроках и на промокательной бумаге: «Я тебя люблю!» – и (страшное преступление!) украдкой целовались, когда представлялась редкая возможность уединиться. Вскоре у Миши арестовали родителей, работавших в крупном издательстве, а бдительная гувернантка, обнаружив крамолу, настояла перед директором школы, чтобы мальчика перевели в другой класс, и предъявила страшные улики: записки на промокашках.

Вплоть до зимы 1943 года у Светланы была псевдомачеха, не новая жена отца, а посторонняя женщина, формально оказавшаяся мачехой, которую Сталин убрал из дома после истории с Каплером – недоглядела майора Накашидзе за девочкой, недоглядела.

Отцы и дочери-подростки. Первые конфликты

Переходный возраст протекает по-разному: когда безболезненно, когда в конфликтах с окружающим миром. У Светланы проблемы начались раньше, и возникли они, казалось бы, на пустом месте, ведь была она послушной девочкой и круглой отличницей. Тем не менее между отцом и дочерью возникло недопонимание. Вначале по пустякам, из-за одежды, по мнению отца слишком открытой.

Нижеследующие эпизоды из воспоминаний Светланы Аллилуевой неоднократно перепечатывались или пересказывались, едва речь заходила о взаимоотношениях Сталина с дочерью. Благодаря кинематографистам, умеющим манипулировать историческими документами, создавать и раздувать мифы для подкрепления некоей идеологической доктрины, в кинофильмах о войне Сталин – мудрый и рассудительный, тщательно взвешивающий слова и начисто переигрывающий дёрганного импульсивного Черчилля и усталого душку Рузвельта. Возможно, так оно и было в действительности процентов на… Не берусь назвать цифру, он умел очаровывать. Но, как известно, на детей родительская мудрость распространяется не всегда. Любовь затмевает рассудок. Глупость и консерватизм мышления, ранее проявлявшиеся в мелочах, в эпизодах с одеждой дали о себе знать, когда Светлана влюбилась и пожелала самостоятельно устроить личную жизнь. Этого папа-Сталин позволить не мог. Раньше так же беззастенчиво он вмешался в личную жизнь Якова, доведя сына до самострела, к счастью неудачного. Два самострела в родной семье – не многовато ли для семьи Иосифа Виссарионовича Джугашвили?

В детстве дочь была для него игрушкой, когда повзрослела – проблемой. Он не знал, как её воспитывать, и идея приставить к ней женщину-грузинку возникла во время летнего отдыха в Сочи, когда он вдруг обнаружил, что десятилетняя дочь не «застёгнута на все пуговицы» и – ужас какой! – голыми коленками сверкает на даче. Он возмутился (Светлана в лицах описывает вспыхнувший конфликт):

«“Ты что это голая ходишь? – Я не понимала в чём дело. – Вот, вот! – указал он на длину моего платья – оно было выше колен, как и полагалось в моём возрасте. – Чёрт знает что! – сердился отец, – а это что такое? – Мои детские трусики тоже его разозлили. – Безобразие! Физкультурницы! – раздражался он всё больше, – ходят все голые!” Затем он отправился в свою комнату и вынес оттуда две своих нижних рубашки из батиста. “Идём! – сказал он мне. – Вот, няня, – сказал он моей няне, на лице которой не отразилось удивления, – вот, сшейте ей сами шаровары, чтобы закрывали колени; а платье должно быть ниже колен!”. – “Да, да!” – с готовностью ответила моя няня, вовек не спорившая со своими хозяевами. “Папа! – взмолилась я, – да ведь так сейчас никто не носит!”».

Этот довод не был для него убедителен. Чтобы угодить хозяину, няня сшила ей длинные шаровары (Светлана иначе как дурацкими их не называла) и длинное «выходное» платье, закрывавшее коленки (для визитов к отцу) – в иное время она ходила так же, как все девочки. «Борясь за красоту», она потихоньку укорачивала платье, и отец этого не замечал – он занят был другими делами и не обращал внимания на внешний вид дочери. Дал указание и забыл. Современники отмечают, что у Сталина была отличная память (во всяком случае, до микроинсультов, случившихся после войны). Но человек держит в памяти только то, что его интересует. Ненужная информация улетучивается. Девочки упрямы в том, что касается одежды, и он не заметил, как постепенно дочь вернулась к обычному одеянию. Они жили в параллельных мирах.

Сталин с детьми. Слева Василий, справа Яков. Светлана облокотилась на плечи отца и будущего свёкра Андрея Жданова. 1938 год

Когда Светлана повзрослела, Александра Накашидзе объяснила ей причины отцовского гнева. Он был старомоден. Его вкусы исходили из грузинских традиций: на Кавказе не принято, чтобы женщины надевали короткие платья с короткими рукавами и ходили в носках, оголяя ноги даже на пять сантиметров. Война поколений, начавшаяся из-за одежды, в которой властный отец всегда выходил победителем, доводила Светлану до слёз. То он вдруг ругал её, что она носит летом носки, а не чулки: «Ходишь опять с голыми ногами!» – то требовал, чтобы платье было не в талию, а широким балахоном, то сдирал со скандалом головной убор – берет, который носили все девочки: «Что это за блин? Не можешь завести себе шляпы получше?» Попытки дочери объяснить, что все девочки носят береты, он не воспринимал, был упрям и неумолим, как и подобает мужчинам «горячих кровей». Светлана быстро смекнула, что спорить с отцом бесполезно, и с его требованиями соглашалась, он успокаивался и на какое-то время о них забывал, занятый делами, более для него важными.

Он был непредсказуем, и ожидать от него можно было всего чего угодно. Однажды ей посоветовали послать отцу свою фотографию в пионерском галстуке и написать тёплое посвящение. Реакция отца была неожиданной: он вернул фотографию со злобной надписью, сделанной синим карандашом: «У тебя наглое выражение лица. Раньше была скромность, и это привлекало». Слово «злобной» употребила Светлана, вспоминая этот эпизод. Его возмутила широкая улыбка во весь рот. «Скромность украшает большевика», – многократно говорил он, но в его понимании скромность означала потупленные глаза и покорность, которой он от неё добивался.

Светлана научилась с отцом «воевать» – молча соглашалась и делала по-своему, но, собираясь его навестить, даже когда она стала замужней женщиной, и зная, насколько он консервативен в одежде, тщательно осматривала себя, проверяя, не слишком ли ярко одета, так как неминуемо получила бы сердитое замечание: «На кого ты похожа?!» Он произносил его, не стесняясь присутствующих, не задумываясь о последствиях, так никогда и не поняв, что публичное оскорбление жены подтолкнуло Надю к самоубийству. Светлана знала: отец не переносит косметики, губной помады, маникюра, духов, заграничной одежды, и она приспособилась к его вкусам, при встречах избегая всего того, что способно его рассердить.

Но придирки к одежде – мелочи, с ними можно смириться. В школьном возрасте Светлану угнетала тотальная слежка, установленная за ней. У мальчиков больше степеней свободы. Светлана осознала преимущество «сильного пола», когда по инициативе генерала Власика (или по требованию отца) для неё был введён специальный режим и помимо домашнего контроля в лице воспитательницы-грузинки к ней приставили «дядьку»-чекиста, следовавшего за ней по пятам, куда бы она ни шла: в школу, из школы, в театры, на дачу. Слежку надо оправдывать достижениями, и чекист постарался…

У девочек, так же как и у мальчиков (впрочем, девочки взрослеют раньше), рано возникают симпатии и неосознанное влечение к противоположному полу[33]. К кому-то в школе хочется подойти и по-дружески пообщаться, кому-то – послать через парту записку, с кем-то сходить в кино, пройтись по улице по дороге из школы – из первых влюблённостей и тайных страданий рождаются стихи и увлечение поэзией, остающееся на всю жизнь и облагораживающее душу. Лучшим другом (или подругой) подростка становится интимный дневник, выслушивающий признания в любви, обиды и горечи, которыми он (или она) ни с кем не в состоянии поделиться. Грубое вторжение в интимный дневник – преступление, аналогичное нарушению тайны исповеди. Оно хуже физического наказания. Зачастую бестактность взрослых, полагающих, что по отношению к собственным детям им позволено абсолютно всё, приводит к непоправимым последствиям.

Светлана возненавидела своего первого «дядьку» Ивана Кривенко, заметив, что он роется в её школьном портфеле и читает личный дневник, который она принесла в школу и показала подругам. Чего соглядатаи боялись, читая откровения маленькой девочки? Что она раскроет подругам государственные секреты? Тайны семьи товарища Сталина?

Всё оказалось проще. Светлана влюбилась. В кого? В сына Берии? Нет, Серго был увлечён Марфой, внучкой Горького, сидевшей со Светой за одной партой (впоследствии они поженились). Тогда в кого же? На две трети ученики привилегированной школы состояли из детей советской элиты, разбавленных на одну треть обычными мальчишками и девчонками из соседних московских дворов. Среди них был Гриша Морозов[34], учившийся в одном классе с Василием Сталиным и назначенный пионервожатым в Светланин класс. Он был красавец, брюнет – ну как не влюбиться в такого парня! К тому же Гриша был блестящим рассказчиком, проникновенно рассказывавшим своим подопечным о Гражданской войне в Испании, о челюскинцах и о Валерии Чкалове… Но не пара он дочери товарища Сталина. Не пара! К тому же еврей. Так и доложили вождю.

Владимир Николаев[35], сын секретаря Свердловского райкома ВКП(б) Москвы и одноклассник Светланы Сталиной, рассказал, что, когда Сталину донесли о первой влюблённости дочери, он устроил скандал и отхлестал её по щекам. А она вдруг упёрлась (когда подростковые гормоны играют, им не страшен родительский гнев), взыграла аллилуевская кровь, и наперекор отцу ответила ему в дневнике: «Выйду за него замуж – и всё!»

Возможно, это и подглядел бдительный Кривенко в Светланином дневнике.

Николаев дневник не читал, но о его содержании мог узнать от Светиных подружек, которым по наивности она его показала (девочки часто делятся между собой секретами), ну а дальше началась игра в воображение. В своих воспоминаниях об этой размолвке с отцом Светлана не написала (имеет право и промолчать).

Она призналась в «Письмах к другу», что отец впервые в жизни влепил ей две пощечины в 1943 году, когда она сообщила ему о своей любви к Каплеру. Но не думаю, что пощёчины, полученные за Гришу Морозова, если таковые были в действительности – скорее всего это чей-то домысел, озвученный Николаевым, – позабылись. Такое не забывается. В «Письмах», написанных в 1963 году, и в последующих мемуарных книгах, достаточно откровенных, она о физическом оскорблении за Гришу Морозова не упомянула. Значит, ещё одна сплетня, превратившаяся во враки.

Светлана скупо пишет о семейной жизни и не объясняет, почему после пылкой любви к Каплеру (она подробно описала романтические отношения, связывавшие их), через год, окончив школу, она внезапно стала женой Гриши Морозова. Внезапно для тех, кто не знал, что она была влюблена в Гришу, ещё будучи пионеркой. Но она не обязана раскрывать душу и выворачивать себя и свою жизнь наизнанку. Частная жизнь потому и называется частной, что открыта для всеобщего обозрения настолько, насколько этого желает частное лицо. Конечно, она любила Гришу (Каплер вихрем вклинился в их роман), но, возможно, на подсознательном уровне решение выйти за него замуж сразу же по окончании школы вызывалось желанием вырваться из-под плотной опеки отца. Быстрое замужество стало своеобразной формой протеста за Каплера, отправленного отцом в лагерь.

В 1963 году она не стала описывать историю школьной любви, прерванную увлечением Каплером. К её встрече с Григорием Морозовым через сорок лет после развода мы вернёмся, рассказывая о пятой жизни Светланы Аллилуевой, в которой она ненадолго вернулась в СССР. А пока она ещё школьница, живущая в прекрасной стране Зазеркалье.

Какие последствия имело для бестактного надзирателя грубое вторжение в личную жизнь девочки? Не исключаю, что сработал эффект бумеранга и ретивый Кривенко, углядевший в дневнике то, чего ему не положено было знать (о конфликте отца и дочери), исчез в лабиринтах ГУЛАГа, умевшего хоронить тайны.

Новый «дядька», Александр Сергеевич Волков, оказался не лучше прежнего, вспоминала Светлана. Он затерроризировал школу, заведя там свои порядки, заставляя Свету надевать пальто не в общей раздевалке, а в специальном закутке возле канцелярии, куда она отправлялась под насмешливыми взглядами одноклассников, краснея от стыда и злости. Общение с соучениками во время завтрака на большой перемене в общей столовой Волков отменил, и вместе с такой же несчастной девочкой, Светой Молотовой, Свету Сталину уводили в отдельное помещение и кормили домашними бутербродами. Она оказалась в положении арестанта, которому надели кандалы и наручники, но позволили учиться в привилегированной школе. Её постоянно держали на поводке.

Такой режим «безопасности» был установлен двум Светам в спецшколе для детей высшей советской элиты и зарубежных коммунистических лидеров, где, помимо детей Сталина и Молотова, учились дети Маленкова, Берии, Булганина, Микояна, внучки Горького (Марфа и Дарья), сын Бориса Пастернака и сын авиаконструктора А. Н. Туполева (Алексей Туполев). От кого же их защищали? В классных журналах стояли фамилии детей членов ЦК, наркомов и их заместителей, руководителей Коминтерна и зарубежных компартий. Многие из них впоследствии стали «врагами народа». Теперь ясно. От «врагов народа», ещё не разоблачённых.

Находясь под таким контролем, Светлане сложно было с кем-либо подружиться вне школы. Она понимала: правила общения с внешним миром, которым она обязана следовать, установлены отцом. Она не была с ним согласна. Но спорить? Она была послушной дочерью и не бунтовала, зная, что отец её не поддержит. У девочек с грузинской кровью с детства воспитывают терпение и смирение и соблюдение заповеди: отец всегда прав. Вот почему Сталину для воспитания дочери потребовалась грузинка.

Но и Волков продержался недолго. Причина его исчезновения из Светланиного окружения и, возможно, навечно (время беззаконий одинаково сурово ко всем) связана была, по-видимому, с очередным недосмотром. На этот раз касающимся однокашницы.

Владимир Николаев, одноклассник Светланы Сталиной, вспоминает бедствия, постигшие детей привилегированных родителей: «Почти у половины ребят нашего класса отцы, иногда и матери тоже, оказались арестованы как “враги народа”». Однажды, рассказал он, перед началом уроков в класс вошли классный руководитель и старший пионервожатый. Запинаясь и с трудом подбирая слова, учитель сообщил детям, что отец их одноклассницы Наташи арестован как «враг народа». «Но вы должны по-прежнему хорошо относиться к Наташе, она ни в чём не виновата, – убеждал он ребят. – Отец её – это одно дело, Наташа – другое. Она была и будет членом нашего коллектива».

Больше подобных публичных выступлений в классе не было: явление приобрело массовый характер, и родителей одноклассников арестовывали одного за другим. Дети научились говорить между собой шёпотом. Они были сообразительными и не вовлекали Светлану в опасные разговоры. Однако в отчаянии для спасения хватаются за соломинку.

Когда у одноклассницы Аллы Славуцкой, с которой Светлана дружила, арестовали отца, советского посла в Японии, Алла попросила Свету передать Сталину его письмо, написанное им накануне ареста. Он предчувствовал неприятности и решил подстраховаться.

Этот случай (Светлана упоминает о нём в книге «Только один год») у Николаева описывается как закончившийся «хеппи-эндом». Со ссылкой на рассказ Славуцкой он приводит разговор Светланы и Аллы, состоявшийся на следующий день.

«Света сказала подруге: “Я вошла в кабинет к папе. Там был Берия и ещё кое-кто. Я сказала, что отец моей хорошей подруги арестован. Папа раскрыл конверт и обратился к Берии: “Почему не доложили?” Берия что-то тихо ответил, непонятное мне. “Но он прочёл?” – нервно спросила Алла. “Да, прочёл”, – ответила Света.

Когда отца Аллы выпустили из тюрьмы и он вернулся к семье, то рассказал дочери, что перед освобождением его привели в кабинет Берии. Хозяин кабинета поздоровался с ним за руку и сказал: “Иосиф Виссарионович приказал освободить. Дело прекращено, – и добавил с сильным грузинским акцентом: – Тэперь всё у тэбя будэт, богатым будэшь”. Слух об этом быстро распространился»[36].

Но впрямь ли эта история имеет счастливый конец? Во втором томе «Очерков истории Министерства иностранных дел России, 1802–2002» о Славуцком краткая биографическая справка:

«Славуцкий Михаил Михайлович (1898 —?) – в 1931–1937 гг. – генеральный консул СССР в Харбине (Китай), в 1937–1939 гг. – посол СССР в Японии. Репрессирован. Реабилитирован посмертно»[37].

Специально для Светы, которую папа оберегал от реальной действительности, разыграли спектакль (после этого случая детей, чьих родителей арестовывали, переводили в другой класс, подальше от дочери Сталина). Славуцкого выпустили из тюрьмы, успокоили Свету, а затем вновь посадили и… навсегда. А легенда осталась. В НКВД были умелые режиссёры, и они знали, как ставить спектакли. Радзинский в книге «Сталин» описывает, как в 1937 году истребляли дипломатов и разведчиков.

Их вызывали в Москву якобы с целью назначения в другую страну, которое они получали по возвращении, о чём сообщали коллегам, оставшимся за рубежом. Им предоставляли отпуск, отправляли в санаторий, затем оформляли документы для новой работы. На вокзале их провожали друзья. Происходило трогательное прощание, иногда с выпивкой. Заподозрить никто ничего не мог. На первой же станции в купе входили оперативники с ордером на арест… Друзья и коллеги ещё долго думали, что молчание «уехавших» вызвано пребыванием в секретной заграничной командировке.

Несомненно, со временем Светлане стал известен печальный финал, и она поняла, какую «шутку» проделали с ней чекисты. Обвиняла ли она своего любимого папочку в соучастии в «розыгрыше»? Судя по «Письмам к другу», нет. Его, «наивного и доверчивого», считала она, обвёл вокруг пальца коварный и хитрый Берия.

Все члены Политбюро, все близкие и дальние родственники Сталина, его закадычные друзья времён бурной молодости, товарищи по застолью, – все жили под страхом ареста. Сын Вася, которому предназначалось быть преемником, не жил в мире иллюзий, аресты его друзей происходили иногда на его глазах, и Вася принимал это как должное, никогда не высказывая отцу недовольства. Но дочь от внешнего мира Сталин оберегал. Она долго ещё оставалась принцессой Зазеркалья, не бравшей в разумение, почему только её школьная парта ежедневно блистает как отполированная, не спрашивающей, почему исчезают её одноклассники, почему на даче в Зубалове происходят распри между близкими родственниками и почему враждующие группировки в поисках поддержки подсылают её к отцу: «Поди скажи папе», – она шла и получала от отца нагоняй. Дальше слово в слово по тексту:

«“Что ты повторяешь всё, что тебе скажут, как пустой барабан!” – сердился он и требовал, чтобы я не смела обращаться к нему с просьбами за других… Требовал он также, чтобы я не носила к нему ничьих писем, – мне иногда давали их в школе, – и не служила “почтовым ящиком”»[38].

Вот так Светлана признала, что получала письма (во множественном числе) от одноклассников (по-видимому, аналогичные письму, переданному Аллой Славуцкой). Слух о влиянии девочки на своего отца быстро распространился по школе, перед ней заискивали учителя и одноклассники, одни – от страха, другие старались её использовать; дети арестованных надеялись на чудо, не подозревая, что спектакль со Славуцким в самом разгаре. Кошка, прежде чем задушит мышь, любит с ней порезвиться…

Отец же, получая доклады от «дядьки», возмущался и говорил ей: «Почему ты встречаешься с теми, у кого родители репрессированы?» После этого детей репрессированных директор школы переводил в другой класс.

А Волкова вскоре сменил Михаил Никитич Климов, с которым повзрослевшая Светлана сумела сдружиться: оба понимали неприглядность его роли топтуна и воспринимали её как неизбежность. Это ведь была воля самого Сталина.

* * *

Но не всё в Светланином Зазеркалье было так грустно. До лета 1937-го ежегодно вместе с отцом она ездила в Сочи. В разгар Большого террора, которым Сталин управлял лично, он не мог выезжать из Москвы. На Светлане это не отразилось – оздоровляться на юг она уезжала с няней.

Когда начались военные конфликты с Японией и советско-финская война, Сталин, несмотря на занятость, не забывал о дочери и почти ежедневно обедал в кремлёвской квартире. Как и раньше, они виделись относительно часто, но встречи были непродолжительными. Достаточно ли короткого времени для личного участия в воспитании девочки, приближающейся к переходному возрасту? Но не таскать же её из-за этого на заседания Политбюро и на встречи с Иоахимом фон Риббентропом. Чем-то приходится жертвовать: или работой, или семьёй. Зато не у каждой девочки папа – неформальный глава государства и на парадах с трибуны Мавзолея приветственно машет всем ручкой.

Летом он пытался выкроить время для общения с дочерью и иногда дня на три забирал её из Зубалова в Кунцево. Эти поездки Светлане не нравились. Ей тяжело было приноровиться к отцовскому распорядку: завтракать в 2 часа дня, обедать в 8 вечера и засиживаться за столом за полночь. Она уставала от такого режима. Единственным совместным развлечением остались прогулки по лесу. Прогуливаясь, отец проверял её знания: спрашивал названия лесных цветов, трав, какая птица поёт в лесу, и получал удовлетворение от ответов: она была смышлёной девочкой и помнила уроки няни…

Нагулявшись с дочерью, Сталин усаживался в тени и приступал к работе, а Светлана маялась от безделья, мечтая поскорее вернуться в Зубалово. Однажды, когда, не выдержав, она неосторожно спросила отца: «А можно мне теперь уехать?» – он разобиделся как ребёнок и резко ответил: «Езжай!»

Ну и характер был у товарища Сталина! Бесовский! Обидеться на ребёнка! Он потом долго не разговаривал с дочерью и не звонил ей (история повторилась после ссоры зимой 1943-го), но тогда она разрешилась мирно. По мудрому наущению няни дочь «попросила прощения».

Сталин обрадовался: «Уехала! Оставила меня, старика! Скучно ей!» – ворчал он обиженно, целуя и обнимая дочь.

А ведь был прав, называя себя стариком! В 1938-м или 1939-м (напоминаю о разночтениях в дате рождения) ему исполнилось 60 лет, и он уже был дедушкой: Яша 19 февраля 1938 года подарил ему первую внучку, Галю.

Зато, когда Сталину становилось скучно, он навещал дочь в Зубалове, и все начинали суетиться: сбегались гости, приходил Анастас Микоян с детьми, живший поблизости. В лесу на костре жарился шашлык, накрывался стол с грузинским вином. Сталин посылал дочь на птичник за фазаньими и цесарочьими яйцами, которые запекались в горячей золе. Дети безудержно веселились, не задумываясь над самочувствием взрослых, в год, когда один громкий процесс сменялся другим. Приятные воспоминания о лесных пикниках с участием отца остались у Светланы на всю жизнь.

* * *

В 1940 году Светлане исполнилось 14 лет. Её день рождения совпал с прорывом Красной армией «линии Маннергейма» и окончанием советско-финской войны. Из-за неё Советский Союз объявили агрессором и исключили из Лиги Наций. Но кого эта Лига Наций волнует, когда лидеры первой Великой Тройки – Сталин, Муссолини и Гитлер – заняты перекройкой карты Европы!

С отцом в эти дни и недели виделась она кратковременно. Дела, видите ли, дела… Война за войной и территориальные приобретения, которые надобно переварить.

У Светланы сохранилась записка, оставленная в столовой возле прибора отца, когда она в очередной раз его не дождалась и пошла спать. Датирована она 11 октября 1940 года, за месяц до визита Молотова в Берлин, после которого, прими Гитлер условия Сталина, желавшего новых территориальных приобретений, неизвестно, кто на чьей стороне воевал бы во Второй мировой войне[39]. Не были бы сталинские аппетиты чрезмерными, возможно, через год или два советско-германские войска единой колонной маршировали бы на Трафальгарской площади и перед Вестминстерским дворцом.

Дорогой мой папочка! Я опять прибегаю к старому испытанному способу, пишу тебе послание, а то тебя не дождёшься.

Можете обедать, пить (не очень), беседовать. Ваш поздний приход, товарищ секретарь, заставляет меня сделать Вам выговор.

В заключение целую папочку крепко-крепко и выражаю желание, чтобы он приходил пораньше.

Сетанка-хозяйка.

На этом послании, пребывая в хорошем настроении накануне поездки Молотова, которая могла бы качественно изменить соотношение сил и стать исторической, Сталин черканул ласково: «Моей воробушке. Читал с удовольствием. Папочка».

Последнее шуточное послание отцу Светлана написала на пороге войны, в мае 1941-го. Она вновь не дождалась отца (Сталин засиживался на бесконечных ночных совещаниях в Кремле, отказываясь верить, что стоит у порога кровопролитной войны) и ушла спать, оставив радостную записку об успешно сданном экзамене:

Мой дорогой секретаришка, спешу Вас уведомить, что Ваша хозяйка написала сочинение на «отлично»! Таким образом, первое испытание сдано, завтра сдаю второе. Кушайте и пейте на здоровье. Целую крепко папочку 1000 раз. Секретарям привет.

Хозяйка.

«Резолюция» на письме сдержанная – нервы на пределе: «Приветствуем нашу хозяйку! За секретаришек – папка И. Сталин».

На этом игра в приказы закончилась. Маршевая песня «Если завтра война, если враг нападёт, / Если тёмная сила нагрянет…» стала чудовищной явью.

Жизнь третья

Третью жизнь Светланы, продолжавшуюся неполных двенадцать лет, до смерти отца, условно можно разделить на три части.

Первая выпала на переходный возраст, на первый, самый сложный этап войны, в котором она эвакуировалась из Москвы, узнала о пленении Якова, аресте Юли, его жены, и пережила потрясение, когда выяснилось случайно, что мама не умерла от аппендицита, в чём убедили её ближайшие родственники, а застрелилась, добровольно ушла из жизни.

Вторая – и тот же бунтарский переходный возраст, первая любовь, рассорившая её с отцом, когда в её жизни вспыхнула яркая звезда: Каплер.

В третьей части было два замужества (первое – против воли отца, второе – ему в угоду); два развода (один – по настоянию отца, второй – по требованию Светланы) и два ребёнка – по одному от каждого брака.

Часть первая

Война

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа,

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война…»

Так это было в действительности или не так, уже непринципиально – для большинства советских людей, далёких от тайн политического закулисья, всё происходило именно так, как пелось в песне: «Война началась на рассвете…»

24 июня 1941 года командир 6-й артиллерийской батареи гаубичного полка 14-й танковой дивизии капитан Яков Джугашвили вступил в бой с гитлеровцами…

Серго Лаврентьевичу Берии, выпускнику школы 1941 года, той самой, в которой училась Светлана, на момент начала войны было неполных семнадцать лет (он родился 24 ноября 1924 года). Вместе со школьными друзьями Серго отправился в райком комсомола, получил направление в разведшколу (он хорошо знал немецкий язык и имел квалификацию радиста первого класса), окончил ускоренные трёхмесячные курсы и в звании техника-лейтенанта начал армейскую службу.

У моей тёщи (год рождения 1923-й) выпускной вечер назначен был на 22 июня. Все мальчики из их класса ушли на фронт. Были в их классе и девочки-добровольцы (о зенитчице Гале Москаленко я писал в книге «Любовь, секс и… война. 1939–1945 гг.»).

Мой тесть, как и Светлана Сталина, родился в 1926-м. Он успел повоевать – в 1945-м, на японской войне. С именем Сталина у него связаны личные воспоминания. В начале 1946-го три фронтовика-лейтенанта катались в Бресте на трофейном немецком мотоцикле. Его у них отобрали – у мотоцикла не было номеров, а регистрировать трофейный мотоцикл милиция отказывалась. Недолго думая, обиженные офицеры телеграфировали не кому-нибудь, а товарищу Сталину: мы, мол, фронтовики, и это наш единственный трофей. И что же? Мотоцикл немедленно им вернули и зарегистрировали. Это же не 312 пар модельной обуви и 87 костюмов генерал-лейтенанта Крюкова, друга маршала Жукова, который тоже прибарахлился в Германии: прихватил свыше 4000 метров ткани, 323 меховых шкурки и всякой иной мелочишки – 44 ковра и гобелена, 55 картин, 55 ящиков посуды…

Но перед тем как начался подсчёт трофеев, были четыре года войны и невосполнимые человеческие потери. Все школьники повзрослели 22 июня 1941 года.

Светлана Сталина в роковом сорок первом

Когда началась война, Светлане было пятнадцать лет. Перед войной Сталин зачастую приходил в кремлёвскую квартиру, когда она готовилась ко сну или уже спала, и они не успевали поговорить, но теперь прекратились и эти встречи. В иные дни он работал в Кремле по 15 часов, и нередко охрана находила его спящим на диване в рабочем кабинете, одетым и обутым.

А вскоре Светлана оказалась в положении многих детей, которых война лишила не только родительского внимания, но и крова. Но в отличие от миллионов людей, оказавшихся в смятении и не знающих, как и куда бежать, спасаясь от пожара войны, у семьи Сталина этих забот не было – на генерала Власика по-прежнему возлагалась обязанность заботиться о её быте.

Сначала родителей Надежды Аллилуевой, Анну Сергеевну с детьми, Яшину жену, Юлию Мельцер с дочерью и Свету с няней отправили в Сочи на правительственную дачу. Это сделали своевременно. Уже через месяц, 21 июля, фашистская авиация впервые бомбила Москву, и если для горожан естественным укрытием стало метро, то жителям Кремля прятаться было негде. Для них срочно начали строить бомбоубежище, один из выходов шёл из квартиры Сталина.

Но и в Сочи не наступило спокойствие. В Светиной голове – она не была уже ребёнком, которому можно наплести что угодно и отвлечь сладостями, – царила неразбериха, война развивалась совсем не так, как виделось в довоенных кинофильмах, внушалось в школе и обещалось отцом: «Врага будем бить на его территории». Пока почему-то бои шли на нашей. И хотя по сообщениям Совинформбюро нельзя было сделать вывод о положении дел и разобрать, где ныне проходит линия фронта: сообщалось лишь о колоссальных немецких потерях (теперь мы знаем, многократно преувеличенных), направление боев указывало: отступаем и отступаем. Об этом сообщали беженцы из западных регионов страны. Поток их увеличивался, и по районам, откуда они прибыли, можно было понять масштабы германского продвижения: 27 июня пал Минск, 1 июля – Рига, 9 июля – Псков, находящийся всего лишь в 280 километрах от Ленинграда; 17 июля фашисты овладели Витебском, 20 июля – Смоленском. Враг стремительно приближался к обеим столицам: к Ленинграду и Москве.

Светлана ещё не знала, что через год война докатится до безопасного пока Северного Кавказа и курортный Сочи, в котором она привыкла отдыхать вместе с отцом, подвергнется налётам вражеской авиации.

В Сочи Свету настигла страшная весть, которую она вынуждена была ото всех скрыть. Юля, длительное время не получавшая писем от мужа, попросила её позвонить отцу – она надеялась, что хоть дочери он что-нибудь скажет о Яше. Краткий разговор состоялся в конце августа. Юля стояла рядом и, не сводя глаз со Светиного лица, напряжённо вслушивалась в разговор. Взвешивая каждое слово, обдумывая, говорить или не говорить, Сталин сообщил дочери: «Яша попал в плен». И тут же предупредил её: «Не говори ничего его жене пока что…»

По Светиному лицу Юля догадалась, что что-то стряслось. Едва закончился разговор, она бросилась к ней с расспросами, но девочка не решилась сказать правду и повторила слова отца, которым Юля вряд ли поверила (женскую интуицию обмануть сложно): «Он ничего сам не знает».

Света оказалась в сложной ситуации. Даже взрослому человеку не хочется никому сообщать страшную весть, а тут она получила прямое указание отца, которого боготворила. Отец оставался единственной её опорой.

Яша попал в плен 16 июля. Сталин узнал об этом через четыре дня, 20 июля, из сообщений немецкого радио. Пропагандистская листовка, сброшенная гитлеровцами с самолёта и утверждавшая, что сын Сталина сдался в плен добровольно, стала для него ударом.

Он, никому не доверявший, поверил геббельсовской пропаганде. А вдруг, задумался он, сын решил ему отомстить за строгое воспитание, лупцевание ремнем и за самострел из-за брака с 16-летней Зоей Гуниной (традиционно Джугашвили любят шестнадцатилетних, вспомним матушку Сталина Екатерину Геладзе, венчавшуюся шестнадцатилетней, и жену Надежду Аллилуеву). Ему в голову закралась дикая мысль: а не причастна ли Юля к пленению сына, не надоумила ли она его сдаться в плен? Доказана вина или не доказана – для него не имело значения. Если возникло подозрение, подозреваемого следует арестовать – этой логикой он руководствовался в том числе и по отношении к жёнам друзей и соратников (сидели уже в тюрьме супруги Калинина, Поскрёбышева и Будённого). Теперь он применил её к жене старшего сына. Но, чтобы Юля ничего не заподозрила и не скрылась, он попросил дочь пока ничего ей не говорить.

Приближалось 1 сентября. Свете надо было идти в девятый класс, и вскоре после этого разговора семья Сталина вернулась в столицу. В Москве Юлию Мельцер арестовали. Сталин не пожалел Галю, свою первую внучку (дома её называли Гулей), которой исполнилось три с половиной года, и лишил её матери. Пятнадцатилетней дочери он объяснил: «Яшина дочка пусть останется пока у тебя… А жена его, по-видимому, нечестный человек, надо будет в этом разобраться…»

Света, хоть и не поверила в Юлину вину, не стала выражать отцу несогласие: мудрый папа, думала она, когда всё прояснится, обязательно её освободит. Идёт кровопролитная война, и Верховного Главнокомандующего не следует огорчать мелочами.

Она переживала пленение старшего брата, которого очень любила. С Васей у неё не было дружеских отношений. Он был дерзок и груб, из-за этого Яша конфликтовал с ним и кидался врукопашную, когда брат начинал материться в присутствии младшей сестры. Но осенью 1941-го (во всяком случае, внешне) это был другой Вася, лётчик-инспектор при главном штабе ВВС. Сложно сказать, как и кого инспектировал 20-летний капитан, лишь перед войной с множеством нареканий окончивший авиационное училище и не имевший ни боевого опыта, ни достаточного налёта часов. Отец, с одной стороны, был к нему строг, с другой – осыпал наградами и высокими должностями, втайне надеясь, что со временем сын образумится. Василий пользовался этим сполна. Безнаказанность атрофировала у него сдерживающие центры, и он мог прилюдно дать пощёчину старшему по званию офицеру. Другого за это отдали бы под трибунал, но только не сына Сталина.

Света переживала, что Гуля осиротела (сама ведь росла без мамы), и, понимая её состояние, Сталин распорядился, чтобы Вася показал ей пропагандистскую листовку с Яшиными фотографиями, одну из тех, которые осенью 1941-го фашисты сбрасывали над Москвой, призывая бойцов Красной армии к сдаче в плен.

Света сразу узнала Яшу. Он был в гимнастёрке, но без ремня и петлиц. Решение отца показать ей листовку было тонким психологическим ходом. Когда она убедилась, что Яша находится в фашистском плену, Вася, недолюбливавший его жену, ещё раз объяснил сестре причину её ареста. Отец подозревал её в исчезновении фотографии, на которой Яша снят был в военной куртке и которую немцы использовали в листовках, сообщающих о переходе на их сторону сына Сталина.

К сентябрю перед возвращением семьи Сталина в Москву в Кремле завершили строительство бомбоубежища. Несколько раз во время авианалётов Светлана спускалась вместе с отцом в бомбоубежище. Вначале ей было страшно, затем привыкла.

8 сентября гитлеровцы заняли Шлиссельбург, замкнув кольцо окружения вокруг Ленинграда – это стало психологическим ударом для всех, надеявшихся на скорый переход в наступление, на сибирские дивизии, которые вот-вот подойдут на помощь…

Потеряв одного сына, Сталин беспокоился о судьбе второго. Тот вёл себя безрассудно. 9 сентября управление особых отделов Наркомата внутренних дел СССР получило совершенно секретное агентурное донесение:

«8 сентября 1941 года т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолёт через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Даёт приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек на старт, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полёта он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полётом, делая затем горки. После полёта самолёт поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги, т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причём он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: “Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите”. Ему отвели кабинет полковника Грачёва, и он вместе с девушкой остался там до утра»[40].

Сталин понял: увлекающегося алкоголем сына самовольство и пьяное ухарство могут довести его до беды и, пока не случилось непоправимое, Васю надо попридержать. Генерал Власик, ответственный за личную безопасность сына Сталина, способствовал переводу его в тыл, лётчиком-инспектором при главном штабе ВВС.

…В здание школы, которую до войны посещала Светлана, попала бомба. Начинать занятия в ней нельзя было. Бомбардировки усилились. В связи с угрозой сдачи Москвы правительственные учреждения эвакуировали в Куйбышев. Туда и перевезли семью Сталина с многочисленной прислугой: поварами, подавальщицами и охраной. В Куйбышеве организовали школу для детей советской элиты. Но в тихом, далёком от войны Куйбышеве, Светлана не находила себе места, она нервничала и рвалась в Москву, откуда многие старались вырваться. Девятнадцатого сентября она написала отцу:

Милый мой папочка, дорогая моя радость, здравствуй, как ты живёшь, дорогая моя секретаришка? Я тут устроилась хорошо. Ах, папуля, как хочется хотя бы на один день в Москву! Папа, что же немцы опять лезут и лезут? Когда им, наконец, дадут как следует по шее? Нельзя же, в конце концов, сдавать им все промышленные города… Дорогой папочка, как же я хочу тебя видеть. Жду твоего разрешения на вылет в Москву хотя бы на два дня.

Письма дочери оставались безответными. Ему было не до неё: фронт приближался к Москве. Она пыталась переговорить с ним по телефону, но когда их соединяли, Сталин нервно говорил, что ему некогда, и сердился, когда дочь продолжала задавать детские вопросы, отвлекая его от дел. Но не она одна спрашивала, вся страна недоумевала: что же это происходит? Ведь как искренне пели, ни на йоту не сомневаясь в правдивости слов: «Если завтра война – всколыхнётся страна / От Кронштадта до Владивостока. / Всколыхнётся страна, велика и сильна, / И врага разобьём мы жестоко». Ведь так верило её поколение, что «Гремя огнём, сверкая блеском стали, / Пойдут машины в яростный поход, / Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин / И первый маршал в бой нас поведёт!»

А немецкие войска безостановочно продвигались к столице, и ни товарищ Сталин, ни первый маршал не могли их остановить.

Тринадцатого октября пала Калуга; 15 октября Государственный Комитет Обороны принял решение об эвакуации Москвы; 16 октября началась эвакуация военных академий, наркоматов и иностранных посольств. Специальные подразделения приступили к минированию заводов. В тот же день немецкие мотоциклисты были замечены на окраине Химок, всего в восьми километрах от окраин Москвы. Город охватила паника. Восемнадцатого октября пали Можайск и Малоярославец. ГКО ввёл в Москве и в прилегающих к столице районах осадное положение.

И всё-таки, несмотря на осадное положение, на котором находилась Москва, Светлана добилась отцовского разрешения на краткосрочный приезд. В Куйбышеве она чувствовала себя одинокой, скучала и хотела немного побыть возле отца, ощутить ту любовь, которой он щедро делился с ней ещё несколько лет назад.

В Москву она приехала 28 октября, в день жестокой бомбардировки столицы, когда фашистские бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Кабинет отца располагался в бомбоубежище. Когда она туда спустилась, он её не заметил. Повсюду висели карты. Сталину докладывали обстановку на фронтах (немецкие войска прорывались к Туле), и он давал указания, а когда наконец обратил внимание на дочь, тихо сидевшую в углу, механически задал вопрос, не придавая ему никакого значения:

– Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?

– Нет, – ответила Светлана. – Там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень.

– Как? Специальную школу? – взорвался Сталин. – Ах вы! – он поперхнулся, подавив слова, обычно вырывающиеся у него в приступе ярости. – Ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик – подлец, это его всё рук дело!

Он был в гневе, но неотложные дела, более важные, отвлекли его, и он забыл о Куйбышеве, о проклятой касте и о дочери…

…Через месяц, в конце ноября, она вновь прилетела повидаться с отцом, но вновь ему было не до неё: гитлеровцам в районе Яхромы удалось выйти к каналу Москва – Волга и занять Красную Поляну, находящуюся всего в 27 километрах от столицы.

Удар правдой

В январе 1942-го она в третий раз прилетела в Москву на один-два дня повидать отца, но ему вновь было не до разговоров с дочерью. Хоть и началось контрнаступление советских войск и освобождены первые города: Нарофоминск, Малоярославец, Калуга – положение всё равно оставалось тревожным.

А она в первую военную зиму чувствовала себя страшно одинокой и никому не нужной – такого с ней никогда не было раньше. Ей хотелось внимания и тепла, исчезнувшего с войной. Сказывался переходный возраст – шестнадцать лет, – когда подростки в поисках любви критически осмысливают себя, выискивая собственные недостатки, и нередко у них возникает ложное чувство, что они никому не нужны и никто их не любит.

В первую военную зиму Светлану потряс новый удар: читая английский журнал, она вычитала, что взрослые ей солгали – её мама не умерла от аппендицита, а застрелилась, и косвенным виновником трагедии был отец, которого она боготворила.

Она расспрашивала бабушку, мамину сестру, няню, копалась в детских воспоминаниях, размышляла о сложном характере отца и начинала понимать, что ей самой бывает сложно общаться с ним: приходится каждый раз приноравливаться – вспомнились конфликты из-за одежды, невозможность самостоятельно заводить друзей, исчезновение близких родственников. А ведь Вася всё знал! Он участвовал в похоронах мамы и ни разу, даже когда она выросла и готова была воспринимать правду, не признался сестре. Все, в том числе брат и отец, лжецы!

Она по-новому взглянула на арест Юли и на её четырёхлетнюю дочь Галю, пока ещё не вспоминающую, куда подевалась мама, мысленно ощутила себя на её месте, также жившую долгое время беззаботно и не тоскующую о маме. Гале Джугашвили, её племяннице, как и ей, тоже ведь никто не сказал правду.

Правда, которую она узнала, оказалась жестокой. Пошатнулась вера в величие отца, в его правоту во всём, в необходимость беспрекословно подчиняться его воле – и он, не привыкший ни перед кем оправдываться, будет ругать Серго Берия, потому что испугается за психическое состояние дочери, когда узнает, что тот привёз ей в подарок с фронта немецкий трофей, пистолет. А незадолго перед своей смертью будет оправдываться перед молодой женщиной, матерью его внуков, и выкручиваться, сглаживая свою вину перед дочерью.

С того момента, когда Светлана узнала правду, начался конфликт с отцом. Сначала внутренний, безмолвный, который в тот же год, в годовщину самоубийства Надежды Аллилуевой, выплеснулся наружу, на Каплера, случайно оказавшегося рядом с ней, а на следующий год после ссоры с отцом – ударом по его самолюбию, когда по окончании школы она заявила ему, что хочет перейти на фамилию матери…

Светлану раздирали противоречия. Сперва ей казались кощунственными обуревающие её сомнения о величии отца, когда шла кровопролитная война и все надежды на победу связывались с именем Сталина, когда, как писали газеты, с его именем на фронте бойцы поднимались в атаку и бросались на амбразуру вражеских пулемётов. В военной кинохронике, которую крутили в их куйбышевской квартире, постоянно звучал лозунг: «За Родину!», «За Сталина!» Его писали на броне танков. Её переполняла гордость. Она ведь тоже была Сталиной…

…Ненадолго в Куйбышев прилетел Вася, повидать жену Галину Бурдонскую, родившую сына[41]. Марфа Пешкова, школьная подруга Светланы, вспоминала, как Василий, прилетев на военном самолёте в Ташкент, где их семья находилась в эвакуации, уговорил её маму отпустить Марфу в Куйбышев повидаться со Светой.

Душевные волнения – источник литературного вдохновения. Светлана в Куйбышеве была одинока – она ни с кем не могла поделиться переживаниями, крик души выслушал бумажный лист, как будто только для этого предназначенный.

Несомненно, Светлана читала Пушкина, «Каменный гость», и была впечатлена ожившей статуей командора, пришедшей на зов доны Анны. Светлана почувствовала себя ею. Она прочла Марфе стихотворение, которое её потрясло: Светлана пришла на кладбище и увидела идущую ей навстречу ожившую скульптуру матери.

…В Куйбышеве она начала писать короткие рассказы, один из них, «Перегонки», она прочла Марфе: о лихом водителе, который мчался наперегонки с поездом. Он его обогнал, но погиб – такая вот трогательная история о бесшабашном водиле (им вполне мог быть её брат, любивший скорость и отличавшийся безрассудством).

И вновь красный альбом

Запомнившееся Марфе Пешковой стихотворение Светланы об ожившей скульптуре матери, идущей ей навстречу при посещении кладбища, напомнило мне вопрос дочери: «Вы статуйку <памятник> уже поставили?» Две девочки сидят предо мной с одинаковой в чём-то судьбой: дочь и та, которую никогда я не видел. И я вновь раскрыл красный альбом. Читая записи об одной, вижу и понимаю другую…

15.03.87

Недели две назад призналась со слезами на глазах:

– Я обманула маму.

– Как это?

– Помнишь, вы мне давали деньги в школу на завтрак. Я не все их тратила и собирала, чтобы, когда у вас не будет денег, чтобы дать их вам. И вот я выждала момент. Помнишь, мы ехали на причал и зашли с мамой в магазин? Там были тортики, которые мама хотела купить, но у неё не было денег. И тогда я дала ей деньги. Она спросила: «Откуда они у тебя?» И я соврала – сказала, что я их нашла. Как ты думаешь, она простит меня?

Я успокоил её: «Мамочка простит, ведь сделала ты это из добрых побуждений».

28.04.87

В «Молодой гвардии» в турнире «Белая Ладья» на девичьей доске заняла третье место и выполнила норму первого разряда. Команда стала чемпионом Украины. Никак не могла поверить и спрашивала всех:

– Так скажите, у меня есть первый разряд или нет?

На прошлой неделе упала в шахматном клубе и рассекла лоб. Вечером с перевязанной головой мы пошли в больницу скорой помощи, а по дороге она мне объяснила, почему у неё было много крови:

– У меня голова напряглась, а когда всё внутри напрягается, то всегда много крови. Я совсем не плакала. Как мама. Помнишь, ты мне рассказывал, как она поранила ногу и не плакала.

14.05.87

– Извини меня, я давно хотела тебя спросить, как мама умерла.

11 лет. 13.11.87

3 ноября учительница труда выговаривала Асе за то, что она не принесла нужную тряпочку для шитья:

– У тебя что, мамы нет! Тебе что, мама не может дать простыню!

На перемене Ася подошла к ней и сказала, что у неё действительно нет мамы.

Та: «Я знаю! Так папа может купить. Или бабушка».

Ася пришла домой в бешенстве:

– Гадина! Как она могла такое сказать! Я ей никогда это не прощу!

* * *

А 7 ноября вечером, может, виной тому были новые фотографии мамы, которые я поставил в книжном шкафу (уже снял их), с Асей была истерика.

– Это же глупо! Мои письма к ней – это глупость! Я порву их! Нельзя писать мёртвому человеку! Это глупо, глупо!

Она вцепилась в меня и рыдала, не отпуская ни на шаг. Я дал ей элениум, уложил в постель, лёг рядом и спокойно старался убедить, что ничего глупого в этом нет. Она должна советоваться с мамой, учиться у неё…

В течение десяти дней была очень возбудима. Я, конечно же, был в школе. Разговаривал с учительницей труда и с завучем.

Всё время заводит разговоры о маме. Вспоминает, как первого сентября в школе узнала от Вовы Карпенко о смерти мамы:

«Он спросил на торжественном построении:

– Ася, у тебя что, мама умерла? – Я ответила: “Нет” – и удивлённо посмотрела на Инну, а та почему-то отвернулась. – Почему вы мне сразу не сказали?»

В другой раз:

– Почему ты не взял меня тогда с собой в Москву? Папочка, пожалуйста, возьми меня на кладбище. Вот Рада была и говорит, что детей пускают. Пожалуйста.

В день своего рождения (она родилась с Ляленькой в один и тот же день):

– А кто её поздравит с днём рождения?

Сегодня грустно:

– Я сочинила две строчки стиха о маме, а дальше не знаю.

– Какие?

– «Прощание было долгим, и она уехала электричкой…» – о последнем дне, когда она видела маму.

23.11.87

У Аси не по-детски тонкое и чуткое восприятие. Она добра и открыта. Но чуть кто обидел её – падает на кровать с маминой фотографией и исступлённо на неё смотрит…

Пару дней назад я прикрикнул на неё вечером, что она бездельничает. А на второй день вижу стих:

Мама!

Мама, милая моя,

В могилу ты ушла.

Не в возрасте туда ушла,

Не в ста годах то было.

А было в тридцати шести годах,

Когда мне девять было.

1.12.87 г.

– Помнишь, я пришла домой и спросила тебя, где мама.

– Когда?

– А тогда, осенью. Я шла домой. Я себя убедила, что мама дома, что пришла домой. И спросила: «А где же мама?»

В этот же день:

– Вы статуйку (памятник) уже поставили?

* * *

– У меня всё время мысли, не виновата ли я, не из-за того, что я родилась, она умерла.

* * *

– А как Фима узнал? А как узнала тётя Оля? Тётя Света?

8.12.87

Весь предыдущий вечер у меня была соседка. Сегодня перед сном:

– Те, которые живут одни, которых мама не знала. Я не люблю их.

– Как это?

– Ну те, которые живут без мужа.

– Почему?

– Ну, сама не знаю. Не люблю и всё. Ты меня понял?

Я сказал ей, чтобы она не волновалась, поцеловал и пожелал спокойной ночи.

10.12.87

Утром в её комнате нашёл на столе записку, написанную для меня накануне: «Папочка, ну не могу я без мамы, не могу! Ну почему у других детей мама есть, а у меня нету. Ведь я тоже человек, а особенно я ребёнок, я не хочу стать сейчас взрослой, потому что тогда скоро умру. И ведь ты умрёшь, и я, и мама умерла, и Эмма, и Фима, и Мила, и Юра, и даже маленькая Региночка. Я боюсь! Нас потом забудут! Забудут мамочку, добрую, ласковую, забудут тебя, строгого, доброго, меня, всех, всех. А я не хочу! Не хочу! Ты расстроишься, когда это прочтешь, но… спокойной ночи. Ася.

P.S. Рассказывай больше о маме. Ася».

12.01.88

Вечернее чаепитие.

– Я везде делаю мамин уголок. У меня и в пансионате был. Никто об этом не знал. Там такая поляна, – показывает на кухню, – и вокруг густая трава. Я потому и выбрала её. Я рвала цветы и приносила туда. И мама как будто тоже была с нами.

Затем опять вспоминала, как мы шли по рельсам к вокзалу и что она чувствовала, и уже со слезами на глазах:

– 31-го я была у Эммы. Сидела на кухне и кушала. И вдруг пришли тетя Лида, Фимины друзья, и я подумала, а вдруг мама умерла, и сама не знаю почему, у меня появились слёзы. Я так и не могу до сих пор понять, почему у меня потекли слёзы. Я что, уже знала, но не понимала этого?

А с первого на второе я ночевала у Полинки. Она подошла ко мне, и я начала плакать, что скучаю за мамой. А она говорит: «Всё будет хорошо, Асенька, успокойся, а то я тоже заплачу».

Затем опять просила повести её на кладбище. Она бы принесла игрушки и украсила ёлочку. Или хотя бы сфотографировать могилку. Просила, чтобы я её нарисовал: «Ты же художник».

С трудом успокоил и уложил спать.

25.01.88

Позавчера начала играть в четвертьфинале мужского первенства шахматного клуба Малиновского района. Выиграла первую партию у мужчины лет тридцати. Домой пришла возбуждённая и счастливая. Утром в воскресенье садимся завтракать, я включаю магнитофон – праздник продолжается…

Звучат первые звуки «Лаванды», и Ася со слезами на глазах бросается в свою комнату. Я за ней – успокаиваю. Ася рыдая:

– Эту же песню мы с мамой разучивали! Я даже помню, как это было!

Потом успокоившись:

– Второго сентября я ночевала у тёти Светы. Я не хотела идти домой ночевать. Целый день я просидела на диване и молчала. А когда Наташа позвала меня кушать, я заплакала. Она говорит мне: «Ася, думай, что это сон». А я ей отвечаю: «Наташа, как ты можешь так говорить? Если бы у тебя мама умерла, ты бы тоже говорила, что это сон?»

17.02.89

Только что пили на кухне компот с бубликом и говорили о маме. Ася говорит, что она её почти не помнит, лицо – больше по фотографиям. Она помнит Бугаз, как мама её успокаивала, готовила на кухне блины.

Меня она очень любит, называет «пуся», всегда целует, а сейчас сказала: «Я тебя, наверно, любила больше, чем маму, потому что ты больше был со мной». Меня это укололо. Это не так. Она скучает по маме, переживает, что у всех мама есть, а у неё нет.

Не знаю, в каком возрасте можно дать ей прочесть «Повесть о маме».

* * *

Такие же воспоминания могли бы сохраниться о 10–13-летней Светлане, но записывать их было некому: с братом она близка не была, а папа-Сталин увлечён был государственными делами и в повседневной жизни с дочерью виделся редко. Эти годы пришлись на 1936–1939-й, когда многие, кого она привыкла видеть в их доме, были расстреляны или находились в тюрьме, в том числе, Мария Сванидзе, записывавшая в дневнике свои наблюдения. Стихотворение Светланы о встрече с ожившим памятником, потрясшее Марфу Пешкову, не сохранилось. Как и не сохранились иные её детские стихи и рассказы, обращённые к маме.

Брат и сестра

Хотя между братом и сестрой было всего лишь пять лет разницы, Вася в воинской форме выглядел солидным, и хотя они не были дружны, в первые месяцы войны она им гордилась. К лётчикам относились уважительно, они окружены были ореолом романтики, но Вася быстро продемонстрировал сестре, что свои подвиги совершает на другом фронте (любовно-алкогольном) и воюет преимущественно с женщинами.

Марфа вспоминала, как однажды Василий ввалился с пьяными друзьями в комнату, в которой девочки находились вместе с Галей, его женой, и потребовал, чтобы Галя рассказала им анекдот. Галя отказалась. Вася подошёл к жене и ударил её изо всей силы. Галя упала на диван. Светлана резко сказала ему: «Выйди вон, немедленно». Он смутился, развернул пьяную компанию, и они покинули комнату.[42]

В Куйбышеве Светлана стала другой, на несколько лет повзрослевшей. Она тосковала по отцу, Москве и довоенной жизни. «Золотая молодёжь», дети высокопоставленных родителей, учившиеся с ней в одной школе и получившие неожиданную свободу, вели себя разнузданно – иногда учителя даже отказывались заходить в класс. Света чувствовала отвращение к ним и ни с кем не сдружилась.

В Куйбышев эвакуировали московскую филармонию. Светлана начала посещать филармонические концерты и на всю жизнь увлеклась классической музыкой. В Куйбышеве она услышала Седьмую симфонию Шостаковича.

Как только немцев отбросили от столицы и миновала опасность захвата Москвы, Сталин уважил многочисленные просьбы дочери и разрешил семье вернуться в Зубалово. В июне 1942-го Света вернулась в Москву вместе с Александрой Накашидзе и няней. Вместе с ней приехали Анна Сергеевна с сыновьями, четырёхлетняя Гуля с няней и Галина Бурдонская с сыном.

Дача в Зубалове, где семья Сталина, вернувшись из эвакуации, надеялась поселиться, была взорвана при подходе немецких сил. Она начала отстраиваться, но, пока строительство не было завершено, все разместились во флигеле: Вася с семьёй, Гуля с няней и Светлана со своей няней.

За короткий срок Вася сделал стремительную карьеру. В апреле 1940-го он окончил авиаучилище, получил звание лейтенанта. В 1941-м, проскочив через звание, стал капитаном. Войну начал в тихой должности лётчика-инспектора при главном штабе ВВС. В декабре 1941-го Вася уже майор, через два месяца, минуя очередное воинское звание, не достигнув 21-летия, – полковник. В годы войны в тылу сделать такую карьеру? Нет ничего невозможного для любимого сына товарища Сталина.

Дипломатия дочерей

Существует термин «женская дипломатия», но нет почему-то термина «дочерняя дипломатия». А зря.

Рузвельта, Президента США, на Ялтинской конференции сопровождала дочь Энн, хотя помимо дочери у него было пятеро сыновей. Черчилль приехал в Ялту с младшей дочерью Мэри, хотя логичнее было бы приехать с сыном Рэндольфом, депутатом Палаты общин Великобритании. Мэри была на четыре года старше дочери Сталина, часто сопровождала отца в поездках и в том числе побывала в Потсдаме, где летом 1945 года состоялась последняя встреча лидеров Большой Тройки: Черчилля, Трумэна и Сталина.

А с чего это началось? Почему дочери Черчилля и Рузвельта сопровождали в Ялте своих отцов? Кто был инициатором несостоявшейся дипломатии дочерей?

* * *

12 августа 1942 года в Москву прилетел Уинстон Черчилль. Это была его первая личная встреча со Сталиным и первый визит в Россию. Тем же самолётом в Москву прибыл Аверелл Гарриман, личный представитель Рузвельта. Переговоры в Кремле проходили с 12 по 15 августа. На фронте ситуация в эти дни для Красной армии складывалась катастрофически.

В районе Сталинграда немецкие войска прорвались к Волге, а с падением Ростова-на-Дону (23 июля) для вермахта открылся прямой путь на Кавказ. В случае продолжения успешного германского наступления и форсирования Волги была бы перерезана транспортная артерия, по которой бакинская нефть переправлялась на нефтеперерабатывающие заводы. Без топлива для танков, самолётов и автогрузового транспорта, без подвоза питания и боеприпасов армия не смогла бы сражаться. Катастрофическая ситуация возникла бы в случае захвата нефтепромыслов. Сталину крайне важно было убедить союзников без промедления открыть в Европе Второй фронт, который отвлёк бы на себя часть немецких дивизий.

Переговоры проходили дружелюбно, но нервно, и в какие-то моменты, особенно на второй день, сопровождались резкими взаимными выпадами. Черчилль заявил, что союзники не готовы открыть в Европе Второй фронт ранее 1943 года, зато обещал в ближайшее время приступить к сокрушительным бомбардировкам промышленных центров Германии и начать наступление в Северной Африке. Сталин же, когда под Сталинградом решался исход войны, не желал выслушивать его аргументы и требовал высадки войск союзников во Франции. Встреча завершилась полным провалом. Рассерженный Черчилль намеревался немедленно покинуть Москву, однако британский посол в Москве Арчибальд Керр уговорил его провести ещё одну встречу со Сталиным.

Сталин, понимая, что резкий тон, выбранный им в первые дни, может привести к провалу переговоров и к прекращению (или сокращению) военных поставок, решил изменить тон встречи и на заключительный день визита приготовил сюрприз.

…Пятнадцатого августа Александра Накашидзе позвонила в Зубалово и сказала Свете, что отец велел ей быть сегодня в кремлёвской квартире, поскольку вечером он будет обедать с Черчиллем. Светлана хорошо владела английским языком и по дороге в Москву размышляла, нужно ли ей проявить вежливость и сказать несколько слов по-английски или лучше тихо помалкивать. Ни к какому решению она не пришла, хотя с детских лет по опыту обедов с членами Политбюро знала: говорить нужно тогда, когда тебя спрашивают. В остальное время надо держать язык за зубами.

Бережков, переводчик Сталина, со ссылкой на мемуары Черчилля так описывает этот ужин[43].

Завершающая беседа в Кремле проходила в дружественной атмосфере. Стороны обменялись шутками, сгладив вчерашний конфликт. Ближе к полуночи, когда все вопросы обговорили и настала пора пожать друг другу руки и попрощаться (утром Черчилль отправлялся на аэродром), Сталин неожиданно предложил гостю:

– Почему бы нам не зайти в мою кремлёвскую квартиру и не выпить по рюмочке?

– Я никогда не отказываюсь от подобных предложений, – оживился Черчилль, которому принадлежит изречение, сказанное в старости: «В молодости я взял себе за правило не пить ни капли спиртного до обеда. Теперь, когда я уже не молод, я держусь правила не пить ни капли спиртного до завтрака».

Они тут же отправились по переходам Кремля в кремлёвскую квартиру Сталина, где всё уже было готово к приёму гостей.

Светлана вспоминала в своих мемуарах, что отец в этот вечер был чрезвычайно радушен, в гостеприимном и любезном расположении духа, которое всех всегда очаровывало.

Создавая доверительную атмосферу – до этого ни один иностранный политический деятель не удостаивался такого внимания и не приглашался в квартиру Сталина, – он представил Светлану гостю: «Это моя дочь!» – и, ласково потрепав её по голове, добавил: – «Рыжая!» Это был потрясающий ход, сразу позволивший создать непринуждённую обстановку.

Черчилль вежливо заулыбался, сказал, что он в молодости тоже был рыжим, а теперь – он ткнул сигарой себе в голову, намекая на седину… Затем он сообщил, обращаясь к Светлане, что его дочь служит в королевских военно-воздушных силах.

Так в непринуждённой обстановке началась дипломатия дочерей. Они сели за стол. Хоть у Светланы не было практики общения с носителями английского языка, она понимала почти всё, сказанное Черчиллем, ещё до того, как Павлов переводил его слова Сталину. Разговор с взаимных любезностей перешёл на военные поставки, пушки и самолёты.

Она свою роль выполнила, помогла отцу создать доверительную атмосферу семейного ужина. Больше от неё ничего не требовалось. Через пять минут отец нежно её поцеловал и сказал, что она может идти заниматься своими делами. Он отослал её спать, посчитав, что дочь успешно выполнила дипломатическую миссию и «растопила» холодное сердце несговорчивого премьера.

После её ухода начался бенефис Молотова, взявшего на себя функции тамады. На столе появились новые блюда и напитки – Черчилль понял: «английским завтраком» дело не завершится и махнул рукой – гулять так гулять…

В эту ночь Сталин нашёл подход к Черчиллю. Через год в Тегеране он угостил Черчилля самым крепким коньяком в мире, армянским, пятидесятиградусным «Двин», приведшим его в восторг. Как бы ни складывались затем советско-британские отношения (с ноября 1945-го бывшие союзники противостояли друг другу в Иранском Азербайджане, Греции и в Палестине), но дважды в месяц секретарь советского посольства доставлял в лондонскую резиденцию Черчилля два ящика «Двина» (12 бутылок). Эта традиция продолжилась даже после фултонской речи Черчилля, ставшей, как считают историки, началом холодной войны.

Немного отвлечёмся, раз заговорили о коньяке: будучи его ценителем, Черчилль сложил коньяку гимн, который нельзя не пропеть: «С хорошим коньяком нужно обращаться, как с дамой. Не набрасываться, помедлить… Согреть в своих ладонях. И лишь затем пригубить»…

Ах, как я его понимаю! Читатель простит меня, если после исполнения гимна коньяку, пропетого Черчиллем, я отвлекусь на рюмочку Courvoisier?

Когда Черчилль слегка разогрелся, он затронул тему коллективизации, проходившей в СССР десятилетием раньше и давно его волновавшую. Задавая вопрос, он пытался глубже понять Сталина и мотивы, которыми тот руководствуется.

«Скажите, напряжение нынешней войны столь же тяжело для вас лично, как и бремя политики коллективизации?

– О нет, – ответил Сталин, – политика коллективизации была ужасной борьбой…

– Я так и думал, – ответил Черчилль. – Ведь вам пришлось иметь дело не с горсткой аристократов и помещиков, а с миллионами мелких хозяев…

– Десять миллионов! – воскликнул Сталин. – Это было страшно. И длилось четыре года. Но это было абсолютно необходимо для России, чтобы избежать голода и обеспечить деревню тракторами <…>

– Что же, они все были кулаками? – осторожно спросил Черчилль.

– Да, – ответил Сталин и, помолчав, повторил: – Это было ужасно тяжело, но необходимо…

– И что же с ними произошло? – полюбопытствовал Черчилль

– Многие из них согласились пойти с нами. Некоторым дали обрабатывать землю в районе Томска или Иркутска и дальше на Севере. Но там они не прижились. Их невзлюбили местные жители. В конце концов, их же батраки расправились с ними»[44].

Черчилль промолчал, отметив в своих мемуарах, что, выслушав объяснение Сталина, он содрогнулся при мысли о миллионах жизней (Сталин назвал цифру – десять), погибших на просторах Сибири.

На дачу в Кунцеве, на время визита ставшую резиденцией Черчилля, премьер-министр вернулся в половине четвёртого утра, и уже через два часа он вылетел в Тегеран.

Позже, принимая британского посла, Молотов поинтересовался у него о впечатлениях Черчилля об этой встрече. Керр рассказал, что вечером 15 августа он ждал Черчилля на даче, поскольку тот, не ожидая сталинского сюрприза, пригласил его на ужин в половине девятого.

Керр решил для себя, что если Черчилль приедет к ужину ровно к половине девятого, то это будет плохим признаком. Но Черчилль опаздывал, и настроение Керра повышалось. Когда в половине четвёртого Черчилль вернулся на дачу, он бросился на один из больших диванов и сказал: «У меня очень сильная головная боль, но, ей-богу, это того стоило». Затем он вкратце пересказал Керру содержание беседы. Он был счастлив. Ему казалось, что он достиг очень многого в установлении личных отношений со Сталиным. Настроение Черчилля напомнило Керру расположение духа молодого человека, сделавшего предложение о женитьбе, которое было с радостью принято.

Сталин сумел расположить к себе гостя. Черчилль был потрясён его любезностью и предупредительностью. После ужина в домашней обстановке в присутствии дочери Черчилль поверил в возможность установления с ним непринуждённых, дружелюбных и неформальных отношений».

Возможно, Сталин повторил бы этот приём и Светлана отправилась бы с отцом в Тегеран, Ялту и Потсдам и сделала бы карьеру на дипломатическом поприще (она великолепно владела двумя языками, английским и немецким, и в МГУ получила хорошее образование).

Через полтора года, зимою 1943–44-го, он убедился, что дочь прекрасно владеет английским языком. Произошло это после одной из их редких встреч, когда он вдруг сказал ей: «Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих… Стану я с ними торговаться! Нет, на войне как на войне». Он нервничал, сообщая об этом дочери, и, чтобы переключить разговор на другую тему, сунул ей письмо Рузвельта и потребовал: «Ну-ка, переведи! Учила, учила английский язык, а можешь ли перевести?» Она легко справилась с отцовским экзаменом, и он остался доволен.

Ещё при жизни отца она могла бы, как Вася, взлететь по карьерной лестнице, и поскольку, в отличие от Васи, к ней не было нареканий, то, возможно, как и многие другие выдвиженцы Сталина – Суслов, Громыко, – продолжила бы дипломатическую карьеру, а после смерти отца уехала бы послом в одну из англоязычных стран.

Хрущёв, Ворошилов, Микоян… все, кто с детства знал её и Надежду Аллилуеву, относились к ней доброжелательно. Но не сложилось. Лямур, лямур… Каплер, Морозов…

Черчилль и Рузвельт не знали, что Светлана перестала быть папиной любимицей, и таскали за собой в Ялту дочерей, чтобы не ударить лицом в грязь, полагая, что Сталин приготовит им встречу с повзрослевшей дочерью, которой они привезли компаньонку. Какая задумка не осуществилась! На исторических фотоснимках за спинами Большой Тройкой отцов возвышается Большая Тройка дочерей-красавиц, «истинных вершительниц судеб мира».

Часть вторая

Каплер

Александр Покрышкин, единственный удостоенный в годы войны золотой звезды Трижды Героя Советского Союза, окончил лётную школу в 1939 году. Звание полковника он получил в июне 1944-го. За годы войны Покрышкин совершил 650 вылетов, провёл 156 воздушных боев и лично сбил 59 вражеских самолетов. В генерал-майоры его произвели после смерти Иосифа Сталина, не желая смущать генерал-лейтенанта Василия Сталина, в послужном списке которого за четыре года войны набралось 26 боевых вылетов и 2 лично сбитых самолёта противника, чему «свежо предание, да верится с трудом». Есть немалые подозрения, что Васе они были приписаны. Но следует быть справедливыми: трусом он не был, и скромную статистику нельзя ставить ему в вину. Сталин, потеряв старшего сына, не хотел рисковать младшим и запретил Васе участвовать в боевых вылетах.

Был ещё один Трижды Герой Советского Союза, Иван Кожедуб, но третью золотую медаль он получил в августе 1945-го. Войну Кожедуб закончил майором, с 64 сбитыми самолётами противника.

…Полковник Василий Сталин в самый тяжёлый период войны, когда у Люфтваффе было подавляющее превосходство в воздухе, устроил себе в Зубалово разгульную жизнь.

Светлана Аллилуева, в октябре 1942-го пошедшая в 10 класс, вспоминает в «Двадцати письмах» о днях, когда под Сталинградом решался исход войны:

«Жизнь в Зубалове была в ту зиму 1942 и 1943 года необычной и неприятной… В дом вошёл неведомый ему до этой поры дух пьяного разгула. К Василию приезжали гости: спортсмены, актёры, его друзья-лётчики – и постоянно устраивались обильные возлияния, гремела радиола. Шло веселье, как будто не было войны. И вместе с тем было предельно скучно – ни одного лица, с кем бы всерьёз поговорить, ну хотя бы о том, что происходит в мире, в стране и у себя в душе… В нашем доме всегда было скучно, я привыкла к изоляции, к одиночеству. Но, если раньше было скучно и тихо, теперь было скучно и шумно».

Вспомнились, но не в оправдание, при чтении записок Светланы о зубаловских пиршествах её брата, строки Давида Самойлова, будущего возлюбленного Светланы, о поколении, окунувшемся в войну, не успевшем нагуляться, и кутящем напропалую, как будто день веселья – последний. Но речь-то в строках Самойлова, пахнущих гарью и порохом, о фронтовой любви, о которой автор написал в книге «Любовь, секс и… война».

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые.

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

Полковник Василий Сталин в дни Сталинградской битвы кутил. Бил жену. Заводил романы. Отбил жену у кинооператора Романа Кармена и поселил её вместе с матерью и сыном в Зубалове (это произошло, когда Галина Бурдонская, не выдержав пьянок и измен, собрала вещи и в очередной раз ушла от него). Кармен написал письмо Сталину, распорядившегося вернуть жену мужу, а сыну влепил 15 суток ареста, чтобы протрезвился и поумнел.

В конце октября, в один из разгульных дней полковника Сталина, когда в Сталинграде велись ожесточённые уличные бои и только за два дня сражения сибирские дивизии генералов Жолудева и Горишного потеряли около 75 процентов личного состава, Вася привёз на дачу сценариста Алексея Каплера.

Познакомились они в гостинице «Москва», где жили находившиеся в Москве писатели, дипломаты, артисты: Илья Эренбург, Леонид Утёсов, Евгений Петров, Валентин Катаев, Роман Кармен, Константин Симонов… В тылу они не отсиживались, с риском для жизни выезжали в действующую армию фронтовыми корреспондентами. Домой вернулись не все. За неделю до сдачи Севастополя был сбит самолёт, на котором из осаждённого города вылетел Евгений Петров…

Кармен, Слуцкий и Симонов задумали фильм о лётчиках и, чтобы гарантировать беспрепятственное прохождение сценария, пригласили в консультанты Василия Сталина, полагая, что руководство киностудии не станет привередничать, увидев в титрах фамилию сына вождя. Маленькая хитрость, полагали они, откроет дорогу к Сталинской премии.

Итак, Зубалово, конец октября. Для продолжения очередного банкета Вася привёз на дачу новых друзей. Киносценарист Алексей Каплер, лауреат Сталинской премии первой степени, полученной за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», накануне вернулся из партизанского края – он вылетал через линию фронта к партизанам для сбора материала к сценарию художественного фильма и участвовал в боевых операциях.

Вначале Светлана и Каплер друг на друга не обратили внимания – слишком большой была разница в возрасте. Может, всё обошлось бы, но в разгар гуляния кто-то предложил отправиться в Комитет кинематографии, расположенный в Гнездниковском переулке, на просмотр американского боевика. Светлана захотела присоединиться. Она жила уединённо, в замкнутом мире. Театр, кино и книги были её единственным развлечением. До войны на правительственных дачах по выходным показывали новые кинофильмы, среди них были и голливудские, никогда не попадавшие в кинопрокат, но на просмотрах недублированных фильмов можно было изучать английский язык, и кремлёвские дети пользовались этой возможностью.

Светлане были знакомы заокеанские звёзды кино – Грета Гарбо и Ширли Темпл, Бетти Девис и Дина Дурбин, Кетрин Хэпберн и Спенсер Треси, Мирна Лой и Кларк Гэйбл, Барбара Стенвик и Роберт Тейлор, – и она, обладая хорошим вкусом, отличала талантливый фильм от посредственного. Когда закончился показ, она смело высказала своё мнение: фильм ей не понравился. Разговор перешёл на кино, и Каплер был удивлён зрелостью её мыслей.

Никто никогда не сможет объяснить, из чего зарождается чувство. Пустяк, мелочь, стукнет по башке, и всё тут. Чем-то Светлана задела в тот вечер Каплера, хотя он был вдвое старше её и видывал немало женщин, дважды состоял в браке. Но, возможно, на начальном этапе немалую роль сыграла её фамилия. Люди слабы, и во все времена (нынешние не исключение) нередко матримониальные планы связывались с приобретением выгоды.

Когда они вышли на улицу, разговор о голливудском кино продолжился, и Каплер предложил ей посмотреть другие голливудские фильмы, на его вкус хорошие. Она согласилась, и он привёз в Зубалово «Королеву Кристину» (Queen Christina) – исторический фильм с легендарной Гретой Гарбо в роли шведской королевы. Светлана была потрясена фильмом, и Каплер остался доволен. Он обратил внимание, что она отличается незаурядным умом, искренностью и чистотой и, несмотря на громкую фамилию, этим не кичится, скромна и легка в общении.

Друзья называли Каплера Люсей (для остальных он был Алексей или Алексей Яковлевич), и Светлана подхватила от них это имя. Каплер не возражал. Люся стал значить для неё намного больше, чем просто известный киносценарист.

Настал роковой для семьи Сталиных день, 8 ноября 1942 года.

На празднование 25-й годовщины Октябрьской революции Вася пригласил на дачу знатных гостей. Приехали Константин Симонов и Войтеков с жёнами, звёздами кино Валентиной Серовой и Людмилой Целиковской, лётчики, артисты (многих Светлана видела впервые), и, когда после шумного застолья заиграла радиола, Каплер подошёл к Светлане и неуверенно пригласил на танец: «Вы танцуете фокстрот?» Спокойно, одним словом можно было ему отказать: «Нет», – и ничего бы не произошло, он не стал бы настаивать и отошёл в сторону, но, смущаясь, она приняла приглашение.

Был ли это первый бал Наташи Ростовой? Если сравнивать, то уж с большой натяжкой. Дочь главы государства впервые в своей жизни надела нарядное платье, сшитое по заказу у профессиональной портнихи, к которому приколола гранатовую брошь, доставшуюся в наследство от мамы. Отец не баловал её обновками – вместо нарядных туфелек на ногах первой дочери государства (по аналогии с первой леди) надеты полуботинки без каблуков, в которых особо не натанцуешься. Что есть, то есть – не босиком же она вышла в круг танцевать и не в валенках, хотя кинозвёзды разоделись наряднее и на их фоне она выглядела как Золушка.

Каплер почувствовал её неловкость и, желая сделать ей комплимент, заверил, что она неплохо танцует (вряд ли это соответствовало действительности: ей не у кого было брать уроки). Но ей так одиноко было в тот вечер и так хотелось сердечного дружеского тепла, что доброе слово, сказанное из вежливости, вызвало прилив нежности. Ей захотелось закрыть глаза и приклонить голову к его груди, неожиданно ставшей родной.

«Что вы невесёлая сегодня?» – спросил он, не подозревая, что невинным вопросом совершенно случайно попал в яблочко, угодил в уязвимое место. Достаточно было одного душевного доброго слова, чтобы Светлану прорвало на откровения…

Восьмого ноября застрелилась её мама (более полугода, как Светлана уже знала страшную правду), и в этот день исполнилась десятая годовщина её смерти. Василий о маме в пылу застолья не вспомнил… В этот роковой день Светлана раскрыла сердце малознакомому человеку, казавшемуся ей умным и добрым, она говорила безостановочно, что ей скучно и одиноко в доме, в котором никто её не понимает, о брате, с которым ей неинтересно, и, главное, о тягостном юбилее, десятилетней годовщине со дня смерти мамы, которую все позабыли: и брат, и отец…

Каплера потрясла её искренность. Гремела музыка, одна пластинка сменяла другую, а они не могли уже оторваться друг от друга, держались за руки, делая вид, что танцуют, и разговаривали. Их неудержимо потянуло другу к другу, в опасный водоворот любви, загубивший не одну жизнь. Любовь принцессы и трубадура только в сказке завершается счастливо.

Через несколько дней Каплер вылетал в Сталинград. Оставшиеся до отлёта дни заполнены были встречами. Им было нелегко видеться при образе жизни Светланы, ограниченном кремлёвскими стенами, вне которых, куда бы они ни шла, за ней неотступно следовал «дядька». С 1940 года им был Михаил Климов.

Каплер, чтобы преждевременно не нарываться на неприятности, тактично поджидал её после школы в подъезде соседнего дома, а затем они шли в Третьяковку, в театры, на «Синюю птицу» и «Пиковую даму», и, хотя Каплер терпеть не мог оперу (он признался в этом Светлане), у них была возможность общаться, гуляя по фойе. На небольшом отдалении по заснеженным улицам повсюду за ними следовал «дядька», обескураженный непредвиденной ситуацией, не регламентируемой инструкцией. Они знали, что он обязан докладывать обо всём генералу Власику, и тем не менее его игнорировали. Если его присутствие за их спиной неизбежность, с ней надо смириться и воспринимать с чувством юмора. Разве может Земля попросить Луну перейти на другую орбиту, а человек попросить свою тень дать возможность побыть ему одному?

Каплер понимал, что он ходит по лезвию бритвы. В отличие от Светланы он знал, как исчезали литераторы: Пильняк, Кольцов, Бабель, Мандельштам и тысячи других, менее известных. Он осознавал, что после донесения «топтуна» наутро рискует проснуться не в гостинице «Савой», а в подвале Лубянки, но ничего не мог поделать со своим чувством, любовь оказалась сильнее здравого смысла и инстинкта самосохранения. Он вежливо здоровался с охранником Светланы, следующим за ними по пятам, иногда останавливался и давал ему прикурить, даже перебрасывался с ним парой-другой слов – и возвращался к Светлане, поджидавшей его в нескольких шагах.

Когда папе Сталину доложили, что дочь встречается с взрослым мужчиной, ему это не понравилось. Конечно, он помнил себя в возрасте Каплера и дочь в возрасте Нади, но то Он, а то Каплер, и время в восемнадцатом году было иное: военный коммунизм, отрицавший институт брака и воспринимавший семью как отрыжку буржуазного прошлого. То время – бенефис сексуально раскрепощённых Елены Стасовой, Инессы Арманд и Александры Коллонтай – кануло в лету. В новые времена советским девочкам голые коленки стыдно показывать. Канкан танцуют на загнивающем Западе.

Жена Жданова высказалась однажды об Эренбурге, авторе «Падения Парижа» (1941): «Илья Эренбург так любит Париж, потому что там – голые женщины». А что? Может, права была жена члена Политбюро? И Франция не капитулировала бы за шесть недель перед вермахтом, если бы француженки не сверкали коленками?

Но нет сейчас у Сталина времени, чтобы с дочерью разобраться: в Сталинграде каждый день войны грозит стать решающим, а без его указания никто не смеет взять Каплера за шиворот. Но и как папе-Сталину вести себя с повзрослевшей дочерью? Не сажать же на гауптвахту! Он намекнул ей недовольным тоном, что она ведёт себя недопустимо для своего возраста (он хотел сказать – для дочери главы государства). Но, после того как Светлана узнала правду о смерти матери, в её душе что-то надломилось, культ личности отца дал трещину. Она не вняла предостережению и впервые в жизни проигнорировала его мнение.

Папа Сталин… Я тоже был отцом повзрослевшей дочери и понимаю, что бывают моменты, когда отцовская власть бессильна и, пересилив себя, надо смириться и молить Бога: если суждено дочери совершить ошибку, то пусть она не будет фатальной и пусть душевная рана, если суждено её получить, заживёт быстро. Наверно, мы обманываем себя, когда говорим, что употребляем отцовскую власть ради дочери (дочерей), нет – всё делаем для себя, для удовлетворения отцовского эго. Нелегко смириться с тем, что дочь выросла и принимает самостоятельные решения, отличные от родительской воли. Папа-Сталин, никому не прощавший непослушания, привыкший к безоговорочному повиновению (сыновья не смели ему перечить – а Вася, писала Светлана, даже будучи генералом, его как огня боялся), нашёл в себе силы, чтобы сдержать гнев и не отдать распоряжение немедленно скрутить литератора в три погибели.

А Каплер всерьёз занялся Светланиным образованием и приносил ей книги, которых не было в её домашней библиотеке. За хранение некоторых, официально неопубликованных и перепечатывавшихся на машинке, за роман Хемингуэя «По ком звонит колокол», который он дал ей почитать, или за стихи опальных поэтов – Ахматовой, Гумилёва, Ходасевича – вполне можно было угодить в лагерь. Подаренная Каплером «Антология русской поэзии от символизма до наших дней», испещрённая пометками рядом с его любимыми стихами, на долгие годы стала настольной книгой Светланы. Но она же была вещественным доказательством его антисоветской деятельности. Статью в зависимости от пожелания вождя подобрать несложно: расстрел или десять лет лагерей. Что возжелаете, Иосиф Виссарионович, для счастья любимой дочери?

Каплер наконец-то уехал в Сталинград, и вскоре в «Правде» появилась его статья, в которой в форме письма некоего лейтенанта Л. к любимой девушке (имя автора легко расшифровывалось – Люся) рассказывалось о Сталинградской битве. Лейтенант Л. вспоминал, как он гулял с любимой по улицам ночной Москвы, о походах в Третьяковскую галерею, и, потеряв голову, заканчивал статью разоблачительными словами: «Сейчас в Москве, наверное, идёт снег. Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля». Намёк на Кремль не понял никто, кроме той, которой он был предназначен, и кроме Сталина, которому о романе дочери было известно из ежедневных докладов Климова. Лейтенант Л. бросил ему вызов, позарившись на любимую дочь! Нет, этому не бывать!

Светлана была польщена. Её распирали чувства, которыми она хотела поделиться с подругой. Во время урока она не выдержала, вынула из портфеля газету со статьей «Письма с фронта» и дала почитать Марфе. Та читала её украдкой, пряча под партой. Но в статье таилась опасность. Светлана, знавшая характер отца, не пощадившего даже членов своей семьи – Яшину жену, Сванидзе, Реденса, – испугалась за Каплера. Она понимала, чем это ему грозит. Под Новый год Каплер вернулся в Москву, она встретилась с ним и, предчувствуя беду, умоляла его больше не видеться и не звонить ей. Они расстались.

Светлана продержалась до конца января. Эти недели, признался ей через двенадцать лет Каплер, он не покидал гостиницу, лежал на диване и глядел на телефон, ожидая её звонка.

Любовь придаёт силы. Светлана не выдержала и первой позвонила ему. Всё закрутилось заново, приводя в ужас домашних, няню и гувернантку Александру Накашидзе, для того и приставленную, чтобы контролировать девушку и по необходимости вразумлять. Ежедневные разговоры по телефону между влюблёнными длились не менее часа, они прослушивались (оба об этом знали), но тем не менее их невозможно было разлучить. Попытки гувернантки воздействовать на Светлану были безуспешными, а насильственно запретить общение было не в её власти. Подростки, когда вспыхивает первая любовь, готовы на любые безумства…

«Ах, эта девушка меня с ума свела!» – Каплер потерял голову

Тогда решили образумить или припугнуть Каплера. Он-то, в отличие от ребёнка, должен понимать, чем заканчиваются опасные игры. Полковник Румянцев, правая рука генерала Власика, позвонил ему и мягко посоветовал убраться из Москвы в какую-нибудь командировку.

Когда звонит полковник НКВД, не принято бросать трубку. Безумный Каплер решился на безрассудный поступок – перед тем как положить трубку, он послал полковника к чёрту. Он лез на рожон. Конечно, его можно было арестовать или подстроить катастрофу, как в случае с Камо, или самоубийство, как в случае с Есениным, – средств убирать неугодных множество: дай отмашку – специалисты из НКВД оформят несчастный случай, и комар носу не подточит. Но Сталин, опасаясь за душевное состояние дочери, не хотел прибегать к крайним мерам. Впервые он не знал, как ему поступить, и решил ждать, надеясь, что она перебесится, сама образумится и одумается.

Весь февраль они ходили по театрам и гуляли по ночной Москве. Накануне её дня рождения Люся подарил ей старинный эмалевый кулон: зелёный лист с жучком – на следующий день распираемая от гордости Светлана показала его подруге. Наконец, грянуло 28 февраля, день рождения Светланы.

Им хотелось побыть где-нибудь вдвоём и отпраздновать день рождения (Светлана настолько была одинока, что ни одного родственника рядом с ней в этот день не было), но ничего они не могли придумать: в военной Москве не было кафешек, а в гости прийти друг к другу они не могли.

Света вспомнила о пустующей квартире Васи возле Курского вокзала, от которой она имела ключи. Они пришли туда втроём в сопровождении Климова, растерявшегося от неожиданно изменившегося маршрута. У него не было инструкций, и он не знал, как действовать в непредвиденной и нелепой ситуации.

Безумие свершилось. Втроём они вошли в квартиру. Света и Люся прошли во вторую комнату, охранник деликатно остался в первой. Они молча стояли посреди комнаты и целовались при настежь открытой двери, а в смежной комнате сидел на стуле испуганный «дядька», делая вид, что читает газету, и мучительно вслушивался, пытаясь что-либо уловить, содрогаясь от мысли, какое наказание он получит от генерала Власика за недосмотр. А они целовались. Слёзы накатывались им на глаза, оба знали: эта встреча последняя – целования им не простят!

Каплера арестовали 2 марта. Он сложил уже вещи и собирался уехать в Ташкент на съёмки фильма по его сценарию о белорусских партизанах, и, кто знает, успей он удрать из Москвы, его бы не тронули, но случилось то, к чему всё шло, начиная с 8 ноября. Его отвезли на Лубянку, обвинили в связях с иностранцами – при его профессии отрицать это было бессмысленно (он знал всех аккредитованных в Москве иностранных корреспондентов) – и наградили пятью годами лагерей по стандартному обвинению, в котором ни полслова не было сказано о дочери Сталина.

Утром 3 марта, когда Светлана собралась в школу, в кремлёвскую квартиру неожиданно приехал отец – в эти часы он обычно спал, но ярость сделала своё дело, он ворвался в комнату дочери с бешеным взглядом, под которым няня приросла к полу, и, задыхаясь от гнева, потребовал: «Где, где это всё? Где все эти письма твоего писателя?»

Он уже выслушал доклады Климова и Накашидзе, прочёл стенограмму первого допроса Каплера (генерал Власик лично присутствовал при дознании), проглотил распечатки телефонных разговоров и, хлопая себя по карманам, кричал: «Мне всё известно! Все твои телефонные разговоры – вот они, здесь! Ну! Давай сюда! Твой Каплер – английский шпион, он арестован!»

Он сказал самое главное, что хотел сообщить ей: Каплера для неё больше нет! Она молча достала из письменного стола и передала отцу его записные книжки, наброски рассказов, письма и фотографии и длинное грустное прощальное письмо, которое он вручил ей в последнюю встречу, предчувствуя, что она станет для него роковой. Но она не собиралась от него отступать.

– А я люблю его! – осмелилась произнести дочь, вызвав новую вспышку гнева.

– Любишь! – выкрикнул отец и впервые в жизни влепил ей две звонких пощёчины («впервые в жизни» написала Светлана, хотя Николаев, её одноклассник, вспоминал, что впервые она получила пощёчину за откровения в своём дневнике о чувствах к Грише Морозову).

Этого показалось ему недостаточно, и, чтобы сломить дочь, дерзко ответившую ему, он унизил её, нашёл самые больные слова, наиболее чувствительные для девочек-подростков, не уверенных в себе и не знающих своей будущей женской силы:

– Ты бы посмотрела на себя – кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура! – закричал он, дико сверкая глазами. Выплеснув гнев и немного остыв, он ушёл в столовую, забрав бумаги, переданные ему дочерью, чтобы самолично их изучить.

Лучше бы он её вновь ударил – ей бы не было так больно. Но он своего добился, морально сломив её. Презрительно сказанное «посмотри на себя в зеркало – кому ты нужна!» – мол, будь реалисткой – тяжело придумать что-либо больнее для девочки-подростка, живущей в замкнутом мире, а потому и вдвойне в себе неуверенной. Действительно, зачем она, невзрачная и веснушчатая, нужна обаятельному Каплеру, когда вокруг него столько красивых женщин?! Она даже не сразу поняла из фразы отца, что «Каплер – английский шпион» и что он уже арестован. До сознания дошла лишь мысль о её ничтожестве как личности, так и женщины. С этим она ушла в школу, психологически сломленная, в состоянии, в котором подростки обычно совершают самоубийство. Этого ли хотел отец?

Когда она вернулась из школы, домашние были напуганы – в её отсутствие они выслушали немало обвинений в свой адрес. Ей тихо сказали: «Зайди в столовую к папе».

Несмотря на события на фронте, требовавшие распоряжений Верховного Главнокомандующего – при созданной им вертикали власти ни одно передвижение войск не совершалось без его одобрения, – он полдня просидел в кремлёвской квартире, читал письма и, когда она вошла, рвал их на мелкие кусочки, бросал в урну и бубнил:

– Писатель! Не умеет толком писать по-русски! – и вновь укорил дочь, на этот раз из-за национальности Каплера. – Уж не могла себе русского найти!

Светлана находилась в прострации. Она равнодушно выслушала крики отца и ушла в свою комнату. После ссоры они не разговаривали несколько месяцев. Не знаю, переживал ли папа Сталин конфликт с дочерью или ему было не до этого – он прекратил появляться в кремлёвской квартире. А у Светланы после морального унижения, когда он растоптал её и как человека, и как женщину, тоже не было желания с ним видеться. Об Васю он мог вытереть ноги. Тот буянил, пьянствовал и дебоширил, но отца жутко боялся и безропотно всё сносил. Светлана, пошедшая характером в мать – не в отца, – взбунтовалась против его диктата.

Произошло самое страшное, что может произойти в отношениях между дочерью и отцом, – они стали чужими. Светлана уже не гордилась тем, что она дочь Великого Сталина. В душе она УЖЕ Аллилуева – и стала ею, когда окончательно созрела, чтобы избавиться от тени отца, преследующей её. Это ей не помогло, как и не помогло решение креститься и последующее увлечение буддизмом. Успокоение в душе после двух перенесённых ударов – мама и Каплер – никогда так и не наступило, но её ещё ждал третий удар от Великого Сталина, имя которому – Гриша Морозов.

Алексей Каплер отсидел пять лет, от звонка до звонка. В нарушение запрета в 1948 году он на несколько дней приехал в Москву и получил дополнительные пять лет, которые также отсидел полностью, что позволило Высоцкому через много лет пропеть в «Песне об антисемитах»: «Средь них – пострадавший от Сталина Каплер…»

Но что же спасло Каплера зимой 1943-го? Почему Сталин не расправился с ним значительно раньше, а дотянул до 2 марта 1943 года, когда увлечение Светланы Каплером, по его мнению, зашло слишком далеко, и наказание «английскому шпиону» назначил сравнительно мягкое?

Серго Берия, школьный товарищ Светланы Аллилуевой, в книге «Мой отец – Лаврентий Берия» рассказал, как во время войны он попал в неприятную историю, связанную со Светланой. Он дружил с ней и ежедневно приходил в школу, ухаживая за Марфой Пешковой, внучкой Горького, с которой познакомился на даче в Зубалове. О Свете он написал сдержанно, обиженный её нелестными воспоминаниями о Лаврентии Берии, которого Светлана считала виновником всех бед, постигших её семью: «Запомнилась дочь Сталина умной, скромной девочкой. Хорошо знала английский».

Однажды, вернувшись с фронта, не задумываясь о последствиях, он подарил ей трофейный «вальтер», маленький красивый пистолетик в подарочном исполнении. Его обнаружила Накашидзе, по долгу службы рывшаяся в Светиных вещах. О страшной находке она донесла по инстанции. Неделю отец допытывался, откуда взялась у неё страшная игрушка, но она заупрямилась и набрала в рот воды, отказываясь закладывать друга (догадалась, что у него могут возникнуть неприятности), и её в качестве наказания, а может и в целях безопасности, не выпускали из дому даже в школу. Наконец, поняв бессмысленность сопротивления, она созналась.

Вскоре в военную академию связи, в которой Серго Берия учился с октября 1942-го, приехал генерал Власик, начальник личной охраны Сталина.

– Собирайся, – строго сказал он, – вызывает Иосиф Виссарионович.

Он был удивлён: никогда раньше Сталин не вызывал его лично (это потом, во время Тегеранской конференции, когда Серго будет лично прослушивать разговоры Рузвельта, Сталин будет ежедневно вызывать его для доклада и подробно расспрашивать даже об интонациях голоса, пытаясь предвосхитить американскую позицию на следующем заседании). Пригласив юношу к столу (Сталин в этот момент завтракал) и задав дежурные вопросы о самочувствии, учёбе в академии, когда Серго, беспечно отвечая на них, сидел с полным ртом, он задал ему вопрос в лоб:

– Это ты Светлане револьвер подарил? А знаешь, что у нас дома с оружием было? Нет? Мать Светланы в дурном настроении с собой покончила… Мозгов, что ли, у тебя нет, не знаешь, что нельзя ребёнку давать оружие?!

Серго оторопел, услышав такое. Он, как и все, знал, что Надежда Аллилуева умерла. Ни мать, ни отец, хотя он был близок с сыном и наедине часто выражал недовольство массовыми арестами, никогда они не рассказывали ему о самоубийстве Надежды Аллилуевой, и он знал официальную версию смерти, о гнойном аппендиците.

Но зимой 1942-го Света уже знала всю правду и обсуждала эту тему с отцом. Иосиф Виссарионович был противником генетики и теории наследственности, но только тогда, когда это не касалось его семьи. Он помнил, что не только Надя, но и Яша однажды уже стрелялся. С дочерью, понимал он, надо вести себя осторожно, гены у неё непокорные – аллилуевские, и возраст опасный – бунтующий переходный, в котором романтические отношения, неудачно сложившиеся, иногда становятся причиной подростковых самоубийств. Предупредив Серго о недопустимости подобных подарков, Сталин смягчился:

– Ладно, иди, но за такие вещи вообще-то надо наказывать…

Он знал, характером дочь пошла в мать, и боялся, что если резко вмешается в её личную жизнь, то случится непоправимое. Маленький пистолетик, подаренный Серго Берией, его напугал, вновь напомнил вечер перед самоубийством жены. Поэтому он сдерживал себя, когда у дочери начался роман с Каплером, не выдержав лишь тогда, когда увлечение дошло до поцелуев, обычно предшествующих физической близости, от которой быстренько он дочь оградил. Вот так Надежда Аллилуева через десять лет после самоубийства неожиданно спасла Алексея Каплера. Ведь всё для него могло кончиться хуже – пулей в спину на фронте или автокатастрофой, чтобы не расстраивать дочь…

Последовали оргвыводы: Александру Накашидзе, копавшуюся в Светиных письмах и дневниках и тем не менее недоглядевшую за её нравственностью, изгнали с работы. Она стремительно вышла замуж и от греха подальше поспешно отбыла в Грузию, чему Светлана была несказанно рада. Одним шпиком в её окружении стало меньше.

Василию и Светлане отец запретил появляться в Зубалове, сказав, что они превратили дачу в вертеп. Полковник Василий Сталин получил от отца, наркома обороны, десять суток ареста, после чего был направлен в армию командиром 32-го гвардейского авиаполка. Провоевал он недолго, около месяца.

Четвёртого апреля 1943 года он получил «боевое» ранение в пятку; во время неудачной рыбалки взрывом реактивного снаряда, которым полковник Сталин со своими подчинёнными глушил рыбу, шесть лётчиков получили ранения, а инженер полка, изготовивший заряд, – смертельное. Василия отправили на лечение в тыл. Взбешённый отец, являвшийся одновременно наркомом обороны, собственноручно отдал приказ о немедленном снятии его с должности командира авиационного полка с формулировкой «за пьянство и разгул и за то, что портит и развращает полк». Лишь через год, в мае 1944-го, после продолжительного лечения, Василий Сталин вернулся на фронт. Другого командира за пьянство и небоевые потери понизили бы в звании и в должности, но не его. По отношению к сыну отцовский гнев быстро сменился на милость. Войну он закончил командиром истребительной авиадивизии с двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II степени и Александра Невского. В 1946 году ему присвоили звание генерал-майора.

Часть третья

Григорий Морозов, Юрий Жданов. Смерть Иосифа Сталина

Четыре месяца Света не общалась с отцом, даже не разговаривала по телефону. Оба выдерживали характер, никто не проявлял инициативу, никто не желал первым сделать шаг к примирению. Но когда-то они должны были помириться!

Поводом возобновить общение стало получение аттестата зрелости. В июне 1943-го она позвонила отцу и уведомила об окончании школы, и он, не высказав радостных эмоций, буркнул в телефонную трубку: «Приезжай!»

Она показала ему аттестат с отличными оценками и сообщила, что собирается поступать на филфак, но отец, недолюбливающий литературную богему, якобы «развратившую» дочь, придерживался иного мнения. Не желая начинать новый конфликт, она согласилась с его требованием: МГУ, исторический факультет, но тут же нанесла ответный удар, высказав пожелание при поступлении в университет перейти на фамилию мамы – мотивируя тем, что «Сталин» всего лишь партийный псевдоним и она не хочет в студенческой среде афишировать близость к главе государства.

Он был уязвлён её просьбой и промолчал, а она, поняв его состояние (от неожиданности он растерялся), из деликатности не стала продолжать разговор. Но он уже понял: с мнением дочери надо считаться, грубыми окриками и запретами её не сломать.

Поэтому, когда осенью начались занятия в университете, ей удалось уговорить отца отменить охрану (ей стыдно было ходить с провожатым), и он, выслушав её доводы, вынужден был согласиться.

Виделись они по-прежнему крайне редко. Моральное унижение и оскорбление, нанесённые дочери: «посмотри на себя в зеркало (подразумевается обращение «уродина») – кому ты нужна» – безнаказанно не проходят. В переходном возрасте, когда девушки мечтают о любви и задумываются о замужестве, за такую фразу они готовы возненавидеть любого.

Трещина оказалась глубокой. В кремлёвскую квартиру он не приезжал, а в Кунцево дочь ехать не торопилась. Да он её и не приглашал. Как говаривал Троцкий, хотя и не по этому случаю, дочь и отец пребывали в состоянии холодной войны: «Ни войны, ни мира». Противостояние вроде бы есть, а вроде бы его нет.

Первое замужество: Светлана Сталина и Григорий Морозов

Двадцать восемь лет разделяют первую и последнюю мемуарные книги Светланы: «Двадцать писем к другу», написанную летом 1963-го, и «Книгу для внучек: Путешествие на родину», Нью-Йорк, 1991.

Первая книга на первый взгляд выглядела как семейная хроника, и таковая, обычно, не интересует никого, кроме близких родственников. Но здесь иной случай, в её центре находился человек, распоряжавшийся судьбами сотен миллионов людей и при жизни ставший многометровым памятником, личная и семейная жизнь которого являлась государственной тайной высшей степени секретности. По своему усмотрению он перекраивал карту Европы, на тысячи километров перемещал целые народы, и его влияние распространилось далеко за пределы страны, которую он физически контролировал. Шесть с половиной десятилетий прошло после его смерти, но для многих его имя ассоциируется не с ГУЛАГом, им созданным (о котором стараются забыть, возвеличивая его создателя), а с поверженным Берлином мая 1945-го.

Первая мемуарная книга Светланы вызвала огромный интерес. Для многих её отец был человеком-загадкой, человеком-памятником, жизнь которого окутана мифами и легендами, созданными при его же участии. В школьных учебниках вплоть до Двадцатого съезда КПСС история Великой Отечественной войны изучалась как «десять сталинских ударов». «Двадцать писем» стали ниспровержением легенды. Любого иного автора можно было бы обвинить во лжи, в фальсификации истории, в злобной клевете на Великого Сталина, оплаченной западными спецслужбами, но только не этого. Тут случай особый: заговорила дочь, очевидец многих событий…

«Книга для внучек» читается как «записки путешественника», массовому читателю они обычно неинтересны – «жареного» в ней немного. Но её автор – неповторимая в восхитительном понимании этого слова женщина, личность, оставившая след в истории, дочь Сталина, сидевшая за одним обеденным столом с Черчиллем и лично знавшая политическую элиту страны. Во всех своих книгах (где больше, где меньше) она писала о первом замужестве и всегда тепло отзывалась о своём первом муже, Григории Морозове, докторе юридических наук, умершем в 2001 году.

С тем, что Светлана считала для себя важным и возможным для откровений, она поделилась с читателями, какие-то события позабылись и стёрлись из памяти, а какие-то остались сугубо личными, о них она не пожелала рассказывать. Не всегда этично делиться воспоминаниями о людях, здравствующих на момент написания мемуаров.

Автор мог бы пропустить некоторые страницы из её личной жизни или быть предельно кратким при их описании, но не в тех случаях, когда события личной жизни переплелись с историей страны. Её первое замужество привело к аресту Анны Сергеевны и Евгении Александровны Аллилуевых, за которых Светлана безуспешно пыталась заступиться перед отцом, ускорило убийство Михоэлса и разгром Еврейского Антифашистского Комитета. Это произойдёт, когда Сталин вторично вмешается в личную жизнь дочери и разрушит первую её семью. Пока же нас ждёт трёхлетняя история её первого замужества, счастливого, по воспоминаниям Светланы и её друзей.

* * *

До поступления в университет семнадцать лет Светлана прожила в заповеднике, реальную жизнь зная по книгам и кинофильмам, без сердечных друзей и подруг, окружённая нянькой, гувернанткой и многочисленной прислугой.

Светлана Сталина с первым мужем, Гришей Морозовым

Проучившись в университете менее года, пережив трагедию первой любви, рассорившую её с отцом, в мае 1944-го Светлана вышла замуж за Гришу Морозова, своего бывшего пионервожатого, учившегося в одном классе с её родным братом. Осенью 1943-го они вновь встретились в МГУ – Гриша был студентом международного факультета. Когда на его базе в октябре 1944-го был создан Институт международных отношений (МГИМО), он оказался в числе его двухсот первых студентов. Весь год она продолжала страдать по Каплеру, о его судьбе не имела абсолютно никакой информации, и одна из причин, по которой она приняла Гришино предложение и согласилась выйти за него замуж, – безысходность и надежда, что замужество позволит ей вырваться из Кремля и зажить жизнью обычного человека. Единственным Гришиным недостатком была национальность – после прошлогодней истории с Каплером Светлана поняла: то, что Гриша еврей, является камнем преткновения для отца. Поэтому перед подачей заявлений в ЗАГС она поехала к отцу за благословением. Он был недоволен, но дочери уже пошёл девятнадцатый год, и он не хотел вторично перегибать палку – помнил о пистолете, обнаруженном в её портфеле, о самостреле жены и о болезненном уколе, нанесённом дочерью, когда она заявила, что хочет перейти на фамилию матери.

– Значит, замуж хочешь? – вслух задумался он и после длительного молчания, скрипя сердцем, «благословил»: – Чёрт с тобой, делай, что хочешь. – Дав согласие на замужество дочери, он не удержался от ядовитой реплики в адрес её избранника: – Слишком он расчётлив, твой молодой человек. Смотри-ка, на фронте ведь страшно, там стреляют, а он, видишь, в тылу окопался.

Персональная информация о Грише Морозове не была для него секретом: генералу Власику, отвечавшему за безопасность Сталина и его дочери, докладывали обо всех её контактах. Было бы наивным думать, что Верховный Главнокомандующий и министр обороны оставался в неведении, почему молодой человек призывного возраста не находится в армии, ведь по его приказу студенты международного факультета, готовящего дипломатов, имели отсрочку от воинской службы. Но он владел не только этой информацией, он знал, что избранник дочери не отлынивает от фронта: в самом начале войны Гриша был тяжело ранен и комиссован.

Светлана благоразумно промолчала, не возразила отцу на едкое замечание, она ведь добилась главного: отец замужеству не стал препятствовать. Своё согласие Сталин сопроводил условием, которое дочь приняла: зять никогда не должен показываться в его доме – встречаться с ним он не будет. Светлану это не остановило. Она не была уже шестнадцатилетней девочкой и, желая обрести свободу, проявила характер.

Светлане по её просьбе выделили квартиру в правительственном доме поблизости от Кремля: она не хотела жить за кремлёвскими стенами, понимая, что не сможет никого приглашать в гости. Грише выписали пропуск в Кремль и разрешили в кремлёвской квартире Сталина пользоваться домашней библиотекой. Ни дочь, ни отец после этого не горели желанием видеться. Их всё устраивало.

Следующая их встреча произошла через полгода, когда Светлана сообщила отцу, что беременна. Он смягчился и после годового запрета разрешил ей и мужу пользоваться дачей в Зубалове: «Тебе нужен воздух», – заботливо сказал он.

Следующее общение (телефонное) состоялось через полгода, а повод-то был внушительный: 9 мая, когда по радио объявили о капитуляции фашистской Германии и даже незнакомые люди поздравляли друг друга, рано утром Света позвонила отцу. Ей хотелось плакать от счастья: «Папа, поздравляю тебя, победа!»

– Да, победа! – ответил он буднично. – Спасибо. Поздравляю тебя! – и впервые за время беременности поинтересовался её самочувствием: – Как ты себя чувствуешь?

Но в этот день, хотя через две недели ей предстояло рожать, она, как и все вокруг, чувствовала себя великолепно. Это была ПО-БЕ-ДА! Каждая семья в этот день оплакивала погибших, и она вспоминала Яшу, и его жену Юлю, вернувшуюся из лагеря, и своего отца, Верховного Главнокомандующего, ставшего символом Великой Победы.

Их квартира наполнилась друзьями, знакомыми – пили шампанское, танцевали, пели – никогда больше, вспоминала она, у людей не было такого состояния души, как 9 мая 1945 года, в день долгожданной Победы. Это было всемирное ликование!

Двадцать второго мая у Светланы родился сын. Она назвала его Иосифом, в честь отца-победителя[45], с которым после рождения сына впервые встретилась лишь 6 августа на отцовской даче (во второй половине июля он уехал на Потсдамскую конференцию) – она запомнила эту дату: ему в тот день сообщили об атомной бомбардировке Хиросимы. Все были заняты этой новостью. Отец сухо и невнимательно с ней разговаривал, был холоден и безразличен к сообщению о рождении внука, и Светлану это обидело, но она знала дополнительную причину отцовской холодности: братец успел наговорить отцу что-то нелестное о Грише, которого он хорошо знал (всё-таки одноклассник, правда чужак, не из Васиной питейной компании).

Встречи дочери с отцом начиная с марта 1943 года можно пересчитать по пальцам одной руки – они происходили по особо важным событиям, потому и запомнились Светлане. Она не переживала. Переживал ли отец размолвку с некогда любимой дочерью? Несомненно. Но мемуаров, в отличие от Черчилля, получившего за них Нобелевскую премию по литературе, Иосиф Виссарионович не оставил, исповедоваться ни перед кем не успел, и поэтому остаётся только догадываться о его чувствах…

В октябре 1945-го Сталина настиг первый микроинсульт. Болел он долго и трудно – Светлана так и не припомнила, виделась ли она с отцом зимой 1945-46 года. Объяснение, что после рождения сына она вернулась в университет и много работала, стараясь наверстать пропущенный год учёбы, не является оправданием. Сын её не обременял, вместе с двумя нянями он находился в Зубалове. Однако, бесспорно, её задело нежелание отца увидеться с внуком. Она ответила ему той же монетой. Жестоко ли это по отношению к заболевшему отцу? Да. Но ведь и он был чёрствый и жестокий. И по отношению к старшему сыну, и к жене, и к ней, а теперь и ко внукам! Зимой 1943-го отец и дочь стали чужими, этим всё сказано.

А с мужем у Светланы была духовная гармония. Он учился на международном факультете, она – на историческом. Её специализацией стала история США. Вместе с Гришей она читала «Историю русско-американских отношений» Шумана, готовила и обсуждала курсовые доклады: об установлении дипломатических отношений между США и СССР в 1933 году, о новом курсе Рузвельта и об американских профсоюзах… У них сформировалась общая студенческая компания, увлекающаяся искусством, историей и литературой; были общие друзья, общие интересы[46].

Марфа Пешкова по окончании школы выпала из круга близких друзей Светланы. Племянник Алексея Толстого и Людмилы Крестинской-Барщевой (4-й жены любвеобильного графа), с которым Марфа поддерживала дружеские отношения, был частым гостем семьи Гриши Морозова. Он знал, что барышни в школе были подругами, и рассказал ей, как они весело и интересно проводят время в гостях у Светы и Гриши. Кто-то декламирует стихи, кто-то читает свои рассказы, которые они горячо обсуждают (нет ничего общего с шумными попойками, устраиваемыми Васей, у которого встреча с друзьями означала большой выпивон). Светлана чувствовала себя хозяйкой салона и, по словам толстовского племянника, для создания доверительной атмосферы, чтобы авторитет отца не давил на её гостей, лицом к стене перевешивала портрет Сталина[47].

Все понимали: такая дерзость позволительна только Светлане – для других гостей неуважение к портрету завершилось бы лицезрением кирпичной стены в подвале Лубянки. Отец перестал быть для неё Богом. Вася готов был слепо пойти за ним, но не она. Она не Сталина, в душе она – Аллилуева!

О своём первом замужестве Светлана рассказала через 36 лет после развода в книге «Далёкая музыка», написанной в 1983 году в Англии на английском языке и изданной в Индии в августе 1984 года, и только для книжного рынка Индии, Бангладеш и Пакистана[48].

«Я вдруг вспомнила, как ожидала ребёнка впервые, ещё восемнадцати лет и в дни войны… То были мрачные дни в России, 1944 год, затемнение в Москве, в магазинах – ничего. Трудно было найти, из чего сделать пелёнки… (Трудно поверить, что дочь главы государства испытывала трудности с покупкой и пошивом пелёнок. – Р.Г.) Мы были молодые студенты университета, мой муж всего четырьмя годами меня старше. Как счастливы мы были, ожидая нашего ребёнка, как много времени проводили над книгами, как далеки были наши мысли от всех этих роскошных и ненужных драгоценностей, мехов, подарков, обедов напоказ и от денег. Мы были молодые, влюблённые и не помышляли о суете земной. Зачем мне всё это?»

Брак обещал быть счастливым, но в мае 1947-го неожиданно для всех супруги расстались.

История развода окутана недомолвками. Расторжение брака было произведено то ли по настоянию отца (утверждение Хрущёва, Серго Берии, Костырченко и др.), то ли «по причинам личного порядка» – фраза Светланы, неясно написанная и вызвавшая кривотолки, чему есть объяснение: откровениями она не хотела ненароком повредить Грише, преподававшему в МГИМО на кафедре международного права.

В 1963 году в «Двадцати письмах» Светлана писала об этом сдержанно: «Он <отец> никогда не требовал, чтобы мы расстались. Мы расстались весной 1947 года – прожив три года – по причинам личного порядка, и тем удивительнее было мне слышать позже, будто отец настоял на разводе, будто он этого потребовал. За это время я видела его, наверное, ещё раза два».

Эту причину личного характера она объяснила в интервью корреспондентам Первого российского телеканала, вошедшем в двухсерийный документально-художественный фильм «Светлана», показанный 6 и 7 октября 2008 года: «Я хотела закончить университет. А муж хотел десять детей. Он и не думал предохраняться! У меня было четыре аборта и один выкидыш. Я сильно заболела и развелась с ним».

К сожалению, подобное неуважение к жене не делает чести молодому супругу – женщина сама должна решать, хочет она забеременеть или нет, но, увы, такой в Советской России была мораль, предохранительных средств не было, и жена Сталина Надежда Аллилуева за 14 лет брака родила двоих детей и сделала десять абортов! Естественно, это отразилось на её здоровье и нервной системе. Немецкий врач, осматривавший Надежду Аллилуеву за границей, воскликнул: «Бедняжка, вы живёте с животным!» Великий Самец не думал предохраняться и другим запретил. По его указанию с 1936 года в Советском Союзе были запрещены аборты, вводилась уголовная ответственность за их проведение. Но для дочери Сталина всё же сделали исключения, хотя, безусловно, как женщина Светлана была измучена: рождение сына, четыре аборта и один выкидыш. Многовато за три года семейной жизни.

Но не лукавила ли Светлана через шестьдесят с лишним лет? Забыла ли или на старости лет не хотела ворошить события исковерканной личной жизни?

Существует другая версия развода: Василий приехал к ним на квартиру, от имени отца потребовал у Светланы паспорт и отправился в милицию. Затем он привёз ей новенький паспорт, в котором не было пометок о браке. Григория из квартиры выписали.

Какая же версия правдива? Настоял Сталин на разводе или нет? Или совпадают обе версии: Светлана устала от абортов и с облегчением приняла диктаторское требование отца?

Вот что пишет Хрущёв:

«Когда Сталин потребовал от Светланы, чтобы она развелась с мужем, он, видимо, сказал примерно то же и Маленкову. Его дочь, очень приятная девушка Воля, вышла замуж за Шамберга, сына друга Маленкова. Его отец – прекрасный партийный работник и высокопорядочный человек. У Маленкова проработал много лет в аппарате.

Все резолюции, которые поручались Маленкову, готовились Шамбергом, грамотеем и умницей. Я много раз встречал Шамберга-сына у Маленкова, и он мне очень нравился: и молод, и способен, и образован. Тоже был экономистом.

<…> Но я убеждён, что даже если Сталин ему прямо ничего такого и не сказал, то когда он услышал, что Сталин потребовал, чтобы Светлана развелась со своим мужем, потому что тот еврей, то Маленков “догадался” сам и заставил сделать то же самое свою дочь <…> перед нами холуйское услужение: если Сталин так сделал, то и он так поступит»[49]. «Потребовал», дважды повторенное, – ключевое слово в рассказе Хрущёва.

Рассказывает Серго Берия:

«Дочь Маленкова, замечательная девушка, умница – её звали Воля – полюбила хорошего парня. Кажется, его фамилия была Штернберг. Отец этого парня заведовал отделом в ЦК. Когда начал набирать силу зоологический антисемитизм, Маленков тут же настоял на их разводе <…>

Точно так же Сталин заставил свою дочь Светлану разойтись с Гришей Морозовым. А человек был замечательный. <…> окончил Институт международных отношений, работал в МИДе. И отец, и я очень хорошо к нему относились. Поддерживали его как могли и после их развода со Светланой. Всю его семью арестовали, и время для него наступило очень тяжёлое. Честный, порядочный человек, он, не сделав ничего дурного, из зятя главы государства превратился в изгоя. Но наш дом для него, как и прежде, был всегда открыт. Как-то зашёл и рассказал, что его вызывал Юрий Жданов, новый муж Светланы.

– В хамской форме предложил мне, мерзавец, убраться из Москвы, – возмущался Гриша. – А что я? А я ответил: слушай, я понимаю, что ты очень большой человек, но чего ты от меня ещё хочешь? Со Светланой я больше не встречаюсь, а где живу, какое тебе дело?

Морозов мог в таком тоне говорить со Ждановым-младшим лишь потому, что не потерял связи с нашим домом…»[50]

Доктор исторических наук Костырченко, старший научный сотрудник Института российской истории РАН:

«Ещё в мае 1947 года Светлана Сталина и Григорий Морозов неожиданно расстались друг с другом. Собственно, никакого официального развода не было. Просто в один не очень прекрасный для Григория Морозова день его выставили из квартиры в “Доме на набережной”. Потом он был приглашён в отделение милиции, где у него отобрали паспорт со штампом о регистрации брака с дочерью Сталина и вручили взамен новый, “чистый”. То же самое случилось и с паспортом Светланы. Правда, её в милицию не вызывали. Все формальности взял на себя брат Василий»[51].

Следующий свидетель профессор МГИМО, журналист-международник Валентин Зорин, сокурсник Григория Морозова по МГИМО. Из его интервью газете «Аргументы и Факты»:

«Развели их органы – насильственно и жестоко. Посадили в тюрьму беспартийного старика – отца Григория Иосифовича – без всякого суда. Это послужило поводом для того, чтобы развести без их согласия, и, несмотря на эти тяжёлые обстоятельства, Григорий Иосифович закончил аспирантуру и стал одним из самых авторитетных советских юристов-международников.

– Как органы развели Светлану с мужем?

– Они жили в Кремле. После лекции он поехал туда. На входе у него изъяли пропуск, сказав, что ему сюда больше нельзя. Он поехал к родителям. Туда приехали кагэбэшники. Забрали у него паспорт, провели обыск. Изъяли всю переписку со Светланой и все фотографии».

Конфликтовать с отцом из-за Гриши Светлана не стала. Возможно, она смалодушничала, угнетённая размолвкой с отцом, с которым из-за замужества испортились отношения. Они жили в одном городе, в непосредственной близости друг от друга, но за три года, прошедшие после замужества дочери, отец встретился с ней всего лишь два раза.

Элеоноре Микоян, жене Степана Микояна, с которой она была в ту пору близка, Светлана сказала: «Знаешь, Киса, мужей у меня, может, будет много, а вот отец у меня – один»[52]. Что правда, то правда… Жёны и мужья приходят и уходят, а дети – остаются. Как и родители.

Как замужество Светланы связано с арестом её тётушек, убийством Михоэлса и разгромом ЕАК

Свою лепту в неприязненное отношение Сталина к евреям внесли его дети. Он был недоволен женитьбой Якова на Юлии Мельцер; тот к неудовольствию отца для знакомства с ним привёл свою новую жену в Кремль на день рождения сестры, 28 февраля 1937 года. В тот день Светлане исполнилось одиннадцать лет. Свой антисемитизм Сталин тщательно скрывал, но когда Яша оказался в плену, он арестовал Юлю, решив, что она уговорила Яшу перейти на сторону немцев.

Затем по стопам старшего брата пошла дочь – влюбилась в Каплера. Чтобы их разлучить, – через полгода Света окончит школу и вдруг, вопреки желанию отца, замуж за него выйдет, – сценариста арестовали. Семейный конфликт, разгоревшийся 28 февраля 1943 года, обострился весной 1944-го, когда Света вышла замуж за еврея, Гришу Морозова. Забегая вперёд, продлился конфликт десять лет, до дня рождения Светланы, 27-го по счёту, когда в последний февральский день 1953 года отец отказался разговаривать с дочерью, добивавшейся встречи с ним, – подробнее в главе «Смерть Сталина» – и в этот день его добил третий инсульт, ставший фатальным.

Четырьмя десятилетиями ранее родилась строка Пастернака, оказавшаяся провидческой, «Февраль. Достать чернил и плакать». Стихотворение, написанное в 1912 году, по замыслу поэта о смятении чувств, любви, о времени, когда «слагаются стихи навзрыд», в переносном смысле, можно предположить, о конфликте уходящей зимы и наступающей весны или каких-то ещё символах, заложенных в этот конфликт и известных одному лишь поэту. Но поэт над собой не властен, он пишет об одном, но зачастую в словах его таится иной смысл, ему самому неведомый, и предзнаменование-предсказание ему самому непонятное: «Февраль. Достать чернил и плакать». Но почему плакать? Что это за месяц февраль, когда настолько обострены чувства, что невозможно не писать стихи, которые слагаются навзрыд; когда рядышком нет того, кому глядя в глаза можно раскрыть сердце и душу, и для исповеди остаётся только белый лист бумаги и неутихающая боль, которая изливается со слезами, и тогда – писать стихи и плакать. Для Светланы Сталиной февраль – её день рождения, Каплер, размолвка с отцом и через десять лет, день в день, его смерть. Для неё, как и для Пастернака, хотя каждый вкладывал в эти слова свой особый смысл, февраль тоже – «достать чернил и плакать». Совпадение – не совпадение, но так жизнь сложилась: у каждого СВОЙ февраль и свой повод сказать: «Достать чернил и плакать».

Отцовская месть принимает различные формы. Осенью 1944-го на совещании в Кремле с участием членов Политбюро и Секретариата ЦК, первых секретарей республиканских и областных комитетов партии, руководителей оборонной промышленности, армии и государственной безопасности Сталин выступил с речью об «осторожном назначении евреев на должности в партии и государственных органах».

Изменение внутриполитического курса Сталин начал со своей семьи – она, как и семьи всех остальных членов Политбюро, должна быть незапятнанной (прислушайтесь, товарищи Молотов и Маленков). Первой жертвой нового курса стала дочь. Дважды за право носить фамилию Сталина она заплатила любовью. Но как первое замужество Светланы связано с арестом её тётушек и последующим разгромом ЕАК?

Еврейский Антифашистский Комитет, созданный в 1941 году по указанию Сталина для сбора денег на войну с фашисткой Германией, свою миссию выполнил. Оплату поставок по ленд-лизу Советский Союз проводил за счёт средств, собранных американскими и канадскими евреями, создавшими в 1941 году «Еврейский Совет по оказанию помощи России в войне». Руководил им Альберт Эйнштейн.

Руководство внешней разведки заинтересовалось ЕАК в феврале 1943-го, после получения информации, что американцы близки к созданию атомной бомбы. На кражу ядерных секретов была нацелена вся заокеанская агентура. Для психологического воздействия на американских учёных-ядерщиков, работающих над созданием атомной бомбы (большинство из них были евреями), и привлечения их к сотрудничеству разведчики предложили использовать ЕАК. Так началась дезинформационная игра, «Большой Блеф», проводимая руководством советской внешней разведкой. В «Большой Игре» Сталин переиграл всех, введя в заблуждение даже Молотова, своего заместителя, жена которого была активным членом ЕАК.

В начале 1944-го руководителям ЕАК сообщили, что Советское правительство рассматривает возможность создания в Крыму еврейской автономной республики и готово после окончания войны принять на постоянное место жительства евреев со всех концов мира. Чтобы инициировать соответствующее постановление, им рекомендовали обратиться с письмом на имя товарища Сталина. Проекту придумали лозунг – «Калифорния в Крыму». Молотов принял личное участие в его подготовке. 21 февраля письмо было отправлено Сталину; через неделю оно оказалось в архиве. Председателю ЕАК Михоэлсу об этом не сообщили. Блеф продолжался…

Вскоре резидент советской внешней разведки в США рапортовал, что Оппенгеймер и Эйнштейн тронуты заверениями Михоэлса, что в Советском Союзе евреям гарантировано безопасное и счастливое проживание. Контакты советских разведчиков с учёными-ядерщиками были облегчены, и летом 1945-го, через двенадцать дней после сборки в Лос-Аламосе первой атомной бомбы, советская разведка располагала подробным описанием её устройства.

Вторая цель дезинформационной игры была не менее важная – крымский проект оказался приманкой, на которую Сталин надеялся получить десятимиллиардный кредит для восстановления разрушенной войной экономики. Весной 1946 года началась конфронтация с США. Надобность заигрывать с американскими евреями ради получения 10-миллиардного кредита отпала. Сталин похоронил крымский проект, чем и предопределил судьбу Михоэлса, – чересчур осведомлённых свидетелей принято убирать.

Михоэлс этого не понимал. Он нервничал, ожидая ответ на письмо. Кто-то подбросил ему идею, что судьбу письма можно выяснить через мужа Светланы.

Михоэлс и его окружение находились под пристальным наблюдением МГБ. Когда Абакумов получил информацию, что Михоэлс обсуждал с Гольдштейном, старшим научным сотрудником Института экономики АН СССР, вхожим в дом Аллилуевых, возможность установить контакт с Морозовым, зятем Сталина (Михоэлс не знал, что брак аннулирован), и через него выяснить реакцию вождя на давнее письмо ЕАК, он немедленно доложил Сталину. Разгневанный вождь приказал разобраться с Аллилуевыми, а заодно и с ЕАК. Шестого декабря 1947 года была арестована Евгения Аллилуева, вдова Павла Аллилуева, родного брата Надежды Аллилуевой. На допросе она рассказала о встрече с Гольдштейном.

Гольдштейна арестовали девятнадцатого декабря. После соответствующей обработки он признался в засилье в президиуме ЕАК еврейских буржуазных националистов, извращающих национальную политику советского правительства, и что по указанию американских евреев Михоэлс пытался проникнуть в семейный круг главы советского государства.

Кира, дочь Евгении Аллилуевой, рассказала, как происходил арест матери:

«Это случилось 10 декабря 1947 года. Я недавно окончила театральное училище, жизнь была прекрасна. И раздался этот звонок. Открываю дверь, стоят двое: “Можно Евгению Александровну?” Я кричу: “Мама, к тебе какие-то два гражданина!” – и обратно в свою комнату. Прошло немного времени, и я слышу: мама идёт по коридору и громко говорит: “От тюрьмы да от сумы не отказывайся”. Я услышала, выскочила. Она меня быстро в щеку чмокнула и ушла. Уже после смерти Сталина, когда она вернулась, я спросила: почему она так быстро ушла? Она ответила: “Поняла, что это конец, и задумала выброситься с 8-го этажа в пролёт, а то они там замучают”. <…> А потом вдруг ночью – звонок. Входят двое в форме, говорят: “Одевайтесь, возьмите тёплые вещи и двадцать пять рублей на всякий случай”. Это было всего через месяц после мамы… Посадил он и Анну Сергеевну. Ей тоже “пришили” заговор против Сталина. Она оттуда нервнобольная вышла, со слуховыми галлюцинациями»[53].

5 января Сталин приказал ликвидировать Михоэлса: у него возникло подозрение, что через Михоэлса ушла на Запад информация о самоубийстве жены, переданная ему Аллилуевыми. Эта информация являлась государственной тайной, в неё не были посвящены даже члены Политбюро, некоторые знали лишь официальную версию, согласно которой Надежда Аллилуева умерла от острого приступа аппендицита. А ведь разглашение этой строго засекреченной семейной и государственной тайны, считал Сталин, послужило началом конфликта с дочерью.

В ночь с 12 на 13 января 1948 года председатель Еврейского антифашистского комитета, народный артист СССР Михоэлс стал жертвой «дорожной аварии».

Светлана находилась в кабинете отца и стала случайной свидетельницей телефонного разговора, в котором Сталин дал указание, как официально объявить о гибели Михоэлса:

«В одну из тогда уже редких встреч с отцом у него на даче я вошла в комнату, когда он говорил с кем-то по телефону. Я ждала. Ему что-то докладывали, а он слушал. Потом, как резюме, он сказал: “Ну, автомобильная катастрофа”. Я отлично помню эту интонацию – это был не вопрос, а утверждение. Он не спрашивал, а предлагал это, автомобильную катастрофу. Окончив разговор, он поздоровался со мной и через некоторое время сказал: “В автомобильной катастрофе разбился Михоэлс”. Но когда на следующий день я пошла на занятия в университет, то студентка, отец которой работал в Еврейском театре, плача, рассказывала, как злодейски был убит вчера Михоэлс, ехавший на машине… “Автомобильная катастрофа” была официальной версией, предложенной моим отцом, когда ему доложили об исполнении…»[54]

После развода с Морозовым отношения Светланы с отцом улучшились, и она попыталась спасти своих тётушек. Они были уже арестованы, и она прямо спросила отца: «В чём их вина?»

– Болтали много. Знали слишком много – и болтали слишком много. А это на руку врагам, – ответил он, не объяснив, какими государственными секретами владели репрессированные члены семьи Аллилуевых, почему ему надо было их опасаться и арестовывать, и не сказал, что ему известно об их неблагонадёжности, потому как их квартиры прослушивалась. Квартира дочери тоже прослушивалась – Светлана догадалась, когда отец тут же обвинил её в антисоветских высказываниях. Она не была уже десятилетней девочкой, на веру принимающей всё сказанное отцом. Изменить она ничего не могла и «ушла в себя», придумав для себя оправдание, что виновник репрессий всё-таки не отец, а его продажное окружение, Власик и Берия, пагубно на него влияющие.

В 1948 году начался разгром ЕАК. Перед арестом Полины Жемчужиной Сталин сказал Молотову: «Тебе надо разойтись с женой». Молотов перечить не стал. Сталин на примере своей дочери продемонстрировал соратникам, как следует поступать с «неправильными» супругами.

Молотовы обсудили ситуацию на семейном совете, и Полина произнесла: «Если так нужно для партии, разойдусь». Они оформили развод в конце 1948-го; 21 января 1949 года бывшая жена министра иностранных дел СССР была арестована.

Никого не пожалел Сталин: ни свою дочь, ни своих родственников, ни верных соратников – и крушил семьи по своему усмотрению, ведь большевики должны быть кристально чистыми, без примесей «неарийской» крови, крови священнослужителей и белого офицерства. Впрочем, от них он очистился ещё при жизни Надежды Сергеевны…

Существует предположение, высказанное Костырченко, что недовольство Сталина своим зятем вызвано жульничеством его отца, Иосифа Морозова, который, бахвалясь, упоминал о своих мнимых встречах со Сталиным и о регулярных приёмах в Кремле и выбивал для себя льготы, представляясь старым большевиком.

Если это соответствует действительности, то какое отношение имеет сын к коммерческим проделкам отца, вызванным всеобщим товарно-продовольственном дефицитом? В системе пайков, элитных распределителей продовольственных и промышленных товаров, спецстоловых, клиник и санаториев для советской и партийной элиты, почти каждого представителя власти, начиная с высших эшелонов, можно обвинить в жульничестве и стяжательстве. Обыватель, молчаливо наблюдавший за привилегиями класса избранных, лишённый элементарных услуг (вспомним о случаях каннибализма после войны в Молдавии и Украине), всеми силами старался приобщиться к кормушке распределителей и с чёрного хода приобрести дефицитное лекарство или десяток яиц.

Сталин дважды грубо вмешался в личную жизнь дочери – бесследно такое никогда не проходит. Исходной точкой, разъединившей их, стала не зима 1942-го и правда, внесшая трещину в их отношения, о самоубийстве матери, которую от Светланы скрывали и ставшая ей известной, а первая любовь, жестоко разрушенная отцом.

Но, хотя любовные увлечения Светланы повлияли на умонастроение Сталина, рассуждая о причинах разгула государственного и бытового антисемитизма в СССР, начавшемуся зимой 1949-го под вывеской борьбы с космополитизмом, нельзя сводить всё к конфликту в семье («делу Каплера» и замужеству Светланы) и говорить только о фрейдистских корнях. В немалой мере этому способствовал отказ Бен-Гуриона стать вассалом Кремля и строить коммунистический Израиль. Всё слилось воедино.

А Светлана, получившая при рождении фамилию Сталина, за антисемитизм отца заплатила любовью и исковерканной личной жизнью.

* * *

Не знаю, был ли прототип у лирического героя Булата Окуджавы, но в пору моей новосибирской студенческой молодости, когда я слышал, как глухим голосом Окуджава пел под гитару: «За что ж вы Ваньку-то Морозова? Ведь он ни в чём не виноват. Она сама его морочила, а он ни в чём не виноват…» – я по наивности думал, что это аллегория и речь идёт о другом Морозове – Грише. Дальше пелось о какой-то площади, и мы, живущие во времена советского Эзопа, выискивали в песне потайной смысл, иносказательный, и думали, что поётся о Старой площади, где размешалось здание ЦК КПСС. Морозову ведь, как и Каплеру, надо было «чего-нибудь попроще бы», а он принцессу полюбил:

Он в старый цирк ходил на площади

и там циркачку полюбил.

Ему чего-нибудь попроще бы,

а он циркачку полюбил.

Это ведь только в сказке принцесса и трубадур живут долго и счастливо, а в реальной жизни принцесса должны выйти замуж за принца. Чем ей не пара Юрий Андреевич Жданов, работающий в аппарате ЦК ВКП(б)?

Между двумя замужествами

Брак с Григорием Морозовым был аннулирован в мае 1947 года (официального развода не было). Летом за послушное поведение Светлану вознаградили 10-дневной поездкой к брату в Восточную Германию.

После развода она переехала из правительственного дома в Кремль, лишившись выстраданной свободы. Это было вынужденное бегство. Она понимала, что с Гришей в этой ситуации ей лучше не видеться, а чтобы не отвечать на нескромные вопросы общих друзей о причине развода, с ними придётся расстаться. Укрыться можно лишь за кремлёвскими стенами. В Кремле она жила изолированно, университет и консерватория (изредка театры) стали единственными местами вне Зазеркалья, где она продолжала бывать. Знакомых осталось немного – сугубо по студенческой группе, обзавестись новыми и расширить круг общения она не могла, её опасались и никуда не приглашали, даже на студенческие вечеринки.

Дефицит общения обычно скрашивают повседневные заботы о ребёнке, но первое после развода лето её сын провёл на даче в Зубалове с няней (отцу запрещалась с ним видеться). Светлана писала, что иногда она неделями не видела сына. Впрочем, никто не заставлял её улетать к брату в Германию. Отец был доволен, что без эксцессов она разошлась с мужем, смягчился и впервые после длительного конфликта пригласил в Сочи. В августе они три недели пробыли вместе на берегу моря. Сын её не связывал, он оставался в Зубалове. Отец и дочь пытались восстановить довоенные отношения. Светлане возвращение в прошлое далось нелегко – она не могла приспособиться к его перевёрнутому режиму: завтрак в три часа дня, обед – в десять вечера и полуночные посиделки с членами Политбюро, которых, чтобы ему не было скучно, он тащил за собой на юг.

Всё та же довоенная компания собиралась за обеденным столом на правительственной даче: Берия, Микоян, Жданов… слегка постаревшая, казалось застывшая за столом и никогда его не покидавшая. Они рассказывали одни и те же истории, которые она слышала неоднократно, повторяли набившие оскомину анекдоты, она изнемогала от скуки, от необходимости притворяться, что ей интересно их общество. Выдержав мало-мальские приличия, она старалась поскорей уйти спать.

А когда она оставалась наедине с отцом, ей трудно было найти тему разговора, общую для обоих. Она давно усвоила: спорить с ним бесполезно, как и обсуждать темы, её волнующие. Он жил в мире догм, им же и созданных, которые нельзя подвергать сомнениям, и единолично утверждал вердикты: кибернетика – лженаука, генетика – продажная девка империализма. Вавилова – расстрелять, Лысенко – возвысить. Ахматова и Зощенко – чужды советской литературе, зато Пётр Павленко, лауреат четырёх Сталинских премий первой степени (1941, 1947, 1948, 1950) – образец литератора, пишущего в духе социалистического реализма. Разве она могла объяснить отцу, что книга его любимца, написанная перед войной, в которой речь Сталина в Большом театре на съезде партии останавливает японское наступление, – бред, к литературе никакого отношения не имеющий:

«Заговорил Сталин. Слова его вошли в пограничный бой, мешаясь с огнём и грохотом снарядов, будя ещё не проснувшиеся колхозы на севере и заставляя плакать от радости мужества дехкан в оазисах на Аму-Дарье <…> Голос Сталина был в самом пекле боя. Сталин говорил с бойцами в подземных казематах и с лётчиками в вышине. Раненые на перевязочных пунктах приходили в сознание под негромкий и душевный голос этот <…>»[55]

Она давно поняла, если он что-то для себя решил, то переубедить его невозможно, и в разговорах избегала «опасных» тем, которые ни к чему не приведут и лишь рассердят его. Единственным совместным развлечением были прогулки. Она вдруг почувствовала, как он постарел, ей казалось, что он от всего устал и хочет тишины и покоя. Она читала ему вслух газеты, журналы – совсем как старику, – и ему нравилась её забота. А вечером всё как будто застыло, околдованное волшебником. Ничто не изменилось за десять лет – на даче крутили старые довоенные ленты, всё ту же «Волгу-Волгу» и фильмы Чаплина.

Возвращение в Москву по причине возобновления занятий в университете стало для Светланы облегчением – мир, в котором жил отец, был для неё душной комнатой, в которой долго она не могла находиться. Но и родительская квартира, где прошло её детство и куда она вернулась после развода, уже не казалась уютной. Из близких людей в ней остались лишь сын и няня, по-прежнему ухаживавшая за ней как за малым ребёнком и, когда Света занималась, заботливо подставлявшей ей тарелку с чищеными яблоками. Условия её проживания изменились, в квартире появился комендант, капитан госбезопасности Иван Бородачёв. Он вёл строгий учёт, когда она брала книги из домашней библиотеки, которую собирала её мама, и для чтения уносила в свою комнату: когда книга взята и когда возвращена.

На следующий год, 1948-й, Сталин вновь проявил заботу о дочери, отправив её отдыхать в Крым вместе с Осей и Гулей (Яшиной дочкой) – иногда у него просыпалось чувство вины перед Яшей, и он начинал ею интересоваться. Он одумался и вернул в 1943 году из тюрьмы её маму, Юлию Мельцер, репрессированную только за то, что Яша оказался в плену. Даже когда выяснилось, что Яша вёл себя в плену достойно, а Юля непричастна к выдвигаемым обвинениям, видеться с ней он не пожелал и вместе с дочерью в Крым не отправил.

В августе Светлана отказалась от приглашения приехать в Сочи, сославшись на желание провести этот месяц с сыном в Зубалове, – он обиделся, и она решила исправиться. Поздней осенью, в ноябре, она специально поехала на юг повидаться с отцом. Поездка была тяжёлой. Сталин был нервным, раздражительным, внезапно при своих обычных гостях обрушился на дочь с оскорблениями, назвал «дармоедкой», из которой «всё ещё не вышло ничего путного», хотя она была ещё студенткой университета. Ничто его не научило – 16 лет назад он так же прилюдно набросился на жену, после чего в ночь на 9 ноября прозвучал роковой выстрел. Однако утром, когда они остались вдвоём во время долгого завтрака с фруктами и вином, он отошёл от вчерашней вспышки и заговорил о Наде. Прошло 16 лет с момента её трагической гибели. Позади война, гибель сына, а он никак не мог успокоиться и в ноябрьские дни был особенно раздражён.

– И ведь вот такой плюгавенький пистолетик! – горько сказал он дочери и продемонстрировал пальцами, каким маленьким был пистолет. – Ведь просто игрушка! Это Павлуша привёз ей. Тоже, нашёл что подарить!

Он впервые заговорил с ней об этой трагедии и обвинял всех: Павла Аллилуева, Полину Жемчужину, с которой Надя дружила. Жена Молотова была последней, кто виделся с Надей. Она знала больше, чем ей полагается знать, и, может, даже больше того, что он знал сам, и знала содержание посмертного письма, оставленного Надей, которое он уничтожил. Заговорив с дочерью, он не мог остановиться и говорил, говорил, выискивая виновных… А Светлана в тот момент испугалась. Все привыкли считать его сильным, «сталь» звучала в его фамилии, а он, оставшись наедине с дочерью, единственным человеком, кого он любил, был на грани того, что станет рыдать.

Никому, кроме дочери, он не мог выговориться. Она молча слушала его, чувствуя, как они далеки друг от друга. Эта трагедия, смерть матери и жены, в этот день не объединяла их – разъединяла.

И вновь в памяти всплывает моя жена… С дочерью она родилась в один тот же день, 15 ноября, и для меня этот день – день радости и день памяти…

* * *

В последний день лета, в полночь, когда началась агония, дежурный врач, которого я вызвал в палату для умирающих, сказал: «Это конец, – и обыденно спросил: – Сделать укол?»

– Нет. – Врач молча вышел из комнаты, оставив нас с медсестрой. Она билась, рвала с себя рубашку, оголяя тело, – ей не хватало воздуха, она что-то пыталась сказать, я не различал звуки и последнее слово на полувыдохе с выкатывающимися глазами, ясно прозвучавшее, когда я удерживал её в своих руках, не желая отдавать Ангелам Смерти: «Ра-фи…» («чек», – прозвучало на небесах, она называла меня «Рафичек»). Сколько с тех пор живу – столько и помню, сколько суждено прожить, столько и буду помнить.

До самой смерти Сталин помнил о Надежде Аллилуевой. Но на этом сходство между нами заканчивается. Хотя на самом деле его не было… Мы разные, и дочери наши разные, а человеческие чувства… не берусь утверждать, что они у всех людей одинаковы. Под копирку души не вылеплены. Но человек так устроен: пока память не атрофирована, даже с началом иной жизни, те, кого он любил, не покидают его до тех пор, пока он сам не перестаёт о них думать. Несчастны те, кому нечего вспомнить. Несчастны те, кто не любил и не был любим. Не умеющие отдавать, ничего не получат. Не имеющие прошлого не имеют будущего ни для себя, ни для своих потомков. Дерево не может расти без корней. Даже если мы глубоко в душе храним свои мысли и чувства, биологические поля, не измеряемые никакими приборами, незримо передают их следующим поколениям. Это та мистика, в которую мне хочется верить, как и в то, что Асенькин дом храним духом Ляленьки. Я отдал его дочери, оставив себе лишь то, что лично принадлежит мне…

* * *

В Москву отец с дочерью возвращались на поезде. Она в очередной раз убедилась, что он далёк от реальной жизни, которую знал только по сводкам и донесениям. Он выстроил Зазеркалье для дочери, а когда, повзрослев, она из него ушла, сам в него угодил. В стране был голод, а из голодающих республик приезжали в Сочи главы республик со щедрыми дарами: необхватными и ароматными дынями и арбузами, овощами и фруктами, золотистыми снопами пшеницы, создавая иллюзию богатства и процветания. Особо усердствовал в очковтирательстве Хрущёв, первый секретарь ЦК КП(б) Украины. Его шофёр по секрету рассказал Валентине Истоминой, сопровождавшей Сталина во всех поездках, о неурожае и голоде в Украине. Светлана знала, что отцу «втирают очки», и понимала, что бесполезно что-либо ему говорить.

На всех станциях, где останавливался специальный поезд, дочь с отцом выходили на пустынный перрон и прогуливались до самого паровоза, и Сталин демократично здоровался со всеми железнодорожниками. Если и были в поезде кроме обслуживающего персонала другие пассажиры, то никого из вагонов не выпускали, как и не пропускали на перрон пассажиров других поездов. Вокзал при прохождении спецпоезда был закрыт.

В Москву они прибыли не на железнодорожный вокзал, где толпилось множество людей, а остановились на подмосковной станции, куда подали машины, чтобы не дай бог Вождь не столкнулся с обычными людьми. Для всеобщего лицезрения он был доступен лишь на трибуне Мавзолея, с которого вместо крестового хода с хоругвями наблюдал за шествием производственных коллективов с портретами членов Политбюро.

С возвращением Сталина в Москву началась новая волна арестов. Зимой 1949-го она вылилась в компанию против «безродных космополитов». Он повсюду видел врагов, ему мерещились заговоры, один чудовищнее другого, это стало уже патологией, и те, кто это понял, услужливо ему содействовали. Теперь виной всех неудач во внутренней и внешней политике стал «всемирный сионистский заговор». Ещё недавно Сталин поддерживал сионистов, понимая, что сионизм – это не политическое движение; единственная цель, преследуемая сионизмами, – возрождение еврейского народа на его исторической родине. С зимы 1949-го он подписывал расстрельные списки деятелей культуры, обвинённых в космополитизме, и однажды, уча дочь уму-разуму, заявил ей:

– Сионисты подбросили тебе твоего первого муженька.

– Папа, да ведь молодёжи это безразлично, какой там сионизм? – возразила она.

– Нет! Ты не понимаешь! – резко ответил он тоном, исключающим всякие возражения. – Сионизмом заражено всё старшее поколение, а они и молодёжь учат…

В другой раз он предупредил дочь: «У тебя тоже бывают антисоветские высказывания».

Сказано это было зло и совершенно серьёзно. Светлана не стала спрашивать, откуда, мол, у него появились такие сведения. Привыкшая с детства, что приставленные папой чекисты копаются в её портфеле и письменном столе и контролируют её переписку, она понимала: квартира, в которой она живёт, прослушивается; те, с кем она общается, находятся под неусыпным контролем. Познакомиться с новым человеком и пригласить его на чашечку кофе (как сложится дальше, видно будет по ситуации) значит подвергнуть гостя смертельной опасности.

Она знала: в состоянии аффекта отец способен выкинуть всё что угодно. Помнила, как однажды он вошёл в комнату, – она долго разговаривала с кем-то по телефону, – он схватил аппарат обеими руками и швырнул об стену. Она усвоила: с отцом лучше не спорить.

…Родство со Сталиным не дало преимущества ни одному из его родственников. Даже самые близкие прошли через тюрьмы и лагеря, и только дети, Светлана и Василий, носившие с рождения его фамилию, заслужили привилегию не быть арестованными, несмотря на появление у дочери «антисоветских высказываний», и Васины проступки, за которые иной офицер в лучшем случае угодил бы в штрафбат, в худшем – под трибунал.

* * *

Светлана два года была в разводе. Ей исполнилось двадцать три. Образ жизни, который она вела, и атмосфера слежки не позволяли ей с кем-либо познакомиться, привести гостя в кремлёвскую квартиру или самой где-либо заночевать. В её ситуации, когда началась новая волна арестов, смывшая близких родственников; после ареста Каплера и властной рукой отца расторгнутого брака с Морозовым (арестовали его отца, но Гришу пока не тронули) она понимала: всё должно быть официально. Внебрачные связи и «медицинский секс» исключены.

…Тридцать первого августа 1948 года умер член Политбюро Андрей Жданов. Вскоре после его смерти на вечеринке у Ольги Лепешинской, прима-балерины Большого театра, Светлана встретилась с его сыном Юрием, с которым не виделась с детства. Он был на 7 лет старше Светланы, и поэтому в детстве у них не было общих интересов.

Юрий был холост, с войны вернулся в чине майора и по протекции отца с 1947 года (в 28 лет!) заведовал отделом науки ЦК КПСС. Она стала чаще бывать в его кремлёвской квартире – по выходным там собирались университетские друзья Юрия, окончившего в том же году аспирантуру Института философии Академии наук СССР. В её уединённой жизни воскресные посещения квартиры Ждановых стали праздником. Она вновь окунулась в молодёжную среду, среди его гостей было много молодых учёных. Ей казалось, что с Юрием она уйдёт в другой мир: из затхлого, в котором она находилась, в мир человеческого общения, открытого и свободного, который был у неё в первом замужестве. Ей так не хватало общения за прошедшие два года, не говоря уже об умиротворении бунтующих эстрогенов, что она решилась на второе замужество.

А за неё уже всё решили. Светлана узнала вдруг, что на даче в Кунцеве срочно пристраивают обширный второй этаж… Затем отец внезапно приехал в Зубалово и, побродив по комнатам, сказал ей: «Зачем тебе переезжать к Ждановым? Там тебя съедят бабы! Там слишком много баб!!» – он сказал о замужестве как о давно решённом вопросе, надеясь, что дочь с мужем поселятся с ним под одной крышей.

Всё на этот раз было по-грузински: отец сказал – дочь перечить не стала. Вопрос о «правильном» браке решился сам по себе. Но жить с отцом она не хотела, знала: добром это не кончится.

Так без любви, без особой взаимной привязанности, по здравом размышлении – солидный супруг, стопроцентно устраивающий отца (наверняка подсознательно она думала о необходимости «медицинского секса»), в апреле 1949-го Светлана вышла замуж за Юрия Жданова и вместе с сыном переехала в кремлёвскую квартиру Ждановых. Свадьбы не было – в Кремле ограничились семейным ужином, на котором кроме отца невесты присутствовали самые близкие родственники. Это необъяснимо. Нелюбовь к ждановским бабам? Один раз ради дочери можно стерпеть. Но его не было и на свадьбе любимого сына Васи с Галей Бурдонской. Вместо поздравления он написал ему: «Женился – чёрт с тобой. Жалею её, что она вышла за такого дурака».

Позже она объяснила замужество лаконично: «Мне хотелось уйти из дома хоть куда-нибудь». Немалую роль в принятии решения сыграло теплое отношение отца к Жданову-старшему, он уважал его сына и желал, чтобы обе семьи когда-нибудь породнились. Это был типичный династический брак. Второе замужество свершилось в угоду отцу.

Второе замужество: Светлана Сталина и Юрий Жданов

О Юрии Андреевиче Жданове (1919–2006), сыне члена Политбюро Андрея Жданова (1896–1948), мне рассказал коллега по нью-йоркскому колледжу, доктор физико-математических наук Леонид Срубщик. Почти вся его жизнь прошла в Ростовском университете, ректором которого с 1957 по 1988 год был Юрий Жданов, доктор химических наук. Отзывался о нём Срубщик только со знаком плюс. По его словам, Юрий Андреевич пользовался любовью и уважением коллег. Это же подтверждала Светлана, когда писала, что Юрий тяготился работой в ЦК, стремился к научной деятельности и был любимцем в университетских кругах.

Мог ли династический брак сложиться удачно? Мог. Сто раз сам говорю дочери, лукавя в душе, но других вариантов нет, кроме как лукавить, чтобы заставить её выслушать, ибо на всё у неё своё мнение (даже политические пристрастия у нас разные: я – зарегистрированный и непоколебимый республиканец, она – демократ): «Делай так, как посчитаешь нужным, но только сперва выслушай». Это сказано вскользь, между прочим. Но иногда к папам не мешает прислушаться, ведь предостерегал же папа-Сталин повзрослевшую Светлану Иосифовну от жития под одной крышей со свекровью. Скоропостижно умершего Андрея Жданова он любил, а жену его, Зинаиду Александровну, на дух не переносил. А ведь она была не одна, а в компании со своими сёстрами, старыми девами, склочными и сварливыми. Говорил ведь папа-Сталин, предчувствуя будущие проблемы дочери: «Зачем тебе переезжать к Ждановым? Там тебя съедят бабы!» – Говорил ведь? Так не поверила. И нарвалась.

Юрий Жданов приходил с работы в одиннадцать часов вечера, в домашние дела не вмешивался (из-за перевёрнутого жизненного расписания Сталина, от которого могли позвонить в любую минуту, допоздна дежурили у телефонов руководители всех ведомств и министерств, все секретари обкомов и директора заводов от Прибалтики до Дальнего Востока). Он принадлежал к категории сынков, привыкших к материнской опеке и не сумевших, пока матушка здравствует, вырасти из коротких штанишек.

Тридцатилетний м(ужчина-альчик) – общий множитель вынесен за скобки – пребывал в полном подчинении маменьки, называл её «мудрой совой», вкусы и суждения которой – истина в последней инстанции. В скрытом конфликте свекрови и невестки он всегда был на стороне матушки.

Один из эпизодов его бесхребетности, возмутивший Светлану: Зинаида Александровна на просьбу невестки позволить няне, которую она считала членом семьи, жить рядом с ней, заявила, что «некультурной старухе совершенно нечего здесь делать, она будет портить Осю». Тридцатилетний м., не пытаясь понять жену, прислушался к «мудрой сове». Няня вынуждена была поселиться в Зубалове. Для Светы это было равносильно пощёчине, девочкой она отстояла няню перед отцом, когда её намеревались уволить, взрослой женщиной принуждена подчиниться прихотям «мудрой совы».

Работая одновременно в аппарате ЦК и в МГУ, Юрий был поглощён своими делами, и, как писала Светлана, «при врождённой сухости натуры он вообще не обращал внимания на моё состояние духа и печали». Химики против лириков? Неужто несовместимое сочетание? Но «чистым химиком», в этом мы убедимся позже, Юрий Андреевич не был.

Женщины научены терпеть. Юрий усыновил Осю, дал ему свою фамилию, и Светлана уже ждала второго ребёнка. Обратной дороги нет. Может, стерпится, слюбится и супруги привыкнут друг к другу? Возможно, так оно и было бы, если бы жили они раздельно, в доме, в котором Светлана чувствовала бы себя хозяйкой и в котором постепенно она приучила бы мужа к своим вкусам и привычкам (если так уж получилось, что он не приобрёл собственных). М(ужчину-альчика) легко передрессировать, если перевести из одного вольера в другой.

У Светланы такой возможности не было – Юрий не желал расставаться с мамками и жить своим домом. Очень скоро Светлана разочаровалась во втором замужестве, поняла, что они с мужем совершенно разные. В доме Ждановых, по словам Светланы, она «столкнулась с сочетанием показной, формальной, ханжеской “партийности” с самым махровым “бабским” мещанством». Атмосфера стала невыносимой. Круг замкнулся? Она и раньше не делилась с отцом своими проблемами, а сейчас, когда он заболел, и подавно.

В октябре 1949-го Сталина поразил второй микроинсульт. Он сопровождался частичной потерей речи. Дочь его не навещала: вторая беременность в отличие от первой протекала трудно. Зимой 1949–50-го она тяжело заболела, страдала почечными болями, и весной на полтора месяца её уложили в больницу.

Вася, не оформив официально развод с Галиной Бурдонской, женился на дочери маршала Тимошенко. Навещал ли он со своей новой женой отца, неизвестно, но сестру он точно не навещал.

В больнице Светлана чувствовала себя одинокой, всеми забытой, как будто не имеющей ни одного родственника (Анна, Евгения и Кира Аллилуевы находились в тюрьме, а брат жил на другой планете). В полудепрессивном состоянии она родила недоношенного ребёнка – дочь Катю. Ей было тоскливо, нервы были истощены долгой болезнью. Когда Свету Молотову, лежащую с ней в одной палате, навестил и поздравил отец, Вячеслав Молотов (её мама, Полина Жемчужина, находилась в тюрьме), Светлана не выдержала и написала отцу отчаянное письмо, полное слёз и обид. Он ответил добрым письмом, это было его последнее письмо к дочери:

Здравствуй, Светочка!

Твоё письмо получил. Я очень рад, что ты так легко отделалась. Почки – дело серьёзное. К тому же роды… Откуда ты взяла, что я совсем забросил тебя?! Приснится же такое человеку… Советую не верить снам. Береги себя.

Береги дочку: государству нужны люди, в том числе и преждевременно родившиеся. Потерпи ещё, скоро увидимся. Целую мою Светочку.

Твой «папочка».

10 мая 1950 г.

Но увиделись они нескоро, лишь следующим летом – как будто действительно жили на разных планетах, между которыми десятки световых лет, хотя надо помнить, что вторую половину года, с августа по декабрь, Сталин находился на юге, а Светлана, ослабевшая после тяжелой болезни, с грудным ребёнком оставалась в Москве.

В августе 1951-го Сталин отдыхал в Грузии, в Боржоми, и по его приглашению Светлана и Василий приехали к нему на две недели. Это был последний семейный совместный отдых и последний длительный отпуск Сталина – полугодовой: с 9 августа 1951-го по 12 февраля 1952-го.

«Историки», забывшие о двух микроинсультах, гипертонии и сопутствующих болезнях Сталина и утверждающие, что зимой 1953-го он стал жертвой заговора, приводят в качестве доказательства его отменного здоровья цитату из воспоминаний Светланы о совместном отдыхе: «Ему было уже семьдесят два года, но он очень бодро ходил своей стремительной походкой по парку, а за ним, отдуваясь, ковыляли толстые генералы охраны. Иногда он менял направление, поворачивался кругом, – натыкался прямо на них, – тут его взрывало от злости и, найдя любой маленький повод, он распекал первого попавшегося под руку». А разве на курорте у больного гипертонией не бывает периода стабилизации давления, во время которого он может быстро ходить?

У Рузвельта, по свидетельству американских врачей, начиная с апреля 1944-го артериальное давление было 220/120 и выше, однако он также продолжал активно работать[56]. Через три месяца после завершения Ялтинской конференции, 12 апреля 1945 года, он умер от кровоизлияния в мозг.

Светлану в поездке в Грузию поразил культ личности, принявший дикие формы и переросший в гротеск. Однажды, когда Сталин выехал из Боржоми в сторону Бакуриани, то в первой же деревне по указанию местных властей дорогу устлали коврами, жители перегородили шоссе и уговорили выйти всех из машин и сесть за обильно накрытый стол. Больше Сталин не делать попыток выезжать из Боржоми. Жил в заточении.

Ей было стыдно от подобного рода ликований. Она наблюдала их при появлении отца в Большом театре или на банкетах и торжествах по случаю его семидесятилетия. Она видела, что отца передёргивало от безумных рукоплесканий и истеричных возгласов, и со злостью он говорил ей: «Разинут рты и орут как болваны!» Как будто позабыл, что сам приложил к этому руку, управляя Большим террором, позабыл, как собственноручно совместно с Кировым и Ждановым переписал историю, вымарал фамилии репрессированных и приписал себе чужие заслуги, за которые теперь ему рукоплещут.

В Грузию Светлана ездила без мужа, семья, живущая общими интересами, не сложилась. Вначале всё шло хорошо. После свадьбы Светлана с Юрием отправилась летом в Домбай, в альпинистский лагерь, супруги перешли Клухорский перевал и пешком добрались до Сухуми. Оттуда молодожёны теплоходом приплыли в Ялту…

Но, вернувшись в Москву, каждый жил сам по себе, рождение дочери их не объединило. Молодёжь, ранее приходившая по выходным в кремлёвскую квартиру Ждановых, исчезла, не без помощи матушки Зинаиды Александровны, уловившей причину, привлекавшую Светлану в их дом. Она мечтала породниться с товарищем Сталиным и женить сына, к тридцати годам остававшегося холостяком, и умело создала атмосферу молодёжного веселья и свободного общения, исчезнувшую, едва она достигла желанной цели.

Жить в доме Ждановых становилась невмоготу, главным образом из-за свекрови, всем заправлявшей. Юрий в их отношения не вмешивался. Он готовился к защите диссертации и усадил жену выписывать цитаты из работ Маркса, Энгельса, академика Павлова. Она аккуратно заполняла библиографические карточки – через много лет после развода Юрий сказал, что некоторые карточки, заполненные её рукой, он хранит до сих пор. Но ей это было скучно, и надолго оставаться мужниной секретаршей она не хотела. Светлану привлекала литература, творчество, атмосфера гуманитариев – филологов и историков, но что не сделаешь ради мужа, пока он пишет диссертацию, приходится быть секретарём. Она старательно пыталась приноровиться к супругу и влиться в его окружение. Ей это не всегда удавалось.

Кира Головко, старейшая актриса МХАТА, народная артистка России, бывшая женой адмирала Арсения Головко, первого заместителя главкома ВМФ СССР, в воспоминаниях, опубликованных в «Известиях»[57], рассказала, как впервые супруги Ждановы присоединились к их компании: в неё входили также семьи братьев Яковлевых, один из которых был высокопоставленным дипломатом, а другой – контр-адмиралом.

Юра без стеснения моментально сел за рояль, вспоминала Головко, он очень хорошо играл, симпатично пел и знал, как молниеносно завладеть вниманием всей компании. Кира – она ведь актриса – не могла оставаться равнодушной, когда играла музыка, поддалась его настроению, присоединилась к сольному концерту, и дуэтом они довольно долго всех развлекали.

Затем это стало привычным: Юра был заводилой веселья на дружеских посиделках, увлекал всех игрой на рояле, пением, анекдотами – как-то не вяжется его раскованность с образом учёного сухаря. Ну а какая же вечеринка без танцев? Но Светлана никогда не танцевала. Она почти всегда скромно сидела в уголке, не участвуя в общем веселье, но если с ней из вежливости заговаривали, то она охотно включалась в беседу и что-то рассказывала тихим голосом.

Став кремлёвской женой, Светлана преобразилась. Всегда прежде скромно одетая (отец не поощрял роскоши, парфюмерии и заграничных одежд), она нарядно одевалась (свекровь считала, что жена её сына должна выглядеть на уровне жён из «высшего света»). В её гардеробе появилась дорогая меховая шуба, нарядные платья, сшитые на заказ у лучших портних. Кира запомнила её в строгом, удивительно хорошо сшитом тёмном платье из дорогого материала, с бриллиантовой брошью. Всё подобрано было со вкусом, и единственное, что на профессиональный взгляд актрисы немного портило общее впечатление, – небольшая сутулость, которую выправили бы туфли на высоком каблуке. Но Светлана, будучи ростом выше своего мужа, не хотела это подчёркивать и всегда надевала туфли на маленьком каблучке.

Она чувствовала себя неловко, что не может поддержать мужа, когда тот садится за рояль, и однажды на вечеринке не выдержала, подсела к Кире и польстила ей, что у той прекрасный голос. Затем поинтересовалась, где она научилась так хорошо петь. Когда Головко призналась, что училась и продолжает учиться у Софьи Андреевной Рачинской, работающей с певицами МХАТА, Светлана взмолилась:

– Кира! Если вам не трудно, устройте меня к ней… Дело в том, что я от природы очень тихо говорю, а мне придётся читать лекции, нужно хоть как-то поставить голос. (Она готовила себя к преподавательской деятельности. – Р.Г.) К тому же я часто простужаюсь, болит горло… А потом… Юра, он ведь человек общества, он любит петь, а я, как видите, рта почти не раскрываю. Юра у рояля, а я сижу одна…

Ради мужа Светлана решила брать уроки пения и носить туфли без каблуков…

Кира Николаевна взялась ей помочь. Она договорилась с Рачинской и невольно доставила ей массу хлопот и нервных переживаний. За два часа до прихода Светланы в её квартире появились трое мужчин в штатском, которые всё перевернули, перерыли и пересмотрели (не иначе как искали звукозаписывающие устройства и, возможно, установили заодно записывающую аппаратуру). Затем сыщики аккуратно поставили все вещи на место. Эта процедура происходила всякий раз, в течение месяца или двух, пока Светлана брала у неё уроки, с той лишь разницей, что для надёжности в следующий раз квартиру Рачинской перетряхивали новые сыщики. Одни перепроверяли других. Светлана появлялась минут через двадцать после их ухода, приносила цветы, конфеты, два огромных кулька продуктов, понимая, что в полуголодной стране продукты ценнее денег. Такой была атмосфера вокруг неё – Светлана была свободна в своих действиях, однако каждый её шаг тщательно контролировался органами госбезопасности. Наверняка она знала об этом и была сдержанной в поступках и разговорах.

Но все её усилия добиться взаимопонимания с супругом оказались тщетны. В доме заправляла Зинаида Александровна Жданова. Светлана продержалась три года. Она не выдержала упрёков свекрови, сухости мужа и непонимания им её интересов и после мучительных переживаний осенью 1952-го решилась подать на развод. Но прежде надо было переговорить с отцом. Без его одобрения, от которого зависели её дальнейшая жизнь и материальное благополучие, подавать на развод она не решалась.

После поездки в Грузию летом 1951-го более года они не виделась. Это не было её виной – каждый раз, прежде чем встретиться, надо было долго с ним договариваться. В его расписании, занятом политическими процессами, из-за которых он даже не поехал на юг, не нашлось времени для встреч с дочерью и внуками. Таким же «внимательным» он был и к Васиным детям – ни разу не высказал пожелание, чтобы тот их привёз на дачу. С ним не так легко было встретиться, но Светлана оказалась настойчивой. 28 октября 1952 года она ему написала:

Сочи, июль 1952. Пока она ещё жена Юрия Жданова. Отец ещё не дал согласия на развод

Никаких «дел» и «вопросов» у меня нет. Если бы ты разрешил и если это не будет тебе беспокойно, я бы просила позволить мне провести у тебя на Ближней два дня из ноябрьских праздников – 8–9 ноября.

Светлана с детьми – Осей и Катей

Подобострастно спрашивать позволения отца навестить его в выходные дни? Это покажется странным, если не принимать во внимание, что отец – глава государства, занятый государственными делами. Но никаких особых планов в эти дни у него давно уже не было. Такими были их отношения – сдержанными. Повзрослевших детей и внуков любил он на расстоянии.

Он разрешил, и 8 ноября, в двадцатилетнюю годовщину смерти Надежды Аллилуевой, она поехала к нему на дачу с обоими детьми. Свою внучку Сталин впервые увидел за четыре месяца до своей смерти, когда ей исполнилось два с половиной года. Потребности видеться чаще у него не было. Детей Васи (Сашу и Надю, родившихся от брака с Галиной Бурдонской в 1941 и 1943 годах, и Свету и Васю в 1947 и 1949 – от брака с Екатериной Тимошенко) «любящий дедушка» ни разу не видел.

Когда Светлана сообщила отцу, что хочет развестись с мужем, он был недоволен, но не стал отговаривать: «Делай как хочешь», – ответил он… (Это из воспоминаний Светланы.) А по воспоминаниям Юрия Жданова, которому Светлана рассказала о реакции отца, тот огорчённо воскликнул: «Ну и дура! В кои-то веки попался порядочный человек, и не смогла его удержать».

Мемуарист всегда что-то недоговаривает, то ли по причине забывчивости (нельзя всё упомнить), то ли считая некоторые разговоры и события его жизни малозначительными или не обязательными для разглашения. И тогда на помощь историкам приходят очевидцы описываемых событий, каждый добавляет в мозаику прошлых лет свой камешек.

Из воспоминаний Киры Головко о громком разводе, о котором судачили в Москве все дамы «высшего общества»: по дороге во МХАТ, когда она проходила Боровицкие ворота, кто-то окликнул её по имени. От неожиданности она вздрогнула. Это была Светлана. Она была расстроенной и предложила пройтись и переговорить. Кира Николаевна хорошо запомнила тот разговор, потому как они впервые откровенно поговорили. Из-за негласного, но строгого табу в компании все звали её Светланой, никогда – Светланой Иосифовной, избегая произносить имя человека, который при жизни стал иконой и памятником, и никогда не задавали ей вопросов, которые могли бы показаться личными. Частная жизнь Сталина и членов его семьи была окутана тайной, о которой вслух не принято было говорить. Но Светлана заговорила сама:

«– Кира, – начала Светлана, – мы разводимся… – Это мама Юры. Она с самого начала была против того, чтобы он на мне женился. И вот сейчас всё на грани катастрофы. Знаешь, дошло до того, что я даже кидалась к отцу!

– И что же он тебе сказал? – спросила я.

– Он сказал, что брак – это бесконечная цепь взаимных компромиссов и что если вы родили ребёнка, то вам следует так или иначе семью сохранить.

– Ты рассказала Юре об этом разговоре?

– Да… Но это почти не подействовало… Мама его считает, что я загубила его талант как учёного и как пианиста. На занятия (к Рачинской. – Р.Г.) я уже не хожу, не до того…»[58].

Похожие воспоминания у её школьной подруги Марфы Пешковой, рассказавшей о невыносимой жизни под одной крышей со свекровью. Милейшая Нина Теймуразовна, едва Серго сказал ей, что Марфа хотела бы, чтобы они жили отдельно, возмутилась и пригрозила невестке разводом, при котором у неё отберут детей. Марфа испугалась. Единственного сына Нина Теймуразовна отпускать от себя не желала, а перечить маме Серго Берия не отважился. Через несколько лет после ареста Лаврентия Павловича это также стало причиной развода.

Светлана не смогла уговорить Юрия оторваться от мамы, но при жизни вождя посягнуть при разводе на внучку Сталина Зинаида Александровна не посмела. Она вцепилась в сына, и решение о разводе принимала Светлана.

Она не пожелала вновь возвращаться в кремлёвскую квартиру и попросила отца выделить ей жильё в городе. Он уважил и эту просьбу, но оговорил переезд условием, которое Светлану устроило: «Хочешь жить самостоятельно – тогда ты не будешь больше пользоваться ни казённой машиной, ни казённой дачей». Он дал ей деньги на покупку машины, потребовал, чтобы она показала ему водительские права и сама покупала бензин. Светлана поблагодарила, утаив от отца, что давно умеет водить машину: этому перед войной её научили Яша и Вася.

Ей выделили просторную пятикомнатную квартиру в правительственном доме на Берсеневской набережной, куда она переехала вместе с прислугой и няней, проживавшей эти три года в Зубалове. В ней Светлана прожила 14 лет, вплоть до отъезда в Индию.

Три года замужества за Юрием Ждановым (1949–1952), писала позднее Светлана, психологически оказались чрезвычайно трудными. Единственное утешение для себя она нашла в том, что не она одна, вся страна задыхалась в эти годы. Всем было невмоготу.

Это, конечно, так, если помнить о «Ленинградском деле» (1949–1950), разгроме ЕАК, компании против безродных космополитов, «деле врачей», «мингрельском деле», торжестве лжеучёных и разгроме генетики, депортациях из прибалтийских республик, о сельских жителях, осуждённых за кражу трёх колосков, о заключённых, получивших срок, за три опоздания на работу более чем на пять минут…

Но у товарища Сталина в эти годы были ещё и внешнеполитические проблемы: Берлинский кризис, «собака Иосип Броз Тито», «дела Сланского» и война в Корее. А тут ещё и XIX съезд партии, первый после 1939 года, на котором он многим «дал прикурить». Из-за этого даже не взял в 1952 году отпуск…

Расстались супруги друзьями. До самой смерти (Юрий умер в 2006 году) он отзывался о Светлане тепло, чувствовалось: в глубине души он продолжал её любить.

Когда на XX съезде был зачитан секретный доклад Хрущёва, заботливый Юрий, делегат съезда, зная, какое испытание на другой день обрушится на Светлану, решил её к нему подготовить. Он поехал к ней, не зная, что Анастас Микоян об этом побеспокоился и опередил его, пригласил Светлану на ужин и отправил за ней машину.

Хороший всё-таки человек был Юрий Андреевич, на редкость порядочный, и прав был Иосиф Виссарионович, сожалея, что их брак не сложился.

Увы, такое бывает часто, когда свекровь вмешивается в семейную жизнь и сын этому не препятствует. Но, возможно, если бы их брак оказался счастливым, не было бы «Двадцати писем» и других книг Светланы Сталиной. Как бы тогда Волкогонов, Радзинский и Медведев сочиняли «сталиниану»? Откуда бы черпали они и их последователи подробности о семейной жизни Иосифа Сталина?

Смерть Сталина

Последний раз Светлана навестила отца 21 декабря, в день его 73-летия. Василий также приехал его поздравить, но он уже был пьян, и Сталин приказал ему немедленно покинуть дачу. Такое случалось неоднократно. После воздушного парада в честь Дня Военно-Воздушного Флота, 7 июля 1952 года, когда вдребезги пьяным он явился на банкет, на котором присутствовали все члены Политбюро, отец выгнал его, а на следующий день снял с должности командующего авиацией Московского военного округа…

Светлана не видела отца полтора месяца, и ей бросилось в глаза, что он разительно изменился и плохо выглядит. Она обратила внимание на красный цвет лица – один из признаков повышенного давления, – хотя обычно он был всегда бледен. Она знала, что он бросил курить, хотя курил не менее пятидесяти лет. Однако это уже не могло спасти его. Из-за маниакальной подозрительности он никому не доверял и искренне верил в бред о врачах-вредителях, который сам же и запустил когда-то, обвинив медиков в убийстве Горького и Куйбышева. Запущенное им «дело кремлёвских врачей-вредителей» бумерангом работало против его создателя. Собственными руками он сам себя убивал, занявшись самолечением, в то время как его лечащие врачи избивались в тюрьме…

Но вот настала шекспировская ночь с 28 февраля на 1 марта, о которой в том же году, 1953-м, писал пастернаковский Юрий Живаго: «Мело весь месяц в феврале, / И то и дело / Свеча горела на столе, / Свеча горела», – зловещая, вселяющая ужас ночь с завыванием ветра и воем голодных волков, когда разыгрывалась последняя финальная сцена трагедии «Иосиф Сталин».

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

Светлана впервые прочитала «Доктора Живаго» в Риме, в марте 1967-го. Книга произвела на неё огромное впечатление, её поразили совпадения имён, аналогии со своей личной жизнью, и зная, что последняя февральская ночь 1953 года завершила сознательную жизнь отца, её не могло не потрясти зловещее описание «Зимней ночи», той самой фатальной – ведь это описание смерти отца! – когда падали со стуком на пол отцовские два башмачка и руки умершего, хотя он был ещё жив, как принято в православии, уже скрещены на груди, правая – на левую.

Эти пастернаковские строки она прочла через четырнадцать лет после смерти отца. А тогда, в день своего 27-летия, Светлане было одиноко и грустно. Отец не поздравил её с днем рождения (о брате она не упоминает, но похоже, что в семье Сталина не было принято совместно отмечать семейные праздники). Каждый жил сам по себе.

Начиная с обеда, она безуспешно пыталась дозвониться до отца, хотела приехать к нему на дачу, но не могла, как принято в нормальных семьях, напрямую позвонить ему или без приглашения приехать с ним повидаться. Обо всём надо было договариваться заранее или через «ответственного дежурного» из охраны.

Светлана неоднократно звонила в «дежурку», ей отвечали, что отец отдыхает (мы-то знаем, как и с кем он отдыхал)[59], а Светлана – у неё было странное предчувствие – изнемогала и рыдала от бессилия. Через пятьдесят пять лет, со слезами на глазах вспоминая тот день и идеализируя отца, она скажет о тягостном предчувствии, возникшем в тот роковой для Сталина день. Она знала, что была единственным человеком, которого он любил, и ей казалось, что отец в тот день мысленно звал её к себе.

В понедельник она пошла на занятия. Окончив истфак, Светлана поступила в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС и писала кандидатскую диссертацию по русской литературе. Там её и разыскали 2 марта на уроке французского языка и передали, что Маленков просит её приехать на Ближнюю дачу.

Светлана встревожилась. Впервые не отец, а кто-то иной приглашал её на дачу. Приглашение означало, что наследники уже распределили портфели и верховная власть в стране вершилась от имени Маленкова.

Когда машина въехала на территорию дачи, на дорожке возле дома её встретили Хрущёв и Булганин. Лица обоих были заплаканы. «Идём в дом, – скорбным голосом сказали они и взяли её под руки, – там Берия и Маленков тебе всё расскажут». Но Светлана и так уже всё поняла.

…Она сидела у постели умирающего отца, с которым добивалась встречи в день своего рождения, оказавшийся для него последним, вспоминала свою первую любовь и тот роковой для Каплера день рождения, с которого начался конфликт с отцом.

«И пришло снова 3 марта, через десять лет после того дня, когда отец вошёл, разъярённый, в мою комнату и ударил меня по щекам. И вот я сижу у его постели, и он умирает. Я сижу, смотрю на суету врачей вокруг и думаю о разном… И о Люсе думаю, ведь десять лет как он был арестован. Какова его судьба? Что с ним сейчас?»[60].

Начиналась новая эпоха. Не все это поняли – за 35 лет, прошедшие после октябрьского переворота, страна разительно изменилась. Многопартийная система, альтернативные выборы в Государственную думу, суд присяжных, свобода слова, печати, митингов и собраний – обо всём этом успели позабыть. Продолжать следовать прежним курсом страна уже не могла, она задыхалась от непрекращающихся репрессий, но к новому повороту, к новому курсу, на сто восемьдесят, девяносто или сорок пять градусов отличному от сталинского, руководство партии не было готово.

Царившую скорбь – кроме Берии все члены Политбюро искренне горевали и плакали – нарушали лишь пьяные крики Василия Сталина.

Тридцатидвухлетний генерал-лейтенант, барин, привыкший жить по принципу «как хочу, так и будет», для которого с детства, кроме отца, не существовало авторитетов, не сумел воспользоваться наследственными привилегиями, не дал себе труда при жизни отца получить хорошее образование, завоевать авторитет в партии и стать продолжателем династии Сталина. А не веди он запойную жизнь, в 1952 году Василий вполне мог бы быть уже членом Политбюро, министром обороны и официальным преемником… Ему светило блестящее будущее. Не будем фантазировать о несостоявшемся карьерном будущем младшего сына Иосифа Сталина, водкой угробившего свою жизнь.

* * *

Прощание со Сталиным вылилось во всенародное горе. Лишь немногие ликовали, среди них оказался Лаврентий Берия.

– Хрусталёв, машину! – этот ликующий возглас Берии, прозвучавший, когда присутствующим на Ближней даче стало ясно, что Сталин умер, и запомнившийся Светлане, повторили из её мемуаров все, кто писал о похоронах Сталина, найдя в радостном выкрике доказательство преднамеренного убийства. Но не было ли это лишь шкурной радостью от мысли, что «мингрельское дело» завершено и теперь можно на девяносто градусов развернуть курс корабля?

Серго Берия узнал о болезни Сталина 2 марта, когда пришёл домой пообедать.

«Обычно в это время приезжал и отец, но в тот день его не было. Мама сидела заплаканная и сразу же сказала мне, что у Иосифа Виссарионовича удар и, по всей вероятности, он не выживет.

– Ну а ты-то чего плачешь? – спросил. – Помнишь ведь, что отец говорил… – Речь шла о том, что готовил нам Сталин. Мама, разумеется, обо всём знала – отец действительно предупреждал нас о том, что может случиться.

– Знаешь, – ответила, – я всё понимаю, но мне его всё равно жаль – он ведь очень одинокий человек.

Я сел обедать, а мама поехала к Светлане»[61].

Далее Серго Берия пишет, по-видимому ссылаясь на маму, Нину Теймуразовну: «Известно, скажем, что Светлана у кровати Сталина чуть ли не сутками сидела. Мы же знали, что она находилась дома и была совершенно спокойной. Я не хочу сказать, что она не любила отца, но это была отнюдь не та безумная любовь, о которой столько написано…»

Отчасти это близко к истине, если вспомнить по «Письмам к другу», что, сидя у постели умирающего отца, она вспоминала Каплера. Но это лишь часть правды. Через четырнадцать лет, осмысливая свою жизнь, перед тем как решиться остаться на Западе, Светлана писала в книге «Только один год», что ей было больно и страшно все три дня, проведённые у постели умиравшего отца. Но она чувствовала и знала, что вслед за его смертью наступит освобождение, которое будет освобождением и для неё самой. Страшное признание – не у каждого кремлёвского чада нашлось мужество его сделать.

Дети советских вождей, соратников Сталина, чьи руки запачканы кровью, – сыновья Хрущёва, Берии, Маленкова и Микояна, – отважившись на мемуары, своих отцов обеляли даже после того, как стало известно об их личном участии в репрессиях. Их книги, по-разному озаглавленные, просятся в серию «Мой папа самых честных правил». Кремлёвские сыновья были такими же свидетелями истории, как и Светлана Сталина, но на мужественный поступок они не решились и, иначе сложись обстоятельства, недрогнувшей рукой продолжили бы дело отцов.

Дочери вождей – Воля Маленкова, Вера Булганина, Рада Хрущёва – тихо молчали в тряпочку. Другая Светлана, Молотова, выпускница МГИМО и сотрудница института общей истории РАН, умершая в 1989 году, ни слова не сказала о роли своего отца в проведении коллективизации, как и о своих чувствах, когда любимый папа сдал маму в руки Абакумова. Промолчал и умерший в 1989 году зять Молотова Алексей Никонов, редактор журнала «Коммунист».

Загадочный Надирашвили

Человек так устроен, что многие события, современником которых он был, потрясшие мир и трагические для тех, кто оказался в них вовлечён, если его лично они никак не задели, забываются быстро – много ли москвичей, не заглядывая в Интернет, припомнят дату теракта в московском метро? А когда им назовут 29 марта 2010 года (потому как теракты в метро с многочисленными жертвами случались в разные годы), мало кто вспомнит, что он (или она) делали в этот день.

Одно событие заслоняет другое, одно переживание сменяется следующим; третья, четвёртая, пятая… любовь затмевает предыдущую, сохраняя в памяти лишь самую первую. Плохо помнится незначительный разговор, быстро оседает в хранилищах памяти, но не стирается – неистовый шторм поднимает со дна океана песчинки. В состоянии стресса события прошлого неожиданно всплывают на поверхность, и тогда забытые страницы видятся по-другому. Через призму десятилетий былые времена выглядят иначе.

Нечто подобное произошло со Светланой Аллилуевой. В 1984 году она ненадолго вернулась в Советский Союз. Кто-то из родственников или друзей ознакомил её с книгой Абдурахмана Авторханова «Загадка смерти Сталина: заговор Берия». Версия о заговоре и насильственной смерти отца показалась Светлане неправдоподобной, но напомнила о событиях, которые она упустила при написании книг «Двадцать писем» (1963) и «Только один год» (1969).

Загадочная история началась незадолго до смерти отца, но основные события развернулись уже после его смерти. Светлана предала её гласности в 1991 году[62] – Авторханову показалось, что её новые воспоминания полностью поддерживают его версию заговора, и в очередном переиздании «Загадки смерти Сталина» он их по-своему интерпретировал. За последующие двадцать лет расследований в направлении, указанном Светланой Аллилуевой, не было проведено. Приведённые ею факты остались малоизученными и загадочными. По неизвестной автору причине удивительная история не была продолжена или даже упомянута в фундаментальных исследованиях Волкогонова[63], Радзинского, Медведева и Млечина, получивших эксклюзивное право работать в архиве Сталина и черпавших вдохновение из первых двух мемуарных книг Светланы Аллилуевой. Не сговариваясь, они о ней умолчали. Но что же она вспомнила через 38 лет после смерти отца и на что обратила внимание историков?

Последний разговор Светланы с отцом, одноминутный, в телеграфном стиле, состоялся в январе или феврале 1953 года (точную дату она за давностью лет подзабыла).

Внезапно он позвонил ей и, не задавая вопросов о том, как она обустроилась в «Доме на набережной», куда переехала после второго развода, или о внуках, которые его интересовали постольку-поскольку, напрямую спросил: «Это ты передала мне письмо от Надирашвили?»

– Нет, – ответила Светлана. Она давно усвоила железное правило, со школьной скамьи вдалбливаемое отцом: ничьих писем к нему не носить и «почтовым ящиком» не работать.

– Ты знаешь его? – недоверчиво спросил он.

– Нет, папа, я не знаю такого.

– Ладно, – успокоился он и повесил трубку, не дав ей возможность задать вопрос о его самочувствии.

Это был деловой звонок, в котором не было ничего личного. Он запомнился Светлане лишь потому, что оказался последним. Фамилию Надирашвили до того, как ей позвонил отец, она ни разу не слышала. Кто-то подсунул Сталину письмо, которое он прочёл. (Девять из десяти читателей Авторханова/Волкогонова радостно воскликнут: «Берия!») Однако, вспоминает Хрущёв, после ареста Поскрёбышева просматривать почту было некому, и гора писем лежала на столе непрочитанной.

«А сейчас скажу сразу, что как-то в последние недели жизни Сталина мы с Берией проходили мимо двери его столовой и он показал мне на стол, заваленный горою нераспечатанных красных пакетов. Видно было, что к ним давно никто не притрагивался. “Вот тут, наверное, и твои лежат”, – сказал Берия. Уже после смерти Сталина я поинтересовался, как поступали с такими бумагами. Начальник охраны <…> ответил: “У нас был специальный человек, который потом вскрывал их, а то так оставлять неудобно, а мы отсылали содержимое обратно тем, кто присылал”»[64].

Светлана Сталина рядом с бывшим мужем Юрием Ждановым и генералом Степаном Микояном на похоронах отца

Фотография Светланы на похоронах Сталина запечатлела её скорбно стоящей в Колонном зале рядом с бывшим мужем Юрием Ждановым и давним другом генералом Степаном Микояном. Она простояла несколько часов, отказываясь присесть, а мимо шла бесконечная череда людей, желающих проститься с вождём. Когда мимо гроба проходила большая делегация из Грузии, она невольно обратила внимание на высокого грузного человека, одетого как рабочий, на которого невозможно было не обратить внимания: крупной фигурой он выделялся из толпы прощающихся.

Светлана писала: «Он остановился, задерживая ход других, снял шапку и заплакал, размазывая по лицу слёзы и утирая их этой своей бесформенной шапкой».

История загадочного Надирашвили продолжилась после смерти Сталина. Вот как описывает её Светлана Аллилуева[65]:

«Через день или два раздался звонок у двери моей квартиры в Доме на набережной. Я открыла дверь и увидела этого самого человека. Он был очень высок и могуч в плечах, в запылённых сапогах, с простым красным обветренным лицом. “Здравствуйте, – сказал он с сильным грузинским акцентом. – Я – Надирашвили”. – “Заходите”, – сказала я. Как же не впустить незнакомца, когда я слышала его имя совсем недавно?

Он вошёл, неся в руках большую папку или портфель, туго набитый бумагами. Сел в моей столовой, положил руки на стол и заплакал. “Поздно! Поздно!” – только и сказал он. Я ничего не понимала, слушала.

“Вот здесь – всё! – сказал он, указывая на папку с бумагами. – Я собирал годами, всё собрал. Берия хотел меня убить. В тюрьму меня посадил, сумасшедшим меня объявил. Я убежал. Он не поймает меня – Берия никогда не поймает меня! Где живёт маршал Жуков, можете сказать? Или – Ворошилов?”

Я начала понимать, в чём дело. Значит, Надирашвили писал моему отцу о Берии и кто-то передал письмо. Письмо дошло – было передано, – но было ли оно прочитано? Вот к чему относятся горькие слова “Поздно!” Зачем ему нужен Жуков? Ворошилов живёт в Кремле, туда не пройдёшь.

“Жуков живёт на улице Грановского, в большом правительственном доме. Квартиру не знаю”, – сказала я.

“Я должен увидеть Жукова. Я должен всё ему передать. Я всё собрал об этом человеке. Он меня не поймает”.

Он задыхался, должно быть от усталости и волнения, и то и дело начинал опять плакать. Простые грубые люди плачут вот так – как дети. Интеллигенты – никогда».

Он простился и ушёл. Светлана была взволнована его приходом, чувствуя, что вокруг неё плетётся сеть каких-то таинственных событий государственной важности, в которые она оказалась вовлечена. Она не ошиблась. Через день, а может и в тот же день, (дату она не запомнила) в её квартире раздался телефонный звонок. Звонил Берия. Она знала его с детства, в семейном альбоме хранились фотографии, на которых она, девочкой, сидела на его руках. Светлана хорошо знала его жену, Нину Теймуразовну, которая ей симпатизировала, неоднократно бывала у них в доме и даже прилетала в годы войны в эвакуацию в Свердловск, чтобы повидаться с ней и Серго. С Серго Светлана дружила со школьных лет, и многие в их окружении думали, что по окончании Светланой школы семьи Сталина и Берии породнятся. Но никогда, несмотря на давнее знакомство и тёплые родительские отношения, Лаврентий Павлович не звонил ей домой. Это было неожиданно – ко многим неожиданностям, ожидавшим в новой жизни, ей надо было привыкать…

«Он начал очень вежливо, уведомив меня, что “правительство тут кое-что решило для тебя – пенсию и так далее. Если только что тебе нужно, не стесняйся и звони мне, как… – он замялся, ища слово, – как старшему брату!” Я не верила своим ушам. Потом безо всякого перехода он вдруг спросил: “Этот человек – Надирашвили, который был у тебя, где он остановился?”

Мы в СССР всегда предполагали, что телефоны подслушиваются, но это было уже совсем чудом техники! И кто ходит ко мне – тоже, очевидно, было тут же замечено. Я совершенно честно сказала, что не знаю, где остановился Надирашвили. Разговор на этом закончился. Это был мой последний разговор с Берией.

В обоих последних разговорах фигурировал один и тот же человек – таинственный Надирашвили.

Я позвонила к Е. Д. Ворошиловой и спросила, могу ли я видеть её мужа. Она пригласила меня в их квартиру в Кремль. Когда я рассказала Ворошилову о внезапном посещении, он побледнел. “Ты что, – сказал он, – хочешь нажить себе неприятностей? Разве ты не знаешь, что все дела, касающиеся Грузии, твой отец доверял вести именно Берии?” – “Да, – ответила я, – но…”

Тут Ворошилов просто замахал на меня руками. Он был не то сердит, не то страшно напуган или же и то и другое вместе. Я допила свою чашку чаю и, поблагодарив хозяйку, ушла.

Но, по-видимому, я уже влипла в большие неприятности, потому что в последующие дни меня разыскали в Академии и перепуганный и заинтригованный секретарь партийной организации сказал, что меня срочно вызывают в Комиссию партийного контроля (КПК) к тов. Шкирятову. Причин не объясняли, но секретарь понимал, что произошло нечто чрезвычайное.

В КПК на Старой площади меня повели к М. Ф. Шкирятову, которого я до сих пор видела только лишь за столом у моего отца, и то очень давно. “Ну, как поживаешь, милая?” – спросил довольно дружелюбно Шкирятов. В партийных кругах было хорошо известно, что, если Шкирятов обращается к вам «милок» или «милая», значит, дела плохи.

“Ну, вот что, милая, садись и пиши, – сказал он, не теряя времени. – Всё пиши. Откуда ты знаешь этого клеветника Надирашвили, почему он к тебе приходит и как ты ему содействовала. Нехорошо, милая, нехорошо. Ты в партии недавно, неопытная. Это мы учтём. Но ты уж расскажи всю правду. Вот бумага, садись вот там”. – “Я не знаю, кто такой Надирашвили. Я видела его в Колонном зале и запомнила, а потом уже видела его у моей двери. Не впустить его было бы грубо. И я не знаю, каким образом я ему содействовала и в чём”. – “Ну, это – злостный клеветник, – перебил Шкирятов. – Мы его знаем. Он клевещет на правительство. Значит, отказываешься объяснить?” – “Объяснять-то нечего. Я о нём ничего не знаю”. – “Всё равно садись и пиши”.

Этого требовала процедура.

Комедия эта, когда пишешь “сам на себя” заявление, продолжалась несколько дней. А затем мне дали “строгача” – строгий выговор с предупреждением “за содействие известному клеветнику Надирашвили”. Секретарь парторганизации моей Академии отнёсся к событию очень благосклонно и сказал мне только: “Не волнуйтесь. Всё проходит. Дают, а потом снимают. С вами тут что-то непростое: даже мне не объяснили, в чем дело!”»

При переиздании своей книги Авторханов интерпретировал новые откровения Светланы Аллилуевой по-своему [66]:

«Удивительно, что С. Аллилуева, которая писала в своей книге, что Берия был хитрее Сталина, даже сейчас не понимает, что весь этот театр, начиная от плача Надирашвили в Колонном зале и кончая его визитом к ней, всего лишь разведывательная провокация Берии, а Надирашвили – это просто агентурный псевдоним сексота Берии. Такой же театр Берия, несомненно, устроил и вокруг её доверчивого и темпераментного брата Василия. Вероятно, Василий поддался провокации, что могло служить непосредственным поводом для его ареста, а Аллилуева отделалась строгим выговором с предупреждением “за содействие известному клеветнику Надирашвили”. Выговор закатил ей по доносу того же Берии известный инквизитор Шкирятов. После расстрела Берии выговор сняли, но брата не освободили. Это свидетельствует о том, что Василия с воли убрал не один Берия, а вся четвёрка».

Авторханов, как и любой иной автор, имеет право на любую гипотезу, хотя весьма странно выглядят речи пришельца: «Он не поймает меня – Берия никогда не поймает меня!» Это говорит человек, внешними данными выделяющийся из толпы, оказавшийся (каким образом?) в составе грузинской делегации, прощавшейся со Сталиным, человек, наверняка попавший в камеры кино и фотожурналистов?! Его не заметили объективы спецслужб и бдительные глаза охранников, вглядывающихся в каждого входящего в Колонный зал Дома Союзов? Невозможно его, свободно гуляющего по Москве, арестовать при системе тотального контроля и доносительства? Сказки Венского леса…

Но любая провокация (если его визит к Аллилуевой, как утверждает Авторханов, был провокацией) преследует какую-то цель. Какую, в случае со Светланой, далёкой от политики? Провокатор, если он был агентом спецслужбы, должен числиться в её картотеке, иметь личное дело, в котором хранятся его донесения.

За четверть века, прошедшие после опубликования книги Аллилуевой и последовавших затем комментариев Авторханова, не было никаких публикаций об этой загадочной личности. Нет доказательств, что он был агентом Берии (предположение Авторханова) или Игнатьева, возглавлявшего госбезопасность. Нет свидетельств, что он дискредитировал лиц из ближайшего окружения Сталина и способствовал их аресту. Никем не упоминается его имя в связи с какими-либо событиями до, во время и после войны. Но не подпоручик же он Киже? Ведь какие-то документы существуют! В личном архиве Сталина, который эксклюзивно изучали Волкогонов и Ко, должно находиться письмо Надирашвили, из-за которого Сталин звонил дочери. В эту историю были вовлечены Берия, Ворошилов, Шкирятов… Кто он, таинственный незнакомец, с которым воочию разговаривала дочь Сталина и письмо которого дивным образом оказалось в руках главы государства? Имеются ли в архивах (партийных или госбезопасности) хоть какие-то биографические данные человека с такой фамилией?

При закрытости архивов или при предоставлении эксклюзивного права избранным историкам в них работать (это и есть своего рода сокрытие информации) трудно проверить правдивость и полноценное воспроизведение обнаруженных ими документов.

Предположим, Светлану с какой-то целью «подставили», а через месяц после ареста Берии (он был низвергнут 26 июня) историю красиво отыграли назад, ничего ей не объяснив. Но ведь этот загадочный человек был, как и был звонок Сталина дочери, и, значит, какие-то следы должны оставаться в архивах.

После ареста Берии Светлану вновь вызвали в КПК на Старую площадь, где преемник Шкирятова сообщил ей о снятии выговора. «Постарайтесь забыть об этом неприятном инциденте!» – посоветовал он с улыбкой. «Нет уж, вряд ли», – ответила Светлана и… позабыла на 38 лет.

Но нет же, фамилия Надирашвили забыта не была! О нём вспомнили в аппарате Хрущёва, когда готовилось секретное письмо ЦК КПСС, после ареста Берии направленное во все партийные организации. Светлана написала, что в этом письме фигурировала фамилия таинственного Надирашвили как свидетеля, предоставившего следствию материалы о преступной деятельности Берии (в письме приводился длинный список свидетелей). Это письмо полностью так и не опубликовано.

На этом следы Надирашвили обрываются. Многословный Хрущёв, руководивший подготовкой секретного письма, в своих мемуарах эту фамилию «позабыл», а Светлана человека под фамилией Надирашвили никогда больше не видела и ничего больше о нём не слышала…

Никем из мемуаристов он не упоминается, как будто этого человека даже в природе не существовало и как будто он действительно был вымышленным лицом. Но в таком случае всё равно должны быть какие-то документы, раскрывающие, кто маскировался под этой фамилией и что в действительности с ним связано – «мингрельское дело» или нечто более значительное, имеющее отношение к покрытым мраком тайнам Кремля. Фамилия Надирашвили, как следует из воспоминаний Аллилуевой, была известна Сталину, Берии, Хрущёву, Ворошилову, Шкирятову… и эта тайна ждёт своего раскрытия.

Жизнь четвёртая

Светлана Сталина после смерти отца

Нина Гегечкори, жена Лаврентия Берии, приехавшая к Светлане 2 марта, чтобы её утешить, застала Светлану внешне «совершенно спокойной» (воспоминания Серго Берии). Рыданий в подушку не было. Но публичное выражение чувств зачастую обманчиво и не всегда отражает душевное состояние. «Я ничего не ела все те дни, я не могла плакать, меня сдавило каменное спокойствие и каменная печаль», – так описывала Светлана своё состояние.

Двадцать семь лет она прожила под тенью отца. Даже когда месяцами они не виделись и не разговаривали, отцовский контроль не ослабевал – «опекуны» продолжали за ней наблюдение – она жила в жёстко установленных рамках, не имея права самостоятельно заводить друзей и выбирать жизненный путь. Смерть отца означала освобождение от гнёта, от его морального прессинга, начинается новая жизнь, в которой ни один соглядатай не будет стоять со свечой в её спальне.

Её душа разрывалась на части во время многочасового прощания в Колонном зале, во время которого, попав под влияние миллионной толпы, чувствуя ЕГО величие и искреннюю всенародную скорбь, она казнила себя, вспоминая размолвки последних лет и любовь, которой он щедро делился с ней в детские годы. Повзрослев, такую же бескорыстную любовь она не получила ни от одного из окружавших её мужчин.

«Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, – я любила отца сильнее и нежнее, чем за всю свою жизнь. Он был очень далёк от меня, от нас, детей, от всех своих ближних…

<…> Такого сильного наплыва чувств, столь противоречивых и столь сильных, я не испытывала ни раньше, ни после. Когда в Колонном зале я стояла почти все дни (я буквально стояла, потому что, сколько меня ни заставляли сесть и ни подсовывали мне стул, я не могла сидеть, я могла только стоять…), окаменевшая, без слов, я понимала, что наступило некое освобождение. Я ещё не знала и не осознавала – какое, в чём оно выразится, но я понимала, что это – освобождение для всех и для меня тоже от какого-то гнёта, давившего все души, сердца и умы единой, общей глыбой. Меня всю раздирало от печали. Я чувствовала, что я – никуда не годная дочь, что я никогда не была хорошей дочерью, что я жила в доме как чужой человек, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своём Олимпе человеку, который всё-таки мой отец, который любил меня, как умел и как мог, и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром…

<…> Все знали и меня, и то, что я была плохой дочерью, и то, что отец мой был плохим отцом, и то, что отец всё-таки любил меня, а я любила его»[67].

* * *

Новая жизнь Светланы (точнее, подготовка к новой жизни) началась в 1952 году с расторжения брака со Ждановым и переезда из Кремля в городскую квартиру. Привыкшая к прислуге, забегавшей ей все дороги, она постепенно осваивала премудрости введения домашнего хозяйства. Теперь эта новая жизнь стартовала…

В 27-летнем возрасте Светлана начала учиться навыкам ведения домашнего хозяйства: как зажигать газовую плиту, пришивать пуговицы, стирать, гладить, оплачивать коммунальные услуги – газ, свет, квартиру. До 27-летнего возраста она жила на государственных квартирах и дачах и её не допускали к плебейским наукам, но, отказавшись от прежней жизни и выпросив у отца подарок – просторную пятикомнатную квартиру, – ей пришлось учиться заваривать чай и готовить завтраки. Обеды она покупала в столовой – эта премудрость оказалась для неё недоступной.

К слову сказать, другая столбовая дворянка, Екатерина Тимошенко, дочь маршала Тимошенко и вторая жена Василия Сталина, этим наукам также обучена не была. Александр Бурдонский вспоминал: «У нас появилась мачеха Екатерина Семёновна… женщина властная и жестокая. Мы, чужие дети, её, видимо, раздражали… Нам не хватало не только тепла, но и элементарной заботы. Кормить забывали по три-четыре дня, одних запирали в комнате. Помню такой эпизод. Жили зимой на даче. Ночь, темень. Мы с сестрой тихонько спускаемся со второго этажа, идём во двор в погреб за сырой картошкой и морковкой»[68].

…Светлана в новой квартире жила по-барски, каждый ребёнок имел свою комнату. Ей принадлежала отдельная спальня, гостиная, кухня. Пока она заканчивала аспирантуру, с ней жила няня, Александра Андреевна Бычкова, получавшая военную пенсию (всё-таки младший сержант МГБ!). Её детям она стала бабушкой. Благодаря ей у Светланы не возникали бытовые трудности, с которыми сталкивались советские женщины и матери-одиночки, разрывающиеся между работой и домом и не успевающие приглядывать за детьми. После смерти отца Светлане назначили пенсию и сохранили привычные льготы, правительственные распределители и привилегированные больницы. Фамилия Сталина опекала её и после его смерти.

Она привыкла к скромной жизни – отец не одобрял роскоши, импортной одежды и украшений, и Светлана, с детства жившая на всём готовом, решила отказаться от некоторых привилегий, предоставленных ей советским правительством. В душевном порыве она написала письмо Маленкову, Председателю Совета Министров, и отказалась от закрепления за ней дачи «Волынское» с обслуживающим персоналом, от денежного довольствия (пенсии) в размере 4000 рублей в месяц и скромно попросила разрешения снимать в летний период 2–3 комнаты в дачном поселке Жуковка, которые она собиралась оплачивать самостоятельно.

В Кремле оценили её скромность, которая шла вразрез с общепринятыми устоями, и объяснили, что дочь Сталина обязана получать положенные ей льготы, назначенные в знак уважения Советского правительства к заслугам её отца. На фоне скандала с Василием важно было подчеркнуть: никто ей не мстит, дочь «отца народов» имеет все положенные по закону льготы и привилегии. Светлана приняла это как должное: раз она обязана получать льготы – значит, обязана. Одна многокомнатная квартира в правительственном доме чего стоит!

* * *

Жизнь «без Сталина» после быстро завершившейся «бериевской перестройки» изменилась не сильно. В мае 1954-го журнал «Знамя» опубликовал повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», из-за удачного заголовка позже названную символом времени. Имя Берии в положительном контексте запрещено было употреблять, и «оттепелью» назвали период хрущёвского правления. Но Хрущёв не планировал кардинально менять курс корабля. Вначале дуэт Хрущёва и Маленкова затормозил бериевские реабилитации и жестоко подавил мирные бунты политзаключённых, потребовавших ускорить пересмотр сфабрикованных дел. Наиболее мощные выступления произошли в Норильске и Воркуте (август 1953 года) и в Кенгире (Казахстан, май – июнь 1954 года). В лагеря наследники Сталина ввели танки, тысячу заключённых намотали на гусеницы «тридцатьчетвёрок».

В хрущёвскую оттепель испытывали на людях последствия ядерного взрыва (Тоцкий полигон, 1954 год) – сорок тысяч жертв, расстреливали безоружную толпу в Тбилиси (9 марта 1956 года), вводили войска в Венгрию и пулями встретили демонстрацию рабочих в Новочеркасске в 1962-м. В хрущёвскую оттепель третировали Пастернака за роман «Доктор Живаго»…

Хрущёв, присвоивший себе лавры «освободителя», на июльском (2–7 июля 1953 года) Пленуме ЦК КПСС назвал бериевские реабилитации «дешёвой демагогией» и, чтобы самому не прослыть демагогом, не спешил с реабилитациями. Лишь через год, в апреле 1954-го, он вернул из тюрьмы тёток Светланы, которых знал лично: Анну Сергеевну и Евгению Александровну Аллилуеву, арестованных по делу ЕАК и проведших несколько лет в одиночной камере. Им ещё повезло с «быстрым» освобождением. Лишь после XX съезда, в мае 1956-го – понадобилось более трёх лет, чтобы удостовериться в невиновности! – реабилитирован и освобождён из заключения Лев Гумилёв, сын Анны Ахматовой.

Такой же была судьба Солженицына. Лишь в июне 1956-го он был освобождён из ссылки. В постановлении было указано: «за отсутствием в его действиях состава преступления». Но реабилитирован он был лишь в феврале 1957-го.

Более трёх лет «оттепели» потребовалось Хрущёву, чтобы сначала обнаружить и уничтожить подписанные им расстрельные списки, а лишь затем распахнуть ворота лагерей и освободить сотни тысяч политзаключённых! Зато никто не посмеет сказать, что Хрущёв, в отличие от Берии, за сто двенадцать дней, с 5 марта по 25 июня, выпустившего из тюрем 1,2 миллиона заключённых, искал «себе видимость популярности». Так назвал Хрущёв бериевские реабилитации.

Аллилуевы: Анна, Евгения и Надежда

Слухи о причинах смерти Надежды Аллилуевой ходили разные. Светлана их тоже знала. По одним, её якобы застрелил муж из-за новой влюблённости, к которой она его приревновала, по другим – по политическим мотивам, потому как она выступила против репрессий и власти НКВД. В партийных кругах распространялся слух, что она была психически больная, вспыльчивая и неуравновешенная. На это намекал Молотов, и об этом Светлане в 1948–50 годах говорили в семье Ждановых. В партии утвердилась версия, согласованная с Иосифом Виссарионовичем, что она была «нервнобольной».

Уже после смерти Сталина, когда развязались языки, Светлане приходилось выслушивать самые разнообразные версии убийства Надежды Аллилуевой. Все они сводились к тому, что его совершил муж, притворившийся затем спящим.

Слухи об убийстве Надежды Аллилуевой появились не в 1953 году, а значительно раньше. Спровоцировал их появление Сталин, распространив в первые дни после похорон противоречивую информацию, закрытую для упоминания.

Хрущёв, вспоминавший, как за несколько часов до трагедии, во время праздничной демонстрации, он стоял рядом с Надеждой Аллилуевой возле Мавзолея в группе советско-партийного архива и спокойно беседовал (глава «Роковой выстрел»), рассказывал, что сразу же после похорон Надежды Аллилуевой партийному активу были объявлены две разные версии.

«А на следующий день Каганович собирает секретарей московских райкомов партии и говорит, что скоропостижно скончалась Надежда Сергеевна. Я тогда подумал: “Как же так? Я же с ней вчера разговаривал. Цветущая, красивая такая женщина была”.

Искренне пожалел: “Ну что же, всякое бывает, умирают люди…” Через день или два Каганович опять собирает тот же состав и говорит: “Я передаю поручение Сталина. Сталин велел сказать, что Аллилуева не умерла, а застрелилась”… Причин, конечно, нам не излагали. Застрелилась, и всё тут»[69].

Недоговоренность породила подозрения, что её смерть была насильственной, на бытовой почве. Такое часто случалось в судебной практике. Кто-то кого-то с кем-то застал. А дальше варианты: застрелился (повесился, утопился) – «наказание» изменника собственной смертью, чтобы того совесть замучила. Или расправился с обидчиком топором (дробовиком, пистолетом). Хрущёв вспоминал:

«Тогда ещё ходили глухие сплетни, что Сталин сам убил её. Были такие слухи, и я лично их слышал. Потом люди говорили, что Сталин пришёл в спальню, где он и обнаружил мёртвую Надежду Сергеевну; не один пришёл, а с Ворошиловым. Так ли это было, трудно сказать».

Хрущёв сам подверг сомнению версию хождения с Ворошиловым, задав справедливый вопрос: «Почему это вдруг в спальню нужно ходить с Ворошиловым? А если человек хочет взять свидетеля, то, значит, он знал, что её уже нет?»

Сталин быстро понял, что сплоховал с объяснением, и запустил в партийных кругах новый слух. «Не могу сказать, где тут правда, – писал Хрущёв, – потому что знаю две версии: одна – что Сталин её застрелил; другая, более вероятная версия, что она застрелилась в результате оскорбления, нанесенного её женской чести». О предсмертном письме ни слова. Версию о поруганной женской чести, «гуляющую» и поныне, умело подбросил Хрущёву генерал Власик (сделал он это не по собственной инициативе – наверняка получил указание направить слухи по ложному следу).

«После парада, как всегда, все пошли обедать к Ворошилову… Там они пообедали, выпили как полагается… Надежды Сергеевны там не было. (Курсив мой. – Р.Г.) Все разъехались, уехал и Сталин. Уехал, но домой не приехал. Было уже поздно. Надежда Сергеевна стала проявлять беспокойство – где же Сталин? Начала его искать по телефону. Прежде всего она позвонила на дачу…

<…> На звонок ответил дежурный. Надежда Сергеевна спросила: “Где товарищ Сталин?” – “Товарищ Сталин здесь”. – “Кто с ним?”

Тот назвал: “С ним жена Гусева”. Утром, когда Сталин приехал, жена уже была мертва. Гусев – это военный, и он тоже присутствовал на обеде у Ворошилова. Когда Сталин уезжал, он взял жену Гусева с собой. Я Гусеву никогда не видел, но Микоян говорил, что она очень красивая женщина. Когда Власик рассказывал эту историю, он так прокомментировал: “Чёрт его знает. Дурак неопытный этот дежурный: она спросила, а он так прямо и сказал ей”»[70].

Это уже по-нашему, по-мужски, и понятно широкой публике, любящей порезвиться. Товарищ Сталин, как настоящий грузин, немного загулял, а Надежда Сергеевна приревновала. Причина самоубийства – ревность, отнюдь не политические разногласия.

Но Сталин боялся, что циркулирующие по Москве слухи об убийстве (или причинах самоубийства) когда-нибудь дойдут до детей, и, чтобы новая версия утвердилась, распорядился сменить прислугу (сменить на его языке означало: свидетелей сгноить в лагерях). Так же он поступил со старыми большевиками, когда совместно с Кировым и Ждановым переписал историю. «Краткий курс истории ВКП(б)» стал катехизисом. Свидетелей подлинной истории и лично знавших тех, кто за «10 дней потряс мир»[71], он отправил к Каменеву и Зиновьеву.

Разобравшись с прислугой, он принялся за родственников и близких друзей, знавших о предсмертном письме, оставленном Аллилуевой. В 1937-м за решёткой оказались родственники первой жены Сталина: родные брат и сестра Екатерины Сванидзе, Алёша и Марико, и Алёшина жена Мария. Все они погибли в тюрьмах.

В декабре 1937-го арестовали кремлёвских врачей, профессоров Левина и Плетнёва, осматривавших тело Надежды Аллилуевой и отказавшихся подписать медицинское заключение, что она умерла от аппендицита. Главврач Кремлёвской больницы Анна Каннель, присутствовавшая при осмотре тела и присоединившаяся к коллегам, избежала ареста – умерла от менингита в 1936 году. Врачей обвинили во вредительском лечении, приведшем к смерти председателя ОГПУ Менжинского, заместителя Председателя Совнаркома Куйбышева, Максима Горького и его сына Пешкова. Имя Аллилуевой упомянуто не было. Но на процессе 1938 года по отношению к врачам впервые прозвучало: «врачи-убийцы». Левина приговорили к расстрелу, Плетнёва – к 25 годам заключения, расстреляли в 1941-м. «Дело врачей» продолжили в 1952-м.

Этим круг опасных свидетелей не замкнулся – подошла очередь родственников и друзей Надежды Аллилуевой. Был арестован Николай Бухарин, сидевший за столом рядом с Надей; Авель Енукидзе, её крестный отец; Станислав Реденс, муж Анны Сергеевны Аллилуевой. Павел Аллилуев, родной брат Нади, вернувшись из отпуска, вышел на работу и неожиданно умер. Якобы от разрыва сердца. Но год смерти был всепожирающий – 1938-й. Врачи, которые позвонили домой, когда он был ещё жив, задали его жене странный вопрос, к симптомам сердечной болезни не относящийся: «Чем вы его сегодня кормили?»

Анну Сергеевну и Евгению Александровну Аллилуевых, жён репрессированного Реденса и «своей смертью умершего» Павла, Сталин пока не тронул. К Анне Сергеевне он стал подбираться исподволь, вначале сократив до минимума общение с племянниками. После ареста Реденса ей запретили появляться в Зубалове, а затем и в кремлёвской квартире Сталина. Но к Евгении Александровне, или к Жене, это не относилось: она нравилась Сталину, и, по слухам, он «имел на неё виды».

В 1935 году Мария Сванидзе записала в своём дневнике: «Иосиф шутил с Женей, что она опять пополнела. Теперь, когда я всё знаю, я их наблюдала». Что она имела в виду, написав «всё знаю»? Что-то, значит, имело место?

Её дочь, Кира Павловна Политковская, в разговоре с Ларисой Васильевой вспоминала, что «после папиной смерти Берия предложил маме стать экономкой Иосифа Виссарионовича». Она отказалась и заторопилась замуж за Николая Молочникова, которого знала с 1929 года, когда он вместе с Павлом работал в Берлине в торговом представительстве СССР.

Не означало ли это, что при посредничестве Берии Сталин сделал ей предложение о сожительстве? Риторический вопрос в ответе не нуждается, Кира ответила на него фразой: «Она и замуж вышла, чтобы защититься». Иосиф Виссарионович достал Женю настойчивыми ухаживаниями, от которых всё труднее становилось увёртываться, и она вышла замуж, не подозревая, что этим не спасёт ни себя, ни нового мужа, – обоих в 1947 году арестовали по ложному обвинению. Вскоре после второго замужества Женя попала в больницу. Сталин неоднократно звонил ей домой, просил её к телефону, затем он остыл. Звонки прекратились…

…В 1937 году Светлане пошёл 12-й год. Она не могла правильно осмыслить происходящие события, понять, почему обезлюдел их дом и любимые дядя Алёша, тетя Маруся и дядя Стах оказались, по словам отца, нехорошими людьми.

Когда через десять лет над тётушками нависла угроза ареста, Светлана уже была студенткой истфака. Она не верила в байку, что тётя Женя отравила мужа, чтобы выйти замуж за Николая Молочникова.

Первого декабря 1945 года, едва Сталин отошёл от инсульта, Светлана написала отцу: «Папочка, что касается Жени, то мне кажется, что подобные сомнения у тебя зародились только оттого, что она слишком быстро вышла снова замуж. Ну а почему это так получилось – об этом она мне кое-что говорила сама… Я тебе обязательно расскажу, когда приедешь… Вспомни, что на меня тебе тоже порядком наговорили!»

Вмешательство Светланы на два года отсрочило намечавшийся арест: он понял, что версия об отравлении мужа звучит неубедительно. Её надо подкрепить весомыми обвинениями. Когда в декабре 1947-го – январе 1948-го арестовали Евгению Александровну и Анну Сергеевну Аллилуевых, а затем и Киру Павловну Аллилуеву, племянницу Сталина, и Светлана вновь за них заступилась, Сталин резко ответил дочери: «Болтали много. Знали слишком много – и болтали слишком много».

О том, чего опасался Сталин и почему за то, что они «слишком много знали», Анна и Евгения Аллилуевы получили по 10 лет, они рассказали Светлане через шесть лет…

* * *

В 1954 году Евгения и Анна Аллилуевы вернулись из тюрьмы и заговорили. После пережитого измученным женщинам не было резона хранить молчание, и они безбоязненно раскрыли тайну, которую Сталин так жестоко оберегал. Светлана им верила: они принадлежали к первому кругу свидетелей, которые не понаслышке знали историю их семьи.

От тётушек Светлана впервые услышала, что перед самоубийством Надя оставила мужу письмо, полное политических обвинений. Его прочли самые близкие родственники. Затем письмо было уничтожено. Аллилуевы объяснили, что причина, по которой Сталин засадил их в тюрьму, заключалась в том, что они, как и Полина Жемчужина, знали о содержании письма. Сталин опасался огласки. Светлана могла подвергнуть сомнению любых рассказчиков, но не родных тёток, которых она знала и любила с детства.

Они говорили, что Надино самоубийство настолько всех потрясло, что они растерялись и заботились лишь о том, чтобы скрыть правду. В первую очередь от детей. Поэтому к телу не были допущены врачи и не было принятого в подобных случаях медицинского заключения о причинах смерти, а в некрологе, опубликованном в «Правде», сообщалось лишь о «неожиданной кончине в ночь на 9 ноября». Недоговорённость и скрытность стали поводом для слухов и предположений.

Анна и Евгения читали предсмертное письмо Нади. Они полагали, что именно это стало причиной их ареста. Светлане даже после выхода из тюрьмы они не раскрыли его содержание. Через 55 лет в 2008 году в двухсерийном телефильме «Кремлёвская принцесса. Жизнь и судьба Светланы Аллилуевой» двоюродный брат Светланы, Александр Павлович Аллилуев, рассказал о его содержании.

Незадолго до самоубийства Надя написала письмо родителям. Планируя забрать детей, уехать с ними к отцу в Ленинград и подать на развод, она отдала на хранение старшей сестре пакет с документами. Сергей Яковлевич знал о существовании пакета и, приехав к дочери, потребовал, чтобы она отдала ему пакет. В нём обнаружилось прощальное письмо, заготовленное на крайний случай.

Надежда писала, рассказывал Александр, что муж её замучил и он совсем не тот человек, за которого они его принимают. Что он двуликий Янус, который переступит через всё на свете, и она принимает это решение, потому что не видит иного выхода, зная, что он достанет её везде. Надя просила родных побеспокоиться о детях, особенно о Васе, потому что Светланочку, писала она, он любит, как девочку, а Василия жучит. После того как они прочли письмо, Анна спросила отца: «Может быть, мы покажем его Иосифу? Всё-таки это его касается». Многоопытный Сергей Яковлевич резко ответил: «Ни в коем случае. Это письмо надо сжечь». Этим он сохранил дочери жизнь.

Так прояснилась история из воспоминаний Светланы, рассказавшей, как в её присутствии дедушка и бабушка разговаривали между собой на повышенных тонах и бабушка в пылу спора обернулась к Светлане и выкрикнула: «Мать твоя дура была, дура! Сколько раз я ей говорила, что она дура, – не слушала меня! Вот и поплатилась!»

…Евгения Аллилуева, шесть лет находившаяся в одиночке, была первой, рассказавшей Светлане о лагерях. Она призналась, что подписала все предъявленные ей обвинения: в шпионаже, в отравлении собственного мужа, в связях с иностранцами… Светлане пришлось выслушать чудовищную правду о режиме, созданном её отцом: «Там всё подпишешь, лишь бы оставили живой и не мучили! Ночью никто не спал от криков в камерах, люди кричали нечеловеческими голосами, умоляли убить, лучше убить»[72].

Наслушавшись их рассказов, Светлана встретилась с Полиной Жемчужиной. Она присутствовала на обеде у Ворошилова и была последней, кто разговаривал с Надей. Она рассказала, что, когда Надя, не выдержав оскорбления, выскочила из-за стола, она долго гуляла с ней по территории ночного Кремля…

Повод для ссоры, рассказывала жена Молотова, был незначителен. На праздничном банкете по случаю 15-летия Октябрьской революции, проходившем в кремлёвской квартире Ворошиловых, Иосиф и Надя сидели друг напротив друга, Надя рядом с Бухариным. Позднее Бухарин рассказал жене, Анне Лариной, что подвыпивший Сталин бросал ей в лицо окурки и апельсиновые корки, а затем грубо сказал: «Эй, ты, пей!» Она вспыхнула и резко ответила: «Я тебе не Эй!» – встала и вышла из-за стола. Полина Жемчужина поднялась и вышла за ней, чтобы её успокоить… Во время последней прогулки Надя жаловалась Полине на свою жизнь с Иосифом, говорила, что так больше продолжаться не может и им необходимо развестись. Она подтвердила существование письма с политическими обвинениями, о котором Светлане поведали Аллилуевы.

Можно лишь гадать, каким было содержание письма и политические обвинения. Но это означает, что, оказывается, было два письма: одно – родителям, написанное заранее, которое Аллилуевы уничтожили на другой день после самоубийства, и второе, обращённое к мужу и написанное в ту роковую ночь.

Возможно, Надя вспоминала, когда писала предсмертное письмо, об аресте восьми однокурсниц по Промакадемии и о своём звонке заместителю председателя ОГПУ Ягоде, из-за болезни Менжинского фактически возглавлявшему политическое управление, с требованием их немедленного освобождения. Тот ответил, что арестованные (абсолютно все!) скоропостижно скончались в тюрьме от инфекционной болезни. А возможно, она вспоминала книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине», в ней её муж предстал не тем божеством, каким его расписывали в советских газетах. Вспомним в подтверждение этой версии, что в годовщину самоубийства, в ноябре 1952-го, Сталин жаловался дочери, что «поганая книжонка» так на неё повлияла. Об этой книге, напоминаем, 26 сентября 1931 года Надежда писала мужу: «Со следующей почтой <…> пошлю книгу Дмитриевского “О Сталине и Ленине” (этого невозвращенца) <…> я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе». А возможно, она думала о коллективизации, приведшей к Голодомору. Однажды, когда Вася, капризничая за столом, отказался кушать, она закричала на него: «Как ты смеешь не есть, когда миллионы детей голодают?!» Сталин вспыхнул и вышел из-за стола. Стреляться он не пошёл.

Светлана писала о реакции отца на посмертное письмо:

«Первые дни он был потрясён. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь.) Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упрёков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет. Он считал, что мама ушла как его личный недруг»[73].

Почему из-за этого надо было стреляться? От безысходности. Другого решения она не нашла. Такую же форму протеста выбрал Серго Орджоникидзе, старинный друг Сталина, застрелившийся 18 февраля 1937 года. Официальная версия причины его смерти гласила: инфаркт. Чтобы она утвердилась в истории, расстреляли жену Орджоникидзе, трёх его братьев, а затем и врачей, под давлением НКВД подписавших лживое заключение о смерти. Так создавалась «правдивая» история СССР.

…Анна Сергеевна Аллилуева после шести лет одиночного заключения вышла на свободу психически больной, её мучили галлюцинации. Светлана видела её в первый день после освобождения – она сидела в комнате ко всему безразличная, не узнавала своих сыновей. Светлана рассказала ей семейные новости, о смерти отца, бабушки… Анна Сергеевна глядела затуманенными глазами в окно и безучастно кивала головой… Со временем она поправилась, восстановилась в Союзе писателей, занималась общественной деятельностью. Светлане она поведала, что Надя планировала окончить Промышленную Академию, устроиться на работу, разойтись с мужем, забрать детей и начать свою собственную жизнь…

Одиночное заключение для Анны Сергеевны не прошло бесследно – по ночам она разговаривала сама с собою и боялась запертых дверей. В августе 1964-го она лежала в загородной Кремлёвской больнице. Однажды, несмотря на протесты, её заперли на ночь в палате и на другое утро обнаружили мёртвой. Сердце не выдержало.

Евгения Александровна оказалась более жизнестойкой. Тюрьма её не сломила. Второго апреля 1954 года Кире, её дочери, уже освободившейся из ссылки и вернувшейся в Москву, сообщили по телефону, что за ней посылают машину и она может забрать из тюрьмы маму и тётю (обе, ничего не зная друг о друге, находились во Владимирской тюрьме). Волнуясь и торопясь на первое за шесть лет свидание с матерью, она надела шотландскую юбку и что-то к ней, не подходящее по моде. Евгения Александровна (а она была модницей), увидев дочь, упрекнула её: «А ты более безвкусно не могла одеться?» Такая реакция ошеломила Киру. Она убедилась: шесть лет одиночного заключения не убили в ней женщину.

Скончалась Евгения Александровна в 1974 году, в семидесятишестилетнем возрасте, оставив уникальные воспоминания о Сталине и его семье, частично вошедшие в мемуары племянницы, Светланы Аллилуевой.

Никого не пощадил Сталин, чтобы утаить правду: ни Сванидзе, родственников первой жены, ни Аллилуевых, родственников второй… Рассказы тётушек о судьбе членов семьи Сванидзе-Аллилуевой и о причинах, побудивших Надежду Аллилуеву к самоубийству, надломили Светлану. Они раскрыли ей глаза на то, кем её отец был в действительности. С этим ей тяжело было примириться. Она продолжала его любить и пыталась понять и объяснить его действия, в первую очередь себе, и во всём обвиняла Берию, якобы манипулировавшим доверчивым и болезненно подозрительным отцом, и постоянно повторяла, и в этом она была абсолютно права, что её отец никогда не действовал в одиночку. За его спиной находились десятки тысяч сторонников.

Сетанка и Васька Красный

Так называли их в детстве; Васю – за огненно-рыжую шевелюру. Когда брат и сестра выросли, они стали Василием и Светланой.

Из двух братьев Светлана больше любила Яшу, так же как и её двоюродная сестра Кира, дочь Павла Аллилуева. Когда через много лет после войны в разговоре зашла речь о Яше, Кира пылко воскликнула: «Яша – моя любовь!»

Нельзя сказать, что отношения между Васей и Светой были враждебными или натянутыми, хотя Вася, во всём старавшийся копировать отца, был грубияном и матерщинником, не стеснявшимся сестры, из-за чего с Яшей у него зачастую возникали стычки. Светлана в отношениях с Васей соблюдала принцип мирного сосуществования, принимая брата как живущую с ней до поры до времени под одной крышей неизбежную реальность, с которой приходится как-то общаться. Когда она выросла и они стали жить разными домами, количество встреч и поводов для общения резко снизилось. После смерти отца их совсем не стало. Друг другу в гости они давно уже не ходили, и интересы у них были разные. Светлана любила посещать филармонические концерты, театры, читать художественную литературу, в том числе на английском языке, – Вася от всего этого был далёк.

Сетанка и Васька Красный

У Светланы было много поводов на него обижаться. Помимо того что он был груб и интеллектуально неинтересен (зимой 1943-го она жаловалась Каплеру, что ей с ним скучно), Вася приложил руку к тому, чтобы разрушить её первый брак.

Светлана вспоминала, как в её присутствии Василий проинформировал отца, что развёлся с первой женой, поскольку ему «не о чём с ней говорить». Тот расхохотался: «Ишь ты, идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селёдок – кожа да кости!» Затем они, не стесняясь, один – сестры, второй – дочери, «пустились в непристойную дискуссию»[74]. Светлана не выдержала похабщины и вышла из комнаты. «Мужские разговоры», при которых брат и отец воспринимали её как мебель, глубоко её ранили.

С детства они были разные. Света была круглой отличницей – отец ею гордился и хвалил в присутствии своего окружения, а Вася хватал двойки, перебивался с тройки на тройку, и отец при всех называл его «оболтусом» и ругал за невежество. Но после войны отношение к детям переменилось, и Сталин не раз упрекал дочь, приводя ей в пример брата: «Скажи Ваське – Васька, прыгай в огонь! – он прыгнет не думая. А ты – не-ет! Будешь раздумывать. У-у, дипломатка! Всё думает что-то, никогда сразу не ответит!»

Он хотел от неё беспрекословного подчинения. Вася послушно выполнял отцовские пожелания (кроме требования прекратить пьянствовать и начать серьёзно учиться). Она же, как казалось ему, во всём своевольничала, в школе общалась с детьми репрессированных родителей и влюблялась не в тех, кого следовало. Для девочки-грузинки непослушание отцу непозволительно. А она наперекор ему вышла замуж за Гришу Морозова. А когда через пять лет выполнила пожелание отца и связала свою жизнь с Юрием Ждановым, то, к папенькиному неудовольствию, продержалась в браке недолго.

Василию всё сходило с рук. Он избивал жён, заключил брак с Катей Тимошенко, не удосужившись развестись с Галей Бурдонской, мог ударить адъютанта, шофёра, подчинённого, даже постового милиционера. Насильно забрал у первой жены детей и совершенно о них не заботился. Васе отец прощал всё. За пьянство сажал на гауптвахту, понижал в звании, а после воспитательного наказания возвращал «звёздочки» и повышал в должности. В 1947 году 26-летний Василий Сталин, ничем не проявивший себя на фронте, командовал авиацией Московского военного округа; а в 1950 году, в 29 лет, он уже генерал-лейтенант и депутат Верховного Совета СССР. До маршала (не пей только, Васенька!) осталось рукой подать, а там не за горами – пост командующего ВВС, министра обороны и… кресло Генсека.

Эх, слишком рано умер Иосиф Виссарионович, и не дожили мы до мемуаров маршала Василия Сталина, лауреата Сталинской премии по литературе за 1979 год. Заняв в 1966 году должность Генсека (после ухода отца на пенсию), он рассказал бы доверчивым потомкам, как в качестве представителя Ставки координировал действия фронтовой авиации в Сталинградской битве, в сражении на Курской дуге и в Берлинской операции. Рассказал бы Василий Сталин, как Жуков, прежде чем штурмовать Берлин, приезжал к нему за советом на Малую землю. Так, если кто-то до сих пор не знает, назывался секретный военный аэродром, захваченный лётчиками-десантниками Василия Сталина в Северной Африке, что и предопределило поражение генерал-фельдмаршала Роммеля. Но до выхода своих мемуаров он, по примеру отца, перестрелял бы всех командующих фронтами и боевых офицеров вплоть до комбатов, свидетелей подлинной истории ВОВ, а заодно и друзей-лётчиков, с которыми по молодости пьянствовал и дебоширил, и вычеркнул бы из школьных учебников фамилии Покрышкина и Кожедуба.

…Но всё же благодаря брату скучная жизнь Светланы разнообразилась. Она участвовала в вечеринках, организованных Васей в Зубалове, познакомилась там с Каплером и приобщилась к раскованным молодёжным компаниям. Благодаря Васе повидала Германию. Летом 1947-го, после развода с Морозовым, к чему братец приложил руку, на «личном» самолёте комдива полетела в Германию, чтобы повидаться с его второй женой, Катей Тимошенко, и их новорождённой дочерью, в честь неё названной Светой. Она пробыла в Восточной Германии десять дней, набралась впечатлений и вернулась в Москву этим же самолётом, заполненным «боевыми трофеями». Их отвезли на бывшую дачу маршала Новикова. Устранив оппозиционно настроенного к нему маршала, Василий прибрал к рукам его дачу, где поселил свою вторую семью. Мародёрство ему также сошло с рук. В кого Василий пошёл, увлекшись накопительством в угоду новой жене? Уж точно не в мать и не в отца!

«Отец народов» в быту был скромен, непритязателен и не поощрял огромных затрат на своё обслуживание. Узнав, что понравившуюся ему за обедом селёдку доставили спецсамолётом из Астрахани, – рейс был организован Управлением охраны – он возмутился и назначил расследование, результатом которого стало снятие с должности генерала Власика в мае 1952-го и отправка его на Урал заместителем начальника исправительно-трудового лагеря.

Василий, пользуясь своей фамилией, обладал неограниченной властью. Его побаивались генералы и маршалы; с ним церемонились члены Политбюро, не желая навлечь на себя гнев Иосифа Виссарионовича…

…Привыкший к вседозволенности, он не осознал реалий, изменившихся после смерти Сталина, и в пьяном виде обвинял новое руководство страны в убийстве отца. Невзирая на предупреждения, что это может плохо для него закончиться, он вёл запойную ресторанную жизнь и, не контролируя язык, поносил Хрущёва, Маленкова и Берию. Его не планировали арестовывать, думали образумить, послав командовать авиацией любого выбранного им военного округа. Всё, что от него требовалось, – временно покинуть Москву и отныне соблюдать субординацию.

Он – неслыханное дело для военнослужащего – отказался выполнить распоряжение министра обороны, и тогда Булганину ничего не осталось, как подписать приказ об увольнении в запас генерала Василия Сталина без права ношения военной формы с формулировкой: «за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего». Это произошло 26 марта, через три недели после смерти Сталина.

Но и это его не образумило. После попойки с иностранцами 28 апреля его арестовали и, чтобы пресечь распространение нежелательных слухов, по установившимся правилам замели всех, кто хоть как-то с ним соприкасался: заместителей и помощников, включая шофёра.

Светлана понимала, что брат немало набедокурил; помимо пьянок, рукоприкладства, несдержанности языка и сожительства с подчинёнными по службе женщинами за ним числились более серьёзные преступления: мародёрство, использование служебного положения, злоупотребление властью и разбазаривание государственных средств. Такие же грехи были почти у всего генералитета. Но все они соблюдали субординацию; когда требовалось, прогибали спину и демонстрировали чинопочитание, и никто из них не обвинял правящий триумвират в убийстве товарища Сталина и не угрожал «встретиться с иностранными корреспондентами и порассказать им всё!»

Василий сам вызвал огонь на себя. Началось следствие, и оказалось, что неуправляемый генерал психологически хрупок и слаб. Оказавшись за решёткой, Василий Сталин сломался. Морально раздавленный, пережив психологический шок, он сознавался во всех грехах и писал руководству страны слёзные покаянные письма, обещал исправиться и просил снисхождения. Ворошилов, Микоян, Хрущёв знали его с детства. Через полтора года, посчитав, что в заключении он образумился, они над ним сжалились.

В декабре 1954-го Хрущёв вызвал к себе для беседы Светлану Сталину и рассказал ей, как он планирует вернуть Васю к нормальной жизни. Он рассчитывал на её помощь, надеялся, что она по-семейному растолкует ему, по каким правилам ему предстоит жить. Вася носил фамилию Сталин, и в стране, в которой продолжал существовать культ личности его отца, с этим надо было считаться. Вася должен понять, втолковывал Хрущёв Светлане, что он обязан жить как обычный советский человек, не привлекая к себе внимания, с сестры брать пример, – не зная, как далеки друг от друга брат и сестра и что она не в силах на него повлиять.

Василий, пока обсуждалось его освобождение, заболел. Из Лефортова его перевели в госпиталь МВД, расположенный возле нынешней станции метро «Октябрьское поле», в специально оборудованную палату, разрешив свободно его навещать. Оттуда, по словам Хрущёва, писала Светлана, его должны были отправить в больницу, затем – для оздоровления в правительственный санаторий «Барвиха», а когда он подлечится – домой, на загородную дачу, и живи Вася в своё удовольствие по оговорённым правилам.

В госпитале МВД Василия проведывал старший сын Александр. Неизвестно, навещала ли его Светлана, она об этом не пишет…

Но он вновь сорвался, не прошёл испытание свободой общения. В его палате появились бывшие друзья: спортсмены, футболисты, тренеры, надеявшиеся на его скорое освобождение и возобновление прежних милостей, которыми он их одаривал. Со всеми он по старой памяти выпивал, вновь шумел, угрожал, скандалил и требовал невозможного. В таком состоянии он был социально опасен и вместо планируемого освобождения через месяц вновь оказался в Лефортовском следственном изоляторе. Там он пробыл до 2 сентября 1955 года. Наконец, военная коллегия вынесла ему приговор: восемь лет исправительно-трудовых лагерей.

Но ни о каком лагере, где он мог свободно общаться с заключёнными, речь на самом деле не шла. Под именем Васильева Василия Павловича его спрятали во Владимирской тюрьме, решив, что политически неверно и опасно держать за решёткой арестанта по фамилии Сталин, в то время как миллионы людей, арестованных при его правлении, всё ещё находятся в лагерях.

Единственная из жён, не отказавшаяся от Василия и искренне пытавшаяся ему помочь, была третья жена, Капитолина Васильева. Первая и вторая от него отреклись. Да и сестра виделась с ним лишь однажды – в январе 1956-го приезжала к нему вместе с Капитолиной Васильевой. Вряд ли по своей инициативе. Вот как Светлана описывает их свидание, единственное за 7 лет тюремного заключения.

«Этого мучительного свидания я не забуду никогда. Мы встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел – ещё с прежних времен – огромный портрет отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а мы – перед ним, на диване. Мы разговаривали, а начальник временами бросал на нас украдкой взгляд; в голове его туго что-то ворочалось, и, должно быть, он пытался осмыслить: что же это такое происходит?

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был тёмным и унылым – перед ним сидели две столичных дамы в дорогих шубах и Василий…

Василий требовал от нас с Капитолиной ходить, звонить, говорить где только возможно о нём, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы просить? Кому бы написать? Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он всё понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: не пиши никуда, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно. Он набросился на неё: “Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!”

Потом он говорил со мной, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. “Но ведь ты же сам можешь писать, кому угодно! – говорила я. – Ведь твоё собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить”»[75].

Обратим внимание на календарь: январь 1956-го. Почти три года прошло после смерти Сталина, но в «хрущёвскую оттепель» портреты вождя по-прежнему украшали стены всех кабинетов. Хрущёв осторожничал.

Светлана была удручена свиданием с братом. Вася слал ей из тюрьмы письма, в которых просил хлопотать за него, «но мы с Капитолиной, – признавалась Светлана, – понимая бесполезность таких хождений, никуда не ходили и не писали». Больше она к нему не ездила, занята была своей личной жизнью…

Единственным членом семьи, который за него боролся, была родная тётя, Анна Аллилуева, которая, немного поправившись после выхода из тюрьмы, хлопотала о нём в письмах к Хрущёву.

Вася засыпал отчаянными письмами всех, кого знал, в первую очередь Хрущёва и Ворошилова, плакал, искренне каялся. 10 апреля 1958 года он написал Хрущёву (письмо приведено с незначительными сокращениями):

Никита Сергеевич! Сегодня слушал Вас по радио из дворца спорта – и опять Вам пишу.

Знаю, что надоел, но что же мне делать, но что же мне делать, Никита Сергеевич?!

<…> Сегодня я Вас слушал и вспоминал 30-е годы, которые Вы упоминали. Вспомнил, как мать возила меня на ткацкую фабрику, нас брала с собой на лекцию, на которой, может быть, и Вы были. Знаю, что вы знали друг друга по учебе, т. к. она много говорила о Вас.

Хорошо помню похороны, ибо они, как и смерть матери, врезались на всю жизнь в мою память. Помню Ваше выступление на похоронах матери, а фотографию Вашего выступления на Новодевичьем все время хранил (последний раз видел это фото у следователя в личных изъятых вещах) в семейном альбоме.

Все эти воспоминания нахлынули на меня сегодня, когда слушал Ваше простое, до души доходящее выступление.

Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в одно единое целое. Такое ощущение было у меня сегодня, когда я слушал Вас. Буду откровенен до конца, Никита Сергеевич! Бывали и бывают моменты, когда и ругаю в душе Вас. Потому что невозможно не ругнуться, глядя на 4 стены и беспросветность своего положения со всеми этими зачётами, работой, содержанием и т. д. Ведь по всем законам 4 февраля 1958 года я должен был быть дома. <…> Ведь верно говорите и замечательно действуете! Нельзя не радоваться – за Вас, Родину – и не восхищаться!

<…> Хочется быть с Вами, помогать Вам! Хочется, чтобы Вы испытали меня в деле и поверили в меня! Вы, Никита Сергеевич, Вы сами, а не по докладам третьих лиц. Я изголодался по настоящей работе, Никита Сергеевич!

Но оглянешься <…> опять 4 стены, глазок и т. д. Берет злость, дикая злость, Никита Сергеевич, на того, кто Вам представил меня в таком виде, что Вы соглашаетесь даже сверх срока держать меня в тюрьме, ибо я «враг».

Ну как мне убедить Вас в обратном?!

Уверяю Вас, я мог бы быть действительно преданным Вам человеком, до конца! Потому что (это моё глубочайшее убеждение) мешает такому сближению и взаимопониманию не разность политических убеждений, ибо они одни; не обида и желание мстить за отца – у меня этого в голове нет, а Ваша неосведомлённость об истине моих взглядов и помыслов о дальнейшей своей жизни.

<…> И вообще, я считаю, что всё полезное для партии должно восприниматься как полезное! Это я о Вас говорю, Никита Сергеевич! Потому что верю, что Вы пошли на борьбу с культом не с радостью, а в силу необходимости.

Так поступить – ради партии. Были и другие – приспособленцы. Но это мелочь, а не люди. Были и враги принципиальной линии XX съезда. Многие вначале не поняли всей величины Ваших действий, всей Вашей принципиальности (а не кощунства) ради партии. Не осознали сразу, что так надо было поступить не от хорошей жизни, а во имя партии.

Это не была месть за что-то кому-то, а был большой политической значимости акт, вызванный необходимостью, а не личным отношением!

Уверяю Вас, что я это понял!

Но тем больнее мне быть неверно понятым Вами и находиться не в числе Ваших ближайших помощников, а в числе «врагов» Ваших.

Поймите меня, Никита Сергеевич, и согласитесь, что мне невыносимо тяжело не только физически, но и морально.

Разрубить этот «Гордиев узел» может только личная встреча, Никита Сергеевич![76]

И Хрущёв после столь откровенной лести и искусного напоминания о Надежде Аллилуевой, благодаря которой он сумел выделиться из толпы и совершить головокружительную карьеру, отважился на личную встречу. Он решил лично с ним переговорить, надеясь, что тюрьма его вылечила и он изменился. А возможно, подсознательно он хотел лично услышать и насладиться его унижением, представляя, что не Василий Сталин написал ему покаянное и верноподданническое письмо, а сам Иосиф Виссарионович, точнее Оська, стоял перед ним на коленях и каялся, что тыкал когда-то его в лицо пальцем и звал «Мыкытой».

Василия привезли в Москву, лишь по дороге в Кремль сказав, куда его везут. Когда он зашёл в кабинет Хрущёва, рассказывал Шелепин, тогдашний глава КГБ, Вася упал на колени и начал умолять освободить его. Хрущёв растрогался. Они расцеловались. Оба плакали, проговорили более часа, но Хрущёв, принявший Василия, по его словам, «как отец родной» и называвший его «милым Васенькой», не торопился открывать клетку. Он насладился унижением «милого Васеньки» и продолжил держать его взаперти, опасаясь после тбилисских событий марта 1956 года выпускать на волю опасного узника.

…В 1956 году митинги в Тбилиси на проспекте Руставели начались 5 марта, в день смерти Сталина, и продолжались несколько дней. На третий день ораторы начали требовать опровержения секретного доклада, отставки Хрущёва и замены его верными сталинцами Молотовым и Маленковым; потом стали звучать требования созвать новый съезд партии и осудить Хрущёва как «врага народа». В какой-то момент прозвучало требование вызвать в Тбилиси и поставить во главе Грузии сына и наследника Иосифа Сталина, Василия Сталина, которого Хрущёв держит в тюрьме. Затем толпа отправилась на Главный телеграф, расположенный на проспекте Руставели, отправлять телеграммы Василию Сталину…

Войскам пришлось применить оружие. Демонстрантов давили танками. Точное число погибших и по сей день неизвестно. Не по этой ли причине, опасаясь новых волнений, Хрущёв держал Васю в тюрьме, несмотря на его верноподданнические письма?

…В неволе прошёл ещё один год.

В начале января 1960-го, через четыре года после предыдущей встречи, Светлану вновь вызвал к себе Хрущёв. В сентябре 1957 года по собственной инициативе она сменила фамилию Сталина на Аллилуева, и, по-видимому, это было главной причиной, почему Хрущёв пригласил её для беседы. Он попросил её убедить брата сделать то же самое: сменить фамилию на менее громкую. Условие досрочного освобождения: Вася должен жить тихо, не привлекая к себе внимания.

Зная брата, Светлана ответила, что, по её мнению, Вася от фамилии отца не откажется. Она попыталась объяснить Хрущёву, что его нужно лечить от алкоголизма, что он болен и не способен в состоянии алкогольного опьянения отвечать за свои слова и поступки.

Увы, это было правдой. Ведь и в нынешнее время алкоголизм нелегко поддаётся лечению, а в те годы – подавно. В стране, в которой торговый оборот строился на потреблении водки, внимание этой проблеме не уделялось.

И всё-таки ему дали шанс. 11 января 1960 года, после почти семилетнего заключения, Василий Сталин вышел на свободу. Хрущёв не стал настаивать на смене фамилии в качестве условия освобождения и сделал ему барский подарок. ЦК одобрил предложение председателя КГБ СССР Шелепина и генпрокурора Руденко о его досрочном освобождении и возвращении льгот. Василию предоставили трёхкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной, дачу в Жуковке (поблизости от сестры), возвратили генеральское звание, боевые ордена, машину и партийный билет, установили генеральскую пенсию, выдали тридцать тысяч рублей единовременного пособия и бесплатную путёвку для трёхмесячного лечения в санатории в Кисловодске.

Его попросили лишь об одном: найти себе какое-нибудь занятие, жить тихо и спокойно и не ездить в Грузию. Хрущёв помнил о просталинских настроениях, царящих в Грузии, о расстреле студенческой демонстрации в Тбилиси 9 марта 1956 года и боялся, что приезд Василия станет катализатором антиправительственных выступлений.

…Январь, февраль, март 1960-го Василий жил в Москве. «И всё возвратилось на круги своя». Нашлись почитатели из Грузии, приглашавшие его в «Арагви» выпить по рюмочке, он, по слабости души, не мог им отказать, и понеслось! Они славословили своего великого земляка, и он вновь сорвался, почувствовал себя «наследным принцем», которому на правах сына Сталина всё нипочем. За ним Кавказский хребет, Великая Грузия и царица Тамара! Нашлась некая грузинка, старше его возрастом, которая уговаривала его жениться на ней и уехать в Сухуми, где он будет царствовать…

Никто с ним не мог справиться, когда начался запой: ни дети, Саша и Надя, предупреждавшие о пагубных последствиях шумных застолий, ни сестра, которая никогда не была для него авторитетом, ни прежние жёны. Как малый ребёнок, он забыл о недавних клятвах и слёзных обещаниях.

Серго Берия, которому после освобождения из тюрьмы в ноябре 1954-го выдали паспорт на имя Сергея Алексеевича Гегечкори и отправили в ссылку в Свердловск (он работал в «почтовом ящике» в должности старшего инженера), писал в своих воспоминаниях, что Светлана была привязана к его матери и поддерживала с ней контакт. Нину Теймуразовну также сослали в Свердловск. Светлана написала ей об очередных загулах брата, и она ответила: «Отправь его к нам». Серго от себя добавил, по наивности полагая, что на правах школьного друга мог бы на него повлиять: «Я бы помог ему с работой и распоясаться не дал бы».

Светлана ответила Нине Теймуразовне, что это бесполезно. «Даже я, – написала она, поставив на брате крест, – справиться с ним не могу. Он пропащий человек».

Между братом и сестрой давно уже не было никаких отношений: ни дружественных, сердечных, ни родственных.

В апреле Вася уехал в санаторий в Кисловодск; с ним поехала его шестнадцатилетняя дочь Надя. Из Кисловодска она писала домой, что вновь начались попойки, что он шумит, скандалит, всем грозит и всех поучает.

Его поведение стало выходить за допустимые нормы. Девятого апреля 1960 года для профилактической беседы его вызвал к себе Ворошилов. Беседа записывалась на магнитофон и стенографировалась. Неоднократно в ходе беседы Ворошилов увещевал его, просил взяться за ум, прекратить пьянствовать и приводил в качестве примера Светлану. Василий во всём с ним соглашался, просил какой-либо работы (хотя на генеральской пенсии он не бедствовал и мог жить припеваючи). По отрывкам из их продолжительной беседы можно судить о взаимоотношениях брата и сестры и о том, как болезненно Василий отреагировал на смену Светланой фамилии (этим, по его мнению, она отреклась от отца):

К. Е. Ворошилов. А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен – надо ценить это. Вести себя как следует. Вот твоя сестра Светлана живёт, как полагается, и на неё никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведёшь себя неправильно. Если наберёшься сил, энергии, то можешь исправиться.

В. И. Сталин. Спасибо, Климент Ефремович.

К. Е. Ворошилов. Ты не согласен, вижу?

В. И. Сталин. Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют…

<…>

К. Е. Ворошилов. Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти своё место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству. Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать. Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами. Сестра твоя ведёт себя правильно, хорошо, к ней никто не придерётся. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит: во всём виновата проклятая водка. Повторяю, ты неправильно себя ведёшь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

В. И. Сталин. Спасибо, Климент Ефремович.

К. Е. Ворошилов. Ты должен твёрдо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даёшь мне слово?

В. И. Сталин. Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

К. Е. Ворошилов. Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим…

<…>

К. Е. Ворошилов. Как живёт сестра? Ты с ней встречаешься?

В. И. Сталин. Не знаю, я у неё не бываю.

К. Е. Ворошилов. Почему? Она любит тебя.

В. И. Сталин (с раздражением). Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

К. Е. Ворошилов. Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берии. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны.

В. И. Сталин. Какая низость!

К. Е. Ворошилов. Это всё мерзости Берии, ему поддакивали Маленков и Каганович. Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом – он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давыдовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал её от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при И. В. Сталине не раз дело доходило с Берией и Молотовым чуть ли не до драки. И ты неправ, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил её. Но ты не можешь сказать, что её отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

В. И. Сталин. Дай ей бог здоровья, желаю ей добра…

<…>

К. Е. Ворошилов. То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнёшь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

В. И. Сталин. Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра.

К. Е. Ворошилов. Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

В. И. Сталин. Я постарше её и первым к ней не пойду. Придёт – приму хорошо.

К. Е. Ворошилов. Ты давно с ней не встречался?

В. И. Сталин. За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

К. Е. Ворошилов. Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

В. И. Сталин. Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у неё тяжёлый характер, но я её всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги оббил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на пятнадцать минут, дети приезжали.

К. Е. Ворошилов. Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в своё время в канаву и, если не возьмёшь себя в руки, опять соскользнёшь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

В. И. Сталин. Я буду отвечать не словами, а делами.

К. Е. Ворошилов. Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово.

В. И. Сталин. Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу.

К. Е. Ворошилов. Вернётся Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

В. И. Сталин. Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путёвки на четыре месяца, а я использовал только один месяц.

К. Е. Ворошилов. Я не уполномочен руководить тобой.

В. И. Сталин. Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Моё единственное желание как можно скорее получить работу[77].

Хрущёв находился на отдыхе, докладная записка Ворошилова ждала его возвращения. Куда Василию торопиться? Лечись, отдыхай, учись, налаживай семейную жизнь, ковыряйся на даче – генеральская пенсия позволяет безбедно жить. Не прикладывая усилий, с трудом окончив школу и на этом остановившись (авиаучилище, аналог профтехучилища, немного добавило в его образовании), ни одного дня не проучившись в академии, он взлетел по карьерной лестнице за счёт одного лишь отцовского покровительства. Оказавшись в новых реалиях, он не мог найти себе применение, но работу хотел получить командную, достойную его великой фамилии.

Он считал себя незаслуженно обиженным, и если ему не позволяют вернуться в Грузию, где его ждут на царство, тогда – ему взбрело в голову – отправиться надо в Китай, устами Мао Цзэдуна продолжающего прославлять Великого Сталина. В то время произошло резкое обострение отношений между Китаем и Советским Союзом, первоначально вылившееся в обмен взаимно обвиняющими письмами (пограничные военные конфликты с человеческими жертвами с обеих сторон начнутся в 1969-м). Василий, не разбирающийся в политике, совершил роковой для себя поступок: посетил китайское посольство и попросил помощи для переезда в Китай на лечение и последующее трудоустройство. Опрометчивым поступком он зачеркнул возвращение к нормальной жизни.

На свободе Василий Сталин пробыл три с половиной месяца. Судя по разговору с Ворошиловым, с сестрой он не виделся: не мог простить ей, что она, по его мнению, отказалась от отца и приняла фамилию матери.

В конце апреля его арестовали и направили досиживать восьмилетний срок, объявив, что поскольку он не воспользовался предоставленным шансом и вёл себя недостойным образом, то амнистия отменяется.

Ещё год просидел он в Лефортове. Седьмого апреля 1961 года председатель КГБ Шелепин и генпрокурор Руденко направили в ЦК КПСС записку, информирующую, что 26 апреля Василий Сталин «подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания». Далее они писали:

«За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведёт себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в Казань или Куйбышев, Сталин В. И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

От предложения о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он “молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в своё время необоснованно и что в отношении его чинится произвол”…

<…> Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что Сталин В. И., выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР в порядке исключения из действующего законодательства направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещён въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечён к уголовной ответственности. В гор. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В. И. Сталина плохое, и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении… Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц…

<…> Считаем также целесообразным при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию. Перед освобождением из заключения т. Руденко и Шелепину провести с ним соответствующую беседу»[78].

…Местом ссылки решением ЦК ему определили Казань. Там ему выдали паспорт на имя Василия Джугашвили, выделили однокомнатную квартиру, пенсию в сто пятьдесят рублей, в два раза меньшую ранее установленной (в то время это были немалые деньги – моя мама, школьная учительница и классная руководительница, зарабатывала в школе 69 рублей. – Р.Г.).

На свободе он прожил менее года, умер 19 марта 1962 года, пять дней недотянув до своего дня рождения; 24 марта ему исполнился бы 41 год – его дед Виссарион также прожил 40 лет. Версии смерти Василия Сталина разные – то ли организм не выдержал чрезмерной дозы алкоголя и он умер после попойки с какими-то грузинами, сутки не приходя в сознание, то ли в результате пьяной драки, от удара ножом, как и его дед Виссарион Джугашвили. Об этом написал в своих воспоминаниях Серго Берия, который не был на похоронах школьного друга, но информацию о пьяной драке с поножовщиной получил из писем их общих друзей. Пришедший на смену Шелепину новый председатель Комитета госбезопасности Семичастный докладывал Хрущёву, что «причиной смерти явилось злоупотребление алкоголем». Кому верить, Семичастному или Серго Берии?

Как бы то ни было, нельзя не вспомнить о генетике, против которой боролся Иосиф Сталин. Генетика победила, и дух умершего в 1943 году в тюрьме Николая Вавилова, встретившись на небесах с сыном своего обидчика, мог бы сказать: «Я ведь предупреждал твоего отца, что с генетикой шутки плохи!» А дед Виссарион радостно обнял бы внука и сказал: «Со свиданьицем! Пойдём, внучек, опохмелимся. Теперь нам никто не будет мешать!»

…Саша и Надя, сын и дочь от первого брака, ездили на похороны в Казань вместе с третьей женой Василия Капитолиной. А Светлана, родная сестра, осталась в Москве. Не пожелала себя травмировать.

Генетика продолжала ему мстить. Его сын от второго брака, Василий Васильевич Сталин, разделил трагическую судьбу отца. В 1964 году он скончался от передозировки наркотиков, будучи студентом юридического факультета Тбилисского университета.

Возможно, об этом, вспоминая отца-пьяницу, думал Иосиф Сталин, когда, по воспоминаниям дочери, выгнал вдребезги пьяного сына со своего последнего дня рождения и долго грустно стоял, печально качая вслед ему головой.

…После 26 марта 1953 года жизнь Василия Сталина была окутана завесой секретности. В отсутствие правдоподобной информации сочинялись мифы, один неправдоподобнее другого. Светлане рассказывали уже после его смерти, что её брат уехал в Китай и командует там китайской авиацией. Её опровержениям не верили. Его детям, присутствовавшим на похоронах, безапелляционно заявляли: «Бросьте, мы всё знаем. В гробу лежал кто-то другой. Мы понимаем, что вы не можете сказать правду». Ну как можно спорить с «всезнайками»?

Пока не грянул Двадцатый съезд (1953–1956)

В 1954 году Светлана защитила диссертацию на степень кандидата филологических наук и трудоустроилась в Институт мировой литературы (ИМЛИ), в сектор советской литературы, где её сослуживцем стал Андрей Синявский. Они подружились. Новая жизнь Светланы, начавшаяся после смерти отца, означала, что она свободна в выборе друзей и подруг.

Бытовых проблем она не испытывала – при необходимости запросто могла позвонить дядям Ворошилову и Микояну, которых знала с детства. Они её любили и охотно ей помогали. Но они же, члены Политбюро, поступили в отношении её неэтично: с их согласия на проходной в Кремль у неё отобрали пропуск, заявив, что в кремлёвской квартире ей бывать незачем. А когда в 1955 году она обратилась к Булганину, сменившему Маленкова на посту Председателя Совета Министров, с просьбой отдать ей ту часть семейной библиотеки, которую собирала её мама, ей и в этом было отказано. Неблагодарный дядя Булганин, неоднократно вместе с Хрущёвым ужинавший с ней за одним столом, оставил её письмо без ответа.

Дядя Ворошилов и его жена Екатерина Давидовна Свете покровительствовали. Когда в феврале 1956-го умерла няня и Светлана захотела похоронить её на Новодевичьем кладбище, возле мамы, возникли бюрократические препоны. Тогда она позвонила дяде Ворошилову, и тот незамедлительно распорядился.

Виделась она и с Хрущёвым. Дважды он приглашал её в свой рабочий кабинет на Старой площади поговорить о Васе, и они мило беседовали…

В 1955 году она не своей воле встречалась с иностранными корреспондентами, Рэндольфом Херстом и Кингсбери Смитом. Они обратились в Советское правительство с просьбой о беседе с дочерью Сталина и получили согласие. Светлану перед интервью вызвал к себе Молотов и долго инструктировал, что и как надо говорить: не касаться политических взглядов отца, не говорить, что Василий сидит в тюрьме (его отсутствие объяснить болезнью), не касаться политики и постараться как можно быстрее завершить разговор.

Светлана сделала попытку отказаться от интервью, но Молотов строго заметил: «Нельзя; тогда они скажут, что мы тебя прячем или что тебя уже нет в Москве!»

Во время интервью её сопровождал переводчик из МИДа, не проронивший ни одного слова. В нём не было необходимости: Светлана владела английским языком в совершенстве, но в системе тотального недоверия её боялись оставить без наблюдения, и переводчик играл роль «дядьки», того самого, который шествовал за ней в школьные годы…

Был ещё один иностранный журналист, с которым Светлана встретилась в Советском Союза, Эммануэль Д’Астье, он собирал материалы для очерка об Иосифе Сталине. Но это случилось позже, в июле 1962 года, до которого мы ещё не добрались…

* * *

В 1951 году, без особого желания, Светлана стала членом ВКП(б), (с 1952 года переименованной в КПСС). Она всегда старалась быть в стороне от публичности и политической деятельности, её тяготили нудные партийные собрания, на которых от присутствующих требовалось одобрение заранее составленных резолюций. Но, чтобы не огорчать отца, она вынуждена была уступить давлению «доброжелателей» и стать большевичкой. Её подталкивали упрёками, что «неприлично дочери такого человека быть вне рядов партии большевиков». Что делать, если такой папа…

Она аккуратно платила партийные взносы и молча сидела на собраниях, лишь дважды не выдержав и попросив слово. Первый раз – в 1954 году, когда в Институте мировой литературы по указанию райкома партии созвали собрание для осуждения повести Ильи Эренбурга «Оттепель»»; второй раз – когда началось шельмование её коллеги и друга Андрея Синявского.

В повести «Оттепель», из-за которой в 1954 году разгорелись страсти, впервые в советской литературе осторожно говорилось о сталинских репрессиях – отчим главного героя вернулся домой после семнадцати лет заключения. Герои Эренбурга, не стесняясь, обсуждали запретные темы: отношения с Западом, возможность встречаться с иностранцами (за это, между прочим, ранее можно было угодить в тюрьму и быть обвинёнными в шпионаже). А на партийном собрании, описанном в повести, цензор проглядел крамолу: не единодушное голосование, взмах высоко поднятых рук, о котором ярко высказался Галич: «Поленом по лицу – голосованьем!» – а обсуждение доклада с высказыванием критических замечаний. Но это же недозволенное инакомыслие, чреватое созданием внутрипартийной оппозиции, уничтоженной в двадцатых годах! Ату Эренбурга!

Критиков разозлило упоминание о бериевских реабилитациях, приостановленных Хрущёвым. На Эренбурга обрушилась партийная печать, его обвинили в чересчур мрачном изображении советской жизни, в преклонении перед Западом. К гонениям на писателя подключили ИМЛИ. Филологи, остепенённые научными званиями, на партийном собрании должны были публично осудить антисоветскую книгу. Ведь мнение «специалистов по мировой литературе» можно выдать за экспертизу профессионалов и, если понадобится, приобщить к обвинению прокурора.

Светлана не выдержала партийного ханжества и попросила слова. Она сказала, что не понимает, «в чём виноват Эренбург, когда даже партийная печать сейчас признаёт ошибки прошлого и невинно осуждённые люди возвращаются из тюрем».

В этот момент она думала о тётушках, вернувшихся из заключения, и о двоюродной сестре и не до конца сознавала, насколько «опасным» в глазах политических наследников Сталина является её выступление. Это же политическая крамола! Исходящая от кого? От дочери вождя? Профессор Мясников поправил её, назвал выступление «безответственным и политически незрелым».

Но на этом «имлитовские однопартийцы» остановились: они знали, что находятся на короткой цепи, и команда лаять на дочь товарища Сталина не поступила. В райкоме партии тоже не стали раздувать дело. Всё-таки это Светлана Сталина, которую по старой памяти завсегдатаи сталинской дачи, оставшиеся при власти, продолжали иногда называть Сетанкой. Ведь времена, как выразилась Анна Ахматова с немалой долей сарказма, «настали вегетарианские».

* * *

Двадцатый съезд КПСС состоялся 14–25 февраля 1956 года. В последний день съезда на закрытом утреннем заседании с секретным докладом «О культе личности и его последствиях» выступил Хрущёв. В открытой печати доклад не предполагалось публиковать, его зачитывали на закрытых партийных собраниях (в СССР был обнародован полностью только в 1989 году в журнале «Известия ЦК КПСС»).

Чтобы подготовить Светлану и предупредить непредсказуемую реакцию, которая может произойти при озвучивании доклада, Политбюро поручило Микояну переговорить с ней. Он позвонил Светлане, попросил приехать к нему домой (Микоян жил на Воробьёвых горах) и выслал за ней машину. Он пригласил её в домашнюю библиотеку и, вручая копию секретного доклада, сказал:

– Прочитай это, а потом обсудим, если будет необходимо. Не торопись, обдумай. Мы будем ждать тебя внизу к ужину.

Несколько часов она провела в библиотеке, читая доклад. Информация, полученная на слух и прочитанная глазами, воспринимается по-разному (наиболее важная для глубокого осмысления может быть вдумчиво перечитана дважды, и трижды, и четырежды).

Это было тяжёлое чтение. Она вспоминала рассказы тётушек, вернувшихся из тюрьмы, думала о погибших Сванидзе и Реденсе, припоминала свидетельства преступлений, совершённых отцом, о которых слышала лично: об убийстве Михоэлса. Перед глазами предстали события зимы 1953-го, которые должны были обернуться трагедией для многих её друзей; припомнились слова, сказанные сокурсницей, женой Михайлова, секретаря ЦК и руководителя Агитпропа, в дни, когда готовилась депортация евреев: «Я бы всех евреев выслала вон из Москвы!»[79]

Как бы ей ни хотелось закрыть доклад и закричать: «Это ложь! Клевета! Мой отец ничего подобного не совершал!» – сделать этого она не могла. Чудовищная правда всё равно оставалась правдой. Доклад стал гнетущим грузом, взвалившимся на её душу. Она ни в чём не была виновата, – не ведая о коллективизации и ежовщине, в детстве пользовалась благами Зазеркальной жизни, – но теперь настало время расплачиваться за отца. Хотя… она уже расплачивалась изломанной личной жизнью. С Каплером, своей первой любовью, она встретилась вновь лишь через одиннадцать лет разлуки, в декабре 1954-го на II Всесоюзном съезде писателей. Они долго проговорили, он многое ей рассказал, и, читая доклад, она видела перед своими глазами Люсю…

Шока не случилось – доклад подтвердил то, что она уже знала и чему не хотела бы верить, но не могла не верить: всё написанное было правдой.

Когда она спустилась в столовую, Микоян и Ашкен Лазаревна, его жена, встретили её тревожным взглядом. Они опасались, что она станет рыдать, спорить и возмущаться.

– К сожалению, всё это очень похоже на правду, – только и сказала она.

Микоян вздохнул с облегчением. Лицо его просветлело.

– Я надеялся, что ты поймёшь, – сочувственно сказал он. – Пойдём сядем за стол. Мы не хотели, чтобы тебе пришлось неожиданно услышать всё это на собрании. Через неделю документ будут читать во всех партийных организациях…

От Сталиной к Аллилуевой

Психологическое давление, начавшееся после Двадцатого съезда, было невыносимым. Она попыталась сбросить с себя груз имени, с которым ассоциировались миллионы погибших и репрессированных, уйти от вопросов, которые ей задавали, услышав её фамилию Сталина, желала избежать тяжёлых разговоров, сочувствующих или осуждающих, – ей хотелось спрятаться и жить неприметно: заниматься литературой, воспитывать детей, любить и быть любимой. Ей казалось, что она сможет изменить свою жизнь, если сделает то, о чём думала раньше, и сменит фамилию на менее громкую. Она призналась сама себе, раздираемая внутренними противоречиями и личными переживаниями, что «больше не в состоянии носить это имя, оно резало уши, глаза, сердце своим острым металлическим звучанием».

Однажды, при жизни отца, когда она поступала в университет, она сделала попытку перейти на фамилию Аллилуева, но передумала, увидев его реакцию, весьма неодобрительную. Затем дважды у неё были шансы сменить фамилию и при замужестве стать Морозовой или Ждановой (она их упустила, в обоих случаях не желая раздражать отца) – фамилии бывших мужей достались детям: Кате Ждановой и Иосифу Морозову. Оставалась другая возможность. Сталин – всего лишь партийный псевдоним, и она может вернуть фамилию отца, Джугашвили (её носил Яша, любимый брат), или в честь мамы стать Аллилуевой.

Времена изменились. Отца уже не было. Через год после Двадцатого съезда ничто не мешало ей осуществить прежний замысел. Она знала, что отныне может принимать самостоятельные решения, но всё же предусмотрительно решила провентилировать щепетильный вопрос «наверху», понимая, что в случае одобрения прохождение всех формальностей будет ускорено. Она позвонила дяде Ворошилову, бывшему в 1957 году Председателем Президиума Верховного Совета СССР (отец, напомним, в отличие от нынешнего формального главы государства, не предоставил ей возможность напрямую звонить ему), и он одобрил её пожелание: «Ты правильно решила». Бегать по инстанциям после высочайшего позволения ей не пришлось.

В сентябре 1957 года она получила новый паспорт, выписанный на имя Светланы Иосифовны Аллилуевой. Этот поступок вызвал среди её друзей и знакомых противоречивые мнения: одни его одобряли, понимая, что она старается отмежеваться от отцовского наследия; другие, в том числе брат Василий, осуждали, считая, что она предала своего отца.

Первый же чиновник, увидевший её новые документы, понизив голос, сочувственно спросил: «Вас заставили переменить фамилию?!» Он был удивлён и не мог поверить, когда она ответила, что таковым было её собственное желание. А у членов Политбюро возникла мысль, что этот неожиданный для них поступок позволит им убедить Васю совершить то же самое. Но он, каясь и легко признавая предъявляемые ему обвинения, в этом вопросе был непреклонен, и фамилию у него пришлось отбирать насильно, выдав при освобождении из тюрьмы другой паспорт.

Личная жизнь: мужья и любовники

Так и слышу голос из зала: «Подробностей! Подробности давай!»

Должен разочаровать: подробности в другой литературе, для автора неприемлемой. Личная жизнь – хотя она и привлекает определённую категорию читателей, ищущих клубничку, – должна оставаться за кадром. Каждый человек имеет право на частную жизнь, которая без его разрешения не должна быть подвергнута публичному обозрению, если только события, как, например, у Светланы в случае с Каплером или с Сингхом, не становятся политическими и не приобретают трагическую окраску.

Едва стало известно, что Светлана Аллилуева обратилась в американское посольство в Индии с просьбой о предоставлении политического убежища и задалась целью опубликовать на Западе книгу «Двадцать писем к другу», как КГБ занялось её дискредитацией, объяснив её поступки сексуальной распущенностью, наследственными нервными заболеваниями, приобретёнными от мамы, психической неуравновешенностью и надломленной психикой. Созданный КГБ миф о сексуально распущенной женщине с перечислением мужей и влюблённостей эксплуатируется и поныне, и написан он по тому же сценарию, только более мягкому, по какому в начале восьмидесятых годов прошлого века третировали Елену Боннэр, жену академика Сахарова. В этом обвинении ничего не было нового – в годы Большого террора видных деятелей партии и государства, арестованных НКВД, помимо всего прочего, обвиняли в сексуальной распущенности (в 1953-м это станет едва ли не основным обвинением против Берии). Цель, которую преследовали обвинители, – обесчестить и очернить арестованных в глазах их близкого окружения, а в случае с Берией и Светланой Аллилуевой – всей страны.

Официально у Светланы было четыре мужа. Первое замужество было разрушено отцом; второе, поспешное, за нелюбимого человека, было совершено в угоду отцу и длилось недолго. Третье, за вернувшимся из ссылки Джонридом Сванидзе, также оказалось коротким (1957–1959) – ну, не везло Светлане! В тюрьме Джоник заболел шизофренией. Пять лет психушек и медные рудники усугубили его заболевание. Со всеми мужьями она осталась в дружественных отношениях. Четвёртое замужество, поспешное, в США (1970–1972) – о нём Светлана написала в «Далёкой музыке», – как и предыдущие, торопливые и необдуманные, закончилось крахом. Между третьим и четвёртым замужеством был ещё гражданский брак с неизлечимо больным Браджешем Сингхом, о котором Светлана вспоминала с большой теплотой.

У Михаила Козакова, народного артиста России, набралось 5 (пять) официальных жён. Много это или мало? Последняя супруга актёра, родившегося в 1934 году, ему во внучки годилась. Она 1979 года рождения – стало быть, между ними 45 лет разницы. Однако никто его сексуально озабоченным не считает. Творческая натура, народный артист – имеет право…

Пять официальных мужей набралось у великой актрисы Татьяны Дорониной, среди которых Олег Басилашвили и Эдвард Радзинский. Четыре жены у писателя – советского графа – Алексея Толстого. Ну и что? Кому какое дело, кто с кем делит супружескую постель?

Вопрос к любителям копаться в чужом белье: сколько любовников (любовниц), коротких или длительных связей у среднестатистического человека, по разным причинам надолго оказавшегося не связанным узами брака? Неужели всех, у кого насчиталось более трёх мужей (жён), следует назвать сексуально распущенными? Тогда, обращаясь к российской истории (подобных примеров немало и в зарубежных дворцах), начнём с царей, с их внебрачных детей, жён и фавориток. Вспомним всенародно любимых «баловников»: Пушкина, Льва Толстого, Есенина… а затем, если читатель не пресытился их романами, поговорим о Светлане.

* * *

Лариса Васильева провела кропотливую работу, составив список мужей и любовников Светланы Сталиной-Аллилуевой. Повторим его, сократив эпитеты, которыми она их наградила.

«Невысокий, полнотелый московский ловелас Алексей Каплер; первый муж – красивый, умный и серьёзный Григорий Морозов; кремлёвский сын Юрий Жданов, учёный; Джоник Сванидзе, человек с феноменальной памятью, о котором его мать в детстве неосторожно сказала: “Ты такой умный, что, когда вырастешь, будешь у нас вместо Сталина”; диссидент Андрей Синявский, известный как писатель Абрам Терц; знаменитый врач Вишневский; математик, сын художника Томского; галантный Дмитрий Писаревский, редактор журнала “Искусство кино”; некто Феликс Широков; знаменитый поэт Давид Самойлов; индийский аристократ и коммунист Браджеш Сингх; американский архитектор, статный красавец Питерс».

У Васильевой список мужей и любовников ограничен числом апостолов – 12. Четыре мужа официальных. С пятым, Браджешем Сингхом, Светлана жила гражданским браком. Она была, пожалуй, единственным человеком в СССР, которому Косыгин, глава правительства, лично заявил, что правительство не позволит ей заключить брак с иностранцем[80].

Было бы странным, если бы за 17 лет, прожитых в первой эмиграции (США, Англия), Светлане «ничто человеческое не было чуждо» и у неё до и после развода с мужем не оказалось «близких друзей». Но им удалось избежать внимания папарацци, кагэбэшных и литературных, и в кондуит Ларисы Васильевой – «список Светланы» – они не попали. Её «список» состоит из людей интеллигентных, творческих и незаурядных. Его огласить не стыдно – в круг увлечённостей Светланы не попали спортсмены, телохранители, массажисты и артисты цирка.

Не попал в «список Светланы» и Серго Берия. Её чувства к нему (если они были в действительности), о них упоминают некоторые авторы, остались безответными. Пиманов в книге «Сталин. Трагедия семьи» всё свалил в кучу: что было и чего не было. Он снабдил комментариями рассказ Марфы Пешковой из книги Ларисы Васильевой «Дети Кремля» о том, как она выходила замуж за Серго Берию. Из его реплик следовало, что взбалмошная Светлана якобы пыталась отбить у Марфы жениха.

Пиманов не был оригинален, и до него в поисках «жареного» было немало желающих извратить факты. Об одном таком случае написала Лариса Васильева. Для первого номера журнала «Профили» она предоставила главу из готовящейся к публикации книги «Дети Кремля», которую по собственной инициативе редактор журнала снабдил заголовком: «Марфа Берия: Светлана Сталина хотела отбить у меня мужа».

Последовали опровержения. Марфа Пешкова с возмущением позвонила Васильевой, предполагая, что та явилась автором лживого и оскорбительного заголовка: «Я никогда не меняла фамилию, никогда не была Марфой Берия, всегда оставалась Марфой Пешковой. Но главное – разве я говорила вам слова: “Светлана хотела отбить у меня мужа”? Этого не было. Всё гораздо сложнее и тоньше». Лариса Васильева в книге «Дети Кремля» опубликовала опровержение, но у журнальной лжи успели вырасти крылья – слухи и сплетни, как тараканы, находят любую щель и оказываются живучими на удивление.

Что же на самом деле произошло? В 1946 году, когда Светлана была уже замужем за Гришей Морозовым, Марфа Пешкова обручилась с Серго Берией. Через много лет, когда Васильева работала над книгой «Дети Кремля», она рассказала ей о предсвадебной суете, предпринятой Светланой.

«Перед нашей женитьбой началась суматоха. Светлана Сталина, узнав, что Серго собрался жениться на мне, прибежала к Нине Теймуразовне:

“У Марфы туберкулёз! Она больной человек! Наследственная болезнь от деда!”

Никакого туберкулёза не было, просто я в детстве много болела.

Светлана явилась и к моей бабушке, Екатерине Павловне: “Что Марфа делает, она выходит за Серго!” – “Они любят друг друга”, – говорит бабушка. “Она попадёт в такую ужасную семью!”

А ведь Светлана дружила с Ниной Теймуразовной. Я тогда не понимала, зачем Светлана так поступает, она была уже замужем»[81].

Несомненно, такие поступки не украшают Светлану, особенно когда речь идёт о близких друзьях. Психологическая подоплёка того, что ею руководило, мне непонятна – Марфа, повторюсь, сказала: «Всё гораздо сложнее и тоньше». Но те далёкие события напомнили фильм «Свадьба лучшего друга» (My Best Friend’s Wedding) с участием Джулии Робертс, Камерон Диас, Дермота Малруни и Руперта Эверетта. Романтическая голливудская комедия (комедия только для зрителей, но не для главных героев) оказалась римейком драмы «кремлёвских детей».

Марфа призналась, что их дружба разладилась, когда начались первые влюблённости. Светлана перестала с ней делиться, и одно время Марфе казалось, что она влюблена в Серго и скоро выйдет за него замуж. Об этом же писала Кира Аллилуева, рассказывая, как в 1942 году в Свердловск, куда была эвакуирована их семья, неожиданно прилетела Светлана. Она привела Киру в семью Берии, жившую в Свердловске, и познакомила с Ниной Теймуразовной и Серго. Когда она улетела, Аллилуевы решили на семейном совете, что Светлана прилетала повидаться с Серго.

Всё, думается, значительно проще.

Её отношения с отцом дали трещину, после того как она узнала правду о самоубийстве матери. Она чувствовала себя одиноко (отцу было не до неё, да и с возрастом интересы их расходились, а с братом отношения всегда были натянутыми). Светлана росла, влюблялась, как и все школьницы-подростки, в одноклассников, затем предметами симпатий становились высокие, умные и красивые старшеклассники: Серго Берия, Гриша Морозов. Что в этом дурного? Возраст требовал любви, хотя и шла война. Но в том смятении чувств, в каком пребывала шестнадцатилетняя девушка, ей требовалась поддержка взрослой женщины – особенно той, которая знала маму, с кем она могла бы посоветоваться. В идеале – такая женщина, к чьему мнению отец мог бы прислушаться.

Такой женщиной не могла быть няня – для отца она не была авторитетом. Валенька Истомина, хохотушка и душа дома? Она жила на даче с отцом и сопровождала его во всех поездках (с годами Светлана догадалась об их истинных отношениях), но влияния на него не имела, и со Светой душевной близости у неё не было. Накашидзе? Света её ненавидела. Была родная сестра мамы, Анна Аллилуева, но Сталин отдалил её после ареста Реденса.

Оставалась жена Берии Нина Теймуразовна, которую Сталин, учитывая её грузинские корни, просил помогать Светлане. Нина Теймуразовна всегда к ней хорошо относилась, сочувствовала ей, и Светлана охотно обсуждала с ней девичьи тайны. Взрослой женщиной, незаслуженно – эмоции обычно несовместимы с взвешенными рассуждениями – Светлана будет считать Лаврентия Берию виновником всех бед, постигших её семью, но девочкой и подростком она чувствовала его и особенно Нины Теймуразовны тёплое и доброе к себе отношение и тянулась к ней.

Сохранились фотографии: на даче маленькая девочка сидит на коленях дяди Лаврентия Берии, а на заднем плане Сталин работает за столиком под навесом; на теплоходе в экскурсии вдоль черноморского побережья: маленькая Света между отцом и Берией. Конечно, она прилетала в Свердловск повидать тёток, несомненно – увидеться с Серго, но одной из главных целей, возможно даже подсознательной, было желание получить от Нины Теймуразовны то, чего ей не хватало всю жизнь, – материнское тепло.

Это, конечно, догадки. Но по-житейски, думается, всё значительно проще.

Другое дело, что во время войны не было пассажирского авиасообщения. Возможность её спокойно летать из военной Москвы в Свердловск и обратно говорит о привилегиях, которыми она пользовалась, но для таких перелётов ей не надо было спрашивать разрешения отца: брат – полковник, лётчик – мог выделить для неё самолёт.

* * *

Старая любовь возвращается, несмотря на стократно повторённое предупреждение: дважды в одну реку не входят. История с Каплером продолжилась через двенадцать лет. Светлана была уже дважды разведена, а он, отмотав срок, получил разрешение вернуться в Москву. Его жена, с которой он сошёлся в ссылке, актриса Валентина Токарская[82], ещё оставалась в Воркуте. В Москву она приехала позже…

Они встретились в декабре 1954-го, на II Всесоюзном съезде писателей. Произошло «падение нравов», которое должно было случиться в феврале 1943-го.

Когда Токарская вернулась в Москву, Каплер опомнился. Желая прервать роман, он сказал Светлане, что «обязан посвятить Токарской остаток своей жизни». Это не было придумкой или отговоркой – в Воркуте он находился в подавленном состоянии и Токарская буквально вытащила его из петли.

Но Светлана решила по-своему разрубить этот узел. Она решилась на безумный поступок – встречу с Токарской. О своём унижении она нашла в себе мужество написать в неопубликованном рассказе, ставшем известным Ларисе Васильевой.

«Я позвонила Токарской и пошла в театр, чтобы увидеть её. Не знаю зачем. У меня было смутное чувство, что мне надо это сделать. Она была очень мила со мной – немолодая, умная, изящная женщина, актриса до мозга костей. Она хотела быть доброжелательной и великодушной. И, увидев, я поняла, что всё на своих местах и мне остаётся только уйти, и как можно скорее…

Я всё-таки произнесла: “Я люблю Люсю”, на что она, усмехнувшись, великодушно сказала: “Пусть он делает, что хочет, только чтоб я об этом не знала”. И ещё она сказала, зная силу своих слов: “Да, я всегда знала, что Люся очень неверный человек. Не обольщайтесь. Он любил в своей жизни одну лишь Тасю Златогорову, но даже и ей он не был верен. Это такая натура”.

Мне нечего было больше говорить. Я получила все те удары, которых искала получить… Я знала: это конец всему.

Люся ополчился теперь против меня, его негодованию не было границ.

– Зачем ты это сделала? Зачем? Ты можешь объяснить мне?

Нет, я не могла объяснить. Что-то двигало мной помимо моей воли».

Через много Валентина Токарская рассказала Ларисе Васильевой детали той встречи:

«– Я очень хорошо всё помню. Она позвонила, попросила о встрече. Я сказала о звонке Каплеру. Он заволновался.

Днём, после репетиции, мне негде было её принять, я повела её в ложу. Она мне доводы какие-то приводила, что имеет на него права. Была вежлива, интеллигентна, но я бы на такое никогда в жизни не пошла. Видимо, она привыкла, что любое её желание выполняется и может делать всё, что хочет.

Я спокойно выслушала, сказала: меня удивляет, что она просит вернуть его. Как предмет. Если он захочет, он сам уйдёт. Держать я его не намерена. А он уже раньше остыл к ней.

Когда я вернулась домой после встречи с ней, Каплер метался по квартире, как тигр по клетке. Не мог понять, чем все это кончится. И злился на неё».

Хотелось бы верить всему, написанному Ларисой Васильевой, но, к сожалению, вкрались в её книгу обидные неточности, подрывающие доверие к достоверности других изложенных ею фактов. Источником некоторых явилась болгарская поэтесса Лиляна Стефанова, бывшая студентка Литературного института и подруга Юлии Друниной, – так она представилась Васильевой, опубликовавшей воспоминания Стефановой, рассказанные ей лично в мае 1996-го в Софии, не обратив внимания на несоответствия фактов и дат:

1. Каплер умер 11 сентября 1979 года.

2. Друнина покончила жизнь самоубийством 21 ноября 1991 года.

3. Светлана Аллилуева после отъезда в Индию в 1967 году появилась в СССР лишь 25 октября 1984 года. В «Книге для внучек» она написала: «Не застала я в живых Александра Александровича Вишневского (бывшего любовника Светланы. – Р.Г.) и Люсю Каплера, Татьяну Тэсс и Фаину Раневскую».

Ну, а теперь отрывок из книги Ларисы Васильевой «Дети Кремля» (глава «Соперница Токарская»), после чтения которой остаётся лишь развести руками и поставить под сомнение достоверность других изложенных ею историй, ведь с мёртвыми запросто общаются только в фантастических романах или на небесах.

«– На моих глазах всё разворачивалось. Ох, как это было тяжело. Каплер не решался оставить жену, которая столько страдала в тюрьме. Всё определила болезнь Юлии. У неё была тяжёлая операция, она вызвала Каплера проститься. Он стоял на коленях перед её кроватью, плакал и говорил, что останется с нею навсегда.

За два года до смерти Каплера в их с Юлией квартире раздался звонок. Юлия открыла. На пороге стояла Светлана Сталина, она только что вернулась из-за границы, надеясь жить на родине.

(Лариса Васильева полагает, что невозвращенец, отказавшаяся от советского гражданства, тайно пересекла границу, чтобы увидеться с Каплером и также тайно обратно ушла за кордон? – Р.Г.)

– Можно мне видеть Алексея Яковлевича?

– Конечно, конечно, проходите.

Юлия оставила их вдвоём. Два часа проговорили они. Юлия никогда не спрашивала Каплера – о чём…»

Является ли оправданием нелепицы то, что это пересказ чужих слов? В документальной прозе такие огрехи непозволительны. Даты и факты надо проверять и перепроверять. Васильева писала в этой же книге о своей дружбе с Друниной, она знала даты смерти Каплера, Друниной и дату кратковременного возвращения в СССР Аллилуевой, знала, что в тюрьме сидела не Друнина, а Токарская (и величали её не Юлией, а Валентиной). Нагромождение ошибок, несовпадения фактов и дат чудовищные, для серьёзной книги, неоднократно перепечатываемой, такие небрежности недопустимы.

Светлана Аллилуева и Давид Самойлов

В 2006 году Борис Грибанов[83] опубликовал в журнале «Знамя» воспоминания о Давиде Самойлове: «И память-снег летит и пасть не может. Давид Самойлов, каким я его помню», в которых рассказал историю любви поэта и дочери вождя.

Хотя должен поправиться, слово «любовь» в данной истории вымолвлено поспешно, оно применимо только к Светлане. Самойлов, не прилагая особых усилий, взял то, что само пошло ему в руки. Вначале он отнесся к её неожиданно вспыхнувшим чувствам довольно цинично. Давид (Грибанов называет его Дезик) был женат на Ляле Фогельсон, дочери известного кардиолога, и изменял ей с той же лёгкостью, с какой сочинял стихи. А тут – ну как устоять пред искушением, соблазном, когда на него, тогда ещё малоизвестного поэта (первая книга стихов вышла в 1958 году), подрабатывающего в основном переводами, «клюнула» дочь генералиссимуса, того самого, который указательным пальцем небрежно перемещал миллионы людей из одной клетки (не шахматной доски) в другую!

…Отрывок из воспоминаний Грибанова о тридцатилетней женщине, живущей страстями, милой, умной, интеллигентной, обеспеченной (для кого-то это немаловажно), желающей выйти замуж и обрести душевный покой. Приведён он с сокращениями. В описании героини нужно добавить: женщины темпераментной, отдающей себя с потрохами любимому мужчине, – у кого-то уже ёкнуло сердце. Но… Всё это мы уже проходили! Сколько одиноких женщин подходит под это описание! – нужно ли читать ещё один «взахлёбистый» рассказ покорителя дамских сердец? Но женщина, о которой пишет Грибанов, в сороковые годы была самой желанной и опасной невестой СССР. Дочь генералиссимуса!

«Началась эта история в конце 50-х годов. Я работал тогда в издательстве “Детская литература”. И вот однажды мне позвонила наша приятельница Таня Непомнящая. Она в том году окончила факультет журналистики МГУ, её оставили в аспирантуре, а меня она просила взять под своё покровительство её подружку Элю Микоян, жену старшего сына Микояна Степана, которая закончила тот же факультет и получила назначение к нам, в детское издательство.

Эля Микоян оказалась женщиной в высшей степени приятной, очень милой и доброжелательной. Мы подружились, как говорится, семьями, бывали друг у друга в гостях. Естественно, что Эля подружилась и с Самойловым, который каждый день забегал ко мне в издательство. И вот однажды у Микоянов был какой-то семейный праздник, чей-то день рождения, и Эля пригласила меня с моей женой. И случилось так, что перед вечером ко мне забрел Дезик, и я пригласил его поехать вместе с нами к Микоянам, которые жили в большой пятикомнатной квартире в Доме Правительства (более известном теперь как Дом на набережной). Дезик согласился, ему было интересно посмотреть, как живет элита нашей страны.

За огромным столом, во главе которого сидел сам Анастас Иванович Микоян, который, если я не ошибаюсь, был в то время Председателем Верховного Совета СССР, иначе говоря, формальным главой государства, Дезик оказался рядом со Светланой Сталиной, которая после смерти отца взяла фамилию матери – Аллилуева. Со Светланой я уже был знаком раньше. Это была рыжеватая женщина, с лицом, которое нельзя было назвать красивым, но довольно привлекательным и прежде всего умным и чувственным. Впрочем, я всегда задумывался, не придаёт ли ей известную долю обаяния её происхождение – нельзя было отделаться от мысли, что с тобой разговаривает дочь самого Сталина.

Не знаю, что сработало в данном случае – гипноз её имени или обаяние её женственности и вообще привлекательность, но уже через какие-то пятнадцать минут, не обращая внимания на самого Микояна (для Светланы это было более чем естественно: она привыкла видеть в сподвижниках отца его слуг, а для поэта Самойлова чины и звания вообще ничего не значили), словом, через пятнадцать минут они уже целовались взасос. Мы с женой уехали, оставив моего друга на его собственное усмотрение.

На следующее утро, не успел я войти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок, и я услышал хихикающий голос Дезика:

– Боря, мы его трахнули! (Дезик употребил другое слово, более ёмкое и более принятое в народе.)

– А я-то тут при чём? – возмутился я.

– Нет, нет, не спорь, я это сделал от имени нас обоих!

Мог ли я тогда представить себе, что эта озорная выходка повлечёт за собой столь серьёзные последствия, затянется на многие годы, станет фактом биографии Давида Самойлова?

Тем не менее так оно и вышло. Случайная связь переросла в длительные и довольно серьёзные отношения. Был ли Дезик влюблён в Светлану? У нас с ним никогда прямого разговора на эту тему не было, и я могу судить только по косвенным обстоятельствам. Думается мне, что настоящей любви у Самойлова к Светлане никогда не было. Однако нельзя отрицать, что была искренняя привязанность, нежность. Имела место и жалость. Как человек, очень тонко чувствующий, Дезик ощущал, что Светлана, по существу, личность трагическая, обречённая всю жизнь нести крест своего происхождения.

Пройдёт несколько лет, и будет последнее расставание, о котором Самойлов скажет в своих «Поденных записках» абсолютно точные слова, характеризующие Светлану. Он напишет о “трогательной нелепости её поступков, продиктованных силой чувства, темпераментом и одиночеством”. В самый момент, – писал Дезик, – испытываешь сложное чувство жалости, восхищения и негодования, она – рабыня чувства, а в рабе всегда заложен тиран. Целиком покоряясь стихии, она и тебя старается сделать игрушкой той же стихии.

<…> Очень точно определил всю деликатность и сложность ситуации умнейший Михаил Аркадьевич Светлов. Мы как-то сидели втроём за столиком в ресторане ЦДЛ, когда туда ворвалась разъярённая Светлана и обрушила на Дезика водопад гневных слов: что-то он не сделал из того, что обещал. Потом она исчезла так же внезапно, как и появилась. Светлов горестно покачал головой и произнёс:

Трудно любить принцесс,

Ужасно мучительный процесс.

Светлана была натурой очень эмоциональной, влюбчивой, готовой до конца отдаться каждой новой влюблённости, готовой всем пожертвовать ради любимого мужчины. Но при этом у неё была идея фикс: навязчивая идея, что мужчина, которого она полюбила, должен на ней жениться. А это сильно осложняло отношения. Но подробнее об этом позднее.

А сейчас надо рассказать, как складывались изо дня в день отношения Самойлова и Светланы Сталиной-Аллилуевой. Я ничего не могу сказать о том, как они занимались любовью, хотя знаю, что эта сторона занимала огромное место в их жизни. На это не раз намекал Дезик, да это и было видно невооружённым глазом. Особенно ярко это проявлялось во время наших поездок в правительственный дачный посёлок Жуковка, где Светлана получила маленькую дачку, сдав большую дачу в Завидове, где её, как она рассказывала мне, одолевали тётки Аллилуевы. После одной из таких поездок, когда я отправлялся гулять, Дезик меланхолически заметил, что у Светланы есть манера сбрасывать с себя всю одежду, едва она переступает порог спальни.

<…> Вообще, знакомство с ней обычно вызывало лёгкий шок у наших друзей и знакомых. Помню анекдотический случай, когда мы с Дезиком, гуляя по Москве, встретили нашего друга, известного германиста Тэка Меламида, женатого на нашей соученице по ИФЛИ Люсе Чёрной, переводчице с немецкого, и он пригласил заглянуть к ним на их новую квартиру в академическом доме. Случилось так, что днем мы встретились со Светланой и забрали её с собой к Меламидам. Визит проходил нормально – пили кофе с коньяком, разговаривали о разных разностях. И должно же было так случиться, что это было 5 марта – годовщина смерти Сталина. Момент знакомства прошёл как-то мимо меня, но за столом хозяйку дома вдруг понесло – она принялась вдруг поливать покойного Отца и Учителя. Светлана отнеслась к этому потоку разоблачений вполне спокойно – ей приходилось и не такое слушать.

Когда мы уходили от Меламидов, Дезик со Светланой и хозяином дома прошли вперёд к лифту, а мы с Люсей чуть задержались. И тут Люся спросила меня, кто эта милая женщина, которую мы с собой привели. Я сказал, что это Светлана Сталина. У Люси отвисла челюсть, и она, обычно такая разговорчивая, на этот раз потеряла дар речи.

Утром, едва я вошёл в свой кабинет в Детгизе, зазвонил телефон. Звонила Люся, поливая нас с Дезиком буквально последними словами. Она кричала, что мы должны были предупредить, кого привели, что они с Тэком всю ночь не спали, припоминая всё, что она говорила. Я, как мог, успокоил её, сказав, что Светлана – очень культурная женщина и её не трогает всё то, что говорят о её отце.

Кстати, характерная деталь, на которую я обратил внимание, когда в первый раз оказался в квартире Светланы в Доме на набережной, – во всей огромной пятикомнатной квартире не было ни одного портрета её отца, висела только большая фотография матери.

Надо заметить, что готовить Светлана не умела и не любила, не была, как говорится, к этому приучена. Поэтому мы обычно отправлялись втроём обедать куда-нибудь в ресторан. При этом мы выбирали рестораны попроще, где меньше было шансов встретить знакомых. Так, мы довольно часто заезжали в ресторан на бегах. В дни, когда не было скачек, здесь бывало пусто. Обедали мы часто в ресторане «Северный» в Марьиной Роще (теперь он уже не существует), и Дезик вспомнил и напел Светлане строчки из давненько сочиненной им песни “В ресторане второго разряда мы гуляли с Цыганом вдвоём”.

Любили мы с Дезиком взять бутылку коньяку и нагрянуть вдвоём к Светлане. Она всегда была нам рада, её дети – сын и дочь – нам не мешали, она варила крепкий кофе, и мы подолгу сиживали за тихой беседой.

<…> В те годы Дезик придумал такое весёлое мероприятие – каждый год 9 Мая мы, группа друзей, большей частью те, кто воевал на фронте, собирались в ресторане “Берлин” и довольно шумно праздновали День Победы. Громче всех выступал Лева Копелев, который своим фальшивым голосом распевал на немецком языке антифашистские песни Эрнста Буша. Обед обычно заканчивался тем, что Дезик обращался ко мне со словами:

– Боря, я думаю, будет правильно завершить столь прекрасно начавшийся день у дочери генералиссимуса.

Мы покупали бутылку коньяка и отправлялись в гостеприимный дом Светланы.

<…> Надо сказать, что этим отношениям очень вредила навязчивая идея Светланы женить Самойлова на себе. Она могла приехать в издательство “Художественная литература”, где я к тому времени работал, вытащить меня из кабинета, запихнуть в свою “Победу” (она принципиально отказывалась обменять её на “Волгу”, на чём очень настаивало Управление делами ЦК КПСС) и увезти куда-нибудь за город для одного и того же разговора. Она искренне верила, что я в этом вопросе имею влияние на Дезика.

– Боря, – говорила она, – он должен на мне жениться.

– Светик, – отвечал я, – этого никогда не случится.

– Но почему? – возмущённо вопрошала она.

– Потому что он поэт, а вы – принцесса, – отвечал я ей однозначно»[84].

Эти воспоминания, приведённые с незначительными сокращениями, без пересказа, при котором зачастую искажаются факты, рассказывают о женщине, детские годы прожившей в Зазеркалье, не приспособленной к тяготам жизни и в быту не умеющей самого малого, к чему девочки приучены с детства, но привыкшей повелевать.

На кухне она неумёха – не умела и не любила готовить. Но её дом всегда был гостеприимен. Она умела заваривать кофе, сердечно встречать гостей и, как её отец, любила застольные беседы – когда интеллектуальные, когда шутейные… она не была красавицей – признавали все, знавшие её, – но она была привлекательной, интеллектуалкой, к ней стремились «на огонёк», теплом она умела делиться.

Комплексами она не страдала (в присутствии Микояна, главы советского государства, через пятнадцать минут застолья целовалось взасос с поэтом, с которым только что познакомилась, и в тот же вечер ему отдалась).

Некоторые читатели дождались «клубнички», мысленно представляя, как «дочь генералиссимуса» (так Грибанов и Самойлов называли Светлану в разговорах между собой) темпераментно сбрасывает одежды и остаётся нагишом, переступая порог спальни.

Она никогда не афишировала своё происхождение и, хотя в мемуарах произнесла немало тёплых слов об отце, которого в детстве боготворила, а в студенческом возрасте и до самой его смерти боялась, в четвёртой жизни, прожитой после его смерти до отъезда из СССР, старательно от него дистанцировалась. Он – Сталин, из холодной быстрорежущей стали. Она – в душе, а потом и по паспорту Аллилуева, от слова «аллилуйя».

Современный толковый словарь: АЛЛИЛУЙЯ (от древнееврейского халлелуйя – хвалите бога), в христианском богослужении припев церковного песнопения, в иудаизме возглас, прославляющий бога. Но её Бог не Сталин и не созданный им режим. Членством в КПСС, куда её лишь в 1951-м принудили вступить, в отличие от Васи, она тяготилась. Таким же был её старший брат Яков, вступивший в партию лишь в мае 1941-го, в 33-летнем возрасте. Отца он любил, но в рот к нему не заглядывал. «Отец всегда говорит тезисами», – сказал он как-то Светлане, и она это запомнила…

Грибанов заметил, что в «огромной пятикомнатной квартире не было ни одного портрета её отца, висела только большая фотография матери», и отметил, что Светлана спокойно относилась к тому, что в её присутствии его поносили бранью. Он не понял причины её спокойствия (оно было внешним). Она достаточно наслышалась от тётушек Аллилуевых, от Киры, двоюродной сестры, от Томского, бывшего возлюбленного, выросшего в лагерях, почерпнула немало негативной информации от чтения секретного доклада в квартире Микояна… Она «перегорела». А Грибанову показалось, что она «очень культурная женщина и её не трогает всё то, что говорят о её отце». Вывод, прямо скажем, странный – почему культурную женщину не должен задевать негатив, касающийся её отца?

Есть ещё одно воспоминание о романе поэта и «принцессы». Самойлов, напомню, был женат на Ляле Фогельсон, дочери профессора Лазаря Израилевича Фогельсона, известного кардиолога, основоположника российской электрокардиографии (его ученицей была Лидия Тимашук, «прославившаяся» по «делу врачей»). Профессор был обеспечен, имел в Подмосковье дачу, где зять уединялся на период «болдинской осени», – московские друзья и столичные соблазны от творчества отвлекали. Так случилось и в тот раз – Самойлов скрылся на даче.

А Светлане вдруг загорелось! Что делать, обычная история. Помните песню-страдание: «Парней так много холостых, а я люблю женатого»? В психологической кинодраме «Зимняя вишня», растянувшейся на десять лет и три серии, главной героине в исполнении Елены Сафоновой сочувствовали зрители обоих полов. У разведённой, красивой и обаятельной 30-летней женщины время от времени появляются кандидаты в мужья, но что поделать, она любит коллегу по работе, женатого мужчину, которого устраивает роль любовника, и, к негодованию зрителей, главная героиня остаётся «рабой любви».

Любовь толкает на безрассудные поступки – Светлану, когда у неё закипала кровь, остановить было сложно. Помимо грузинской крови, в ней бурлила ещё и цыганская со стороны деда Аллилуева. Она поехала к Давиду на дачу. Точного адреса у неё не было, и она с трудом его разыскала. Общение после долгой дороги началось с чаепития. До спальни они дойти не успели – нагрянула жена Самойлова, у которой, как писал Грибанов, было лишь два достоинства: знаменитейший папа и дивная красота «с ликом камеи».

Светлана укрылась в шкафу. Несколько часов она провела в душном и затхлом убежище, страдая от унижения и дожидаясь, пока Давид выполнит супружеский долг и законная жена с лёгким сердцем уедет в Москву. Светлана сгорала от стыда: она, дочь Сталина, прячется в шкафу как воровка, посягнувшая на чужое добро. У неё зачесался нос, хотелось чихнуть – всё вытерпела, проклиная себя и Давида, отказывавшегося на ней жениться и заставившего её унижаться, благо в туалет ей не приспичило в тот момент, иначе… ни ей, ни Самойлову я бы не позавидовал.

Встряска оказалась полезной: Светлана нашла в себе силы порвать с ним. А вскоре в её жизни появился Джоник Сванидзе.

Третье замужество: Светлана Аллилуева и Джоник Сванидзе

Сын Алёши Сванидзе, родного брата первой жены Сталина, родился в 1927 году в Берлине. Его отец был советским торговым посланником в Германии, а после возвращения на Родину в 1935 году стал заместителем председателя правления Внешторгбанка СССР. Мальчика назвали Джонридом в честь Джона Рида. У него было много имён. В детстве его называли Джонни или, ласково, Джоник, затем – Вано, а когда он вырос – Иваном Алексеевичем. Яше он приходился двоюродным братом, Сталину – племянником, со Светланой кровного родства не было.

Два года, пока в 1937 году всех Сванидзе не арестовали (брата и сестру первой жены Сталина, Алёшу и Марико, а также Алёшину жену Марию Анисимовну и её брата), Джоник жил на даче в Зубалове-2. Светлана хорошо их запомнила, любила всех, особенно «дядю Алёшу», к которому, увидев, бросалась всегда на шею и не слезала с его колен. Запомнила она и Джоника. Родители его обожали и учили музыке, рисованию, лепке и, конечно же, немецкому языку. Учитывая дружеские советско-германские отношения, они рассчитывали, что знание немецкого языка ему пригодится – английский язык считался неперспективным. В пятилетнем возрасте Джоник уже сочинял стихи… Типичный вундеркинд.

В декабре 1937-го, когда родителей арестовали, его детство закончилось. Джонику повезло, что он сразу же не попал в детский дом. Самые близкие родственники – Марико, Алёшина сестра, и родной брат Марии Анисимовны – оказались в тюрьме. Многочисленные родственники с обеих сторон, на помощь которых надеялись родители Джоника, от мальчика отказались, опасаясь лагерных нар. Яша хотел взять двоюродного брата к себе, но Юля, его жена, Яшу отговорила. Джоник был трудным ребёнком, с детства страдал неврастенией, был избалован, и она боялась, что не справится с ним. Джоника забрала к себе его воспитательница Лидия Трофимовна, религиозная старая дева, обожавшая Александра Семёновича, и ещё 6 лет он прожил в Москве под её попечительством.

Алексея Сванидзе расстреляли в августе 1941-го, Марию Анисимовну и Марико – в 1942-м. После расстрела родителей повзрослевший племянник Иосифа Виссарионовича пошёл по проторённой дороге детей репрессированных. Первые пять лет Джоник провёл в психбольнице в Казани (там якобы пытались лечить неврастению), затем были медные рудники в Джезказгане, казахстанская ссылка. В Москву он вернулся в 1956-м больным шизофренией.

Хрущёв с реабилитациями не спешил и запустил слух, живущий поныне, что Берия, желая дестабилизировать обстановку и узурпировать власть, выпустил из тюрьмы десятки тысяч уголовников. Поэтому сотни тысяч политзаключенных, включая Джоника Сванидзе, ещё три года после сталинской смерти провели в лагерях. Хрущёв назвал их жертвами сталинских репрессий, хотя справедливее было бы сказать «хрущёвско-сталинских» – три года лагерей они получили от Никиты Сергеевича.

Светлана не виделась с Джоником 19 лет, с 1937 года. Она устала от одиночества, – первый брак, счастливый, был разрушен отцом, второй – в угоду отцу замуж за нелюбимого, закончился быстро, она не смогла жить, заставляя себя любить. Сохранившаяся с детства любовь ко всем Сванидзе перешла на Джоника, теперь уже Ивана Алексеевича. Привыкшая к импульсивным решениям, она не учла его психическое заболевание и поторопилась. Ей бы не спешить, присмотреться, попробовать пожить вместе – этому Светлана не научилась. Она и в дальнейшем наступала на те же грабли – её американский брак был копией предыдущих – поспешный, необдуманный и потому быстро распавшийся.

А Иван Алексеевич, вернувшись из казахстанской ссылки, поступил в МГУ на исторический факультет, окончил аспирантуру и в 1964 году с блеском защитил кандидатскую диссертацию в Институте Африки АН СССР… Но 19 лет, вычеркнутых из жизни – психушка, рудники, ссылка, – усугубили его психическое заболевание, он легко раздражался, терял самообладание, начинал кричать, оскорблять окружающих, слёзно затем извинялся, а вскоре всё повторялось вновь – он был не в состоянии себя контролировать. Светлана вынуждена была с ним развестись, сохранив к нему нежные чувства и посвятив ему и его родителям в своих воспоминаниях немало тёплых слов.

Об этом замужестве она не сказала ни слова, ни дурного, ни хорошего, сделав самое лучшее, что могла, – промолчать.

Брак с Джоником был скоротечным (в 1957-м расписались, в 1959-м разошлись), известно о нём немного, но во время подготовки к свадьбе произошло событие, взволновавшее Светлану: на её имя пришла посылка из Северной Америки с очень красивыми вещами. Марфа Пешкова, с которой в растерянности она поделилась этим известием, отреагировала спокойно, предположив, что её поздравляют какие-то знакомые. Светлана ответила: «Нет-нет, мне кажется, что это посылка от Яши». Несмотря на многочисленные свидетельства о его смерти, ей хотелось верить в чудо: брат, которого она любила, жив и помнит о ней, но не может раскрыть себя.

Человек так устроен: пока есть микроскопическая надежда, он готов верить в чудо. Симоновская мольба, сотканная из самых простых слов: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…» – родилась не на пустом месте.

После развода они сохранили дружеские отношения. Это была маленькая часть её жизни. Разрывая отношения, нельзя хлопать дверью, считала она, и так случилось, что через несколько лет бывшим супругам вновь привелось встретиться.

В июле 1962-го Эммануэль Д’Астье де ла Вижери, французский общественный деятель, писатель и журналист, первый лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1957), позвонил в дверь квартиры Светланы. Представившись, он сказал, что пишет очерк о Сталине и хочет уточнить некоторые детали его биографии.

Д’Астье показал ей свою брошюру и подобранные к ней фотографии. Светлана долго убеждала его, что половина фотографий – фальшивки, созданные специалистами третьего рейха, а текст построен на слухах и домыслах, не соответствующих действительности. Д’Астье пришёл в изумление, когда Светлана заявила, что книга Буду Сванидзе «My uncle Joe», изданная в 1953 году в Нью-Йорке, на которую он ссылался, тоже фальшивка. Он не мог в это поверить. Она разыскала бывшего мужа, и Иван Алексеевич, единственный сын Алёши Сванидзе, убедил Д’Астьена, что Буду Сванидзе – мифическая фигура, никогда не существовавшая.

Светлана Аллилуева и Андрей Синявский

Автор не удивится, если выяснится, что список Ларисы Васильевой, состоящий из двенадцати имён, не полон и в него не вошли случайные или разовые связи, не замеченные литературными папарацци. К какой категории связей – длительных или разовых – отнести романы с Вишневским, Томским, Писаревским и Широковым (соответственно врачом, математиком, редактором, род занятий Широкова неизвестен, но он не сантехник или артист цирка), литературные папарацци не установили. Но кагэбэшные папарацци профессиональнее литературных – наверняка прослушивающая аппаратура записала на магнитофонную ленту все скрипы матраца, – и её возлюбленные классифицированы на Лубянке в закрытом для публичного обозрения деле Светланы Аллилуевой.

Увлечение писателем Андреем Синявским случайной связью не назовёшь. Интимные контакты были разовыми – Андрей был женат, и Светлана, не желая вновь, как в истории с Давидом Самойловым, оказаться в платяном шкафу, не хотела быть одной из вершин любовного треугольника. Как бы ни складывались отношения с бывшими возлюбленными, она никому не мстила и дурного слова не произносила. Об Андрее Синявском она писала, что знакомство и дружба с ним стали для неё значительным событием, «весь его облик влиял на знавших его, заставлял думать, искать правду».

…Дружба и непродолжительный роман Светланы с Андреем Синявским – событие не сугубо личное. С именами Синявского и Даниэля, ставших в 1965 году политзаключёнными за публикацию на Западе своих произведений, связывают начало послесталинского диссидентского движения в СССР, с её публичной защиты Андрея Синявского началось политическое инакомыслие дочери Сталина. Светлану за дружбу с ним порицали, но, когда на открытом партийном собрании она выступила в его защиту, мученицей делать не стали. «Ну не складывается её личная жизнь, – сетовали оставшиеся при власти бывшие товарищи её отца, – меняются у неё мужья и любовники, но неужто мы, члены Политбюро, будем строго судить нашу Сетанку, которую на руках носили, за опрометчивое выступление в защиту бывшего возлюбленного?»

…С Синявским она познакомилась в 1956 году в Институте мировой литературы. Почти девять лет они проработали в одном отделе, в секторе советской литературы, и были вовлечены в подготовку многотомного издания «История советской литературы». Их объединила работа в исследовательской группе, изучавшей литературную хронику 20-х и 30-х годов. Они получили возможность изучать газеты и журналы, закрытые для всеобщего обозрения, заполненные крамольными статьями «врагов народа», и открывали для себя запрещённые книги, имена писателей и поэтов, превращённых в лагерную пыль.

Годы надежд 1956–57-й. Ведь как хотелось Пастернаку, в августе 1953-го написавшему «Прощайте, годы безвременщины», верить, что настали новые времена. После шока, обрушившегося на страну, доведённую до психоза байками о врачах-вредителях, в «Правде» через месяц после смерти Сталина появилось сообщение о реабилитации «врачей-убийц» и аресте следователей-фальсификаторов. Не одному Пастернаку – многим после этого казалось, что наступили новые времена…

Работая над литературной хроникой и просмотрев подшивки газеты «Известия» за 1922 год и «Правды» за 1934-й, Светлана сделала для себя немало открытий. Имя её отца ни разу не попалось ей на страницах центральной газеты за весь 1922 год, но в 1934-м оно не сходило со страниц «Правды».

Вот что Светлана написала об Андрее Синявском и его жене Маше Розановой в книге «Только один год», когда осознала, что режим, созданный её отцом, подвергся лишь косметическому ремонту:

«Когда я только поступила туда [Институт мировой литературы. – Р.Г.] в 1956 году, Андрей, немного старше меня, тоже выпускник университета, уже был известен как один из самых талантливых сотрудников Отдела советской литературы. Он писал о Горьком, о Багрицком, о Хлебникове, о поэзии военных лет, о поэзии первых лет революции.

У него выразительное лицо с крупными чертами, которые не назовёшь красивыми, да ещё окладистая борода – настоящий деревенский мужик. Но лоб умный, глаза мягкие, и мысль играет на этом лице, прекрасном, одухотворённом.

Он отпустил бороду после того, как стал каждое лето ездить на север, где он и Маша проводили отпуск, спускаясь на лодке в далёкие деревни с рюкзаком на плечах…

<…> Они фотографировали деревянную архитектуру, собирали крестьянские костюмы и вышивки, утварь – всё, что дарил этот край, сохранивший до сих пор быт, обычаи и кустарное искусство северной Руси. Андрей и Маша – настоящие знатоки русской старины, их дом полон оригинальных северных изделий из дерева, кости, берёсты. Там они собирали и старые иконы, а Маша реставрировала их. Оттуда же привезли старые церковные книги на древнеславянском. Их комнату украшает большая, 16-го века, икона Егория (Георгия Победоносца) на коне, расчищенная и приведённая в порядок Машей. Икона была взята на выставку Северного Письма в Третьяковской Галерее. А нашли они её заброшенную в чьём-то сарае, просто валялась замалёванная краской доска.

Маша – искусствовед, специалист по древнерусскому искусству. Работу ей найти нелегко, и, кроме того, характер Маши не позволяет приспосабливаться к официальной точке зрения, а без этого работу не получишь. Поэтому Маша делает эскизы для молодых художников, восстанавливающих древнерусское кустарное ремесло в маленьких мастерских. Они работают по кости, дереву, металлу, делают украшения, бусы, серьги, браслеты по северным русским мотивам.

Андрею перешло от его матери сильное религиозное чувство. В нём эта врожденная, чистая, поэтическая религиозность уживается вместе с острым критическим умом, беспощадно анализирующим всё – ремесло поэта, нюансы слова и собственные его чувства и переживания…

<…> Но как остро чувствует он прекрасное! Поэтический анализ стихов Пастернака, Ахматовой, Багрицкого изящен и убедителен. В стихах молодых поэтов Синявский сразу же улавливает их обещающие качества и досадные слабости. Никто не проник так глубоко в двойственное творчество Евтушенко. Его насмешка язвительна: он доказал в пять минут, что поэт Анатолий Софронов, в общем, и не поэт… Этого Андрею не могли и не могут простить “известные” советские писатели.

Об Ахматовой Андрей пишет вдохновенно. Он точно находит и показывает социальное значение стихов глубоко интимных. Как великолепно “объясняет” он Пастернака, какими значительными становятся лист смородины, дождь, гроза, интерьер. Как остро и чутко понял он Исаака Бабеля, художника гротескного, насмешливого и печального.

Андрей Синявский не только критик, но и талантливый писатель. Его любимый способ выражения – сатира, гротеск. В романе “Любимов” советская провинциальная жизнь предстала перед читателем в гиперболах, как у Салтыкова-Щедрина и Гоголя. Это одновременно “История города Глупова” и “Мёртвые души”, увиденные в истории маленького советского городка.

Повесть “Суд идёт”, написанная в 1956 году, странно предвосхитила неминуемый арест самого Андрея Синявского десять лет спустя, хотя в ней говорится о прошлых событиях, которые не должны были бы повториться снова в СССР… Но они повторились.

И все эти описанные острым пером следователи, чекисты, доносчики и шпики опять поднялись на поверхность общества, окружив тесным кольцом человека, которому остаётся только дорога в тюрьму. Вина у него одна – он писатель…

<…> На суде приводили “цитаты” вместо улик – что ни образ, то жуткий шарж… На этом суд построил обвинение и вынес приговор: семь лет тюрьмы.

А сам Андрей – тихий, говорит спокойно, его русская речь прекрасна, заслушаешься. Любит Машу, любит сына.

Спокойный, мягкий человек. Чего ему только ни приписали на суде – антисемитизм, порнографию, участие в мифических подпольных организациях! Судья Смирнов у нас в институте в течение двух часов пытался убедить всех, что “тут пахнет эсеровским душком”, но доказать этого ничем не мог, кроме всё тех же гротескных цитат.

Романы, рассказы и повести Синявского в СССР не печатали, потому что сатира на общественную жизнь в СССР недопустима. Михаила Булгакова не печатали двадцать восемь лет. Зощенко был уничтожен официальной критикой. Синявского издали за границей – и тогда он сразу же превратился в “политического преступника”.

Из него сделали на суде политического преступника, а его шаржи испугали партийных деятелей института, где он работал, больше, чем водородная бомба, потому что в России веками боялись правдивого слова.

Писатель только смеялся, издевался, гиперболизировал тупое и глупое, но нигде ни разу не призывал к свержению советского строя. Тем не менее суд обвинил автора в “антисоветской деятельности” и приговорил его к семи годам работы в лагерях. То же самое произошло с его другом, Юлием Даниэлем.

Ты вернёшься домой, к сыну и к друзьям, Андрюша, а на твоё место в лагерном бараке отправятся те, кто осудил и приговорил тебя. Ведь не раз уже это бывало в истории России, которая так напоминает печальный и жуткий гротеск».

…Совместная работа их сдружила. Андрей жил в коммунальной квартире, в невыносимых условиях, возможности уединиться для творчества у него не было. Жена соорудила ему в полуподвале кабинет, в котором он по ночам трудился. Иногда, убегая от шума коммунальной квартиры, он заходил к Светлане в гости на чашку кофе, глядел из кухонного окна на чудом сохранившуюся белую церковку XVI века, приютившуюся во дворе, и мечтательно говорил: «Как тихо у вас дома! Как хорошо! И дети тихие, приятно с ними». Он чувствовал себя комфортно в гостях у Светланы, и в один из визитов ЭТО произошло. Любовь пришла неожиданно.

«Секс – это ещё не повод для знакомства», – говорят бывалые люди. «Секс – это стакан воды», – в разных интерпретациях произносили Коллонтай и её подруги.

Светлана по наивности так не думала и, несмотря на прекрасные отношения с его женой Машей Розановой, решилась на безумный поступок, который в истории с Каплером однажды уже совершила, – отважилась открыть забрало и, ничего не скрывая, не интригуя, заявить сопернице о своих правах. Воспитанная на художественной литературе, она так и не поняла мужскую психологию: секс – это не высшее проявление любви, а олимпийские игры, в которых побеждать не обязательно, но участвовать надо.

Чем закончился их роман, в интервью Татьяне Чебровой, опубликованном 7 октября 2009 года в газете «Бульвар Гордона», рассказала Мария Розанова, к тому времени уже вдова Андрея Синявского, умершего в Париже 25 февраля 1997-го.

«Розанова. Сначала она несколько раз приходила к нам просто так – как сослуживица Андрея Донатовича. Половина сектора советской литературы у нас бывала: мы обитали по соседству с ИМЛИ, и обычно по средам после заседания сектора несколько человек отправлялись к нам ужинать.

Однажды мы с Синявским ужинали у его коллеги, соавтора и тёзки Андрея Меньшутина, который, как и мы, жил в коммунальной квартире недалеко от нас. Вдруг раздались три звонка в дверь – Аллилуева.

У Меньшутиных была очень маленькая комната, мы с Лидой начали суетиться, пристраивая у стола ещё один стул, но Светлана заявила: “Садиться не буду. Андрей, я пришла за тобой. Сейчас ты уйдёшь со мной”. Я спросила: “Светлана, а как же я?” Аллилуева мне сказала: “Маша, вы увели Андрея у жены, а сейчас я увожу его от вас”.

Чеброва. Что в это время делал Андрей Донатович?

Розанова. Сидел с отвисшей челюстью. Я сказала: “Андрей, не кажется ли тебе, что, изучая историю СССР, ты зашёл слишком далеко?” Светлана рванулась и выбежала из комнаты.

Чеброва. Не поверю, что хотя бы из любопытства вы не уточнили, что было между вашим мужем и дочерью Сталина…

Розанова. Конечно, я спросила его об этом между прочим. Да, трахнул он её однажды, ну и что? Это не повод для знакомства, если цитировать известный анекдот. Как шутил Синявский: “Если я еду в одном купе с дамой, должен же я ей предложить как вежливый человек…” Не это главное. Людей не трахание соединяет…»

Светлана отнеслась серьёзно к «поездке в одном купе» с Синявским, с которым проработала не один год, и его захаживания на чашечку кофе, однажды закончившиеся постелью, восприняла как проявление любви. А многоопытная Розанова оценила это иначе: «Аллилуева всё-таки немножечко была сексуальной психопаткой», – сказала она интервьюеру. Могла бы добавить: «Брала бы пример с меня». Маша несколько лет, пока Андрей был женат, поджидала его в кустах и любила урывками, держа в уме цветаевские строки: «Само – что дерево трясти! В срок яблоко спадает спелое», – терпеливо ждала, пока он сам припадёт её к ногам с двумя чемоданами.

А Светлана не по правилам захотела жить, не многолетней тайной любовью (как герои «Зимней вишни» или «Осеннего марафона»), а сразу. А за то, что действовала не по правилам и не украдкой, как Маша Розанова, расплачивалась унижением и насмешками. Светлана очень тепло написала об Андрее и Маше в книге «Только один год», изданной в США в 1969 году, а ещё раньше, в 1967-м, в эссе «Борису Леонидовичу Пастернаку». Синявский в это время находился в ссылке. Её книга, переведенная на все европейские языки и изданная миллионными тиражами, способствовала созданию международного движения в защиту арестованных писателей и борьбе за их освобождение.

Через полвека, в 2011-м, на «Радио Свобода» обиженная Мария Розанова продолжила сводить счёты[85]. Отчасти её можно понять, но месть захлестнула разум – делала она это грязновато.

Первый диссидентский поступок

Синявский, не имея возможности публиковаться на Родине – цензура выбраковывала всё, что не соответствовало соцреализму, – передал на Запад свои произведения. Во Франции под псевдонимом Абрам Терц он опубликовал роман «Суд идёт» (1959), «Фантастические повести» (1961), повесть «Любимов» (1963). В США – «Мысли врасплох» (1966). Даниэль под псевдонимом Николай Аржак опубликовал в США повести «Говорит Москва» (1962), «Искупление» (1964) и рассказы «Руки», «Человек из МИНАПа» (1963).

КГБ долго искало загадочных Терца и Аржака. Арестованы они были лишь осенью 1965-го. В феврале 1966-го Верховный Суд СССР (более значимых дел для Верховного Суда не нашлось) осудил писателей по 70-й статье УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда»: Даниэля на 5, а Синявского на 7 лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Верховный Суд подтвердил слова Джорджа Оруэлла, писавшего о любом режиме с гласной или негласной цензурой печатного слова: «Во времена всеобщей лжи говорить правду – это экстремизм».

Светлана, когда проходил суд, жила в гражданском браке с Браджешем Сингхом, членом ЦК КП Индии, несмотря на его политическую благонадёжность, советское правительство не давало согласия на брак, опасаясь, что она легально выедет за границу. Через четыре года Светлана написала в книге «Только один год»: «Когда я рассказывала ему о собраниях, проходивших у нас в Институте мировой литературы, где до суда присутствующие обязаны были осудить, приговорить своего бывшего сотрудника Андрея Синявского, ещё не признавшего своей вины, где, по указу партийного начальства, фактически предрешался исход судебного дела, Сингх только разводил руками и печально качал головой».

Героями не рождаются – у обычных людей в минуту опасности срабатывает инстинкт самосохранения, и они не бросаются грудью на амбразуру и ради родных и близких по мере возможности идут на разумные компромиссы, о которых Галич вспоминал с горечью: «И не веря ни сердцу, ни разуму, / Для надёжности спрятав глаза, / Сколько раз мы молчали по-разному, / Но не против, конечно, а за!»[86]

Когда на заседании партийного бюро ИМЛИ от каждого члена бюро потребовали осудить бывших сослуживцев, Светлана, надеясь, что дело закончится условным приговором, сделала вынужденное заявление: «События с Синявским все восприняли трагически. Он нам наплевал в лицо <…> Это удивительно, чтобы человек был столь отвратительным двурушником. Я тоже не читала его произведений, но знаю со слов тех, кто читал»[87].

Преднамеренно – Светлана была умной женщиной – на партбюро прозвучало издевательство над здравым смыслом: «Я осуждаю то, чего в глаза не видела». Но не помогла и эта подачка властям. А ведь думала, что, как с Пастернаком, всё обойдётся. Пастернака за публикацию на Западе «Доктора Живаго» клеймили на партийных собраниях и в центральной печати, заставили отказаться от Нобелевской премии и исключили из Союза писателей, но не арестовали, а когда он умер – «даже киевские “письмэнники” на поминки его поспели!» – пел Галич. – «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели»[88]. Символично, что крышку гроба на похоронах Пастернака несли Синявский и Даниэль…

Пастернак покаялся (его никто за это не осуждает, как и не осуждает за малодушие, проявленное в разговоре со Сталиным, когда от его ответа, возможно, зависела судьба Мандельштама), но Синявский и Даниэль оказались мужественнее и отказались пойти на сделку с властями и признать себя виновными в обмен на условный срок.

После жестокого приговора КГБ решил закрутить гайки, дабы никому более не было повадно последовать их примеру. В Институте мировой литературы началась травля сотрудников, отказавшихся подписать официальное письмо в «Литературную газету», одобрявшее приговор суда. Аспиранта, публично выразившего благодарность Синявскому за помощь в работе, отчислили из Института и исключили из партии. Завертелась кампания против литераторов, осмелившихся если не протестовать, то уклониться от одобрения приговора и выразивших в какой-либо форме симпатию к осуждённым. Для их публичного осуждения созвали открытое партийное собрание института. Для беспартийных это означало: явка строго обязательна.

Героями становятся тогда, когда отступать некуда, и Светлана решилась. Это было её второе и последнее выступление на открытом партийном собрании (первое, напомню, было в 1954 году в защиту повести Эренбурга «Оттепель»). Она вспоминала в книге «Только один год»:

«Я выступила на партийном собрании и сказала, что постыдно так третировать работников Института; что суд был ошибкой; что с писателями надо разговаривать профессионально в своей среде, а нам даже не дают прочесть написанные ими книги; что мы не имеем права бросать политические обвинения своим коллегам безо всяких оснований; и что каждый волен подписывать или не подписывать любое заявление.

Такой Светлану запомнили коллеги по Институту мировой литературы

Собрание проходило бурно и продолжалось два дня. Меня многие поддержали, но директор Института профессор И. И. Анисимов обвинил всех нас в “политической незрелости”. В литературных кругах “политически зрелый” Иван Иванович Анисимов был давно известен под прозвищем “Ванька-Каин” за то, что ещё в 1937 году предавал своих собратьев по перу…

Каким зловещим возвратом к прошлому был этот закрытый суд и все обстоятельства вокруг него! Я не могла больше оставаться в Институте и летом 1966 года окончательно ушла из его партийной организации, к радости дирекции».

Какой напрашивается вывод по прошествии времени? В то время как на страницах советской печати распространялась ложь об арестованных писателях, Светлана сделала сначала шажок назад, надеясь, что словесной травлей всё завершится, а когда приговор оказался реальным, а не условным, открыто выступила в защиту Андрея Синявского, а затем блистательно его охарактеризовала. Она читала и одобряла его запретные повести и рассказы, а добрые слова, сказанные о Маше, делают ей честь…

Пора бы Маше забыть полувековые обиды и не держать в душе раскалённые угли? Иван Толстой задал Розановой вопрос: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей. Тема беседы на «Радио Свобода» 8 февраля 2011 года: «Алфавит инакомыслия. Светлана Аллилуева»[89].

Ответ вразнос. Не сдерживая бабьей ненависти, Маша ответила: «Но Светлана же не была инакомыслящей, она была вообще не мыслящей, она была человеком, так сказать, необузданных чувств, во-первых, и, во-вторых, она была человеком внутренней вседозволенности. Она была человеком без ограничений, она была дочерью властителя и чувствовала себя приблизительно тем же самым: что ей всё можно, вот что она захотела, то и будет, без каких бы то ни было сдерживающих те или иные порывы правил».

Ну что ж, отомстила ей Маша Розанова по полной программе. А ответ на вопрос, была ли Светлана Аллилуева инакомыслящей и как повлияли первые две её книги на развития инакомыслия в СССР, получен из вышеприведённого отрывка из книги «Только один год» о писателе-диссиденте, свободе слова в СССР и о правосудии. Её книга по главам читалась осенью 1969-го на «Радио Свобода», её голос слушал весь мир (дочь Сталина как-никак), её первые две мемуарные книги, ставшие обличительной публицистикой, оказали огромное влияние на развитие инакомыслия в СССР. В том, что в 1971 году Синявский был досрочно освобождён и в 1973-м вместе с женой получил разрешение на выезд во Францию, где в 1977–1997 годах Розанова издавала журнал «Синтаксис», есть немалая заслуга Светланы Аллилуевой.

* * *

Я вынужден нарушить табу, которое сам на себя наложил, – ни при каких обстоятельствах не описывать секс и не употреблять ненормативную лексику. Даже в книге-антиутопии Nontraditional Love («Нетрадиционная любовь»), написанной под влиянием творчества Джорджа Оруэлла и изданной на английском языке в США в 2008 году, нет ни одной постельной сцены. В романе-детективе – действие происходит в XXIII веке в США, в альтернативном (гомосексуальном) мире, в котором интимные отношения между мужчиной и женщиной обществом отвергаются, разнополые браки запрещены, а вся мировая история и классические произведения мировой литературы – Толстой, Пушкин, Шекспир… – фальсифицированы, поддерживая идеологию гомосексуального мира, – рассказывается о трагической нетрадиционной для двадцать третьего века любви мужчины и женщины, вынужденных скрывать свои чувства и маскироваться… Но каким бы скользким и провокационным ни был сюжет, я не покушаюсь на лавры Лимонова и Сорокина, всегда можно выкрутиться из любого щекотливого положения и остаться в рамках приличий, не прибегая к ненормативной лексике и описанию постельных сцен.

К чему такое долгое предисловие? Мария Розанова, беседуя на «Радио Свобода» с Иваном Толстым, расправляясь с Аллилуевой, единожды (или пару раз) уступившей ухаживанию её мужа, употребила выражение, которое по отношению к Светлане произнёс её батюшка. Он и раньше выражался нецензурно в присутствии дочери, и Светлана не раз в знак протеста тут же выходила из-за стола (точь-в-точь как её мама, в трагическую ночь на 9 ноября 1932 года, когда застрелилась), но тот случай из ряда вон выходящий. Розанова рассказала, как однажды отец прилюдно оскорбил дочь, причём сделала она это в радиоэфире вульгарно (прошу прощения у читателя за нижеприведённую цитату, в которой в матерном слове я удалил одну букву).

Мария Розанова: «Надо сказать, что жизнь её была довольно страшная. Это довольно страшно, когда родной папа, в присутствии кучи народа кремлёвского, Светлана где-то открывает варежку, папенька её перебивает и публично говорит: “А Светлана е*аться хочет”»[90].

Сказать публично такое о дочери? При жизни отца Светлана дважды выходила замуж, но любовников у неё в тот период не было. Даже если папе-Сталину из расшифровки магнитофонных записей госбезопасности стало известно нечто, не вошедшее в васильевский список «двенадцати», своё неудовольствие он мог бы высказать дочери один на один и не в такой хамской форме. Грубостью он довёл до самострела старшего сына и до самоубийства жену… Уроков не извлёк. Сын сапожника, ставший главой могущественного государства и примеривший на старости лет мундир генералиссимуса, в душе остался сапожником. Никуда не деться, генетика…

А Розанова… Женские разборки срока давности не имеют, и через пятьдесят лет ядовитые зубы не выпадают. Как тут не вспомнить юношеское прозвище Розановой – Стервозанова…

Крещение. Фотина Аллилуева

Разговор с Андреем Синявским на лавочке у Кропоткинских ворот, неожиданно перешедший на тему религии, в мае 1962-го привёл Светлану в православную церковь. Она крестилась в маленькой православной церкви шестнадцатого века, Церковь Ризоположения, заложенной на месте, где послы из христианской Грузии передали в дар Москве ризу Господню. В этой церкви до неё крестился Андрей Синявский. Его авторитет повлиял на Светлану. По характеру она не была лидером, легко поддавалась влиянию любимых мужчин и, как чеховская «Душечка», преображалась, по велению сердца быстро принимала решения – характер у неё был увлекающийся.

За год до этого шага, весной и летом 1961-го, она тяжело болела. С детства её преследовали наследственные заболевания. Как и отец, она часто простужалась, страдала бронхитами, насморками, в школе по болезни пропускала половину учебного года. К 35 годам появились невралгические боли в районе сердца, похожие на межрёберную невралгию. Личная жизнь не складывалась, к физическому недомоганию добавились психологические травмы, способствовавшие депрессии. Вспоминая себя, Светлана писала, что она стала «меланхоличной, раздражительной, склонной к безнадёжному пессимизму». Она стала бояться тёмных комнат, покойников, хулиганов на улицах, пьяных, появились мысли о самоубийстве (сказывалась наследственность).

Синявский вернул ей интерес к жизни. Они сидели на лавочке недалеко от Кропоткинских ворот, разговор зашёл о самоубийстве, и Андрей сказал: «Самоубийца только думает, что убивает себя. Убивает тело, а душа потом мается, потому что отнять душу может только Бог. Бог даёт жизнь и отнимает её. Самоубийца нарушает закон жизни, поэтому самоубийство страшный грех и ни от чего не освобождает, а только прибавляет страданий душе».

Они заговорили о Боге, о покаянии, таинстве души, и у Светланы, в фамилии которой возглас «аллилуйя» – прославление Бога – за спиной как будто раскрылись крылья, приведшие её в церковь…

«Ну и что, что она крестилась?» – недоумённо воскликнут читатели, не жившие в оруэлловские времена. Зюганов, лидер российских коммунистов и бывший член Политбюро КП РСФСР, осеняет себя крестным знамением, и президент, воспитанник КГБ, тоже крестится, хотя в недалёком прошлом органы госбезопасности взрывали церкви и экспроприировали церковные ценности. А звёзды эстрады без крестика поверх одеяния на публике даже не появляются. Быть атеистом стало непопулярно. Но в 1962 году для члена КПСС и дочери Сталина это было невиданное инакомыслие.

Отец Николай (Николай Александрович Голубцов) понимал, что, совершая крещение, Светлана нарушает устав КПСС, запрещающий коммунистам совершать религиозные обряды, и им обоим это грозит неприятностями. Он рисковал больше. Поэтому предусмотрительно не занёс её имя в церковную книгу. При крещении она получила имя Фотина (Светлана – в православной традиции). В этой же церкви она крестила детей, Осю и Катю…

…Напомню, что на «Радио Свобода», беседуя с Марией Розановой, Иван Толстой спросил её: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей – и получил ответ: «Светлана же не была инакомыслящей, она была вообще не мыслящей». (Курсив мой. – Р.Г.)

Спорить нужно по существу, на грубость бесполезно отвечать грубостью. Вот что писала Светлана в 1969 году, рассказывая о пути, приведшем её к религии. Вывод пусть читатель делает самостоятельно: являются ли её размышления инакомыслием во времена, когда диссидентов сажали в тюрьмы и прятали в психбольницах, а членов партии за посещение церкви лишали партбилета и выгоняли со службы.

«Крещение было для меня большим символическим событием. Для меня важны были не догматы христианства, не ритуал, а вечная Жизнь, вечное Добро. Обряд крещения состоит в отречении от зла: в освобождении от зла, от лжи.

Я верила в “не убий”, верила в правду без насилия и кровопролития. Я верила, что Верховный Разум правит миром, а не суетный человек. Я верила, что дух истины сильнее материальных ценностей. И когда всё это вошло в моё сердце, остатки марксизма-ленинизма, которому меня учили с детства, исчезли как дым. Я знала теперь, что, сколько бы ни пытался грешный жестокий человек утвердить свою власть на земле, рано или поздно правда восторжествует и былая слава превратится в прах.

И тогда вся жизнь моего отца возникла передо мною как отречение от Разума и Добра во имя честолюбия, как полное отдание себя во власть зла. Ведь я видела, как зло разрушало день за днём его самого, убивало тех, кто стоял к нему близко. А он сам только глубже и глубже опускался в тёмную бездну лжи, злобы и гордыни. И в этой бездне он в конце концов задохнулся.

Я пыталась показать этот процесс в его душе в “20 письмах к другу”, написанных вскоре после крещения и под сильным влиянием его. Эта первая попытка писать была для меня самой как исповедь, и она тоже помогла мне очиститься от памяти прошлого.

Когда я писала “20 писем”, в моих ушах звучали слова священника, крестившего меня: “Ты своего отца не суди. Суд Высший уже свершился над ним: при жизни он слишком высоко вознёсся, а теперь от славы его ничего не осталось. Господь выравнивает и исправляет ложное. А тебе – нельзя, ты – дочь”. И я старалась не судить, а показать, как разрушительно было для самого отца то, чему он отдал свою жизнь. В зените своей славы и власти он не был ни счастлив, ни удовлетворён: его терзал вечный страх, он создал пустоту вокруг себя и завёл в тупик тех, кто продолжал ему слепо верить.

Судит история, судит жизнь, высшая справедливость. А нам Господь даёт силы понять и принять истину этого приговора.

Но никто не отнимет у меня права иметь своё собственное мнение о так называемой “эпохе сталинизма”. Слишком дорогой ценой оно мне досталось, с трудом и с болью приобреталось, в слезах очищалось…

В тюрьмах и ссылках многие сохранились и выжили, потому что были религиозны и были убеждены, что правда восторжествует. Другие даже и там продолжали верить, что “Сталин ошибается, но партия права”. Я не могла согласиться с коммунистами, вернувшимися из тюрем и продолжавшими фанатично верить в “правое дело партии”. Да где же они, эти “правые дела”?!

Пятьдесят лет партия старалась истребить всё мыслящее в России, свести к нулю интеллектуальную жизнь, похоронить память о свободах, существовавших при царях, отбить вкус к политической активности у многомиллионного народа, обманутого, ослеплённого, обречённого на рабский труд ради куска хлеба. Эти миллионы малограмотных тружеников были приучены веками страдать и верить в правоту “царя-батюшки”, клонить голову перед ярмом и кнутом…

<…> Революция, опираясь на Карла Маркса, дала народу новый крест и новый трон. А когда была выиграна кровопролитнейшая из войн, мой отец с полной искренностью благодарил русский народ за его терпение.

Ни один другой народ не стерпел бы ни этого нового ярма, ни этого нового царя. Как не благодарить!

“Ярмо с гремушками” <…> Спутники, фестивали, юбилеи, сознание – заливаемое водкой по каждому поводу. “Мы самые великие”, “мы лучше всех, быстрее всех, дальше всех, всех догоним и перегоним, всех победим!”»

* * *

В июне 1963 года, после Троицы, в Духов день, она в последний раз встретилась с отцом Николаем (он умер в сентябре 1963-го), долго стояла к нему в очереди на благословение. Затем состоялась беседа, оказавшаяся провидческой.

Порасспросив о здоровье, о детях и домашних заботах, он напрямую спросил:

– Ты как – одна сейчас? Кто-нибудь есть около тебя?

Светлана растерялась от неожиданного вопроса и отрицательно покачала головой.

– Не спеши, – посоветовал он. – Ты всегда слишком спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте. Подожди, не торопись, ещё приедет князь заморский…

Светлана не удивилась архаизму в речах отца Николая. Откуда при её образе жизни было взяться в Москве «князю заморскому»? Всерьёз она его слова не восприняла, скорее как аллегорию…

Через месяц в Жуковке, с 16 июля по 20 августа, Светлана написала «Двадцать писем к другу». Они были обращены, призналась она позднее в «Книге для внучек», доктору физико-математических наук Фёдору Фёдоровичу Волькенштейну, долго уговаривавшему её взяться за воспоминания. Когда она их писала, она вспоминала отца Николая – письма стали исповедью, которую из-за преждевременной смерти он не успел выслушать.

Прошло два месяца после предсказания отца Николая. «Заморский князь» приехал в Москву. В октябре 1963-го они встретились.

Светлана Аллилуева и Браджеш Сингх

С индийским коммунистом Браджешем Сингхом она познакомилась в октябре 1963 года в загородной правительственной больнице в Кунцеве.

Он был на 17 лет старше её (ей – 37, ему – 54 года), выглядел стариком – лысый, худой, нескладный – хронические бронхиты привели к запущенной эмфиземе лёгких. Даже антибиотики спасали его лишь на короткое время. Холодный московский климат был ему противопоказан, и он легко простужался.

В иное время Светлана не обратила бы на него никакого внимания, но иностранцы в СССР были редкостью, и их, как диковинку, можно было бы заносить в Красную книгу – двухнедельное исключение составил наплыв зарубежных гостей в 1957 году на Международный фестиваль молодёжи и студентов, понаехало 34 тысячи. Запретный плод сладок. У Светланы был неподдельный интерес к Индии и к индийской культуре, но немалую роль сыграло желание оживить свой английский язык и попрактиковаться в общении – она не хотела упускать уникальную возможность для практики.

Как выяснилось во время прогулок по коридорам больницы, за плечами у обоих было по два брака (Светлана скоротечный брак со Сванидзе не упомянула), оба в личной жизни оказались у разбитого корыта – это их сблизило. Их роман начался как в грустной лирической песне 70-х годов: «Встретились два одиночества». После первых же контактов возникла «химия», не стали помехой разница культур, возраста и биографий. Не было и языкового барьера, препятствующего раскрытию душ. Бог наконец о ней позаботился, из всех влюблённостей Светланы эта обещала быть самой счастливой…

…В Москву Сингх попал совершенно случайно. Он жил преимущественно в Европе, зарабатывал переводами (хотя, как наследник богатого и знатного индийского рода – вспомним об обещанном князе заморском, – мог жить безбедно, но, будучи в студенческой молодости идеалистом и начитавшись в Лондоне коммунистических брошюр, отказался от наследственных привилегий). Раджой стал его брат. Из-за неизлечимой и изнурительной болезни Сингх отошёл от партийных дел. Его соблазнило желание повидать социалистический рай, и он воспользовался приглашением, полученным из Москвы, – зарубежные компартии подкармливались иностранным отделом ЦК КПСС и помимо финансовых вливаний ежегодно получали определённое количество приглашений на отдых и на лечение.

Полтора месяца Сингх провёл в кунцевской больнице. После выписки врачи направили его в сочинский правительственный санаторий. Туда же на оздоровление отправили и Светлану. Она критично относилась к политическому наследию отца, но продолжала получать за него пенсию и пользоваться льготами, положенными дочери генералиссимуса: правительственными больницами, санаториями и распределителями. Одно не мешало другому: жить-то надо… Предсказание протоиерея Николая о «князе заморском» сбылось: ноябрь 1963-го им выпало провести на черноморском побережье. В Сочи их чувства раскрылись.

За связь с иностранцами во времена товарища Сталина отправляли в ГУЛАГ. Наследники Сталина никого за это не арестовывали, но неконтролируемое общение с иноземцами не поощряли, и Светлана Аллилуева, дочь генералиссимуса, убедилась в этом на собственном примере. Ей, дочери Сталина, продолжавшей по-дружески общаться с членами Политбюро, Микояном и Ворошиловым, которой покровительствовал Хрущёв, Первый секретарь ЦК КПСС, тоже не доверяли.

…Сочинский санаторий был на особом счету. Это был партийный санаторий, и случайных отдыхающих в нём не было – иностранцы были членами «братских» партий или «борцами за мир». Тем не менее Светлана, Сингх и составивший им компанию индус-коммунист, член парламента Бангладеш, находились под неусыпным надзором. Если для игры в карты они втроём уединялись в комнате Сингха, то под разными предлогами туда постоянно бесцеремонно входила прислуга, а Светлане, несмотря на её возражения (раньше такого не было), в комнату подселили соседку – со всех сторон влюблённых окружили соглядатаями.

К ней подсылали отдыхающих, которым поручалось «отвлечь» её от иностранцев. Несколько человек назидательно ей сказали: «Некрасиво получается, вам надо бы больше со своими быть». Другие посыльные действовали более тонко, отводили её в сторону и вполголоса говорили: «Ваш отец был великий человек! Подождите, придёт время, его ещё вспомнят! – и добавляли, выполняя партийное поручение: – Бросьте вы этих индусов!»

Ей было стыдно, неловко, и она не знала, как отделаться от ортодоксальных партийцев, и после XXII съезда партии, публично осудившего культ личности Сталина, остававшихся сталинистами. Прошлое преследовало её даже на отдыхе.

В декабре у Сингха истекала виза. Продлить её было невозможно, он обязан был покинуть СССР. Но даже в оруэлловском государстве любовь запретам не подчиняется. Сингх твёрдо решил вернуться в Москву («Не позже чем через полгода», – обещал он Светлане, не представляя советских реалий). Он планировал устроиться переводчиком в каком-нибудь издательстве и связать свою жизнь со Светой. «Света» было единственное слово на русском языке, которое он усвоил, ему его легко было выговорить, такое же слово есть на санскрите – оно означает «белая». Света, светлая, белая, чистая душой…

Перед отъездом в последний день, вспоминала Светлана, он зашёл попрощаться и, предчувствуя неладное, закрыл вдруг глаза рукой, чтобы скрыть слёзы, неожиданно накатившиеся.

– Света, вдруг я никогда больше не увижу вас? – спросил он в отчаянии. Затем он выдавил улыбку и проговорил, подбадривая себя и её: – Нет, нет, всё будет хорошо! Через несколько месяцев я буду снова здесь.

В Москву Сингх вернулся через полтора года – столько времени потребовалось, чтобы, несмотря на рекомендации генерального секретаря компартии Индии и индийского посла, преодолеть противодействие иностранного отдела ЦК КПСС, от которого зависело получение приглашения от издательства.

Они терпеливо ждали официального приглашения на работу в Москве, переписываясь через посольство Индии. Советской почте, проходящей через Лубянку, не доверяли – курьером, передававшим письма, был индийский аспирант, биолог, для которого Светлана перевела на русский язык кандидатскую диссертацию по генетике.

Не смог ускорить получение приглашения племянник Сингха, заместитель министра иностранных дел Индии Динеш Сингх, приехавший в Москву в августе 1964-го для подготовки официального визита президента Индии. В Кремле его хорошо приняли, организовали выступление на центральном телевидении, много пообещали, и, вдохновлённый ничего не стоящей болтовнёй, он позвонил Светлане с заверениями, что Браджеш скоро приедет, а он надеется увидеть её когда-нибудь у себя в гостях в Дели.

Светлана была частым гостем в доме Микояна. Более десяти лет она дружила с Элеонорой, его невесткой, женой старшего сына Степана. Анастас Иванович всегда по-доброму к ней относился, и, ободрённая Динешем, она рассказала Микояну о Сингхе и матримониальных планах. Микоян благожелательно её выслушал, но, как опытный аппаратчик, избегающий принимать самостоятельные решения, решил посоветоваться с Хрущёвым. Вот как Хрущёв описывает это в своих мемуарах.

«Примерно за год до окончания моей политической деятельности Микоян как-то сказал мне, что к нему приходила Светлана и просила его совета: она хотела бы выйти замуж за журналиста-индуса. Микоян сказал, что она его любит; индус старше её, но она давно с ним знакома, и он порядочный человек, к тому же коммунист. “Она, – говорит, – просила, чтобы я и у тебя узнал, каково твоё отношение к этому?” Я ответил: “Если она считает, что он достойный человек, пусть выходит замуж. Выбор за ней, а мы здесь ни при чём, мы не будем вмешиваться. То, что он не гражданин Советского Союза, не может служить препятствием. Пусть решает сама”»[91].

Никита Сергеевич, наездившись по заграницам, криминала в этом не видел. Микоян передал Светлане его слова: «Вот и прекрасно! Пусть поедет, посмотрит Индию, – полезно видеть другие страны!» Хрущёв совмещал посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров, и его слово было решающим. Светлана приободрилась и пожаловалась Микояну, что процесс официального приглашения на работу ещё не начался, и тот, получив высочайшее одобрение, раздражённо сказал:

– Ах, эти аппаратчики, вечно они всего боятся! А когда приедет твой Сингх – приходите вместе в гости и я вас «благословлю».

Но влияние формального главы государства (15 июля 1964 года Микоян был назначен на пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР – выборов главы государства не существовало) на иностранный отдел ЦК КПСС было невелико. К тому же в октябре 1964-го Хрущёва «отправили» на пенсию. Лишь в марте 1965 года Сингх получил официальное приглашение и 7 апреля 1965 года, через год и четыре месяца, прилетел в Москву.

Светлана с сыном встречала его в аэропорту Шереметьево. Сингх был тяжело болен, при ходьбе с трудом переводил дыхание.

– Послушайте, Света, – сказал он, через сипы и хрипы в груди, – вы видите, я чувствую себя неважно. Мне нужны антибиотики, может быть, недели на две-три больница. Я надеюсь, будет лучше, я очень устал в Индии, это неопределённое время было ужасным! Но прошу вас, подумайте, пока не поздно: я ещё не подписал контракта, я могу ехать к друзьям в Югославию и работать там. Вам будет трудно, я не хочу быть обузой. Я не проживу долго.

В его распоряжении была квартира, снятая для него по контракту издательством «Прогресс», но Светлана не задумываясь ответила:

– Глупости. Едемте к нам. Всё равно вы не можете жить один в этой пустой квартире. Едемте домой!

…Так Светлана описала после его смерти историю их любви. Домой – это квартира и дети Светланы, принявшие Сингха в члены своей семьи.

* * *

Год и восемь месяцев отведено было им жить вместе. Первая преграда, с которой они столкнулись по возвращении Сингха в Москву: запрет на регистрацию брака.

В октябре 1964 года в результате «дворцового переворота» Хрущёва, благосклонно относившегося к Светлане, сменило «коллективное руководство». Хрущёв знал её с детства, он уважительно относился к Надежде Аллилуевой, открывшей ему ворота в Кремль, и, оказавшись на пенсии, писал в мемуарах: «Я постепенно привык к Светлане, привязался к ней, относился к ней как-то по-родительски. Мне было по-человечески жаль её как сиротку. Сталин был груб, невнимателен, у него родительской нежности не чувствовалось».

Но теперь она не могла рассчитывать на его покровительство. Непотопляемый Микоян остался на председательском посту, портфели Хрущёва, главы правительства и первого секретаря ЦК КПСС, поделили Косыгин и Брежнев.

Едва Сингх подлечился и вместе со Светланой обратился в единственный в Москве ЗАГС, имевший право регистрировать браки с иностранцами, как об этом стало известно в Кремле. Там встревожились, почувствовав угрозу национальной безопасности. На следующий день дочь Сталина пригласили к Косыгину. Знакомы они не были, хотя свою политическую карьеру Косыгин начал при Сталине, в феврале 1948 года он был избран членом Политбюро и вплоть до смерти вождя занимал разные министерские должности, последнюю – с декабря 1948-го, министр лёгкой промышленности.

Четвёртого мая 1965 года Светлана вошла в здание, на первом этаже которого она прожила почти 20 лет. На втором этаже размещался рабочий кабинет отца, Председателя Совета Министров. Сейчас его владельцем был Алексей Николаевич Косыгин.

Разговор с главой советского Правительства – по памяти она воспроизвела его в книге «Только один год» – заслуживает того, чтобы привести его полностью. Из него исключены её реплики и изменены вводные слова (благодаря этой уловке автор избежал необходимости заключать текст в кавычки), но прямая речь сохранена.

– Ну, как вы живёте? – сухо пожав руку Светлане, начал Косыгин воспитательную беседу, – как у вас материально?

– Спасибо, у меня всё есть. Всё хорошо.

– Вы работаете?

– Нет, сейчас я дома: дети, семья. Иногда делаю переводы, но редко.

– Почему вы ушли с работы, где были раньше?

– Я ушла по состоянию здоровья, и некому было помочь дома с детьми. Я считала, что для меня дом и дети важнее, у нас ведь есть пенсия…

– Я понимаю: вам было в то время трудно в коллективе. Это понятно. Но мы не собираемся продолжать гнилую линию Хрущёва в этом вопросе! Мы собираемся принять кое-какие решения. И вам нужно снова войти в коллектив, занять должное место в коллективе. Мы вам поможем, если что…

– Да нет, я не потому ушла. Ко мне всегда очень хорошо относились, – объясняла Светлана, подумав, что Косыгин считает, что её морально третировали после XX съезда. – Нет, ко мне все очень хорошо относились. А сейчас я не работаю просто оттого, что много дел дома и мой муж очень больной человек.

При слове «муж» Косыгин взорвался, «благородный гнев» превратил унылую речь премьера в монолог пламенного революционера:

– Что вы надумали? Вы, молодая, здоровая женщина, спортсменка, неужели вы не могли себе найти здесь, понимаете ли, здорового молодого человека? Зачем вам этот старый больной индус? Нет, мы все решительно против, решительно против!

Светлана оторопела, смысл сказанного не сразу до неё дошёл: «мы все решительно против». Кто эти ВСЕ, которые против? Ведь Микоян лично обещал благословить…

– Позвольте, но как же… – говорила она бессвязно, силясь найти правильные слова, – что значит «против»? Ведь я знаю, что это не вызывало никаких возражений… Больной человек приехал сюда работать ради меня. Что ж ему, ехать обратно?

– Ну нет, это было бы нетактично, – пояснил добродушно премьер. – Но мы вам не советуем регистрировать ваш брак. Не советуем. И не разрешим. Ведь он тогда по закону сможет увезти вас в Индию? А это нищая, отсталая страна, я был там, видел. И потом – индусы плохо относятся к женщинам. Увезёт вас и там бросит. У нас много таких случаев. Уезжают, потом просятся обратно…

Светлана попыталась найти разумные аргументы.

– Мы, во-первых, не собирались уезжать в Индию. Он приехал работать здесь, в Москве. Но мы, конечно, хотели бы съездить посмотреть Индию и другие страны.

– Оставьте вы это, – Косыгин резко прервал её. – Вам нужно работать, в коллектив возвращаться. Никто его не тронет, пусть работает, условия хорошие. Но вам это ни к чему.

– Теперь поздно, – дерзко ответила Светлана, поняв наконец, что первое лицо государства запрещает ей регистрацию брака. – Человек приехал, он живёт у нас и будет жить с нами. Я его не оставлю. Он болен и приехал только ради меня. Это на моей ответственности.

– Ну, как знаете, – сухо сказал премьер. – Живите как хотите. Но брак ваш регистрировать мы не дадим!

Он встал и подал ей руку, дав понять, что приём завершён. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами», отменённый таким же указом 26 ноября 1953 года, в отношении неё продолжал действовать. От главы Правительства она получила урок политграмоты: любой закон всего лишь бумажка, в тоталитарном государстве закон действует избирательно.

Этот день, 4 мая, она хорошо запомнила – он совпал с днём рождения дочери и Сингха. Подарок, который она привезла от премьера, его поразил. Он не мог поверить тому, что она рассказала.

– Но почему? Почему? – вопрошал он растерянно. Это было недоступно для его понимания. – Нет, мне не нравится эта жизнь, как в казарме, – твёрдо сказал он. – Я не преступник. Я должен им объяснить.

В тот же день они написали совместное письмо Косыгину, в котором попытались по-человечески с ним объясниться. Ответа не последовало. Премьер сказал всё, что хотел. Заключить брак с иностранцем дочери Сталина не позволят.

Она решила обратиться за поддержкой к другому члену правящего триумвирата, старому другу семьи. Если он замолвит словечко…

Анастаса Микояна отличали отменное политическое чутьё, умение лавировать, осторожность и беспринципность – набор качеств, необходимый, чтобы стать политическим долгожителем. Ещё недавно, получив одобрение Хрущёва, он высказывал пожелание встретиться с Сингхом и лично благословить брак. Времена изменились. Он по-прежнему был со Светланой мил и любезен – музыка речи осталась прежней, – но слова поменялись: «Формальный брак не имеет значения для любви, – утешал он. – Я сам прожил с женой сорок лет не регистрировавшись, и никто никогда не сказал мне, что наши пять сыновей – незаконные дети!»

Если бы Анастас Иванович приписал себе слова Талейрана: «Вовремя предать – это значит предвидеть», – никто бы этого не заметил. Он умел приспосабливаться. Но на этот раз Микоян продержался недолго: 9 декабря 1965 года в семидесятилетнем возрасте политический флюгер был отправлен на пенсию с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Спровадили Микояна красиво, сохранили членство в ЦК и Президиуме Верховного Совета и повесили на пиджак шестой орден Ленина. Анекдот, который о нём родился: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», – стал его политической эпитафией.

…Сингх дружил с послом Индии Каулем и египетским послом Мурадом Галебом. Они приезжали к ним в Дом на набережной (Кауль захватывал сына и дочь), и индийцы охотно участвовали в студенческих вечеринках, устраиваемых сыном Светланы. Летом Кауль приезжал к Светлане на дачу с большой кастрюлей карри и риса, привозил джин, виски, слушал песни, исполнявшиеся под гитару, пел вместе со всеми, танцевал модный тогда фокстрот и плясал «цыганочку». Он не был похож на обычных послов и открыто выражал своё недовольство запретами, накладываемыми на иностранцев, ездил в гости к супругам Белле Ахмадулиной и Евгению Евтушенко, общался с молодыми непризнанными художниками и поэтами и возил иностранных гостей в Переделкино на могилу опального Пастернака.

Светлана и Сингх были частыми гостями индийского посольства. Они брали с собой Осю и Катю и приобщали их к просмотру западных фильмов. Их дружба с послом не нравилась верхам, и осторожный Микоян, когда Светлана посещала его дом, увещевал её: «Он ужасно напористый, этот Кауль. Совсем не похож на индийца. Ты подальше, подальше от него!»

Светлане надоело выслушивать его наставления, и она прекратить хождения к Микоянам. Элеонора, давняя подруга Светланы, предупреждённая дальновидным тестем об опасности общения с подругой, якшающейся с иностранцами, прервала с ней контакты…

* * *

Кандидат филологических наук Светлана Аллилуева, вместе с Андреем Синявским в поиске забытых имён и произведений работавшая над литературной хроникой 20–30-х годов, знала о писателях, убиенных за крамольные повести и рассказы. Знала о Пильняке, написавшем «Повесть непогашенной луны», о судьбе Мандельштама… и хотя репрессии над литераторами происходили в прежние времена, она понимала: со свободой печатного слова мало что изменилось.

У неё не было иллюзий, когда она писала «Двадцать писем», понимала: рукопись надо держать в тайне. В памяти были расправа над Пастернаком за роман «Доктор Живаго», обыск на квартире Василия Гроссмана с конфискацией романа «Жизнь и судьба», арест Иосифа Бродского. В 1963 году она не думала о публикации «Писем», писала «в ящик», для «внутреннего пользования», детям и внукам в наследство…

Осуждение в сентябре 1965-го Синявского и Даниэля её встревожило. Светлана рассказывала Сингху о собраниях, проходивших в ИМЛИ, на которых сотрудников института ещё до решения суда заставляли выступать с суровым осуждением своих коллег. Когда прозвучал приговор, Сингх был потрясён его жестокостью: «Семь лет тюрьмы за то, что писатель пишет книги?!»

В 1965 году КГБ конфисковал архив Солженицына и рукопись романа «В круге первом». Тучи сгущались. Светлана опасалась, что к ней также придут с обыском. Она знала о конфискациях книг, стоящих на полке, и рукописей, написанных «в стол»… Она поделилась своими опасениями с Сингхом, и он посоветовал ей через своего друга посла Кауля переслать рукопись на хранение в Индию. В тот момент Светлана лишь беспокоилась о сохранности «Писем» и с этой целью передала один экземпляр Каулю. В январе 1966-го он отвёз рукопись в Индию.

* * *

Здоровье Сингха с каждым днём ухудшалось. Его добивал холодный московский климат и необходимость работать даже тогда, когда он находился в больнице – контракт с издательством был единственным основанием, позволяющим ему оставаться в Москве. Продлить ему жизнь могла бы регистрация брака, и тогда на законных основаниях он мог бы не работать, лечиться, оформить инвалидность, ненастные месяцы проводить на юге, в Крыму или в Сочи, где климат подходил для его лёгких, но… дочери генералиссимуса было отказано в праве распоряжаться своей личной жизнью. Сингх был обречён. Он быстро угасал, потому как полюбил дочь Сталина, а за это надо расплачиваться.

За полтора года жизни в Москве он трижды ложился в кунцевскую больницу. В середине октября 1966 года в больнице, предчувствуя, что его дни сочтены, Сингх сказал Светлане, что ему хотелось бы умереть в Индии.

Я застыл на этой фразе из воспоминаний Светланы. Затем прочёл описание последних недель Сингха, когда он спокойно говорил о приближающейся к нему смерти, и подробно – описание последнего дня. Он не ошибся в предчувствиях, умер 1 ноября утром. Я стараюсь не ворошить прошлое, жить надо сегодняшним и завтрашним днём, но, когда прикасаюсь к болевым точкам, вспыхивает триггер. Я застрял на самых тяжких и грустных воспоминаниях Светланы о самой светлой её любви. Их можно было бы проскочить, не разрывать душу собственными переживаниями и перенестись в аэропорт Шереметьево, когда, выполняя последнюю волю Сингха, она увозила в Индию урну с его прахом, чтобы растворить пепел в водах великого Ганга.

* * *

Сингху осталось прожить две недели. Для Светланы они обернулись ещё одним жестоким уроком. Жизнь в Зазеркалье давно завершилась. После смерти отца на неё обрушилась беспощадная правда о тоталитарном режиме, заковавшем в цепи двухсотмиллионную страну, но последний урок запомнился, он подтолкнул к разрыву с миром, в котором она прожила сорок лет…

…Целые дни Светлана проводила в больнице, приезжая туда утром и возвращаясь домой к вечеру. В тёплые дни она вывозила его в сад в инвалидной коляске, находила скамейку где-нибудь на солнышке, садилась на землю около его ног и слушала рассказы о его юности, о годах, прожитых в Европе, об истории Индии. Он рассказывал ей о Будде и легенды о Кришне. Светлана испытывала чувство вины – из-за неё этот замечательный и добрый человек приехал в Москву, оставил мягкий и тёплый климат и медленно угасал на её глазах, а она ничем не могла ему помочь. Она оказалась бессильной перед системой, олицетворением которой являлся её отец. Придя домой, она написала письмо Брежневу, умоляла его разрешить ей отвезти Сингха в Индию. Она писала, что дни его сочтены, что это его последняя просьба, он безнадёжен, её пребывание за рубежом будет недолгим.

Вопль дочери Сталина «расслышали», её пригласили к Суслову, члену Политбюро. Его считали тенью Генерального секретаря ЦК КПСС и за глаза величали «серым кардиналом», подчёркивая значимость в кремлёвской иерархии.

«Кардинал» начал разговор со стандартных фраз, но Светлана, привыкшая без боязни разговаривать с живыми портретами, без обиняков напомнила ему о письме:

– Разрешат ли мне то, о чём я прошу? Мы оба просим. Неужели нельзя удовлетворить последнее желание человека?

Главный идеолог партии, отвыкший от прямых вопросов, без трепета задаваемых, занервничал.

– А ведь ваш отец был очень против браков с иностранцами. Даже закон у нас был такой! – напомнил он.

– Ну что ж, – сухо ответила Светлана, – он в этом ошибался. Теперь это разрешено всем, кроме меня.

Суслов задохнулся от возмущения, привычная вежливость исчезла.

– За границу мы вас не выпустим! – жёстко и непререкаемо сказал он. – А Сингх пусть едет, если хочет. Никто его не задерживает.

– Он умрёт! – вскрикнула Светлана. – Он умрёт здесь и очень скоро. Эта смерть будет на совести всех нас и на моей совести! Я не могу допустить этого. Это будет стыд и позор всем нам.

– Почему позор? – искренне удивился Суслов. – Его лечили и лечат. Никто не может упрекнуть нас, что мы не оказывали помощи. Умрёт так умрёт. Он больной человек. А вам нельзя за границу. Будут провокации.

– Какие провокации? При чём тут провокации?

– Да, вы не знаете! – радостно воскликнул Суслов и бесстыдно напомнил о судьбе сотен Зой Фёдоровых[92]. – А вот когда я поехал в Англию вскоре после войны, то наш самолёт уже в аэропорту встретила толпа с плакатами: «Верните нам наших жён». Понимаете?!

– Я не понимаю, где тут провокация, – возразила Светлана. – Я не понимаю, почему так боятся за меня: неужели я не в состоянии ответить на вопросы, если уж придётся?

– Вас там сразу же окружат корреспонденты. Вы не знаете, что это такое, словом, политические провокации будут на каждом шагу. Мы вас же хотим уберечь от всего этого.

…Разговор был бессмысленным – фанатик жил догмами, человеческие чувства были ему недоступны. На следующий день в больнице Светлана передала Сингху разговор с Сусловым. Он безропотно воспринял отказ и попросил её:

– Света, заберите меня домой. Мне надоели эти белые стены и халаты, эти пропуска и все эти каши! Я сам сделаю омлет, они не умеют здесь готовить. Поедемте домой, завтра же!

Последнюю просьбу умирающего уважили. Ему оставалась неделя. Он прожил её в семейном кругу…

* * *

В воскресенье, 30 октября, Ося, 21-летний студент-медик, пришёл домой со своей девушкой, за которой он долго ухаживал, и сообщил маме, что они подали заявление в загс. Больших празднеств не было, радостное событие отметили одной рюмкой, и Ося отправился провожать невесту. К вечеру Сингх начал задыхаться. У него появилось предчувствие близкой смерти.

– Света, – сказал он мягко, – это мой последний день. Мне холодно. Я пойду лягу.

Она вызвала скорую. Ему сделали укол, он подействовал кратковременно. За ночь ещё дважды пришлось вызывать врачей, которые ужасались и делали уколы…

Под утро он сказал: «Света, я знаю, что умру сегодня». Он сказал это спокойно и кротко, не жалуясь и не нервничая, и она ему не поверила – привыкла к тому, что он терпелив, как все индийцы, не боится смерти и с юмором говорит о своей болезни. Как обычно, она вновь вызвала скорую.

Через пять минут после укола он сказал, что ему лучше – почему-то перед смертью (мне это хорошо известно) наступает секундное просветление, как будто душе, перед тем как покинуть тело, предоставляется шанс исповедаться или сообщить нечто самое важное. «Что-то трепещет здесь, – указал он на сердце, – теперь здесь, выше – здесь!» – он показал на горло и в полном сознании откинулся на подушку. В семь часов утра 1 ноября его сердце остановилось.

…Она сообщила о смерти его друзьям-индийцам, и всё было сделано согласно индийской традиции. На другой день его тело было кремировано. Таким и было завещание Сингха, которое она однажды прочла в его записной книжке. Он просил также развеять его прах в реке. Светлана переспросила: «Какую реку ты имеешь в виду? Ганг?» Он улыбнулся: «Да, Ганг. Но я ведь могу умереть за границей. Кто станет думать о том, чтобы ехать к Гангу? Все реки одинаковы, все текут в океан».

Получив на руки урну, которая стояла теперь в её спальне, она думала о том, что он, встретивший смерть достойно, как подобает индусу, должен возвратиться в Ганг. Эта мысль назойливо стучала в виски: «Ты должна поехать сама – не поручай это никому. Ты должна это сделать сама». Она чувствовала свой долг перед Сингхом, ради неё, ради того, чтобы быть рядом с ней, он пожертвовал здоровьем, отказался от спасительного мягкого климата, который мог бы продлить его годы.

Жена египетского посла Шушу Галеб, с которой она дружила, прочитала её мысли и первой высказала их вслух, подтолкнув к действию. Светлана не верила, что ей дадут разрешение, ведь Косыгин и Суслов однозначно сказали: её никогда не выпустят за рубеж. Но, повинуясь эмоциям, она написала страстное письмо Брежневу и Косыгину, и в мозгах партийных ортодоксов наступило короткое просветление – Брежнев, говорят, был склонен к сентиментальности. На следующее утро её вызвали в Кремль и во время пятиминутной аудиенции сообщили о разрешении выехать в Индию, поставив условие: избегать общения с прессой.

Заграничный паспорт ей выдали в МИДе 11 ноября. Индийская виза, проставленная на один месяц, исчислялась со дня прибытия в Дели. По просьбе Динеша Сингха, племянника Браджеша Сингха и государственного министра Индии, пригласившего Светлану остановиться в его доме, она перенесла вылет на 20 декабря. Динеш просил отложить приезд до окончания сессии парламента.

Полтора месяца она почти не выходила из квартиры, боясь оставить комнату, в которой на прикроватной тумбочке стояла урна, зная, что в Москве с неодушевлёнными предметами могут происходить «удивительные чудеса». Перед вылетом её ждал сюрприз. В качестве «сопровождающего лица» и «переводчицы» по настоянию Громыко ей выделили некую Кассирову, сотрудницу МИДа, роль которой, как вскоре выяснилось, была аналогичной той, которую вплоть до поступления в университет осуществляли приставленные к ней «дядьки».

Жизнь пятая. По странам и континентам

Светлана уходит на Запад

У Светланы было несколько кругов общения: школьный, студенческий, служебный, семейный. В семейный круг вошли также дети друзей родителей, с некоторыми – Серго Берией, Марфой Пешковой, с Микоянами – она подружилась. Затем их пути разошлась. Серго обиделся на Светлану за фразу из «Двадцати писем»: «Страшную роль сыграл Берия в жизни нашей семьи. Как боялась и ненавидела его мама!» – и отказался видеться с ней, когда в 1984 году она ненадолго вернулась в СССР. С Марфой Пешковой и Элеонорой Микоян Светлана рассталась из-за отсутствия общих интересов. Сохранив чувство обиды, через много лет обе вспоминали, что Светлана была скромной и умной девушкой, но «с характером». В это слово можно вложить разный смысл. В их рассказах оно означало: девушка «с перчинкой», капризная, своенравная.

Светлана перечислила имена тех, кто был рядом с ней в дни похорон Сингха и провожал её в непродолжительную поездку в Индию, вылившуюся, как оказалось, в 17-летнюю эмиграцию. Школьная подруга Аля, редактор Издательства Восточной Литературы, вместе со Светланой поступавшая в МГУ и окончившая его по той же специальности, новая история США; одноклассники: Вера, доктор биологических наук, и Миша, инженер-строитель. С ним в младших классах она обменивалась любовными записками на промокашках и раздружилась в 11-летнем возрасте, когда после ареста родителей его перевели в другой класс. Он разыскал её телефон после XX съезда и позвонил, с тех пор они вновь стали друзьями.

Была чернокожая Берта, искусствовед, знаток музыки и искусства Африки, выросшая в Ташкенте. Её родители, американский негр и еврейка, переехали в СССР на постоянное место жительство в 30-е годы. В то время дети от смешанных браков, похожие на своих чернокожих отцов, в СССР были редкостью, и Берте стоило немалых трудов при получении паспорта отвергнуть требование милиции записать в графе национальность «русская» или «узбечка». «Да посмотрите на меня! – кричала Берта – Я негритянка и хочу быть негритянкой!» Ей пошли навстречу, и она была единственной в Узбекистане «советской негритянкой». Тогда это слово оскорбительным не считалось.

Был Фёдор Фёдорович Волькенштейн, доктор физико-математических наук, к которому обращены «Письма к другу», сын поэтессы Наталии Крандиевской и известного в дореволюционной Москве адвоката Федора Волькенштейна. Перед революцией они разошлись, и Крандиевская вышла замуж за писателя Алексея Толстого. В начале тридцатых годов, когда на квартире Горького за питейным столом собралась группа писателей, в присутствии Сталина Федя начудил – произнося тост, нескладно скаламбурил: «Выпьем за ОТСТАЛИНА!» Все окаменели. Сталин ухмыльнулся юному физику, проглотил шутку и поднял бокал. Все выпили. Пасынку Толстого неудачная хохма сошла с рук.

Звонили, приходили и выражали сочувствие в связи со смертью гражданского мужа бывшие коллеги из ИМЛИ. Среди её друзей были поэты, драматурги, известные и малоизвестные, литературоведы, журналисты, переводчики, редакторы, кинокритики и киносценаристы. Многие звонили ей и выражали своё соболезнование.

Позвонила Фаина Раневская. Светлана запомнила её «глухой, сдавленный бас, полный боли» и вспоминала позднее, что мало кто говорил с ней в те дни, как она.

Ни один автор, бравшийся написать о Светлане статью или книгу, их не интервьюировал, зная, что не дождётся воспоминаний, выставляющих её в негативном свете и подпадающих под главную цель «творчества» – представить дочь Сталина психически неуравновешенной, взбалмошной и сексуально-распущенной. Некоторые из её близких друзей – Татьяна Тэсс, Фаина Раневская и Фёдор Волькенштейн – не дожили до того времени, когда о ней снимали документальные фильмы[93], но никто из тех, кто был рядом с ней в дни похорон Сингха и провожал её в Индию, не упомянул в воспоминаниях, что она была «девушкой с характером». А впрочем, что в этом дурного? Бесхарактерных легко сломать. У них нет собственного голоса. Они не выйдут на демонстрацию протеста, никогда не окажутся в оппозиции, на публичном собрании не проголосуют против, всегда – за, легко поступятся принципами, которых, по большому счёту, у них нет. Бесхарактерные (бесхребетные и слабовольные) не способны совершать протестные поступки, как Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Галина Вишневская и Мстислав Ростропович… Забыв о чести, публично они всегда поддержат партию власти.

Увозя в Индию урну с прахом гражданского мужа, Светлана не думала остаться за рубежом, и она не захватила фотографии близких, мамы и детей – то, что в первую очередь кладут в чемодан эмигранты.

Но она действительно была девушкой с характером, и когда столкнулась с попыткой сократить срок пребывания в стране и стремлением удержать её в стенах посольства, когда выяснилось, что Кассирова приставлена к ней, чтобы выгуливать на длинном поводке, то взъершилась и приняла бой. Вначале – за право свободного передвижения и общения с друзьями и родственниками мужа, затем, когда она получила возможность сравнивать разные миры, планка поднялась. Началось сражение за право жить в свободном обществе и самой распоряжаться своей судьбой. На неё повлиял грубый запрет на регистрацию брака, ускоривший смерть Сингха, мракобесие сусловых и косыгиных, ставшее особенно заметным в Индии. Фальшивые чувства, ханжество и лицемерие островка советской жизни, каким являлось посольство, с алкогольными застольями, не принятыми в индийской культуре, – от всего этого она успела отвыкнуть – стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. Увидев иную жизнь, она не могла возвратиться в прежнюю.

В Союзе она жила безбедно, пользовалась льготами, не доступными для подавляющего большинство сограждан, свыклась с множественными запретами и контролем Большого Брата. В Москве в заложниках оставались дети. Став невозвращенцем, она с ними разлучалась. Но и это не удержало её. Она оказалась «девушкой с характером». В мучительной борьбе с самой собой, – решаясь на поступок, который её оппоненты назовут сумасбродным и на который нелегко было решиться (из-за детей в первую очередь), – перевесило чувство, высказанное позднее Галичем:

Я выбираю Свободу —

Но не из боя, а в бой,

Я выбираю свободу

Быть просто самим собой.

Много символических совпадений было в её жизни. Конфликт с отцом начался 28 февраля 1943 года в день её 17-летия. Инсульт, приведший к его смерти, произошёл в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года, в день её 27-летия. Решение обратиться в американское посольство она приняла 6 марта 1967 года, в четырнадцатую годовщину смерти отца.

По индийской традиции праведники умирают утром, как Сингх. Сталин умер 5 марта в 21 час 50 минут. В Индии с учётом двухчасовой разницы – в 23 часа 50 минут, почти в полночь.

Зарождение пятой жизни Светланы Аллилуевой началось 20 декабря 1966 года в аэропорту Шереметьево, в канун дня рождения отца.

* * *

Двадцатого декабря рейсовый самолёт Аэрофлота приземлился в аэропорту Дели. Из аэропорта Светлану привезли в советское посольство, не позволив пообщаться со встречавшей её женой Динеша – Наггу (официально она являлась гостьей государственного министра Индии).

Посол Бенедиктов отсутствовал, и его обязанности исполнял Смирнов, поверенный в делах, получивший относительно дочери Сталина жёсткие инструкции. Светлане сообщили, что в целях личной безопасности её поселят в гостинице на территории посольства, объяснив это реальной угрозой прихода к власти в Индии фашистского режима. (Фашистами в Советском Союзе назывались все, не объявившие о социалистической ориентации.) Учитывая «напряжённое положение» в стране, Смирнов предложил организовать встречу с родственниками Сингха в посольстве и в торжественной обстановке передать им урну с его прахом: «Сделаем церемонию в посольстве, всё как следует, цветы и так далее, – беззастенчиво сказал он. – Это будет торжественно и достойно».

Светлана возмутилась. На другой день, после долгих торгов и споров, ей уступили и разрешили неделю пожить в деревне, в доме Динеша Сингха, но непременно с Кассировой. Затем, сообщили ей, делая «громадное» одолженье, что она может поездить неделю с Каулем, бывшим послом Индии в СССР, и 4 января самолётом Аэрофлота, совершавшим один рейс в неделю, должна вернуться в Москву.

Светлана вновь взбунтовалась: почему к родственникам мужа она должна ехать с Кассировой, которую никто туда не приглашал? Ведь в МИДе ясно сказали: Кассирова будет находиться в Дели и сопровождать её в самолёте. И почему, вопрошала она, ей вдвое сократили срок пребывания? В паспорте, который у неё отобрали, проставлена индийская виза сроком на один месяц.

Ей терпеливо объяснили, что Кассирова – человек бывалый, она сопровождала по стране Валентину Терешкову и знает, как себя вести при любых обстоятельствах. Она будет тихой и незаметной, как мышь. Несложно догадаться: вторую зарплату «бывалый человек» получал не в МИДе, а в КГБ.

Бывают ситуации, когда надо соглашаться и идти на уступки, посольство – территория СССР, из которого непокорных могут не выпустить, наколоть психотропными аппаратами и куклой отправить в Москву. Светлана вынужденно приняла ультиматум, отметив про себя, что главное – выбраться из посольства и добраться до Ганга. А пока пусть они делают всё, что им заблагорассудится. В Калаканкаре, в 600 милях от Дели, отстаивать свои права будет легче.

Перед поездкой в деревню она встретилась с семьёй Кауля – его дочь Прити, которую она знала ещё по Москве, повозила её по Дели. Кауль, когда выдался момент, сообщил ей, что рукопись, вывезенная им из Москвы, спрятана в надёжном месте. О публикации Светлана в тот момент не думала, эти мысли возникнут позже, когда она станет обдумывать свою дальнейшую жизнь.

До Калаканкара, родины Сингха, она вместе с «переводчицей» добиралась на небольшом самолёте, затем они ехали три часа на автомашине по пыльной деревенской дороге…

…Она выполнила последнюю волю Сингха и с террасы дома наблюдала за траурной церемонией, в которой женщинам участвовать не положено. Лодки с мужчинами выехали на середину реки, затем мужчины встали и долго стояли, читая молитвы… Когда прах Сингха растворился в Ганге, они бросили в воду цветы, много-много цветов, которые медленно поплыли вниз по течению реки, сопровождаемые детьми, бегущими вдоль берега. Огромное количество людей – Сингха здесь знали и любили – стояли вдоль берега и прощались с ним… Река уносила его прах в океан, в вечность… Светлана плакала, навсегда разлучаясь с мужем. Ежедневно ещё два месяца после его смерти он был рядом с ней, незримо присутствуя. Теперь он принадлежал Гангу.

Двадцать поколений Сингхов прожило у реки, и все они уходили в Ганг. Браджеш рассказывал ей, предчувствуя приближение смерти, что многие его предки «после долгого поста, ослабляющего тело, выезжали на середину реки на плоту и под громкие звуки барабанов бросались в реку навсегда».

Неожиданно Пракаш, жена брата Сингха, стоявшая рядом с ней на террасе, извиняющимся тоном сказала, что значительно больше людей прибыло бы на прощание с Браджешем, но только сегодня из Дели им сообщили об их приезде, и они не успели оповестить всех. Светлана поняла: её изначально не хотели пускать в деревню, где за ней тяжело осуществлять контроль, и поэтому до последнего дня ничего не говорили родному брату Сингха, а Динеш, не желая портить межгосударственные отношения, содействовал советскому посольству в сохранении «государственной тайны».

После церемонии прощания Светлана почувствовала необъяснимое желание остаться здесь навсегда. Индия многих приковывала – величием гор, широтой рек, индуистскими храмами и религией. Туристов завораживала загадочная и мудрая культура древнего народа, корнями уходящая в X век до нашей эры. Рерих был лишь одним из них…

Почти всю ночь Светлана просидела у воды, возле которой почувствовала себя спокойной, сильной и свободолюбивой, и, получив мощный эмоциональный заряд, поняла, что не вернётся через неделю в Дели и вступит в битву с посольством, чтобы, в соответствии с индийской визой, остаться здесь у реки до 20 января.

Утром Светлана написала письмо послу Бенедиктову, сообщая, что, в соответствии с индийской визой, пробудет в деревне до 18 января гостем семьи Динеша Сингха, а находящаяся с ней Кассирова – дерзко предложила она – может вернуться в Москву, когда пожелает. В том же письме она написала о недопустимом давлении, которое советское посольство оказывает на её частную жизнь в Индии, что не делает чести ни стране, ни посольству. Это была неслыханная дерзость, такие письма послу ещё не приходилось читать. Казалось, она сознательно пошла на скандал.

Она вручила письмо Кассировой, рассказала ей о его содержании и предложила отправиться в Дели. Кассирова остолбенела. С подобным бунтом она не сталкивалась, привыкла к унизительным и подобострастным отношениям и к чинопочитанию, как и к тому, каким местом, если нет высокопоставленных родственников, девушки-комсомолки продвигаются по служебной лестнице. Даже Валентина Терешкова, первая женщина-космонавт и звезда первой величины, которую она сопровождала по Индии, несмотря на почести, посыпавшиеся на неё, была послушной и легкоуправляемой.

Кто первый назвал Светлану принцессой? Михаил Светлов? После воспоминаний Грибанова поэтический образ растиражировали и он стал штампом по отношению к Светлане. Словами легко разбрасываются, не вдумываясь в их смысл. Принцессой она никогда не была, воспитывалась в строгости и не имела обновок, которыми хвастались её сверстницы, дочери генералов и маршалов, не капризничала, требуя к себе повышенного внимания и особого отношения.

А характер у неё был. Кассирова, получив письмо и поняв, что её вежливо выпроваживают, попыталась урезонить подопечную привычными методами: припугнуть, разжалобить – безрезультатно. Светлана твёрдо отстаивала свою позицию. Накашидзе-2 ничего не оставалось, как вернуться в Дели, увозя с собой письмо. Вместо неё в Калаканкаре появился Суров, второй секретарь посольства. Он торжественно сообщил, что в посольстве пошли ей навстречу и продлили пребывание в стране ещё на одну неделю, до 11 января; Кассирова ждёт её в Дели, и он сам отвезёт Светлану в столицу, но, чтобы она не беспокоилась, он пробудет день-два в гостинице в Лакхнау, столице штата Уттар-Прадеш.

Светлана повторила ему, что она пробудет в деревне до истечения срока индийской визы, который заканчивается 20 января. Суров ретировался ни с чем.

А у неё возникло желание остаться здесь навсегда, поселиться в деревне среди этих милых и добрых людей и по мере возможности им помогать, издать рукопись и на вырученные деньги в память о Браджеше Сингхе построить в Калаканкаре небольшую больницу. Она обнаружила, что здесь нет даже аптеки и местный врач оказывает только первую помощь в двух грязных комнатах, в которой нет медицинского оборудования.

Фантастические мечты сбываются иногда чересчур быстро. Через три года, осенью 1969-го, в Калаканкаре она откроет маленький сельский госпиталь на 30 коек, и около полумиллиона долларов из Благотворительного фонда имени Аллилуевой уйдёт на его строительство и поддержку. Но вряд ли она, городской житель, привыкшая к филармоническим концертам, смогла бы долго жить в деревенской глуши – этим думам способствовали новизна впечатлений, величие Ганга, очаровывающая культура древнего народа (философия буддизма и личность Будды) и увлечение Махатмой Ганди, начавшееся ещё до знакомства с Сингхом.

Кауль и Динеш, которым она высказала пожелание остаться в Индии и которых спрашивала, могут ли они ей в этом помочь, доброжелательно и с пониманием отнеслись к её просьбе – Динеш даже обещал переговорить с премьер-министром Индирой Ганди. Но, как быстро выяснилось, это было нереально, и не только потому, что Динеш и Индира Ганди были всецело поглощены парламентскими выборами.

Светлана была далека от большой политики. Она не представляла, какое значение придаёт Индия дружбе с Москвой. В августе – сентябре 1965 года проходила вторая индо-пакистанская война. Боевые действия завершились 22 сентября, после вмешательства Совета Безопасности ООН. Президент Пакистана и премьер-министр Индии 10 января 1966 года при посредничестве Косыгина, Председателя Совета Министров СССР, подписали Ташкентскую декларацию. Война завершилась, но мирное соглашение оставалось хрупким. В лице Москвы Индия нашла стратегического партнера. С помощью СССР началось перевооружение индийской армии, и правительство Индиры Ганди было заинтересовано в сохранении дружеских отношений.

Динеш, рассчитывавший после выборов занять пост министра иностранных дел, сказал Светлане прямо и откровенно: «Я думаю, вы понимаете, что премьер-министр не в силах помочь вам. Даже после выборов, которые, я надеюсь, будут удачными для премьера, ничего в отношении вас не изменится. Вам необходимо самой добиться разрешения у вашего правительства жить в Индии. Тогда, конечно, мы поможем вам устроиться, но это нельзя превращать в конфликт между Индией и СССР».

Светлана поняла: на помощь правительства Индии она не может рассчитывать. Многие индийцы, с кем она заговаривала об этом, советовали ей обратиться в американское посольство, но пока она не была готова к этому шагу. Это было уже нечто иное, не об этом она думала на берегу Ганга. Тогда она вспомнила об Эммануэле Д’Астье, единственном иностранном журналисте, которого знала и с которым виделась три раза в Москве: он приходил к ней домой, работая над очерком о Сталине. Д’Астье был женат на дочери Красина, советского полпреда в Лондоне, скончавшегося в Англии в 1926 году. Когда-то Люба Красина и её мама знали Надежду Аллилуеву, и, навещая Светлану, Д’Астье всегда передавал ей письмо от Любы и французские духи.

Светлана никогда Любу не видела, но обратиться ей было не к кому, и она написала письмо в Париж, рассказала о своей нынешней жизни, о нежелании возвращаться в СССР и напоследок спросила: возможно ли издать за рубежом книгу воспоминаний о своей семье? Она размышляла: будет ли интересно западному читателю то, что волновало её? В «Письмах» много личного, интимного, в них нет описаний политических событий, и это не мемуары политического деятеля или общеизвестной личности, писателя или артиста. Кроме того, – она критично оценивала свой литературный дебют – это был её первый писательский опыт. Удачен ли он? Но в то же время, опровергая свои сомнения, она полагала, что публикация истории их необычной семьи позволит ей заработать и безбедно жить в новом для неё мире.

Лаконичная телеграмма, пришедшая из Парижа: «Да, возможно» – подтолкнула её к решению забрать у Кауля рукопись. Затем от Любы пришло письмо. Дочь большевика, близкого соратника Ленина, одобряла её решение. Но практических советов, Светлана на них рассчитывала, в письме не было.

Она вспомнила, как впервые встретилась с Д’Астье в июле 1962-го. Вскоре Микоян пригласил её на дачу и заметил, что ей «не запрещено» встречаться с прогрессивными зарубежными деятелями – Д’Астье был первым лауреатом Международной Ленинской премии мира, – «но лучше этого не делать». Затем он напрямую спросил (зная о пристрастии Светланы к сочинительству, филолог всё-таки): «Тебе никогда не хотелось написать воспоминания? Пиши, если хочешь. Только не давай иностранцам, они будут охотиться за тобой».

Она ответила, что не собирается ничего писать – так оно и было на тот момент, но уже через год, на одном дыхании написав семейную хронику, она знала, что должна хранить её в тайне. «Письма» предназначены для самого близкого круга. Если власти о них прознают, то в лучшем случае заставят переделывать воспоминания, так же как принудили её дедушку, Сергея Яковлевича Аллилуева, переписывать мемуары, а в худшем случае – конфискуют, как в случае с романом Василия Гроссмана…

Она не представляла ещё, какой сенсацией окажется её книга, особенно страницы, описывающие смерть Сталина, не знала о распространяемых за рубежом слухах о заговоре и насильственной смерти и не предполагала, что, опираясь на её воспоминания, «сталинисты» напишут множество книг, а запомнившаяся ей фраза: «Хрусталёв, машину!» (возможно, на самом деле она звучала иначе) станет классикой в литературе о Сталине и названием художественного фильма (1998). Но она знала: всё, что она скажет, будет воспринято как политическое заявление.

Она давала читать «Письма» своим друзьям, те были потрясены содержанием и, к их чести, умели держать язык за зубами. Информация о рукописи из их круга не вышла. КГБ, имевшее всюду «глаза и уши», оповещено не было.

* * *

Светлана не решалась обратиться в американское посольство, хотя, как выяснилось, это была единственная возможность остаться на Западе. Она ещё не была готова к решительному поступку и выторговывала отсрочки, стараясь оттянуть срок возвращения. Она попросила Динеша похлопотать о продлении визы (ранее он сказал, что с этим проблем не будет, так как визами занимается родственник его жены). Динеш известил советское посольство, что она намерена остаться в Калаканкаре до 25 января, до следующего самолёта в Москву. С этим нехотя согласились. В оставшиеся дни Динеш возил её на мероприятия, проводимые им в рамках избирательной компании, и познакомил с Индирой Ганди.

Через неделю Суров вновь приехал за ней в Калаканкар.

– Я буду просить Москву разрешения погостить здесь ещё три месяца, – огорошила она второго секретаря посольства.

Он долго молчал, а затем осторожно спросил, предчувствуя неладное:

– Ну а что дальше, Светлана?

– Потом я вернусь домой, – сказала она, зная, что лжёт, чувствуя в глубине души, что не сможет вернуться, и, чтобы смягчить эффект от её неожиданного упрямства, аргументировала просьбу желанием погостить у родственников мужа.

Суров был озадачен. Он прекрасно понимал, что новоиспечённых индийских «родственников» она увидела впервые в жизни и, кроме памяти о Сингхе, которая быстро выветривается, их ничего не связывает. В Москве остались дети и кровные родственники, куча родных племянников, Васиных детей, с которыми она не поддерживала отношений. А тут, как говорится, на ровном месте вспыхнула любовь к чужакам. Он был опытен, второй секретарь, но в 600 милях от посольства вынужден был проявлять сдержанность.

А она схитрила и, зная, что разрешение на поездку выдано Председателем Совета Министров и посол не вправе взять на себя ответственность за продление визита, написала письмо Косыгину и передала его Сурову. Она знала: пока письмо будет им получено и обсуждено на Политбюро (для страховки принято собирать подписи), пройдёт время. Она не сомневалась, что в продлении ей будет отказано, но эта уловка позволила ей, не сжигая мосты, отстрочить возвращение. Суров уехал мрачный, увозя Косыгину головную боль…

* * *

Через Динеша Кауль вернул Светлане рукопись, переданную ему на хранение. Он кратко пересказал ему её содержание, и Динеш насторожился. От Нагги, своей жены, он узнал, что Светлана отправила кому-то письмо в Париж, и, передавая ей рукопись, осторожно спросил, планирует ли она отправить её в Париж.

Светлана ответила уклончиво, после долгого обдумывания твёрдо решив, что людям, которых она практически не знает, рукопись она не доверит. Это в нынешние времена при наличии копировальной техники легко можно сделать множество ксерокопий или за секунды переслать в электронном виде текстовый файл – у Светланы на руках был единственный экземпляр, которым она хотела распорядиться с максимальной надёжностью.

Динеш был членом правительства. Он не горел желанием быть вовлечённым в скандал, который неминуемо возникнет, если его гостья совершит поступок, способный осложнить советско-индийские отношения. Сообщив ей, что правительство не пойдёт из-за неё на конфликт с Советским Союзом, и зная, что некоторые его родственники советовали ей обратиться в американское посольство, он хотел оградить себя от любых неприятностей.

– Я не думаю, что американцы помогут вам. Конечно, они издадут вашу книгу, сделают из неё фильм, а вы станете чем-то вроде кинозвезды. Но вам ведь не нужен весь этот шум? Насколько я понимаю, вы хотели бы жить спокойно, без репортёров и телекамер.

– Да, да, – Светлана поспешила развеять его опасения, – это не для меня. Я не собираюсь прибегнуть к помощи американцев.

Динеш продолжил наставления, держа в уме пост министра иностранных дел, который он рассчитывал занять в новом правительстве:

– Я хорошо знаю посла Честера Боулза. Его уважают и любят в Индии. Но я думаю, что для вас этот путь не годится.

Светлана вновь сообщила ему, что не собирается оставаться, планирует вернуться в Москву и обратилась лишь с просьбой продлить пребывание до лета. Динеш облегчённо вздохнул, услышав то, что хотел от неё услышать. А Светлана поняла: она должна забыть их прежние разговоры и держать язык за зубами, чтобы он не угадал её истинных мыслей и не известил советское посольство.

…Время летит быстро. Суров появился в Калаканкаре с категорическим отказом, полученным из Москвы: «В связи с тем, что цель визита осуществлена, дальнейшее пребывание в Индии нецелесообразно». Она понимала: возможность тянуть время и дразнить посольство исчерпана. Индийская виза просрочена на целый месяц, МИД Индии продлил её до 15 марта, но это уже был крайний срок. Светлана оказалась прижата к стене, настало время принять решение.

Ближайшие рейсы в Москву были 1-го и 8-го марта. Светлана, желая выиграть ещё несколько дней, попросила Динеша заказать на 5 марта билет на самолёт из Лакхнау в Дели. Советское посольство о возвращении «блудной дочери» было извещено.

В аэропорту Дели её встречал Динеш, постоянно проживающий с женой в столице. Он привёз её в свою резиденцию. Вечером она обедала у Кауля с его семьёй. Затем его дочь отвезла её к Динешу. Утром шестого марта, сразу же после завтрака, приехал Суров. Светлана попрощалась с разлюбезнейшим хозяином, радовавшимся, что конфликта удалось избежать, и заверявшим её, что непременно пригласит её на будущий год в Индию вместе с детьми (лишь бы уехала и не создавала проблем). Он пригласил её на следующий день на прощальный ужин, и счастливый Суров, усадив наконец бунтарку в свою машину, отвёз её в посольскую гостиницу. Самолёт в Москву улетал 8 марта.

Посол Бенедиктов, торжествуя, что эпопея с ершистой и несговорчивой гостьей подходит к концу, пригласил её на обед. В качестве поощрения за нервные поездки в Калаканкар к обеденному столу он пригласил Сурова, второго секретаря посольства, с супругой.

За два с половиной месяца деревенской жизни Светлана отвыкла от советской действительности, от партийного лицемерия, фальшивых чувств, докладов и концертов художественной самодеятельности, обильных алкогольных застолий и неулыбчивых лиц.

Именно это – неприветливость, угрюмые лица, плохо скрывающие раздражение и агрессию, – бросалось в глаза тем, кто, пожив за границей, возвращался в Советский Союз. В конце 80-х годов, когда открылись границы, эмигранты, уехавшие десятилетиями раньше и страдающие ностальгией, рвались в поездку в Советский Союз – ностальгия выветривалась на границе при виде сумрачных лиц и навсегда пропадала через 2–3 дня пребывания.

Недружелюбная атмосфера animal farm[94], с которой Светлана свыклась так же, как свыклись и притерпелись миллионы советских граждан с жизнью в квартирах без туалета, горячей и холодной воды, по три семьи в однокомнатной квартире, не представляя, что существует жизнь без паспортного режима, ударила по мозгам, едва она оказалась в посольской гостинице.

Она с трудом высидела обед у Бенедиктова, выслушала фальшивую речь посла о невиданных уступках, которые ей сделали, с назиданием, что ей, мол, незачем обижаться. Он разомлел от алкоголя, и она, не рассчитывая на успех, попросила вернуть паспорт, отобранный по приезде в Дели. По кагэбэшным правилам паспорт должны были вернуть ей на аэродроме, но, захмелев, посол потерял бдительность, велел Сурову принести паспорт и собственноручно вручил его, пообещав телеграфировать детям, чтобы они встречали её. Она вышла от Бенедиктова около трёх часов дня и… решилась.

Вроде бы она не училась в разведшколе тому, как следует уходить от слежки, а сделала всё выверенно, не вызвав подозрения у сотрудников КГБ и ГРУ, работавших в посольстве под дипломатическим прикрытием. Зашла в свою комнату, переложила часть вещей из большого чемодана в маленький, на дно положила рукопись. Прити, дочь Кауля, должна была заехать за ней в 7 вечера – она была приглашена к нему на обед. Об этом в посольстве знали. Посол был проинформирован, что на другой день она приглашена к Динешу. Естественно, в гостях ей могут понадобиться личные вещи. Маленький чемоданчик подозрения не вызвал. Большой чемодан, половина личных вещей, включая подарки детям и друзьям, остались в комнате.

В начале седьмого она подошла к воротам посольства и вызвала такси. Оно прибыло через пять минут.

– Вы знаете, где находится американское посольство? – спросила она сидящего за рулем сикха и, получив утвердительный ответ, через пару минут уже входила в стеклянную дверь американского посольства в Дели.

– Уже поздно, здесь никого нет, – сказал ей охранник, высокий морской пехотинец, но, увидев советский паспорт, быстро сориентировался и провёл в маленькую комнату рядом с вестибюлем. Западные посольства привыкли к невозвращенцам из социалистического лагеря – бежали русские, немцы, венгры, румыны…

Шестого марта 1967 года началась пятая жизнь Светланы Аллилуевой, самая продолжительная, в которой были восторги и разочарования, новое замужество, третий ребёнок и кратковременное возвращение в СССР. Её личная жизнь так и не сложилась. Незаслуженно она оказалась обречена на судьбу Агасфера, одинокого вечного странника, – имя её отца, от которого она бежала, преследовало её повсюду. А начиналась пятая жизнь как в детективе. Или как в сказке…

Швейцарские каникулы

Честер Боулз, посол США в Индии, был нездоров и лежал дома в постели, когда ему позвонили из посольства и сообщили о перебежчице, заявившей, что она дочь Сталина. Посол оказался в сложной ситуации. Решение надо было принимать быстро, на свой страх и риск, в считаные часы, без согласования с Госдепартаментом. Но кто она? Авантюристка? Дочь Сталина? Сумасшедшая?

Второго секретаря посольства Роберта Рэйла срочно вызвали на службу, оторвав от семейного ужина (рабочий день уже был завершён).

Вскоре в посольство приехал консул. Пока Светлана по его просьбе писала заявление, в котором излагала мотивы, побудившие её просить политическое убежище, посол обсуждал ситуацию со своими коллегами. Кто она? Сотрудник советской разведки? Агент КГБ? В истории спецслужб было немало липовых перебежчиков, ставших двойными агентами, а лавина самозванцев с древности потрясала европейские страны, заставляя осторожно относиться к появлению громких фамилий. Были потешные литературные тридцать сыновей лейтенанта Шмидта, была реально существовавшая англичанка Мэри Уилкокс, назвавшаяся принцессой несуществующей азиатской страны Карабу, для которой она придумала язык, письменность и обычаи. Эти герои вызывали улыбку. Но были самозванцы, претендовавшие на корону (Лжедмитрий, Емельян Пугачёв, псевдо-Людовики XVII, их было четверо), ещё больше было лжеродственников знатных и богатых особ, замахнувшихся на наследство. Не этот ли ныне случай? В прессе давно муссируются слухи о многомиллионных счетах Сталина, засекреченных в зарубежных банках. Не за ними ли пожаловала на Запад 40-летняя женщина, предъявившая паспорт на имя Светланы Аллилуевой?

Через четырнадцать лет Роберт Рэйл, снимавший вместе с женой летний домик на песчаном пляже в Северной Каролине, пригласил Светлану с дочерью провести совместно с ними каникулы. На берегу океана они вспоминали события четырнадцатилетней давности. Рэйл признался, что, когда советская перебежчица вручила ему паспорт на имя Светланы Аллилуевой, его первой реакцией была мысль, что это какой-то хитроумный трюк КГБ.

Его коллеги не были столь подозрительны. Они высказали осторожное предположение, что она действительно та, за кого себя выдаёт, но, возможно, не до конца понимает последствия своего поступка. Четыре высокопоставленных дипломата, беседовавшие со Светланой, по очереди выходили из комнаты на телефонные переговоры с послом и возвращались с новыми вопросами. Они попросили её дополнить заявление биографией, начиная со дня и года рождения.

Светлана догадывалась о сомнениях, раздирающих дипломатов, – на Западе мало кто знал о её существовании – и несколько раз повторила, что в её чемодане лежит рукопись, история семьи, которую она непременно издаст, как бы ни сложилась её судьба. Чтобы её не заподозрили в меркантильности, она добавляла, что на вырученные деньги намеревается построить госпиталь в Калаканкаре.

Она старалась убедить американцев, что она не самозванка, не новая лже-Анастасия, таких набралось около 30, объявивших себя «чудом спасшейся великой княжной Анастасией Романовой», дочерью царя Николая II (самая известная лже-Анастасия – Анна Андерсон), а действительно дочь того самого Сталина, который перекроил в 1945 году карту Европы. Её попросили показать рукопись и унесли на некоторое время в другую комнату, как оказалось, для снятия ксерокопии.

Через три месяца, беседуя со Светланой в своём доме в Эссексе, в штате Коннектикут, Честер Боулз рассказал ей, что в тот вечер он рассматривал три варианта. Первый – отказать. Он посчитал его невозможным из-за традиций Америки и его личных убеждений. Второй вариант – снять с себя ответственность, предоставить перебежчику убежище в Доме Рузвельта в Дели, известить правительства США, Индии и СССР и ждать политического или юридического решения (но этот вариант был чреват дипломатическим конфликтом, а возможно и политическим кризисом). Третий вариант, рискованный, но если она на самом деле та, за которую себя выдаёт, думал посол, то надо помочь ей быстро и легально выехать из страны, благо у неё на руках заграничный советский паспорт, действительный на два года, позволяющий при наличии виз путешествовать по миру. Он понимал, что если она останется в Индии, то КГБ сделает всё возможное, чтобы её выкрасть и переправить в Москву, живой или мёртвой.

Но кто же она – самозванка или дочь Сталина?

И он рискнул, поверил ей и открыл дверь на Запад. Ближайший самолёт зарубежной авиакомпании, австралийской «Кантас», вылетал ночью. Роберт Рэйл отправился с ней в аэропорт, помог проставить в паспорте визу на выезд из Индии и купил два билета до Рима на рейс из Австралии в Лондон с остановками в Сингапуре, Дели, Тегеране и Риме. Всё сделано было молниеносно.

Прошло лишь несколько часов после того, как Светлана Аллилуева переступила порог американского посольства, а она уже вместе с Робертом Рэйлом (по данным КГБ, его работодателем было ЦРУ) находилась в воздухе на пути в Вечный город. Утром 7 марта самолёт приземлился в римском международном аэропорту Фьюмичино (Rome Leonardo da Vinci – Fiumicino Airport), названном в честь Леонардо да Винчи.

* * *

Советское посольство в Индии пребывало в шоке. В первые дни от Аллилуевой не было никаких известий и все сбились с ног, подозревая Динеша в двойной игре. Когда 10 марта Суров приехал в Калаканкар в надежде разыскать там беглянку, его настигло радиосообщение, что Светлана Аллилуева, дочь Сталина, обратилась к американским властям с просьбой о предоставлении политического убежища; в настоящее время она находится в Риме…

Это была мировая сенсация. «Кто она?» – вопрошали миллионы людей, впервые услышав, что у Сталина была дочь. Семейная жизнь советского лидера была засекречена; за рубежом знали, что у него были два сына и старший в годы войны погиб в немецком плену. В отличие от генерал-лейтенанта Василия Сталина, бывшего на виду у западных журналистов, о дочери мало кто знал. В Москве в середине шестидесятых, и то благодаря гражданскому браку с Сингхом, она общалась с послами Индии и ОАР, но эти страны (одна только вышла из войны, а вторая усиленно к ней готовилась, в июне 1967-го получив Шестидневную) нуждались в военно-политической поддержке СССР и сотрудничали с советским правительством.

Западные корреспонденты, аккредитованные в Москве, её не знали. Она виделась лишь в 1955 году со специально приехавшими для встречи с ней Рэндольфом Херстом и с Эммануэлем Д’Астье. Светлана всегда избегала публичности (скромность присуща её характеру) – и это дало возможность распространить в зарубежной печати заявление, что «Светлана Аллилуева – полусумасшедшая и нельзя принимать всерьёз то, что она говорит».

Госдепартамент колебался, затрудняясь определить подлинное имя перебежчицы. Джордж Кеннан, бывший посол США в СССР[95], в разных качествах проведший в Москве около девяти лет и считавшийся экспертом по России (он был автором книги «Россия и Запад при Ленине и Сталине»), когда ему позвонили из Вашингтона и задали вопрос о Светлане Аллилуевой, честно ответил: «Я не знаю, кто это такая».

После такого ответа Госдепартамент принял решение повременить и, не желая вляпаться в хитроумную ловушку, расставленную КГБ, дал указание Роберту Рэйлу до выяснения всех обстоятельств укрыть беглянку в нейтральной стране. Разумнее всего – решили в Госдепе – чтобы не оказаться втянутыми в конфликт, дать беглянке возможность в спокойной обстановке обдумать свои дальнейшие планы. Бывали случаи, правда редкие, когда советские перебежчики вспоминали о семьях и просились домой… Вдруг она одумается и захочет вернуться к детям?

Честер Боулз, посол США в Индии, самостоятельно приняв ни с кем не согласованное решение вывезти перебежчицу из страны, поставил Белый Дом в сложное положение. В аэропорту Фьюмичино взволнованные служащие американского посольства в Риме сразу же отозвали Роберта Рэйла «для переговоров».

К Светлане он вернулся немного сумрачным, но, чтобы не давать ей повода для беспокойства, не сообщил о негодовании итальянского правительства, разрешившего перебежчице пробыть в аэропорту только два часа, и об указании начальства совместно с коллегами из римского посольства найти для неё временное убежище. Без объяснения причин он сообщил ей, что планы меняются и некоторое время они должны пробыть в Риме. Рэйл упрятал её на маленькой конспиративной квартире, в которой она безвылазно провела три дня, не зная даже улицы, на которой жила. Из окон она видела бельё, развешанное на верёвках на уровне второго этажа, и была совершенно спокойной, не ведая ни о буре в газетах, ни о проблемах, свалившихся на американцев.

Квартирка, в которой укрыли Светлану, состояла из гостиной и спальни. Роберт и приданные ему в помощь сотрудники американского посольства разместились в гостиной. Чтобы перебежчице не было скучно, ей принесли журналы и книги, и она углубилась в чтение романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» – сотрудникам Института мировой литературы не позволяли прочесть роман, который заставляли критиковать.

Пока она наслаждалась чтением, в соседней комнате беспрерывно звонил телефон. Роберт получал противоречивые указания. Наконец он сообщил ей, что «в силу некоторых причин» она не может следовать сейчас в США и ей надо переждать в Швейцарии, чтобы выяснить, «как пойдут дела». Американцам удалось убедить Швейцарию предоставить беглянке трёхмесячную туристскую визу на условиях отказа от политической деятельности и от встреч с прессой. Светлана согласилась и подписала соответствующую бумагу.

Переход швейцарской границы напоминал пародию на плохой детектив, но в сложившейся ситуации американцы и швейцарцы стремились к конфиденциальности. Два автомобиля, в одном находились Светлана и Роберт Рэйл, в другом – представители швейцарского посольства, долго кружились вокруг клумбы около аэропорта Фьюмичино, пока, наконец, разведчики не признали друг друга. На короткое время она пересела к швейцарцам, прямо в автомобиле ей проставили визу в паспорте, и она вернулась к Рэйлу. С визой в паспорте она могла легально находиться в нейтральной стране. Осталось только, не привлекая к себе внимания, пересечь границу.

Вторая часть операции едва не завершилась грандиозным скандалом – в ту пору не был известен самый безопасный переход швейцарской границы, описанный Юлианом Семёновым: Штирлиц, советский разведчик, вручил профессору Плейшнеру лыжи, и тот покатил за рубеж в своё удовольствие, попутно наслаждаясь снежными пейзажами гор.

Цэрэушники действовали по старинке, воспользовались воздушным транспортом и купили билеты на самолёт на имя мистера и миссис Рэйл. Чемодан Светланы, «жены Рэйла», в котором находилась рукопись «Двадцати писем», был отправлен в аэропорт заблаговременно. По плану Рэйла, «супруги» должны были явиться на посадку в последнюю минуту. Но в открытом обществе даже такую простую вещь, как тайный перелёт границы, нельзя утаить – журналисты караулили «супругов» в обоих аэропортах, римском и женевском, что отнюдь не входило в планы Рэйла. Он решил изменить план, когда выяснилось, что камеры итальянского телевидения нацелены на трап самолёта.

Оставив Светлану с коллегой, Боб ушёл на посадку. Светлану решили провести на борт через пилотский вход, по которому на самолёт доставляется почта и провиант. Помощник Рэйла подвёз Светлану к ангарам, дождался крошечного «скутера» и конвертируемой валютой убедил водителя-итальянца спрятать позади себя пассажира. Когда ослепляемый огнями аэропорта «скутер» был уже недалеко от самолета, её обнаружили. На пути «скутера» появилась высокая фигура, которая отчаянно жестикулировала и кричала водителю: «Стоп! Стоп! Поворачивайте обратно!»

Перепуганный итальянец развернулся, подвёз Светлану к ангарам, знаками показал ей, чтобы она слезла, – он ни слова не понимал и не говорил по-английски – и укатил от греха подальше, оставив её с небольшой сумкой в темноте посреди складских помещений. Она вошла в дверь какого-то освещённого склада и села на ступеньках в полном неведении, что будет дальше, а «супруг», не зная, что «скутер» не допустили к самолёту, терялся в догадках, почему её ещё нет, и отчаянно сражался с пилотами, не позволяя закрыть дверь и убрать трап. Он объяснял, что не может улететь без миссис Рэйл, у которой есть билет на рейс. Телевизионщики терпеливо стояли у трапа, наблюдая за перепалкой, и предвкушали появление перебежчицы. Задержка рейса не могла продолжаться до бесконечности. Рэйлу пришлось сойти, и самолёт улетел в Женеву с чемоданом Светланы, но без двух пассажиров.

Прошло более часа, как Рэйл расстался со Светланой. На ум ему приходили самые невероятные мысли: КГБ похитил её и теперь не избежать скандала ни с русскими, ни с итальянцами… Он долго искал в аэропорту своего коллегу, на которого оставил Светлану, затем вдвоём они поехали прочёсывать ангары и были неимоверно счастливы, когда её обнаружили. Она была измучена и в растроганных чувствах бросилась Рэйлу на шею.

Их отвезли на конспиративную квартиру неподалёку от аэропорта. Измученные «супруги» в изнеможении расположились в маленькой гостиной и заснули в креслах, положив ноги на стулья. Сон был недолгим, вскоре их разбудили. Некто из римской резидентуры ЦРУ нанял небольшой частный самолет. Уже рассветало, когда они вновь приехали в аэропорт. Действовали по всем правилам детективного романа. Машина въехала прямо в ангар, они пересели в самолёт, который выкатили наружу, и внаглую, не запрашивая разрешения, пилот тут же взлетел. Два часа, разрешённых итальянским правительством, растянулись на пять суток.

В Женеве на лётном поле их встретил сотрудник МИД Швейцарии. Роберт быстро передал ей последние инструкции: «Американское посольство будет с вами на связи. Мы не бросаем вас. Нам просто нужно время!» – и побежал к ожидавшей его машине американского посольства, отвлекая на себя часть журналистского корпуса. Репортёры, отрабатывая свой хлеб, преследовали его автомобиль вплоть до французской границы. Светлана, расставшись с Рэйлом, поступила в распоряжение синьора Кристино. Тот был взволнован и одним духом проговорил:

– Не отвечайте ни на какие вопросы. Не говорите ни слова. Просто быстро идите в машину!

Скорым шагом она последовала за Кристино, не обращая внимания на толпу репортёров, щёлкавших фотокамерами и забрасывающих её вопросами: «Будете ли вы просить убежища в Швейцарии? Вернётесь ли вы в Советский Союз?»

…12 марта начались полуторамесячные швейцарские каникулы. Курировал её теперь Антонино Яннер, завотделом МИД Швейцарии, задачей которого стало обеспечение её безопасности.

Не получив информации из первых рук, журналисты высказывали собственные предположения о том, с какой целью дочь Сталина появилась в Швейцарии. Вспомнили о листовках, разбрасываемых немцами в расположении советских войск весной 1943-го, где говорилось, что якобы Сталин в 1941 году, в критические для страны дни, положил в швейцарский банк 2 миллиона рублей. Так появилась версия, что Светлана приехала в Швейцарию, чтобы снять деньги с секретных счетов, принадлежавших её отцу. Многим она казалась достоверной и сослужила Светлане плохую службу. Её считали богачкой, выгодной невестой, наследницей сталинских миллионов. За ними началась охота. Её будущий супруг, Уильям Вэсли Питерс, оказался одним из рейнджеров.

А советское посольство, когда выяснилось её местопребывание, обратилось в МИД Швейцарии с просьбой о встрече с гражданкой СССР. Оставалась смутная надежда, что беглянку удастся образумить, но Светлана ответила категорическим отказом, и Яннер, заботясь о её безопасности, спрятал перебежчицу в маленьком монастырском приюте в Сен-Антони, недалеко от Фрибурга. Почерк советской разведки западным спецслужбам был хорошо известен, но методы расправы с находящимися за границей противниками режима постоянно совершенствовались. От похищения в центре Парижа среди бела дня генерала Евгения Миллера в далёком 1937 году до удара ледорубом по голове Троцкого в 1940-м, а в послевоенное время запомнился 1959 год – убийство в Мюнхене Степана Бандеры ампулой с цианистым калием. К Светлане приставили охрану. По телефону Яннер ежедневно информировал её о положении дел.

В Женеву с просьбой о встрече с ней прилетел представитель индийского МИДа, с которым Светлана виделась в Москве за день до смерти Сингха. Опасаясь провокации и не доверяя индийцам, Светлана согласилась разговаривать с ним лишь в присутствии Яннера. Встреча состоялась 14 марта, как и положено в детективном романе, вдали от публичных мест, в маленьком частном домике на берегу озера Тун. Её истинное местонахождение скрывалось.

Цель визита индийца выяснилась с первых же слов. Правительство Индии, оправдываясь перед СССР, попросило её подписать заранее заготовленное письмо к Динешу, в котором она подтверждала, что никто из индийцев не способствовал её бегству на Запад. Она выполнила эту просьбу, и визитёр предложил ей написать детям письмо, обещав, что посол Индии в Москве его передаст. Светлана обрадовалась, написала 15-страничное послание, подробно объяснив причины невозвращения. Её дети его никогда не увидели. Индийцы, желая реабилитировать себя, отдали письмо советским представителям – ныне оно покоится в архивах ФСБ, в деле Светланы Аллилуевой, закрытом для публики. Индийцы выполнили просьбу советского МИДа, желавшего узнать через них о дальнейших планах Светланы.

На пятый день «швейцарских каникул» Яннер сообщил ей, что на следующей неделе на встречу с ней приедет Джордж Кеннан, бывший посол США в СССР, знавший её отца.

Светлане наконец-то поверили. Через две недели после того, как она вылетела из Дели, 21 марта, Светлана получила предложение Херст Корпорейшн издать её мемуары, а Рэндольф Херст-младший, с которым по просьбе Молотова она встречалась в Москве зимой 1955-го, напомнил о давнем интервью и прислал вырезку из газеты.

Встреча с Кеннаном состоялась 24 марта. Он прочёл рукопись (посольство для установления личности перебежчицы переслало её в Вашингтон) и считал, что её нужно печатать в том виде, как она написана, но главное, он снял все сомнения цэрэушников – на Запад «ушла» дочь Сталина.

Через три дня в Женеву прилетели американские адвокаты Эдвард Гринбаум и Алан Шварц, представлявшую фирму «Гринбаум, Вольф и Эрнст». Они приехали не с пустыми руками: пояснили ей, что получили из Госдепартамента рукопись книги, подготовили на английском языке синопсис и получили предварительное согласие нью-йоркского издательства. Они объяснили ей юридические тонкости, связанные с изданием книги, о гонорарах и прочих реальных вещах, ей неведомых. Многое из того, что они говорили, было ей непонятно, и она поступила так, как многие сделали бы на её месте, находясь в подвешенном состоянии: смело доверилась приветливым американцам, решив плыть по течению, покамест оно благоприятное.

На другой день к американским адвокатам присоединилось двое швейцарских, и после изнурительных разговоров она подписала множество документов, передавая адвокатам ведение дел, связанных с публикацией книги, гонорарами, созданием благотворительных фондов и получением американской визы. Ей сказали, что книга выйдет во многих странах, в США её издаст «Харпер и Роу» (Harper & Row), сообщили имя переводчицы, Присцилла Джонсон Мак-Миллан (Priscilla Johnson McMillan), которое ей ни о чём не говорило, но это уже было неважным. Невозможное стало реальностью.

Несмотря на прекрасный английский язык, Светлана позднее призналась, что она не поняла, что подписала документ, по которому у неё купили авторские права (это обычная практика в издательском бизнесе, другое дело, на какой срок и по какой цене продаются права). За 1 500 000 долларов США – по курсу 1967 года сумма значительная – помимо мировых прав на издание книги, у неё приобрели право использовать литературное произведение на радио, телевидении, в театре и в кино. Владельцем прав стала компания Copex Establishment, базирующаяся в Лихтенштейне, – её представляли швейцарские адвокаты, – «Копекс» после завершения сделки приступила к переговорам о всемирном распространении книги.

Как бы впоследствии, в 1983 году, в книге «Далёкая музыка», Светлана ни обвиняла адвокатов, что они связали её подписанными документами, без юристов она и шагу не смогла бы ступить. Они позволили ей начать безбедную жизнь в Америке (почувствовав вкус долларов, всегда хочется большего), и, как выяснилось через пару месяцев, их своевременное появление позволило ей защитить авторские права. Когда в европейских издательствах появился Виктор Луи со своей версией «Писем», американо-швейцарская команда вступила в бой, отстаивая право Светланы на копирайт.

Обложка книги «Двадцать писем к другу». Нью-Йорк, 1967

В Швейцарии в марте 1967-го перед ней был выбор. Она писала в «Далёкой музыке», что её «невозвращение в 1967 г. было основано не на политических, а на человеческих мотивах»: «…в те годы я отдала свою дань слепой идеализации так называемого “свободного мира”, того мира, с которым моё поколение было совершенно незнакомо»[96]. Попытка оправдаться через 16 лет, прожитых в США и в Англии?

Она понимала, чьей дочерью является, прекрасно понимала, почему её книга вызывает ажиотаж и всемирный интерес, как и то, что восприниматься «Письма» будут не как семейная хроника (очередная «Сага о Форсайтах» мало кого интересует), а как разоблачение роли отца в массовых репрессиях, обвинение однопартийной советской системы, подавляющей инакомыслие. Как ни крути, а мотивы её поступка оказались всё-таки политическими.

Какой у неё был выбор, когда она стала невозвращенкой? Она могла въехать в США или остаться жить в любой из развитых европейских стран – в Швейцарии она получила множество писем-предложений, в которых ей предлагали получить легальный статус посредством фиктивного брака. Она могла выбрать Швейцарию, Англию, Францию, ту же Америку и жить так, как она хотела, тихо и незаметно. Она решила опубликовать книгу и подписала обязательства, связанные с её изданием: участвовать в рекламе, выступать по телевидению, давать интервью, выступать с лекциями – и этим сожгла мосты с прежней жизнью, оборвала связь с детьми и друзьями. Рукопись жгла ей душу. Она чувствовала в себе дар литератора, писала рассказы, и рукопись была соблазном, ради которого она пожертвовала детьми и выбрала эмиграцию. Делала она это сознательно – в душе уже созревала новая книга.

Третьего апреля Яннер перевёз её из приюта в Сен-Антони в монастырь во Фрибурге – для посторонних глаз она по-прежнему была недоступна. Ещё через неделю ей передали письмо от сына. Оно было датировано 4 апреля.

Здравствуй, дорогая мама!

Нас очень удивило, что, приехав 8 марта на аэродром, мы тебя не встретили. Мы сначала не могли поверить в то, что ты не приехала, и проторчали там три часа. Имея единственным источником информации радио, мы в течение нескольких дней не знали, что и подумать. Но, после того как в газетах появилось сообщение ТАСС о том, что тебе предоставлено право находиться за границей, сколько ты захочешь, мы более или менее успокоились и жизнь вошла в свою колею. Если не считать того, что Катя до сих пор никак не может войти в эту самую колею, да и мы, честно говоря, мало что понимаем…

Желая вернуть её в СССР, заткнуть рот и предостеречь от публикации мемуаров, сжигающих мосты, и полагая, что причиной эмоционального и необдуманного поступка стали запрет на брак с Сингхом и жёсткий отказ в продлении визы, ей бросили приманку – возможность жить за границей столько, сколько она пожелает. Сына использовали для того, чтобы сообщить ей радостную весть и заманить в Москву. Она поняла: ей предложили сделку. Имея богатый опыт советской жизни, она понимала: КГБ, зная, что она захочет связаться с детьми, контролирует их почту и телефонные переговоры. Недаром Ося написал в письме, что со времени её отъезда из Индии он не получал от неё вестей. Значит, письмо Осе и Кате индийским послом доставлено не было. Ося просил позвонить домой, сообщить о дальнейших планах, спрашивал, когда она намеревается вернуться.

Сердце её не выдержало, она рассказала Яннеру о письме и о своём желании переговорить с детьми. Он был профессионалом и сделал так, чтобы по телефонному звонку нельзя было установить её адрес. Они заехали в маленькую гостиницу недалеко от Фрибурга и из гостиничного номера под вымышленным именем заказали разговор с Москвой. Через двадцать минут их соединили. Светлана знала: разговор прослушивается и записывается на магнитофон. Она боялась, что в любую минуту их разъединят, и говорила, волнуясь, сбивчиво, понимая, что ничего лишнего она не может сказать. Они говорили около получаса. Она повторяла: «Я не турист в Швейцарии, я не вернусь». Растерянным голосом Ося бубнил: «Да, да, я слышу». Вопросов он не задавал, знал, что разговор контролируется, а она говорила сыну одно и то же: «Я не турист, ты понимаешь? Вернуться невозможно, ты понимаешь?» Это продолжалось до тех пор, пока их не разъединили. «Слухачи» поняли: она не проговорится и информации, которой от неё ждали, не сообщит…

Это был их последний разговор, следующий состоялся через семнадцать лет.

Незадолго перед вылетом в США у Светланы появился третий вариант, который бы полностью соответствовал «человеческим», а не «политическим мотивам», не требовал бы фиктивного брака и позволил бы ей сохранить контакты с детьми. Она получила письмо из Парижа от Любы Д’Астье, сообщившей, что во Фрибурге живёт их племянница, с которой они часто видятся. Специально для встречи со Светланой супруги Д’Астье прилетели во Фрибург. Встреча произошла в доме племянницы.

Эммануэль привёз для неё свой план, возможно, он был подсказан ему советскими представителями (не забудем, что Д’Астье был в списке первых лауреатов Ленинской премии мира). Он предложил ей остаться в Швейцарии, жить в доме племянницы и отложить на год издание книги, мотивируя это тем, что в год 50-летия Октябрьской революции её публикация вызовет сильную реакцию со стороны советского правительства. «Вы попадёте из одной тюрьмы в другую», – отговаривал он от отъезда в США. Светлана поблагодарила за предложенное гостеприимство и объяснила, что хочет прежде всего издать книгу, что с визой в США уже всё решено и что на «реакцию» советского правительства не обращает внимания, потому что порывает с ним и с СССР.

Так что, какими бы ни были первоначальные намерения Светланы Аллилуевой, мотивы невозвращения стали политическими. Рукопись вела её за собой.

22 апреля 1967 года. Первые шаги Светланы на американской земле

Журналисты атакуют Светлану в нью-йоркском аэропорту

22 апреля 1967 года, в день рождения Ленина, дочь Сталина с проставленной в паспорте американской визой сошла с трапа самолёта в нью-йоркском аэропорту JFK, названном в память о Джоне Фицджеральде Кеннеди. Семичастному, председателю КГБ, это стоило кресла.

В 2000 году, незадолго перед своей смертью, в интервью газете «Аргументы и Факты» Семичастный признался, что, когда Аллилуева улетала в Индию, он приставил к ней двух агентов, мужчину и женщину. Имя одного агента – Кассирова. Второй – Суров, второй секретарь посольства.

Виктор Луи – клеветник из России

«Клевещите, клевещите неустанно! Что-нибудь от клеветы да останется!» Автор этой знаменитой фразы – Шарль Морис де Талейран. Его называли королём интриг, грязных игр и беспринципным пройдохой. Но Виктор Луи может заслуженно приписать этот афоризм себе.

Его сотрудничество со спецслужбами началось в трудовых лагерях ГУЛАГа (он был арестован в Ленинграде в 1946 году по 58-й статье и приговорён к 25 годам заключения). Это позволило ему называть себя жертвой сталинских репрессий. Освобождён он был в начале 1956-го и, немыслимое дело для бывшего зэка, хоть и реабилитированного, видать, сумел зарекомендовать себя в роли «подсадной утки» и получить рекомендации лагерных особистов для «большой игры» – по возвращении в Москву он стал сотрудником московского бюро CBS News.

Вскоре Виктор Луи уже секретарь и переводчик Эдмунда Стивенса, московского корреспондента ряда английских и американских газет. В конце пятидесятых годов в качестве иностранного корреспондента английских газет The Evening News и The Sunday Express бывший политзаключённый получил аккредитацию при МИД СССР. Неплохая карьера для бывшего политзэка? Никто из его коллег по несчастью, ни Солженицын, ни Шаламов, такой чести не удостоились. Советский гражданин – корреспондент газет капиталистических стран? Если такое возможно в СССР, за что же судили Синявского, Даниэля и Амальрика? Третировали Пастернака, Солженицына, Галича?

Виктору Луи, бывшему заключённому ГУЛАГа, позволили то, что не позволили Светлане Аллилуевой, – заключить брак с иностранкой. В 1961 году его женой стала англичанка, няня детей высокопоставленного дипломата английского посольства в Москве (возможно, для такого случая ранее завербованная советской разведкой) – брак позволил ему обрести британское подданство и паспорт, с которым, имея корочки журналиста, он мог разъезжать по заграницам, выполняя деликатные поручения КГБ.

Виктор Луи оказался ценным агентом. Он получал в КГБ самую свежую и достоверную информацию, которой за деньги делился с западными журналистами. Постепенно он завоевал репутацию надёжного источника, заслуживающего доверия. Именно он в 1958 году передал стенограмму пленума Союза писателей СССР, на котором из Союза писателей исключали лауреата Нобелевской премии Бориса Пастернака.

Луи был любезным, обаятельным и общительным молодым человеком, намекавшим, что имеет много высокопоставленных друзей и знакомых. Из якобы случайно услышанных разговоров и ресторанных встреч он узнавал государственные секреты: о планируемом запуске очередного космического корабля, о конфликте между компартиями СССР и Китая – информация оказывалась правдивой, и это-то придавало ему вес. Западные журналисты, воспитанные на базовых правах человека – свободе совести, слова и праве распространять информацию – и привыкшие пользоваться неофициальными источниками, верили, что какой-то высокопоставленный военный мог проговориться на банкете, на котором почему-то оказался Луи, о деталях советско-китайского военного конфликта или о планируемом вводе войск в Чехословакию. Они понимали, что Луи не может сам это опубликовать, и покупали у него информацию, оказывающуюся правдивой. Ему доверяли всё больше и больше, а он ошеломлял западных коллег своей осведомлённостью. Сообщил им под занавес XXII съезда КПСС о тайном решении вынести ночью тело Сталина из Мавзолея и перезахоронить на аллее у кремлёвской стены. А в октябре 1964-го первым из аккредитованных в МИДе корреспондентов оповестил о Пленуме ЦК КПСС, отправившем в отставку Хрущёва.

Снабжая его достоверной информацией и приучая Запад к осведомлённому журналисту, КГБ готовился к тому, что когда-нибудь Луи передаст дезу. Этот момент настал, когда в 1967 году грянул гром – в начале апреля в западной прессе появились сообщения, что в США готовятся к изданию сенсационные мемуары советской перебежчицы, дочери Сталина, а в Европе, в Англии, Италии, Германии, Бельгии и Испании, издание мемуаров запланировано на конец октября. Экземпляр рукописи обнаружили быстро – копии находились у друзей Светланы. В квартире Аллилуевой произвели обыск, вскрыли запертый письменный стол, конфисковали архив и семейные фото, включая те, на которых она была запечатлена с лидерами советского государства. Действовать решили на опережение.

Луи проинтервьюировал митрополита Пимена, давнего осведомителя КГБ, заявившего, что ему «ничего неизвестно о крещении Аллилуевой, которая не христианка, а интересуется всеми религиями сразу», – интервью с митрополитом было опубликовано в лондонских газетах. Затем для дискредитации Аллилуевой, намекая на её связь с КГБ, Луи запустил утку, что именно она в качестве женской мести сообщила на Лубянку, кто скрывался под псевдонимом Абрам Терц. Слух, что она предала Андрея Синявского, быстро распространился, но ожидаемого эффекта не произвёл.

Тогда Луи появился в квартире Аллилуевой и проинтервьюировал Осю и Катю. КГБ предоставил ему семейные фотографии, изъятые при обыске, и экземпляр рукописи, поручив продать её западным изданиям с собственными комментариями и погасить интерес к ним.

В лондонской газете Daily Express он начал печатать фотографии из семейного архива Аллилуевой, озаглавив их: «Секретные альбомы Сталина». Он снабдил фотографии собственными комментариями, вольно обращаясь с именами и датами, и начал пересказ «Писем», а в пересказе, как известно, легко сместить акценты и добавить отсебятины (этим отличался генерал-полковник Волкогонов, в перестроечные времена официальный биограф Сталина).

Виктор Луи врал не стесняясь («что-нибудь от клеветы да останется!»), ссылался на интервью с Анной Сергеевной Аллилуевой, давно умершей; приводил беседы с бывшими мужьями Светланы – из текста, в котором он допустил грубые промахи, Светлана определила, что с ними он не встречался. Сообщил, что Юрий Жданов – ректор Одесского университета, хотя с 1953 года его жизнь связана была с Ростовом, а Григория Морозова, юриста-международника, специализирующегося на международном праве и ООН, назвал «специалистом по Германии», которой тот никогда не интересовался. Но эти промахи замечали немногие. Руководствуясь принципом «что-нибудь от клеветы да останется», Виктор Луи шёл напролом.

Некоторые издания клюнули на провокацию КГБ (ранее Луи их не подводил) и начали печатать фальшивые «мемуары Светланы Аллилуевой». Редакторам немецкого журнал Stern он наврал, что фотографии и рукопись «Двадцати писем» ему предоставили в Москве дети Светланы Аллилуевой, что было откровенной ложью: о наличии рукописи они не знали, по соображениям безопасности дома Светлана её не хранила. Один экземпляр находился в Индии, другие – у её московских друзей.

Запланированные на конец октября европейские издания «Двадцати писем к другу» находились под угрозой, бойкий Луи везде предлагал фальшивый вариант рукописи.

Вот где понадобились американские адвокаты! Они судились повсюду, защищая авторские права. Газеты New York Times, Washington Post и London Times, разобравшись в ситуации, предостерегли коллег от общения с Виктором Луи и назвали его «давно известным агентом КГБ». Нью-йоркское издательство ускорило русское издание «Писем» и выпустило первые 200 экземпляров, чтобы «застолбить» копирайт и обезопасить себя от провокатора.

О многогранной деятельности Виктора Луи рассказал позднее Сергей Хрущёв, подружившийся с ним для передачи на Запад воспоминаний отца. После смерти Луи (он умер в Лондоне в 1992 году в возрасте 64 лет) Сергей Хрущёв раскрыл его подноготную:

«Луи, кроме своей журналистской деятельности, занимался разными делами. Во время войны путешествовал “туристом” по Южному Вьетнаму, заезжал запросто на Тайвань, после Шестидневной войны посетил Израиль, во времена “чёрных полковников” объезжал греческие православные монастыри, в чилийском концлагере встречался с Луисом Корваланом. Всего не перечислишь… Но эта часть его жизни не предмет моего рассказа. А вот что меня по-настоящему заинтересовало – это его причастность к полулегальной публикации запрещённых в нашей стране рукописей на Западе. Первой он переправил туда книгу Тарсиса, которого КГБ, тоже по рекомендации Луи, вместо Сибири решило отправить за границу»[97].

А вот как, намекнув о связях Виктора Луи с КГБ, Сергей Хрущёв описывает его работу по дискредитации Светланы Аллилуевой, уважительно называя провокатора по имени-отчеству, нисколько не стесняясь своей с ним дружбы:

«В момент начала нашего знакомства Виталий Евгеньевич “занимался” книгой Светланы Аллилуевой. Она заканчивала подготовку к изданию своей книги “20 писем к другу”, где обещала описать некоторые закулисные стороны из жизни её отца. Светлана только недавно бежала в Америку, и каждый её шаг звучно резонировал в московских эшелонах власти. Выход в свет книги намечался на октябрь, в канун празднования пятидесятилетия Советской власти.

Осторожный дипломатический и недипломатический зондаж, прямые обращения к Светлане, издателям и правительствам западных стран о переносе даты выхода книги на несколько месяцев не принесли результата. Тогда Виталий Евгеньевич предложил на свой страх и риск, как частное лицо, сделать в книге купюры, изъять моменты, вызывающие наибольшее беспокойство Кремля, и издать эту книгу на несколько месяцев раньше официального срока.

Условия он поставил следующие: нужна рукопись, купюры не должны искажать смысл книги и остаться незаметными для читателя, доходы от издания, наравне с неизбежными неприятностями, отдаются на откуп исключительно Луи. Условия приняли. Виталию Евгеньевичу предоставили копию рукописи, хранившуюся у Светланиных детей.

Операция началась: издательство, согласное на пиратскую акцию, нашлось без труда. Книга вышла летом 1967 года и до какой-то степени сбила нараставший ажиотаж.

Виталий Евгеньевич получил немалый гонорар и повестку в канадский суд. Авторитет Луи в глазах властей сильно вырос. Тут-то и пришла мне впервые мысль, что Луи – это тот человек, который сможет помочь нам схоронить мемуары отца за границей»[98].

…КГБ понимал, что для дискредитации Аллилуевой одного Луи недостаточно. Виктор Луи напирал на психологические проблемы, появившиеся на почве сексуальной неудовлетворённости. Романтическое увлечение Каплером, проходившее под контролем «дядьки», он раздул до «страстного романа с оргиями», а фразу из «Писем» о поцелуях, которыми в детстве её награждал отец («пахнущие табаком поцелуи»), превратил в кричащий заголовок: «Мой отец был хороший человек».

Требовалось найти иностранного журналиста, «независимого и беспристрастного», готового дискредитировать перебежчицу и способного в ином ключе изложить мотивы, которыми руководствовалась дочь Сталина. В «Письмах к другу», написанных в 1963 году, ни слова не сказано о желании покинуть СССР, но после их чтения возникала мысль, что решение вызревало, мотивы невозвращения – политические.

Одним читателям бегство на Запад можно объяснить примитивно, как это сделал Виктор Луи: она, мол, истеричка, со сломленной психикой и с необузданными страстями, помешанная на сексе. А-ля Екатерина Вторая. Для думающей публики требовалось более тонкое объяснение.

Эту работу предложили итальянскому журналисту Энцо Биаджи, близкому к коммунистам. Он вновь проинтервьюировал Катю и Осю и, выйдя за рамки приличий, упорно допытывался у Оси, сколько у мамы было мужей. Ему подобрали «друзей» Светланы, готовых сказать то, что от них пожелают услышать, и они заученно повторяли: «она тяжело перенесла смерть отца, после XX съезда была несчастна и одинока, отвергнута старыми знакомыми, былая слава померкла. Единственный выход из депрессии она нашла в бегстве за рубеж, публикацией мемуаров она надеялась подзаработать и вернуть утраченный интерес к своей личности…»

Отрабатывая заказ, Биаджи пришёл к Каплеру домой, бесцеремонно задавал вопросы ему и его жене, а затем всё переврал, расставил акценты так, как требовал от него заказчик. Племянница Светланы Галя, Яшина дочь, поддалась давлению КГБ и рассказала Биаджи небылицы о Сингхе, которого она даже не видела… Всё сводилось к неустойчивой психике: ей, мол, лечиться надо, а не книжки писать…

* * *

А ведь правы были Шарль Морис де Талейран и его советский последователь Виктор Луи: «Клевещите, клевещите неустанно! Что-нибудь от клеветы да останется!»

Во всех трёх документальных фильмах, снятых о Светлане Аллилуевой (в 2008 году на телеэкранах прошла целая Светланиана), и в книгах, рассказывающих о семье Сталина, она представлена так, как «выставлял» её в 1967 году Виктор Луи: «сумасшедшая с повышенной сексуальностью».

«Литературная газета» писала в 1967-м, что Светлана с детства была «истеричкой и параноиком» – это, ссылаясь на «первоисточники», охотно повторяют нынешние «патриоты», ссылаясь на несложившуюся личную жизнь и конфликт с детьми.

Но на этом «подвиги» Луи не закончились.

В следующем, 1968, году он попытался проделать похожую операцию с Солженицыным и без разрешения автора переправил на Запад рукопись романа «Раковый корпус». Но зарубежные издательства, не желая новой судебной тяжбы, потребовали доказательств согласия автора на публикацию. Провокация не удалась.

Репутацию Луи надо было спасать. Чтобы укрепить доверие к нему как к надёжному источнику информации, на него «вывели» Сергея Хрущёва, увлечённого работой над мемуарами отца. Луи подружился с ним, приезжал к Никите Сергеевичу на дачу. Передавая Луи мемуары отца вначале на сохранение, а затем для публикации, Сергей знал, что он связан с госбезопасностью, но это его не остановило. В 1970 году мемуары Хрущёва Khrushechev Remembers вышли на английском языке в США в издательстве Little, Brown and Company. Другому за это оторвали бы голову (не так давно прошёл суд над Синявским и Даниэлем), но только не Виктору Луи. Ценного агента надо спасать. Он своё дело сделал: страницы, которые могли бы вызвать гнев высшего руководства страны, из книги были изъяты.

Принципов у Луи не было, на первом месте всегда стоял коммерческий интерес. Советский Союз отказывался подписать Конвенцию по охране авторских прав, и западные издатели без зазрения совести подписали с Луи договор, по которому ему причитался гонорар за книгу. Сергей Хрущёв на мемуарах отца не заработал ни цента.

В 80-х годах Луи вновь отличился и продал западным телекомпаниям несколько видеозаписей о пребывании академика Сахарова в горьковской ссылке. Горький (в 1990-м городу возвращено историческое название Нижний Новгород) был закрытым городом, и иностранные журналисты не могли навещать ссыльного академика, квартира и контакты Сахарова контролировались КГБ. Когда, протестуя против запрета на выезд своей жены на лечение за границу, Сахаров объявил голодовку, началось принудительное кормление. У западной телекомпании, раскошелившейся на фальшивки, не вызвало подозрения: откуда у Луи оказались видеозаписи, противоречащие информации о голодовке. На 18-минутной плёнке, которую Луи за 25 тысяч долларов продал американской телекомпании АВС (она демонстрировалась по центральному телевидению, как снятая западными журналистами), видно, как во время голодовки Сахаров ест и читает американские журналы. Наивным американцам и в голову не пришло, что плёнка смонтирована из разных кусков, а Виктор Луи, её предоставивший, – один из самых ценных агентов госбезопасности.

Американская мечта (май 1967 – апрель 1970)

Наш рассказ прервался на том, что 22 апреля 1967 года Светлана Аллилуева, уехавшая в Индию, чтобы отвезти прах своего гражданского мужа, передумала возвращаться на Родину и с шестимесячной американской визой в паспорте оказалась в Нью-Йорке.

После общения с прессой, встречавшей её в аэропорту (хочешь ты публичности или не хочешь, но для рекламы будущей книги надо соблюдать законы бизнеса и быть на виду и на слуху), Светлана вместе с сопровождающим её адвокатом отправилась в Лонг-Айленд, пригород Нью-Йорка, в дом отца Присциллы Джонсон, переводчицы её книги. Первое время, было решено, она воспользуется его гостеприимством…

26 апреля 1967 года. Звёздный час Светланы: все фотокамеры нацелены на дочь Сталина

…Осенью 1967-го, перед выходом «Писем к другу», когда стало ясно, что остановить издание не удастся, советское правительство изменило тактику. В телевизионном интервью журналу Stern сын Светланы заявил в камеру: «Если сейчас мама решит вернуться обратно, то никакого наказания не последует». Он звал её домой. Светлана вспомнила, как её инструктировал Молотов перед интервью с Херстом в 1955 году. Она понимала, что двадцатидвухлетний студент не может от своего имени делать громкие заявления, расписываясь за правительство. Она немедленно послала заметку в немецкую газету Christ und Welt и рассказала, как в Советском Союзе организуются подобные интервью.

•«Я знала, что назад не вернусь никогда», – так писала Светлана в 1969 году. Она была искренна. Единственное, чего не чувствовалось во второй её книге, – грусти о детях, которых, произнеся слово «никогда», она никогда не увидит. Катю она действительно так никогда больше и не увидела, а о том, что через семнадцать лет произойдёт встреча с сыном, в 1969 году она не подозревала.

…Американская жизнь Светланы Аллилуевой описана в двух автобиографических книгах: «Только один год» (осень 1969-го) и «Далёкая музыка». Вторая книга была написана в Англии в 1983 году на английском языке и издана небольшим тиражом в Индии в августе 1984-го. Английского издателя, для которого первоначально эта книга предназначалась, она не заинтересовала. Русский перевод «Музыки» Светлана подготовила через три года. Читательского успеха книга не имела – политических сенсаций в ней не было, а эмигрантские будни, обиды и разочарования малоинтересны, у каждого эмигранта занозой в душе своя история, свои разочарования и обиды, поражения и победы. Ни для кого не ново: первому поколению переселенцев начальные годы даются непросто.

Светлана Аллилуева. 21 сентября 1969 года

По этим двум книгам можно судить, как складывалась пятая жизнь Светланы Аллилуевой, зарубежная, до её непродолжительного возвращения на два года в СССР. Звучат книги по-разному, разным было настроение Светланы, когда она их писала. Первая книга, написанная 43-летней женщиной, – восторженная, на гребне успеха, вторая – после очередного неудачного замужества и жизненного разочарования, полна упрёков. В ней одинокая 61-летняя женщина не может сдержать горечи обид и брюзжит – сказывается возраст, одиночество, потеря финансового благополучия, психологическое состояние и почти двадцать лет разрыва с детьми, Катей и Осей…

* * *

Её американская жизнь началась распрекрасно. Светлане не пришлось пройти через испытания, выпадающие эмигрантам. Техническая интеллигенция и лица, владеющие рабочими специальностями, устраиваются быстро; одинокие люди среднего возраста, гуманитарии (Светлана попала в их категорию), стартуют тяжело. Гуманитарная интеллигенция (одиночки старшего и среднего возраста), не сумевшие найти работу, подвергнуты стрессам, депрессиям и психическим заболеваниям.

Светлана на американском национальном общеобразовательном телеканале. 22 октября 1967 года

У Светланы же, благодаря папиной фамилии и первым двум книгам воспоминаний, в которых она рассказывала об отце, на руках оказались большие деньги, позволившие ей поселиться в престижном Принстоне, университетском городке в штате Нью-Джерси, купить дом и безбедно жить, не думая об эмигрантских проблемах. Материально отец помогал ей до 1953 года и, как ни странно звучит, продолжал помогать в Америке, став героем её книг.

Дочь Сталина встретили в США приветливо, она получала множество доброжелательных писем. Однако старая русская эмиграция приняла её в штыки. Для беженцев гражданской войны она была дочерью человека, олицетворявшего режим, экспроприировавшего их дома и имения, завладевшего их культурными ценностями, ограбившего церкви и повинного в расстреле царской семьи. Светлану не волновали их чувства и переживания – американскую жизнь она начала миллионершей.

Адвокаты Светланы, юридическая фирма «Гринбаум, Вольф и Эрнст» (впоследствии она была рассержена на них), умели зарабатывать деньги и укрывать их от избыточного налогообложения. Получи Светлана всю сумму сразу, половина ушла бы на уплату налогов. А так они учредили два фонда: один благотворительный, другой – имени Аллилуевой, и назначили себя попечителями (именно это расстроило Светлану больше всего). Но когда, поддавшись эмоциям, она начала самостоятельно распоряжаться деньгами, то быстро всё растеряла. Деньги, находящиеся на счету фонда, становились налогооблагаемыми, когда переходили в руки Светланы. Оплачивая её покупки и расходы на жизнь, адвокаты растягивали «удовольствие» на годы – процент налогообложения, таким образом, уменьшался.

Благотворительный фонд Аллилуевой выдал в первые годы своей деятельности щедрый дар Толстовскому фонду, помогал «Обществу русских детей» и Литфонду, поддерживавшему пожилых и нетрудоспособных русских эмигрантов, предоставил дотацию «Новому Русскому Журналу». За семнадцать лет около полумиллиона долларов ушло в Индию Сурешу Сингху (родному брату Браджеша) на открытие в Калаканкаре госпиталя на 30 коек – 17 последующих лет госпиталь находился под покровительством фонда.

1970 год. Миллионерша встречается со своими читателями…

В августе 1968-го – прошло чуть более года жизни в Америке – Светлана купила дом в Принстоне, вложив в него аванс за книгу «Только один год». Гринбаум, узнав о покупке дома, был недоволен, говорил, что она сделала необдуманный шаг, заплатив сразу всю сумму; напоминал о налогах, на которых она бы могла сэкономить, но Светлана не вникала в его рассуждения, считая своё решение абсолютно верным. Она привыкла к импульсивным поступкам, это было в её характере, и тогда она действовала решительно. Такими же быстрыми, без длительной проверки чувств, были её замужества. И таким же стремительным было решение обратиться в Дели в американское посольство, а затем и кратковременное возвращение в СССР. Импульсивные решения и желание избавиться от опеки своих адвокатов привели к тому, что в четвёртом замужестве – мы немного опередили события – она почти всё растеряла… Характер изменить невозможно.

«Двадцать писем к другу» Светлана назвала семейной хроникой. Книга «Только один год» стала политическим обвинением советской системы. Она писала о своём отце:

«Он дал своё имя системе кровавой единоличной диктатуры. Он знал, что делал, он не был ни душевнобольным, ни заблуждавшимся. С холодной расчётливостью утверждал он свою власть и больше всего на свете боялся её потерять. Поэтому первым делом всей его жизни стало устранение противников и соперников, а потом уже всё остальное. В пореволюционной России он воскресил абсолютизм, террор и тюрьмы, бюрократию и полицию, шовинизм и империалистическую внешнюю политику. В стране, где демократия в 1917 году оказалась выкидышем истории и умерла тут же после рождения, – это только укрепляло его власть и славу. В Англии, Франции, Америке такая система не смогла бы возникнуть. Тоталитарные идеологии создают тоталитарные режимы – в этом смысле коммунизм ничем не отличается от фашизма. (Курсив мой. – Р.Г.)

Отец был “инструментом” идеологии, захватившей власть в октябре 1917 года. Основы однопартийной системы, террора, бесчеловечного подавления инакомыслящих были заложены Лениным…

<…> Получив в наследство от Ленина коммунистический тоталитарный режим, он стал его идеальным воплощением, наиболее законченно олицетворив собою власть без демократии, построенную на угнетении миллионов людей, где физически уцелевшие сведены до положения рабов и лишены права творить и мыслить. В порабощённой и полузадушенной стране, опираясь на трусливую и немую клику сообщников, он создавал уже собственный вариант псевдосоциализма. И старый анекдот 20-х годов воплотился в правду: “Построить социализм можно, но жить в нем – нельзя”. В построении этой полутюрьмы-полуказармы и заключались “великие исторические заслуги” моего отца».

Если помнить, что вторая книга Светланы Аллилуевой вышла через год после ввода советских войск в Чехословакию, то это и есть ответ на вопрос, который 8 февраля 2011 года на Радио Свобода в программе «Алфавит инакомыслия» Иван Толстой задал Марии Розановой: была ли Светлана Аллилуева инакомыслящей. Мыслящая интеллигенция всегда неодинаково мыслящая, разномыслящая. Хотела она того или не хотела, но факты говорят сами за себя. А когда Русская служба радиостанции «Голос Америки» предложила Светлане прочесть некоторые главы, то она согласилась, выбрав наиболее антисоветские страницы. После «демонстрации семерых» в поддержку Пражской весны, проведённой на Красной площади через четыре дня после начала вторжения, 25 августа 1968 года, это был самый громкий протест. Реакция советского правительства была жёсткой. Министр иностранных дел СССР вызвал американского посла в МИД и от имени советского правительства заявил решительный протест, потребовав остановить радиопередачи. Посол ответил, что он не имеет к этому никакого отношения: «Чтение книги – личное дело автора».

Светлана узнала о дипломатической перепалке из газеты «Нью-Йорк Таймс», сообщившей о публикации в Москве Указа Верховного Совета СССР о лишении Светланы Аллилуевой советского гражданства за злостную антисоветскую деятельность. Какой стала её реакция? Светлана обрадовалась. Она и до этого действовала вызывающе, «дразнила быка» и без надобности обращалась в советское консульство с просьбой о выходе из гражданства, а когда это произошло, отправилась с друзьями в фешенебельный ресторан, расположенный на вершине самого высокого небоскрёба в Нью-Йорке, Эмпайр-стейт-билдинг (Empire State Building), и отпраздновала это событие.

* * *

Первые две книги Светланы Аллилуевой были изданы на множествах языков, помимо английского и русского (для зарубежного русскоязычного читателя), они были опубликованы на основных европейских языках, а также на иврите, китайском и японском. Её банковские счета пополнялись.

Высокие гонорары позволили Светлане не работать и наслаждаться жизнью. Она ездила в Нью-Йорк на камерные и симфонические концерты – увлечение классической музыкой, начавшееся в Куйбышеве зимой 1942-го, осталось на всю жизнь, – путешествовала по стране, участвовала в теле– и радиопередачах и отвечала на письма читателей. Среди множества писем, которые она получала, оказалось послание вдовы Фрэнка Ллойд-Райта, знаменитого американского архитектора, и её дочери Иованны. Это письмо перевернуло её жизнь. Женщины настойчиво приглашали её погостить в Финиксе, штат Аризона, – Светлана разузнала, что они представляют артистическую коммуну, Товарищество Талиесин (Taliesin Fellowship), основанную Райтом, и хотя люди, знавшие Райта, называли его странным, Светлану это не остановило.

Слово «коммуна» её также не насторожило, зато заинтересовали совпадения, перекликавшиеся с её собственной биографией. Вдова Райта Ольга Ивановна провела свою юность в царской России, в Грузии: Батуме и Тифлисе. Там она вышла замуж и родила дочь Светлану. После революции она с мужем-музыкантом эмигрировала из России и, поскитавшись по миру, обосновалась в Чикаго, где и познакомилась с Райтом, всемирно известным архитектором. Он был в разводе. Вспыхнул роман, и вскоре Ольга стала его четвёртой женой и вдохновителем идеи создания артистической коммуны, которую она позаимствовала от Гурджиевской Школы гармоничного человека во Франции. Светлану Райт удочерил. Впоследствии она вышла замуж за Уильяма Вэсли Питерса, одного из архитекторов Товарищества Талиесин. В 1946 году произошла трагедия. Светлана управляла джипом. Неожиданно машина потеряла управление. Светлана – она ждала третьего ребёнка – погибла вместе с двухлетним сыном. Старшего мальчика, пятилетнего, выбросило из машины. Он получил сильные ушибы, но уцелел.

Рассказав эту историю, Ольга Райт писала Светлане, что её имя напоминает ей о трагически ушедшей дочери. Светлане казались удивительными совпадения дат и имён: Ольга Райт оказалась одного возраста с её мамой и выросла в Грузии, которую любили все Аллилуевы, и её имя было таким же, как у бабушки, Ольги Евгеньевны Аллилуевой. Ольга Райт настойчиво приглашала её в Аризону, и Светлана сдалась, на середину марта запланировала однонедельную поездку в Талиесин. Затем в её планах был Сан-Франциско, а в июне – путешествие на Гавайи, где её новые знакомые владели домом на берегу океана.

Чем не воплощение американской мечты? Собственный дом в престижном городке и беззаботная жизнь в путешествиях. А на календаре всего лишь 1970 год, третий год её безоблачной американской жизни, в которой она – долларовая миллионерша. То ли ещё будет!

Четвёртое замужество: Лана и Вэс Питерс (1970–1972)

Уильям Вэсли Питерс (William Wesley Peters), все называли его коротко – Вэс, был на четырнадцать лет старше Светланы. К Товариществу Талиесин он присоединился в двадцатилетнем возрасте, в 1932 году, после окончания Массачусетского технологического университета, одного из самых престижных технических вузов США. Он участвовал в проектировании и строительстве музея современного искусства, Solomon R. Guggenheim Museum, и во многих других престижных проектах, осуществляемых Райтом. В 1959 году, после смерти Райта, его, как старейшего и любимого ученика, выбрали на должность главного архитектора фирмы «Архитекторы Талиесин Инкорпорейтед». Когда Светлана приехала в Финикс, он руководил проектированием дворца в Тегеране для родной сестры шаха Пехлеви. После трагической гибели жены, приёмной дочери Райта, Питерс 21 год прожил холостяком. В одиночку вырастил сына…

В день приезда Светланы вдова Райта, руководитель коммуны, устроила в её честь ужин с участием восьми человек, верхушки Товарищества Талиесин. Вэс был посажен рядом со Светланой. На следующий день он пришёл, чтобы по просьбе миссис Райт (он так выразился) показать Светлане территорию Талиесина и близлежащий город Скоттсдэйл.

Он ей понравился, был немногословен, спокоен, с хорошими манерами и изысканным вкусом, увлечённо рассказывал об архитектуре. В Скоттсдэйле Питерс показывал ей сувенирные лавки с ювелирными изделиями из серебра, бусы, браслеты, сделанные индейцами. Светлана захотела купить маленькое колечко на память о поездке, и Питерс выбрал искусно сделанное кольцо с бирюзой. Когда она надевала его на палец, её пронзила мысль, показавшаяся ей странной: «А вдруг я выйду за него замуж?»

Второй муж Светланы был ниже её, зато четвёртый, Вильямс Питерс, гренадёрского роста, был женской мечтой

Такие вот женщины впечатлительные, даже в 44-летнем возрасте ведут себя как девчонки. А может, когда сердцу хочется любви, возраст не имеет значения?

Но не зря советовал ей протоирей Николай: «Не спеши. Ты всегда спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте». Присмотрелась бы и выяснила, что Товарищество Талиесин – самая что ни есть коммуна, от которой она бежала и в которой нет места проявлению индивидуальности.

Архитекторам в Товариществе платили мизерную зарплату или не платили вовсе – Фонд (американский вариант кибуца) предоставлял им всё необходимое для непривередливой жизни. Верховным правителем Талиесина была миссис Райт, духовный вождь Товарищества, затем шёл Совет попечителей, включавший её дочь Иованну. Вэс был заместителем миссис Райт, вице-президентом Фонда Райта и Товарищества. Совет попечителей принимал все решения, но миссис Райт обладала правом вето. Архитекторы работали без выходных, зачастую засиживались до утра за чертёжными досками, для них не существовало отпусков и государственных праздников, как и личной жизни. Питались они в столовой (кормиться надо на виду коллектива), сами готовили еду, мыли посуду…

В Талиесине не было детворы. После смерти Райта в 1959 году в Товариществе приняли странное решение: не рожать детей, они якобы будут отвлекать архитекторов-коммунаров от творческой деятельности. Исключение было сделано лишь однажды для Иованны, дочери Райта.

Какие только секты не создавались в Америке! Товарищество архитекторов Талиесина следовало бы назвать «религиозная секта имени Фрэнка Ллойд-Райта». Оно напоминает интеллектуальную «шарашку», наподобие «шарашек» ГУЛАГа, с той лишь разницей, что рабство в ней было не принудительное, а добровольное. Вот куда Светлана попала! Секте потребовались её «миллионы».

Не разобравшись, она вновь сделала импульсивный и опрометчивый шаг. После долгой беседы в ресторане, когда Вэс трогательно рассказывал о своей жизни, о трагической гибели сына и жены, она уступила эмоциям, поддалась душевному порыву, жалости и состраданию и… приняла предложение руки и сердца. Свадьбу сыграли через три недели после её приезда в Талиесин. Светлана Аллилуева стала Светланой (Ланой) Питерс – после фамилии Питерс, вспоминая имя его трагически погибшей первой жены, напрашивается цифра 2. Опять весна, апрель, новое замужество, год только 1970-й.

Статья в газете The Denver Post от 13 августа 1970 года озаглавлена: «Now Stalin’s Daughter Is Just a Housewife». Сбылось то, о чём она мечтала: она стала женой и домохозяйкой. Но… Через несколько дней после свадьбы миссис Райт обескуражила её сообщением, что у бедного Вэса колоссальный долг, который он не в состоянии выплатить. Он удручён, печалилась «благодетельница», поскольку вынужден объявить себя банкротом и продать ферму в Висконсине, которая ему очень дорога: там жила его мать, дети и его первая жена. Миссис Райт была тонким психологом и умело проводила параллели. Неизвестно, какой была Светлана Питерс-первая, погибшая в автокатастрофе, но вторая оказалась легко бросающейся в авантюры и не способной подчинять сердце разуму.

Не задавшись вопросом, почему Вэс скрыл от неё свои финансовые проблемы, она клюнула на крючок и выплатила все его долги (общая сумма составила 460 тысяч долларов), посчитав их своим свадебным подарком, и не составила соглашение, по которому в случае быстрого развода он должен вернуть ей подарок. Затем она сделала вторую ошибку: попросила нью-йоркских адвокатов, контролирующих оба Фонда, перевести её личный Фонд в Аризону. Предчувствуя неладное, они пытались её отговорить, но Светлана руководствовалась не разумом, а эмоциями.

Статья «Now Stalin’s Daugther Just a Housewife» из газеты The Denver Post от 13 августа 1970 года с фотографией Светланы и её мужа архитектора Вильямса Питерса

«Любовь не знает полумер: я была целеустремленна на спасение своего мужа», – признавалась она, оправдывая одержимость, с которой ухватилась за Вэса, хотя вспоминается иное объяснение, кажущееся циничным, если позабыть, что оно принадлежит Жванецкому и вырвано из контекста: «Женщина-сорокапятка… Легко идёт на контакты, если их разыщет».

Многоопытные нью-йоркские адвокаты с превеликим неудовольствием уступили просьбе своей подопечной. Супруги открыли объединённый счёт, она открыла Вэсу доступ к её личному вкладу. Затем Вэс уговорил её финансировать ферму по разведению мясного скота, которую задумал его сын… Якобы теперь это будет их совместный бизнес.

Одержав многообещающие победы, Ольга Райт, «верховный вождь» Товарищества Талиесин, решила наложить лапу на второй Фонд.

Юридическая фирма «Гринбаум, Вольф и Эрнст» – попечители Благотворительного фонда Аллилуевой – получила письмо от адвокатов, представлявших Фонд Райта, с просьбой о предоставлении ежегодной дотации в 30 тысяч долларов. К разочарованию миссис Райт, ожидавшей «тарелочки с золотой каёмочкой», попечители ответили, что фонд Аллилуевой невелик, связан обязательствами по содержанию госпиталя в Индии и может выделить не более одной-двух тысяч.

А вскоре миссис Райт хватил новый удар (как говорил Жванецкий, классик миниатюры, «одно неловкое движение – и вы отец»): Светлана забеременела и отказалась делать аборт. Она посчитала это даром Всевышнего, компенсировавшего ей разлуку с детьми. Ей было 44 года, Питерсу 58. Это её не останавливало, от материнства она не желала отказываться.

В маленьком калифорнийском городке Сан-Рафаэле 21 мая 1971 года (за день до дня рождения сына – об этом совпадении она ни разу не упомянула) она родила дочь, которую назвала Ольгой, в честь бабушки, Ольги Евгеньевны Аллилуевой.

Лана Питерс с мужем и новорожденной дочерью Ольгой. 21 мая 1971 года

Жизнь в коммуне, где Светлана наравне со всеми питалась в столовой и не имела возможности выпить чашечку кофе в своей комнате, подтолкнула её к мысли купить небольшой домик поблизости от Талиесина. Это позволило бы Вэсу выполнять свои обязанности, а ей вести независимую жизнь. Но в дом, который был куплен на имя мистера и миссис Питерс, после Рождества 1971 года она въехала только с дочерью: Вэс в последний момент заявил, что останется в Талиесине.

Едва прессе стало известно, что супруги живут в разных домах, устами Ольги Райт Талиесин сделал официальное объяснение: «Они разделились, и Уильям Вэсли Питерс желает теперь только развода». Светлана не могла в это поверить, она показывала всем совместную купчую, но так оно и было – больше с неё взять было нечего, и, по мнению Верховной правительницы, которой Питерс слепо повиновался, брак себя исчерпал. Он заявил, что она должна немедленно вернуться в Талиесин либо подать на развод.

У Светланы был ещё шанс спасти своё имущество, для обманутых женщин семейные адвокаты – это и скорая помощь, и путеводитель, но она искала компромисс и делала одну ошибку за другой, не прислушиваясь к разумным советам. Супруги жили раздельно, но Вэс по-прежнему пользовался её банковским счетом, к которому она легкомысленно не закрыла ему доступ.

Она была в отчаянии, в смятении обращалась ко всем за помощью, не прислушиваясь к разумным советам адвокатов, и не такое видавших. Её лечащий врач посоветовал обратиться к семейному психологу, специализирующемуся на проблемах брака. Тот несколько раз по отдельности выслушал каждого супруга и пришёл к заключению, морально убившему Светлану: «Он считает свою женитьбу ошибкой. Ребёнок его не интересует, он к нему безразличен. – Затем он добавил то, что в утешение сказал бы ей отец Николай: – Вы оба едва знали друг друга. Это было безумием».

В стрессовом состоянии «жертва любви» слышит только то, что хочет услышать, и не воспринимает правды, кем бы она ни была сказана. Она безумно страдала, на коленях готова была смиренно вернуться в Талиесин на любых условиях и однажды, не выдержав, поздним вечером приехала туда, прокралась в их бывшую комнату к красавцу Вэсу, устроившемуся в кресле перед телевизором, – она, дочь Сталина, со слезами на глазах бросила себя к его ногам!

Вэс «деликатно» отстранил её. «Ты должна уйти», – с холодной вежливостью произнёс он и проводил до машины. Брак продержался полтора года.

За советом она обратилась к мужу своей приятельницы, молодому энергичному адвокату. Первым делом он разделил совместный счёт, отключив Вэса от кормушки. Затем, когда адвокат ознакомился с документами, он пришёл в негодование и обнажил правду, которую она не в состоянии была воспринять:

– Этот человек не любит вас больше. Он хочет освободиться от уз. Вы думаете, вы удержите его вашими деньгами? Я не знаю, почему вы поженились, но для вас именно сейчас самое лучшее время подать на развод. Поверьте мне, сейчас всё на вашей стороне, абсолютно всё! Вы получите ферму, потому что вы уже вложили в неё в несколько раз больший капитал, чем была её первоначальная цена. И вы должны взять ферму у него и у его сына, который не имеет права тратить ваши деньги подобным образом! Вы и ваша дочь получите всё. Мы подадим в суд в Висконсине, где все вокруг знают, какой большой вклад вы сделали в эту недвижимость. Вы сможете сохранить ферму для себя, или же продать её, или сдавать землю; земля – очень хороший вклад денег. Вам предстоит дать образование вашей дочери. Вы знаете, скольких денег это стоит?! Знаете ли вы, сколько вы потеряли уже с вашим браком? Более семисот тысяч долларов! У вас сейчас только одна треть всего того капитала, который вы принесли ему в день свадьбы! И вы ещё выплатили все его старые долги и спасли от банкротства. Известно ли вам, что вы также уплатили налог на дарственную? Специальный налог, так как ваш заём был ему предоставлен как дар! Он боялся взять заём у вас, потому что тогда ему пришлось бы вернуть вам эти деньги!

Адвокат долго ещё возмущался, но она его не слышала.

Любовь слепа и нас лишает глаз.

Не вижу я того, что вижу ясно.

Шекспир, сонет 137, перевод Маршака

Что добавить к тому, что известно веками? Светлана, одурманенная иллюзиями, что Вэс одумается и ей удастся его вернуть, отказалась подавать на развод и требовать возврата денег, выманенных мошеннически, не думая о будущем дочери, и бестолково повторяла, что сделала всё сознательно, из-за любви к Питерсу. Адвокат был бессилен, столкнувшись с глупым упорством и нежеланием бороться. Он отказался вести её дело, которое считал стопроцентно выигрышным, но, поскольку она сама отказалась от борьбы, лишь посоветовал ей оформить раздел имущества, чтобы легально зафиксировать раздельное проживание.

Соглашение было подписано в июле 1972 года. Она отказалась от иска на землю и ферму в Висконсине, оставив себе лишь совместно сделанную покупку, маленький домик, который тут же продала. В содружестве с миссис Райт Уильям Вэсли Питерс её обобрал. К счастью, не до последней нитки – этого не допустили адвокаты, не позволившие Вэсли Питерсу запустить руки в Благотворительный фонд.

Юридически закрепив раздельное проживание (сепарейт), Светлана вернулась в Принстон, благо соседи сообщили ей, что её прежний дом, который она оставила два года назад, вновь выставлен на продажу. Она незамедлительно купила его и вернулась на улицу Вильсона, 50, с той лишь разницей, что теперь она уже была 46-летней матерью-одиночкой с 15-месячной дочерью, но нянечки, Александры Андреевны Бычковой, помогавшей вырастить Осю и Катю, рядом не было. Теперь она постоянно должна была нанимать бебиситеров. А материальные убытки составили 700 тысяч долларов.

Взглянем на сравнительные цифры стоимости базовых товаров из статистических данных за 1970 и 2010 годы, чтобы понять, что означают подаренные Питерсу 700 тысяч долларов США.[99]

Если за точку отсчёта взять рост цен на бензин, то Светлана в ценах 2010 года потеряла из-за своего замужества 700 х 7,58 = 5 306 000 долларов США, а в сравнении с ростом цен на недвижимость – почти 7 миллионов долларов. Нехило.

Через год Вэс подал на развод в суд Аризоны, в котором был зарегистрирован брак, и получил его за десять минут – по глупости Светлана в суд не явилась, не наняла адвоката и даже не потребовала алиментов на содержание дочери. С детства привыкшая жить за государственный счёт и иметь многочисленную прислугу, сохранившая и после смерти отца льготы и привилегии, она не научилась практичности и витала в облаках, послушная душевным порывам, подобно ветру, швырявшим её в разные стороны.

Мать-одиночка (1972–1984)

Первый и второй разводы она восприняла легко. При жизни отца, несмотря на 25-летний возраст и наличие двух деток, она чувствовала себя уверенно, зная, что никто не посмеет обидеть дочь Сталина и женихи от неё никуда не денутся. Иллюзия собственной исключительности и поезда Счастья, застывшего на перроне, закончилась весной 1953-го. Всю жизнь она пыталась его догнать, нервничала, срывалась на необдуманные поступки, о которых жалела, и вновь сломя голову прыгала в омут, не изучив предварительно дна…

Брошенная Вэсом и оказавшись в 46-летнем возрасте матерью-одиночкой, она утратила психологическую устойчивость. Последующие двенадцать лет (десять в США, затем два года в Англии) она бросалась из одной крайности в другую, меняла церкви и места проживания. Из-за непрактичности, суетливости и поспешности при принятии решений она растеряла капитал, полученный за две первые книги. Она не работала – редкие эмигранты могут позволить себе роскошь ничегонеделания – и необдуманно-расточительной жизнью подогревала слух, что сидит на «папиных миллионах».

Дом на улице Вильсона она продавала дважды. В первый раз, вернувшись после развода из Аризоны, она смогла его выкупить. Во второй раз, когда она ненадолго перекочевала в Калифорнию и вновь воротилась в Принстон, эта возможность была утрачена. Ничему не научившись, она недоумевала, почему при покупке её бывшего дома так резко возросли цена и налоги.

Когда Ольга была маленькой, Вэс четырежды приезжал в Принстон повидать дочь. Светлана его принимала, невзирая на то, что он фактически её ограбил и не выплачивал алиментов на содержание дочери – она почему-то их даже не требовала, хотя сделать это могла в любой момент, пока дочь не достигла 18-летнего возраста. Затем Вэс исчез на шесть лет и приехал повидаться с Ольгой, когда той исполнилось 10 лет. Отцовских чувств он не испытывал, и Ольга платила ему той же монетой – безразличием.

Утешение Светлана нашла в религии. Несмотря на то что в Москве она крестилась в русской православной церкви, а Ольгу из-за отсутствия в Аризоне русской церкви крестила в греческой православной, она легко переходила из одной христианской конфессии в другую, главным считая не церковные ритуалы, а веру в Спасителя. Ольгу она отдала в частную католическую школу Святого Сердца в Принстоне, а затем, когда подружилась с пастором епископальной церкви Всех Святых, расположенной неподалёку от дома, перешла в её лоно.

Ольга научилась в епископальной церкви гимнам, полюбила музыку и литургию, но странно: Светлана, выросшая на русской культуре и с детства увлекающаяся литературой, сознательно не обучала её русскому языку. Дети, родившиеся в семьях первой волны русской эмиграции, владели родным языком (этому способствовала вера в скорое падение большевистского режима и возвращение на Родину). Но и в семьях еврейской эмиграции 70–90-х годов сохранили разговорный русский язык. Случай со Светланой Аллилуевой уникален – она не научила дочь ни одному русскому слову. Её объяснение об эмигрантской раздвоенности души, от которой она хотела уберечь дочь, выше всякого понимания. Она не пожелала сохранить для дочери русский язык, создав ей множество проблем, когда в 1984 году сделала попытку вернуться на Родину.

Деревенские вечера одинокой женщины долгие. Она пристрастилась к джину с тоником и, когда Ольга засыпала, ежевечерне просиживала за стаканом, постепенно увеличивая дозу, пока вдруг не заметила, что не может остановиться и этим ничем не отличается от своего брата-алкоголика.

Врач, к которому она обратилась, утешил её: это не алкоголизм (алкоголики начинают день с выпивки), и постепенно она сумела себя переломить, подавила привычку просиживать за полночь с джином и тоником, проклиная несостоявшуюся личную жизнь, бывших мужей и любовников.

* * *

В 1975 году судьба подарила ей шанс воссоединиться с сыном, но она, забыв свой индийский опыт, им не воспользовалась.

Почти семь лет она не имела от него известий. Последнее письмо датировано было 1968 годом, хотя, переезжая на новое место, она всякий раз сообщала ему свои координаты и телефон. Опасаясь перехвата писем, она писала на адрес клиники, где он работал врачом. Ответа не было, и она не знала, получал ли он их. Однажды она сделала попытку позвонить домой (тогда прямого набора номера не было и связь устанавливали телефонистки). Они успели сказать друг другу: «Алло», – и их разъединили. Телефонистка в Москве сообщила американской коллеге, что «линия испорчена». Светлана понимала: линия прослушивается, сыну не дозволено с ней контактировать.

В начале 70-х годов началась еврейская эмиграция из СССР. В 1972–73 годах по израильским визам выехало за рубеж 31 903 и 34 733 человека (в подавляющем большинстве в Израиль). В 1974 году из СССР уехало менее 21 тысячи, полторы тысячи в Вене изменили маршрут и отправились в США. Обычно с отъезжающими передавались на Запад письма – они в таком случае доходили до адресата не перлюстрированными.

Иосиф Аллилуев, решив в июне 1975-го написать маме письмо, мог воспользоваться этим каналом, но он посчитал более надёжным способом передачу послания через американского корреспондента в Москве. Тот посчитал нужным переслать его в Госдепартамент. В Вашингтоне, ознакомившись с содержанием письма, встревожились и, не желая новых осложнений с Москвой, переслали его Кеннану, бывшему послу США в СССР, жившему в Принстоне и считавшемуся другом (или опекуном) Светланы. В августе Кеннан пригласил Светлану «на чай» и вручил ей письмо, которое она тут же прочла.

Ося сообщил, что разведён, жаловался на одиночество (Лена ушла и забрала сына) и просил гостевого вызова в США, намереваясь остаться. Светлана могла об этом только мечтать! Сын просился к ней! Это же повторение индийского сценария: уехать в гости и стать невозвращенцем.

Кеннан, когда она прочла письмо, объявил решение Госдепа: «Мы поможем ему приехать и повидать вас. Но вы должны дать нам слово, что он уедет обратно. Иначе будет скандал».

Как поступила «умная мать»? Тут же пообещала, что он вернётся, помня цену своим же словам и обязательствам, выданным некогда Косыгину, Сурову, Динешу Сингху, Каулю и уловки, к которым она прибегала, чтобы остаться в Индии? Нет, она заняла принципиальную позицию и гордо ответила: «В таком случае ему лучше сюда не приезжать», лишив себя свидания с сыном и отказав ему в возможности начать за океаном новую жизнь. Ведь со временем за Осей могла бы последовать Катя…

Неоднократно ей предоставлялся шанс выправить свою жизнь, и всякий раз она бездарно распоряжалась лотерейным билетом, оказывавшимся в её руках. Контакты с сыном прервались вплоть до её переезда в Англию, в Кембридж. А схитри она, дай слово, а потом «посетуй» на взрослого сына, которым она не распоряжается, на вновь возникшие обстоятельства, – господи, как только эмигранты ни изощрялись в придумках ради объединения семьи, но, увы, у Светланы на это ума не хватило. Пообещай, что сын вернётся в Москву – не было бы возвращения в СССР, второго бегства на Запад, конфликта с Ольгой и полного обнищания.

Накопив 30 тысяч долга на кредитных карточках (проценты по ним чудовищные, если займы вовремя не возвращать), Светлана приняла сумбурное решение: продать дом в Принстоне, выплатить накопившиеся долги, забрать Ольгу из дорогой частной школы и уехать в Калифорнию, где, как ей казалось, жить легко и дёшево. Она это сделала в 1976 году, после четырёх тихих лет в Принстоне, о которых так мечтала, не понимая, что любой переезд поглощает накопления и жить на одном месте проще и экономнее.

В Калифорнии она поселилась в Карлсбаде, купила маленький деревянный домик с садиком и бассейном, затем поддалась уговорам новых знакомых, убедивших её, что Карлсбад это дыра и надо переезжать в Ла-Хойю, где есть университет и бьёт ключом культурная жизнь. Вскоре она поняла, что совершила очередную ошибку.

Ла-Хойя оказался городом богачей, фешенебельным курортом с дорогими магазинами, которые она не могла потянуть, сбережения таяли, а новые не поступали (от алиментов она отказалась и трудоустраиваться не спешила). Ла-Хойя, жемчужина южной Калифорнии, была ей не по карману. Через несколько месяцев она вернулись в Принстон, но теперь уже в съёмную квартиру. Дом на улице Вильсона, к которому она привыкла, уже не продавался, но, хотя можно было найти нечто подобное, средств на покупку не оставалось. Она вновь отдала Ольгу в дорогую католическую школу Святого Сердца, не доверяя государственной, и, обжёгшись, продолжила поиски недорогой и уютной жизни. Финансы иссякали, новые пополнения при её образе жизни не ожидались. В конечном итоге в августе 1982-го это привело её в Англию.

* * *

Можно сказать, что в Англии она оказалась случайно. Не доверяя американским государственным школам, она занялась поиском частных европейских школ-пансионов, нацелилась на Швейцарию (Ольга даже сдала успешно вступительный экзамен в школу Св. Георгия около Монтре), но, когда выяснилось, что в Швейцарии Светлане не дадут статус иностранного резидента, переориентировалась на Англию. В августе 1982 года они поселились в Кембридже, а Ольга оказалась в квакерской школе-пансионе.

Помимо Кембриджа в Англии у неё были другие возможности, имя отца продолжало действовать, с ней охотно знакомились, предлагали помощь и даже работу. Один знаменитый оксфордский академик, приглашая поселиться в Оксфорде, познакомил со своим издателем, который предложил ей написать третью книгу (предполагая, что она будет о Сталине) и обещал издать её. Благодаря его стараниям ей выдали одногодовую визу с правом продления, как писателю, живущему литературным трудом. Был другой вариант: ей предложили поселиться в Лондоне и работать на Би-би-си, в радиовещании на Советский Союз, от чего она отказалась, не желая быть вовлечённой в политику, хотя достаточно много уже сказала первыми двумя книгами.

Итак, распрощавшись с Принстоном и перевезя домашнюю утварь на сохранение в тихий Висконсин, с которым связаны были приятные воспоминания и куда Светлана намеревалась вернуться на постоянное место жительство, она переехала в Англию и почти сразу же совершила новый кульбит: из епископальной церкви перешла в католичество.

Она писала, что с русской зарубежной православной церковью рассталась в США из-за её раздробленности и политических разногласий, оправдывая свои поиски тем, что христианство для неё – «это всеобъемлющая всечеловеческая вера, охватывающая все расы и национальности». Этому отвечала, по её убеждению, римско-католическая церковь.

Через четыре месяца, 13 декабря, в день Св. Лючии, Лана Питерс стала прихожанкой церкви Св. Марии и Всех Английских Мучеников. Каждое утро она приходила к причастию. Зимой 1984-го она провела несколько дней в маленьком приюте на восточном берегу Англии, при монастыре Св. Марии в Суффолке.

Такие вот непредсказуемые перевоплощения дочери семинариста и генералиссимуса. Но её ждал ещё один сюрприз (как ей казалось тогда, ниспосланный Свыше): едва она перешла в католичество, в середине декабря в её кембриджской квартире раздался телефонный звонок. Через 15 лет она вновь услышала голос сына…

* * *

Поселившись в Кембридже и чувствуя, как иссякают финансы, ободрённая английским издателем, обещавшим издать третью книгу, она принялась за работу. Ей удалось опубликовать рассказ «Девяностый день рождения», вошедший в благотворительный сборник рассказов известных английских писателей и общественных деятелей[100]. Попала она в соавторы исключительно благодаря имени своего отца.

Попытка опубликовать сборник рассказов о её жизни в Америке закончился неудачей: издатель вежливо объяснил, что для коммерческого успеха цельная книга более привлекательна.

Она закончила третью автобиографическую книгу, «Далёкая музыка», которая не заинтересовала издателей ни в Англии, ни в США. Как личность она ничего не создала, не была известным учёным, литератором, артистом или политическим деятелем, её известность связана была с именем отца – о нём хотели читать и слушать, а её личные переживания, переезды, женитьба и развод никого не интересовали. Она не Марлен Дитрих, не Мэрилин Монро и не Элеонора Рузвельт.

Ей повезло, что в Лондоне оказался Тикки Кауль, старый друг Сингха – бывший посол Индии в Китае, в СССР и в США, ставший членом правления ЮНЕСКО. Когда-то он вывез в Индию рукопись «Двадцати писем к другу». Не разобравшись, полагая, что «Далёкая музыка» будет иметь такой же успех, как и две предыдущие книги, он вывез её в Индию, где она была опубликована на английском языке в августе 1984-го с правом продаж в Индии, Пакистане и Бангладеш. Гонорар три тысячи рупий ей не заплатили, издатель сетовал, что название неудачное, читатели думали, что это книга о музыке, и не покупали её. Хотя на самом деле из деликатности он солгал, выдумывая оправдание неудачи, – как личность, она никого не заинтересовала.

И даже как переводчица она не заинтересовала издателей. Она познакомилась с известным индийским философом и писателем Джидду Кришнамурти и взялась переводить на русский язык его «Дневник». Усилия оказались потрачены зря: издатели посчитали, что книга не будет прибыльной, русскоязычной эмиграции индийский философ неинтересен. Светлане не повезло: книги Кришнамурти начали издаваться в России после развала СССР, и, возможно, в новое время её перевод был бы востребован.

* * *

– Мама, это ты? – услышала она в декабре 1982-го голос сына и обомлела.

Светлана хорошо знала Осю, он был осторожен и боязлив, на рискованные решения не способен, и если он позвонил, долго спокойно разговаривал и настойчиво уверенным голосом просил звонить в любое время, когда она пожелает, то что-то стряслось. По собственной инициативе, решила она, он никогда бы не осмелился на звонок, который она связала с начавшимися в Москве переменами – 12 ноября Леонида Брежнева на посту Генерального Секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета сменил Юрий Андропов.

Мать и сын обменивались телефонными звонками и письмами весь 1983 год. Ося и его новая жена Лида призывали её приехать в Москву, отказываясь рассматривать любой вариант, связанный с вызовом их в гости в Англию. В 1984 году контакты продолжились. Но от Кати, вулканолога по профессии, живущей на Камчатке, вестей не было, и, судя по разговорам с Осей, брат с сестрой не поддерживали дружеских отношений.

Прошло 17 лет после того, как Светлана стала невозвращенцем; 17 лет она жила спокойно, сознательно обрекла себя на разлуку с детьми, понимая, что в обозримом будущем их не увидит, в первую очередь думая о себе и о публикации «Двадцати писем». Она похоронила в себе чувство тоски и ни разу не предприняла попытки с ними увидеться. Даже в 1975 году, когда у неё появился шанс и Ося просился приехать, она им отказалась воспользоваться. И вдруг загорелось! У Светланы возникло жгучее желание повидать детей, обнять внуков, которых она никогда не видела: Катину дочь и Осиного сына. Но, вместо того чтобы попросить туристскую визу, гостем приехать в Москву, присмотреться, а затем принимать решения, она, как всегда, руководствовалась эмоциями, захлёстывавшими рассудок.

Вернувшись в сентябре 1984-го в Англию после летнего отпуска, проведённого вместе с Ольгой на островах Силли в Атлантическом океане, она написала письмо советскому послу в Лондоне с просьбой о возвращении в СССР (не о туристской поездке!) и лично отвезла его в посольство. Холодный приём, с которым её встретили, напоминающий картину Репина «Не ждали», её не насторожил, не освежил память. Она загорелась и не обращала внимания на детали, понимая (не девочка ведь!), что через сына её выманивают в Москву, и возвращение будет использовано в политических целях, и какую-то цену, пока ещё не известную, ей предстоит заплатить. С дочерью (Ольге пошёл 14-й год) она не переговорила, не нашла нужным посоветоваться с ней и проигнорировала её чувства.

Когда через неделю Светлана приехала в посольство, чтобы узнать ответ на свою просьбу, ей были несказанно рады. Знаменитых репатриантов готовы были немедленно переправить в СССР, но такая спешка не входила в её планы, ранее Светлана обещала Ольге во время десятидневных каникул отправиться на неделю в Грецию. Она сообщила временному поверенному в делах о данном дочери обещании, выговаривая задержку до конца октября, и привела его в полный восторг: «Ну вот и чудесно! А там – к нам, в посольство. Отдохнёте немного и потом – на самолёт и Москву!»

Back to Soviet Union (1984–1986)

Её решение вернуться в СССР было таким же сумбурным и порывистым, как и все остальные опрометчивые поступки, включая переезд в Англию. Лишь в Греции за пару дней до вылета в Москву она призналась дочери, что назад они не вернутся. В Англии, не будучи до конца искренней, Светлана говорила, что из Греции они полетят в Москву повидаться с родственниками, и хотя Ольга в последние дни перед вылетом из Лондона, видя необычные сборы и подозревая неладное, прямо спросила маму: «А потом я вернусь в свою школу?» – она солгала дочери: «Конечно», – опасаясь «бунта на корабле», с которым в Англии она бы не справилась. В Афинах Ольга разрыдалась, узнав правду, но была уже бессильна воспрепятствовать происходящему.

Так, обманом, 25 октября 1984 года Светлана привезла в Москву дочь, не говорящую по-русски.

В Афинах Светлана и Ольга Питерс уже были под патронажем советского посольства, сделавшего всё от него зависящее, чтобы их не спугнуть. Игорь Юрьевич Андропов, после смерти отца отправленный послом в Грецию, интеллигентный и высокообразованный, и его жена Татьяна Квардакова, журналистка, расточали теплоту и радушие. Оба прекрасно говорили по-английски – уделили Ольге внимание, и она растаяла. Её страхи исчезли. От предложения Андропова организовать встречу с сыном в аэропорту Светлана отказалась – объяснила тем, что хотела бы избежать эмоциональной встречи на людях, и это воспринято было с пониманием, но так как именитые репатрианты по статусу не могли быть предоставлены сами себе, в Шереметьево их встречала представительница Комитета советских женщин.

Возвращение «блудной дочери» было продумано до мельчайших подробностей. Предусмотрительно именитых репатриантов поселили в огромном двухкомнатном номере гостиницы «Советская», в которой не размещали иностранных гостей, оградив их тем самым от нежелательных контактов. Встречу с сыном и его новой женой организовали в фойе гостиницы. Светлану ожидал сюрприз – рядом со взрослым 39-летним сыном переминался с ноги на ногу её первый муж Гриша Морозов, которого она меньше всего в этот день стремилась увидеть. Однако благодаря его дипломатическим талантам, ему удалось частично занять Ольгу, ошеломлённую безразличием, проявленным к ней российскими родственниками, и разрядить атмосферу. Ося, владевший английским языком, ни слова не сказал сестре, которую он воспринял как бесплатное приложение. Как выяснилось, в ресторане уже был накрыт стол, и Гришино присутствие за столом пришлось кстати – он взял на себя Ольгу, шокированную недружелюбием брата и успевшую в гостиничном номере высказать маме недовольство: «Он только посмотрел на меня сверху вниз, потом – снизу вверх и не сказал ни одного слова».

Когда началось обильное застолье с тостами за встречу, во время которого мать и сын перепились и плакали горючими слезами, Гриша оказался единственным, кто уделял девочке мизерное внимание. Он подливал лимонад, накладывал в тарелку еду и, чтобы она не скучала, заговаривал с ней, кое-что переводил – мать и сын, забыв о ней, разговаривали по-русски. Жена брата её также игнорировала. Оля молчала, ошарашенная обстановкой и непривычной пьяной средой, в которой она оказалась.

На следующий день в гостинице появился однокурсник Гриши по Институту международных отношений, с которым Светлана была знакома около сорока лет, ставший преуспевающим дипломатом (благодаря тестю Андрею Громыко, члену Политбюро и министру иностранных дел), заверившим её, что «все так рады её возвращению, что пойдут навстречу любым пожеланиям!»

Последующие дни прошли во встречах с чиновниками из МИДа, с министром образования, обсуждавшим главный для Светланы вопрос – школа для Ольги; здесь Светлану постигло первое разочарование – английские школы, на которые она рассчитывала, после снятия Хрущёва были закрыты, а в обычной школе девочка не могла учиться.

Птичка сама залетела в клетку. С первых же дней мидовцы, прикреплённые к Светлане, стали оказывать на неё давление, призывая подать заявление о восстановлении советского гражданства. Она согласилась и под диктовку написала прошение о восстановлении в гражданстве СССР и о «принятии дочери Ольги» в таковое. Затем она безропотно написала заявление об отказе от американского гражданства. С невиданной скоростью, за два дня (обычно процесс принятия в гражданство растягивается на месяцы), все формальности были завершены, и 1 ноября 1984 года Верховный Совет подписал указ о восстановлении советского гражданства.

Она выразила желание созвать пресс-конференцию для иностранных журналистов, чтобы объяснить друзьям мотивы своего возвращения (многие недоумевали и были в шоке), и угодила в ловушку, которую сама же себе заготовила. На пресс-конференции, проведённой 16 ноября 1984 года в Комитете советских женщин, ей пришлось зачитать подготовленный для неё текст, в котором звучали фразы, от которых впоследствии она будет отказываться: что на Западе «ни одного дня не была свободной», была «дрессированной собачкой ЦРУ» и что все годы её «не покидало чувство глубокой вины». Любой, прочитавший четыре её книги, фразу о «чувстве глубокой вины» воспримет с иронией.

Пресс-конференция в Комитете советских женщин. 16 ноября 1984 года

Отрывок из пресс-конференции прошёл по Центральному телевидению, её заявление было растиражировано Агентством печати «Новости». Политический эффект превзошёл все ожидания. Оправдания Светланы, прозвучавшие через несколько лет в США американским журналистам и повторённые в «Книге для внучек», что она ничего подобного не говорила и якобы ни разу не упоминала ЦРУ, были лживыми. На пресс-конференции прозвучало: «Я стала в эти годы любимой дрессированной собачкой “Си-ай-эй”. Дошли даже до того, что стали говорить мне, что я должна писать, о чём и как». Для ясности: Центральное разведывательное управление, ЦРУ, по-английски: Central Intelligence Agency или, сокращённо, CIA (Си-ай-эй).

На пресс-конференции в Москве Серж Шенеман, корреспондент «Нью-Йорк Таймс», поставил Светлану в тупик прямым вопросом: «Миссис Аллилуева, в своём заявлении вы сказали, что во время вашего пребывания в США вы были в руках… или вами манипулировали, в частности ЦРУ (если я не ошибаюсь, вы упомянули ЦРУ), и вам не дали возможности поселиться в небольшой нейтральной стране, насколько я помню, вы упомянули Швейцарию. Не могли бы вы сказать, кто и каким образом помешал вам сделать это?»

Напряжённое, безрадостное лицо Светланы разительно отличается от того, с каким в Нью-Йорке в апреле 1967 года она отвечала на вопросы журналистов

Светлана стала выкручиваться и повторять рассказ о своих взаимоотношениях с адвокатской конторой, заработавшей на её книге, бездоказательно намекая на её связь с секретными службами. Затем она докатилась до отрицания авторства большей части книги «Только один год» и, не называя известные ей имена (почему же их не назвать, находясь в безопасности, в СССР?), говорить о том, что эти люди были связаны со спецслужбами и являются подлинными авторами книги.

«Я уже сказала: с самого первого момента, как только попала в Соединённые Штаты, я оказалась в руках, во-первых, очень сильной адвокатской фирмы из Нью-Йорка, которая была, так сказать, рукой правительства во всём этом. Ещё в Швейцарии в 1967 году мне дали подписать ряд легальных бумаг, смысла которых я не могла понять, и этот смысл не был мне объяснён. Эти документы, подписанные мною, поставили меня в положение совершенной бесправности: как автор я лишалась всех прав на свою книгу, я должна была делать, что эта фирма говорила. Я помню, как мне предложили поехать туда, потом поехать сюда. Я бы хотела первые месяцы быть в Нью-Йорке, чтобы посмотреть этот город и всё, что там есть. Нет, меня всё время пересылали из одного места в другое, что было всё малоинтересно.

Дальше, моя первая книга мемуаров “Двадцать писем к другу”. Эта фирма находилась в очень тесном контакте и с государственным департаментом, и с ЦРУ. Дальше возник вопрос о второй книге, потому что мои мемуары о детстве и о семье Америку не удовлетворили. Написание книги “Только один год” было буквально коллективным творчеством. Моими страницами была глава об Индии. Тут я писала всё что хотела. В дальнейшем мне начали говорить и подсказывать, что писать, чего не писать, исключить историю о том, как мы летели из Дели через Рим в Швейцарию, что и почему. Рукопись читалась и перечитывалась целым рядом лиц, большинство из которых я упомянула в конце, выразив им всем ироническую благодарность, о чём они все возражали. Но некоторые лица были там даже не упомянуты, потому что не принято называть имена лиц, которые работают в Интеллидженс»[101].

Примерное поведение было вознаграждено. Правительственным указом покаявшейся дочери Сталина была выделена квартира недавно умершего члена Политбюро Арвида Пельше (более девяноста квадратных метров в новом доме, выстроенном для членов Политбюро), предоставлена машина с шофёром и восстановлена пенсия, назначенная после смерти отца. Радости это ей не доставило. Когда в гостиничном номере мидовцы торжественно зачитали ей правительственный указ, она их вежливо поблагодарила и отказалась от квартиры Пельше, дипломатично сказав, что на двоих это слишком большая площадь и ей надо подумать. Ей было над чем поразмыслить.

Дело не в том, что ни одна московская школа Ольге не подходила. Отношения с сыном, внуком и его новой женой не складывались, и она стала понимать, что совершила оплошность. С Катей их вообще не было – второй год с момента возобновления контактов с Осей дочь упорно не отвечала на письма. Но и сына Светлана не узнавала, он всё больше напоминал ей Василия. Пил, сквернословил. Ни разу ей не удалось затащить его в гостиницу и поговорить по душам, один на один. На Ольгу ни он, ни Илья, его пятнадцатилетний сын, внимания не обращали. Как будто они чужие. Зато Светлану хорошо приняли Аллилуевы – четыре двоюродных брата и Кира, двоюродная сестра; приятно удивил Саша, сын Васи от первого брака, ставший режиссёром театра Советской армии – Светлана была впечатлена посещением его спектакля.

Но не для этого она вырвалась в Москву и отказалась от американского гражданства. Она чувствовала себя в Москве неуютно, разочарованной сыном и внуком, обманутой, ей казалось, что Осю использовали, чтобы выманить её в СССР, и она попросилась в Грузию, написав верноподданническое письмо Тихонову, главе советского правительства, пояснив свою просьбу тем, что в Москве много иностранных журналистов, общения с которыми она хотела бы избежать.

Это письмо сохранилось. Валерию Легостаеву, бывшему члену ЦК КПСС и помощнику Егора Лигачёва, члена Политбюро и второго секретаря ЦК КПСС (1985–1990), перед встречей Лигачёва с Аллилуевой (в апреле 1986 года) было поручено изучить её дело. В 2004 году в газете «Завтра» он опубликовал отрывок из её письма к Тихонову: «Мне не нужны популярность и шумиха. Мне нужны старые камни моей Родины». Завершалось письмо обещанием: «Я обязуюсь – и обещаю ещё раз – встретить с полным пониманием все рекомендации, которые мне предъявят грузинские и центральные руководители, и обещаю моё полнейшее содействие во всех направлениях»[102].

Если текст письма приведён Легостаевым дословно, а не по памяти, в авторской интерпретации, то это означает, что дочь Сталина ещё раз подчеркнула: если потребуется, она готова подтвердить рассказ о кознях Центрального разведывательного управления и отказывается от авторства своей второй книги. Впрочем, если какие-то слова Легостаевым изменены, то смысл передан верно. Возвращаясь в СССР, Светлана прекрасно понимала, что ей придётся пойти на компромиссы с совестью и послушанием отблагодарить за прощение грехов, критику коммунистического режима и советской системы. Ведь, как в старом анекдоте, на вопрос невесты, спрашивавшей раввина, как ей ложиться спать в первую брачную ночь – снимать трусики или нет, – он ответил, что конечный результат будет тот же – с девственностью придётся расстаться.

Её просьбу отдалиться от Москвы восприняли с пониманием. Пробыв в Москве чуть более месяца, 1 декабря 1984 года в сопровождении представителя грузинской миссии в Москве Светлана с дочерью вылетели в Тбилиси.

В Грузии атмосфера была иной, дружелюбной и сердечной, в отличие от московского официоза и фальшивого проявления чувств. Несколько недель дочь и внучка грузинского небожителя провели в правительственной загородной резиденции, а ближе к Рождеству Светлане выделили трёхкомнатную квартиру в элитном доме, выстроенном для работников ЦК компартии Грузии, и дачу в пригороде Тбилиси. Ей предложили домработницу и гувернантку для Оли. От прислуги Светлана отказалась, но согласилась бесплатно пользоваться легковым автомобилем, стоящим наготове в гараже ЦК, и на услуги шофёра. Купить машину и самой ею управлять ей не позволили, сославшись на необходимость «соблюдать предосторожность» – водитель выполнял функции телохранителя и осведомителя. Оля возобновила давнишнее увлечение – занятия конным спортом, министр образования Грузии определил её в школу верховой езды, которую он опекал. Ей выделили персонального тренера, и она стала регулярно ходить в манеж. В школу её не торопили, на дому были организованы уроки русского и грузинского языков и математики с учителем, знавшим английский язык. Результат был ошеломляющим – через полгода Ольга заговорила и на русском, и на грузинском. Через год она могла самостоятельно разговаривать! Оля расцвела, быстро обзавелась друзьями, под руководством музыкального директора одного из театров выучила популярные грузинские песни и научилась аккомпанировать на пианино. Она легко влилась в новую жизнь и влюбилась в Грузию. А Светлана осталась у разбитого корыта.

В июне 1985 года, через восемь месяцев после возвращения в СССР, после многочисленных попыток установить с Катей контакт Светлана получила от неё одностраничное письмо, отправленное из посёлка Ключи на Камчатке, где Катя работала вулканологом на станции Академии наук.

Кате пошёл семнадцатый год, когда мама стала невозвращенцем. В хрупком возрасте, когда девочки-подростки нуждаются в особом внимании (в 17-летнем возрасте у Светланы вспыхнул роман с Каплером), мама поставила личные интересы выше интересов дочери. Отец жил в Ростове с другой семьёй, девочка осталась в Москве на попечении старшего брата и бабушки. Но они не могли заменить мать. Катя считала, что мама её предала. Выстрадав и выплакав когда-то не одну ночь, она написала ей, что «не прощает», никогда «не простит» и «не желает прощать». Она потребовала, чтобы её оставили в покое и не пытались устанавливать с ней контакты. Для сводной сестры в письме сделана было приписка: «Желаю Ольге терпения и упорства». Светлана попыталась с ней объясниться, но её письма остались безответными. Даже приехав с дочерью в Москву в 1985 году, Катя остановилась у Ждановых, не пожелав увидеться с матерью. Перестрадав, Катя вычеркнула её из своей жизни.

Агасфер уходит на Запад

Первого декабря 1984 года, в 50-летнюю годовщину убийства Кирова (для Сталина оно стало поводом для расправы с внутрипартийной оппозицией), дочь и внучка генералиссимуса приехали на постоянное место жительства на историческую Родину отца и деда.

А в марте 1985-го в Советском Союзе родился анекдот: «Утро. Траурная музыка. На телеэкране появляется Игорь Кириллов, диктор Центрального телевидения, и, с трудом сдерживая улыбку, скорбным голосом объявляет: “Товарищи! Вы будете смеяться, но нас опять постигла тяжёлая утрата”». С этим анекдотом взошёл на московский престол Михаил Горбачёв. Ничто с его «приходом на царство» не предвещало перемен, которые потрясут мир, правление началось с громких лозунгов и запретительных компаний – антиалкогольной, сопровождавшейся сокращением производства алкоголя и выкорчёвыванием виноградников, и борьбой с нетрудовыми доходами.

Прошёл 1985 год. Ольга адаптировалась в новой жизни, а Светлану постигло очередное разочарование. С сыном и его новой женой желанной близости не возникло. С тех пор как они уехали в Грузию, Ося ни разу не позвонил. Ей писали племянники и двоюродные братья, на лето в Тбилиси приезжала Кира, двоюродная сестра, быстро нашедшая с Олей общий язык, – сын, дочь и внуки её игнорировали.

Дважды до своего отъезда в Москву на должность министра иностранных дел СССР (назначение произошло в июле 1985-го) её принял Первый Секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе. Затем дважды с ней беседовал его преемник Патиашвили. Ей шли навстречу во всём, но никто не мог сделать самого главного, ради чего она вернулась, – восстановить семейные связи, возродить любовь детей, которых она бросила 17 лет назад, и… найти заботливого супруга, с которым успокоилась бы душа. Много ли, на самом деле, женщине надо, чтобы стать счастливой? Но что только ни происходит с ней, когда раз за разом разваливается семья и сексуальная и эмоциональная энергия направляется не по тому руслу!

В семейных конфликтах выслушивать надо обе стороны. Свои обиды Светлана выплеснула в «Книге для внучек», высказала упрёки сыну и не упомянула о недостойных поступках: письмах, написанных его начальству, и жалобах в правительство. Настало время выслушать внука Сталина, Иосифа Аллилуева. Его беседа с Александром Колесником состоялась в 1988 году.

«Мне очень тяжело говорить о ней. До её возвращения в СССР я почти 17 лет ничего о ней не знал. В 1983 году получил письмо, где она просила меня помочь возвратиться на Родину, говорила, что находится в тяжелейшем положении, что если она не вернётся, то жизнь её потеряет смысл. Тогда я позвонил ей в Лондон. Для меня это было не так-то просто. Ведь она была лишена советского гражданства, а времена тогда были совсем не те, что сейчас. И тем не менее я старался понять её, помочь ей. В ноябре 1984 года она прибыла. Ждал ли я этого момента? Безусловно. Когда она пришла в мою семью, мы постарались сделать всё, чтобы она чувствовала родные стены. Всё, что она оставила в моём доме после своего отъезда из СССР, было сложено в корзины и ждало её. Рассказал я ей и о фотографиях, и трёх портретах, которые ждали её на даче. Поначалу её это совсем не интересовало. Но через некоторое время она начала делать то, что в моём сознании не укладывается до сих пор. Она оскорбляла мою жену. Нанесла тяжелейшую травму как мать мне. Уехав в Грузию, она через Совмин Грузии потребовала, чтобы я вернул ей портрет матери. Я до сих пор не могу понять, почему она не сделала это по-человечески. Если она приехала в СССР, чтобы собрать материалы для своей новой книги, чтобы поправить своё материальное положение, то эго не делает ей чести. В СССР её принимали хорошо. Но, находясь в окружении внимания и забот, которые ей были оказаны – хорошая квартира, специальное обеспечение, в том числе и денежное, – она не стремилась вникнуть в жизнь советских людей. Она её просто не знала, да и по своему характеру маловероятно, чтобы могла проникнуть в неё. Из Тбилиси она через некоторое время отправила письмо на имя М. С. Горбачёва с просьбой принять её и разрешить выехать из СССР. Никаких задержек не было. Разбирались только по её жалобам со мной. Не зная даже толком, над чем я работаю, она подвергла сомнению мою квалификацию врача, мою степень подготовленности как учёного. Мне пришлось давать разъяснения по её просьбе в партийных органах»[103].

Что-то в его словах соответствует действительности, что-то не очень. Истина в семейных разборках и конфликтах, как правило, находится посередине.

А психологическое состояние Светланы с каждым месяцем ухудшалось, она не могла найти занятие по душе и срывала настроение на дочери, у которой с началом переходного возраста (в мае девочке исполнилось четырнадцать лет) появились кавалеры. Всё чаще Светлана была не в силах совладать с нервами. Её убивал быт, от которого она отвыкла: отключения воды, телефона, немытые лестницы, грязные подъезды многоквартирных домов.

В декабре 1985-го, так и не обретя душевное успокоение, Светлана написала письмо Горбачёву, в котором объявила, что целью её возвращения было воссоединение семьи, но поскольку этого не произошло, то она просит разрешения на выезд из СССР. Кремль ответил молчанием. Но Светлана умела добиваться своей цели. Если гора не идёт к Магомету, то… В феврале 1986-го Светлана с дочерью отправилась в Москву добиваться разрешения на выезд.

Остановилась она у самого младшего из двоюродных братьев, Володи, сына Анны Сергеевны Аллилуевой. Слух о её приезде быстро распространился среди родственников. Прознал об этом и первый муж, Гриша. Он заявился в гости якобы для того, чтобы узнать, как обстоят дела у Светланы. Выслушав её, – она рассказала ему о желании выехать из СССР – он дал ей телефон высокопоставленного кагэбиста, загадочно сказав: «Возможно, ты что-либо у него выяснишь». Она удивилась сделанному открытию: бывший муж близок к высоким чинам Комитета Государственной Безопасности. Впрочем, в СССР такая близость была в порядке вещей: карьерные и творческие достижения зачастую достигались дружбой с Лубянкой.

Случайные встречи хорошо подготавливаются. После безуспешных попыток узнать реакцию Горбачёва на её просьбу Светлана обратилась к рекомендованному Гришей «осведомлённому чекисту». Он оказался генералом в штатском, неоднократно бывавшим в Англии и в США. С милой улыбкой, стараясь завоевать доверие Светланы, генерал признался в близости к советскому посольству в Лондоне, сообщив, что был первым, кто предложил разрешить ей вернуться в СССР, и что его мнение оказалось решающим при принятии положительного ответа.

На вопрос Светланы, получил ли Горбачёв её письмо, «осведомлённый чекист» напустил туману: «Он знаком с его содержанием». Затем генерал сообщил ей о принятом наверху решении:

– Ваша дочь может возвратиться в свою школу в Англии, это не проблема. Конечно, она теперь поедет туда как советская гражданка и сможет приезжать к вам сюда на каникулы. Это всё очень просто устроить.

Светлана поняла: из «золотой клетки» её так легко не выпустят. Ольга может спокойно уехать в Англию, а она остаётся заложником. Тогда она поменяла тактику. В её сумочке лежало письмо американского консула в Москве, попавшее в Тбилиси окольным путём, из Принстона. Потеряв всякую надежду официально передать ей письмо, консул переслал его в США, адвокату, занимающемуся делами Благотворительного фонда. В письме был ответ на давнее заявление о выходе из американского гражданства. Консул оповестил Светлану, что, несмотря на её заявление, она и Ольга Питерс сохраняют гражданство США до тех пор, пока не откажутся от него под присягой в присутствии американского посла.

Получив отказ, Светлана решилась на демарш: использовать письмо для входа в американское посольство. Вместе с дочерью она подъехала к посольству и заявила дежурному офицеру охраны, что она гражданка США и хочет видеть посла. На просьбу предъявить американский паспорт она показала письмо. Как она и предполагала, её в посольство не пропустили, предложив в помещении охраны дождаться кого-либо из начальства. Приехал всё тот же кагэбэшный генерал. Он был взволнован и весьма серьёзно воспринял её попытку повидаться с послом. Стараясь сохранить вежливый тон, он настойчиво предложил ей уехать в Тбилиси, и как можно скорее.

– Но я до сих пор не получила ответа на мой запрос! – ответила Светлана. – Я хочу выехать вместе с дочерью. Я писала об этом Генеральному секретарю.

Генерал был непреклонен, и Светлана не стала спорить с Комитетом Государственной Безопасности. Она достигла желанной цели, поставила в известность о том, что у неё есть документ, подтверждающий американское гражданство, и что она от своих прав не отступится. Этого, она посчитала, на данный момент предостаточно. На другой день она с дочерью уехала в Грузию.

Свой 60-летний юбилей дочь генералиссимуса встретила в одиночестве в тбилисской квартире, проклиная себя за опрометчивое решение вернуться в СССР.

Недаром говорят: «Все болезни от нервов, и лишь одна от удовольствия». В детстве Светлана часто болела, в 35-летнем возрасте появились невралгические боли в области сердца, она страдала депрессией, чему способствовали неурядицы в личной жизни. Нечто подобное стало происходить по возвращении в Грузию. Для Оли было получено разрешение на выезд, и, как советская гражданка, до 16 апреля она должна была выехать на учёбу в Англию. Светлана не хотела разлучаться с дочерью, опасаясь ситуации, при которой им не позволят воссоединиться. Неопределённость положения заставляла её нервничать, и это спровоцировало сердечные боли, чуть было её не погубившие…

Светлана 14 марта вторично написала письмо Горбачёву, в котором сравнила свою жизнь в Грузии с жизнью птицы в золотой клетке и попросила разрешения встретиться с консулом или послом США для обсуждения возможности выезда её и Ольги на Запад. В конверт она вложила заявление о выходе из гражданства СССР и для надёжности отправила его в Москву через курьера ЦК компартии Грузии, не знавшего, какую он везёт «бомбу» генсеку. Затем она стала укладывать чемоданы, намереваясь быть в Москве 20 марта, на «нейтральной территории» встретиться с представителями американского посольства и получить новый паспорт взамен истекшего (через Мардж, родную сестру Вэса, с которой она поддерживала дружеские отношения, она назначила американцам встречу в гостинице «Советская»). И тут её прихватили сердечные боли…

Она поспешила в поликлинику. У неё обнаружили высокое давление, врач прописала таблетки, которые она успела принять, но ночью начался приступ: Светлана проснулась от боли в груди, начала задыхаться, разбудила Олю и попросила срочно вызвать скорую помощь.

Это в США – автор судит по своему опыту – скорая приезжает через пять-десять минут. А в СССР в середине восьмидесятых, да ещё ночью… Проблемой стало недостаточное знание Олей грузинского языка – по телефону надо было говорить по-грузински, на русскоязычные вызовы машины скорой помощи выезжали в последнюю очередь, – и Оля побежала к соседям. Ей долго не открывали дверь. Затем, когда Оля всё объяснила, соседи долго дозванивались до неотложки. Это в привилегированном доме, выстроенном для партийной элиты Грузии! Как же обслуживались в таком случае рядовые граждане, ведь не в каждой квартире был тогда телефон?

Приехала скорая помощь, не сумевшая выправить ситуацию, и врачи уже сами вызвали ещё одну неотложку. Пульс еле прослушивался. Артериальное давление упало до нуля. Светлану тошнило, она стояла на коленях на полу возле кровати, боясь лечь в постель и сомкнуть глаза. Ей казалось, что если она их закроет, то уже никогда не разомкнёт. Один укол кофеина, другой… Ей становилось всё хуже и хуже, по ужасающим взглядам врачей она понимала, что шансов немного. Наконец уколы подействовали и она начала нормально дышать. Она чувствовала, что едва не переступила порог между жизнью и смертью. На карете её отвезли в правительственную больницу, где врачи определили, что у неё был сильный сердечный спазм, сопровождавшийся аритмией, зачастую легко переходящий в инфаркт миокарда, но в данном случае обошлось. Её накололи лекарствами, и она проспала сутки, а проснувшись, обнаружила вокруг себя перепуганных друзей и Олю.

Едва к ней начались возвращаться силы, в палате раздался телефонный звонок. Звонил Ося. Более года он не подавал признаков жизни, но по правительственным каналам до Москвы уже дошла весть, что дочь Сталина находится при смерти, и на всякий случай его уже проинформировали. Всё-таки Иосиф Григорьевич Аллилуев, уважаемый человек, врач-кардиолог.

К Светлане вернулись бойцовские качества – верный признак выздоровления, и на вопрос сына о самочувствии, вместо того чтобы, как в старом одесском анекдоте, задорно ответить: «Не дождётесь!» – она зло поинтересовалась: «Ты что, меня хоронить собрался? Ещё не время». На этом разговор с сыном окончился. Это были последние слова, сказанные ими друг другу. Больше он не звонил…

Врачи объяснили ей: сердечный спазм зачастую приводит к внезапной смерти, его причина: эмоциональный или физический стресс. Они рекомендовали полный покой, не догадываясь, что Светлана «лежит на горящих угольях» с мыслями о просроченном свидании с американцами.

Она рвалась в Москву и была напугана неожиданной задержкой. На ум приходили мысли о людях, неугодных властям, которых до смерти залечивали в советских больницах. Она припомнила загадочную смерть Фрунзе, описанную Пильняком в «Повести непогашенной луны», вспомнила о смерти брата – ей всегда казалось, что его «залечили», – она знала о психушках, в которых исчезают инакомыслящие, и думала лишь о том, как выбраться из лечебницы. Звонок сына её насторожил. Она не сомневалась в том, что он сотрудничает с органами, и была уверена, что они использовали его, чтобы вытащить её в СССР. Она боялась, что руками сына её запрут в спецбольнице и он, врач-кардиолог, будет рассказывать иностранным журналистам о тяжёлой болезни мамы, оказавшейся неизлечимой, и затем со скорбным лицом поведает о её кончине. Конечно, они поверят ему. А у КГБ исчезнет головная боль, называемая Светлана Аллилуева.

Настало воскресенье. В больничном халате Светлана вышла в коридор на прогулку. Он был пуст. Прогуливаясь и озираясь по сторонам, она убедилась, что врачей нет, младшего медицинского персонала немного. И тогда её осенило: она вспомнила, как, одурачив охрану, бежала из советского посольства в Индии. Она вернулась в палату, надела домашнее платье, пальто, как ни в чём не бывало вышла в коридор и с милой улыбкой смело направилась к больничному выходу. Встречавшиеся по пути пациенты, прогуливающиеся в больничных халатах, сёстры, нянечки, которых она одаривала улыбкой, отвечали ей тем же. Одни полагали, что её отпустили домой, другие видели в ней посетителя. Она подошла к старику-швейцару, контролирующему входную дверь, одарила его наищедрейшей улыбкой, которую только могла изобразить, и он заботливо распахнул перед ней обе половины дверей. Стараясь твёрдо стоять на ногах, несмотря на дурман от лекарств и слабость, она пересекла больничный двор, добралась до троллейбусной остановки, благо та была за углом, и вскоре оказалась дома, безумно счастливая от того, как ей лихо удалось выбраться из лечебницы.

Из США позвонила Мардж. Встревоженным голосом спросила, почему в условленный день, 20 марта, сотрудники посольства не застали её в гостинице. Светлана объяснила ей ситуацию и обещала быть в Москве через неделю, 27 марта. Она чувствовала, что в Тбилиси уже не вернётся, но, чтобы за оставшиеся перед отъездом дни не возникло непредвиденных ситуаций, почти ни с кем не прощалась, в отличие от Ольги, у которой не просыхали глаза от разлуки с новообретёнными друзьями.

…Прошло семнадцать месяцев, как Лану и Ольгу Питерс из аэропорта Шереметьево привезли в гостиницу «Советская» – Светлану, с оптимизмом глядящую в будущее, мечтающую обнять детей и внуков, и «немую» Олю в ужасе от мысли, что ей предстоит жить в непривычном для неё мире. Теперь мать и дочь оказались в той же гостинице, вновь раздираемые противоположными чувствами: Светлана, стремящаяся выбраться за рубеж вместе с дочерью, и Оля – с заплаканными глазами, попрощавшаяся с дружелюбной Грузией.

Устроившись в гостинице, Светлана отправилась на почту и послала телеграмму в Кремль, Горбачёву, с уведомлением о вручении. Она просила его ответить на её письма. В другое время такую телеграмму на почте у неё бы не приняли и вызвали бы милицию. Но на дворе уже был март 1986-го. На следующий день она получила извещение, что телеграмма доставлена адресату.

На этот раз ей не пришлось ждать ответа месяцами. В гостиничный номер позвонил её мидовский опекун и сообщил, что она также может выехать за рубеж. Светлана торопливо ответила, что желает выехать с её новым американским паспортом на следующий же день после отъезда дочери. После долгой паузы мидовец ответил: «Хорошо. Но до этого вас примут в Центральном Комитете».

Об этой встрече есть разные воспоминания, как обычно противоречивые (сравнивая их, легче установить истину, ибо мемуаристы невольно себя приукрашают): одно – Аллилуевой, в «Книге для внучек», и второе – Легостаева, помощника Лигачёва, присутствовавшего при встрече и проводившего рабочую запись беседы.

Светлана писала, что она предполагала, что встретится с Горбачёвым, однако её принял Лигачёв, в то время второе лицо в партии, и инициатива встречи исходила не от неё. Её воспоминания о беседе с Лигачёвым скупые, в отличие от Легостаева она не вела запись, но уж очень они отличаются. По словам Аллилуевой, беседа была недружелюбной, Лигачёв грозно предостерёг её от антисоветской деятельности.

«Товарищ Лигачёв был коренастым, с простым лицом и хитрыми мужицкими глазами того серого цвета, что выражает из всей возможной гаммы человеческих чувств только непреклонность. Как и Михаилу Суслову тогда, ему было сейчас трудно со мной разговаривать, трудно сдерживать своё убеждение, что выехать из СССР советский человек может только в силу помешательства. Люди его круга так и полагают. Ему нужно было услышать от меня – почему. Я повторила опять всё, что уже написала Горбачёву, а секретарь записывал, стенографировал наш разговор.

“Ну что ж, – сказал он наконец, – Родина без вас проживёт. А вот как вы проживёте без Родины?”

<…> “Так куда же вы едете отсюда?” – спросил он, как будто бы им было это неизвестно. Как можно более безразлично и без нажима я ответила: “В Соединённые Штаты. Я жила там много лет”. Он молча смотрел на меня в упор. Молчала и я.

“Ну-с, ваш вопрос был разрешён генеральным секретарём, – сказал он наконец. – Он сожалеет, что не смог лично принять вас. Но ведите себя хорошо!” – вдруг поднял он вверх палец. Это было сказано серьёзно и даже с долей угрозы в голосе»[104].

Теперь другие воспоминания, диаметрально противоположные по смыслу, того самого секретаря, который, по признанию Аллилуевой, стенографировал её разговор с Лигачёвым.

«Перед отъездом она обратилась к Горбачёву с просьбой о личной встрече. Почему-то он от этого удовольствия уклонился, поручив встретиться Лигачёву.

<…> Член Политбюро, Секретарь ЦК КПСС Лигачёв принял Аллилуеву в пятницу 4 апреля в своём рабочем кабинете на Старой площади. Разговор был очень тёплым, дружеским, продолжался минут 40. Я вёл его рабочую запись. Поначалу Аллилуева пожаловалась на своих детей, которые её не понимают. Потом Лигачёв поинтересовался, изменилось ли, по её наблюдениям, что-нибудь в СССР с той поры, как она уехала? Она ответила: “У вас очень сильно вырос кинематограф. Советский кинематограф сейчас лучший в мире. А в остальном всё по-старому. Вы хотя и открещиваетесь от Сталина, но идёте по сталинскому пути”.

Затем принялась объяснять, как, по её мнению, следует преобразовать СССР.

<…> В заключение Лигачёв спросил, есть ли у неё просьбы к советскому руководству. Она назвала две. Первая – опубликовать в стране её “Двадцать писем к другу”, а то многие думают, будто Аллилуева уехала за границу только из-за денег. Подумав, Лигачёв ответил: “Сейчас, наверное, рановато, но опубликуем обязательно”. Вторая просьба заключалась в том, чтобы разрешить Ольге приезжать в Грузию на каникулы, поскольку в Тбилиси у неё появились друзья, с которыми она хотела бы продолжать встречаться. Снова подумав, Лигачёв сказал, что лично он не видит препятствий для таких поездок. Но, возможно, они будут привлекать к себе внимание прессы. Поэтому для окончательного ответа ему нужно сначала посоветоваться с Михаилом Сергеевичем. После этого собеседники встали из-за стола и стали прощаться. Светлана Иосифовна подобралась, сделалась официальной и заявила то, что я записал за ней буквально: “Отныне я намерена вести за границей жизнь частного лица, не встречаться с репортёрами и не публиковать никаких материалов, которые могли бы нанести ущерб престижу Советского Союза. Это моё твердое решение, я устала от политики и прошу передать мои слова Михаилу Сергеевичу. Прошу также передать извинения за хлопоты, которые мы с дочерью причинили невольно Советскому правительству”.

Вечером того же дня Лигачёв лично позвонил в номер 408 гостиницы “Советская”, где остановились Аллилуева с дочерью, и сообщил им от имени советского руководства, что Светлана Иосифовна и Ольга могут приезжать в СССР в любое удобное для них время, вместе или порознь, на любой срок»[105].

* * *

После отъезда Светланы на Запад появились инициированные властями воспоминания её племянников, детей Якова – Евгения и Галины Джугашвили – о её грубости, несдержанности и неадекватном поведении; работники музея Сталина в Гори свидетельствовали о постоянных упрёках и недовольствах, высказываемых своенравной дочерью, принявшейся всех наставлять. Не удивлюсь, если выяснится со временем, что «воспоминания» о втором пребывании Аллилуевой в СССР с рассказами о несносной, сварливой и грубой психопатке подготовлены госбезопасностью, пытавшейся объяснить согражданам повторный уход Светланы на Запад. А по части дезинформации и мастерству распространения ложных слухов КГБ равных не было. Так, когда началась десталинизация, появился слух, что Хрущёв обрушился с докладом на Сталина на XX и XXII съездах партии из-за мести за сына. Сделано было грамотно, «информация» исходила от замначальника управления кадров Министерства обороны генерал-полковника Кузовкова, который якобы обнаружил документы (они нигде не демонстрировались), что сын Хрущёва, Леонид, военный лётчик, оказывается, не пропал без вести, не вернувшись с боевого задания, а добровольно сдался в плен и сотрудничал с немцами. В конце войны он якобы попал в руки СМЕРШа, и трибунал приговорил его к расстрелу, а Никита Сергеевич якобы у Сталина в ногах валялся, просил пощадить сына, а тот ответил с презрением: «Мой сын попал в плен, вёл себя как герой, но я отказался обменять его на фельдмаршала. А твой…» Так родилась на Лубянке «утка», рождённая из анекдота: «Если хочешь сделать кому-нибудь неприятность, распусти слух, что его жена б***, и пусть он теперь ходит и доказывает всем, что это не так».

Светлана с Ольгой и племянником, Евгением Яковлевичем Джугашвили. Москва, 1984 год

Но, допуская, что частично верны воспоминания о невыносимом характере Аллилуевой, появившиеся после её отъезда, я вспоминаю рассказ Ираклия Андроникова, известного лермонтоведа, о причине дуэли Мартынова с Лермонтовым. Его рассказ отличался от официальной версии. Со слов Андроникова, в Пятигорске на балу Лермонтов пригласил некую княгиню на танец, а когда та ему отказала, обиделся, устроился в углу зала, нарисовал даму обнажённой и пустил рисунок по кругу. Когда Мартынов его получил, у него было иного выхода, как подойти к Лермонтову и влепить пощёчину. Эта история прозвучала в 60-х годах прошлого столетия на Центральном телевидении в цикле передач «Ираклий Андроников рассказывает». Не берусь утверждать, что так оно и было в действительности. Сплетни и слухи зачастую становятся правдой, исчезающей под тоннами лжи, и тогда былью становятся мифы и легенды о греческих богах. Но если всё так и было и по человеческим качествам Лермонтов оказался мерзкой личностью, прилюдно заслуживавшей пощёчины, то всё недостойное мужчины забылось давным-давно, зато остались проза и стихи, им написанные, на которых выросли поколения.

Каждому – Пушкину, Лермонтову, Бродскому, Евтушенко, Пастернаку и Мандельштаму – их современники припоминают бытовые проступки, их порочащие. Но вспомним, прежде чем посмертно кого-либо судить, Евангелии от Иоанна: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень». У каждого смертного найдётся соринка, а то и бревно в глазу и пресловутый скелет в шкафу. Важнее другое: что оставил он последующим поколениям?

Этот вопрос относится и к Светлане Сталине-Аллилуевой-Питерс, вошедшей в историю под фамилией матери. Не отца. Какой бы несносной она ни была в быту (если соответствует действительности всё сказанное о тяжёлом характере шестидесятилетней женщины, – шестидесятилетней на момент возвращения в СССР), остались написанные Светланой книги, бесценные документы эпохи, которые цитирует каждый, берущийся писать о Сталине, его режиме и советской эпохе. Она хотела быть обычной женщиной, любить и быть любимой, и Всевышний позаботился о ней – светлыми чувствами, о которых мечтает каждая женщина, обделена она не была. Но она не принадлежала себе. Ей выпало родиться дочерью Сталина, быть у всех на виду и отвечать за это по полной программе.

* * *

Как сложилась в дальнейшем судьба наших героев?

Светлана Аллилуева как бы повторила судьбу Агасфера, Вечного странника, по преданию обречённого на вечные скитания до Второго пришествия Христа.

Вернувшись из СССР, она поселилась в штате Висконсин, в окрестностях Спринг-Грин. Написала «Книгу для внучек: Путешествие на Родину», которой надеялась поправить свои финансовые дела, но англоязычных издателей книга не заинтересовала, и маленьким тиражом она была издана на русском языке в Нью-Йорке Liberty Publishing House, не принеся ожидаемых дивидендов ни ей, ни издателю.

В начале 90-х, растратив почти все сбережения, она переехала в Англию, в Бристоль, в дом для престарелых, затем короткое время жила в монастыре св. Иоанна в Швейцарии, потом вновь вернулась в Англию. Но и там Светлана не нашла успокоения, уехала в США и в третий раз поселилась в штате Висконсин, в окрестностях Мэдисон, где в июле 1991 года умер её последний муж, Уильям Вэсли Питерс. Там в 2007 году, после длительных уговоров, она дала многочасовое интервью Светлане Паршиной, вошедшее в документальный фильм «Svetlana About Svetlana» и использованное на следующий год в художественно-документальном фильме «Светлана» (режиссер Ирина Гедрович). Подтекст обоих фильмов недоброжелательный, автор сценария и режиссёр следовали сложившимся стереотипам и не скрывали своей неприязни.

Последнее пристанище – дом престарелых в штате Висконсин. Кадр из телефильма «Светлана»

Мне сложно судить, какой дочь генералиссимуса была в двадцати-тридцати-сорокалетнем возрасте (с годами характер меняется), но в 80-летнем, как можно судить, слушая эмоциональную речь, записанную Паршиной, местами взрывную, неуважительную к интервьюеру, сопровождающуюся гримасами и ужимками, характер Сталиной-Аллилуевой-Питерс к 80 годам стал труднопереносимым. Впрочем, как и у многих пожилых людей, измученных одиночеством и болезнями. Возможно, этому способствовала неустроенность личной жизни – одинокие женщины зачастую бывают взвинченными и издёрганными. Не помогли и религиозные конфессии, которые Светлана перепробовала в поисках успокоения. Дочери Сталина была уготована судьба Агасфера.

Где бы Светлана ни находилась, она была заложницей имени своего отца и изломанной личной жизнью расплачивалась за его преступления. Глядя на неё восьмидесятилетнюю и вспоминая имена её близких друзей – не каждый может похвастаться дружбой с Каплером, Раневской, Самойловым, Герасимовым… список её друзей характеризует её человеческие качества наилучшим образом – приходит на ум стихотворение Николая Заболоцкого о старой актрисе, давнем кумире театральной Москвы:

Ныне домик её превратился в музей,

Где жива её прежняя слава,

Где старуха подчас удивляет друзей

Своевольем капризного нрава.

Орденов ей и званий немало дано,

И она пребывает в надежде,

Что красе её вечно сиять суждено

В этом доме, как некогда прежде.

Заканчивается стихотворение гениальной строкой, применимой ко многим угасшим звёздам. Племянница старой актрисы рассматривает портреты красавицы (ныне сгорбленной старухи), бывшей когда-то кумиром театральной Москвы и владычицей самых лучших умов, и недоумевает. Заболоцкий нашёл нужные слова: «неразумная сила искусства». В какой-то мере оно применимо к Светлане. Не её вина, что личная жизнь сложилось не так, как она хотела. Оказывается, не только сын, но и дочь отвечает за своего отца. А у Заболоцкого:

Разве девочка может понять до конца,

Почему, поражая нам чувства,

Поднимает над миром такие сердца

Неразумная сила искусства!

Нам тоже дано понять не всё, но это и необязательно. Чистые и по-детски наивные глаза без брёвен и соринок только на иконах, на ликах святых. Тема «гений и злодейство» неисчерпаема. Но, прежде чем быть судьями Сетанки-Светланы-Фотины-Ланы Сталиной-Аллилуевой-Питерс, надобно заглянуть в свой платяной шкаф и прикрыть занавесками спрятанные в нём скелеты.

В 2010 году, не желая общаться с журналистами, Лана Питерс переехала в Ричланд Центр (Richland Center), маленький и глухой городок штата Висконсин, в котором проживает чуть более 5 тысяч жителей. И вновь в дом для престарелых… В 2011-м ей исполнилось 85 лет.

Её младшая дочь Ольга Питерс (ныне Chrese Evans) живёт в Портленде, в Орегоне. Ей передалось одно из увлечений матери, и какое-то время она исповедовала тибетский буддизм. Высокий рост, осанку и завидную внешность Ольга унаследовала от отца. Ни на мать, ни на щупленькую Катю, старшую сестру, она ни капельки не похожа.

О старшей дочери, Екатерине Юрьевне Ждановой, старшем научном сотруднике института вулканологии, известно немного. Внучка двух бывших членов Политбюро выбрала затворнический образ жизни на окраине Евразии. Камчатка – она и есть Камчатка. Там же, в посёлке Ключи, живут её дочь Аня и внучка Вика. Светлана их никогда не видела…

Сын, Иосиф Григорьевич Аллилуев, доктор медицинских наук и заслуженный деятель науки РСФСР, скончался на 64-м году жизни в Москве от инсульта 2 ноября 2008 года.

Она пережила своих мужей. Григорий Морозов умер в Москве 10 декабря 2001 года, Юрий Жданов – в Ростове-на-Дону 19 декабря 2006 года, а Иван (Джоник) Сванидзе – в Москве 3 августа 1987 года.

Навещала ли она могилу своего последнего мужа, прежде горячо любимого и обобравшего её «до нитки», красавца-альфонса Уильяма Вэсли Питерса, умершего в июле 1991 года в штате Висконсин в окрестностях Мэдисон и захороненного неподалёку от её обители, автору неизвестно.

Светлана Аллилуева и Сергей Хрущёв

Пора в повествовании ставить точку. Но, когда наступает время финального аккорда, почти всегда возникает маленькое «но» – что-то оказывается недосказанным.

За полвека, прошедших с тех пор, как Светлана Аллилуева стала невозвращенцем, о ней говорено и переговорено, перемыты все косточки – за то, что бросила детей, Родину, отреклась от отца и уехала в стан недругов советского государства! Кем только её ни называли в советской и постсоветской прессе: психопаткой, неврастеничкой, сексуально-распущенной женщиной необузданных страстей, даже в какой-то мере авантюристкой…

Не берусь никому быть судьёй. Ей – тем более.

Но в это же время тихо и незаметно развивался похожий сценарий, и на заокеанском побережье в том же статусе – гражданина США – обосновался Сергей Хрущёв, сын преемника Сталина на посту лидера партии. Младший сын того самого Хрущёва, который в 1959 году заявил вице-президенту США Ричарду Никсону во время осмотра им американской выставки в Сокольниках: «Мы вам покажем кузькину мать», а американским журналистам, сопровождавшим Никсона, не найдя нужных слов, пригрозил: «Мы вас закопаем», подразумевая тезис Маркса, что «социализм является могильщиком капитализма». С этой, стало быть, целью – гробокопателя, с лопатой в руках – Сергей Хрущёв принял американское гражданство.

Он родился в 1935 году, на девять лет моложе Светланы. В детские и студенческие годы они не встречались. И друзьями не могли быть не только потому, что из разных поколений. Светлана дружила со сверстниками: Светой Молотовой, Марфой Пешковой, Серго Берией и Степаном Микояном. Она жила в мире литературы и искусства, дружила с Фаиной Раневской, Татьяной Тэсс, Сергеем Герасимовым, влюблялась в Алексея Каплера, Андрея Синявского, Давида Самойлова…

А Сергей Хрущёв был технарём. Но его жизнь начиная с 1966 года развивалась по схожему сюжету, как будто они были сводными братом и сестрой. Сергей Хрущёв тяжело переживал опалу отца. Узнав из передач «Голоса Америки» и Би-Би-Си об издании «Двадцати писем», он также загорелся желанием опубликоваться на Западе.

Пожертвовала бы Светлана детьми (Кате было шестнадцать лет, когда она приняла решение «перейти Рубикон») и рванула бы в неизвестность, в эмиграцию, понимая, что нескоро, может и никогда, не увидит детей, если бы не рукопись «Двадцать писем к другу», которая жгла ей душу? Вряд ли. Рукопись стала путеводителем. Она хотела увидеть её напечатанной со своим именем на обложке. Ею руководило авторское тщеславие – первые рассказы она сочинила, будучи школьницей, и завидовала литераторам, с которыми работала и дружила. Опубликовав в США вторую книгу воспоминаний, она с гордостью говорила о себе, радуясь исполнившейся мечте: «Я – писательница, не домохозяйка», – и пыталась заинтересовать издателей сборником рассказов…

Но когда в Индии Светлана держала в руках рукопись «Писем» и разрывалась в сомнениях: стать невозвращенцем и опубликовать «Письма» или вернуться в СССР, к детям, и похоронить мечту о литературной славе, Сергей Хрущёв только начинал работу над отцовскими мемуарами.

Его мечта также осуществилась. В 1970 году подготовленные Сергеем воспоминания Никиты Хрущёва были изданы в США и переведены на 16 языков. В России они были опубликованы лишь в 1999 году.

На исходе двадцатого века переехав в США на постоянное место жительства, Сергей Хрущёв вспоминал о событиях тридцатилетней давности: «К тому времени я втянулся в прежде незнакомый мне труд, увлёкся им, считал работу над мемуарами своим делом. Я постоянно думал о них, приставал к отцу с предложениями и советами. Мне мерещились красиво изданные тома. (Курсив мой. – Р.Г.) Так что ко всякому вмешательству в мою новую “епархию” я бы отнёсся ревниво, как к вторжению непрошеного гостя. Потому-то индифферентность сестры <Рады Аджубей> меня устраивала»[106].

Его епархией стали воспоминания отца, которого он убедил разговориться перед магнитофоном, опального пенсионера союзного значения, ученика, соратника и хулителя Сталина. Когда Би-Би-Си зачитывало главы из книги Светланы Аллилуевой, Сергей слушал их вместе с отцом и грезил томами его мемуаров. Он занялся не своим делом, ведь не был гуманитарием, окончил школу с золотой медалью, затем, в 1958 году, – Московский Энергетический Институт, факультет электровакуумной техники и специального приборостроения, работал в космической отрасли, участвовал в разработке проектов крылатых и баллистических ракет, защитил докторскую диссертацию. Его жизнь изменилась после октябрьского 1964 года пленума ЦК КПСС, освободившего «по состоянию здоровья» Никиту Сергеевича от партийных и государственных должностей.

В августе 1966 года Сергей Хрущёв начал делать первые магнитофонные записи. Их надо было ещё расшифровывать, распечатывать, редактировать… Дело продвигалось медленно. Осенью 1967-го Би-Би-Си зачитывало выдержки из «Двадцати писем». Это его подстегнуло. Сергей привлёк к работе помощницу, сотрудницу конструкторского бюро, приспособил к магнитофону наушники, печатную машинку, и дело ускорилось.

…Никита Сергеевич благоволил к Светлане, справедливо считая, что благодаря её матери ему выпал счастливый билет, его заметил «отец народов» и вытащил из толпы. Хрущёв был потрясён, услышав, что Светлана стала невозвращенцем. «Несколько дней не верил этому, пока не получил неопровержимых подтверждений, – наговорил он на магнитофон. – Её книги я целиком не читал. Западное радио передавало выдержки из неё, которые были ему выгодны. Может быть, такие места и не характерны для всей книги, но то, что было передано, мне показалось по меньшей мере странным. Как советский человек, выросший в наших условиях, да ещё дочь Сталина, мог написать такое?»

Затем он произнёс фразу, которую с оговоркой можно отнести и к его сыну, будущему гражданину страны победившего капитализма: «Осуждая Светлану за то, что она приняла неразумное решение, я осуждаю и тех, кто не подал ей руку, чтобы помочь ей найти правильное решение, и своими глупыми шагами толкнул её на неверный поступок».

В 1991 году Сергея Хрущёва пригласили в США, в Институт международных исследований университета Брауна, для чтения лекций по истории холодной войны. Он воспользовался приглашением и стал невозвращенцем. Как Светлана Аллилуева. Но времена изменились. Российского гражданства его никто не лишал, и никто не заставлял его принимать американское гражданство. Он мог спокойно жить и работать в США, оставаясь гражданином России. Или жить в России и наезжать в США, когда ему вздумается. Он добровольно сделал свой выбор в 1999 году.

Дочь Сталина при вступлении в гражданство США вслед за секретарём суда повторила «Клятву верности» Соединённым Штатам Америки: «Настоящим я клятвенно заверяю, что я абсолютно и полностью отрекаюсь от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти, подданным или гражданином которого я являлся до этого дня (курсив мой. – Р.Г.); что я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Соединённых Штатов Америки от всех врагов, внешних и внутренних; что я буду верой и правдой служить Соединённым Штатам; что я возьму в руки оружие и буду сражаться на стороне Соединённых Штатов, когда я буду обязан сделать это по закону; что я буду нести нестроевую службу в вооружённых силах США, когда я буду обязан делать это по закону; что я буду выполнять гражданскую работу, когда я буду обязан делать это по закону; и что я принимаю это обязательство свободно, без какой-либо невысказанной оговорки и не для того, чтобы уклоняться от его соблюдения. Да поможет мне Бог».

Эту же клятву, принимая американское гражданство, повторил Сергей Никитич, младший сын Никиты Сергеевича. Интересно, что сказал бы ему отец по этому поводу? Никто из обвиняющих Светлану в предательстве своего отца не произносит те же слова по отношению к сыну соратника Сталина, Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва.

Рассуждая о причинах, побудивших Светлану Аллилуеву остаться на Западе, и высказав предположение, что это стало результатом надлома психики из-за оказанного ей политического недоверия, Никита Сергеевич рассуждал:

«Но глупо поступили и с ней. Грубо. Это полицейская мера со стороны людей, которые должны были бы проявить такт и уважение к личности женщины и гражданина. Что, по-моему, нужно было бы сделать? Я убеждён, что того не получилось бы, если бы с ней поступили иначе. Когда она пришла в посольство и сказала, что ей необходимо побыть в Индии месяца два или три, надо было ответить: “Светлана Иосифовна, зачем три месяца? Возьмите себе визу года на два или три. Можете взять и бессрочную визу, живите здесь. Когда захотите, приедете домой, в Советский Союз”. Нужно было дать ей свободу выбора и тем самым морально её укрепить, показать, что к ней относятся с доверием»[107].

Затем он высказал в своих мемуарах едва ли не единственную крамольную мысль, с которой вполне мог бы стать диссидентом, – напомню, мемуары были опубликованы в США в 1970 году, когда начиналась борьба советских евреев за право эмигрировать в Израиль:

«Полагаю, настала пора, когда нужно предоставить возможность гражданам Советского Союза жить, где они хотят. Если желают выехать в какую-либо страну, пожалуйста! Невероятное дело после 50 лет существования советской власти держать людей под замком».

В то время когда КГБ закручивал гайки, препятствуя свободному выезду из СССР (в 1974 году запрет на выезд евреев в Израиль привёл к принятию Конгрессом США поправки Джексона-Вэника, ограничивающей торговлю со странами, препятствующими эмиграции своих граждан), бывший Первый Секретарь ЦК КПСС высказался за свободу передвижения и поддержал право советских людей жить там, где они пожелают. Но это не означает, что он одобрил бы решение сына принять гражданство США и отказаться от верности своей Родине.

Ну а как «уходили» на Запад мемуары Хрущёва, Сергей Никитич рассказал в 2001 году в книге «Хрущёв», в главе «Мемуары». Главную роль сыграл Виктор Луи, подписавший от своего имени договор с американским издательством и получивший гонорар, причитающийся за книгу.

Светлана Аллилуева почти всё сделала сама: через надёжного посредника вывезла рукопись за рубеж и, воспользовавшись едва ли не единственной возможностью оказаться за границей, обратилась в американское посольство. Сергея Хрущёва, доктора технических наук, работавшего под руководством академика Челомея, ни под каким предлогом за границу не выпустили бы. Но он нашёл не того посредника. Обратившись к Виктору Луи, в отличие от Светланы, Сергей Хрущёв публикацией мемуаров не озолотился.

Жили они, дети бывших Первых секретарей коммунистической партии СССР, по американским понятиям неподалёку: Светлана – в Висконсине, Сергей – в Провиденсе, столице штата Род-Айленд, в какой-то тысяче миль друг от друга. И разница в возрасте у них небольшая – девять лет. Могли бы встретиться и за чашечкой чая в неторопливой беседе вспомнить, как их отцы так же по-дружески сидели за одним столом. Вдруг на старости лет дети бывших вершителей судеб миллионов людей припомнили бы ещё что-нибудь, значимое для историков…

Старший сын Сергея Никитича, в честь деда названный Никитой, умер в Москве от инсульта в феврале 2007 года на 48-м году жизни. С 1991 года и до своей смерти в 2007 году он работал в газете «Московские новости» и за рубеж вслед за отцом не стремился. Детей у него не было. Младший сын, Сергей Сергеевич, живёт в Москве. И хотя Сергей Никитич женат и полон сил и энергии, без детей и внуков он одинок. Впрочем, новые технологии позволяют им общаться по скайпу.

А может, несмотря на разные жизненные дороги, встретившись, дети бывших Первых секретарей коммунистической партии ничего бы не вспоминали и не теребили бы раны, и Светлана почитала ему стихи своего любимого поэта Бориса Пастернака.

Сергей Никитич молча слушал бы её голос (он это умеет) и думал бы, что на исходе августа всегда что-то происходит.

Как обещало, не обманывая,

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою

Соседний лес, дома поселка,

Мою постель, подушку мокрую

И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка:

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

А я, подле них незаметно пристроившись в уголочке, вспоминал бы «свой» конец августа, обнинскую больницу, глаза Ляленьки, выкатывающиеся на меня и застывшие на полуслове: «Ра-фи…» – гул землетрясения в Румынии, дошедший в ту же ночь до палаты для умирающих, и ЕМУ этого показалось недостаточно? – на другой день – трагическую гибель неподалёку от Новороссийска «Адмирала Нахимова». Я думал бы о маленькой рыжей Лорочке, названной в память о вечно молодой бабушке, а Светлана, не замечая присутствия в комнате случайного слушателя, с влажными глазами затаившегося в углу и вспоминавшего свою «слегка увлажнённую подушку», вдохновенно продолжала читать пастернаковский «Август», в котором среди погоста стояла смерть и напоминала о бренности бытия:

Прощай, лазурь преображенская

И золото второго Спаса,

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,

Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

Я – поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,

Полёта вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

Светлана Аллилуева – «бросающая вызов женщина»? Нет, конечно. Она никому не хотела бросать вывоз. Ни отцу, ни созданной им системе… А получилось, что бросила. Одной из первых. Хотя и родилась дочерью красного генералиссимуса, которой – писала она в книге «Только один год» – «досталась в детстве самая большая нежность, на какую он вообще был способен», и «горячие, пахнущие табаком поцелуи». Она помнила их всю жизнь.

Послесловие

28 ноября 2011 года газета «Нью-Йорк Таймс» опубликовала трёхстраничную статью-некролог Lana Peters, Stalin’s Daughter, Dies at 85, сопровождавшуюся фотографиями. Первое фото общеизвестно и многократно растиражировано – счастливая девятилетняя девочка на руках целующего её отца. Второе фото сделано 22 апреля 1967 года – нарядно одетая перебежчица в сопровождении человека в штатском, уважительно поддерживающего её под руку, спустилась с трапа самолёта в нью-йоркском аэропорту, служащий авиакомпании услужливо подхватывает её сумки, встречающие – радостно приветствует её. На третьем снимке – уверенная в себе миллионерша, мечта одиноких мужчин (и не только!), желающих поправить за её счёт свои капиталы. Четвёртое фото безрадостное – на обочине сельской дороги стоит, опираясь на палку, дряхлая, всеми забытая старуха, пережившая братьев, мужей, сына и отвергнутая старшей дочерью, о которой писала в марте 1967-го в эссе «Борису Леонидовичу Пастернаку»: «Моя Катенька, кровиночка моя, рябиночка моя стройная, вишенка моя сладкая, что же я с тобой сделала?! <…> Что же я с тобой сделала, ведь не увижу тебя долго, своими руками отдала тебя…» Как оказалось, навсегда.

Сообщение о кончине Светланы появилось в «Нью-Йорк Таймс» через неделю после её смерти. Газета, ссылаясь на официального представителя муниципалитета Ричланд Центр, штат Висконсин, сообщила, что Лана Питерс умерла 22 ноября 2011 года от рака прямой кишки в доме для престарелых, в котором прожила последние два года. В то же время представитель муниципалитета сообщил, что в похоронном доме городка Ричланд Центр нет свидетельств о её смерти и месте захоронения, и высказал предположение, что Лана Питерс умерла несколько месяцев назад. Он окончательно запутал следы, сказав, что попытки связаться с её дочерью Ольгой Питерс, живущей в городе Портленд, штат Орегон, и сменившей имя на Крис Эванс, не увенчались успехом. Её телефон отключён.

Владелец похоронного дома сообщил журналистам, что несколько месяцев назад дочь Ланы Питерс приезжала в Ричланд оформить документы на случай смерти матери и по её просьбе тело Светланы-Фотины-Ланы Сталиной-Аллилуевой-Питерс кремировано и отправлено в Портленд. Похоронено ли оно по буддийскому обряду? Это осталось семейной тайной Крис Эванс.

В 2010 году в интервью The Wisconsin State Journal, отвечая на вопрос об отце, Светлана повторила слова, которые произносила неоднократно, осмысливая виражи своей скитальческой жизни: «Он разбил мою жизнь. Я хочу объяснить вам, – настойчиво убеждала она журналиста. – Он разбил мою жизнь. Где бы я ни жила, в Швейцарии или в Индии, в Австралии, на маленьких островах, я всегда оставалась политическим узником имени моего отца». В том же интервью она высказала пожелание, чтобы на её надгробной плите было всего лишь два слова «Лана Питерс». Исполнено ли оно? Неизвестно.

…Осталось повторить, что она трижды меняла имя, пять раз выходила замуж (официально – четыре, пятый брак – гражданский, советским правительством неразрешённый), родила троих детей, с которыми не поладила, меняла религиозные конфессии, побывав в церквах православной, римско-католической и христиан-евангелистов, увлекалась индуизмом, дважды эмигрировала из СССР, несколько раз уезжала и возвращалась в США и в Англию, жила в Грузии, в Швейцарии, во Франции…

Нигде она не могла найти успокоения, как Вечный Жид, скиталась по миру, нигде из чуждых стран не прожив больше двух лет, и даже на Родине не нашла себе места. Не потому ли, что призналась однажды: «Мой отец пристрелил бы меня за всё то, что я сделала»? Не потому. Просто нигде она не была счастлива.

В России немногие СМИ откликнулись на её смерть обширными публикациями – компьютерные мониторы и телеэкраны заполонили текущие события: выборы в Государственную Думу, прошедшие по заветам «отца народов»: «Неважно, как голосуют, важно, как считают».

Отозвался Глеб Черкасов, обозреватель gazeta.ru, приведший полуфантастический рассказ сокурсницы Светланы по МГУ. Якобы на празднование восемнадцатилетия она пригласила почти всю студенческую группу (кто поверил бы? – в Кремль, в феврале 1944-го!): «Приходите, будут только свои», – и перечислила имена «своих»: «Папа, Вячеслав Михайлович, Лаврентий Павлович и ещё пара человек». Естественно, никто не пришёл, побоялись…

Такова вот одна из баек, выросшая из чьей-то шутки и превращённая в быль, – в одну из многочисленных легенд, сопровождавших её по жизни. Ведь так нередко бывает: за маленькой правдой тянется шлейф слухов и откровенной лжи, в которых правда растворяется и исчезает, так же как теряется шлюпка в мировом океане, спутник в плотных слоях атмосферы и человек в ползучих песках истории.

Использованная литература

Авторханов Абдурахман. Загадка смерти Сталина: заговор Берия. – Слово, 1992.

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

Аллилуева С. И. Далёкая музыка. – Нью-Йорк, Либерти, 1988.

Аллилуева С. И. Книга для внучек: Путешествие на родину. – Нью-Йорк, Либерти, 1991.

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

Аллилуева С. И. Борису Леонидовичу Пастернаку. – Нью-Йорк, Copex Establisment, 1967.

Васильева Л. Н. Дети Кремля. – М.: АСТ, 1997.

Бережков В.M. Как я стал переводчиком Сталина. – М.: ДЭМ, 1993.

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. – М., 1995.

Головко К. Н. Известия, 2008, 16 окт.

Грибанов Борис. И память-снег летит и пасть не может. Давид Самойлов, каким я его помню. – Знамя, 2006, № 9.

Гругман Р. А. Смерть Сталина. Все версии и ещё одна. – М.: Алгоритм, 2016.

Гругман Р.А. Светлана Аллилуева. Пять жизней. – Ростов-на-Дону: Феникс, 2012

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат. – Олма-Пресс, 2004.

Зубарев Дмитрий. Из жизни литературоведов. – НЛО, 1996, № 20.

Колесник А. Мифы и правда о семье Сталина. – Харьков: Простор, 1990.

Костырченко Г. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. – М.: Международные отношения, 2003.

Легостаев Валерий. Гебист магнетический (Заметки о Ю. В. Андропове). – Завтра, № 6, 2004.

Николаев В. Красное самоубийство. – М., ЭНАС, 2007.

Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. – М.: Всемирное слово, 1991.

Очерки истории Министерства иностранных дел России, 1802–2002: в 3 т. Т. 2, 1917–2002 гг. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Пиманов А. Сталин. Трагедия семьи. – Эксмо, Алгоритм, 2004.

Радзинский Э. С. Сталин. – М., 1997.

Рыбин А. Т. Рядом со Сталиным. Записки телохранителя. – М.: Ирис-Пресс, 1994.

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Т. 1–2. – М.: Московские Новости, 1999.

Хрущёв С. Н. Хрущёв. – Вагриус, 2001.

1

Андрей Синявский, русский писатель и критик, осуждённый на семь лет лагерей. Мы работали несколько лет вместе в Институте [Мировой. – Р.Г.] литературы в Москве. Его широко известная работа о творчестве Б. Пастернака теперь изъята, как и все остальные его работы о русской поэзии. – Прим. Светланы Аллилуевой.

2

Анатолий Рыбин, офицер личной охраны Сталина, вспоминал в своих мемуарах, что по ночам охрана нередко сопровождала его на могилу жены, возле которой он подолгу стоял. См.: Рыбин А. Т. Рядом со Сталиным. Записки телохранителя. – М.: Ирис-Пресс, 1994.

3

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

4

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

5

Аллилуева С. И. Книга для внучек: Путешествие на родину. – Нью-Йорк, Либерти, 1991.

6

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

7

Там же.

8

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

9

Сергеев Артём Фёдорович (5 марта 1921 – 15 января 2008) – генерал-майор артиллерии, сын революционера Фёдора Андреевича Сергеева, погибшего 21 июля 1921 года в катастрофе аэровагона.

10

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

11

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

12

Сванидзе (Корона) Мария Анисимовна (1889–1942), жена брата первой жены Сталина. Осуждена 29 декабря 1939 г. к восьми годам лишения свободы; 3 марта 1942 г. Особое совещание при НКВД СССР вынесло постановление о расстреле М. А. Сванидзе, в тот же день приговор приведён в исполнение.

13

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

14

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

15

Лишенец – гражданин СССР, лишенный в 1918–1936 годах избирательных прав. Лишенцам запрещено было работать в государственных органах, получать высшее или среднее специальное образование. Им не выдавались продуктовые карточки, в период голода это приводило к голодной смерти.

16

Есть немало свидетельств, что Сталин родился в 1878 году. См., напр.: Радзинский Э. С. Сталин. – М., 1997.

17

Радзинский Э. С. Сталин. – М., 1997.

18

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

19

Радзинский приводит ещё одну версию, по моему мнению, маловероятную: что якобы в поезде во время поездки в Царицын Сталин изнасиловал Надю. На крик о помощи ворвался в купе отец и под дулом пистолета заставил его жениться.

20

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

21

Двинский Борис Александрович (1894–1973), помощник секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина (1928–1930), заместитель заведующего особым отделом ЦК ВКП(б) (1930–1937), первый секретарь Ростовского обкома ВКП(б) (1938–1944), министр заготовок СССР (1944–1950), заместитель заведующего отделом ЦК КПСС (1952–1954), с мая 1954 г. – персональный пенсионер союзного значения.

22

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

23

Коломянка – льняная плотная гладкая ткань, в XIX веке получила широкое распространение в России. Льняная коломянка считалась дорогой тканью, использовалась состоятельными людьми и шла для изготовления формы морских офицеров.

24

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

25

Орлов Александр Михайлович, настоящее имя – Фельдбин Лев Лазаревич (1895–1973) – нелегальный резидент НКВД во Франции, Австрии, Италии (1933–1937), резидент НКВД и советник республиканского правительства Испании по безопасности (1937–1938). В 1938 г., когда репрессировали разведчиков, стал невозвращенцем; в 1953 г. опубликовал книгу: Orlov A. The Secret History of Stalin’s Crimes. – New York, 1953. На русском языке: Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. – М.: Всемирное слово, 1991.

26

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

27

В 1937 году в результате постановления Совнаркома о нецелесообразности существования образцовых школ она была переименована в школу 175.

28

Из «Сказки о Военной Тайне, Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове» (1933) советского детского писателя Аркадия Гайдара.

29

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

30

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

31

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. – М., 1995.

32

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

33

Из вычитанного в Интернете. Группа ученых опрашивала детей в возрасте от 4 до 8 лет, пытаясь выяснить, как они понимают слово «любовь». Ответы были поразительны: дети воспринимают это слово глубже, чем взрослые. Семилетняя Ноэль: «Любовь – это когда ты говоришь мальчику, что тебе нравится его рубашка, и он носит её потом каждый день». Четырёхлетний Билли: «Если кто-то любит тебя, он по-особенному произносит твоё имя. И ты знаешь, что твоё имя в безопасности, когда оно в его рту».

34

Морозов Григорий Иосифович (1921 – 10 декабря 2001) – сын коммерческого директора московской парфюмерной фабрики, заслуженный деятель науки России, доктор юридических наук, профессор, первый муж Светланы Сталиной, отец внука Сталина Иосифа Григорьевича Аллилуева.

35

Николаев В. Красное самоубийство. – М., ЭНАС, 2007.

36

Николаев В. Красное самоубийство. – М., ЭНАС, 2007.

37

Очерки истории Министерства иностранных дел России, 1802–2002: в 3 т. Т. 2, 1917–2002 гг. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

38

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

39

25 ноября 1940 г. Молотов передал германскому послу Шуленбургу советский ответ на предложение присоединиться к подписанному 27 сентября 1940 г. Тройственному пакту: Рим – Берлин – Токио: «СССР согласен принять в основном проект пакта четырёх держав об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи… при следующих условиях:

1. Если германские войска будут теперь же выведены из Финляндии, представляющей сферу влияния СССР, согласно советско-германскому соглашению 1939 года <…>

2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путём заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией и организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды;

3. Если центром тяжести аспирации СССР будет признан район к югу от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу;

4. Если Япония откажется от своих концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации. Сообразно с изложенным должен быть изменён проект протокола к Договору 4 держав, представленный г. Риббентропом, о разграничении сфер влияния, в духе определения центра тяжести аспирации СССР на юге от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу».

40

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат. – Олма-Пресс, 2004.

41

Бурдонский Александр Васильевич (род. 14 октября 1941 г. – 24 мая 2017 г.) – режиссёр-постановщик Центрального академического театра Российской армии, Народный артист России.

42

Пиманов А. Сталин. Трагедия семьи. – Эксмо, Алгоритм, 2004.

43

Бережков В.M. Как я стал переводчиком Сталина. – М.: ДЭМ, 1993.

44

Бережков В.M. Как я стал переводчиком Сталина. – М.: ДЭМ, 1993.

45

Отца Гриши Морозова также звали Иосифом, но об этом совпадении молодые родители не думали, их первенец однозначно назван в честь Светиного отца, Иосифа Сталина.

46

Аллилуева С. И. Далёкая музыка. – Нью-Йорк, Либерти, 1988

47

Пиманов А. Сталин. Трагедия семьи. – Эксмо, Алгоритм, 2004.

48

Аллилуева С. И. Далёкая музыка. – Нью-Йорк, Либерти, 1988.

49

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 2. – М.: Московские Новости, 1999.

50

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. – М., 1995.

51

Костырченко Г. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. – М.: Международные отношения, 2003.

52

Пиманов А. Сталин. Трагедия семьи. – Эксмо, Алгоритм, 2004.

53

Радзинский Э. С. Сталин. – М., 1997.

54

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

55

Павленко П.А. На Востоке. – М., 1937.

56

Rose McDermott. Presidential Leadership, Illness, and Decision Making. Cambridge University Press, 2008.

57

Головко К. Н. Известия, 2008, 16 окт.

58

Головко К. Н. Известия, 2008, 16 окт.

59

Гругман Р.А. Смерть Сталина. Все версии и ещё одна. – М.: Алгоритм, 2016., стр. 137–199

60

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

61

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. – М., 1995.

62

Аллилуева С. И. Книга для внучек: Путешествие на родину. – Нью-Йорк, Либерти, 1991

63

Многие историки указывают на откровенные фальсификации и искажения истории Волкогоновым. Среди них Пьер Бруэ, Александр Панцов. Открытое письмо генералу Д. А. Волкогонову. – Конфликты и консенсус, 1994, № 5. С. 73–81.

64

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

65

Аллилуева С. И. Книга для внучек: Путешествие на родину. – Нью-Йорк, Либерти, 1991.

66

Авторханов Абдурахман. Загадка смерти Сталина: заговор Берия. – Слово, 1992.

67

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

68

Колесник А. Мифы и правда о семье Сталина. – Харьков: Простор, 1990.

69

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

70

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

71

Книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» с предисловием Ленина была впервые опубликована в Нью-Йорке в 1922 г. издательством Boni & Liveright. В Советском Союзе после смерти Ленина книга была раскритикована Сталиным и изъята из библиотек. В 1957 г. она была переиздана со значительными сокращениями и с предисловием издательства, что Джон Рид, американский корреспондент, многого не знал и не понимал и поэтому на достоверность его книги полагаться нельзя.

72

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

73

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

74

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

75

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. – М., 1990.

76

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат. – Олма-Пресс, 2004.

77

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат. – Олма-Пресс, 2004.

78

Зенькович Н. А. Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат. – Олма-Пресс, 2004.

79

Аллилуева С. И. Только один год. – Нью-Йорк, 1969.

80

26 ноября 1953 г. был издан Указ Президиума ВС СССР «Об отмене Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года “О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами”». Но в громких случаях, в условиях «железного занавеса» и сложностей в получении въездной (выездной) визы, требовалось специальное разрешение.

81

Васильева Л.Н. Дети Кремля. – Москва: АСТ, 1997.

82

Токарская Валентина Георгиевна (1906–1996) – актриса Театра сатиры. Народная артистка России (1993). В 1941 г. в составе фронтовой бригады попала в окружение. Работала в театре на временно оккупированной территории. Была угнана в Германию. В 1945 г. была сослана в Воркуту. После освобождения вернулась в Театр сатиры, в котором проработала ещё 42 года.

83

Грибанов Борис Тимофеевич (1920–2005) – писатель, историк, литературовед. Исследователь жизни и творчества Хемингуэя, Фолкнера, Байрона, Есенина; переводчик Лондона, Конан-Дойла, Хаггарда, Твена, Сендберга, Пьюзо, Сноу и других известных писателей.

84

Грибанов Борис. И память-снег летит и пасть не может. Давид Самойлов, каким я его помню. – Знамя, 2006, № 9.

85

www.svobodanews.ru/content/transcript/2302353.html

86

Галич А. Старательский вальсок.

87

Зубарев Дмитрий. Из жизни литературоведов. – НЛО, 1996, № 20.

88

Галич А. Памяти Б. Л. Пастернака.

89

www.svobodanews.ru/content/transcript/2302353.html

90

www.svobodanews.ru/content/transcript/2302353.html

91

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

92

В 1945 году на правительственном приёме киноактриса Зоя Фёдорова познакомилась с американским дипломатом Джексоном Тейтом, от которого в январе 1946-го родила дочь; 27 декабря 1946 года она была арестована и за «шпионаж» (связь с иностранцами) приговорена к 25 годам заключения. Репрессиям (высылке) были подвергнуты все члены её семьи. Её годовалая дочь находилась в ссылке в Казахстане вместе с родной сестрой Зои Фёдоровой и её детьми. Они были освобождены в 1955 году.

93

Светлана, 2008, реж. Гедрович; Светлана Аллилуева и её мужчины, 2008, реж. Панков; Кремлевская принцесса. Жизнь и судьба Светланы Аллилуевой, 2 серии, 2008.

94

Animal Farm: A Fairy Story – «Скотный двор», сатирическая повесть-антиутопия Джорджа Оруэлла, изданная в 1945 г., притча-аллегория на революцию 1917 г. и последующие события в Советской России.

95

В качестве посла Джордж Кеннан пробыл недолго, с 14 мая по 19 сентября 1952 г., и был объявлен персоной нон-грата. В 1934–1938 гг. он был первым секретарём, а в 1945–1946 гг. советником посольства США в Москве. Следующий посол, Чарльз Боулен, прибыл в Москву после смерти Сталина, 20 апреля 1953 г., когда были полностью восстановлены советско-американские дипломатические отношения.

96

Аллилуева С. И. Далёкая музыка. – Нью-Йорк, Либерти, 1988.

97

Хрущёв С. Н. Хрущёв. – Вагриус, 2001.

98

Хрущёв С. Н. Хрущёв. – Вагриус, 2001.

99

URL: www.thepeoplehistory.com/1970.html, www.thepeoplehistory.com/2010.html

100

People. Anthology. Chatto & Windus, London, 1983.

101

Колесник А. Мифы и правда о семье Сталина. – Харьков: Простор, 1990.

102

Легостаев Валерий. Гебист магнетический (Заметки о Ю. В. Андропове). – Завтра, № 6, 2004.

103

Колесник А. Мифы и правда о семье Сталина. – Харьков: Простор, 1990.

104

Аллилуева С. И. Книга для внучек: Путешествие на родину. – Нью-Йорк, Либерти, 1991.

105

Легостаев Валерий. Гебист магнетический (Заметки о Ю. В. Андропове). – Завтра, № 6, 2004.

106

Хрущёв С.Н. Хрущёв. – Вагриус, 2001.

107

Хрущёв Н. С. Время. Люди. Власть. Том 1. – М.: Московские Новости, 1999.

Content

Рафаэль Гругман
Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

От автора

Борису Леонидовичу Пастернаку

«Я перешагнула мой Рубикон» Предисловие. Отцы и дочери

Жизнь первая

Детство и девичество

Светланино Зазеркалье

Семейная жизнь Иосифа Сталина

Роковой выстрел

Жизнь вторая

Зазеркалье после самоубийства матери

Красный альбом

В Зазеркалье происходят странные вещи

Отцы и дочери-подростки. Первые конфликты

Жизнь третья

Часть первая Война

Светлана Сталина в роковом сорок первом

Удар правдой

И вновь красный альбом

Брат и сестра

Дипломатия дочерей

Часть вторая Каплер

Часть третья Григорий Морозов, Юрий Жданов. Смерть Иосифа Сталина

Первое замужество: Светлана Сталина и Григорий Морозов

Как замужество Светланы связано с арестом её тётушек, убийством Михоэлса и разгромом ЕАК

Между двумя замужествами

Второе замужество: Светлана Сталина и Юрий Жданов

Смерть Сталина

Загадочный Надирашвили

Жизнь четвёртая

Светлана Сталина после смерти отца

Аллилуевы: Анна, Евгения и Надежда

Сетанка и Васька Красный

Пока не грянул Двадцатый съезд (1953–1956)

От Сталиной к Аллилуевой

Личная жизнь: мужья и любовники

Светлана Аллилуева и Давид Самойлов

Третье замужество: Светлана Аллилуева и Джоник Сванидзе

Светлана Аллилуева и Андрей Синявский

Первый диссидентский поступок

Крещение. Фотина Аллилуева

Светлана Аллилуева и Браджеш Сингх

Жизнь пятая. По странам и континентам

Светлана уходит на Запад

Швейцарские каникулы

Виктор Луи – клеветник из России

Американская мечта (май 1967 – апрель 1970)

Четвёртое замужество: Лана и Вэс Питерс (1970–1972)

Мать-одиночка (1972–1984)

Back to Soviet Union (1984–1986)

Агасфер уходит на Запад

Светлана Аллилуева и Сергей Хрущёв

Послесловие

Использованная литература

1