Франко Микита

История Льва

История Льва

Лёва и Шева [1-3]

Лёва не знает, когда это началось.

Может быть, когда они подорвали ванную. Кажется, в двенадцать лет.

Тогда Шева прочитал учебник по ядерной физике – дома такой лежал под ножкой стола (чтобы не шатался). Мягкий переплёт – удобно.

Он прочитал две страницы, вдохновился и решил, что срочно необходимо соорудить бомбу. Сказал Лёве, что хочет быть как Роберт Оппенгеймер.

- Это создатель атомной бомбы, - пояснил Шева, взахлёб пересказывая первую главу учебника.

- Так он, наверное, умный был, - заметил Лёва.

- А я чё?

- А ты – тупой.

Шева больно стукнул его кулаком в плечо, но верить в себя не перестал.

Через несколько дней он спустился к Лёве (Шева жил на четвертом этаже, а Лёва – на третьем), и с гордым видом протянул в руках коричневый баллончик. На баллончике надпись: «Полироль для мебели».

- Это что? – уточнил Лёва.

- Бомба.

- Это не бомба.

- Но, если бросить в огонь, будет бомба. Видишь, тут написано: «Взр… взыв…»

- Взрывоопасно.

- Ага.

- Но это не ты изобрёл.

Шева уязвлённо посмотрел на Лёву.

- Если кинуть в огонь, взорвётся, как бомба, - ответил он. – Нужно развести костёр.

Лёва, присев на одно колено, принялся натягивать синие кеды с тремя полосками по бокам. Шева удивился:

- Ты куда?

- На улицу, костёр разводить.

- Не, там баба Шура гоняет.

Лёва отбросил шнурки в стороны.

- Что тогда?

- Давай разведём костёр в ванне.

- Чего-о-о?

- В ванне, - повторил Шева с таким видом, будто это хорошая идея. – У тебя подходящая.

Когда человек заявляет, что хочет подорвать твою ванную комнату, а ты, зная, что вечером тебя за это убьют родители, разрешаешь – как это называется? Наверное, любовь.

Но Лёва ещё об этом не знал.

Ему хотелось порадовать Шеву. Почувствовать себя нужным. Сделать для него что-то значимое. Что поделать, если значимое для Шевы – это взрыв газового баллончика?

- Ладно, давай, - кивнул Лёва.

Костёр выложили на дне ванны: натаскали сухих веток со двора, между ними проложили куски бумаги. Хорошо, что ванна была старая, чугунная, с облезшим покрытием – Лёва надеялся, что это как-то скроет следы копоти и гари. Шева чиркнул спичкой, поджёг газетную вырезку с заголовком «Штурм в Белом доме» и пламя от неё передалось на соседние ветки. Они аккуратно опустили полироль в огонь и Шева, открыв рот от восторга, прильнул щекой к чугуну, в ожидании взрыва.

Лёва потянул его за руку:

- Пошли, пока башку не снесло.

- А чё, снесёт? – радостно уточнил Шева.

- Скорее всего.

Дверь в ванную оставили открытой, а за происходящим наблюдали с другого конца коридора – он был длинный и упирался в совмещенный санузел. Мальчики затаились за комодом с обувью и ждали, почти не дыша. Ничего не происходило. Минуту, другую, третью, пятую. Потом Шева не выдержал и поднялся на ноги.

- Чё так долго? – возмутился он, навострившись к ванной.

Лёва услышал, как что-то щёлкнуло. Раньше, чем он успел сообразить, что это за звук, он схватил Шеву за руку и дернул обратно, вынуждая сесть. Шева был мелкого роста, легкий как пушинка, и в два счёта подчинился этому действию, снова хлопаясь на колени рядом с Лёвой. Тогда и прогремел взрыв.

Лёва заметил, как баллончик подбросило к потолку, искры взметнулись вверх, резко окрашивая белую известковую штукатурку в черный. Ванна с жалобным стоном треснула на середине. Сизый разъедающий дым повалил в коридор, и Лёва хотел подняться, чтобы открыть окна, но обнаружил, что в порыве страха схватил Шеву и прижал к своей груди. Тот так и сидел, прислонив голову к Лёвиному плечу.

«Может, хрен с ними, с этими окнами?» – блаженно подумал Лёва.

Только когда Шева закашлялся он, опомнившись, мягко отстранился и пошёл по всем комнатам – распахивать рамы.

Два часа спустя, когда вернулись родители, когда мама кричала, что он уголовник, когда отец, в наказание, двенадцать раз («Двенадцать – это потому что тебе сейчас двенадцать») отстегал его по спине, Лёва думал: «Это того стоило». Те секунды, когда они сидели у комода, прижавшись друг к другу, стоили всего, что случилось после.

Так это и началось.

А продолжилось не очень хорошо.

Спустя два года, прислонившись плечом к стенке полуразрушенного флигеля, Лёва наблюдал, как Шева, с битой наперевес, несётся к нему через заросли пришкольного сада.

Поблизости уже не было никакой школы – когда-то была, вроде ещё до войны, а во время блокады в здание попала бомба. Его снесли, но флигель с полуподвальным помещением остался – его мигом забрала под свои нужды местная, как любила повторять Лёвина мама, шпана. Она ж не знала, что он тоже – «шпана».

Шева, добежав до Лёвы, свистяще задыхаясь затараторил:

- Быстрее, быстрее, пошли вниз!

Лёва пошёл, недовольно уточняя:

- Чё опять случилось?

- Мы сарай грабанули.

- Какой сарай? Где?

Они прокрутили ключом в массивном навесном замке и скрылись за дверью. Внутри пахло пылью, сыростью и почему-то типографской краской. Обернувшись, Лёва увидел на стене свеженький плакат с «Бивисом и Баттхедом» – наверное, Вальтер распечатал, он любил такое.

- Сарай Митрича, - продолжил Шева, отдышавшись. – А он заметил и начал солью стрелять.

- А где Кама и Грифель?

- Не знаю, они в другую сторону побежали, а я сразу к тебе, я же знал, что ты тут.

Прислонив биту к стене, Шева поднял с пола пластиковую бутылку с водой (Лёва мельком отметил, что она валяется там уже не одну неделю) и начал жадно пить из горла. У него стало совсем худое вытянутое лицо, впалые квадратные глазницы, а пальцы – тонкие и длинные, как у пианиста. Больше всего Лёве нравилось смотреть, как Шева запускает пальцами в отросшие спутанные космы, смахивая потемневшие пряди с лица. Иногда Лёва представлял, как проделывает это с его волосами самостоятельно – своей рукой. Думать об этом было приятно и странно.

Вот и сейчас, отбросив бутылку с водой, он повторил этот жест с волосами, и у Лёвы на секунду спёрло дыхание. Но эта очарованность быстро испарилась: сразу же, как Шева потянулся к верхней полке, прибитой возле двери – там лежал целлофановый пакет и тюбик клея.

- Может, не будешь сейчас? – с надеждой в голосе спросил Лёва.

- А когда? – развёл руками Шева. – Мне потом домой, мамка сказала вернуться до восьми.

Он, выдавив клей в мешок, приложился к нему ртом и несколько раз глубоко вдохнул. Лёва уже знал, что будет дальше: глаза закатываются, тело расслабляется, он, прислонившись к стене, сползает на пол. Иногда лежит совсем обездвиженный, как мёртвый, а иногда тело подёргивается от мелких судорог. Второй вариант Лёве нравился больше – так он хотя бы понимал, что Шева жив.

Лёва сел на пол и, аккуратно приподняв голову Шевы, подвинулся ближе, опуская её к себе на колени. Ему хотелось погладить волосы, провести кончиками пальцев по лицу, но он не решался – вдруг Шева откроет глаза и всё поймёт не так? Или наоборот – так.

И он не трогал его, только водил рукой над телом, совсем не касаясь. Если глянуть со стороны – шаманство какое-то. Лёве самому становилось смешно, но только такая близость была теперь доступна. Даже как тогда, в коридоре, обнять и прижать к груди не получалось – не подворачивалось момента.

Когда Шева начинал хмуриться, Лёва безошибочно угадывал: сейчас очнётся. Он осторожно выбирался из-под него, опускал голову обратно на пол, а сам отползал в противоположный угол подвала – как можно дальше.

Шева просыпался, как ни в чём ни бывало, и легко поднимался на ноги. После этого обычно говорил какую-нибудь ерунду. Ну, типа: «А что задавали по математике?» или «Пойдёшь в воскресенье на Робокопа?». Даже странно, что был этот подвал, этот клей в мешке, эта бита у стены.

Даже странно.

Кама, Грифель, Вальтер, Пакля – все они когда-то делили песочницу с Лёвой и носили нормальные, человеческие имена, а теперь из людей превратились в погоняла, в скинхедов с битами в перевязанных руках. Первое время Лёва ещё помнил, как их зовут на самом деле: Грифель – это, кажется, Гриша, а Вальтер – Валя, с Камой и Паклей – сложнее, они старше, попали в это болото раньше остальных, и Лёва не знал их другими.

Юра превратился в Шеву через год после взрыва в ванной комнате. Почему именно Шева – Лёва пропустил, в тот период они гораздо реже общались. Лёва бестолково шатался за ним по школе, почти умоляя сходить в кино, или погулять, или пострелять в тире, или, чёрт с ней, ещё раз подорвать ванную, но Шеву его компания только раздражала.

- Чего ты привязался? – сквозь зубы цедил Шева, стараясь идти по школьному коридору сильно впереди Лёвы.

Опешив, он отвечал:

- Я думал, мы лучшие друзья. Да куда ты так несешься? Юра…

Резко остановившись, Шева повернулся к Лёве и почти прокричал:

- Я не Юра! Я – Шева! Не зови меня Юрой больше никогда.

Так это и случилось: теперь он был с ними, а не с ним. Лёва стал его утомлять: начал казаться слишком хорошим, слишком послушным, слишком правильным. Скучным. Со скинами можно было нюхать клей, шататься по городу с битой или монтировкой, а с Лёвой – ну, ничего веселее взрыва они никогда не делали. Осознав, что такой, как есть, он не нужен, что Шева не променяет своих новых друзей на него, Лёва решил стать таким, «как надо». Одним из них.

Но слияние с компанией было только внешним. Лёва попросил отца купить ему армейские ботинки в военторге, чём привёл папу в сладостный восторг – наконец-то сын возмужал и начал интересоваться военной тематикой! Может, так и до охоты скоро дойдёт.

Конечно, дорожка, на которую ступил Лёва, вела отнюдь не к охоте и даже не к армии. Лёва закатывал над ботинками синие джинсы, заправлял за пояс тёмную футболку, надевал бомбер с красной подкладкой и становился одним из них. Скинхедом.

Так он становился похож на них снаружи, но не внутри. И парни, конечно, это чувствовали.

Развалившись в подвале на старых креслах и подушках, притащенных с помойки, Кама спрашивал, лениво выпуская табачный дым в потолок:

- Котик, а ты у нас случайно не позер?

Лёва сразу и не понял, что он к нему обращается. Что ещё за «котик»?

Надеясь увести от темы, он и зацепился за это слово:

- С чего это я «котик»?

- Ну, надо же тебе какое-нибудь погоняло придумать, - пожал плечами Кама. – А ты – Лев. Кошачье.

Вальтер хихикнул из своего угла:

- Котики гуляют сами по себе.

Кама поддержал:

- Да. Прямо как ты, Лев.

Он смотрел на него, с подозрением прищурив раскосые глаза (такие раскосые, что Лёва порой удивлялся: откуда в Каме этот национализм «за русских» и против самого себя?). Медленно подойдя к нему, Лёва осторожно вытянул недокуренную сигарету из смуглых пальцев и затушил её об стену рядом с головой Камы. Бросив окурок ему под ноги, он веско произнёс: - Я не «котик», - и, отходя, добавил: - Кури на улице, здесь плохая вентиляция.

Парни проследили за этим движением с сигаретой затаив дыхание. И ждали: как Кама отреагирует?

Никто не смел указывать Каме: он был главным, за «старшего». Лет ему было шестнадцать или семнадцать – больше, чем остальным. И когда Кама, такой вальяжный и взрослый, поднял бычок и швырнул его в приоткрытую форточку, а затем сел обратно, вытаскивая из пачки следующую сигарету, кто-то удивлённо присвистнул. Спустил с рук.

Конечно, Кама продолжил курить в подвале, но больше никто не называл Лёву ни «котиком», ни позером. Так он и остался в компании единственный без клички – просто Лёва.

Для Шевы это значило много: Лёва переплюнул самого Каму в его глазах! Парни переговаривались между собой: когда Каму загребут в тюрягу, на его место придёт Лёва.

А загрести было за что. «Скинхеды» – оно само по себе звучало хреново, а в случае подвальной компании так вообще – одно название. Обычные беспризорники, гопники и наркоманы – в лучшем случае повторяли стиль одежды, а некоторые и этого не делали. Никакой идеологии ребята не придерживались и четких политических взглядов не имели (для половины из них слова «идеология» и «политические взгляды» были труднопроизносимыми в принципе). Парни усвоили всего несколько правил: они грабят стариков, женщин, «чурок» и «пидорасов». Одних – потому что слабые, других – потому что нужно ненавидеть («Так принято у настоящих скинхедов» - объяснял Кама). Лёва ничего не знал про «настоящих скинхедов», но чувствовал, что и Кама про них ничего не знает.

Кама относился к Лёве с завистливым уважением: у него, у Камы, были какие-то комплексы насчёт своей смуглой внешности с азиатскими чертами, и он с нескрываемым восхищением называл Лёву «образцом чистой расы».

- Это нордическая раса, - объяснял Кама остальным, демонстрируя Льва как учебный макет. – Белая кожа, светлые волосы, голубые глаза… Твои родители немцы?

- Не уверен, - нехотя отвечал Лёва.

- Ты что, точно не знаешь?

- Да мне как-то плевать.

- Плевать на свою национальность? – уточнил Кама с предосудительной усмешкой.

Лёва пожал плечами:

- Ну, конечно, не так сильно, как тебе – на свою.

Парни заулюлюкали, демонстрируя то ли возмущение, то ли одобрение. Скорее – первое. В компании его не особо жаловали.

Однажды, бесшумно войдя в подвал, Лёва услышал, как Вальтер спрашивает Каму:

- Почему ты его просто не выгонишь? Он же нихрена не делает, никуда с нами не ходит.

Кама ответил очень легко:

- Потому что он умный. Больше здесь никто этим похвастаться не может.

Лёва растерянно подумал: не шибко-то он умный, раз бегает за таким тупицей.

Лёва знал Шеву с самого рождения и мог заверить наверняка: ума парню всегда недоставало. Он был генератором самых дурацких и опасных идей, последствия которых не мог просчитать (а Лёва мог, но всё равно поддерживал эти идеи, потому что это было важным для Шевы). Сотни раз Лёва прокручивал в голове тот день, когда они взорвали ванную – тот день, когда он впервые ощутил это пугающее влечение к нему, и никак не мог понять: откуда оно взялось? Иногда ему казалось, что оно появилось гораздо раньше, может быть, еще в начальной школе, когда Лёва, сидя за одной партой с Шевой, десятки раз «случайно» касался его колена своим, а может, и того раньше, в детском саду, в песочнице, когда Саша Громов насыпал Шеве песок за шиворот, а Лёва в отместку отлупил того лопаткой. Может, всё это, скопившись внутри него, привело к тому дню, когда они жались друг к другу за комодом, и Лёва сладко дрожал от этих ощущений.

Теперь, вернув себе дружбу с Шевой, Лёва решил во что бы то ни стало вернуть и самого Шеву – обратно к нормальной жизни с ясным сознанием. Но Шева был не критичен: он не хотел ничего слушать о том, что «бить и грабить людей – нехорошо», ну а фразу: «У этой компании сомнительные моральные ценности» Шева вообще не понял.

Тогда Лёва стал разбираться с проблемой не словами, а делами. Утром, спустившись в подвал раньше остальных, он взял с полки мешок с клеем (и ещё несколько запасных тюбиков из старого фанерного ящика) и выкинул это добро в ближайшую мусорку. Шева, не обнаружив клей на месте, закатил настоящую истерику – Лёва даже подумал сначала, что он прикалывается, специально себя накручивает: ну, не может же нормальный человек так истерить из-за клея?

А Шева плакал, орал до визга, до хрипоты, до потери голоса, у него вздувались вены на шее и лопались сосуды в глазах, и он всё равно продолжал орать, уже бесшумно, бил ногами и руками по стенам, и требовал, чтобы Лёва вернул ему клей. Когда требования не сработали, он начал умолять, унижаться, падать на колени, и жарким шепотом (голос-то сорван) повторял: - Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Скажи, куда ты его дел? Умоляю, умоляю, я сделаю всё, что ты захочешь, что угодно!

Лёва чувствовал себя стыдливо и унизительно – так, будто ему приходилось ползать на коленях, и он, пятясь от Шевы, сдавленно просил:

- Прекрати, пожалуйста. Встань.

Заливаясь злыми слезами, Шева не унимался:

- Ну, хочешь, я отсосу тебе или хер дам потрогать, ты же голубой!

Лёва так опешил, что чуть было не спросил: «Откуда ты знаешь?». Но истерика Шевы сделала новый виток:

- Ты, наверное, поэтому его и забрал, хочешь меня шантажировать, хочешь, чтобы я делал тебе всякие мерзости за клей, ну давай, я их сделаю, говори, что тебе нуж…

- Заткнись, - холодно оборвал его Лёва.

И, в отличие от всех предыдущих просьб, эта – сработала. Шева резко замолчал.

- Я его выкинул.

- Куда? – одними губами спросил Шева.

- В мусорку.

Шева начал вставать с колен.

- Вот здесь? Во дворе?

Лёва растерялся:

- Ты… Ты собираешься рыться в ней?

Шева, ничего не ответив, поднялся и, пошатываясь, на дрожащих ногах направился к двери.

Лёва понял: это война. Первый бой он проиграл.

- Ладно, подожди.

Шева обернулся.

- У меня дома есть клей, - негромко произнес Лёва. – Я тебе принесу.

Пелагея читала по слогам:

- Я лю-бо-вал-ся им, я дер-жал его в сво-их объ-я-ти-ях, я за-бы-вал се-бя ра-ди его кра-со-ты…

Слова она произносила нарочито «правильно», как по написанному, если «его», то обязательно выделялся «гэ», если «любовался», то делала акцент на букве «о» в середине.

- Ка-ко-е бла-жен-с-тво за-бы-вать се-бя ра-ди дру-гих…

В комнате стоял полумрак, только настольная лампа тускло горела над книжкой. Сестра сидела за письменным столом, склонив голову над текстом, и водила указательным пальцем под каждым словом.

Лёва рывком поднялся с кровати, прошёл к столу.

- Что это за книжка? – спросил он, выдёргивая из рук сестры хрестоматию за второй класс.

Пролистав две страницы назад, он увидел заголовок: «Г.Х.Андерсен. Чайник».

- Понятно, - буркнул Лёва, возвращая Пелагее книгу.

Он шагнул обратно, к своей кровати, и сел на клетчатое покрывало. В последнее время ему во всём мерещились знаки: будто все книги и фильмы про Шеву.

В коридоре послышался шум: захлопали дверцы антресолей, кто-то нервно выдвигал и задвигал обратно ящики комода. Впрочем, ясно было – кто.

- Опять ты в моих вещах порядок наводишь! – из-за двери голос отца звучал приглушенно и будто бы не так злобно, как обычно.

Мама едва слышно оправдывалась:

- Да я вообще не лезу в твои вещи…

- Всегда тут лежали два тюбика, теперь ни одного!

- Я ничего не брала.

Лёва внутренне сжался, вцепившись руками в покрывало.

- А кто их тогда взял!.. Лев, иди сюда!

Пелагея, вздрогнув, перестала читать. Лёва поднялся с кровати и медленно пошёл к двери – всё это время сестра не сводила с него больших напуганных глаз. Прежде чем выйти в коридор, он с вымученной бодростью подмигнул девочке.

- Где клей? – резко спросил отец, едва Лёва оказался перед ним.

- Я не брал, - ответил он, и удивился, как пискляво это прозвучало.

Ему стало противно от самого себя: какой он жалкий рядом с отцом, совсем не такой, как перед парнями в подвале.

Папа долго смотрел ему в глаза: радужка – небесно-голубая, как у самого Лёвы, и вообще, он весь – будто бы и есть Лёва, только на двадцать лет старше. Раньше мальчик этого не замечал.

Лёва не выдержал – отвёл взгляд первым.

- Значит, и до этого докатился, выкормыш, - стекленея взглядом произнёс отец.

«Выкормыш» – так он называл его с детства. Сыном, ребёнком, да хотя бы отпрыском – нет, никогда. И Пелагею приобщал к этому слову, когда ругался с матерью: «Опять твои выкормыши бардак устроили!».

- Папа, я не…

Не слушая его, отец вкрадчиво проговорил, указывая на выдвижной ящик комода:

- Здесь лежали два тюбика. Сейчас нет ни одного. Я их не брал. Мать их не брала. Где они?

Лёва, переглатывая, попятился назад.

- Я-я-ясно, - протянул отец и, сделав два шага в сторону – к кладовке.

Распахнул полированные дверцы, зашарил рукой внутри. Лёва прикрыл глаза, вспоминая: на левой стенке кладовки три крючка – на двух из них висят охотничьи ружья, на третьем – резиновый прутик, обтянутый кожей. Жокеи бьют такими лошадей. Отец – Лёву.

- Иди в комнату и снимай футболку, - с ленцой в голосе приказал отец.

- Папа…

- Я кому сказал! – гаркнул он, и у Лёвы заложило уши – больше от страха, чем от крика.

Лёва шагнул назад, в их с сестрой спальню, и негромко попросил Пелагею:

- Выйди.

Сестра, помедлив, осторожно спустилась со стула. Проходя мимо Лёвы, она дотронулась до его руки своей маленькой ладошкой. Потом вышла.

И зашёл отец.

Лёва стянул через голову домашнюю футболку с облупившейся желто-оранжевой надписью «Jumanji». Вопросительно глянул на отца.

- Спиной, сам не знаешь, что ли… - бросил тот.

Лёва повернулся лицом к стене и, зажмурившись, приготовился к четырнадцати ударам. Четырнадцать – как четырнадцать лет.

Раньше он сильно плакал – особенно пока был дошкольником. Отец тогда бил толстым ремнем с тяжёлой пряжкой (остался после службы на флоте) и Лёва кусался, пинался и дрался, защищая себя. И орал, конечно. Но чем больше орал, тем сильнее доставалось, и, в конце концов, Лёва научился терпеть побои молча. Плакал уже потом, когда отец уходил, оставляя его в комнате одного.

А теперь, в четырнадцать, он уже совсем не плакал. Никогда.

На двенадцатом счёте Лёва не выдержал. Он резко отпрянул в сторону и тринадцатый удар пришёлся по стене, повредив жгучим концом прутика светлые обои.

Раньше, чем отец успеет рассвирепеть ещё больше, Лёва закричал:

- Я не нюхал твой дурацкий клей! Это нечестно!

- А куда ты его тогда дел?!

- Я… У меня… Друзья попросили!

- Ты снюхал, друзья снюхали, какая разница?! – орал отец. – Вошкаешься с какими-то уголовниками! И сам такой же становишься!

- Да они не для этого!

- А для чего? Обувь подклеить? Два тюбика клея!

Лёва понял, как слабы его аргументы и замолчал, стыдливо спрятав взгляд. Он думал, что отец продолжит это бичевание кнутом, отвесит оставшиеся два удара, но вместо этого он, уходя, вломил сыну затрещину – аж в голове зазвенело.

Когда отец вышел за дверь, тихонько, на цыпочках, вернулась Пелагея. Она прошла мимо Лёвы к письменному столу и, снова открыв хрестоматию, начала читать там же, где остановилась в прошлый раз:

- А цве-ток да-же не ска-зал мне спа-си-бо, он и не ду-мал о-бо мне…

Утром они с Шевой пересеклись по дороге в школу. Впервые Лёва не стал ждать его (в очередной раз проспавшего) и побрёл к парковой аллее один. Школа находилась как раз через парк: пять минут, и ты на уроке.

На пешеходном переходе, пока Лёва ждал «зеленый», Шева нагнал его. Было видно, как хотел возмутиться, но, вглядевшись в Лёвино лицо, передумал. Спросил, показывая на свою щеку:

- Чё это у тебя тут?

- Отец врезал.

- А-а-а, – легкомысленно протянул Шева. – Как обычно.

Лёва смерил его сердитым взглядом. «Красный» переключился на «зеленый» и они одновременно шагнули на зебру.

- Вообще-то это из-за тебя, - оповестил Лёва как бы между делом.

- А я тут причём?

- Из-за клея. Он подумал, что я его нюхаю.

Шева пожал плечами:

- Сам виноват. Не надо было выкидывать.

От возмущения Лёва затормозил перед школьным крыльцом. Шева, не заметив этого, взметнулся по ступенькам вверх, и уже потом обернулся на Лёву. Тот стоял внизу, не двигаясь.

- Я… Я вообще-то помочь пытался.

- А я просил мне помогать? – хмыкнул Шева.

Лёва не сразу нашёлся, что и сказать. Неспешно поднявшись по ступенькам, он поравнялся с Шевой и, стараясь скрыть обиду в голосе, проговорил:

- Я мог бы сказать ему, что ты токсикоман, а он бы рассказал твоему отцу, и… И ничего бы не было!

Последнее Лёва понял с некоторым изумлением: ведь действительно – ничего.

- Тебя дома не бьют, – напомнил он Шеве. – Но я всё равно подставился вместо тебя.

Говоря это, Лёва чувствовал, что лукавит, что помочь Шеве можно гораздо проще: всё рассказать его родителям. Они уважаемые люди, работают в университете, отец – математик, мать – краевед. Непонятно только, в кого Шева такой дундук. Но если они узнают, они, наверное, смогут сделать всё правильно, проследят за ним.

«И он больше никогда с тобой не заговорит», – мрачно ответил Лёве внутренний голос.

«Зато будет здоров», - он начал спор сам с собой.

«А что тебе важнее?»

Шева сбил его с мыслей:

- Я знаю, почему ты мне помогаешь, – он показал в воздухе кавычки.

Лёва сделал вид, что это был вопрос:

- Потому что я твой друг.

- Ага, - саркастически закивал Шева. – Гомик ты, а не друг. Думаешь, я ничего тогда не заметил?

Первое, что пришло в голову Лёве: включить дурачка. Мол: «Когда тогда?» или «Что ты мог заметить?», но задавать эти вопросы всерьёз не хотелось. Лёва и сам знал на них ответы. И чувствовал, что Шева тоже их знает.

- Это я тебе помогаю, – пятясь к дверям, бросил Шева. – Тем, что молчу.

- Звучит, как начало шантажа, - холодно заметил Лёва.

Шева прыснул:

- Я не собираюсь тебя шантажировать. Если бы хотел, начал бы ещё вчера: «Я всем расскажу, если не отдашь мне клей», - он передразнил сам себя. – Но я же этого не сказал. Потому что я хороший друг.

- Я должен сказать тебе «спасибо»? – уточнил Лёва.

- Просто не лезь в это, – и, спешно нажав на ручку, Шева скрылся за школьными дверьми.

Лёва и Шева [4-6]

Красивое было у парня имя: Яков Власовский. Очень подходящее для какого-нибудь научного открытия: закон Власовского, эффект Власовского, теорема Власовского… Он и внешне был похож на ученого, по крайней мере, на будущего: белобрысый кудрявый ботаник в круглых очках из тонкой оправы. Астеничный, высокий, старомодный – его как будто одевала бабушка: светлые брюки, начищенные туфли, поверх белой рубашки – вязаная жилетка. А ведь в школе даже не было обязательной формы или дресс-кода – ходи в чем хочешь. Он ходил вот так – как ботаник. И учебник по биологии носил подмышкой, под стать остальному образу.

Лёва не обращал никакого внимания на Якова, пока не стал водиться с подвальной компанией. А после этого трудно было не обратить: Яков оказался их любимой жертвой. Причём самой бессмысленной жертвой: деньги с него стрясти было невозможно (рос Яков действительно с бабушкой и лишних доходов не имел), он не обладал ничем привлекательным для уличной шпаны, но издевались над ним только так: парню не повезло оказаться в списке людей, которых «нужно ненавидеть». И, судя по его внешности Иванушки-дурачка, Лёва сразу догадался: ненависть не связана с националистическими мотивами.

- Он педик, - объяснял Грифель, когда они втроём (он, Лёва и Шева) выходили из школы.

Перед этим Грифель, пробравшись в гардероб, харкнул на куртку Якова. Сам по себе, один, он был вот такой: трусливый и подленький исподтишка, пока никто не видит. Но Лёва это, конечно, видел – Грифель от него не прятался. И спросил – зачем?

- С чего ты взял, что он педик? – уточнил Лёва.

Они с Шевой учились в одном классе, в 9 «А», а Грифель и Яков – в параллельном, в 9 «Б». Даже странно, что Власовский попал в «Б» — за ним водилась репутация класса «для отсталых». Наверное, при расформировании начальной школы, когда всех переводили из третьего класса сразу в пятый (согласно новой образовательной реформе) Власовского определили в «Б» класс по ошибке.

- Он не скрывает, - хмыкнул Грифель. – Ему говоришь: «Ты педик», а он говорит: «Ну и что». И ещё че-то там… про биологию. Типа это всё биологическое, он ничё с этим сделает.

Лёва ярко представил, как Яков, поправляя указательным пальцем очки на носу, с гордым видом объясняет Грифелю, почему он, Яков то есть, голубой. Правда, сам Власовский говорил иначе. Он говорил: «формирование сексуальной ориентации», но Лёва таких терминов ещё не знал и рисовал эту картину своими словами.

Но однажды произошла совсем гадкая ситуация – после того, как Грифель обиделся на Власовского. У них состоялась какая-то дискуссия про шимпанзе, мол, Грифель опять начал стебаться над Яковым из-за «голубизны», а Яков сказал Грифелю, что «гомосексуальность встречается в природе среди других животных». Грифель ответил: «Мы не животные», а Власовский возразил: «В таком случае, зачем тебе пересадили мозг от шимпанзе?».

Лёва не сдержался от ухмылки, когда Грифель пересказывал случившееся в подвале. Заметив эту гаденькую усмешку, Грифель встрепенулся:

- А тебе чё, весело?

- Да, забавно, он тебя задвинул, – спокойно ответил Лёва.

Грифель, шмыгнув носом, переключился обратно на Якова:

- Да я ему сам задвину! Завтра! После уроков. Можно за кинотеатром подловить, со стороны Фрунзе, он всегда той дорогой возвращается. Кто со мной?

Вальтер, лениво возлегающий на помойном диване, слабо вскинул руку:

- Я.

Грифель вперил мелкие глаза-пуговицы в Шеву. Пакли не было в тот день, а Кама сидел в стороне, в своём излюбленном кресле-качалке (тоже с помойки) и курил в потолок. Его проблемы Грифеля не интересовали – слишком мелкое дело, чтобы он, Кама, руки пачкал об какого-то там гея-восьмиклассника.

Шева сделал вид, что не понял полувопросительного взгляда Грифеля и отвернулся.

- Ну? – упорно повторил тот.

- А? – с глупой растерянностью на лице откликнулся Шева.

Грифель нетерпеливо спросил:

- Ты пойдешь с нами?

Шева нервно задергал бегунок на молнии бело-синей олимпийки. Лёва внимательно следил за этим движением и, ловя его взгляд, Шева начинал нервничать ещё сильнее.

- А зачем? – негромко уточнил он.

Грифель завис на секунду. Ребята не привыкли слышать такие логичные вопросы.

- Навалять, - просто ответил Грифель. – Он же гомик, голубой.

Бегунок стремительно поехал вверх.

- Ну и что?

- Шева, ты чё, - опешил Грифель. – Ты чё, сам что ли этот…

- Чё ты несешь! – бегунок спешно уехал вниз. – Я пойду, просто спросил.

Лёва почувствовал странную боль в груди: как будто сердце оборвалось и полетело в бесконечную пустоту. Незнакомое горячее тепло больно обожгло глаза, он не сразу понял, что происходит: уже и забыл, как это – когда хочется плакать. Испугавшись захлестнувших его чувств, Лёва часто заморгал, прогоняя слёзы, и убедительно произнёс сам себе: «Успокойся. Не показывай им, что тебя это волнует».

Когда он попытался поймать взгляд Шевы, тот стыдливо отвёл глаза.

- А ты? – Грифель теперь переключился на Лёву. – Идёшь?

- Нет, - сразу ответил тот.

- Чё эта?

- «То эта», - передразнил Лёва. Больше никаких пояснений он не дал.

Думал, что Грифель накинется на него с теми же обвинениями, что и на Шеву («Ты чё, из этих»), но он сказал другое:

- Ну ты и ссыкло, конечно.

- А ты не ссыкло? Втроём на одного.

- Слыш, ты чё на своих залупаешься? – совсем обиженно пробубнил Грифель. – Кама, скажи ему…

Кама сидел с зажатой в зубах сигаретой, держал на коленях кассетную «Айву» и покачивался в такт музыке. Казалось, он был вообще не в этой реальности.

Лёва, рассердившись, решил действовать методами Грифеля. Поднялся на ноги и прошёл к Каме – резко выдернул провода из ушей. Парень обалдело уставился на него, хлопая раскосыми глазами.

- Скажи своим выкормышам, чтобы не трогали Власовского, - потребовал Лёва.

- Чё? – присвистнул Кама. – Котик, ты ничего не попутал?

- Я тебе не «котик», - отчеканил Лев. – Даже в тюрьмах есть какая-то мораль, а в твоей помойке – никакой.

Кама нехорошо прищурился, поднимаясь с кресла-качалки, и Лёва, развернувшись, метнулся к двери. Понял: если начнётся драка, ему не выстоять против всех.

- Ну да, ляпнул херню и теперь трусливо сигаешь, - усмехнулся Кама. – Да ты притормози, может, поговорим.

- Я тебе уже всё сказал, - бросил Лёва, прежде чем оказался за дверью.

Он задержался у выхода, чтобы отдышаться (странно, не бегал же), и запоздало подумал: как он на них сказал — «выкормыши». Отцовское слово.

Лёва услышал, как там, в подвале, заскрипели ножки табурета. Совсем близко раздался извинительный голос Шевы:

- Подождите, я щас, я с ним поговорю. Он не хотел.

И Шева выскочил из-за двери следом за Лёвой. Удивленно затормозил на пороге: было видно, что он разогнался для бега.

Лёва вопросительно посмотрел на него: чего, мол?

Шева зашипел:

- Ты совсем что ли? Так и засыпаться недолго.

У Лёвы вся злость куда-то схлынула – осталась в подвале, в том движении, когда он дёргал наушники Камы. Сейчас не было ничего: слабость и пустота.

Устало он проговорил:

- Ты правда собираешься идти с ними?

- А что делать? – Шева трусливо поежился.

- Не идти.

- Я не могу.

- Можешь.

- Слушай, после этой твоей сцены, если я тоже не пойду, это будет выглядеть…

- Как будто ты хороший друг? – подсказал Лёва.

- Если бы, - фыркнул Шева.

- Ясно.

Лёва разочарованно замолчал, отводя взгляд от Шевы. Тот виновато потупился. Спросил, шмыгнув носом:

- Что «ясно»?

- Если ты пойдёшь бить его, значит, ты и меня бы пошёл бить.

Шева возмущенно развёл руками:

- Ну, это же не ты!

- А в чём разница?

- Ты – мой друг. А он… никто.

- Вот как, - задумчиво проговорил Лёва.

Ему стало грустно, гадко и непонятно. И самое непонятное: почему он не может взять и разлюбить этого трусливого дёрганного торчка, у которого мозг всё больше и больше сжимается в орех от вонючего клея (и это заметно до безобразного – как он тупеет с каждым днём). Но Лёва, глядя на серое исхудавшее лицо, будто бы видел не его, а прежнего Юру – весёлого, идейного, безбашенного, слегка глуповатого, но такой очаровательной глупостью. Может быть, не только у Шевы, но и у него, у Лёвы, искаженная реальность.

Может, он видит в нём то, чего давно уже нет?

Лёва изучал расписание на первом этаже: у «Б» класса пять уроков, у «А» – шесть. Последний – физика. Лёва поморщился от предчувствия неприятностей: у Григорича пропускать себе дороже – он потом на контрольных даёт индивидуальный вариант «прогульщикам».

Шева, остановившись за Лёвой, глянул на расписание через его плечо. Лёва обернулся.

- Идёшь на физику? – с прохладой в голосе спросил он. Всё ещё злился за вчерашний разговор.

Шева помотал головой:

- Не.

- Почему?

- Да как-то не охота, – он пожал плечами и, отступив на шаг, устремился к гардеробу.

Лёва усмехнулся про себя этому «не охота». Нужно было найти Власовского.

Он караулил Якова на втором этаже возле спортзала – пятым уроком у «Б» класса была физкультура. Левое крыло второго этажа было полностью отдано спорту и спортивным достижениям: в холле висел стенд с кубками и медалями, а за ржавой фигурной решеткой располагались раздевалки и спортзал.

Пока Лёва делал вид, что очень увлечен разглядыванием кубков школьных команд по баскетболу и гандболу, в мужской раздевалке началась шумная перепалка с криками и ржачем. Крик был непонятный, а вот ржач – очень понятный: противный и уничижительный.

Из раздевалки выскочил Яков с раскрасневшимся лицом – Лёва отметил, что даже в футболке и спортивных шортах он выглядит, как уставший интеллигент. Остановившись возле раздевалки для девочек, Яков выпрямился и аккуратно постучал в дверь костяшкой указательного пальца. Из раздевалки мальчиков доносился хохот: - Прости, Яша, мы думали, тебе с девочками будет комфортней!

Лёва сразу понял, что случилось: вещи Якова закинули в девчачью раздевалку. Избитый трюк.

Чья-то копна рыжих волос выглянула из-за девчоночьей двери и с показательным цоканьем Якову вернули пакет с вещами. Развернувшись, он направился обратно к мужской раздевалке, но парни захлопнули дверь перед его носом и держали изнутри, не позволяя открыть. Гоготали при этом на весь этаж.

Из спортзала высунулся Костолом – физрук старшеклассников. Костоломом его прозвали за неприятную манеру выкручивать ученикам руки и ноги во время упражнений («Ну, кто так делает? Вот сюда руку, сюда» – и тянет до хруста в костях). Власовский сразу обратился к нему за помощью: - Алексей Евгеньевич, меня не пускают, - он взглядом указал на дверь раздевалки.

- И чё? – пробасил тот.

- Скажите им.

- «Скажите им», - противным голосом повторил Костолом. – Власовский, ты ж не в первом классе.

И Алексей Евгеньевич, открыв фигурную решетку, шагнул в спортивный холл, ухмыляясь собственной остро́те. Яков этого не видел, а Лёва, к которому физрук как раз повернулся самодовольным лицом, очень хорошо разглядел его гнусное выражение.

Яков, не растерявшись, принялся переодеваться прямо так – перед раздевалкой. Лёву накрыло приятное злорадство: он был на его стороне. Костолом растерянно обернулся:

- Власовский, ты ахренел?

Как ни в чём ни бывало, Яков стянул спортивные шорты и начал надевать школьные брюки. Сказал:

- Вы мне другого выбора не оставляете. В раздевалку меня не пускают, а вы ничего с этим делать не хотите. Значит, я переодеваюсь здесь.

Пока Костолом распалялся насчёт того, что Власовский «совсем берега попутал, не понимает где находится и с кем разговаривает», Яков уже успешно переоделся и заправлял рубашку в брюки. Лёва следил за этой сценой с нескрываемой радостью.

Костолом заметил его, притаившегося у стендов с довольной улыбочкой. Гнев физрука тут же перекинулся на Лёву:

- Гринёв, а тебе смешно?

- Смешно, - кивнул Лёва, не переставая улыбаться.

- Сейчас сделаю так, что будет не смешно!

- Зачем? - искренне удивился он.

Костолом не нашёлся, что на это ответить. Прошипев что-то вроде: «Совсем уже охамели», он заковылял пингвиньей походкой дальше по коридору.

Лёва и Яков встретились взглядами. Власовский, обдав Лёву порцией молчаливого презрения, сунул пакет с формой в рюкзак и направился к лестнице.

Лёва рванулся за ним и сам себе показался глупым и ненужным в этом порыве.

- Стой, подожди.

Яков обернулся:

- Чего тебе?

- Пошли домой вместе.

Было видно, как Власовский растерялся.

- Зачем?

- Так надо.

- Кому надо? – с подозрительным прищуром спросил Яков.

- Тебе надо, - раздраженно ответил Лёва. Его начала злить эта непрошибаемая упёртость.

Яков отстранился.

- Я никуда с тобой не пойду.

- Почему?

- Думаешь, я не знаю, что ты таскаешься с этим?

Под «этим», видимо, имелся в виду Грифель. Лёва устало вздохнул:

- Власовский, именно поэтому тебе лучше пойти со мной. Я знаю, что они собираются сделать.

- И что они собираются сделать?

- Подловить тебя за кинотеатром втроём и избить.

Лёва заметил, как в глазах Якова мелькнула тревога, и с твёрдым убеждением в тоне проговорил:

- Они будут ждать со стороны Фрунзе. Если не хочешь идти со мной, так хотя бы обойди по Гастелло.

Яков с сомнением посмотрел на Лёву:

- Почему я должен тебе верить?

- Потому что я знаю их планы, - Лёва был уверен, что такого аргумента будет больше, чем достаточно.

- Может, ты специально хочешь меня к ним привести? – начал предполагать Яков. – Может, они как раз будут стоять со стороны Авиационной?

Лёва должен был признать, что звучало это логично. Конечно, в глазах Якова он так и выглядел: дружок какой-то шпаны подошёл предупредить об опасности. Власовский же не знал, что это только внешне, что внутри там всё… Там всё очень сложно.

Разозлившись на идиотов из подвала, на недоверчивого Власовского и на самого себя, Лёва раздраженно проговорил:

- Ладно, я тебя предупредил, если хочешь пойти и сам проверить – иди.

Он пошёл вниз по лестнице, вперед Якова, но через один пролёт Власовский нагнал его. Сказал, будто одолжение сделал:

- Хорошо, пойдём вместе.

И они пошли, как два старых приятеля, сначала по проспекту Гагарина, а потом свернули на улицу Гастелло. Это была тихая улочка, по обе стороны от которой росли высокие пирамидальные тополя, клёны и лиственницы – редкая особенность для каменного Петербурга. Лёва не мог уложить у себя в голове: так тихо, умиротворенно, спокойно, а на параллельной улице три мразоты разгуливают с битами и монтировками. И среди них, этих мразот, его Юра.

Они неловко молчали всю дорогу. Хорошо хоть, что идти недалеко – минут пятнадцать по прямой.

Лёва проводил Якова до кирпичной пятиэтажки – она одиноко стояла среди нависающих домов с дворами-колодцами. Будто бы вырванная из эпохи.

У подъезда Яков виновато потупился – видимо, пожалел, что так резко разговаривал с Лёвой.

- Зачем ты меня предупредил? – спросил он.

Лёва ненавидел его за этот вопрос. И ещё больше ненавидел собственное осознание, что не будь Власовский геем, Лёва не стал бы его предупреждать. Не предупреждал ведь остальных – с кого они там рубли трясут каждый день. Даже не думал о них, а ведь тоже какие-то беззащитные мальчики и девочки, остающиеся без школьных завтраков. А тут… Всего лишь какой-то гомик, который сам же и нарывается.

«Да, такой же, как ты», - гаденько звучал внутренний голос в ответ на эти рассуждения.

Лёва понял, что слишком долго молчит. И поспешно брякнул первое, что пришло в голову:

- Просто так. Просто нечестно, когда трое на одного.

- А ты честный что ли? – усмехнулся Яков.

- Ну, я не люблю, когда так.

- А зачем тогда с ними таскаешься? – справедливо спросил Власовский. – У них ведь всегда «так».

Он опять поставил его в тупик своими вопросами. Зачем, да зачем… Не про Шеву же ему рассказывать.

- Чё ты заладил, Власовский, - раздражился Лёва. – Скажи: «Спасибо» и вали домой. Гомик.

Последнее он специально бросил, чтобы Яков как бы чего не подумал. Ведь если говоришь на других «гомик», то как будто бы сам не гомик от этого. Алиби.

Но Яков, похоже, всё-таки «чего-то» подумал. Потому что, смерив Лёву взглядом, он неожиданно сказал:

- Мне противны такие, как ты.

- Какие? – усмехнулся Лёва. – Которые тебе жизнь спасают?

- Нет, которые приспосабливаются ко всему, как крысы, - спокойно объяснил Яков. – Ты же это не всерьёз, про «жизнь спасают»? Не усматривай в себе того, чего нет.

Лёву так задели его слова, что он не сразу нашёлся, что ответить. Как обиженный ребёнок буркнул:

- Ну, значит, больше не буду тебе помогать.

Власовский только плечами пожал, направляясь к подъездной двери. Лёва, дёрнувшись с места, быстрым шагом пошёл прочь от этого дома. В голове со звенящей обидой прыгала единственная мысль: «Чёртов неблагодарный гомик».

Лёва пробирался к дому через заросли пришкольного сада. Там, у флигеля, его и перехватил Кама. Лёва не сразу заметил подвального предводителя – видимо, тот укрывался у внутренней стены полуразрушенного дома, – а когда вальяжно шагнул на улицу, первое, что захотелось сделать Лёве: бежать. Да, трусливо сигануть по диагонали через сад, выбежать к парку и мчать домой.

Он едва заметно дёрнулся в сторону, выдавая свой малодушный порыв. Кама не упустил из виду это движение и улыбнулся уголком рта.

- Тише, Котик, - миролюбиво сказал он.

Лёву не подкупило это миролюбие: он знал, как они любят усыплять бдительность мягким услужливым тоном, а потом бьют с размаху под дых. Он не мигая смотрел на Каму исподлобья, и в тот момент действительно напоминал кота: вставшего на дыбы, готового броситься или бежать в любой момент.

Кама выставил ладони вперед, как будто показывая, что он не вооружен.

- Я поговорить хочу, - улыбаясь, сообщил он.

- О чём?

- Дело есть.

- У меня нет с тобой дел.

Кама опять ухмыльнулся:

- Да? А мне казалось, что были.

- Тебе казалось. Никогда не было.

- Давай пройдём, – Кама кивнул на тяжелую дверь с амбарным замком – полуподвал. – Поговорим.

Лёва почти искренне рассмеялся:

- Серьёзно? Держишь меня за идиота?

- Я знаю, что ты думаешь, но никакой подставы.

Лёва справедливо заметил:

- Может, ты там всю свою шайку собрал с битами и монтировками, откуда мне знать?

- Их там нет. Они пошли пиздить твоего очкарика.

Прикинув в уме расстояние от Фрунзе до подвала, Лёва был вынужден признать, что, скорее всего, их действительно там нет. Он с сомнением посмотрел на Каму.

- Я могу сделать так, чтобы его больше не трогали, - неожиданно предложил тот. – Если мы с тобой договоримся.

- О чём договоримся?

- Я же сказал: давай пройдём, - он снова кивнул на подвал.

Лёва глянул на дверь за спиной Камы и помотал головой:

- Говори здесь. Никого же нет.

Кама, вздохнув, сделал несколько шагов к Лёве, сокращая расстояние между ними до одного метра. Лёва инстинктивно напряг мышцы, как для прыжка.

- У меня бабка умерла, - начал Кама и Лёва чуть не выдал: «Соболезную». Но тот быстро продолжил о другом: - Мне оставила однушку. Я хочу сделать там кухню.

Лёва растерялся от этого заявления: он что, зовёт делать ремонт в квартире?

Кама верно понял его замешательство. Пояснил:

- Я не про ту кухню. Не в том смысле.

- А в каком? – не понял Лёва.

Кама понизил голос:

- Я собираюсь бодяжить ханку.

Лёва отступил на шаг. Он не знал наверняка, что такое «ханка», но понимал, что ничего хорошего со словом «бодяжить» не сочетается.

- Не хочу заниматься этим один, - продолжал Кама. – С напарником оно как-то поспокойней будет, не считаешь?

Лёва переглотнул.

- Зачем ты меня об этом просишь?

Кама усмехнулся:

- А кого ещё? Этих бээфников?

Бээфниками презрительно называли тех, кто нюхал клей. И Лёву странно царапнула эта насмешка в тоне Камы: сам подсадил, а теперь нос воротит.

- Я никого не знаю умнее тебя, - сообщил Кама со сладкой улыбочкой, почти подлизываясь. – Как у тебя с химией в школе? Нормально?

Лёва помотал головой:

- Спасибо за предложение, но нет.

Кама перешел к аргументам:

- Это же не для себя, а на продажу. Бабки огромные. Будем делить пополам.

- Нет, я же сказал.

- Почему нет?

- Потому что это плохо, Кама! – воскликнул Лёва совсем по-детски. – Это наркотики, уголовщина и… И вообще!

Под «и вообще» он имел в виду: «Мой лучший друг, в которого я влюблен с детского сада, без которого я не представляю собственной жизни, уже второй год морально и физически разлагается от зависимости, а ты хочешь, чтобы я начал потворствовать деятельности, которая его убивает». Но Лёва конечно это только почувствовал – сформулировать не получилось даже в собственной голове. Слишком сильное признание, слишком страшные слова: «влюблен», «не представляю жизни»…

Кама, читая его, как открытую книгу, сочувственно спросил:

- Из-за Шевы?

Насупившись, Лёва буркнул:

- Причём здесь Шева?

Кама пожал плечами:

- Что бы там ни было, а он до тебя в любом случае не дотягивает.

- Что бы там ни было? – насторожился Лёва.

Кама, не переставая улыбаться, кивнул.

Лёва нахмурился:

- А что там может быть?

- Сам знаешь.

На Лёву нахлынул удушливый стыд: неужели так сильно заметно, какой он на самом деле? Но за стыдом пришла противная тревога: если Кама всё про него понял, что теперь будет?

Кама говорил негромко, мягко, даже доверительно, и смотрел на Лёву почти с мольбой в глазах, будто ему действительно так сильно нужна его помощь. И от этого Лёва начинал чувствовать к нему расположение: такой взрослый, опасный, независимый Кама не грозит, не шантажирует, не требует, а просит и подлизывается к нему, к Лёве. И ему даже всё равно, что он, Лёва, голубой, Кама всё равно с ним вежлив и обходителен.

И тут же Лёву кольнула догадка: вежливость и обходительность продлится не долго. Сейчас он ещё раз скажет «нет» и Кама начнёт свой шантаж: «А я тогда всем расскажу…».

Но кто ему поверит? Можно подумать, против Лёвы есть какой-то компромат. Да даже если все его мысли записать на кассету и прокрутить на радиостанции, едва ли из них можно будет вычленить хотя бы одно доказательство: так сильно он запрещает себе об этом думать.

- Нет, Кама, - твёрдо повторил Лев. – Я не буду тебе помогать.

Лёва ждал: «Вот сейчас, вот сейчас он скажет…».

Но Кама неожиданно легко согласился:

- Ладно.

Лёва удивленно вскинул взгляд: ладно? Ладно и всё?

- Я не хочу с тобой ссориться, ты умный парень, – продолжил Кама. – Так что… Заходи к нам. Как раньше.

И он протянул руку. Лёва посмотрел на его напряженную смуглую ладонь и сунул руки в карманы. Спросил со вздохом:

- Кама, ты беспринципный?

- Прости? – переспросил Кама, опуская руку.

Лёва в очередной раз подметил, какой Кама… интеллигентный. Почти как Власовский – было в них что-то неуловимо схожее. «Прости?» вместо «чё?», стройная приятная речь, хорошие манеры, светский тон – ну, будто бы командир белой армии, а не шайки туповатых малолеток. И от этого Лёва начинал подозревать, что Кама вообще не такой, каким пытается казаться. Скинхеды, нордическая раса, чистая кровь – всё это с самого начала, с его-то полуазиатской внешностью, отдавало бредом, а теперь и совсем посыпалось.

- Ты учишь, что чурок и пидоров надо гнобить, - пояснил Лёва. – Твоя шайка бегает с битами за Власовским с твоего молчаливого одобрения. При этом ты сам похож на «чурку», а мне руку протягиваешь и дружбу предлагаешь. Ты беспринципный?

Кама вытянул губы в снисходительной улыбочке:

- Лёва, ну, ты же сам понимаешь: их надо чем-то объединять. Должна быть сверхидея.

- Даже если она липовая?

- Сверхидея всегда липовая.

Лёва устало усмехнулся. Спросил:

- А зачем они тебе вообще? – имея в виду Шеву, Грифеля и остальных.

- Пассивный доход, - пояснил Кама, вытаскивая из кармана блок сигарет и зажигалку. – Я закурю, не возражаешь?.. – Лёва покачал головой, и Кама зажал сигарету во рту. Продолжил: – Они денюжки приносят. А мне ведь надо как-то объяснить деткам, почему бить людей и отбирать у них деньги – отличая идея.

- Потому что они старики, пидоры и чурки? – уточнил Лёва.

- Да, - легко согласился Кама, выдыхая дым. – А мы строим могучую русскую сверхдержаву без этого всего. О, опять «сверх», - Кама засмеялся. – Заметил, всё липовое имеет приставку «сверх»?

Лёва не разделил его радости: ничуть не изменился в лице.

- Им ведь на самом деле не очень нужны эти копейки, - объяснял Кама. – Вот этот, дружок твой… Юра, да? Он же из приличной семьи, родители преподы или кто там, они что, не могут дать ему денег? Да могут, конечно. Пацану просто нужна тусовка. Они все здесь ради тусовки. Ну, может, кроме Пакли…

Про Паклю знали, что он совсем какой-то неблагополучный: родители алкоголики, в квартире наркопритон, а сам Пакля состоит на учете в ПНД. Хорошо, что в подвале редко появлялся – потому что, как правило, ловил отходняки где-то под забором. Грифель рассказывал, что именно Пакля показал младшим, как «правильно» нюхать клей – ну, чтоб кайф продлить.

- Тусовка твоя дорого обходится, - холодно заметил Лёва.

И опять Кама безошибочно понял, о чём он.

- Я им клей не давал.

- Вообще-то давал.

- Ну, может и давал, - закивал он. – Но ведь не принуждал, да? Ты же не стал нюхать от того, что я сказал, что клей можно нюхать. Поэтому я сейчас с тобой об этом говорю, а не с кем-то другим.

Лёва не нашёлся, что ответить. Кама завораживал его своим обаянием, размеренностью в движениях, искренней, не напускной независимостью. И, конечно, Кама тоже был умным – Лёва не мог этого не признавать. Его тянуло к Каме, как тянет к интересным, к загадочным личностям, к знаменитостям с экранов – к тем, о ком больше слышал, чем знаешь на самом деле.

И всё-таки… Всё-таки Кама был подонок, хоть и симпатичный. Вспомнив об этом, Лёва сделал несколько шагов в сторону.

- Я пойду.

Кама кивнул:

- Заходи поболтать. Приятно, когда у собеседника острый ум.

Лёва, глядя под ноги, произнес:

- Может, зайду.

Лёва и Шева [7-8]

Лёва думал: когда ему скажут? Вторую неделю смотрел на растущий мамин живот и ждал перинатальной новости, но родители вели себя так, словно ничего не происходит. Ну, то есть, действительно как обычно: отец орал на мать, угрожающе замахивался и хватал её за волосы. На прошлой неделе мама коротко подстриглась, чтобы отцу не за что стало хвататься, так он ударил её по лицу – за смену имиджа («Ты же женщина!»).

Лёва хорошо помнил, как восемь лет назад они ждали появления Пелагеи. Это были лучшие месяцы их семейной жизни: папа не бил маму. Конечно, тогда он срывал злость на самом Лёве, но мальчику это казалось ерундой – ну, подумаешь, зато родители не ссорятся. За это, тогда ещё шестилетний Лёва, был готов отдать всё, может быть, даже свою жизнь.

Однажды он так и сказал маме. Отец наказал его за сломанный телевизор – Лёва играл резиновым мячиком в квартире и попал в экран. Экран не разбился, но после этого изображение на стареньком «Рубине» было исполосано вдоль и поперек. Папа тогда отвесил Лёве шесть (соразмерно возрасту) ударов флотским ремнем – тяжелая пряжка била по спине до крови. Вечером мама обрабатывала зеленкой и плакала, а Лёва говорил: - Не плачь. Зато тебя не бьёт.

И она плакала от этих слов ещё больше.

- Ну правда, это же хорошо, - утешал Лёва, поворачиваясь к маме лицом и обнимая за светлые волосы. – Мне ради тебя не сложно потерпеть.

- Ты не должен ради меня терпеть, - всхлипывала мама.

- Я ради тебя что хочешь могу, - храбрился Лёва. – Даже умереть.

Мама слабо улыбнулась:

- И что хорошего – умирать за других?

- А что плохого?

Она не ответила. Снова развернула его спиной, чтобы закончить с ссадиной, и уже совсем без улыбки сказала:

- Ты слишком жертвенный. Так можно быстро закончиться.

- Как это – закончиться? – не понял Лёва.

- Стать пустым. Чувствовал себя когда-нибудь пустым?

Лёва как следует подумал.

- Наверное, нет.

- Ещё почувствуешь, – пообещала мама.

И была права. Рядом с Шевой он чувствовал себя если не пустым, то стремительно пустеющим: как будто посреди жаркой пустыни отдаёт другу последний глоток воды, но он не выпивает и не возвращает – просто выливает на землю.

Устав ждать первого шага со стороны родителей, Лёва решил сам завести неизбежный разговор. Он поймал маму в субботу за уборкой, когда она была в хорошем настроении, а папы не было дома (и это почти всегда совпадающие моменты), и спросил грубовато, но с искренней обидой: - Мам, а вы когда собирались мне рассказать?

Мама удивилась тоже, кажется, вполне искренне:

- О чём?

- О ребёнке. Ты ж беременна.

Мама помрачнела. Перестала вытирать пыль с телевизора, отбросила тряпку на тумбу. Устало опустилась на диван. Лёва перепугался её реакции:

- Ты чего?

Она неожиданно попросила:

- Только папе не говори.

Лёва оторопел от такого заявления.

- Что не говорить? Что ты беременна?

- Да.

- В смысле? Это не от него что ли?

Он даже обрадовался этой догадке: круто, если не от него. Может, от кого-нибудь нормального?

Но мама оскорбилась:

- Что ты несешь? От него, конечно!

- А почему не говорить?

- Он разозлится. Куда сейчас третьего ребёнка?

- В смысле разозлится? Ты одна что ли в этом виновата?

Мама устало заговорила:

- Не одна, конечно, но всё равно, ты же его знаешь…

- А почему ты… ну…

Лёве было неловко говорить слово «аборт» при маме. Как будто матом ругаешься.

- Почему ты оставила ребёнка? – спросил он помягче.

Маме слово «аборт» далось легко. Она так и сказала:

- Он против абортов.

- И против третьего ребёнка, и против абортов?

- И против контрацепции.

- Тяжелый случай.

Но, конечно, куда более тяжелым случаем показалась удивительная невнимательность отца: сын заметил, что мать беременна, а муж – нет. Как бы то ни было, Лёва решил не вмешиваться: пусть сами в этих делах разбираются. Мысленно он пытался прикинуть сроки появления нового орущего комочка, которого тоже придется спасать от отца: если виден живот, значит, уже скоро. Может быть, четыре или пять месяцев – к сентябрю, как и Пелагея. Почему всё худшее с ним случается в сентябре? Осень, школа, новые дети.

Не то чтобы Пелагея была худшим. Но их семья – не самое благополучное место для младенцев, Лёва это хорошо понимал и из-за этого понимания чувствовал личную ответственность. Должна же хоть у кого-то быть эта ответственность.

А ещё этот Шева – тоже постоянно проезжался Лёве по нервам. На днях у него случился припадок, прямо в школьной столовой: на подходе к раковине он упал, как подрезанный – как персонажи мультиков. Лёва шёл следом за ним, и сначала подумал, что Шева споткнулся. Но он не вставал. Тогда Лёва подумал: обморок. Но тело Шевы начало содрогаться в судорогах, глаза закатились, макушка головы хаотично забилась о кафельный пол, и, ещё не до конца понимая, что и зачем он делает, Лёва скинул рюкзак с плеч и аккуратно подложил его под Шевину голову.

Конечно, вокруг ужас что началось: дети перепугались, побежали за школьной медсестрой, но пока её звали, приступ прекратился сам по себе. Шева перестал трястись, а через минуту открыл глаза, не понимая, что происходит. Он ничего не помнил.

К тому моменту, как в столовую зашла медсестра, Шева сидел на полу и ошалело смотрел по сторонам на толпу собравшихся зевак. Лёва расстегнул на себе вельветовую рубашку горчичного цвета (под ней была белая футболка) и кинул её Шеве на ноги.

- Это зачем? – не понял он.

- Ты обоссался, – ответил Лёва, не глядя на него.

Скорую помощь ждали там же, в столовой: Лёва стоял чуть в стороне, облокотившись на раковину, медсестра присела за ближайший стол. Шева так и сидел на полу, стыдливо помалкивая. Когда прозвенел звонок, любопытствующие начали расходиться и, в конце концов, столовая опустела.

Медсестра, Зоя Георгиевна, велела Лёве идти на уроки. Ну, как «велела» – вяло упрекнула в прогуле. Лёва отмахнулся, и она не стала настаивать.

- Может, пора завязывать? – негромко спросил Лёва. Так, чтобы слышал только Шева.

Он сердито посмотрел на него снизу-вверх:

- С чем?

- С клеем.

- Да это не из-за него, - буркнул Шева. – Я не нюхал сегодня.

- Тем хуже.

Приехала мама Шевы – быстрее, чем скорая. Она ворвалась в столовую: воздушная, вкуснопахнущая, в тёмной шляпке как у Мэрри Поппинс, в пальто из верблюжьей шерсти. Лёва сразу подумал: не голодают. Пока она кудахтала и охала над сыном, Зоя Георгиевна кратко изложила, что случилось.

- Так ты заболел, солнышко, - тряслась мама Шевы — и в так ей тряслись белые завитые кудри на голове. – А я думаю, чего ты так неважно выглядишь в последнее время.

Лёва чуть не сказал: «Да не из-за этого», но прикусил язык.

Когда фельдшер и медсестра всё-таки приехали, они приняли решение отвезти Шеву в больницу – на обследования. Поднявшись с пола, он завязал на поясе рукава Лёвиной рубашки и виновато сказал:

- Я тебе потом отдам…

- Оставь себе, - прохладно ответил Лёва.

Шева съежился – то ли от непроходящего чувства стыда, то ли от металлического тона Лёвы. Может, всё вместе. Почему-то Лёве захотелось наполнить эту чашу до краев, и он сказал удаляющейся Шевиной спине:

- Ты не переживай насчёт мокрых штанишек, с тобой такое уже случалось в детском саду.

Шева ничего не ответил, даже не обернулся, и тогда стыдливо почувствовал себя сам Лёва. Ну зачем он ему это сказал?

Вчера обменял вкладыши Сони на Панасоник с плеером, и сегодня, надев наушники на голову, весь день жал на кнопки, переключая треки с Lithium до Walking Contradiction. Первую на кассету записала Катя, а Каме этот патлатый панк-рокер Кобейн перестал нравиться после того, как покончил с собой три года назад: с тех пор он не слушал ни одной песни. Две вещи ему сложно простить другим людям: трусость и слабость. Ещё сложнее отличить одно от другого.

Lithium, как и Smells Like Teen Spirit, он обычно проматывает, с интересом вслушиваясь в ускоренную перемотку: голос и музыка слепляются в комок сюрреалистичных звучаний. Через раз после такого кассетную ленту зажевывает, и приходится вытаскивать её, чтобы подкрутить карандашом. Кама, пока делает это, поглядывает на Лёву, давя в себе внутренний спор: спросить или не спросить?

Вопрос настолько же прост, насколько и глуп, поэтому Кама не позволяет себе его спрашивать.

Какую ты любишь музыку?

Или ещё хуже:

Какая твоя любимая музыкальная группа?

Вопрос-мостик, который прокладываешь к другому, чтобы узнать его лучше: такого Кама себя не позволяет. Такого в их кругах не позволяют даже с девчонками: тем нужно подмигивать, причмокивать: «Кс-кс-кс» и сразу залезать клешней под топик — иначе сойдешь за чмошника и каблука, стелящегося перед телками.

Стелиться перед пацанами не просто «хуже», это непозволительно. Эти двое — Шева и Лёва — не отлипающие друг от друга и делящие одну жвачку на двоих, может, пока и сойдут за лучших друзей. Мелкие, находящиеся на нижней ступени их иерархии, ничего не значащие, как мальки в аквариуме — таким можно чуть больше, хотя Шева, это видно, усваивает правила игры быстрее. Пока Лёва спрашивает: «Пойдешь сегодня ко мне?», Шева смекает, что этот вопрос — полный зашквар, и уже начинает закатывать глаза, отсаживаясь от Лёвы подальше. Тот воспринимает это, как личную обиду, явно не вдупляя в правила. Конечно, он знает: нельзя выглядеть гомиком. Но он определенно не понимает, что выглядит.

Кама думает: когда этот тощий торчок его отошьёт — отошьёт сто процентов, потому что он опытным взглядом видит: Шева не такой, как они, — он, может, и присядет рядом с Лёвой в попытке сказать что-нибудь утешительное, сказать: «Да много еще таких будет», или: «Он не понимает, что потерял», или: «Он вообще этого не стоит». А потом, когда Лёва удивится этой поддержке, когда почувствует неожиданную близость с тем, от кого её никак не ожидал (а Кама уверен, что хорошо маскируется), то в возникшей доверительной тишине, он, наконец, спросит: Какую ты любишь музыку?

Или еще лучше:

Какая твоя любимая музыкальная группа?

И тогда он пожалеет, что поменял вкладыши Сони на громоздкий Панасоник с плеером, ведь через Сони можно было бы послушать один плеер на двоих.

После девятого класса старшая школа значительно опустела: большинство ребят забирали документы и расходились по колледжам и техникумам. Лёва оставался – не знал, куда ему податься. Зато отец, конечно, всё знал за него, вот только Лёву не устраивали его предложения. Он взял себе ещё два школьных года – за это время собирался придумать, куда бежать.

Шева тоже оставался: оно и понятно, родители мечтали, чтобы сын пошёл по их стопам – в какие-нибудь университетские профессора. А Лёве казалось произойдёт чудо, если Шева доживёт до университета. Выглядел он неважно. После второго припадка ему поставили эпилепсию и это всё усложнило. Теперь родителям стало ещё проще не замечать, как сын худеет, бледнеет и съеживается в асоциальное существо – «Он же болеет!». Удивительное равнодушие. И самое паршивое, что стабильное.

Лёва замечал такое отношение ещё к маленькому Юре. Он помнил, как за ним, за Лёвой, мама приходила в детский сад – всегда в шесть часов. А Юра оставался. Долгое время Лёва думал, что его просто забирали позже, но потом уже подросший Шева рассказал, что его не забирали вообще. В детском саду была такая возможность: оставить ребёнка на ночь. Специально для родителей, которые работают в ночные смены. Но родители-профессора не работают по ночам – Шева это хорошо понимал. Он понимал, что его оставляли просто так, чтобы не мешался.

- И часто? – уточнял Лёва, когда слушал эту историю первый раз.

- Где-то через день.

Ему тогда очень хотелось обнять Шеву, прижать к себе и утешить, как маленького, но было нельзя. Было неуместно. И Лёва только вздохнул. У него дома был контроль и армейская дисциплина: дома в восемь, отбой в десять, подъём в семь, проверка уроков, уборка в квартире, а если что не так – вот тебе штрафные удары прутиком по спине. Но его нигде никогда не оставляли и не забывали. Непонятно, что хуже, но, если сравнить их с Шевой: попустительство проигрывало тирании.

На каникулах Лёва снова начал спускаться в полуподвал к остальной компании. Последний месяц он туда не ходил: виделся с Шевой в школе и этого казалось достаточно, но теперь Юра целыми днями находился со своей шайкой, и Лёве ничего не оставалось, как тоже там бывать – не было другого способа стать ближе.

Кама обрадовался его возвращению, а Лёва, вот же странно, обрадовался Каме. Подумал: хоть с кем-то можно будет поговорить.

Но разговоры не заладились. Кама открывал подвал и куда-то сваливал, а Лёве приходилось довольствоваться компанией глуповатых торчков и умственно-отсталого Пакли (у него правда была умственная-отсталость, как потом узнал Лёва). К концу июня Каме надоело постоянно открывать и закрывать подвал, и он сделал дубликат ключей. Позвякивая ими в воздухе, он оглядывал парней, делая вид, что выбирает, кому их передать. Первым, конечно, вскинулся Вальтер – он Каму знал дольше всех.

Но Кама, даже не глядя на него, кинул ключи Льву. Тот стоял у дверей и, не ожидавший такого поворота, машинально вскинул руку. Металлический стержень царапнул ладонь – поймал.

- Какого хрена? – возмутился Вальтер. – Кама, он же ваще какой-то… мутный!

- Это ты мутный, – спокойно возразил Кама. Подняв взгляд на Лёву, он добавил со светской улыбочкой: – А Лёва ясный, как божий день.

Лёве было приятно такое выражение доверия со стороны Камы. Он даже почувствовал некоторую власть над Шевой: теперь он, Лёва, решал, когда захочет открыть подвал, а когда закрыть. А может, вообще не захочет. Может, просидит дома весь день и даже не соизволит выйти к флигелю.

Так ему это представлялось, но вышло совсем иначе. Вышло наперекосяк.

Однажды воскресным утром Шева постучал в дверь Лёвиной квартиры. Лёва, зевая, открыл, и столкнулся взглядом не только с Шевой, но ещё и с какой-то девчонкой. Он внимательно оглядел её: вроде бы их ровесница, хотя выше Шевы на целую голову, тёмные волосы распущены, губы подведены красной помадой. Она стояла чуть позади, облокотившись бедром на лестничные перила, и держала руки в карманах джинсовки. Мельком заметив всё это, Лёва снова перевёл взгляд на Шеву.

- Дай ключи от подвала, - не попросил, а потребовал он.

- Зачем?

- У меня предки дома, а мы хотим… ну… - воровато оглянувшись не девочку, он изобразил руками понятный жест: с кольцом и указательным пальцем.

Лёва скрутил тошнотворную боль в груди и ответил почти бесцветно:

- Нет.

- Почему нет? – Шева надулся от возмущения. – Тебе чё, жалко?

«Что за тупой вопрос?» – устало подумал Лёва.

- Ищите другое место.

- Я думал, ты мне друг.

- Я думал, ты мне тоже.

Шева обиженно зыркнул на Лёву, но всё-таки ушел, облапив девушку за талию. Лёва раздраженно захлопнул дверь, понадеявшись, что у них всё обломится, что никакого другого места они не найдут.

Он вернулся в комнату, попытался продолжить читать «Одиссею капитана Блада», но буквы расплывались перед глазами. В голове одно: он там с ней.

Лёва даже обрадовался, когда под окнами раздалось протяжное: «Слы-ы-ышь!». Это Грифель пытался привлечь его внимание. Может, хоть отвлечься получится.

Он высунулся в окно, а там опять:

- Скинь ключи.

Лёва сразу подумал, что он для Шевы просит. Помрачнев, ответил:

- Я спущусь, сам открою.

Грифель пожал плечами: мол, как хочешь.

Лёва натянул джинсы, светлую футболку с логотипом пепси, влез в старые кеды – летом неудобно быть скинхедом, так что ребята начинали одеваться как нормальные люди. Выскочив во двор, он столкнулся со всей компанией: Грифель, Вальтер, Пакля. Шевы не было. Гремя ключами, он повёл их за собой к подвалу, как полководец.

Лёва слышал, как за его спиной парни обсуждали Власовского: Грифель жаловался, что Кама запретил гоняться с битами за Яковом.

- Сказал, типа словесно делайте че хотите, а пиздить нельзя.

Лёва невольно улыбнулся и в очередной раз вспомнил Каму с тёплой симпатией.

- А какое Каме дело до этого пидора? – с возмущением спросил Вальтер.

- Сам, наверное, пидор, - сплюнул Грифель.

- Так может, ну его нахуй?

- Не, ты чё, это ж Кама.

Когда компания подошла к повалу, Лёва увидел, что амбарный замок открыт и валяется на земле, а дверь не плотно прилегает к косяку. Прежде чем потянуть её на себя, он несколько раз прокрутил в голове, как закрывал дверь накануне. Ошибки быть не могло.

Войдя внутрь, Лёва замер на пороге, и Грифель с глухим стуком врезался в его спину.

- Ты чё? – возмутился он.

А он ничего.

Диван с помойки был разложен. Девочка стояла на рваной обивке на четвереньках – Лёва успел заметить смазанную помаду и хлопковый лифчик, но тут же перевёл взгляд выше, на того, кто стоял за ней. На Шеву.

Он тоже смотрел на Лёву с нескрываемым самодовольством. Отросшие волосы слиплись на лбу в пряди-сосульки, и он убрал их рукой тем самым жестом, от которого у Лёвы всегда подгибались колени. Он был голый, абсолютно голый, но эта потная липкая обнажённость не вызвала у Лёвы никакого интереса. Может быть, только слегка, на секунду, но тут же было задушено на корню.

Лёва выскочил из подвала первым. Остальные парни столпились на пороге, начали гоготать, подшучивать, поздравлять, хвалить. Лёва сел на ступеньки, уговаривая себя успокоиться – у него дрожали руки, губы, колени, дрожали так, что это могли заметить в любой момент.

«Главное, не зареветь, а то вообще странно будет».

Он сложил руки на коленях и опустил голову, чтобы не выдавать намокших глаз. Услышал, как скрипнула дверь – кто-то вышел – боковым зрением увидел, как маленькие красные кеды пробежали мимо него вверх по ступеням. Девочка ушла.

Следом дверь скрипнула ещё раз. В этот раз никто не торопился уйти. Рядом с Лёвой на лестницу упал мокрый использованный презерватив, и от того, что он мокрый, что в нём безошибочно угадывается белая жидкость, Лёве стало ещё хуже. Он оторвал голову от колен и поднял взгляд.

На него, ухмыляясь, сверху-вниз смотрел Шева.

- Ты ахренел? – Лёва кивнул на презерватив рядом с собой.

- Просто выкинул.

- Мусорка в двух метрах отсюда.

- Не будь занудой.

Шева так гаденько улыбался, что Лёве захотелось заставить его сожрать этот кусок резинки. Рывком поднявшись, он почти это и сделал, почти бросился на него с кулаками, но остановил сам себя в последний момент. Что это даст?

- Как ты открыл дверь? – устало спросил он.

- Кама дал ключи, - ответил Шева. – Настоящий друг.

- А почему не закрыл?

- В смысле?

Лёва почувствовал, как снова начинает закипать. Дёрнув дверь на себя, он указал на внутреннюю сторону:

- Щеколда! С этой стороны есть щеколда! – он почти орал на Шеву. – Принято закрывать дверь на щеколду, когда трахаешься с кем-то!

- А, - почти издевательски улыбнулся Шева. – Не подумал. Все ж свои.

- Ты издеваешься, да?

- Почему ты так злишься? – хлопая глазами, спросил Шева.

- Ты знаешь, почему.

Шева пожал плечами:

- Ну что, мне теперь не трахаться ни с кем из-за того, что ты гомик?

Лёву разрывало от ярости: «Господи, ну какой тупой!» – думал он, шагая от двери к лестнице, от лестницы к двери, и так много раз, туда-сюда, лишь бы не сорваться окончательно, в слёзы, в крик, в удары – лишь бы не привлечь внимания остальных. Шева молча наблюдал за его метаниями, и уголки его рта приполнимались – чуть-чуть, как у Мона Лизы.

В очередной раз пройдясь взглядом по лицу Шевы, Лёва остановился, пораженный внезапной догадкой.

- Ты специально это сделал, - резко сказал он.

- Сделал что? – невинно спросил Шева.

Сначала Лёва хотел последовательно перечислить все его действия: попросил ключи, не закрыл дверь, кинул под ноги резинку… Но, набрав в грудь воздуха, тут же выдохся: у него не было сил всё это припоминать.

Он просто сказал:

- Сделал мне больно. Зачем?

- Я не хотел.

- Хотел.

- У тебя паранойя.

- Да что ты?

- Да, - и снова тонкие губы скривились в усмешку.

Лёве захотелось их разбить. И, чтобы не сделать этого, он взбежал вверх по лестнице, бросив мимоходом:

- Да пошёл ты.

Лёва и Шева [9-10]

Теперь он натыкался на них постоянно.

Шева приводил её в подвал, Шева сидел с ней допоздна у подъезда, Шева постоянно говорил о своей Кате. И не что-нибудь нормальное говорил, а обязательно глупое и примитивное: «Люблю мять её за сиськи» или «Вчера её родителей не было дома, и мы трахались восемь раз за ночь». Ляпнет что-нибудь в этом роде, а потом выжидательно смотрит на Лёву – как тот отреагирует?

Лёва хмыкал и отворачивался. Иногда едко шутил:

- Восемь раз за ночь – это по три минуты?

- По три часа! – огрызался Шева.

- Если восемь раз по три часа, то получится, что вы трахались двадцать четыре часа, а это не…

- Господи, заткнись! – раздраженно перебивал Шева. – Что ты придираешься?

Грифель, выслушав одну такую перепалку, загоготал:

- Может, Лёва хотел быть на её месте?

Шева скривил губы в ухмылке и многозначительно посмотрел на Лёву: мол, конечно хотел, и я это знаю. Но тот искренне рассмеялся: по мнению Лёвы, место у Кати было отнюдь незавидное.

- На её месте – это где? – уточнил он, отсмеявшись. – На грязном диване, который вы притащили с мусорки? Боже упаси.

- Мы ж не только там, - пробубнил Шева.

- И диван нормальный, - обиженно вставил Грифель, который как раз на нём возлежал.

Как бы то ни было, Катя провела между ними невидимую черту. Разделила их дружбу на «до» и «после». Раньше Лёва думал, что их дружбу разделили чувства, запретное влечение, неправильные мысли, но даже с их появлением они ещё умудрялись оставаться друзьями. Теперь же всё рушилось на глазах: Шева будто бы специально водил её мимо Лёвы, специально раздражал его этой Катей.

Лёва долго терпел, пока Шева не перешёл все границы. Не то чтобы он сделал что-то ужасное, уж точно не переплюнул свою выходку с подвалом и презервативом, но чаша, так сказать, переполнилась.

Он позвал Лёву на «Людей в черном» – второго июля фильм начинали крутить в кинотеатрах. Лёва ждал этого дня, как в детстве ждал подарков на Новый год – с трепетным замиранием в сердце и ещё, конечно, с большой-большой надеждой, что теперь всё будет как раньше. Может, ему ничего и не светит, может, они никогда не будут вместе так, как он хочет, но он был бы счастлив вернуть хотя бы их дружбу.

На подходе к кинотеатру настроение у Лёвы испортилось: Шева пришел не один. Он стоял, прислонившись к массивной колонне старого здания, а рядом с ним – Катя. Шевина рука лежала у неё на плече – не обнимала, а именно лежала, будто он облокотился на девчонку от усталости.

Лёва вдруг понял, что совсем не злится, что ему почему-то даже жалко её. Он как будто на секунду увидел Шеву таким, какой он есть: тощий, поношенный, с трясущимися пальцами. Землистый цвет лица. Мешки под глазами. Запах клея при первом же приближении. Лёва ощутил с Катей почти родственную близость, ему захотелось сказать ей: «Может, ну его нахер и сходим в кино вдвоём?».

У подножия колонны лежал Шевин рюкзак, из него торчала перемотанная белой изолентой рукоятка биты. Подойдя к ребятам, Лёва кивнул на рюкзак:

- Зачем бита?

- Да так, стрелка одна, - отмахнулся Шева.

- Где? Какая?

- Тут рядом. Есть один любитель прогуливаться мимо кинотеатра.

С нагленькой ухмылкой Шева поднял рюкзак с земли и перекинул через плечо. Они с Катей направились к входу, а Лёва от растерянности не сразу и сообразил, что делать. Нагнав их, запоздало проговорил:

- Кама же запретил его трогать.

- А какое нам дело до Камы?

- Он ваш… начальник, капитан и всё такое.

Шева усмехнулся:

- Это у тебя там… начальники, капитаны и всё такое. А мы чё хотим, то и делаем.

У Лёвы скулы свело от злости, но он не стал ничего отвечать. Подумал: пусть Власовский сам себя спасает. Нарывается же он сам.

В тёмном зале кинотеатра ещё до начала сеанса пахло газировкой и жженым попкорном. Ребята заняли места в третьем ряду: Лёва, потом Шева, потом Катя. Но едва погас свет, Шева переманил Катю в своё кресло: садись, мол, на коленки.

Лёва смотрел на большой экран и изо всех сил старался ничего не замечать: ни мокрых поцелуев, ни чавкающих звуков, ни Шевиной руки, стремящейся пробраться под Катину футболку. Но чем больше уговаривал себя не смотреть, тем лучше всё видел: боковое зрение, чтоб его. Хоть шторки на глаза вешай.

Лёва решил, что все против него. Весь мир. И Катя, на секунду вызвавшая в нём сочувствие, перестала казаться такой уж несчастной. Сидит на коленях и охотно подставляется. «Шлюха», - думал про неё Лёва.

Он сглотнул вязкую, горькую слюну, и понял, что нужно делать. В нём просыпалась грубая и тупая сила: она наливалась в мускулах, расправляла плечи, сжимала кулаки. Когда на экране пустили титры, Лёва зашарил рукой под сидением (Шева запнул под кресло свой рюкзак) и, нащупав рукоятку биты, вытянул снаряд из рюкзака.

- Э, ты чё! – Шева подскочил, скидывая Катю с колен. – У меня стрелка прям щас!

- Конфискую, - ответил Лёва и, не дожидаясь реакции Шевы, пошёл вдоль рядов к выходу.

Шева нагнал его и потом бежал рядом, подпрыгивая и пытаясь ухватиться за биту, но Лёва поднял её высоко над головой, и у Шевы не хватало ни сил, ни роста для этого состязания. Так они и вышли на Московский проспект, привлекая внимание прохожих, пока не завернули на Фрунзе. Там, за пятнадцатым домом, располагалась вереница гаражей – как раз напротив школьной спортивной площадки. Возле ржавой гаражной двери с номером пятнадцать расположились Вальтер и Грифель – у одного бита, у второго кусок железной трубы. Лёву замутило, когда он увидел их оружие, но виду, что испугался, не подал.

Грифель присвистнул:

- Какими судьбами?

Это, видимо, про Лёву был вопрос.

- Я с вами, - ответил тот, останавливаясь рядом.

Шева перестал скакать кругами, но с подозрением покосился на Лёву.

- Биту отдай, - потребовал он.

- Ты слабенький, не умеешь с такими вещами обращаться.

- А ты умеешь? – огрызнулся он. – В жизни её в руках не держал.

- Вот и посмотрим.

Труба в руках Грифеля не давала Лёве покоя. Не сводя с неё взгляда, он спросил:

- А вы откуда знаете, что он тут пойдет?

- Я всё выяснил, - деловито объяснил Грифель. – Власовский ботает, у него допы в школе по биологии, он же этот… ну этот…

- Который на олимпиадах, - подсказал Вальтер.

- Ага, точно. Он вот уже щас… - Грифель посмотрел на наручные часы. – Он до трёх там, а уже… Вальтер, если стрелка здесь, это сколько?

Вальтер любезно глянул на запястье Грифеля.

- Без двух минут.

- Уже без двух минут.

- Ясно, - выдохнул Лёва. – А чё у тебя за труба? Где взял?

Грифелю было приятно, что кто-то заметил его самопальное оружие. Проведя пальцем по облупившейся краске, он с нежностью ответил:

- Во дворе надыбал.

- Можно посмотреть?

Грифель любезно протянул Лёве трубу. Он обхватил металлический стержень и руку потянуло к земле. «Блин, тяжелая». Лёва оглядел окрестности: впереди дом, вроде окон много, но заросли перекрывают обзор. Может, если кто с верхних этажей сунется на балкон, их и заметят, но стоит ли на это надеяться?

- Вон идёт, - Вальтер отлепился от железной двери, поднял свою биту в руках.

- Лёва, давай, - это Грифель затребовал трубу обратно.

- Ага, щас… - произнёс Лёва.

Нужно было рассчитать силу, а времени не было. Лёва примерился одной рукой для броска, покачал трубу в руке. Нет, наверное, одной рукой он не сможет.

Он осторожно прислонил биту к стене и взялся за трубу двумя руками. Сердце колотилось нестерпимо, как перед отцовскими наказаниями. Грифель, почувствовав неладное, качнулся к нему:

- Да чё ты делаешь?

- Хочешь поменяемся? – спросил Лёва, чтобы потянуть время и сбить парней с толку.

- Не, я её сам нашёл, это моя малышка…

Пока Грифель это произносил, Лёва со всей силы кинул трубу вверх и назад. «Господи, хоть бы никого не убило», - запоздало подумал он. Пока пацаны ошалело смотрели, как труба, переворачиваясь в воздухе, летит за гаражи, Лёва снова вцепился в Шевину биту. Труба с глухим стуком упала на траву – теперь между Грифелем и его «малышкой» была целая вереница гаражей.

- Ты чё сделал?! – возмутился Грифель.

- Выронил, - буркнул Лёва.

- Нихера се! Как мне теперь драться?!

- Ну, сходи подними.

Услышав приближающиеся шаги, Лёва безошибочно угадал по ним Власовского – стучали по асфальту начищенные школьные туфли. Лёва выскочил из-за кустов и не на шутку перепугал Якова: тот отшатнулся, выронив из рук учебник по биологии. От досады у Лёвы заныло в груди: опять Власовский ерунды про него надумает.

- Беги, - негромко сказал Лёва, перехватив биту в руках. Поймал себя на мысли, что всё ещё не выглядит, как спаситель. Поднял с земли учебник и сунул Власовскому в руки. – Беги, они ждут тебя.

«Они» выбежали из-за кустов следом за Лёвой. Он развернулся: к ним – лицом, к Якову – спиной.

- Ну всё, - как-то безнадежно выдохнул Грифель.

И Лёва подумал: «Ну всё». От страха у него тряслись руки и бита в пальцах ходила ходуном. Это, конечно, было всем заметно.

- Что, страшно? – усмехнулся Шева. – Вот она – реальная житуха. Не то что в твоих книж…

Он недоговорил. Лёва ударил его битой по лицу – совсем слабенько, в полсилы, как ему казалось, но этого хватило, чтобы из носа Шева брызнул фонтан крови. Лёва растерялся на секунду. Даже хотел бросить биту и метнуться к нему – спасать. Но, вспомнив всё, что Шева сделал за последнее время, он только сжал биту посильнее и с вызовом спросил: - Кто-нибудь ещё хочет что-то сказать?

Вальтер посмотрел на Шеву, пытающегося остановить кровь подолом футболки, затем оглянулся на Грифеля и, подхватив свою биту, кивнул:

- Что ж, погнали.

Лёва выставил биту перед собой, как блок, и ещё раз кинул через плечо Власовскому:

- Беги!

- А что мне бежать? – спокойно спросил Яков и куда-то исчез – Лёва не проследил, куда, но из бокового поля зрения Власовский пропал.

Не меньше минуты Лёва держал оборону собственной физической целостности, наперед угадывая удары Вальтера и отражая их своей битой. Выглядело так, будто они дерутся на шпагах, и Грифель даже заскучал:

- Блин, это чё за фехтование?

Ясно было, что Вальтер тоже боится ударить, боится не рассчитать силу, и будто бы даже поддаётся. Глупо получалось: драка, в которой никто никого не хочет бить, но она всё равно происходит.

Это продолжалось до тех пор, пока не раздался громогласный вопль:

- А ну разошлись, хулиганы! Я сейчас полицию вызову!

И Лёва, и Вальтер синхронно опустили биты и оглянулись на звук. Миленькая картина: пожилая женщина в цветастом платочке и Яков, мнущийся рядом. Видимо, позвал на помощь.

- Тётенька, мы ничего такого… - залепетал Вальтер, но та и слушать не хотела.

- Ага, знаю я ваше «ничего такого»! Совсем уже ни стыда, ни совести! Разошлись быстро!

Делать было нечего: пришлось расходиться – бабка в платке не сводила с них взгляда. Яков, тревожно глянув на Лёву, отошёл от своей защитницы и направился к нему. Грифель в долгу не остался: пройдя мимо Якова, он с силой толкнул его в спину – так, что тот полетел лицом в асфальт.

- А ну не трогать хорошего мальчика! – снова заголосила тётка, но что уже – было поздно, уже потрогали.

Очки Якова отлетели в сторону и Вальтер, идя следом за Грифелем, наступил на них – как будто бы случайно. Стёкла, конечно, хрустнули.

- Придурки, я ничего без них не вижу! – жалобно сказал Яков и беспомощно зашарил рукой по асфальту.

Лёва, пихнув биту Шеве (тот вроде ничего, при появлении тётки сразу оклемался и поспешил смыться), подошёл к Якову. Нашёл очки и вернул их ему на нос, помог подняться на ноги. Яков разодрал ладони и рассёк бровь – по лицу устрашающе ползла полоска крови. Правая линза на очках пошла мелкими трещинами, но вторая осталась целой. Из-за этого Яков стоял, зажмурив правый глаз, и смотрел на Лёву только левым.

- Тебе помочь дойти до дома?

Яков покачал головой: не надо, мол.

- Ты ж не видишь нормально. И у тебя кровь.

- Да ладно… - Яков растерянно оглядел грязные поцарапанные ладони.

- Есть у бабушки спирт или типа того?

- Если честно, не знаю.

Недолго думая, Лёва предложил:

- Пошли ко мне.

- К тебе? – удивился Власовский.

- Ну, не совсем ко мне. В подвал.

Он удивился ещё больше:

- Чего? В какой подвал?

- Ну, у нас есть подвал. Только наш.

- У вашей шайки что ли?

Лёве не понравилось, что он приобщил его к «шайке», но кивнул.

- Предлагаешь мне пойти в подвал к вашей шайке? – усмехнулся Яков.

- Их там не будет. Ключи есть только у меня.

Это было, конечно, не совсем правдой, но Кама в тот день был за городом – помогал бабуле по хозяйству в деревне. Лёва это хорошо запомнил, потому что удивился тогда: у такого, как Кама, есть бабуля. И он ей помогает. Звучит слишком нормально!

- И зачем? – резонно спросил Яков.

Потупившись, Лёва ответил:

- Просто… я подумал… мы могли бы общаться.

- Мы могли бы общаться?

- Ну да… Ты умный, я умный…

- Ты умный? – Власовский, будто издеваясь, повторял все его последние фразы.

Лёва раздражился:

- Блин, не хочешь, не иди! Я не собираюсь в друзья напрашиваться.

Он развернулся, чтобы уйти, но делал это, как взрослые с маленьким ребёнком: мол, ты оставайся, а я – домой. И Яков повёл себя, как ребёнок – засеменил следом.

- Ладно, пойдём, раз приглашаешь.

Лёва опасался, что вся банда недоскинхедов может подтянуться к флигелю и поджидать его там, поэтому торопил Власовского. Тот спотыкался на ровном месте, хотя и глядел под ноги зажмуренным глазом, Лёва шипел на него: «Сними ты их уже», имея в виду очки, а Яков шипел в ответ: «Без них я вообще не дойду».

У флигеля не оказалось никого, Лёва дрожащими пальцами вставил ключ в амбарный замок и открыл дверь. Пропустил Якова вперед, сам зашёл следом и закрыл дверь на щеколду.

Власовский оглядывался, как будто попал в настоящую квартиру, и даже вежливо покивал:

- Миленько тут у вас.

Миленько, конечно. Бетонные стены с плакатами полуголых девушек, музыкальных групп и персонажей мультиков, да хаотично расставленная поломанная мебель. Даже света нет. Летом хватало дневного освещения из окон (это всё-таки был не совсем подвал, а цокольный этаж), а вечером пользовались двумя большими походными фонарями.

Лёва чувствовал себя так, как будто принимает важного гостя на своей территории, и, суетясь, он сказал Якову:

- Вот, кресло, - он указал на кресло-качалку Камы. Кроме него, никто не имел права им пользоваться. – Садись.

Яков сел и тут же качнулся назад. Рядом с креслом стояла тумбочка – тоже собственность Камы. Лёва полез в неё, вытащил коньяк, в глаза бросилась упаковка с презервативами, лежащая возле магнитофона. Он закрыл обратно отходящую от петель дверцу и бросился на поиски ваты.

- Где-то была, - говорил он, шаря рукой на полке с клеем. – Не может не быть, потому что Пакля колется.

- Хорошие у тебя друзья, - хмыкнул Яков.

- Нашёл!

Смочив ватку коньяком, Лёва приблизился к пострадавшему.

- Я помогу.

Власовский не возражал. Лёва прижал ватку к рассеченной брови и Яков поморщился.

- Больно?

- Терпимо.

Лёва провёл ваткой ниже, по дорожке крови – от глаза до подбородка. Местами кровь запеклась и приходилось прикладывать усилия, чтобы её оттереть.

Лев приблизился почти вплотную к креслу: сначала поставил левую ногу между ног Якова, затем упёрся коленом в сидение. Кресло качнулось под его весом.

- Что ты делаешь? – уточнил Власовский.

- Помогаю, - охрипшим голосом ответил Лёва.

- Так… близко.

- Тебе не нравится? – уточнил Лёва, откладывая ватку. – Мне отойти?

- Не отходи.

Лёва аккуратно снял очки с Якова и положил их на тумбочку, снова склонился над парнем (кресло качнулось назад). Власовский следил за каждым движением, как тревожный пациент за руками стоматолога: Лёва водил пальцами по щеке Якова, и тот смотрел вбок, а когда рука шла ниже, к губам, взгляд тоже опускался вниз.

Лёва одернул руку.

- Ты что, боишься меня?

Власовский растерялся:

- Нет, просто… Странная ситуация.

- Я могу прекратить.

- Нет, продолжай, пожалуйста.

Лёве польстили нотки мольбы в его тоне и он, не сдержав улыбку, спросил:

- Что ты хочешь, чтобы я сделал?

- Всё, - выдохнул Яков.

- Всё?

- Поцелуй меня.

«Я уж думал, не попросишь», - с облегчением подумал Лёва, перехватывая губы Якова своими.

Не так он себе это всё, конечно, представлял. Уж точно не с Власовским. Но из всего, что происходило за последнее время в его жизни, этот момент вдруг показался самым нормальным, самым правильным.

И он позволил ему случиться.

От каждого прикосновения Льва Яков вжимался в кресло и судорожно хватался за подлокотники. Чем ниже опускалась рука – тем сильнее Власовский дёргался, как от лёгкого удара током. Когда пальцы Лёвы, спускаясь по животу, упёрлись в ремень брюк, Якова закоротило: он, выдохнув, резко отпрянул назад – с такой силой, что кресло, качнувшись, чуть не перевернулось. Лёва, надавив коленом на сиденье, качнул его обратно. Уточнил, убирая руки от Якова: - Не хочешь?

- Хочу.

Яков взял Лёву за руку и вернул её обратно – на ремень. Лев, отогнув застёжку, потянул язычок ширинки вниз, и тогда, в самый неподходящий для этого момент, в дверь начали стучать.

После трёх коротких стуков раздался ноюще-требовательный голос Шевы:

- Лёва, открой!

Шепотом ругнувшись, Лёва попросил Якова:

- Не обращай внимания.

- Довольно сложно, - заметил тот.

Шева затарабанил в дверь с новой силой и опять закричал:

- Я знаю, что ты там! Замок-то открыт!

Атмосфера трепетной интимности была разрушена. Лёва остановился, убрал руку от ширинки, и Яков разочарованно вздохнул.

- Надо, наверное, заканчивать, - произнёс Власовский.

Лёву раздражило это предложение: заканчивать, когда ещё ничего не начали? Ему вспомнился голый торс Шевы, Катин лифчик, мокрый презерватив, показушно брошенный рядом с ним на ступеньках – сам-то Шева успел сделать всё, что хотел, а Лёве теперь что, обломаться из-за него?

«Да ну его нахер».

- Закончим, когда… закончим, - веско произнёс Лёва. – Я щас.

Он, выпрямившись, отпустил кресло (Власовского качнуло назад) и подошёл к тумбочке. Вытащил магнитофон Камы – это был старенький жёлтый «Романтик» («Вот уж подходящее название» - мысленно усмехнулся Лёва), работающий от батареек. В прозрачном отсеке уже была какая-то кассета, и Лёва, понадеявшись на исправность батареек, нажал «Пуск».

Едва слышно заиграла музыка – Лёва прокрутил звук до максимума и стены подвала сотряслись от американского рэпа. Gangsta’s Paradise. Магнитофон был не очень мощный, но акустика пустующего помещения сделала своё дело – музыка заглушила всё, что происходило снаружи.

- Это же лучше, чем слушать вопли? – уточнил Лёва у Якова.

- Да, гораздо.

Вернувшись к Власовскому, Лёва снова склонился над креслом и виновато произнёс:

- Извини, – имея в виду: за Шеву.

Яков подался вперед, схватил Лёву за подол футболку и потянул её вверх – Лев, поддавшись, помог её снять, и белая выстиранная футболка полетела вниз, на бетонный пол. Яков, перехватывая инициативу, начал целовать Лёвино тело – там, где дотягивался: грудь, соски, живот, ниже, ниже…

Лёва закрыл глаза, тая от незнакомых ощущений – таких по-странному щекотных и горячих, – а когда открыл снова, увидел в окошке под потолком возмущенную моську Шевы. Он какое-то время потерянно блуждал взглядом – судя по всему, дневной свет не позволял ничего разглядеть, но, когда Шева приткнулся к стеклу, прикрыв обзор по бокам, они с Лёвой встретились – глаза в глаза, и не оставалось сомнений: он их увидел.

Почувствовав смесь злорадства и возбуждения, Лёва, оторвав Якова от своего тела, наклонился к нему и нарочито страстно поцеловал в губы – гораздо слюнявей, чем ему хотелось на самом деле. Когда он разорвал поцелуй и снова посмотрел в окно, Шевы уже не было.

Через мгновение, даже сквозь абракадабру американского рэпа, послышались три удара в дверь – такой силы, что задрожали стёкла в оконных рамах. После этого всё стихло.

- Он больше не придёт, - с уверенностью заключил Лёва.

Они снова прильнули друг к другу, и Лёва убеждался, что всё делает правильно, что так будет лучше для всех: зачем ему бегать за этим нарколыгой, когда рядом есть Яков, хороший мальчик, и они с Яковом хотят одного и того же. Но, закрывая глаза, он невольно ловил себя на дурацких фантазиях: в этих фантазиях всё, что делал с ним Власовский, на самом деле делал Шева. И как Лёва не пытался прогнать его образ из головы, ничего не получалось.

На кассете была всего одна песня. Когда она закончилась, Лёва протянул руку, нажал на кнопку перемотки и случайно включил её с середины. Голос Кулио снова сотряс стены, заглушая их частое дыхание, заглушая Лёвины мысли, заглушая чувство стыда.

Look at the situation, they got me facing

I can't live a normal life, I was raised by the state

So I gotta be down with the hood team

Too much television watching got me chasing dreams…

///

Ребята выровняли кресло – так, как оно стояло, поставили магнитофон на место, следом убрали в тумбочку коньяк. Лёва, поднимая вещи с пола, поочередно натягивал их на себя. Яков свои вещи на пол бросать не позволил и аккуратно сложил на тумбочке – теперь стоял рядом с ней, одевался. Застегивая ремень на брюках, он несколько ошарашенно произнёс: - Поверить не могу, что сделал это, - и непонятным тоном добавил: - С тобой.

Лёва, в общем-то, тоже не мог поверить, что сделал это с Яковом, но всё равно решил показательно обидеться:

- Я что, такой хреновый кандидат?

- Наоборот, - неожиданно ответил Яков. – Такие, как ты, обычно не смотрят на таких, как я.

- Такие, как я? – уточнил Лёва.

Яков кивнул:

- Ну да. Ты ж гопник.

Это было обидней, чем его размытая реплика про «с тобой». Лёва оскорбился уже всерьёз.

- Я не гопник, Власовский.

- А зачем ты тогда с ними таскаешься?

Лёва молчал. Яков уже спрашивал это раньше. Тогда Лёва не смог рассказать про Шеву, потому что не хотел, чтобы Власовский решил, что он, Лёва, гей. Теперь вроде как всё стало очевидно, но после случившегося говорить про Шеву – ещё страннее.

Яков расценил его молчание по-своему, буркнул под нос: «Ну, понятно» и вопросительно посмотрел на дверь.

- Их там нет? – уточнил он у Лёвы.

- Я тебя проведу.

Лёва первым прошёл к выходу, лязгнул щеколдой и аккуратно приоткрыл тяжелую дверь. Никого не было. Он подозвал Якова:

- Можешь идти.

Власовский проскользнул мимо него и быстро побежал вверх по лестнице. Лёва спросил в след:

- Ты хоть что-нибудь видишь?

Яков отмахнулся:

- Да нормально, я дойду.

Лёва вышел следом за ним, поднял амбарный замок с земли, начал закрывать дверь и чуть не прищемил пальцы от неожиданности. За дверью, забившись в угол, сидел Шева – они с Яковом не заметили его сразу: при открывании двери Шева оказывался в своём углу, как в укрытии. Обхватив руками острые коленки, он поставил на них подбородок и слегка покачивался, чуть не плача. Лохматый, с грязными разводами на щеках (пыль и слёзы?), в полосатой футболке и джинсовых шортах Шева вдруг стал выглядеть гораздо младше своих лет, и у Лёвы от его вида заныло в груди – ну, как будто он обидел ребёнка.

Наклонившись к нему, Лёва мягко спросил:

- Ты чего?

Заметив Шеву, Яков замер на верхних ступенях и вежливо уточнил:

- Всё хорошо?

Шева поднял на Лёву сердитый взгляд и буркнул:

- Я думал, ты мне друг, — затем злобно глянул на Якова. — А ты чё встал? Иди к бабуле, Власовский, у тебя очко сломано.

- Я тебе друг, - терпеливо ответил Лёва, жестами показывая Якову, что ему и правда лучше уйти. Он, пожав плечами, подчинился.

- Ты меня битой шандарахнул, — напомнил Шева.

- Ты из-за этого расстроился?

- У меня кровь так хлестала…

- У тебя сосуды слабые.

- А ты чё, врач? – огрызнулся Шева, поднимаясь с земли.

Протиснувшись между дверью и Лёвой, Шева, заходя в подвал, едко спросил:

- Как прошло гомотраханье?

Когда он это сказал, Лёва сразу увидел его прежним: помятым, грубым, туповатым, и секундная жалость прошла, как ни бывало.

- А тебя оно задевает? – холодно уточнил Лев, наблюдая, как Шева тянется к своей «нюхательной» полочке.

- Вот ещё! – шурша целлофановыми пакетами, прыснул Шева. – Какое мне дело до твоих извращений!

Он раскручивал трубу с фасовочными пакетиками, пытаясь оторвать их по шву, но из-за резких движений целлофан рвался прямо в его руках, он кидал испорченные пакеты на пол, злился, и снова начинал отрывать, и опять промахивался мимо шва, и так раз десять, пока Лёве не надоело наблюдать за этим.

Пройдя в подвал, Лёва вырвал пакетики из рук Шевы.

- Если тебя это не задевает, то почему ты психуешь?

- Я не психую! – выкрикнул Шева, психуя. – Думаешь, меня волнует этот очкастый уродец, которого ты выбрал?

- Ну, знаешь, мог бы за меня порадоваться. Как друг.

- Чему порадоваться? Что у тебя нет вкуса?

- Не надо так о себе.

Шева, срывающимся на слёзы голосом, жалобно спросил:

- Зачем ты его сюда привёл?

Лёва растерялся.

- Ты первый начал.

- У нас что, соревнования? – всхлипнул Шева.

- Не знаю, - тихо ответил Лёва. – Тебе видней, что у нас.

Шева, смахнув рукой слёзы, замолчал. Лёва наблюдал, как он разворачивает пакет, откручивает колпачок от тюбика с «Моментом», густо выдавливает его содержимое. Лёва осторожно взял Шеву за руку, чуть выше запястья, и умоляюще произнёс:

- Юра…

Шева замер, подняв глаза.

- Между нами что-то происходит, – продолжил Лёва. – Давай поговорим об этом.

Шева, одёрнув руку, закрутил тюбик обратно и поднёс пакет ко рту. Лёва, не скрывая досады, спросил:

- Нет?

Шева, прикрыв глаза, отрицательно покачал головой и вдохнул. Еще какое-то время Лёва следил, как сжимается целлофан от Шевиного дыхания, а затем, развернувшись, ушёл, оставив Юру одного.

Лёва и Шева [11-13]

Лёва всю ночь не мог уснуть. Думал.

Сначала думал о Власовском: что это между ними было и зачем?

Лёва удивлялся, как ничего не изменилось. Раньше казалось, что первый секс меняет всё: жизнь, мысли, тебя самого. А он остался прежним, только появилось тошнотворное чувство стыда. За тот мокрый поцелуй перед Шевой – особенно стыдно.

Потом он думал о Шеве. За свои четырнадцать лет Юра ни словом, ни намёком не дал понять Лёве, что он такой же. Когда Лёва, напуганный первыми волнующими мыслями о мальчиках, искал в словах, жестах, поведении друга что-то схожее, что-то, что могло бы дать понять Лёве: «Да, я тоже это чувствую» – он никогда ничего не находил. Поэтому решил стать таким же, как он.

Он подглядывал за девчонками в раздевалках вместе с Шевой, он выдумывал, что ему нравятся Маша, или Даша, или Саша, и ещё кто-нибудь там, он уже и забыл все их имена. Когда Грифель принёс в школу игральные карты с изображениями голых женщин, он, как и все парни, стоял возле парты и оценивающим взглядом проходился по глянцевым фотографиям. Он привык смеяться над сальными шуточками в компаниях и даже научился шутить их сам. Иными словами, он полностью приспособился, и теперь, понимая это, всё чаще возвращался к словам Власовского.

«Мне противны такие, как ты… Которые ко всему приспосабливаются…»

Что ж, Яков не просто раскусил его ориентацию, он раскусил всю его личность – до самого ядра.

Может ли быть такое, что Шева тоже ко всему приспособился? И почему у него это так хорошо, так естественно получилось? Лёва ведь всему «нормальному» у него научился. И, может быть, немного у отца – но точно не по той части, что касается женщин.

У них с папой была одна общая черта: они оба не любили женщин. Но если Лёва просто не испытывал к девушкам никакого нужного влечения, то отец захлёбывался от эмоций – он буквально ненавидел женщин. А как иначе объяснить его уничижительное, давящее, покровительственное отношение к матери? Теперь, когда он, наконец, догадался о беременности, заимел новую привычку: замахиваться и не бить. Мама случайно говорила или делала что-нибудь не так, как ему надо, и отец резко вскидывал руку: мама прятала лицо и закрывалась ладонями, а ему становилось смешно от её страха.

- Чё ты пугаешься, я же пошутил! – противно гоготал он.

У Лёвы кулаки сжимались от его «шуток». Конечно, может быть, дело было не в ненависти к женщинам. Может быть, отец просто ненавидел всех, без разбору. Это тоже было похоже на правду.

Однажды за завтраком Лёва попытался с ним поговорить. Ему вдруг стало интересно, о чём можно беседовать с таким человеком, как его отец. Мама чувствовала себя неважно (третья беременность давалась ей нелегко) и к завтраку не вышла. Отец жарил себе и Лёве с сестрой яичницу и бурчал что-то про «бракованную бабу», которая ему, бедному, досталась.

- А ты любишь маму? – негромко спросил Лёва. Вопрос пришёл на ум сам по себе.

Отец удивленно посмотрел на него:

- Ты чё, ахренел?

Лёва сначала подумал, что «ахренел», поскольку позволил себе засомневаться. Но оказалось, что по другой причине.

- Неприлично у отца такое спрашивать.

- Неприлично? – переспросил Лёва, думая, что ослышался.

- Естественно, - произнёс отец, неприятно свистя буквой «с». – Сам должен понимать.

Лёва догадывался, что нарывается, но уже не мог отступить:

- Я не понимаю, почему про любовь – неприлично. Я же не что-то такое имею в виду… Я про чувства.

На слове «чувства» отец резко обернулся на Лёву, вперившись в него злобными глазёнками. Он тяжело дышал от негодования, словно сын позволил себе смачно выругаться при нём. Тыкая в сторону Лёвы железной лопаткой, он, сквозя агрессией, проговорил:

- Про чувства будешь с тёлками своими разговаривать, когда дорастёшь, понял? А со мной про чувства не надо.

Лёва почти не слышал, что он говорит. Смотрел на лопатку и думал: «Хоть бы по лицу не врезал ею, а то будет ожог». Отец не врезал, пронесло.

Глядя на отца Лёва иногда задумывался, каким бы он сам стал мужем и папой, если бы мог любить женщин. Может, его бы тоже потянуло их бить, называть «бракованными», говорить сыну, что «чувства – это неприлично». Может, какой-то девушке очень повезло, что она никогда не встретит Лёву, никогда не выйдет за него замуж, никогда не родит ему «выкормышей».

Но иногда ему казалось, что зря он голубой. В смысле, что он не так уж и безнадежен, как муж, он мог бы сделать всё по-другому: в его семье было бы «прилично» любить друг друга и дети бы назывались детьми. «Выкормыши» - вот что по-настоящему «неприлично». И тогда становилось почти до слёз обидно, что он голубой, что эта идиотская семья – всё, что ему досталось, и он никогда не переиграет её по-другому.

В таких мыслях, рассуждениях и воспоминаниях прошла вся ночь. А утром он проснулся всё с теми же тревогами, всё с тем же едким чувством стыда за вчерашнее.

Он наугад достал из шкафа серую хлопковую рубашку, надел джинсы, в которых обычно рассекал по улице, и почувствовал в кармане ключи. Нащупав их рукой, задумался: что теперь делать-то? Вальтер и Грифель вчерашнюю выходку ему не простят. А если расскажут Каме – простит ли он?

Он решил, что была не была: в подвал сходить всё равно придётся. Но на выходе из квартиры услышал знакомый скрип резиновых подошв: Шева бежал вниз по ступеням с третьего этажа.

Увидев его, Лёва упёрся одной рукой на перила, а второй – на стену, преграждая лестничный проход.

- Юра, давай поговорим, - попросил он.

Шева, не глядя на него, нервно ответил:

- Хватит меня так называть.

- Но тебя так зовут.

Не дав никакого ответа, Шева проскользнул под Лёвиной рукой к ступеням, но он успел перехватить его за запястье и с жаром заговорил:

- Пожалуйста, не уходи, давай всё обсудим!

Шева попытался выдернуть руку, но Лёва крепко его держал.

- Я не хочу говорить.

- Пожалуйста.

- Я. Не. Хочу! – с расстановкой сказал Шева. Последнее слово – выкрикнул.

- Мне кажется, у тебя тоже ко мне… что-то есть. Просто скажи мне, что это.

Шева презрительно скривился:

- Что-то? Ты себе сам чё-то придумываешь, я не такой, как ты, меня вся эта твоя херня извращенская не волнует, - он чуть ли не выплюнул эту фразу Лёве в лицо. И снова задёргался: – Блин, отпусти меня, ёбаный ты гомик, сука.

Лёва резко выпустил Шевину руку и тот чуть не полетел вниз с лестничного пролёта. Удержавшись за перила, он с возмущением поднял взгляд на Лёву:

- Ахерел?

- Сам попросил отпустить, - спокойно ответил Лёва.

Шева выдохнул сквозь зубы:

- Как же я тебя, блин, ненавижу.

- Ненавидишь?

- Ненавижу! – выкрикнул Шева и его голос гулким эхом отлетел от подъездных стен.

Тогда Лёва заметил, что Шева чуть ли не плачет: отворачивается и прячет мокрые глаза. И, хотя ему тоже захотелось плакать, он постарался говорить спокойно:

- За что?

Шева то ли зарычал, то ли закричал: с коротким злым звуком он бросился на Лёву, как кошка бросается стремительным прыжком на мелкую добычу. Шева ударил его по скуле (ох, как ударил, даже не пожалел сил), Лёва попытался схватить его за руки, чтобы остановить (совсем не хотелось начинать настоящую драку), но, когда Лёва обездвижил его кулаки, Шева начал пинаться. Разозлившись, Лёва чуть было не оттолкнул Юру от себя, но опасаясь, что тот загремит с лестницы головой вниз, в последний момент передумал. Вариантов не было, и от отчаяния Лёва сделал самое неожиданное, что вообще можно сделать в драке: с силой прижал соперника к себе. Шева, оторопев, перестал пинаться и замер. Лёва прислонил его спиной к стене, не переставая прижимать своим телом, и шепотом спросил: - Успокоился?

Кадык на шее Юры нервно поднялся вверх и опустился вниз. Он ничего не ответил, но медленно поднял взгляд на Лёву. От этой невыносимой близости у того слегка закружилась голова.

В какой-то момент (много позже прокручивая его в голове, Лёва был готов поклясться, что это действительно произошло) Шева двинул бёдрами: вверх-вниз. Неторопливо. Лёве стало тяжело дышать от сладкого ощущения внизу живота, от агрессивного эротизма, и он, наклонившись к Шеве, приблизился своими губами к его. Он давал ему время отвернуться, если тот захочет.

Шева так и поступил. Он отвернулся.

Резко повернув голову к правому плечу, Шева с отвращением выдал:

- Фу! Мало ли, что ты вчера делал этими губами!

И он начал выбираться из его то ли хватки, то ли объятий. Лёва его отпустил.

- Это единственная причина? – холодно спросил он.

В него заползало тоскливое разочарование. Может, ему показалось, может, он сам это всё придумал? И кадык, и взгляд, и движение бёдрами…

Шева сел на ступени, прижался к перилам и неожиданно расплакался. Лёва, не зная, что теперь делать и куда себя деть, сел на ступени с другого конца, прижался и к стене и… Ничего. Хотелось бы ему расплакаться, но ничего не получилось. Поэтому он просто слушал, как плачет Шева, не зная, что сказать.

Наверное, всё, что между ними случилось было как-то… Неприлично.

Грифель и Вальтер во всех подробностях рассказали Каме, как вышли с битой и трубой на Власовского, а этот мудак, то есть Лёва, прикинулся «своим», а на самом деле он «крыса» и «подрывает нас изнутри». Про «подрывает изнутри» сказал Вальтер – он был поначитанней, чем Грифель, и иногда выдавал сложные речевые конструкции. Но Каму весь этот рассказ не впечатлил, он справедливо заметил, что запрещал трогать Власовского, отвесил этим двоим пенделей и пригрозил, что, если ещё раз сделают что-то поперек его слов, могут в подвале больше не показываться.

В общем, авторитет остался у Лёвы, и ключи – тоже. Парни сделали вид, что никаких недоразумений не происходило, и, когда им нужно было собраться, приходили под Лёвины окна выпрашивать ключи. Зная, что подспудно его недолюбливают, он никому не передавал связку в руки, а всегда открывал и закрывал подвал лично. Старался не оставлять их одних – не хотел давать лишнего повода перетереть ему кости.

Несколько дней прошли спокойно: никто никого не бил, не задирал, не подкарауливал с битой в кустах. Общение с Шевой выглядело вежливо-сдержанным, как у едва знакомых людей, старающихся соблюсти светские приличия. Но Лёва так устал от накала эмоций, что эта холодность между ними будто бы позволила взять передышку. Недолгую. До четырнадцатого июля.

Четырнадцатое июля – день, который Лёва ещё долго будет считать одновременно худшим и лучшим в своей жизни. В этот день он пришёл к родителям Шевы с правдой.

Днём они с компанией играли в «Дурака», Лёва первым отбился, вышел из игры и продолжил наблюдать. Но, как это обычно бывало с ним, наблюдал он только за Шевой, а не за ходом игры: смотрел, как тот закусывает нижнюю губу, когда думает, убирает волосы с лица, тянется к колоде. За последним жестом и скрывалась правда: когда Шева протянул руку, чтобы взять новую карту, Лёва увидел два точечных следа по ходу вен на внутренней стороне локтевого сгиба. Он вздрогнул от страшной догадки и прервал игру.

- Это что?

- Чё? – Шева поднял на него глаза.

Лёва схватил его за запястье с такой силой, что Юра выронил карту из руки, и, кивнув на следы, почти выкрикнул:

- Это что?!

Шева усмехнулся:

- Ты чё? Ты мне не мамка.

Этим ответом – «Ты мне не мамка» – Шева и дал понять Лёве, что делать дальше. Если он – не мамка, то ничего не остаётся, как пойти к той, кто «мамка».

Лёва не стал ничего спрашивать, мол, «Ты колешься или заходил к процедурной медсестре на капельницу с витаминчиками?». Ему не хотелось слушать дурацкие отговорки и оправдания, но ещё меньше ему хотелось услышать правду, сказанную с насмешливым равнодушием: «Да, я колюсь». Поэтому он пошёл к матери Юры, чтобы даже не дать ему шанса себя переубедить, и не дать шанса самому себе – переубедиться.

Разговор получился простой и короткий. Шевина мама встретила Лёву в махровом халате, бигудях, с белой кремообразной жижей на лице, но даже в таком виде казалась симпатичной, молодящейся, и Лёву задела её ухоженность: она была непозволительно благополучна для такого разговора. Подумал: окажись она алкоголичкой в замызганном цветастом платье, он бы на неё меньше злился за всё, что происходит с Шевой.

- Ой, привет, Лёва! – заулыбалась она. – А Юры дома нет… Но проходи, возьми тапочки.

Лёва посмотрел на любезно подставленные ему пушистые тапки и, сунув руки в карманы джинсов, хмуро сказал:

- Тёть Свет, я ненадолго. Проходить не буду.

Юрина мама заметно напряглась, но улыбаться не перестала:

- Да? Ну хорошо… А что ты хотел?

- Поговорить о Юре, – чтобы не ходить вокруг да около, Лёва выпалил, как есть: – Он употребляет наркотики.

У неё дрогнули уголки рта: быстро поднялись вверх, потом опустились, потом снова поднялись вверх, но уже плавно, как в вымученной улыбке.

- В смысле? – переспросила она. – Это какая-то шутка?

- Это не шутка.

- Мальчики, если вы проспорили…

- Это не шутка и мы не проспорили! – повысив голос, сказал Лёва. – Я серьёзно. Он нюхает клей. И, наверное, не только…

- Что значит «не только»?

- Проверьте его вены.

- Лёва, ещё раз говорю, если…

Он уже знал всё, что она хочет ему сказать. Поморщившись, перебил:

- Тёть Свет, я бы не стал с таким шутить. Проверьте вены, – он отступил на шаг, взялся за перила и, на всякий случай, вкрадчиво попросил ещё раз: – Пожалуйста.

Лёва не удивился, когда вечером, часов в восемь, кто-то позвонил в дверь. Не удивился и тому, что разглядел через дверной глазок в тусклом свете подъездной лампочки Шеву. Устало подумал: «Сейчас начнёт ругаться и драться», вздохнул и начал открывать дверь. Он был готов потерять дружбу с Шевой навсегда, он наконец-то сделал этот выбор.

Но то, что было дальше, сбило Лёву с толку. Потому что Шева, виновато глянув на него из-под спадающих волос, негромко сказал:

- Привет. Хочешь зайти в гости?

- Э-э-э… - растерялся Лёва. – То есть, да. Но… зачем?

- Меня завтра увезут в больницу.

- В какую?

- Для торчков.

- Оу… – Лёва не понимал, стоит ли делать вид, что он не причём. Судорожно выдохнул: – Понятно.

- Мама вены проверила, – с тоской в голосе объяснял Шева. – А про клей я сам признался потом.

Лёва догадался, что она ничего ему не рассказала. Не рассказала, что Лёва его выдал. Ну, конечно, наверное, хотела выглядеть внимательной матерью – хотя бы перед собой.

Они поднялись на четвертый этаж, к Шеве. Весь вечер занимались привычными глупостями, словно это самый обыкновенный день: по очереди играли в «Джима Червяка» на Сеге, посмотрели по телеку «Багровый прилив», соревновались кто быстрее выпьет стакан со спрайтом (выпив половину, Шева начал смеяться, и он полился у него из носа). Ближе к одиннадцати тётя Света постелила Лёве на полу в Юриной комнате: она складывала ему импровизированную кровать из диванных подушек. Это тоже было привычным, Лёва сто раз оставался у Шевы ночевать.

Непривычное началось потом, ночью. Когда во всей квартире погас свет и Лёва нашёл удобное положение на своих трёх подушках, он почувствовал, как Шева дотронулся до его плеча. Открыл глаза, повернулся к кровати друга и разглядел в темноте блестящие Юрины глаза. Тот попросил: - Иди ко мне.

Лёва ощутил ленивую усталость: он кое-как устроился, а теперь опять вставать… Но поднялся и сел на край Шевиной кровати.

- Что такое? – шепотом спросил он.

На Юру и раньше иногда находила какая-нибудь глупость: подозвать к себе, потом сказать: «Ничего» и заржать. Лёва и сейчас этого ожидал. Но Шева распахнул своё одеяло и сказал:

- Ложись со мной.

Лёва растерялся:

- Ты… Ты чего?

Шева, не отвечая, сердито моргал блестящими глазами. В темноте Лёва толком не понимал, что выражает лицо Юры и, надеясь, что он правильно его понимает, осторожно лёг рядом. Кровать была узкая и приходилось жаться друг к другу, чтобы не свалиться.

Приподнявшись на локте, Лёва сделал то, о чём давно мечтал: запустил руку в Шевины волосы, убирая пряди со лба. Той ночью от Юры пахло клубникой и мятой, а не клеем, как в последнее время. В след за Лёвиной рукой, Шева задрал голову, выгибая шею, будто подставляя её для поцелуя, и не зная, как расценивать это движение, Лёва медлил, не решаясь коснуться её губами. Ему хотелось спросить, что происходит, и в то же время он боялся разрушить происходящее своими вопросами.

Не дождавшись поцелуя, Шева опустил голову и внёс ясность:

- Сделай то же самое, что ты делал с Власовским.

Лёва не сдержался от улыбки. Понадеявшись, что в темноте не видно, как он обрадовался этой просьбе, Лёва сдержанно спросил:

- Что именно?

- Ну а чё вы там делали, - буркнул Шева, на секунду снова став грубым и неприветливым.

- Лучше скажи, чего хочешь ты.

Он молчал. У Лёвы от волнения заходилось сердце, мысленно он обругивал сам себя: «Блин, ты его так спугнёшь, придурок, вот щас скажет, что ничего не хочет». Шева сказал по-другому:

- Я не хочу говорить такое вслух.

- Говорить не хочешь, а делать хочешь?

- Мне плевать, я завтра умру.

Лёва натянуто улыбнулся уголком рта.

- Ты не умрёшь, это всего лишь больница. Там не убивают, там лечат.

- А что потом? Когда вылечат?

- Жить дальше.

- Вот так? – непонятно спросил Шева.

- Что… «вот так»?

Шева гнусаво заговорил (и только тогда Лёва догадался, что он плачет):

- Я не хочу такую жизнь. Я не такой, как ты. Я люблю только тебя, а тебе всё равно с кем. Я бы не смог это делать с Власовским или с другим пацаном, а ты можешь. Ты настоящий гомик, а я… Не знаю. Я не гомик.

Он замолчал, вытирая слёзы. Лёва, пока слушал его, чуть не умер от эмоциональных качелей: сначала небывалый подъем («Я люблю тебя»), потом резкий спад («…а тебе всё равно с кем»). Шева, всхлипнув, спросил:

- Если я не гомик, почему я тогда позвал тебя, а не Катю?

Лёва, уязвлённый его предыдущей репликой, холодно сказал:

- Мне не всё равно с кем.

- Зачем тогда ты делал это с ним?

У Лёвы был четкий, полный и эмоциональный ответ на этот вопрос: «Потому что ты, чёртов придурок, мотал мне нервы, изводил своей Катей, заставлял умирать от ревности, а я хотел доказать тебе, что ты мне вообще не нужен, что я могу и без тебя прекрасно справиться!». Но не желая доводить ситуации до ссоры, Лёва сдержанно попросил: - Давай не будем о нём.

- Тогда давай начинать, - со вздохом сказал Шева, как о какой-то тяжелой работе.

Лёва понял, что Шева ждёт от него каких-то действий, и ещё больше растерялся: что он должен начинать? Тем более после такого разговора, со слезами..

Юра поторопил его:

- Давай, я весь вечер думал, с кем хочу сделать это напоследок и выбрал тебя, так что не тупи. Ты же тоже хочешь.

Лёва неумело, совсем не так, как с Власовским, ткнулся в Шевины губы своими губами, но тот почти сразу отстранился. Лёва подумал, что сделал что-то не так, или не понял его, и Юра на самом деле просил не об этом, но он вдруг растерянно спросил:

- А ты бы выбрал меня?

- В смысле?

- Ну, напоследок.

- Напоследок перед тем, как отправиться в наркологичку? – усмехнулся Лёва.

- Типа того.

Он ответил очень серьёзно:

- Я бы всегда выбирал тебя.

Тогда Шева вернулся к его губам, целуя и завлекая за собой, под одеяло. Лёва поверить не мог, что всё происходит по-настоящему, что это не очередной его сон с дурацкими фантазиями, а самый настоящий Юра.

«Лучший день в моей жизни» - так думал Лёва, ещё не зная, что этот день уже начал плавно перетекать в худший.

Потом он долго будет возвращаться к их ночи с четырнадцатого на пятнадцатое июля, думая, как обменял бы что угодно на возможность превратить ту ночь секса в ночь разговоров.

Почему он ему так легко поддался? Почему проигнорировал его переживания, его слёзы? Почему они ни о чём не поговорили? Он ведь столько раз намекнул.

Рано утром, когда на часах ещё не было семи, Лёва проснулся от шаркающих шагов за дверью. Догадавшись, что дядя Миша собирается на работу (он рассказывал вчера вечером про репетиторство во время каникул), Лёва аккуратно вытащил руку из-под Шевиной головы и начал выбираться из постели. В местах, где соприкасались их обнаженные тела, кожа слипалась между собой, и, когда Лёва отстранялся, она будто бы тянулась обратно к Шеве. Всё было липким, влажным и пахло сексом. Перебравшись на пол, в свою кровать из подушек, Лёва подумал: если родители Юры заглянут к ним, они сразу догадаются, что здесь произошло, им даже не нужно будет ничего спрашивать.

Едва Лёва оставил Шеву одного, он тоже зашевелился и открыл глаза. Сонно посмотрел на Лёву.

- Я тебя разбудил? – прошептал Лёва. – Прости.

Шева слегка улыбнулся:

- Холодно стало.

Он свесил руку с кровати и нащупал на полу Лёвину ладонь. Они переплелись пальцами и пролежали так в тишине не меньше получаса. Лёва свободной рукой провёл по Шевиному предплечью снизу-вверх, задержавшись кончиками пальцев на внутреннем сгибе локтя, где две красные точки смотрели на него, как воспаленные глаза хищника. Лёва резко одёрнул руку, когда тётя Света начала стучать в дверь: - Мальчики, просыпайтесь! Юра, мы едем к девяти!

Они встретились с родителями Шевы за завтраком. Прежде чем выйти к столу, Лёва провёл в душе несколько минут, отмываясь от прошлой ночи: было хорошо и плохо, гадко и сладко, стыдно и гордо. Он не понимал, хочет ли действительно смыть с себя случившееся, или наоборот – запомнить каждой клеточкой тела навсегда. Стоя под струями воды, Лёва пытался представить, чувствует ли Шева то же самое.

За квадратным кухонным столом они сели друг против друга, стараясь не встречаться взглядами. Перед Лёвой стояла тарелка с сырниками, банка варенья и кружка с дымящимся чаем. Он быстро начал есть, чтобы не пришлось много говорить, а то тётя Света любила развести беседу. Вот и сейчас она спросила: - Как спалось?

Шева буркнул: «Нормально», а у Лёвы губы сами собой растянулись в идиотской улыбке, и он скорее начал пить чай, чтобы скрыть это.

Дядя Миша первым ушёл на работу, а тётя Света вызвала такси – они ждали его, спустившись к подъезду. Шевина мама встала в стороне, а парни уселись на скамейку. Ковыряя камень в асфальте носком кеда, Лёва думал о том, что сказал Юра ночью: «Я люблю только тебя». Спохватился: он, кажется, никогда не говорил Шеве, что любит его, а ведь любит и очень давно: так давно, что сам не помнит – сколько. Но говорить о любви сложно.

Лёва начал мысленно репетировать эту фразу: «Я люблю тебя… Я люблю тебя… Я люблю тебя…». Но ведь так просто не скажешь её в лоб, когда вы сидите в неловкой тишине. Нужно с чего-то начать. Может, просто привлечь внимание, мол: «Мне нужно тебе кое-что сказать…», а потом: «Я люблю тебя». И тогда он начал репетировать другую фразу: «Мне нужно тебе кое-что сказать…»

«Мне нужно тебе кое-что сказать…»

- Мне нужно тебе кое-что сказать, – это не Лёва произнёс, а Шева, резко обернувшись к другу.

Тот вздрогнул от неожиданности: будто Юра прочёл его мысли.

- Что? – осторожно спросил Лёва.

- Не доверяй Каме.

- Каме?

- Да. Не верь ему. Он прикидывается.

- Кем прикидывается?

- Твоим другом. Это ложь.

- Да мы с ним… не друзья.

- Вот пусть и дальше так будет.

У подъезда остановился синий жигуль, и тётя Света замахала руками:

- Всё, Юра, поехали!

Мальчики встали со скамейки, и Лёва запоздало опомнился: он ведь так и не сказал! Но Шева уже подходил к машине, вокруг вертелась его мама, усатый дядька-таксист неодобрительно разглядывал Лёву из открытого окошка.

«Ладно, - мысленно смирился тот. – Скажу в следующий раз, когда вернётся».

Прежде чем сесть в салон машины, Шева махнул Лёве рукой:

- Пока.

Он поднял ладонь в ответном прощании:

- Пока.

Потом Лёва пытался вспомнить: было ли что-то ещё? Какой-то знак? Особый взгляд, движение губ, тайный жест… Нет, не было ничего. Только это: «Пока», точно такое же, как тысячи «Пока», сказанные друг другу до этого.

Поднимаясь домой, Лёва разными интонациями повторял в своей голове:

«Мне нужно тебе кое-что сказать»

«Мне нужно тебе кое-что сказать»

«Мне нужно тебе кое-что сказать»

Голос Шевы в ответ спрашивал: «Что?», и Лёва продолжал увиливать даже в своих мыслях: «Кое-что важное. Что-то на грани с бредом».

«Так говори»

«Я говорю… Я говорю это тихо, и если это то, что ты слышишь, ты должен меня понять: я люблю тебя, но мне сложно сказать об этом»

С ключами в руке, он замер перед дверью квартиры. Потом, быстро сунув их в замочную скважину, прокрутил, открыл дверь, скинул кеды на пороге и метнулся в комнату, к письменному столу. Вырвав листочек из тетради по математике («Пофигу, лишь бы не забыть»), он быстро записал получившуюся фразу. Сначала ровно, в строчку, но, подумав, перечеркнул и интуитивно раздробил. Получилось так: Мне нужно тебе кое-что сказать.

Кое-что важное.

Что-то на грани с бредом.

Я говорю это тихо,

И если это то, что ты слышишь,

Ты должен меня понять:

Я люблю тебя,

Но мне сложно сказать об этом.

Перечитав, Лёва скривился: «Коряво». Но ему всё равно захотелось его сохранить – своё первое стихотворение. Он сложил листочек в два раза и убрал на полку к школьным тетрадям.

Днём под окнами начали голосить Грифель и Вальтер, пришлось спускаться и открывать им подвал. Он остался с ними, расположившись в кресле-качалке Камы – после того, чем они занимались на нём с Власовским, Лёва по праву посчитал это кресло своим, и никто в компании не возражал. Может быть, Кама и возразил, будь он в курсе, но ребята его не оповещали.

Лёва слушал скучные разговоры парней («А ты бы какую тачку хотел? А сколько она жрёт?») и удивлялся, как меняется восприятие этой компании без Шевы. То есть, он и раньше, конечно, не чувствовал с ними особой близости, но теперь и вовсе перестал понимать, что здесь делает.

Он задумался, есть ли у него вообще друзья. Если бы его об этом спросили раньше, он бы сразу назвал Шеву, но, наверное, и Грифеля с Вальтером назвал бы тоже – во вторую очередь. А как ещё обозначить их отношения? Они общались, проводили время вместе, играли в «Дурака» и даже иногда разговаривали по душам. Например, Лёва рассказывал в этой компании о своём отце – и это единственное место, где у него получалось о нём честно поговорить. Наверное, потому что никому из парней с отцами не повезло. Разве что Шеве. Да и что значит «повезло»? Дядя Миша его просто никогда не был, но хоть когда-нибудь разговаривал? Лёва был в этом не уверен.

Из размышлений его вырвал противный голос Грифеля. Он спросил, глумясь:

- А где твой любовничек?

У Лёвы сердце пропустило стук.

- Какой любовничек? – хрипло переспросил он.

- Ну, Шева, - пояснил Грифель. – Вы же с ним сладкая парочка, всегда вместе.

Лёва догадывался, что Грифель просто попал пальцем в небо, что это одна из тех шуточек «нормальных парней» – приписывать гомосексуальные отношения всем подряд. Но, всё ещё внутренне холодея, Лёва очень спокойно ответил:

- Шева в больнице.

- В наркологичке? – опять угадал Грифель.

- Откуда ты знаешь?

Грифель пожал плечами:

- Когда-то его мамка должна была заметить.

Лёва вздохнул:

- Ну, теперь-то он ещё и колоться начал.

Вальтер хохотнул:

- Так он давно.

- Давно? – удивился Лёва.

- Я его у Камы видел ещё в прошлом году.

Лёва опять переспросил, как дурак:

- У Камы?

- У него ж там своя лаборатория, - объяснил Вальтер. – Метадон и ещё чё-то…

Лёва растерянно произнёс:

- Я раньше следов не видел.

- Ну, он там редко бывал, - пояснил Грифель, посмеиваясь. – У Камы дорого, клей дешевле.

- Значит, у Камы давно эта… лаборатория? – спросил Лёва.

- Ну да, пару лет как.

- Он говорил, что только собирается её делать, что бабушка недавно умерла…

- Так он ещё при ней варил всякую бадягу, - опять захохотал Вальтер. – Она, наверное, от этого коньки и отбросила.

- Там пиздец ацетоном воняет, - закивал Грифель, поддакивая.

Вальтер пожаловался:

- Ага, и за метадон он цену заламывает, а его варёную хрень кто кроме бомжей колоть будет?

Лёве стало нехорошо от этого разговора. Мотнув головой, он поднялся с кресла и, бросив едва слышное: «Я пошёл», направился к двери.

- А ключи чё? – спросил Вальтер.

- Потом занесёте.

Ему вдруг стало всё равно, что ключи остаются не у него. И даже всё равно, если они их не вернут. Может, оно и к лучшему: пора разрывать эту отравляющую связь с компанией будущих уголовников.

Хорошо, что Шева уже начал.

Лёва и Шева [14-15]

Известия о Шеве дошли до Лёвы на следующий день.

Мама отправила его в магазин за хлебом и он, минуту другую попререкавшись (ситуация позволяла: отца дома не было), оделся и вышел на лестничную клетку. Долго спускался по лестнице, перешагивая сначала через одну ступеньку, потом через две, потом через три, а потом услышал, как открылась подъездная дверь и, подобравшись, продолжил спуск «как нормальный взрослый человек» (такими словами его одёргивала мама, если он начинал баловаться при ней).

Навстречу поднималась тётя Света, он бодро поздоровался с ней, но ничего не услышал в ответ. Решив, что она не в духе, он хотел было пройти мимо, но, прежде чем разминуться с ней на лестнице, успел заглянуть женщине в лицо: потемневшее, морщинистое, с застывшими серыми глазами. Как будто тётя Света постарела лет на десять, но это нонсенс: Лёва больше не мог вспомнить ни одну женщину, которая следила бы за собой сильнее, чем Шевина мама.

Лёве стало не по себе и, прогоняя от себя худшие мысли, он как будто бы даже с надеждой подумал: «Может быть, что-то с дядей Мишей?».

Но дядя Миша зашёл в подъезд следом, точно такой же, как его жена – осунувшийся, постаревший, с тёмными кругами под глазами. Он и раньше не то чтобы прекрасно выглядел, а сейчас – так вообще. Щеки впали, хотя дядя Миша был не из худых.

Тогда худшие мысли догнали Лёву и накрыли с головой: «Что-то с Юрой».

Обернувшись на последних ступеньках, он окликнул Юриного отца:

- Дядь Миш!

Тот заторможено обернулся.

- У вас всё нормально? – глупо спросил Лёва, понимая, что, конечно же нет.

Дядя Миша закачал головой и очень тихо сказал:

- Юра умер.

Лёва ожидал чего угодно: заболел, сбежал, укусил медсестру, поджёг палату, убил соседа, но не умер же! Это показалось даже нечестным: почему сразу умер? Почему из всего, что могло случиться, случилось самое худшее?

Не до конца веря в то, что слышит, Лёва спросил:

- Как так?

- Там, в больнице. Заперся в туалете, вены порезал.

Мотнув головой, дядя Миша быстро сказал: «Всё, Лёва, потом» и заспешил за женой. А Лёва, спустившись, вышел из подъезда и пошёл за хлебом.

Там пришлось задержаться: хлеб только подвезли, и продавщица была занята приёмом товара. Лёва сел на штакетник напротив магазина, подождал минут десять, когда она освободится, потом купил.

Дома, передав пакет с батоном матери, он очень легко рассказал:

- Я встретил родителей Юры по дороге. Они сказали, что он умер. Странно, да?

Мама выронила хлеб из рук. Лёва, цыкнув, поднял его и снова передал ей. Проворчал при этом:

- Хорошо, что в пакете, а то бы снова идти пришлось.

Одними губами мама тихо спросил:

- Как это умер, Лёва?

- Вены порезал.

- О господи, - держа пакет с хлебом одной рукой, второй она схватилась за комод, как будто сейчас упадёт. – Ты это не шутишь, Лёва?

- Мама, это они мне так сказали, - раздраженно ответил он.

- Горе-то какое… - глаза мамы наполнились слезами. – Мальчик же ещё совсем…

Лёву почему-то раздражили её заунывные причитания. Он мрачно кивнул:

- Ага… Ладно, я пойду почитаю.

«Одиссею капитана Блада» он дочитал ещё несколько дней назад и теперь, задрав голову на полки с книгами, искал глазами, какую бы книгу прочесть следующей. Все книги хранились в гостиной: отец прибил над диваном три ряда полок и обставил их разной литературой, которую, как он рассказывал сам, покупал ещё в «зелёной молодости» по подписке. Это были редкие издания всемирной классики: говорят, раньше такое достать было не просто, и когда к ним в гости заходили родительские знакомые, то начинали ахать над книгами: «Ох, это что, то самое собрание сочинений Шекспира?!». Лёва уже всю эту кухню с «дефицитными» книгами не застал, а потому читал свободно и относился к своему дому, как к бесплатному книжному магазину.

Теперь он выбрал «Трёх мушкетеров» – коллекционное издание с гладкой бумагой и цветными рисунками. Отец всегда особенно выделял эту книгу: показывая, отдельно подчеркивал, что на неё нельзя даже дышать. Лёва решил, что постарается не дышать, и ушёл с книгой в свою комнату.

Он читал до самого вечера, пока комната не приобрела оранжево-жёлтые оттенки закатного солнца, и сидел бы, наверное, дальше, до самой темноты, если бы в окно не прилетел мелкий камушек. Так обычно Грифель и Вальтер выманивали его из дома, если окна была закрыты (а в тот день мама их закрыла – погода выдалась ветреной и форточку мотало туда-сюда). Лёва раздраженно подумал: «Чё им надо? Ключи-то я отдал», встал из-за стола и выглянул в окно.

Это был Власовский. Он выглядел почти нормально: в джинсах и клетчатой рубашке с коротким рукавом (но она всё равно была по-ботански заправлена в штаны и выдавала в Якове зубрилу). Лёва раскрыл оконные рамы и не очень приветливо поинтересовался:

- Тебе чего?

- Я слышал, что случилось, - ответил Яков, глядя Лёве в глаза.

- Что случилось? – не понял Лёва.

Власовский удивился, но постарался это скрыть. Ответил ровным тоном:

- С Шевой.

- А.

- Ты как?

- Нормально.

- Я зайду?

Лёва пожал плечами, будто одолжение сделал:

- Ну, заходи.

Дверь Власовскому открыла мама. Лёва слышал, как они негромко переговаривались в коридоре. Мама почти шепотом:

- Ты к Лёве?

Власовский, хорошо поставленным голосом, отвечал громче:

- Да, я из школы. Меня зовут Яков.

- А, Яша! – будто узнав его, воскликнула мама. – Лёва у себя в комнате, проходи… Слышал про Юру-то вашего?

- Слышал, - сдержанно ответил Яков.

- Кошмар какой, совсем мальчик был!..

- Да, кошмар.

Когда Яков, скрипнув дверью, шагнул на порог комнаты, Лёва оторвался от книги и повернулся к нему. Нужно было, наверное, пригласить его пройти, усадить куда-нибудь, но Лёве казалось, что он смотрит на него не изнутри себя, а со стороны, и самого себя видит со стороны, будто наблюдатель, третий лишний, и потому помалкивал – лишние не шибко-то разговаривают.

- Лёва, ты как? – снова повторил Яков свой вопрос, несмело шагая к столу.

Он опять буркнул:

- Нормально.

Яков кивнул на книгу на столе:

- Что читаешь?

- «Три мушкетера».

- Интересно?

- Да.

Не надеясь дождаться приглашения, Яков сам взял стул с той половины комнаты, что считалась «девчачьей», Пелагееной, подставил сбоку к письменному столу и сел. Внимательно посмотрел на Лёву.

- Ты понимаешь, что произошло?

- Что?

- Я про Шеву.

- А. Да.

- И что произошло?

- Он умер, - спокойно ответил Лёва.

Яков почему-то тяжело вздохнул и начал водить глазами по окружающей обстановке. Лёва испытал от этого удовольствие: ему нравилась их с сестрой комната, и нравилось, когда кто-то начинал её разглядывать. Они условно поделили её на две части: серединой считался письменный стол – он был общим, правая сторона от двери, у окна, считалась стороной Пелагеи, а левая, у выхода, Лёвиной. На стороне Пелагеи всегда творилось чёрт-те что: рисунки и мультяшные плакаты на стенах, раскиданные игрушки, вместо шкафа и вешалок сестра использовала стулья. Лёвина половина выглядела аскетично: он не любил лишний хлам, мятую одежду и безвкусицу, а сочетание журнальных плакатов с советскими обоями казалось ему верхом дурновкусия. Поэтому, зайдя в их комнату, можно подумать, что на левой половине и вовсе никто не живёт: мол, старший брат когда-то давно уехал, а идеально заправленная постель так и стоит нетронутой.

Заметив на письменном столе рамки с фотографиями, Яков кивнул на одну из них:

- Это кто?

- Пелагея. Моя сестра.

- А где она сейчас?

- У подруги.

- А это кто?

Власовский указал на взрослую версию Лёвы – будто бы на Лёву лет через шесть-семь. Старшая версия Лёвы выглядела очень счастливой и держала в руках младенца.

- Это мой отец, - прохладно ответил Лёва. – Со мной.

- Выглядит мило, - улыбнулся Яков.

- Сейчас он не милый.

- Кем он работает?

- Он военный. В армии служил во флоте, потом отучился на связиста. Сейчас преподает в училище.

Яков тяжело вздохнул:

- Трудно, наверное, такому, как ты, с таким отцом?

Лёву задели его слова. Он недовольно уточнил:

- Такому, как я?

Яков спокойно пояснил:

- Отец-военный и сын-гей – неудачное сочетание, мягко говоря.

- С ним любому было бы тяжело.

- Он был в Афгане? – догадался Яков.

- Ага.

- Тогда понятно.

Лёва опять напрягся: что ещё за «тогда понятно»? Он так и спросил:

- Что «понятно»?

- Бабушка рассказывала, оттуда возвращались… - и он, присвистывая, покрутил пальцем у виска.

Лёва сначала разозлился, а потом обессиленно подумал: «Ну да, так и есть». Сказал Власовскому:

- Это правда.

- Раньше он был лучше?

Лёва пожал плечами:

- Я не помню, каким он был раньше. Мне было три года, когда он уехал туда, а через два года вернулся уже таким… - и он, повторяя движение и свист Якова, покрутил у виска.

Задумавшись, добавил:

- Но мама рассказывала, что он был хороший. Называл меня Львёнком и носил на плечах.

Яков грустно улыбнулся. Спросил:

- Ты знаешь, как они познакомились?

Лёва знал. Мама рассказывала – как раз в тот период, когда они жили вдвоём, ждали папу с войны и забирали с почты его письма. Сначала такие длинные, нежные, обстоятельные, а потом – всё короче и грубее. Последние полгода он, кажется, вообще перестал писать.

Лёва помнил, что была зима и они с мамой шли со связкой писем с почты. Тогда были какие-то перебои под Новый год и накопилось сразу несколько писем. Погода была шикарная, как с праздничных открыток: теплая безветренная зима с сугробами, украшенный иллюминацией город и крупные снежинки, медленно падающие с неба. Лёва пытался поймать их на язык, когда мама неожиданно сказала: «А ты знаешь, что папа прикидывался почтальоном, чтобы со мной познакомиться?»

Он, конечно, не знал, откуда ему знать? И мама рассказала, как в семнадцать лет возвращалась с учёбы в техникуме (она училась на кондитера), а папа, тоже семнадцатилетний, случайно увидел её на улице и шёл до самого дома, не решаясь подойти. Он запомнил номер подъезда, в который она зашла, и на следующий день, прикинувшись разносчиком газет, ходил по всем квартирам подряд, пока на пятом этаже ему не открыла дверь мама. Через два года, когда папа вернулся с армии, они поженились, ещё через год родился Лёва, а через три папа уехал в Афганистан.

Лёва рассказал об этом Якову, сам не замечая, как улыбается. А поймав себя на этом, грустно подметил:

- Удивительно, в какую гадость иногда превращается первая любовь, да?

Яков тоже перестал улыбаться. Помедлив, он негромко произнёс:

- Мне жаль насчёт Шевы. Я понимаю, что ты был в него влюблён.

Лёва улыбнулся одним уголком рта:

- Он нас с тобой тогда видел.

- Да? Нехорошо.

- Надо будет перед ним извиниться.

- Извиниться? – переспросил Яков, странно дёрнувшись.

- Ну да.

Власовский, наклонившись к Лёве через стол, заглянул ему в глаза. Очень вкрадчиво произнёс тот же вопрос, который уже задавал при входе:

- Лёва, ты понимаешь, что произошло?

Лёва почувствовал, как лицо зашевелилось против его воли, задёргалось, как от судорог: уголки рта, скулы, брови, глаза – всё вдруг начало жить своей жизнью. Что-то мокрое потекло по щекам, и он испугался этих странных ощущений – будто с его лицом происходили нездоровые, болезненные изменения, и их было невозможно скрыть.

Но Яков вдруг закивал, обрадовавшись:

- Да-да-да, - жарко заговорил он. – Поплачь, это нужно прожить.

Лёва изумился: поплакать?

- Я не плачу! - осипшим голосом возмутился он.

А по щекам всё текло и текло.

- Плачешь и это хорошо, - возразил Яков. – Это лучше, чем всё в себе.

Он поднялся, обошёл стол и остановился возле Лёвы, мягко обнял за плечи и затылок, прижал его голову к себе. Лёва щекой почувствовал мелкие пуговички на клетчатой рубашке, вздымающуюся от частого дыхания грудную клетку Якова, и расплакался ещё сильнее: вспомнил, как прошлой ночью слушал так Юрино дыхание. Яков шептал в его волосы что-то успокаивающее, почти колдовское, а Лёва, сам того не замечая, судорожно повторял: - Он умер, он умер, он умер…

«Это ненормально. Это ненормально. Это ненормально».

Лёва сидел в стороне, пристроившись на скамейке возле незнакомой могилы: мужчина, родившийся в прошлом веке и умерший стариком в 1961-ом. Имя – Георгий, а фамилия стёрлась за давностью времени. Памятник из металла проржавел, могила заросла и выглядела неухоженной.

«Это ненормально», - снова подумал Лёва, но сам не понял: про могилу или про похороны Юры.

В соседнем ряду, по диагонали, собралась толпа: родители, родственники, одноклассники, соседи (даже Лёвина мама). Сам Лёва не подходил к ним, нервно гоняя в голове одну и ту же мысль: «Это ненормально». Он водил по кладбищу воспаленными (то ли от слёз, то ли от недосыпа) глазами, не веря, что это происходит на самом деле. Кресты, ромбики, прямоугольники, красные звезды, памятники в рост человека – противоестественные декорации, уместные только для дряхлых стариков, но не для его Юры.

Мама отделилась от толпы, зашагала к Лёве: живот – вперед, а вся остальная мама будто тащится за ним, ковыляя по-пингвиньи. Даже тогда, придавленный горем, как гранитной плитой, Лёва с нежностью подумал: «Скоро появится Серафима» – такое родители выбрали имя для нового человека. Лёва догадывался, что это папа выбрал, единолично. Фанат редких имён, его и самого звали крайне непривычно для современного мира: Марк Гавриилович. Когда отец представлялся, он всегда выделял интонациями эту двойную «и», не позволяя сокращать себя до Гавриловича или, что совсем было бы кощунством, Гаврилыча.

- Ты не подойдёшь? – спросила мама, останавливаясь возле Лёвы.

Тот быстро закачал головой, пряча заплаканные глаза.

- Он не страшный.

Лёва в этом не сомневался: «Он самый красивый». Этого он и боялся больше всего: увидеть, какой Юра красивый и мёртвый. Красивый и мёртвый.

- Переживаешь, да? – с сочувствием спросила мама и провела рукой по светлым Лёвиным прядям.

Лёва схватился за её руку, как в детстве, и, прижавшись щекой к предплечью, заплакал. Тогда мама стала гладить его второй, свободной рукой, а он цеплялся за неё, как будто она может его бросить.

- Ну всё-всё, - шептала мама, наклоняясь к нему. – Не плачь, а то кто-нибудь увидит, как ты расклеился. Нужно быть сильным. Ты же мужчина.

- Я его люблю, мам, - просипел Лёва сквозь слёзы.

Её рука замерла на секунду на Лёвиной макушке, но потом снова начала приглаживать вихры, как ни в чём ни бывало.

- Это хорошо, что ты любишь своих друзей, - сказала мама. – Это правильно.

Лёва хотел ей ответить: «Ты не поняла», но вместо слов изо рта вырвался судорожный плач. Мама опустила ладонь на его лоб, спросила с тревогой:

- Ты не заболел? Такой горячий… Наверное, от слёз. Успокаивайся.

Она вернулась к толпе, ожидающей, когда гроб с Юрой отправят в яму, а Лёва так и остался сидеть возле чужой могилы.

Он слышал, как люди что-то говорят. Какие-то прощальные речи. Вроде бы даже дядя Миша.

- Он был славный парень… О лучшем сыне я и мечтать не мог…

Лёва злился: «Ты не знаешь, каким он был. Никто из вас не знает». Через эту злость пробивалось горестное понимание: он, Лёва, тоже не знает.

Он услышал, как на гроб опустилась крышка, щёлкнули медные зажимы. Тогда, пошатываясь, всё-таки подошёл к толпе, уверенный: если он не увидит его лица, он сможет это выдержать. Лёгонький деревянный ящик подняли на длинных полотенцах и начали опускать в глубокую яму.

«Не думай, что он там. Не думай об этом. Не представляй», - уговаривал себя Лёва, и всё равно видел эту картину: Юру, зажатого в узком пространстве гроба, одинокого, напуганного, как будто он действительно мог что-то чувствовать.

Лёва пытался пробраться ближе, но толпа теснила его обратно, он ловил на себе недовольные взгляды родственников, учителей, соседей. Им, наверное, казалось, что он здесь такой же, как все: одноклассник, сосед, приятель, лезущий вперед от любопытства. Они не понимали, что Шева провёл с ним последнюю ночь своей жизни, и этой ночью он признавался Лёве в любви, а утром они лежали, переплетая пальцы, и когда кто-то делает такое с тобой накануне собственной смерти – это очень даже весомо.

Хорошо, что Лёву заметила тётя Света. Она мягко вывела его из толпы, ближе к яме, шепотом поблагодарив за то, что пришёл, и Лёва хмыкнул: можно подумать, он в гостях. У неё были такие же глаза, как у него самого: красные, воспаленные, с лопнувшими сосудиками на белках.

Двое могильщиков заработали лопатами, люди начали подходить к яме и кидать комья сухой глины. Лёва тоже кинул, на автомате.

Пока закапывали могилу, толпа редела, Лёвина мама сказала ему на ухо:

- Я пойду. Ты вернешься сам?

Он кивнул.

К тому моменту, как могила сравнялась с землей, остались всего человек десять: Лёва, тётя Света, дядя Миша, классная руководительница и несколько родственников – все они стояли как статуи, не позволяя себе шелохнуться. Холмик насыпали в гнетущем молчании под карканье ворон. В конце установили деревянный крест и Лёва, подняв на него взгляд, почувствовал, как подкашиваются ноги. К кресту была прибита Юрина фотография: прошлогодняя, ещё до того, как он начал нюхать клей, до того, как стал Шевой, до всего плохого. На этой фотографии у Юры были розовые щеки, словно его сфотографировали только с мороза, а золотистые глаза смотрели в камеру с хитрым прищуром. Лёва только тогда подумал, что они, глаза, действительно золотистые, а не карие, как ему казалось раньше.

Под фотографией была табличка с именем и годами жизни:

Юра Сорокин (22.10.1982 – 15.07.1997)

Вот так вот: Юра. Не Юрий. И не Юрий Михайлович, как написано на могилах взрослых людей. Юрием он остался только в школьных журналах, а Юрием Михайловичем ему уже никогда не стать.

Буквы и цифры на табличке поплыли перед глазами, Лёва почувствовал, как качнулся вперед, но твёрдая рука дяди Миша упёрлась ему в грудь, не давая упасть.

- Тебе нехорошо? – его обеспокоенное лицо едва угадывалось среди мелькающих точек перед глазами.

Лёва покачал головой: мол, всё нормально.

- Тебя подвезти?

Он снова покачал головой.

Оставив цветы и венки у креста, люди начали расходиться, и Лёва остался у могилы один.

Борясь с головокружением и противной липкой дурнотой, он присел на корточки, затем – опустился на колени, а когда и это не помогло – лёг, вытянувшись рядом со свежим холмом. Земля была прохладной, будто бы влажной, и Лёве становилось легче от её соприкосновения с лицом. Ему было очень плохо, но совсем не страшно, и даже не стыдно – вот так лежать посреди кладбища. Он думал, что, может быть, сейчас умрёт, и это хорошо – ему хотелось бы умереть. Ещё ему хотелось поверить, что существует загробная жизнь, в которой он встретится с Юрой, если умрёт прямо сейчас, но это казалось слишком сказочным, как детская история для малышей, поэтому о таком мечтать не получалось, и Лёва просто мечтал о смерти – о смерти, как прекращении боли.

Повернувшись на бок, к могиле, Лёва запустил пальцы в свежую землю и закрыл глаза, представляя, что это никакая не земля, а Юрина ладонь, что они снова переплетают руки, как тогда, утром. С закрытыми глазами, в тёмном пространстве собственного сознания, ему отдаленно мерещилось Юрино лицо, и Лёва пытался у него спросить, зачем он это сделал, а Юра, сначала такой размытый и будто бы схематичный, молчал, хитро улыбаясь (прямо как на своей могильной фотографии), а потом, совсем неожиданно, превратился в почти реального, почти ощутимого физически, и мягко сказал Лёве: «Ты что, с ума сошёл? Я бы этого никогда не сделал». И тогда Лёва спросил, как же он тогда умер, а Юра ответил очень серьёзно: «А я не умер. Они меня зарыли. Живого». Сказав это, он начал целовать Лёву в губы, страстно и жарко, как ночью, но вместо горячей сладости на губах Лёва чувствовал землю, а в груди, вместо радостного замирания, леденящий ужас. Разорвав поцелуй, Юра попросил: «Спаси меня, Лёва. Вытащи меня. Мне здесь страшно».

Лёва распахнул глаза, обнаружил себя лежащим у холма и, перевернувшись на колени, начал разрывать могилу руками: земля противно забивалась под ногти, но он, не обращая внимания, рыл, как дикий зверь лапами.

- Я щас, Юр. Я щас, - лихорадочно повторял он при этом.

Он был уверен, что гроб закопан очень глубоко, он помнил яму – не меньше двух метров, но едва он раскидал по сторонам землю от холма, как показался деревянный ящик. Лёва потянул его на себя, и тот легко поддался, словно гроб и сам Юра ничего не весили. Из ящика доносился нервный, требовательный стук, и глухой Юрин голос умолял открыть. Лёва успокаивал его, что он уже здесь, что сейчас откроет, но никак не мог справиться с металлическими задвижками, что бы он ни делал – они не поддавались. Тогда Лёва потянул крышку на себя, ломая ногти о щель между крышкой и гробом, но и так не получалось: у него не хватало сил. А Юра бился внутри, умоляя о спасении.

Лёва вздрогнул, снова открыл глаза и понял, что всё это время не копал землю, что он проснулся не по-настоящему и не спасал Юру, и, перевернувшись, опять начал разгребать холм руками. Его трясло, колотило, он боялся, что всё снова не по-настоящему, что это бесконечный сон, не имеющий конца. Его душили тревожные мысли: «А что если гроб зарыт глубоко? Там было два метра, там было два метра, там было два метра…».

Он плакал и продолжал копать, уже понимая, что никогда не сможет разрыть могилу руками, что ему его не спасти: холм заканчивался, а ящик так и не появлялся, надо рыть вглубь, где земля плотно утрамбована, и в ней утрамбован Юра, а он живой, и Лёва точно знает, что он живой, он бы никогда так не сделал, он бы никогда так не…

Чьи-то руки сдёргивают его с могилы и прижимают к себе, к большой широкой груди. Руки сильные и пахнут железом, а жесткая ткань рубашки – табаком и одеколоном.

- Тихо, тихо, - произносит низкий голос над его ухом.

Такой знакомый голос. Лёва дёргается в чужих руках, задирает голову.

- Папа?

- Успокойся, - не просит, а почти приказывает отец.

- Он живой! – сообщает ему Лёва, надеясь, что вместе они справятся быстрее. Отец ведь гораздо сильнее!

- Не живой.

- Они зарыли его живым!

- Нет, Лев. Успокойся.

От металлической уверенности в тоне отца Лёва действительно начинает успокаиваться. Родители выводят его с кладбища, усаживают в их старый москвич: мама садится назад, вместе с Лёвой и укладывает его к себе на колени. Ещё несколько раз он лихорадочно вскидывается и начинает спрашивать, уверены ли они, что Юра умер, и услышав: «Да, да, уверены» на какое-то время затихает.

Мама держит ладонь на его лбу и негромко сообщает отцу:

- Он весь горит. Вези в больницу.

Отец что-то ворчит в ответ, но сворачивает на другую улицу.

Лёва и ____ [16-17]

Первые два дня в больнице Лёва не запомнил: он то просыпался, то снова впадал в поверхностное дремотное состояние, через которое улавливал фрагменты происходящего вокруг: больничная палата, два мальчика на соседних койках – младше, чем он, может быть, как Пелагея, мамино лицо, она держала руку у него на лбу, кто-то менял стаканы с водой на прикроватной тумбочке, и Лёва, просыпаясь, жадно пил, прежде чем снова провалиться в разорванные черно-белые сны. В этих снах он ходил за Юрой по бесконечному лабиринту в тщетных попытках догнать: иногда Юра скрывался за поворотом и пропадал, как будто бы навсегда, а иногда снова появлялся – всегда чуть впереди, махал рукой, маня Лёву за собой, и снова исчезал, едва тому удавалось приблизиться.

На третий день у Лёвы начали появляться первые оформленные мысли. Открыв глаза, он с тревогой подумал: «Я в больнице. Что случилось?». Словно отзываясь на его страх, в палату вошла медсестра и, пройдя к койке, потянула с него одеяло. В руках у неё был градусник.

Лёва, оторвавшись от подушки, повернулся к девушке лицом, и она неожиданно расплылась в улыбке:

- О! Уже полегче?

Приподняв его руку, она сунула ему подмышку градусник, и Лёва на секунду разозлился: почему она с ним, как с немощным – он что, сам не может поднять руку? Слабость была такая, что возражать и злиться вслух не получалось, поэтому он позволил поухаживать за собой: медсестра поменяла воду, взбила подушку, поправила одеяло, проверила градусник («38,1! Это отлично» - «А сколько было раньше?» - «Больше сорока»). Когда она вышла из палаты, Лёва с неловкостью посмотрел на своих соседей: два мелких пацана, навскидку не старше восьми и десяти лет. Они с любопытством разглядывали его в ответ, пока другая медсестра, не Лёвина, а хмурая и тучная взрослая женщина, не увела их на завтрак.

Добрая медсестра принесла Лёве завтрак прямо в палату: овсяная каша на воде, хлеб с маслом и какао. Парень, чувствуя, как за два дня желудок свернулся в трубочку, кинулся на еду, словно это пища богов, хотя каша напоминала клейстер, масло было противно-желтого цвета, а какао – с пенками. Сытый и выздоравливающий, он даже подумал, что жизнь не так уж и плоха, но из столовой вернулись его соседи: пацаны начали ругаться из-за раскраски с машинками, мол, один с другим не поделился, и в ходе перепалки Лёва услышал: «Юра, ты всё время жадничаешь!» – это старший сказал младшему. От упоминания Юриного имени Лёву словно откинули назад, с силой толкнули в глухую черноту из стыда и боли. А было стыдно, ужасно стыдно: ему всего лишь принесли еду, а он подумал, что жизнь налаживается. Это предательство: из-за какой-то каши с какао он чуть было не забыл, что Юра умер.

В горле встал комок из слёз и Лёве сделалось ещё противней: как легко он теперь может разреветься. Но при мелюзге реветь было нельзя, они бы подняли его на смех, поэтому Лёва вылез из койки и на ослабших ногах отправился искать туалет, чтобы запереться в кабинке и наплакаться там.

Когда нашёл заветную дверь с нарисованной буквой «М», оказалось, что нет никаких кабинок: только дырки в полу, а между ними крашенные в зелёный цвет перегородки.

«Вот так прикол, конечно», - мрачно подумал Лёва. Даже плакать расхотелось.

Устроившись на подоконнике, он пригляделся к окну: со стороны уборной, наискосок, по стеклу ползла большая трещина, заклеенная скотчем. На похоронах одноклассники судачили между собой, что Шева разбил в туалете стекло («Кулаком?!» - испуганно уточняли девчонки, а парни деловито кивали: «Да, кулаком, как Рэмбо»), а осколками вскрыл вены. Не ясно, сколько в этой истории правды: может быть, она обросла деталями и домыслами, как и любые школьные сплетни, но про вены – это ведь правда. Дядя Миша подтвердил. Значит, какие-то осколки и правда были.

Лёва задумался: может ли он ударить по стеклу кулаком? Здесь, в этом больничном туалете, даже не сложно: наверное, если надавить на трещину, то оно распадётся на два больших осколка и без удара. Большой осколок можно разбить о подоконник и получатся осколки поменьше. Потом взять один из них и…

Лёва не мог и представить, как вскрывает себе вены. Стало ясно: он слабак, трус, в нём нет столько смелости, сколько в Шеве. Из всех способов умереть, вскрытие вен казалось ему самым страшным: это, должно быть, так больно, и жутко, и столько крови. Куда проще сделать шаг с большой высоты, ну или на худой конец – веревку обмотать вокруг шеи. На такое, может быть, он и решился, но только не вены… Почему Юре не было страшно?

Лёва начал перебирать в голове другие варианты, но ничего не подходило: в здании четыре этажа, веревки у него нет. Странно даже: люди умирают каждый день от всяких нелепостей, порой кажется, что человек так хрупок, а как захочется себя убить, то хрен там: не получается.

Дверь заскрипела и в уборную шагнул бритый мальчик с подбитым глазом. Лёва решил вернуться в палату, чтобы не смущать человека в этом туалете без кабинок. По дороге размышлял: получится ли что-нибудь толковое, если он перестанет принимать таблетки и накопит их для самоубийства? С другой стороны, тоже страшно: выпьешь, а потом не знаешь, сдохнешь или проблюёшься.

Едва он, сонно покачиваясь, завернул в свою палату, как что-то налетело на него, стукнулось в живот и закричало:

- Лёва!

Конечно, это было не «что-то», а «кто-то». Лёва, пробираясь к реальности через замутненное сознание, не сразу сообразил, что перед ним Пелагея. Она обхватила его за талию и сдавила с такой силой, что он не на шутку заподозрил сестру во владении удушающими приёмами.

- Всё, отпускай, - прохрипел он, погладив девочку по белобрысой макушке.

Отпустив, Пелагея тут же взяла его за руку и повела к кровати, как будто это он – маленький, а не она. Там, на краешке, придерживаясь за живот, сидела мама: увидев Лёву, она улыбнулась и нежно потрепала его по лохматым волосам.

- Тебе получше?

- Угу.

Он забрался в постель, следом за ним туда же забралась Пелагея, беспардонно уселась к нему на колени и… расплакалась. Голубые глаза стали огромными, как монеты в пять рублей, по щекам покатились слёзы и быстро-быстро закапали на больничные простыни.

- Ты чё ревёшь? – не понял Лёва.

- Я думала, ты умрёшь, - всхлипнула Пелагея.

Лёва чуть не спросил, откуда она знает о его планах. Но, спохватившись, изобразил удивление:

- В смысле? Когда?

- Когда ты тут лежал, - пролепетала она. – И у тебя была температура сорок один. А папа сказал, с такой не живут.

- Ну… - Лёва смутился, словно был виноват в своей температуре. – Уже не сорок один, уже тридцать восемь. С такой живут.

- Ты же не будешь… опять?

- Что опять?

- Болеть обратно.

У Лёвы в груди неприятно сжалось. Ему показалось, что он обманывает её.

- Я не буду… болеть обратно.

Она облапила его за шею, ткнулась носом и мокро прошептала:

- Ты меня напугал. И маму напугал. Ты даже папу напугал.

Лёва усмехнулся на этом – «даже папу», но Пелагея больно стукнула его кулаком по грудной клетке.

- Не ржи, я серьёзно!

Шутливо закашлявшись, Лёва ответил:

- Я не ржу!

Он хотел развеселить её этим кривлянием, но сестра смотрела с такой серьёзной, почти взрослой тоской, что он не решился продолжить дурачество. Он вдруг представил, как найдёт способ умереть, как сделает это, и тогда не он, а она, его сестра, придёт к нему на могилу, и будет лежать на земле, и рыть могильный холм руками, и грязь будет забиваться под её, а не под его ногти.

Лёва вздрогнул от этой картинки, застывшей перед глазами, раздраженно мотнул головой («Чё за бред в голову лезет?») и заверил Пелагею:

- Я скоро поправлюсь. Честно.

- Кто врёт, тот дурак.

- Я не вру.

Он протянул ей ладонь, а Пелагея звонко хлопнула по ней сверху – так они скрепляли все братско-сестринские договоры, возникающие между ними.

Успокоившись, сестра перебралась с Лёвиных колен поближе к маме, а Лёва, глянув на мать, спросил:

- Ты как?

Та опустила взгляд на свой живот.

- Да ничего вроде, стала часто толкаться…

Лёва заметил, что в последнее время мама на вопрос: «Ты как?» отвечает про свой живот, а не про себя. Правда, если быть совсем уж честным, то её обычно о нём и спрашивали – о животе. Будто беременная женщина превращается в одно большое пузо и перестаёт быть собой, со своими проблемами, со своими страхами, со своими радостями – личными, в отрыве от ребёнка.

Лёва, перебивая, покачал головой:

- Нет. Как ты?

Мама будто бы удивилась:

- Нормально.

- Дома всё хорошо?

Под этим вопросом он имел в виду: «Отец тебя не обижает?», и мама понимала, что он спрашивает именно об этом.

- Всё хорошо, - ответила мама.

«Соврала», - с грустью подумал Лёва.

Она взяла его руку, прижала к своему животу, и Лёва почувствовал лёгкий толчок. Он вспомнил, что это уже было раньше, в детстве: когда он, пятилетний, говорил: «Дай пять» и прикладывал руку к маминому животу. Пелагея всегда отзывалась.

Сейчас она, проследив за Лёвой, возмутилась:

- Эй, я тоже хочу!

Мама прижала ладонь Пелагеи к себе и сестра, выждав несколько секунд, завороженно протянула:

- Ва-а-а-у…

- Это жизнь, - сказала мама.

- Это жизнь, - произнесла сестра в тон ей.

«Это жизнь», - мысленно повторил Лёва.

Мама с сестрой просидели в палате целый час, до полудня, а потом, когда они ушли, почти сразу заявился Власовский. Деловой, как депутат, в рубашечке и с портфелем в руках. Принёс апельсины. Виновато сказал:

- Не знал, что ты любишь, но апельсины вроде любят все.

- Кроме аллергиков, - усмехнувшись, добавил Лёва.

Он испугался:

- Ты же не?..

- Не, всё нормально. Спасибо.

Яков неловко помялся на одном месте, потом кивнул на кровать:

- Можно мне?.. – он отчего-то недоговаривал фразы.

Лёва, отодвинув одеяло в сторону, кивнул:

- Садись.

Власовский присел на край кровати.

- Как себя чувствуешь? – негромко спросил он.

- Нормально. Температура спадает.

- Я не про температуру…

Лёва тяжело вздохнул.

- Не знаю. Плохо.

- Если ты захочешь об этом с кем-то поговорить, то можешь со мной.

Лёва с подозрением на него покосился:

- Почему с тобой?

Яков пожал плечами:

- Мне кажется, у тебя нет других вариантов. Для всех остальных ты просто потерял друга. Но ты же не просто потерял друга, да?

Лёва посмотрел по сторонам, встретился взглядом со своим восьмилетним соседом (тот столовой ложкой черпал сахар из бумажного пакета и, подслушивая за их разговором, хрустел белыми кристалликами на зубах). Сначала Лёва хотел спросить: «Нафига ты жрёшь сахар?». Потом: «Нафига ты подслушиваешь?». Не найдя в себе сил даже для такого короткого разговора, он снова повернулся к Якову: - Я пока не готов говорить.

Тот кивнул, вставая с кровати. Спросил:

- Тебе, может, что-нибудь принести?

Лёва покачал головой. Но, задумавшись, спешно спросил:

- У тебя книги нет?

- Книги?

- Любой. Почитать.

Яков щелкнул застежкой на портфеле, полез в большой отдел и вытащил оттуда «Анатомию человека». На обложке был изображен голый мужчина с содранной кожей. Лёва вяло пошутил:

- Странные у тебя порно-журналы.

Яков даже не улыбнулся. Серьёзно ответил:

- Это не порно, а мой учебник. Я готовлюсь.

- К чему?

- К поступлению в ВУЗ. В США.

- У твоей бабушки есть на это деньги? – с сомнением спросил Лёва.

- Можно выиграть грант.

Лёва почему-то нисколько не сомневался, что такой, как Власовский, его выиграет. Спросил:

- И на кого?

- Biological Sciences.

Лёва понял, что Яков сказал что-то по-английски, но не понял – что, и, не желая выглядеть совсем дураком, просто кивнул. Власовский, в свою очередь, тоже начал спрашивать:

- А ты решил, что будешь делать после школы?

Меньше всего на свете Лёве хотелось об этом думать. Казалось, будущего нет, какое тут «после школы»?

- Нет.

Яков положил учебник по анатомии на его тумбочку.

- Тогда почитай.

Лёва прыснул:

- Да не, ты чё. Это скучно.

- Может, тебе понравится. Захочешь стать врачом.

- Ага, щас.

- Тебе бы пошло.

- Мне – что? – Лёва почти рассмеялся. – Пошло?

- Ну да, - как ни в чём ни бывало сказал Яков. – Твою потребность всех спасать нужно пустить в здоровое русло, а то так и будешь притягивать к себе странных личностей.

- Таких, как ты? – огрызнулся Лёва.

- В том числе. Тебе же показалось, что меня нужно спасти.

- Так это правда.

- Нет, я бы и сам справился.

- Ой иди ты, Власовский, - Лёва взял с тумбочки апельсин и начал его чистить. – «Спасибо» от тебя не дождёшься, я понял.

- Так это и есть моё «спасибо», - ответил Яков. – Хожу к тебе. Апельсины вот принёс.

Лёва, разорвав очищенный апельсин на две части, впился зубами в одну половинку.

- Нормальные люди делят на дольки, - подсказал Яков.

- Так тоже вкусно, - жуя, ответил Лёва.

Будто хвастаясь, Власовский сказал:

- Я их даже помыл перед тем, как принести.

- Ну и извращенец.

Напоследок они обменялись ещё парочкой колкостей, и Власовский отправился домой, пригрозив «ещё как-нибудь зайти». Лёва крикнул в след, что ждать не будет, и впервые за последние дни поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему. Не для мамы, не для сестры, а искренне – сам для себя.

Ощутив стыд и злость на свою неуместную радость, он смахнул улыбку с лица и сердито подумал: «Неужели ты так легко его забываешь?»

Прошедшие два дня в больнице были тоскливыми: Лёва вымученно улыбался, когда приходили мама или Яков (иногда казалось, что он правда чувствует себя рядом с ними лучше), но стоило остаться одному, как парень просто заходился от слёз. Старался отвлекаться чтением – к «Анатомии» так и не притронулся, зато мама принесла «Путешествие к центру Земли» (от «Мушкетеров» его теперь тошнило – думая о них, он вспоминал день известий о Юре).

Если чтение и облегчало горе, то ненадолго. По ночам становилось хуже всего, тяжесть в груди была такая, что Лёва пугался: её невозможно выдержать.

«Интересно, от горя может остановиться сердце?»

«Конечно может. Скоро умрёшь», - любезно подсказывал ему внутренний голос.

Лёва сначала тревожился, но быстро успокаивался: пускай умрёт, оно, наверное, к лучшему. Но старушка с косой кружила в их палате вовсе не над его койкой.

Утром, во вторник, восьмилетний жадина с именем Юры, долго не просыпался, хотя обычно вскакивал в семь утра и начинал шуршать фантиками от конфет. Лёву это не беспокоило: он вообще со своими соседями ни в какое общение не вступал – что у него с ними могло быть общего? Зато второй мальчик, Стёпа, ходил вокруг кровати Юры и ныл, чтобы тот просыпался, что «скоро обход», что «сейчас врач придёт и наругает тебя за то, что ты дрыхнешь». В конце концов, он его растолкал и Юра, недовольно кряхтя, поднялся с койки. Поднялся и тут же упал, как подкошенный.

Лёва невольно рассмеялся: забавно выглядело. Стёпа, ткнув друга под рёбра тапкой, растерянно спросил:

- Ты прикалываешься?

Тот даже не шелохнулся от ощутимого пинка. В голосе Стёпы послышались истеричные нотки:

- Юра, это не смешно!

Мальчик и не смеялся — вообще не двигался. Лёва, отложив книгу на тумбочку, подался вперед, заинтересовавшись происходящим. Стёпа уловил его взгляд и с непонятной надеждой, как на спасителя, посмотрел в ответ.

- А я-то чё… - растерянно произнёс Лёва.

- Чё делать?

- Позови медсестру или врача.

Стёпа выскочил из палаты буквально на несколько секунд и тут же заскочил обратно.

- Медсестры на посту нет! – тревожно сообщил он.

- А где она?

- Откуда я знаю!

Лёва, предчувствуя неприятности, поднялся с кровати и прошёл к побледневшему тельцу на полу. Уперев руки в боки, он деловито спросил:

- А какой у него диагноз?

Звучало, конечно, очень самонадеянно: можно подумать, он в диагнозах разбирается. Стёпа пожал плечами. Он смотрел на Лёву, будто ждал чего-то. Чего? Что этот взрослый мальчик знает, что делать?

«У меня, по-твоему, что, степень по медицине? - мысленно злился на него Лёва за этот ожидающий взгляд, полный надежды. – И где эти долбаные медики, почему не на рабочем месте?»

Склонившись над Юрой, он нащупал пульс у него на шее (видел, что так делают в фильмах). Потом нащупал пульс на запястье – уже просто так, от непонимания, чего бы ещё сделать.

- Живой, - с видом знатока сообщил Лев.

Он подхватил мальчика под спину и колени, как часто делал с Пелагеей, когда она засыпала не в своей кровати, и перетащил его на больничную койку. Пока соображал, что ещё осмысленного можно предпринять, попросил Стёпу проверить, не вернулась ли постовая медсестра (нет, не вернулась).

Оказавшись в постели, Юра будто бы начал приходить в себя: приоткрыл глаза, что-то простонал, но взгляд ни на чём не фокусировал. Лёва заметил недопитую бутылку «Фанты» на его тумбочке и рассудив, что заплохевшему человеку обычно предлагают стакан воды, решил, что это неплохой вариант. За неимением воды сойдёт и «Фанта».

Открутив крышечку от бутылки, он приподнял Юрину голову и помог ему отпить. Мальчик стал жадно глотать газировку, пока она не закончилась (а было там не меньше полулитра). Оторвавшись от бутылки, он откинулся на подушку, и Лёва заметил, как к Юре стал медленно возвращаться естественный цвет лица.

- Что это ты тут устроил? – строго спросил он.

Убрав взмокшие волосы со лба, Юра слабым голосом ответил:

- Наверное, сахар упал.

- Ну, пусть больше не падает, – буркнул Лёва. – И ты тоже… Не падай.

Он вернулся к своей койке, всё ещё не осознавая до конца, что случилось. Врач с медсестрой пожаловали на обход через десять минут, после происшествия, и на дежурный вопрос: «Как дела?», Стёпа взахлёб выкатил им всю историю: как Юра упал, как он бегал за медсестрой, как никого не нашёл, а тут Лёва, поднял Юру на кровать, дал попить «Фанты» и всё прошло!..

Врач, седой дядька средних лет, посмотрел на Лёву будто бы с уважением.

- А ты откуда знал, что делать?

- Так я не знал…

- Просто угадал?

- Ну… да, – Лёва не совсем понимал, что сейчас будут делать: хвалить его или ругать.

- Это ты хорошо, конечно, угадал, – хмыкнул врач, накручивая Юре манжету от тонометра. – Спас парня от комы.

- От комы? – переспросил Лёва.

- Гипогликемической.

Лёва не понял, что это значит, а Юра с виноватыми интонациями в голосе пояснил:

- У меня диабет…

«Диабет» звучало уже яснее.

- Хорошо, что не гипергликемической, а то ты б его убил, – посмеялся врач, вставил дужки стетоскопа в уши и быстро заработал грушей, надувая манжету на Юриной руке.

Замечание насчёт «ты б его убил» Лёва пропустил мимо ушей, гоняя в голове гордое слово «спас». Сначала ему вовсе не понравилось, что Юра бухнулся в обморок, и не понравилось ощущать себя глупым и беспомощным в такой ситуации, но потом, когда мальчик снова приобрёл все оттенки здорового человека – это было круто. Почти также круто, как когда из дискриминанта вычисляется корень. Будто он решил логическую задачку, будто в абсолютной темноте нашёл нужный рычаг и не побоялся его нажать. И осознание, что рычаг мог быть неверным, что он мог убить несчастного ребёнка не напугало Лёву, а запоздало начало будоражить и возбуждать азартные чувства – да, мог и убить, но не убил же, а спас! Это слово – «спас» – показалось ему важнее всех других слов.

Ещё пару часов Лёва приглядывался к Юре, надеясь, что тому опять станет плохо, а он опять его спасёт, но пацан чувствовал себя прекрасно, снова начал жадничать и забирать свои фломастеры у Стёпы. Заскучав, Лёва отправился бродить по больничным коридорам – может, хоть там кто-нибудь начнёт умирать? Но больше не везло.

Тогда Лёва вернулся в палату, сел на свою койку и потянулся к тумбочке за книгой. Сначала хотел взять «Путешествие к центру Земли», но его рука сама по себе замерла в воздухе и, ещё не успев ни о чём подумать, Лёва машинально схватился за «Анатомию человека».

«Я просто полистаю», - подумал Лёва и завис над основами физиологии до самого вечера.

Сначала он читал бессистемно. «Плоскости и оси человеческого тела» он сразу пролистал («Чё за занудство, это что, геометрия?») и перешёл ко второй главе про костную систему. Читать про классификацию, виды и количество тех или иных костей в организме было занято, а про их химический состав – не очень, и Лёва снова пропустил несколько страниц. Очень долго изучал главу про «мужскую половую систему», но, в основном, разглядывал картинки, а не читал. Так, галопом по Европам, он добрался до эндокринной системы, которая завершала первый том учебника, и, вернувшись к первой главе, всё-таки решил почитать про эти «оси» и «плоскости».

Далеко продвинуться не успел – пришла тётя Света. Лёва не ожидал её увидеть, за эти дни она ни разу не приходила, да и странно это: какое ей до него дело, когда родной сын умер? Лёва сразу подумал, что это не просто визит вежливости, и почувствовал скручивающую тревогу, будто могло случиться что-то плохое, что-то хуже того, что уже произошло.

Поинтересовавшись Лёвиным здоровьем, тётя Света предложила выйти, и это ещё больше напугало парня: почему она не хочет говорить при всех?

Они медленно шагали вдоль коридора, а тётя Света говорила на отвлеченные темы:

- Приходи к нам на девять дней. Тебя уже выпишут?

- Да, собираются.

Лёву потряхивало: она ведь здесь не для того, чтобы позвать его в гости?

Потом она комментировала цвет больничных стен («зелёный – такой странный выбор, цвет болезни») и подмечала, что «ремонт бы тут не помешал». Не выдержав этой пытки, Лёва спросил прямо:

- Тёть Свет, вы же не просто так пришли?

Она будто испугалась того, что он её раскусил. Повернулась к нему с выражением искреннего негодования, и Лёва ожидал, что она начнёт искать оправдания, но она, выдохнув, вдруг сказала:

- Да, не просто так.

Он молчал, ожидая, что она сама продолжит.

- Мы с мужем приняли решение никому об этом не говорить. Даже другим родственникам. Ты ещё не знаешь, какие клеймо посмертно навешали на Юру в школе: наркоман, хулиган, неблагополучный ребенок… Я не хочу, чтобы к этим ярлыкам прибавился ещё один. Поэтому, пожалуйста, никому не говори.

- Да что не говорить? – Лёва чувствовал себя так, будто его нервы намотали на кулак.

- При поступлении в больницу у Юры брали анализы. Результаты пришли уже после того, как он…

Она запнулась, переходя под конец фразы на слезливые интонации. Пока она молчала, у Лёвы в голове успел пробежать список всех известных ему диагнозов: рак, гепатит, туберкулез, чума… Самый очевидный в голову почему-то не пришёл.

- ВИЧ, – выдохнула она. – Анализ на ВИЧ был положительным.

Она замолчала, глядя на него в ожидании какой-нибудь реакции. А у Лёвы в мыслях и чувствах вдруг стало очень пусто.

- Ясно, - потерянно проговорил он.

Тётя Света всхлипнула:

- Он давно кололся?

- Парни сказали, что ещё с прошлого года. Но вроде бы… не часто.

Она будто бы пошутила:

- Редко, но метко, - и грустная улыбка начала переходить в гримасу плача.

Лёва поспешно сказал:

- Я тоже ничего об этом не знал. Если бы я знал раньше, я бы сразу сказал.

- А про клей ты давно знал? – спросила тётя Света, сдерживая слёзы.

Лёве стало стыдно, но он сказал, как есть:

- Давно.

Она покивала и Лёве от её вида стала ещё гаже. Он подумал, что она ему отвесит пощечину за молчание, но она сказала:

- Я тебя не виню. Только себя.

Она поправила сумочку на плече, одёрнула чёрное платье-футляр и начала ускорять шаг.

- Ладно, Лёва, я пойду. Спасибо за разговор.

- Да не за что, - растерянно ответил он, глядя ей вслед.

Уже пройдя несколько шагов вперед, она неожиданно остановилась и вернулась к нему. Понизив голос почти до шепота, сказала:

- Насчёт ВИЧ не волнуйся, это всё мифы.

- Ладно… – растеряно произнёс Лёва.

Когда она скрылась за поворотом, Лёва закачался, как в тот день, на кладбище, и схватился за подоконник, чтобы не упасть. Сердце начало заходиться от страха, прыгая на уровне горла. Конечно, он слышал много мифов про ВИЧ, про эту «болезнь геев и наркоманов», но слышал и много правды. И она, эта правда, была сейчас не на его стороне.

Геи и наркоманы… Какое, блин, совпадение.

Лёва и ____ [18-19]

Лёва делал так, как попросила тётя Света: никому ничего не говорил.

День. Другой. Третий. Его выписали аккурат на девять дней. Мама забрала из больницы прямиком к Юриным родителям – в их светлую квартиру с занавешенными шторами, где все теперь разговаривали вполголоса. Лёва успел забежать домой, чтобы скинуть в комнате рюкзак с вещами, которые брал в больницу, и переодеться в тёмную рубашку с джинсами, а потом сразу поднялся к тёте Свете и дяде Мише.

Зайдя в прихожую, он оставил кеды в шкафу с раздвижными створками и, прежде чем задвинуть их обратно, выцепил взглядом Шевину биту – она стояла в самом углу, едва заметная среди рядов верхней одежды.

- Лёва, это ты? – послышался голос тёти Светы из гостиной. – Проходи сюда!

Лёва закрыл шкаф и шагнул в комнату.

До этого ему не приходилось бывать на поминках, но он заранее представлял подобное мероприятие как что-то очень тоскливое, с избыточным количеством алкоголя и плачущими родственниками.

На поминках Юры всего этого оказалось выше крыше: и тоски, и алкоголя, и слёз. Дядя Миша, сидевший во главе стола, выглядел пьяным ещё до начала, а тётя Света, Юрина бабушка и две каких-то женщины, наверное, тоже родственницы, плакали почти без перерыва, вспоминая, как Юра делал то или сё. Вспоминали обычно что-нибудь хорошее, от чего сначала начинали улыбаться или даже посмеиваться, а потом неожиданно плакать. Видимо, как и Лёва, заново проживали Юрину смерть.

Лёва сидел за столом молча, стараясь не слушать этих разговоров. Ему было непонятно: зачем специально собираться и травить себе душу?

К середине трапезы тётя Света встала из-за стола, вытащила с антресолей семейный альбом с фотографиями, и он пошёл по рукам: все начали выискивать фотографии с Юрой, обсуждать, где и когда они были сделаны: «А помнишь, ты тогда забыла его из садика забрать?» - «Да, я в тот год так много работала». Они посмеивались, будто это было чем-то забавным, а Лёву потряхивало от злости: он до сих пор помнил Юрин взгляд из-под длинных мокрых ресниц, когда всех детей забирали родители, а он оставался последним.

Неожиданно альбом передали и Лёве, предлагая посмотреть. Он пролистал больше для вида – рассматривать всерьёз было бы слишком больно. На многих фотографиях, особенно совсем детских, он заметил самого себя. Самая ранняя совместная фотография была датирована летом 1983 года – им обоим на ней чуть больше полугода: два карапуза сидят на диване, вцепившись с разных сторон в трубку игрушечного телефона. Было заметно, как Лёва проигрывал в этом конфликте: Юра родился раньше на два месяца и тогда ещё выглядел крупнее, а потому, видимо, отбирал игрушки гораздо проворнее.

Лёва, разглядывая снимок, с надеждой подумал о совсем магической, может быть, даже мистической вещи: вот бы прошедшие дни не проходили навсегда. Может быть, прошлое где-то есть, может быть, оно существует в каком-то другом, отдельном мире, и не исчезает насовсем? Хорошо было бы, если бы эти два малыша всё ещё сидели где-нибудь там, в тёплом летнем дне восемьдесят третьего, на старом диване в Юриной квартире, дрались за телефон и даже не подозревали, что один из них не доживёт до пятнадцати. Было бы хорошо.

В конце альбома Лёва нашёл фотографию: она была вложена отдельно, а не приклеена к шероховатым страницам, как все остальные. Он сразу узнал, что это за фото – портретное, девять на двенадцать, специально для школьного альбома. В мае приходил щелкать фотограф, мол, девятый класс, первый выпускной…

Фотография была хорошая, профессиональная, и, наверное, самая свежая из всех Юриных фоток. Она гораздо больше подошла бы для памятника, но Лёва понимал, почему тётя Света и дядя Миша её не выбрали – на ней явно прослеживались следы Шевиной зависимости: тёмные круги под глазами, впалые скулы, землистый цвет лица.

Подняв глаза на остальных за столом (никто на него не смотрит?), Лёва быстро схватил фотографию и сунул её в задний карман джинсов. На секунду ему стало стыдно за свой поступок, ведь это, скорее всего, действительно было последнее Юрино фото, но тут же он с обидой подумал: «У них целый альбом его фоток, а у меня – ничего».

Конечно, про «ничего» – не совсем правда. Какие-то детские точно нашлись бы. Но тех, где Юра выглядел бы точно таким, каким запомнил его Лёва в последние дни – действительно не было.

Лёва первым решил покинуть поминки (уж слишком неуютно он чувствовал себя в компании плачущих родственников) и, уходя, совершил ещё одну кражу: стащил из шкафа с обувью биту. Об этом даже подумать ничего не успел – стащил и всё, как клептоман, патологически тянущий в руки всё, что ни попадя. Фотографию спрятал среди тетрадей – там же, где свой первый стих, а биту убрал в шкаф с одеждой.

Периодически Лёва вспоминал тот снимок из лета восемьдесят третьего, задаваясь нешуточным вопросом: а сам-то он до пятнадцати доживёт?

На последнем обходе Лёва спросил у врача свой диагноз, тот ответил: вегетососудистая дистония. Звучало страшно, но всё равно не так страшно, как ВИЧ. Он чувствовал себя обманщиком. Должен ли он был сказать врачам, что, может быть, подцепил эту хрень? Могла ли из-за вируса подскочить температура? И могла ли снизиться обратно, если ВИЧ неизлечим?

Теперь он жалел, что так плохо слушал всех этих приглашённых волонтёров из СПИД-центров, которые вместо уроков физкультуры или труда что-то долго и сложно рассказывали про ВИЧ, пока они с Шевой на последней парте играли в крестики-нолики. Ни черта непонятно. И самое главное, непонятно, что теперь делать.

«Что делают люди, когда узнают, что могут быть заражены?»

«Идут проверяться, наверное», - отвечал он сам себе.

«А куда?»

«Может быть, в больницу»

«В какую? В любую? И как это будет выглядеть? Я должен буду прийти и сказать, что подозреваю у себя ВИЧ? Они спросят почему, а что я отвечу? Что спал с парнем? Что за жесть…»

Нет, это было никак невозможно: прийти и сказать кому бы то ни было, что у него был секс с парнем. Вариант, при котором у него был секс с «вичовым» парнем звучал ещё хуже. Такое на этом свете он мог сказать только одному человеку. И, когда терзаться страхами, сомнениями и домыслами стало совсем невыносимо, Лёва нарушил обещание: он рассказал.

Разговор случился через неделю после выписки из больницы: Власовский зашёл к Лёве домой, чтобы забрать свою «Анатомию». Лёва добросовестно её прочитал, особенно про иммунную систему, но учебник оказался старым, семидесятых годов, и о ВИЧ там не было ни слова.

Он пригласил Якова в свою комнату, и, стараясь соблюсти анонимность (как просила тётя Света), начал издалека:

- Слушай, тут такое дело, я знаю одного парня, у которого был секс с парнем, у которого оказался ВИЧ, и теперь этот парень…

- Так, прекращай, - перебил Яков, присаживаясь на Лёвину кровать (тот опять забыл проявить гостеприимство). – Это даже не смешно.

Лёва, который до этого нервно нарезал круги по комнате, замер перед Власовским.

- Что не смешно?

- Вот это твоё: «Я знаю парня, который знает парня, который знает парня». У Шевы был ВИЧ?

Испугавшись его проницательности, Лёва почти взмолился:

- Только никому не говори!

- Не такая уж великая тайна, он же кололся.

- Всё равно никому не говори, я обещал его маме не рассказывать.

- Ладно, мне в общем-то и не с кем обсуждать ВИЧ-инфицированных наркоманов, - согласился Яков. – Так, и что? Ты с ним спал?

Лёва почувствовал себя, как в детстве, когда признавался маме, что изрисовал фломастерами обои на кухне. Тогда он утыкался носом в пол и запинался от стыда. Сейчас получилось точно так же:

- Д-да, - выдохнул он, не глядя на Якова. – Один раз, в ночь перед его… Перед тем, как он лёг в больницу.

- И вы не предохранялись?

- Мы не… - Лёва недоговорил, запнувшись.

- Что «вы не»? – Власовский был таким спокойно-требовательным, что даже раздражал.

Чувствуя, как краснеет от стыда, Лёва попытался сказать ещё раз:

- Мы не делали… этого… ну…

- Вы не занимались анальным сексом? – догадался Яков.

У Лёвы от стыда заложило уши, загорелись щеки, вспотели ладони – и всё это одновременно. Как Власовский так легко произносит слова, которых Лёва даже слышать не может?

Давя в себе мучительную неловкость, он кивнул.

Легче не стало, Власовский продолжил свои расспросы:

- А что делали?

- Боже, да какая разница! – раздражился Лёва.

- Большая, от этого зависит, был ли риск заражения. Может, ты зря волнуешься.

Лёва молчал, твёрдо решив, что лучше умрёт, чем начнёт объяснять Якову, чем они с Юрой занимались. Он ещё и слов таких умных не знал, это Власовский может сказать «анальный секс», а Лёва понятия не имел, какими сексами это всё называется.

Яков, вздохнув, сказал:

- Спрошу проще: ты контактировал с его биологическими жидкостями?

- Слюни?

- Сперма.

Лёву опять передёрнуло от стыда: лучше бы он не уточнял.

- Да, – сдавленно ответил он.

- Хм, – задумчиво произнёс Власовский с таким видом, будто сейчас озвучит точный диагноз или вынесет вердикт. Но он сказал не вполне уверенно: – Наверное, ты не заразился, но провериться стоит.

Лёва надеялся, что он скажет что-нибудь более обнадеживающее. Злясь на Якова, он проворчал:

- Зачем проверяться, если ты думаешь, что я не заразился?

- Я не сказал, что думаю, что ты не заразился. Я сказал: «наверное», то есть, оставил поле для сомнений.

- А почему ты сомневаешься?

- Если ты ему сосал, а я думаю, что ты ему сосал, - на этих словах Лёва был готов провалиться под землю, - то ты мог заразиться, - закончил свою мысль Яков.

- Ясно, - удрученно отозвался Лёва, садясь рядом с ним на кровать. – И что делать?

- Анализы сдавать. И без родителей, наверное, не получится.

- Дерьмо, - констатировал Лёва.

Они помолчали немного, слушая шум машин из открытой форточки. Лёва пытался прислушиваться к своему организму: чувствует ли он себя хуже, чем обычно? И чем больше прислушивался, тем хуже себя чувствовал: то в жар бросало, то в боку кололо.

Яков несколько удивленно спросил:

- А ты не думал, что рискуешь, когда занимался с ним сексом? Ты же знал, что он нарик.

Лёве уже не в первый раз захотелось врезать Власовскому за эти слова про Шеву – «нарик», «ВИЧ-инфицированный наркоман». Да, может быть, и правдивые, но всё равно такие грубые и несправедливые к Юре.

- Не думал, - прохладно ответил Лёва. – Я вообще тогда ни о чём не думал.

Яков вздохнул, не обращаясь ни к кому конкретному:

- И почему некоторые люди начинают половую жизнь раньше, чем мозговую деятельность?

Лёва не обиделся на этот саркастический вопрос. Только заметил с грустью:

- Ты, наверное, никогда никого не любил.

- Пожалуй, - согласился Яков.

Лёва почувствовал, как его начинают захлёстывать чувства: все те, от которых он за последнюю неделю успел отвыкнуть. К грусти присоединилась тянущая тоска, изматывающая, как тошнота. Он понял: худшее в горе — это забывать, что Юра умер, а потом вспоминать снова. Как будто терять его каждый раз заново, испытывая этот шок из раза в раз. Да, в меньших масштабах, но тоска от этого легче не становилась.

- Ладно, это всё неважно, - буркнул Лёва, откидываясь на свою кровать.

- Ещё как важно, - возмутился Яков. – Не забивай на это, сдай анализы.

- Я всю неделю думал об этом дурацком вирусе, а не о Юре, - стыдливо признался Лёва. – Как будто это важнее.

- Это важнее. Ты же живёшь дальше, а не он. Что толку думать о Юре? Ещё ни один страдалец не поднял мертвого из могилы своими страданиями.

- Предлагаешь вот так просто перестать страдать? – огрызнулся Лёва.

- Предлагаю позволить себе чувствовать то, что чувствуется, - пожал плечами Власовский. – Позволить себе беспокоиться о другом. О себе, о своей жизни.

Наверное, он был прав, но у Лёвы не получалось навести порядок в мыслях: иногда он так скучал по Юре, что сам мечтал поскорее умереть, а иногда так боялся умереть от СПИДа, что забывал скучать по Юре.

Было ясно: нужно провериться. Но как?

Власовский пробил нужную информацию: анализ на ВИЧ можно было сдать в центре репродуктивного здоровья подростков. Лёву обнадёжило их название.

- Они тестируют подростков? – спросил он, когда они с Яковом прогуливались по набережной Обводного канала в сторону Старо-Петергофского проспекта. Власовский сказал, что там, за огороженной территорией, и находится тот самый центр.

- Кажется, они тестируют всех.

- А ты как про них узнал?

- В Интернете, - пожал плечами Яков.

Лёва изумился:

- У тебя есть Интернет?! Стой, у тебя есть компьютер, получается?

- Ну да, - подтвердил Власовский, как будто это само собой, как будто компьютер с Интернетом есть у каждого первого.

Лёва присвистнул:

- Америка, комп, Интернет… Твоя бабушка кто? Бандитка?

Яков иронию не оценил.

- Моя бабушка научная сотрудница, а бандит – это ты.

Когда они вышли на кряжистое здание центра репродуктивного здоровья, Власовский вызвался зайти туда вместе с Лёвой, но тот отказался наотрез («Они решат, что мы геи» - уверенно заявил Лёва). На регистратуре молодая девушка вежливо спросила у Лёвы, по какому он вопросу, и он протараторил что-то вроде: «Тстрнвич».

Конечно, она его переспросила:

- Что-что?

Тут подошли бабушка с внучкой лет десяти и говорить стало ещё сложнее. Отвернувшись в сторону, Лёва четко, но тихо произнёс:

- Тестирование на ВИЧ.

- А, тестирование на ВИЧ!

«Ну, конечно, давай, заори ещё громче» - злился Лёва, хотя не так уж она и «орала».

- Тебе есть шестнадцать? Вот, заполни пока анкету.

Лёва не успел ответить, есть ли ему шестнадцать – девушка сунула бланк, ручку и отвлеклась на следующих посетителей. Он растерянно отошёл к скамейкам у входа и беглым взглядом прошёлся по анкете. Вопросы показались ему стандартными: ФИО, адрес, дата рождения… Он начал заполнять, напоминая самому себе, что это больница, медицинская организация, они обязаны хранить полученную информацию в секрете.

На часть вопросов он ответил честно, даже не стал завышать возраст, хотя соблазн был. Но в следующем блоке началось…

Блок начинался со слов: «За последние шесть месяцев…», а дальше шёл перечень действий, которые он делал или не делал (нужно было поставить галочку напротив «да» или «нет»)

«Вы принимали инъекционные наркотики» - «Нет»

«Вам производили переливание крови или её компонентов» - «Нет»

«У вас был незащищенный половой акт с ВИЧ-инфицированным» - «Да».

Последнюю галочку Лёва поставил скрипя сердцем.

Он перевернул бланк, а там ещё два блока вопросов, только разделенных по половому признаку: для женщин и для мужчин. В блоке для женщин спрашивали про беременность, а в блоке для мужчин вопрос был всего один: «Вы практикуете секс с мужчинами?».

«Ага, так я и признался» - хмыкнул Лёва, ставя галочку на «нет».

Он вернул заполненный бланк девушке на регистратуре и та, пробежавшись по нему глазами, сказала:

- Мы не можем принять тебя без родителей.

Лёва был к этому готов, а потому изобразил щенячий взгляд и выдал заготовленную жалостливую речь:

- Я не могу с родителями, моя мама беременна, она будет переживать. Я не хочу её нервировать сейчас.

- Приходи с папой, - справедливо заметила девушка.

- Он не поймёт, - тихо ответил Лёва.

Он был готов поклясться, что на секунду увидел во взгляде девушки готовность пропустить его в процедурный кабинет. Что-то в нём мелькнуло – такое сочувственное узнавание, какое бывает, когда другой человек рассказывает грустную историю, очень похожую на твою собственную.

Но, кажется, он этот взгляд не так расценил. Потому что девушка ответила:

- Конечно поймёт. Просто поговори с ним.

Она беседовала с ним тепло и доверительно, но Лёва понял: не пропустит.

Поникнув, Лёва вышел из центра (предусмотрительно прихватив с собой анкету – нечего им знать, кто он такой) и встретился с Власовским за воротами – тот сидел на поребрике с рожком шоколадного мороженого в руках. Лёва сел рядом.

- Ну как? – спросил Яков, откусывая от мороженого приличный кусок. Похоже, он был из тех, у кого от холода не сводит зубы.

- Не приняли без родителей. Сказали поговорить с папой – он всё поймёт, - на последних слова Лёва ухмыльнулся.

- Может, правда?

- Ага, конечно поймёт, - саркастически ответил Лёва. – А потом догонит и ещё раз поймёт.

- Ты просто не говори про Шеву. Скажешь, что был секс с девушкой.

- С какой? С наркоманкой? Вот он будет рад! – нервно посмеивался Лёва. – Ты не понимаешь, с таким, как он, вообще невозможно разговаривать.

- Ты уверен? Может, ты к нему несправедлив.

Лёва как обычно отшутился, попросив Якова не городить херни, но по дороге домой заметил, что чем больше об этом думает, тем сильнее готов согласиться с Власовским. Может, его предложение и правда сработает. А почему нет? Отец всегда казался ему простым примитивным мужланом – из тех, что измеряют свою успешность, как личности, «сексуальными победами». Он никогда не скрывал, что изменяет матери, и даже гордился этим: мол, поглядите, я нарасхват. Может быть, Лёве тоже изобразить, что он… ну… нарасхват?

Когда он вернулся домой, его встретила только мама – Пелагею он видел во дворе, та играла с девчонками в прятки, а вот отец…

- Папа дома? – осторожно уточнил Лёва.

Такие вопросы в их семье задавались почти шепотом, словно папа – буйный. Может быть, был в этом резон.

- Утром ему позвонил Павел Борисович, позвал на охоту.

Павел Борисович был коллегой отца, если так вообще можно говорить о военных. Они с отцом вместе работали в кадетском училище в качестве начальников курсов, а в свободное время выбирались на охоту – почти каждые выходные. Полтора года назад, зимой, впервые взяли с собой Лёву (он не очень хотел, но отец начал своё излюбленное: «Любой нормальный мужик должен…»), выехали в сосновый лес, разбили палатки, костёр развели. Из хорошего Лёва запомнил только стрельбу по банкам – они с Павлом Борисовичем соревновались, кто больше собьёт. Лёва тогда думал, что лучше бы Павел Борисович был его отцом, вместо этого, который достался на самом деле. Он даже думал, может ли быть такое, что на самом деле он и есть его отец, что мама сбежала с ним в ночи, как в какой-нибудь романтической истории, но его злобный псевдопапаша догнал их и принудил мать жить с ним. Но вряд ли: ничего не сходилось. И выглядели они с отцом, как разновозрастные близнецы.

В общем, с тех пор Лёва на охоту никогда не ездил, потому что отец поставил на нём клеймо нюни и размазни. Он не смог застрелить зайца, а отец – смог. Не добившись от Лёвы никаких действий, папа выстрелил сам, превращая пушистого грызуна в кровавое месиво на снегу. Лёва потом плакал в палатке не меньше часа, и единственная причина, почему отец не избил его за эти слёзы – Павел Борисович. Ему, наверное, было неудобно перед другом.

При упоминании об охоте, эта сцена промелькнула перед глазами, как кадры из фильма, и Лёва вздохнул, уходя в свою комнату:

- Ясно.

Отец вернулся к шести вечера – грохнул входной дверью так, что у Лёвы в комнате с потолка упал кусок штукатурки. Парень безошибочно угадал: папа «неудачно» поохотился. Неудачно – значит никого не убил.

Лёва внутренне съёжился, когда отец с размаху открыл дверь его комнаты, но виду не подал. Он читал, устроившись в кровати, и при появлении отца флегматично поднял глаза над книгой.

Тяжело дыша, тот спросил:

- А где эта?

«Эта», то есть, Пелагея.

- Гуляет.

- Заведи домой, нечего шляться по ночам.

Лёва покосился за окно, где вечернее солнце и не думало клониться к закату – не так давно прошёл период белых ночей, и настоящая темнота наступала после одиннадцати.

Он кивнул, а сам решил, что не пойдёт за сестрой. Нечего ей здесь делать, когда папаша в таком настроении.

В родительской спальне отец вызверился на мать.

- Ты здесь вообще когда последний раз убиралась? – орал он за стенкой.

Мамин голос звучал глухо, едва различимо:

- Вчера.

- Вчера? А это что? Вот здесь, под кроватью?!

Мама заговорила громче, даже будто бы возмутилась:

- Как я, по-твоему, на седьмом месяце должна мыть полы под…

Она недоговорила, Лёва услышал хлёсткий удар и мамин вскрик. Он вздрогнул, сжимая книгу в руках, не замечая, как сминает страницы.

- Прекрати делать вид, что ты больная! – орал отец. – Это не болезнь! Это нормальное бабское дело – вынашивать детей! Чё ты из себя строишь?!

Глухой удар, мамин крик, опять удар, крик. Лёва пытался различить по звуку, куда он бьёт, и не понимал: удары по лицу обычно звонкие, а тут…

После третьего вскрика он не выдержал и побежал в спальню родителей. В детстве Лёва часто так делал: цеплялся за отцовские руки, умоляя прекратить, а тот откидывал его, как тряпичную куклу, и он летел в стену, больно ударяясь всем телом. Но теперь он не маленький, пусть попробует откинуть!

Мама лежала на полу у подножия кровати, прикрывая руками живот, отец стоял над ней, сжимая кулаки, но бил не ими, а ногами. Он её пинал.

Лёва испугался, когда увидел его широкую грозную спину, его сильное тело, нависающее над матерью. Что он может сделать такому телу? Как смешно и глупо будет выглядеть, если он сейчас кинется на отца с кулаками – просто жалкое зрелище.

Поэтому Лёва кинулся к маме, закрывая её собой, и, конечно, тут же получил ногой в живот. Боль была такая, что Лёва охнул, подумав, что у него что-то лопнуло, что-то жизненно важное, но пока он соображал, что это могло быть (чёртовы картинки из учебника «Анатомии» не к месту завертелись перед глазами), отец поднял его за грудки, ударил по лицу и отбросил в сторону. Лёва, как и в детстве, ударился об стену: ничего не изменилось, он всё ещё трепыхался перед ним, как кукла.

У Лёвы не сразу получилось сфокусировать взгляд на происходящем в комнате. Размытыми очертаниями он видел силуэты родителей: отец, наклонившись, держал маму за лицо и что-то орал, что-то совсем непонятное, как из-под толщи воды, вроде бы: «Отвечай, сука, будешь ещё раз так делать или нет?», и Лёва пытался понять, о чём он говорит, но смысл слов ускользал, как во сне.

Когда Лёва снова смог чётко видеть, он заметил кровь: кровь на мамином домашнем халате, кровь на полу, кровь между маминых ног. Сначала он чуть не крикнул об этом, но, сдержавшись, быстро выскользнул из спальни, схватил домашний телефон и закрылся с ним в своей комнате. Если бы Лёва дал понять отцу, что собирается куда-то звонить, он бы ему помешал. Он бы не позволил позвать на помощь.

Дрожащими пальцами Лёва два раза крутанул телефонный диск, набирая 03. Быстро назвал диспетчеру адрес, объяснив, что у его беременной мамы кровотечение, и бросил трубку, прежде чем отец услышит, как он с кем-то разговаривает. Позже он жалел, что не сообщил об избиении. Очень жалел.

Потому что отец, услышав звонок в дверь, тут же переменился в лице. Он вышел в коридор, глянул в дверной глазок, разгладил на себе одежду и жестом швейцара открыл дверь, вежливо предлагая сотрудникам скорой помощи пройти в квартиру.

Хмурая тётенька, наверное, фельдшер или врач, уточнила, что вызов был по поводу беременной женщины, и отец, зыркнув на Лёву, застывшего на пороге своей комнаты, тут же закивал:

- Да-да, моя жена на седьмом месяце. Она неудачно упала.

«Вот ты сволочь», - только и смог подумать Лёва, но сказать этого вслух не хватило ни сил, ни духу.

Он с изумлением следил за резким изменением в отцовском поведении – раньше ему не удавалось такого застать, и он наивно полагал, что его папаша сродни психу, который не в силах себя контролировать. А тут оказывается, что всё он может контролировать! Может даже спектакль разыграть перед публикой. Что же это получается, никакой он не псих, а просто ублюдок?

Когда маму спустили вниз на носилках, Лёва наблюдал из окна, как отец бегает вокруг машины скорой помощи, изображая заботу о «любимой жене» и на ходу придумывая нелепые объяснения появления синяков на её теле. Пелагея, заметив, что маму увозят, бросила игру с девочками и побежала к машине, захлёбываясь от слёз, а отец поднял её на руки, прижал к себе, начал успокаивать так, как никогда в жизни не успокаивал, продолжая разыгрывать роль любящего семьянина.

Наблюдая за этой постановкой, Лёва даже не злился. Уже не было сил ни на какую злость. В нём медленно поднималась холодная ярость – самая опасная, самая расчётливая в своих проявлениях.

Парень вернулся в коридор, открыл кладовку и, вытащив из охотничьей сумки патроны, зарядил ружьё – то, что висело на дальнем крючке. Ближайшее было отцовским, а второе – запасным, тогда, полтора года назад, он заставлял Лёву пристрелить из него зайца. Это Лёва говорил «зайца», а отец говорил «дичь». Что ж, сейчас пристрелит.

Повесив двустволку обратно на крючок, он сел в кресло в гостиной («отцовское» кресло – его любимое) и стал ждать. Удивился, как он спокоен, будто проделал самую обыкновенную работу.

Поднявшись в квартиру, отец с порога поднял крик: орал что-то про скорую, про «идиотский поступок», про «семейную ситуацию, в которой мы бы сами разобрались, а ты лезешь в дела взрослых, ублюдок». Когда он скрылся в спальне, Лёва поднялся и прошёл к кладовке, только тогда почувствовав, как он на самом деле боится.

«Может, не надо», - почти умолял он сам себя.

И сам же оказывался неумолимым: «Придётся. Соберись, тряпка».

Раскрыв дверцы кладовки, он сдёрнул ружьё с крючка и на ватных ногах прошёл в спальню вслед за отцом. Тот его не видел, стоял спиной, расстёгивая рубашку, и Лёва прицелился ему прямо в затылок.

Он представлял, как нажмёт на курок и ружьё дёрнется в его руке, больно отдавая в плечо. Бабах. Как просто решаются некоторые проблемы: одно нажатие и мир становится чище.

Отец повернулся, будто бы почувствовав себя на мушке, и встретился глаза в глаза с направленными срезами двустволки.

Лёва подметил, как у отца остекленел взгляд. Он чуть ли не засипел:

- Ты что делаешь, подонок?..

Он хотел двинуться к Лёве, но тот холодно произнёс:

- Ещё шаг и я выстрелю. Оно заряжено.

- Кошмар… В родного отца… Ты никогда от этого не отмолишься.

- Даже не собираюсь, - ответил Лёва ясно и отчётливо.

- Думаешь, это легко – убить человека?

Лев коротко рассмеялся:

- Проверим?

- Тебя посадят в колонию.

- Всё лучше, чем жить с тобой.

- Хочешь оставить мать одну? Вдовой с малолетней дочерью и сидящим в тюрьме сыном?

Знал куда бить, гад. Ружьё в Лёвиных руках дрогнуло. Он представил на секунду это вдовье нищенское существование, когда твой сын убил твоего мужа… И чуть было не опустил ружьё, но мысленно встряхнул сам себя: «Нет! Нет! Он только этого и добивается, не слушай его».

Он схватился покрепче за выскальзывающие из рук стволы и когда отец открыл было рот, чтобы опять что-то сказать, Лёва неожиданно для самого себя нажал на курок.

Отец побледнел, вздрогнул, но из ружья раздался только слабый щелчок, как из игрушечного пистолета.

«Может быть, осечка», - подумал Лёва и хотел нажать ещё раз, но передумал: «Или я перепутал ружья…»

Он не помнил, какое взял: ближнее, дальнее… Было так страшно, что он взялся за него машинально.

Лёва перехватил напуганный взгляд отца: у него тяжело вздымалась грудная клетка, на лбу проступили капельки пота. Он, кажется, не понимал, что всё пошло не по плану, что Лёва лоханулся.

«Сделай вид, что так и должно было быть», - приказал сам себе Лёва и, усмехнувшись, издевательски произнес любимую фразочку отца:

- Чё ты пугаешься? Я же пошутил.

В своих интонациях он с ужасом узнал интонации отца: даже голоса становились похожи.

Несколько секунд, минут (или часов, или дней) висела тишина. Отец подался вперед, и Лёва испугался, что тот выхватит ружьё, или, что ещё хуже, возьмется за то самое, заряженное, и сам его пристрелит. Но папа устало провёл рукой по лицу и, обойдя Лёву, побрёл в прихожую. Там он обулся, накинул олимпийку на плечи и ушёл.

Лёва постоял, закрыв глаза, прежде чем медленно опустить онемевшие руки с ружьём. Да уж, не получилось у них разговора.

Лёва и ____ [20-21]

Мама потеряла ребёнка – чудо, что выжила сама. Врачи сказали, что она больше не сможет иметь детей, и Лёва стеснялся признаться самому себе, какое облегчение испытал по этому поводу. Маме было тридцать пять, ещё стольких можно родить, особенно с отцовским табу на контрацепцию – а что потом со всеми этими детьми делать? Вот уж радость – плодить несчастье.

Пока мама неделю находилась в больнице, Лёва и Пелагея жили с отцом – прошло это время удивительно мирно. Не случилось ни одной ссоры, просто потому, что отец с Лёвой не разговаривал, а Лёва, в свою очередь, не стремился разговаривать с ним. Они жили как враждующие соседи в коммунальной квартире: Лёва готовил завтраки, обеды и ужины только на себя и сестру, а отец, приходя домой, готовил только себе. На третий день жизни у них разделились полочки в холодильнике. Лёва ходил за покупками с мамиными деньгами, она звонила из больницы и сказала, где их найти: в банке из-под печенья, а банка в тумбочке под пятью слоями разной одежды. Денег там оказалось много, и Лёва порадовался, что у мамы есть «заначка», о которой отец ничего не знает – не так уж, значит, она и глупа, хоть и живёт столько лет с уродом.

Когда мама вернулась (похудевшая и очень уставшая) стало по-прежнему: обед за общим столом и редкие совместные походы в магазин. Но всё это было только внешним: Лёва ощущал, каким второстепенным, каким фоновым стал отец в их жизнях. Словно вертелся где-то там, на периферии, не имея больше никакого значения. Он по-прежнему мог разораться по ничтожному поводу и даже начать сыпать оскорблениями, но руки больше не распускал. Лёва видел в этом не только свою заслугу (смешно думать, что отец всерьёз испугался той глупой оплошности с ружьём) – скорее всего, медики сообщили о маминых побоях в правоохранительные органы и отца припугнули.

Но всё равно Лёва испытал странный прилив сил, внутренний подъём от осознания собственного всемогущества. Какая разница, что он перепутал ружья, если был уверен, что держит то самое? Может, он не пристрелил отца по-настоящему, но он пристрелил его в собственной душе, в своём сознании, он превратил его в красное месиво, как зайца на снегу. А когда ты способен на такое, начинает казаться, что ты способен вообще на всё.

Впрочем, ничего такого он не делал. Теперь, когда у Лёвы появился хоть какой-то вкус к жизни и примерное представление о будущем, ему хотелось разобраться с возникшими проблемами: сдать тест на ВИЧ, придумать, кем он хочет стать, когда вырастет, и найти способ сбежать из-под отцовского гнёта. Тот давно придумал, кем Лёве стать: поступать в военную академию после одиннадцатого класса. Конечно, теперь Лёва научился бунтовать, научился направлять в его сторону ружье и нажимать на курок, но нельзя же при каждом ощущении давления со стороны отца хвататься за оружие. Ему нужно было придумать другой план.

Пока он думал, близилось начало учебного года. Прошло больше месяца со дня смерти Шевы и в жизни Лёвы всё чаще появлялись дни, когда он мог ни разу о нём не вспомнить. После таких дней он, спохватываясь, начинал усиленно думать о Юре, кляня себя за «забывчивость».

Параллель десятых классов объединили в один, в «А» класс, и теперь они с Власовским учились вместе. Их осталось всего восемнадцать человек: пятнадцать из «А» класса и трое из «Б».

Первого сентября, на линейке, классуха не удержалась от поучительной речи: развела демагогию почти на сорок минут, мол, как ей жаль, что Юра Сорокин больше не учится с нами, ведь он, ребята, употреблял наркотики, а это ая-яй-яй и нехорошо, будете колоться, все закончите как Юра. Лёве было тошно: почему-то в последнее время всё чаще вспоминалось, как в двенадцать лет Шева хотел стать физиком-ядерщиком, а вместо этого стал поучительным примером, образцом того, как делать не надо. Неужели это всё, кем он мог стать?

Власовский, стоящий рядом с ним в толпе учеников, неожиданно дотронулся до Лёвиных пальцев и сжал – в знак поддержки. Лёва посмотрел на него с благодарностью, прежде чем убрать свою руку – пока никто не заметил.

Когда линейка закончилась, и толпа начала расходиться, они с Яковом задержались на школьном крыльце. Тот уточнил:

- Слушай, он же не из-за наркотиков это сделал?

Лёва покачал головой.

- Я думаю, что из-за меня.

Тогда он впервые это произнёс – раньше не решался об этом думать даже в своей голове. Поначалу у него не было сил на анализ Юриных действий, в голове вертелось: «Почему? Почему? Почему?», но ответов не приходило. Потом все начали говорить, что Юра был так зависим, что не выдержал ломки, и в какой-то момент Лёва в это поверил – он вспоминал, какие истерики случались с Юрой из-за отобранного пакета с клеем и эта версия начинала походить на правду. Но вскоре он снова вступал в спор с самим собой: ему казалось, что это не в характере Шевы. Да, он ужасно злился, расстраивался, истерил, плакал, но он никогда не угрожал наложить на себя руки. Размышляя об этом, Лёва скорее представлял унижающегося Шеву, готового на всё Шеву, изворотливого, ищущего варианты, обманывающего медицинский персонал, но уж точно не перерезающего себе вены. И тогда Лёва понимал: всё было сказано в ту ночь.

Он сделал это, потому что не хотел так жить. Не хотел его любить. Не хотел его хотеть.

Лёва терзался вопросом, мог ли он что-то исправить. Почему после ночи с Юрой он чувствовал себя таким счастливым, таким живым, переполненным любовью, радостью, жаждой к искусству? Он даже написал свои первые стихи! А Юра, после ночи с ним, только укоренился в своём желании полоснуть по венам. И опять начинался этот круговорот вопросов: «Почему? Почему? Почему? – бесконечно спрашивал себя Лёва. – Что я сделал не так?»

Он не смог всё это объяснить Власовскому, но Яков понял его без лишних слов.

- Это не из-за тебя, – уверенно ответил он. – Скорее всего, из-за самого себя.

- Из-за того, что он… ну…

Лёва так и не научился говорить слово «гей», но начал стесняться говорить «голубой» или «гомик» при Власовском.

- Ну да, – кивнул Яков. – Всякие внутренние конфликты. Ты и сам знаешь.

Лёва не был уверен, что он знает. От своих чувств к Шеве он испытывал три гаммы эмоций: страх, стыд и радость (последнее – только в ту ночь). В основном, конечно, это было страшно и стыдно. Больше всего он боялся, что кто-нибудь узнает, что его посчитают голубым, начнут называть педиком, а он, Лёва, будто бы до сих пор не до конца понимал, что такой и есть. Ему всё ещё казалось, что где-то там, непонятно где, есть «настоящие педики», сочащиеся похотью и манерностью ряженные мужчины, которые не дружат с головой и хотят уложить в постель каждого встречного. Вот они – голубые, или как говорит Власовский – «геи», а Лёва просто влюбился. Всего лишь в одного. И сексом он хотел заниматься только с ним. С Яковом, конечно, тоже было ничего, но всё равно, это же он не всерьёз, а всерьёз у него только с Юрой.

Правда, эта теория ломалась об того же Якова, который выглядел обыкновенным, даже слишком обыкновенным, и никакой похотью не сочился. Лёва иногда подумывал, что Власовский тоже не настоящий педик, но Власовский на этом настаивал, уверенно называл себя «геем», а Лёва не понимал, что с ним не так, почему ему так нравится клеймить себя этим словом. Он даже хотел сказать ему, чтоб тот перестал, что он, Яков, кажется вполне нормальным, и ещё все может наладиться.

Но Лёва всё-таки не решался с ним спорить. Он чувствовал, что интеллектуальное превосходство, по всем вопросам, на стороне Власовского, а значит и по вопросам геев он действительно соображает больше него. В какой-то момент он смирился с тем, как Яков приобщает и самого Лёву к своей голубой компании, как с ним разговаривает – «Ты и сам знаешь», будто у них какой-то общий гейский опыт.

- Может, из-за родителей, - продолжал рассуждать Яков. – Что скажут, что подумают… Хотя они вроде неплохие.

- Равнодушные, - поправил Лёва.

- Это не самый плохой вид родителей, когда ты гей. Бывают так неравнодушны, что врагу не пожелаешь.

Лёва сразу подумал про своего отца.

Они с Яковом спустились со школьного крыльца и двинулись к кинотеатру (тем самым путём, на котором раньше Власовского сторожили с битами), и он продолжал говорить про Шеву:

- Вообще, странно всё с ним. Наркотики эти, суицид. Судьба какая-то идиотская. Особенно для профессорского сына, - Яков виновато покосился на Лёву. – Ты прости, что я так прямо.

Лёва вынужденно согласился:

- Наверное, ты прав.

- Слушай, а что за девчонка с ним таскалась?

Лёва не сразу и понял. Нахмурился:

- Какая девчонка?

- Ну, не знаю, какая-то, - фыркнул Яков. – Я видел пару раз.

Лёва даже вздрогнул от неожиданной догадки. Перед глазами встала та сцена из подвала: голый торс Юры, девочка на четвереньках, мокрый презерватив на ступеньках.

- Чёрт, - процедил он сквозь зубы. – Катя.

- Они встречались?

Лёва сказал вместо ответа:

- Надо её найти.

Лёва понятия не имел, откуда появилась эта Катя. Самый очевидный вариант: из школы, но он не мог припомнить, чтобы встречал её лицо в школьных коридорах. Впрочем, могла быть новенькой, да и часто ли он заглядывался на девчонок? Говоря откровенно: ни разу.

Они с Власовским обошли все девятые, десятые и одиннадцатые классы с прямым вопросом: «У вас тут есть Катя?». Какая-нибудь Катя обязательно была в каждом классе (а иногда даже не одна). Некоторые из этих Кать болели или попросту прогуливали, так что для охвата всех Кать старших классов у них ушло больше недели. Все найденные Кати оказались не теми Катями.

Когда варианты закончились, Яков спросил:

- Может быть, она ещё младше? Восьмой класс?

Лёва попытался её припомнить и покачал головой:

- У неё были вот такие сиськи, – он показал на себе, какими они были – несколько преувеличенно, конечно.

- Ну и что? Девочки рано взрослеют.

Власовский убедил Лёву поискать Катю в восьмых классах и на это ушла ещё одна неделя тщетных поисков, пока Яков наконец не сообразил:

- А эти твои шакалы её не знают?

- Какие мои шакалы?

- Твои друзья из подвала.

Лёва нахмурился:

- Они не мои друзья, я не видел их два месяца.

Но, нужно было признать, звучало вполне вероятно. Шева крутился в двух социальных группах: в школьном коллективе и с «этими шакалами».

К шакалам Лёва не рискнул идти с пустыми руками и вытащил из шкафа биту. Долго разглядывал себя в треснутое зеркало на стене (два года назад он влетел в него во время очередного «воспитательного процесса»), перекладывал биту из одной руки в другую и казался себе странным, неестественным. Из зеркала на него смотрел зашуганный лохматый ребёнок, похожий на Маугли (если бы Маугли был белобрысым), в длинной футболке с логотипом «Пепси» и летних шортах. Из-под шорт выглядывали худые разодранные колени – на днях он лазил на дерево, чтобы снять застрявшего воздушного змея для сестры. Теперь ему стало ясно, для чего нужны все эти пафосные шмотки: рубашки, джинсы, берцы – они скрывают, какой ты на самом деле уязвимый, какой хрупкий.

Отставив в сторону биту, он скинул с себя дурацкую футболку и шорты, надел синие джинсы, заправил в них белую рубашку, продел в петельки ремень, закатал рукава. Стало лучше, но не совсем. Теперь он Маугли в белой рубашке, ну надо же.

Лёва вышел из комнаты, прошёл прямо по коридору до кухни. Прислонившись к косяку, спросил:

- Мам, где у отца машинка?

Она мыла посуду и вздрогнула от неожиданности.

- Господи боже, ты чего пугаешь! – выдохнув, мама закрутила краны и посмотрела на него. – Какая машинка?

- Для стрижки.

Отец всегда, ещё с армии, брился под ноль-пять.

- У него в тумбочке, во втором ящике, – растерянно ответила мама и, спохватившись, пригрозила пальцем: – Без разрешения не бери, а то опять!..

- Ага, конечно.

Всяких там «опять» Лёва уже разучился бояться. Пройдя в родительскую спальню, он вытащил из тумбочки отца электрическую машинку, расстелил перед зеркалом старые газеты, поставил табуретку и, подключив бритву к розетке, уселся, как в парикмахерской – только накидки не хватало. С волнением покосился на зубчики насадки – раньше ему не приходилось делать этого самому.

«Ладно, если у отца получается, значит, у меня тоже получится», - убедил себя Лёва, нажимая на кнопку включения.

Машинка завибрировала в его ладони и он, прислонив зубцы к середине лба, плавно повёл рукой назад, к затылку. Пушистые волосы мягко посыпались на плечи, и Лёва только в тот момент осознал, что назад дороги нет – придётся доводить дело до конца. Бритва оставляла после себя проторенную дорожку, как комбайн, проехавший по полю.

Вот так вот, медленными осторожными движениями, Лёва сначала убрал волосы от лба к затылку, потом на затылке и по бокам. Провёл рукой по голове – то, что оставалось от его шевелюры, приятно щекотало ладонь. Где-то в середине процедуры мама пришла на звук и охнула, остановившись на пороге комнаты.

- Я уберу потом, - сказал Лёва, имея в виду светлые пряди волос, улетевшие за пределы подстеленной газеты.

- Да я не об этом! – мама, махнув на него рукой, снова ушла на кухню.

Закончив, Лёва выключил машинку и ещё раз внимательно глянул на себя в зеркало: теперь его лицо выглядело взрослым, вытянувшимся, угловатым. И почему-то более несчастным. Ему не нравилось, какой у него жалобный взгляд, как у привокзальной сиротки с вытянутой ручкой, но ничего не мог поделать: как бы он ни старался, а всё равно получалось, что смотрит горестно и даже просяще.

Как и обещал, он убрал за собой волосы, выкинул газеты, очистив насадку, положил машинку на место, будто и не трогал ничего. Мама, наблюдая за ним, скорбно качала головой, словно он сделал что-то ужасное.

- Ты так ещё больше на него похож, - печально заметила она.

Кажется, её это не радовало. Лёву – тоже, но что поделать, он же не виноват, что ему досталось отцовское лицо.

Он вернулся в комнату за битой, ещё раз посмотрел на себя в зеркало (теперь всё выглядело как надо) и вышел в прихожую. Вытащил из кладовки берцы, в которых ходил весной, присел на одно колено и опустил биту на пол рядом с собой. Только тогда, вскользь глянув на рукоять, заметил, что на белой изоленте написано шариковой ручкой «Шева».

Обувшись, он закатал джинсы над берцами, схватил биту, и под тревожный взгляд мамы («Может, хоть курточку накинешь?») выскочил в парадную, игнорируя её заботу.

Давно он не ходил дорогой до школьного сада и сейчас, в тяжелых берцах, в скиновском прикиде, ему казалось, что он как будто бы вернулся в те весенние дни, когда разгуливал так только ради Шевы. Может быть, он сейчас дойдёт до флигеля, спустится в подвал, откроет дверь и увидит Юру, режущегося в карты вместе с Грифелем? Это ощущение было таким сильным, таким неотделимым от реальности, что Лёве стало нехорошо. Он глубоко вдохнул, давя тяжелую тревогу, и сжал биту крепче.

Подвал оказался открыт, и Лёва вошёл туда довольно беспардонно – без предупредительного стука. За то время, что его не было, компания разрослась: шесть человек развалились на старой мебели, и из них всего две знакомые рожи – Грифель и Вальтер. Они оба изобразили радость от его появления, повскакивали на ноги, заулюлюкали: - О, какие люди! И без охраны!

- Ты чё, решил вернуться? – это Вальтер спросил.

- Закончил слёзы лить по Шеве? – а это Грифель, в своей туповатой манере.

Лёва закинул биту на плечо и довольно холодно сообщил:

- Я ненадолго. По одному вопросу.

Парням не понравился этот жест – с лиц пропали улыбки. Вальтер нехотя спросил:

- Чё за вопрос?

- Вы знаете Катю?

- Чё за Катя?

- С которой Шева… таскался.

- А-а-а, Катя, - это Грифель затянул. – Сестра Камы.

Лёва так удивился, что на секунду растерял часть своей напускной уверенности:

- Что? Серьёзно?

- Да, сводная, - подтвердил Вальтер. – Не знаю, где она ща.

- Ага, она сюда тоже только по любви ходила, - глумливо заметил Грифель, подчеркнув это «тоже».

Лёве стало не по себе от его слов: может, не такой он и тупой, каким кажется?

«Забей, он просто идиот».

- А где эта… лаборатория? – спросил Лёва. – Где его найти?

Ребята назвали ему адрес, объяснили, как пройти к дому на Краснопутиловской и даже обучили кодовому стуку (один медленный и три быстрых, коротких). Лёва пожалел, что не надел «курточку», как советовала мама: придётся выходить на Московский проспект с битой наперевес, а там отделение МВД неподалеку. Мама всегда права.

Но менты ему не встретились, и он благополучно добрался до района с хрущевскими пятиэтажками. Поднялся на третий этаж панельного дома и постучал условным стуком в металлическую, выкрашенную в рыжий, дверь. На лестничной клетке, как и рассказывали парни, ощутимо воняло ацетоном.

Ему открыл Кама, ни капли не удивленный визитом (Лёва предположил, что он заранее глянул в глазок и нацепил на лицо эту светскую мину). Улыбнувшись, Кама сказал, вместо приветствия:

- Лев.

- Кама.

- Ты… по какому вопросу?

- Не пропустишь?

- Пардон.

Кама отошёл в сторону, и Лёва шагнул в прихожую, чувствуя, как едкий запах забивает нос. Квартира оказалась однокомнатной: прямо по коридору виднелась кухня, а справа, сразу от входа, комната. Вместо двери болталась старая занавеска из деревянных бус. Отодвинув её кончиком указательного пальца, Лёва заглянул внутрь: два парня в полном умате сидели на полу, прислонившись к полированному шифоньеру, а за столом, тоже полированном, сидела… Катя! Катя занималась странными делами для такой обстановки: делала уроки.

- Я к твоей сестре, - пояснил Лёва, переводя взгляд на Каму.

Тот пожал плечами:

- Проходи. Можешь не разуваться.

Лёва, посмотрев на пол, подумал, что не стал бы разуваться здесь ни при каких обстоятельствах. Старый линолеум с разводами грязи выглядел так, словно его не мыли со времен первого (и единственного) ремонта, законченного, судя по обстановке, году в семидесятом.

Заглянув в комнату, Лёва негромко окликнул девочку:

- Кать!

Она подняла голову и растерянно посмотрела на него, как будто не узнала.

- Э-э-э…

- Лёва, - напомнил он.

- А, да! Ты чего тут?

- Можешь выйти со мной? Надо поговорить.

Она покосилась на биту в его руке и Лёва, заводя её за спину, оправдался:

- Это… просто так. На всякий случай.

- Щас, уравнение дорешаю.

Пока Катя дописывала уравнение, Лёва смотрел на угашенных парней: те были будто бы в сознании, а будто бы и нет: глаза открыты, но закатаны, виднеются только белки, рот приоткрыт, у одного из них по уголку рта стекала слюна.

- Ты уверен, что с ними всё нормально? – уточнил Лёва у Камы.

- Да, просто зависли. Посидят немного и пойдут домой, - Кама говорил об этом почти заботливо.

На полу, между парнями, лежал использованный шприц. Один.

- Они кололись с одного шприца? – спросил Лёва с нескрываемым осуждением.

Кама к этому осуждению отнёсся спокойно.

- На каждого торчка шприцов не напасёшься, Лёва.

- Это же опасно.

Кама рассмеялся в ответ:

- А со стерильных шприцов ширяться безопасно?

Почувствовав, как начинает заводиться, Лёва сделал глубокий вдох. Продолжил, стараясь оставаться спокойным:

- Понятно, что это дерьмово в любом случае, но ты заражаешь их всякой… гадостью.

- Это не я. Они сами.

Лёва почувствовал беспомощность перед этой непрошибаемой уверенностью в собственной безгрешности.

- Да как это сами? – спросил он, чуть не плача. – Ты же им это даёшь!

- Могут не брать. Это их выбор.

- Нет, это не их выбор! Они просто… У них проблемы! – закричал Лёва. – К тебе же приходят дети, которым хреново! И они не понимают, что делают!

- А у тебя нет проблем? – спокойно спросил Кама.

- Причём тут я?

Тот пожал плечами:

- Ты ведь не колешься. Почему? У тебя нет проблем?

- Есть, но… - Лёва стушевался. Весь его запал угас. – Просто… Просто у всех свой путь.

- Я с тобой согласен, - улыбнулся Кама. – Я же говорю: это их выбор. Их путь, если угодно.

- И тебе не стрёмно быть проводником на таком пути? – прямо спросил Лёва. – Хорошо спишь по ночам?

Кама кивнул, ни капли не пристыженный Лёвиным вопросом:

- Отлично сплю, спасибо, что спросил.

Не зная, что ещё сказать, Лёва потерянно произнёс:

- У Шевы был ВИЧ.

Он посмотрел на Катю, как бы говоря: вот, это то, о чём я хотел тебе сказать. Девочка замерла за столом, напряженно прислушиваясь к их разговору, и было не ясно: поняла ли она вообще, что это для неё значит?

Кама то ли ничего не знал об их связи, то ли тоже не сообразил, потому что остался в своей непробиваемой равнодушной скорлупе. Холодно усмехнулся:

- Умер он не от этого, как я понимаю?

Лёва уже был не в силах выдерживать его постоянную улыбочку.

- Чёрт, да что ты такое? Тебе правда настолько насрать?

- Лёва, они, - Кама указал жестом на угашенных парней, - умрут гораздо раньше, чем вообще узнают, что больны СПИДом или каким-нибудь там гепатитом. Стерильные шприцы, если ты об этом переживаешь, не спасут их от той участи, на которую они сами себя обрекли. Им дорога заказана. Или что, ты считаешь, что у твоего Юрочки был шанс дожить… ну… хотя бы до двадцати? Ты считаешь, что того, что случилось, можно было как-то избежать? Конечно нет. Не сейчас, так через год, а не через год, так через два, он бы всё равно умер, от вскрытых вен или от передоза. У твоего друга не было ни единого шанса дожить до окончания школы, и я здесь не причём.

Чем дольше Лёва его слушал, тем хуже слышал: где-то на середине речи, после издевательски елейной интонации про «Юрочку», слова Камы стали забиваться ритмичным стуком в Лёвиной голове: «…можно было избежать? Бах-бах… Он бы всё равно умер… Бах-бах… У него не было ни единого шанса… Бах-бах». Лёва чувствовал, как его захлёстывает ярость, но не такая холодная, как было с отцом, а горячая, слепая, застилающая глаза и жаждущая крови.

- Ах ты сука, - процедил Лёва и кинулся на Каму с битой.

Он ударил его один раз, по голове (Катя тут же начала верещать), и когда Кама потерянно схватился за затылок, Лёва, воспользовавшись этой заминкой, сбил его с ног, прижимая к полу, наваливаясь сверху, давя коленом на грудь, а битой, взятой поперек, на горло. Он давил изо всех сил, до боли в собственных руках, а Кама кряхтел, пытаясь хватать ртом воздух, и беспомощно бил ладонями по грязному линолеуму. Катя начала реветь и бегать вокруг них, умоляя Лёву прекратить, но он был в таком бешенстве, что, если бы она всерьёз начала ему мешать – он бы и ей заехал, без шуток.

Когда лицо Камы из пунцово-красного стало превращаться в синюшное, Лёва почувствовал, как что-то холодное упёрлось в его живот и ослабил хватку. Он догадался, что это кнопочник – пока ещё в сложенном состоянии, но Кама успеет выкинуть лезвие быстрее, чем Лёва – задушить его.

Кама, хватая ртом воздух, начал кашлять, снова становясь красным, но руку у Лёвиного живота держал крепко. А Лёва крепко держал биту, хоть и перестал давить. Ярость схлынула, сменяясь тошнотворным, совсем не героическим страхом: ситуация идиотская, он же действительно может его пырнуть.

- Мне тут смертоубийства не нужны, - прохрипел Кама. – Слезай.

Лёва не двинулся, сомневаясь, не выкинет ли Кама какой-нибудь номер?

- Слезай, - настойчиво повторил он.

- Убери нож, - потребовал Лёва.

- Убери биту.

- Ты первый.

Кама медленно отнял руку от Лёвиного живота и отставил её в сторону, как бы демонстрируя свою капитуляцию. Лёва, перекинув биту через плечо, поднялся на ноги, освобождая Каму. Тот быстро вскочил, кашляя и хватаясь за стенку, как будто боится упасть. Лёва наблюдал за ним, не зная, что принято делать после попытки убить человека. Просто уйти?

Кама поднял на него взгляд.

- Ты идиот? Этот спектакль как понимать?

- Как хочешь, - небрежно ответил Лёва, стараясь не показывать страха.

- Ты со мной лучше не шути, Котик, – угрожающе процедил он. – Я больше одного раза в любви не объясняюсь.

Лёва посмотрел на его худые пальцы, украшенные кольцами «под золото». Подумал, что ему не идёт. Потом перевёл взгляд на хмурое лицо.

- Похоже, твоя любовь безответна, - произнёс он.

Кама цыкнул:

- Хату менты пасут, поэтому здесь разойдёмся мирно. Но на улице будь осторожней.

- Спасибо за совет, - кивнул Лёва. – Ты тоже… береги себя.

Он, пятясь, вышел в коридор, толкнул дверь спиной и только тогда, оказавшись в парадной, развернулся и пошёл вниз по лестнице. Хотелось бежать, но бегут только проигравшие, это он понимал. Поэтому шёл спокойно. Была ничья.

На кольце, где Краснопутиловская переходила в площадь Конституции, Лёва услышал, как его догоняют со спины. Крепко ухватившись за биту, он резко развернулся, готовый для удара и, услышав визг, также резко опустил руки.

- Ты дура что ли? – опешил Лёва, глядя на Катю.

Девочка чуть не плакала:

- Это ты идиот! Зачем замахиваешься!

- А ты зачем подкрадываешься?!

- Я не подкрадывалась! Я хотела спросить! Про ВИЧ, - её голос упал на последних словах. – Это правда? Про Шеву?

- Правда, - буркнул Лёва. – Проверься.

- А где?

Лёва назвал ей адрес того центра, куда они ходили с Власовским. Добавил:

- Без родителей не примут.

Катя растерялась:

- А у меня нет родителей. У меня только… он.

Лёва внимательней посмотрел на её лицо: на неровную губную помаду, на кривые стрелки, на толстогубый рот, вечно жующий жвачку. Потом посмотрел ниже, на всё остальное: та же джинсовая куртка, что при их первой встрече, та же короткая юбка. Ему вдруг стало её жалко, просто до слёз: ну почему все такие несчастные?

Чувствуя сырость в глазах, он развернулся и пошел прочь от неё, а она (вот прилипала!) побежала следом, да ещё и крикнула жалобно:

- Эй! Не бросай меня! Я не знаю, что делать!

- Да в смысле «не бросай»? – почти закричал Лёва, оборачиваясь к ней. – Я сам не знаю, что делать!

Она замерла, растерянно глядя в Лёвино лицо, и вдруг, сочувственно сведя брови, дотронулась до его плеча:

- Не плачь… Я тоже тебя не брошу.

Лёва и ____ [22]

Катя шла за ним все три километра – до Лёвиного дома. Сначала она плелась позади, потом рядом с ним, потом вскочила на поребрик и шла чуть в стороне, пытаясь удержать равновесие. Всё это время она болтала:

- В какой школе ты учишься? Я в двести шестьдесят четвертой, хотя туда ехать, блин, сорок минут, но я в том районе прописана, просто не живу, а в этой квартире мы не прописаны, она от бабушки, но мы живём там. Кстати, ты хорошо знаешь математику? Я не очень, не получается с этой тригонометрией разобраться. Ты в каком классе?

- В десятом, - коротко отвечал Лёва на весь этот поток слов, а сам думал: неужели после таких известий это всё, о чём она хочет поговорить?

Когда они подошли к его дому, Лёва шикнул на неё: «Жди здесь», а сам поднялся к себе на третий этаж. Оставил в кладовке биту и прошел к комоду с обувью (к тому самому, за которым они прятались с Шевой, когда взрывали ванну). На комоде стоял телефон и Лёва, взяв трубку, набрал номер Власовского, выученный уже наизусть.

Услышав на том конце провода: «Алло», Лёва перешёл сразу к делу:

- Можешь встретиться со мной? Я её нашёл.

Яков сразу всё понял. Спросил:

- Она с тобой?

- Да.

- Зайдите ко мне.

До этого Лёве не приходилось бывать у Якова дома. Там их встретила бабушка – ухоженная сухонькая женщина, совсем не похожая на настоящую бабушку, скорее так – на маму с поздним ребенком. На ней было свободное желтое платье, слегка волочащееся по полу, крупные фиолетово-бирюзово-малиновые бусы на шее и тюрбан, намотанный на голову. Короче, загляденье. Теория, что Якова в школу одевает бабушка, тут же провалилась – наверное, он всё-таки сам.

- А, вы друзья Якова? – обрадовалась она. – Проходите, я сейчас вас покормлю.

- Да не надо… - начал было Лёва.

Тут и сам Власовский высунулся из своей комнаты, придя на подмогу:

- Правда не надо, ба. Они по делу.

- Что там у вас за дело, которое не состоится, если вы покушаете? – нахмурилась бабушка. – Ничего не знаю, мойте руки и за стол.

Яков виновато посмотрел на Лёву и Катю, а те покорно отправились в ванную мыть руки.

Кухня в квартире Власовского оказалась с такими же индийскими нотками, как и бабушка: мозаичная плитка, фигурки слонов на полках, яркие оранжевые шторы, кухонная мебель с резьбой в виде орнамента. Лёва тогда впервые увидел, что такое выдержанный стиль в интерьере. Не то что у них на кухне: электрическая плитка, холодильник «Бирюса», самодельная кухонная тумба, шкаф для посуды и стол. Кафель голубой, как в больничном туалете, обои потёртые, линолеум старый. Короче, сплошное уныние.

Бабушка Якова кормила их блинами с земляничным вареньем и поила душистым чаем – самым вкусным чаем в Лёвиной жизни. Он пах… В общем, Лёва не знал никаких растений, чтобы суметь описать, чем он пах, но это тоже было новым опытом: оказывается, чай – это не всегда горьковатая жижа коричневого цвета, в которую нужно бухнуть побольше сахара, чтобы стало не так противно.

Он жевал и пытался представить, как они смотрятся со стороны: скинхед, ботаник, крашенная девчонка в мини-юбке и бабуля с чурбаном. Кажется, в комиксах из такого состава сколачивают супер-геройскую команду.

Покончив с чаем, они вежливо поблагодарили бабушку и направились в комнату к Якову. Катя задержалась в ванной («Сейчас, я губы подправлю»), а Лёва, оказавшись на территории Власовского, чуть не потерял дар речи. Стены в комнате Якова были обклеены постерами: афиша фильма «Назад в будущее», Битлы, календарь за 1996 год с Сильвестром Сталлоне, плакат со знаменитым кадром из «Титаника», но дальше – больше: Бред Питт с обнаженным торсом, какие-то непонятные мальчики из музыкальной группы (тоже в небольшом количестве одежды), очень много фотографий с Джеймсом Дином – и одетым, и не очень (чаще не очень), а завершала всю эту феерию мужской сексуальности страница, явно вырванная из женского глянцевого журнала, на которой молодой парень в одних трусах томно возлежал на диване, весь покрытый капельками воды, стекающих по накаченному телу.

Когда Лёва вновь обрёл способность говорить, он спросил только об одном:

- Что это за херня?

- Мои плакаты, - ответил Яков.

- Почему у тебя голые мужики на стенах?

- Они не голые. И тут не только они.

Лёва, всё ещё оглядывая комнату, уточнил:

- Что говорит бабушка по этому поводу?

- М-м-м… Да ничего, - Власовский пожал плечами. – Говорит, жалко Джеймса Дина, хороший был актёр.

- Она… знает? Про тебя?

- Да.

- И что говорит?

Власовский снова пожал плечами:

- Да ничего. Говорит, что так бывает. Чаще, чем кажется.

Лёва мысленно осудил бабушку Якова: как можно знать такое о своём внуке и потворствовать этому? Лучше бы рассказала, что с этим делать, раз такая умная.

В комнату зашла Катя, и Лёва приготовился краснеть, как будто сам все эти плакаты развешивал. Но девочка, оглядевшись, радостно воскликнула:

- О, Бред Питт! Я его обожаю!

Она кинулась к плакату и провела рукой по торсу Бреда. Потом глянула в сторону, на журнальную страницу, уперлась взглядом на выступающий бугор в трусах парня и смутилась:

- Ой.

- Не обращай внимания, - махнул рукой Власовский. – Просто я гей.

Она перевела взгляд на Якова и смутилась ещё раз:

- Ой.

Больше ничего не сказала.

Яков выдвинул свой письменный стол на середину комнаты, притащил из кухни два стула и поставил их с одной стороны, своё кресло на колесиках подкатил к другой, и ребята сели напротив друг друга, как в переговорной. Яков выглядел, будто начальник на совещании.

Начал он тоже как начальник:

- Ну, рассказывайте.

- Катя не может провериться, - сообщил Лёва. – У неё нет родителей.

- В смысле нет родителей? – удивился Яков. – У всех есть родители.

- У тебя нет родителей, - заметил Лёва.

- Мои умерли. А твои где? – это он к Кате обратился.

- Мои тоже, – ответила она, сцепив руки в замок. – Точнее, мама умерла, а папа слинял.

- Так, хорошо, - произнёс Власовский. – То есть, не хорошо, но… Понятно. У меня есть бабушка. А у тебя кто-нибудь есть?

- Брат.

- Это Кама, - вставил Лёва.

- Мда, ещё лучше, - разочарованно сказал Яков. – Но он же… Он кто? Опекун? Ему есть 18?

- Нет, ему 17, - ответила Катя.

- Тогда должен быть кто-то ещё. Опекун. Кто это?

Катя, задумавшись на секунду, спохватилась:

- А! Тётя Лиза! Наверное, она!

Яков обрадовался:

- Вот! Она с вами живёт?

- Нет, она живёт у себя. Она сказала, ей с нами некогда возиться. Она очень занятая, она актриса, в кино снимается по ночам.

Лёва, не удержавшись, фыркнул:

- Что за это актриса, которая снимается по ночам?

Яков закатил глаза:

- Ясно, что за «актриса»… Ладно. Тётя Лиза отпадает.

За столом повисла тишина: никто не знал, что ещё предложить. Власовский как будто тоже не знал и это нервировало Лёву: если Яков ничего не сможет придумать, значит, никто не сможет.

Яков, вздохнув, начал тот же самый опрос, который уже устраивал с Лёвой:

- Вы предохранялись?

- Ну… - Катя отвела взгляд. – Иногда.

- То есть, у вас был незащищенный вагинальный секс?

Девочка нахмурилась:

- Какой?

Лёва, прочитав «Анатомию», уже примерно понимал все эти словечки Власовского, а потому любезно перевёл фразу для Кати:

- Он трахал тебя без презерватива?

Она раскраснелась, но ответила:

- Да.

- А ты знала, что он колется? – уточнил Яков.

- Конечно, он же ходил к моему брату, мы там и познакомились.

Лёва злорадно посмеялся, но Власовский оборвал его:

- А ты чё ржешь? Ты тоже знал. Вы все в вашем любовном треугольнике феерические дебилы и друг друга стоите.

Лёва напрягся на словах про «любовный треугольник»: ему не хотелось, чтобы Катя поняла, что он тоже занимался сексом с Шевой. Но девочка смотрела на Якова, как на мессию, и про Лёву даже не думала.

- Что делать-то теперь? – жалобно спросила Катя.

Власовский, вместо ответа, вздохнул. Потом сказал Кате:

- У тебя ситуация хуже.

- Что это значит?

- Что у тебя нет шансов, - брякнул Лёва. – Ты умрёшь.

- Зачем ты ей это говоришь! – возмутился Яков.

Лев посмотрел на Катино лицо, вдруг ставшее таким детским (и даже чем-то похожим на обиженное выражение лица Пелагеи), и ему стало стыдно. Ясно, зачем он это говорил: он злился на неё. Ей достался целый месяц (или больше?) рядом с Шевой – вон сколько всего успели, и в презервативе, и без, и даже представлять не хотелось, чего они испробовали. А у него, у Лёвы, была всего одна ночь. Он знал его всю свою жизнь, любил несколько лет и всё, что ему досталось – одна ночь, после которой он умер. А какой-то шлю…

Яков перебил его мысли, мягко сказав Кате:

- Ты не умрёшь, даже если заразилась. Это уже не так опасно, как раньше.

- Боже, лучше бы я залетела, - прохныкала Катя.

- Может быть и залетела, кстати, - согласно покивал Яков. – Это тоже лучше проверить.

В общем, какой-то шлюхе досталось всё. Лёва совсем поник.

Власовский встал из-за стола и сообщил совсем неожиданную вещь:

- Спрошу у бабушки.

- В смысле у бабушки? – опешил Лёва.

Катя его поддержала:

- Да, в смысле у бабушки?

Но Яков, стоя в коридоре, уже кричал на кухню:

- Ба! У тебя никто в лабораториях не работает? Тут ребятам нужен тест на ВИЧ…

Бабушка потребовала, чтобы Яков зашёл на кухню, потому что «ничего не слышно, что ты там орёшь, у меня машинка стирает», и Власовский скрылся из поля зрения. Катя, повернувшись к Лёве, спросила с подозрительным прищуром:

- А тебе зачем тест на ВИЧ? Ты тоже колешься?

- Да, - сказал Лёва раньше, чем вообще успел что-то подумать.

- Понятно, - вздохнула Катя. И поучительно добавила: - Ты это зря.

- Учту.

Яков вернулся через десять минут, прошел к ребятам и, упершись кулаками о столешницу, деловито сообщил:

- Думаю, сделаем.

И действительно сделали – не в том репродуктивном центре, а в лаборатории, где берут анализы вообще на всё. Они с Катей пришли туда вместе и в этот раз никто не потребовал заполнять анкеты. Нужно было сказать кодовую фразу («Мы от Ульяны Ивановны» - бабушки Якова) и женщина на регистратуре, понимающе кивнув, попросила подождать вызова в коридоре.

Они сели рядом на металлические скамейки и Катя, теребя в руках край джинсовки, тоненько спросила:

- Ты боишься?

- Чего? – усмехнулся Лёва. – Кровь сдавать?

- Нет. Результата.

- Нет, - ответил он.

Соврал, конечно. Он ужасно боялся. Иногда страх был такой сильный, что он просыпался посреди ночи, весь мокрый, как от температуры, и тогда пугался ещё больше: может, это симптомы?

- Не боюсь, - повторил Лёва тверже.

- Ты смелый, - с уважением заметила Катя. – А я вся трясусь. Не хочу умирать.

От её жалобного «Не хочу умирать» у Лёвы сжалось сердце. Он подумал, что, наверное, нужно её как-то поддержать, ведь у неё и правда всё обстоит… пострашнее, чем у него. Но из процедурного кабинета выглянула медсестра:

- Кто первый?

Катя глянула на Лёву и быстро сказала:

- Иди первым, пожалуйста.

Он пошёл.

В белом, пахнущем спиртом, кабинете его усадили перед столом с пробирками и велели вытянуть руку. Медсестра, накладывая жгут чуть выше локтя, монотонно сообщала дежурную информацию:

- Результат будет готов в течение семи дней. Можете сами позвонить или оставить номер на регистратуре…

- Я сам позвоню, - нервно перебил её Лёва.

Он представил, как трубку возьмёт мать или, что ещё хуже, отец, а там: «Здравствуйте, спешим сообщить, что у вашего сына СПИД после секса с лучшим другом, всего хорошего».

Медсестра продолжала:

- В случае, если результат будет отрицательный, а с момента незащищенного полового акта прошло меньше полугода, лучше сдать повторный анализ через три месяца.

Лёва надулся: с чего она взяла, что у него был незащищенный половой акт? Может, он реально колется!

Забрав кровь в пробирку, девушка приклеила ему ватку на сгиб локтя и вызвала Катю. Они столкнулись в дверном проёме, и та испуганно спросила:

- Тебе уже сказали, что у тебя?

- Скажут через неделю.

- Через неделю?! – возмутилась она. – Да я сдохну за это время!

- От этого так быстро не сдыхают.

- Так я не от этого, я от страха, - выдохнула Катя и, услышав, как её торопит медсестра, заскочила в кабинет.

Лёва не знал, уйти ему или подождать Катю. Мозг твердил, что можно идти – она не маленькая, зачем её пасти? Сама дальше разберется. «Как трахаться же разобралась», — злобно добавлял Лёва.

Но что-то его держало, не давая сдвинуться с места. И тогда он, подчинившись этому ощущению, опустился на металлические скамейки.

Катя, выйдя из кабинета, обрадовалась. Тоже, наверное, думала, что он уйдет.

- Тебе сказали пересдать через три месяца? – спросила она, подойдя к Лёве.

- Сказали.

Он поднялся и оказался с Катей почти лицом к лицу: она была чуть ниже и смотрела ему на уровень подбородка, но всё равно – высокая для девчонки. Оба неловко помолчали, не двигаясь с места, пока Лёва, наконец, не спросил:

- Ну, встретимся здесь через три месяца?

- Да, наверное, - грустно ответила Катя.

- Пока, - он махнул ей рукой.

- Пока, - она махнула в ответ.

Но, конечно, едва он спустился с крыльца, как она догнала его в своей манере: шумно и со спины. Развернула Лёву за руку, к себе, и не попросила, а потребовала даже:

- Давай дружить!

Лёва опешил от такой прямоты.

- Мне страшно, я не хочу быть с этим одна! – сказала Катя. – Давай будем рядом. Пока это… не решится окончательно.

Лёва вовсе не чувствовал, что ему так уж нужна Катина компания. И сначала даже хотел сказать об этом, как есть: иди, мол, своей дорогой, а я своей. Но, если по-честному, он такой уверенный и независимый только потому, что Власовский решает его проблемы. А откажись Яков помогать, то остался бы сейчас, как Катя, напуганный и незнающий, куда податься. Наверное, ей сейчас хуже, чем ему.

- Ладно, - устало согласился Лёва. – Будем… на связи.

Он не решился сказать: «Будем дружить». Совсем уж по-детски.

Катя засияла.

- Дашь свой номер? – разулыбалась она.

Лёва покачал головой.

- Не надо мне звонить. Если что-то нужно, просто заходи.

- А какой у тебя адрес?

- Ты там была, когда вы… – Лёва отвел взгляд, – место себе искали.

Катино лицо изобразило тяжелый мыслительный процесс и снова разгладилось:

- А, я помню! Хорошо. Если что-то нужно, тоже заходи.

Лёва чуть не рассмеялся над её предложением.

- Да уж, Кама будет рад.

Она грустно ответила:

- Он хороший. Просто запутался.

- Как и все мы, - с несвойственной ему философской интонацией ответил Лёва.

- Да, - кивнула Катя, задумавшись. – Как и все мы… Ну, пока!

Она чмокнула Лёву в щёку, обдав сладковатым запахом духов, и, перепрыгивая через плитки на тротуаре, побежала в сторону Московского проспекта. Лёва, глядя ей в след, растеряно коснулся щеки со следами губной помады и несколько самодовольно подметил: «Ого, меня поцеловала девчонка. Как нормального».

Лёва и ____ [23]

Неделя прошла плохо, муторно и устало. Лёве не спалось. Катя была права: за такое время можно действительно умереть от страха, или, как минимум, сойти от него с ума. Лёва, кажется, сходил.

Каждую ночь ему снился Шева. В этих снах Шева всегда точно знал, что у Лёвы не просто ВИЧ, а прямо-таки СПИД и жить ему осталось недолго. Юра жалел его: «Это ничего, скоро ты умрёшь, и мы будем вместе, прямо как в твоих мечтах».

В первые недели после потери Лёву действительно утешала такая вероятность – ему казалось, что в след за Юрой умирать не страшно. Но во сне он боялся, очень боялся, и больше всего – Шеву. Ему хотелось попросить парня уйти, не разговаривать с ним и уж тем более не звать за собой, но ему было стыдно за эту трусость – это же Юра. Его Юра. Он его любит.

Обычно во снах он помнил, что Юра умер, и это придавало происходящему особый ужас, даже если ничего ужасного не происходило. Вот они идут по Невскому в летний солнечный день, Юра смеется и рассказывает совершенно дурацкую историю, как стащил шоколадку из магазина (такое действительно случалось – мелкое воровство вызывало в Юре лёгкий азарт). Лёва идёт рядом, слушает, а в мыслях крутится: «Он умер, он умер…».

Ему несколько раз снился этот сюжет: Невский, солнечный день, улыбчивый Юра. И обычно этот сон не имел никакого развития, но на третий (или четвертый?) раз Юра, рассказав историю, вдруг спросил: «Тебе страшно рядом со мной?». От этого вопроса у Лёвы пробежали мурашки по коже, но он заспорил: конечно нет. Юра приблизился к нему вплотную (как часто Лёва мечтал о такой близости, но во сне она его не порадовала, ему захотелось бежать) и вкрадчиво спросил не своим голосом: «А ты думаешь мне там не страшно?».

Резко проснувшись, Лёва подумал, что ему никогда не снилось кошмаров хуже, чем этот – про Невский, солнечный день и шоколадку.

Один сон был совсем гадкий. То есть, сначала он был ничего, даже приятный. В этом сне они с Юрой занимались сексом, только не так, как было в реальности, а… тем самым. Про который спрашивал Власовский. Вытворяли такое, чего и близко не делали в ту ночь. Лёва не помнил, что Юра умер, а Юра вёл себя… не как настоящий Юра. Шептал грязные фразочки из порнухи, которую они пару лет назад смотрели вместе (нашли у его родителей кассету с документальным фильмом про Тибет, а там был… ну, короче, не тот фильм оказался).

В какой-то момент на волне страсти с Юрой начало происходить неладное: он закрыл глаза, как будто уснул, по-мертвецки побледнел, становясь синюшного цвета, а горячая кожа под ладонями вдруг обожгла Льва холодом. Во время секса меньше всего хочется, чтобы твой партнёр неожиданно превратился в труп, но и без того дерьмовая ситуация усугубилась: Лёва обнаружил, что всё происходит в гробу. Гроб открыт и находится в каменном склепе, хотя начиналось всё в Юриной комнате. Лёва поднялся (почему-то одетый), поглядел по сторонам и понял, что выхода из склепа нет. Пустое пространство с голыми стенами, труп и он – и это эротический сон называется?

Проснулся он скорее раздраженный, чем напуганный. Нет, правда, что за дурацкий сюжетный поворот? Впервые за неделю приснилось что-то нормальное, а обернулось тем, что он трахнул труп, отлично просто, вот уж спасибо.

В школе, делая над собой усилие, чтобы не заснуть на географии, он поинтересовался у Власовского:

- Если мне снится секс с Шевой, а Шева умер, это значит, что я некрофил?

Яков устало вздохнул:

- Ты что, идиот?

Лёва цокнул:

- Я просто пошутил.

- Странная шутка.

- Пытаюсь разрядить атмосферу. Скучновато тут у вас.

- У нас тут контрольная.

- А. Понятно.

Под конец урока Яков, закончив с рисованием контурной карты (для Лёвы), вдруг сказал:

- Хорошо, что ты начал об этом шутить. Пусть и по-дурацки.

Лёва пожал плечами: нормально он пошутил, разве нет?

И всё-таки он не чувствовал себя окончательно оправившимся. Он устал от своих снов. Если бы он мог что-нибудь сказать Шеве сейчас, зная, что тот его услышит, он бы сказал: «Пожалуйста, прекрати мне сниться, я никуда с тобой не пойду». Сказал бы, давясь стыдом за эти слова, но что поделать? Похоже, ему действительно хочется жить дальше, даже если дальше – это жизнь без него. Он не хочет идти с ним в солнечный день по Невскому, не хочет в гроб, не хочет в склеп, не хочет положительный анализ на ВИЧ. Он готов отпустить Юру, но когда Юра-то его отпустит?

И дурацкие стишки. Они продолжают складываться в его голове, особенно по ночам. В такие моменты он, просыпаясь, пытается их записать, но это сложно: строчки ускользают из сознания, одна за другой, обрывки фраз перестают складываться в осмысленный текст и всё пропадает.

Только однажды он смог поймать их, как птицу за хвост, и быстро-быстро записал на заранее подготовленный лист бумаги, без запятых и точек:

Тебя нету

Я уставший

Меня душит несвобода

Почему так много крови

Неоправданных потерь

Я люблю тебя

Но поздно

Каждый раз ты умираешь

У небес какой-то праздник

День

Распахнутых

Дверей

Перечитав, Лёва подумал: «Что за бред, какой ещё крови?», откинулся на подушку и снова провалился в сон.

Утром проснулся от ощущения, что кто-то над ним стоит. Открыл глаза, а это Пелагея: замерла над кроватью и, бесшумно открывая рот, читает по слогам с того самого листка, который Лёва легкомысленно бросил рядом с собой.

Подскочив, он резко вырвал из её рук стихотворение.

- Ты ахренела?! – прикрикнул Лёва.

Пелагея замигала большими глазами, глядя снизу-вверх. Он знал этот приём: специально так делает, чтобы вызвать искусственные слёзы.

- Вот не надо, - зло сказал Лёва. – Сама виновата, нельзя трогать мои вещи.

- Это же просто бумажка, - с наигранной плаксивостью пропищала сестра.

- Моя бумажка, - подчеркнул Лёва.

Сунув её между тетрадей, как и предыдущее стихотворение, он глянул на часы («Чёрт, уже восемь») и начал запоздало собираться в школу: смахнул в большой отдел рюкзака все учебники, что лежали на столе (наверняка что-нибудь совпадет с расписанием). Пелагея, наблюдая за его действиями, сказала: - Красиво.

- Что красиво? – не понял Лёва.

- Стихотворение красивое, - пояснила сестра. – Ты что, поэт?

Лёва отреагировал, как на оскорбление:

- Нет, конечно, че за бред ты спрашиваешь?

Подумал: если бы она спросила: «Ты что, гей?», он бы ответил то же самое.

- Но стихи пишут поэты.

- Не обязательно.

- Обязательно.

- Мама готовит еду, но она же не повар.

- Хм, – Пелагея задумалась. – Логично…

Довольный тем, как у него получилось откреститься от клейма поэта, Лёва напоследок заскочил на кухню, взял со стола гренку, отпил от стакана с чаем, поблагодарил маму за завтрак и выскочил в парадную, доедая уже на ходу. Мама спросила в след, куда он так бежит («Ещё час до начала уроков!»), Лёва, отмахнувшись, сослался на важное дело.

«Важным делом» был разговор с Власовским. Накануне Яков позвонил ему и заговорщицким тоном попросил встретиться пораньше. Сказал:

- Разговор не для чужих ушей.

- Может, после уроков? – попросил Лёва, представляя, как не охота будет вставать на час раньше.

- После уроков у меня органическая химия.

- Боже мой, надеюсь, это не больно, - вздохнул Лёва. – Ладно, завтра в восемь-тридцать у кинотеатра.

Власовский ждал, прислонившись к колонне старого здания – глядя на него, Лёва невольно вспомнил день, когда шёл сюда к Юре: он стоял на этом же месте рядом с Катей. Прогоняя колкое воспоминание, Лёва ускорил шаг и поднялся на пролёт, к Якову. Тот, глянув на наручные часы, заметил: - Ты опоздал.

- На минуту.

- На три.

Пока Лёва изображал на лице скептическую мину, Власовский придвинулся ближе, нарушая приемлемое дружеское расстояние между ними, и очень серьёзно сказал:

- Давай сразу к делу. Я думаю, мы идеальная пара.

Лёва оторопел от такого поворота событий. Вгляделся в лицо Якова, чтобы понять: он смеется или что? Власовский смотрел строго и сосредоточенно.

Сдерживая смешок, Лёва спросил:

- С чего ты взял?

- Математически рассчитал.

- Что? – Лёва опять не понял, шутит он или всерьёз. – Ты предлагаешь мне встречаться?

- Я предлагаю тебе встречаться.

- У меня ещё не пришли анализы на ВИЧ, ты же помнишь? – фыркнул Лёва.

Яков закатил глаза:

- Мне плевать, я не мракобес.

- Но… С чего вдруг?

Вздохнув, Власовский начал объяснять:

- Мы похожи. У нас много точек соприкосновения. Мы примерно одинаковы по интеллектуальному развитию. С эрудицией у тебя, конечно, не очень, но ты просто не стараешься быть умным. В целом, потенциал у тебя хорош. Я думаю, ты мог бы стать кем захочешь.

- Э-э-э… И почему мы идеальная пара?

- В основном, поэтому.

Лёва совсем запутался. В его представлении, идеальные пары строятся не так, и, пытаясь уложить в голове схему Власовского, он спросил прямо:

- Ты меня любишь?

Яков так удивился, словно Лёва спросил что-то неуместное, даже неприличное.

- Конечно нет.

Теперь стало совсем запутанно.

- В смысле «конечно нет»? Как можно быть идеальной парой и при этом – «конечно нет»?

Яков посмотрел на Лёву, как на маленького, и принялся объяснять, как маленькому:

- Вот ты любил Шеву. А Шева, судя по всему, любил тебя. Но вы не идеальная пара.

Лёва и сам это чувствовал, но всё равно спросил:

- Почему?

- Потому что он слабый, безвольный, бесхарактерный и тупой, - жестко ответил Яков (и за каждое из этих слов Лёва захотел отвесить ему по оплеухе). – А ты сильный, волевой, умный и с характером. Будь вы вместе, ты бы тащил его на себе. Он бы всё время попадал в проблемы, а ты бы всё время его из них вытаскивал. Это нездорово, созависимые отношения, а не идеальные.

- То есть, по-твоему, идеальные отношения – это где партнеры друг друга не любят, но зато совпадают характерами, так что ли? – раздраженно спросил Лёва. Его задело, как он разложил Шеву на составляющие – будто ничего хорошо в нём не было.

Яков покачал головой:

- Нет, мы ведь тоже не совпадаем. Я не такой, как ты. Я флегматичен, а ты вспыльчив. В чём-то мы очень разные, но стоим на одном фундаменте. Мы можем построить равные отношения, где никто никого не будет тянуть: ни на себе, ни за собой.

- А любовь?

Власовский криво улыбнулся:

- Ты романтичный.

«Романтичный» – ещё одно слово, которое Лёва отнёс к оскорбительным, наряду с «поэтом» и «геем».

- Я не романтичный! – заспорил он. – Я просто… просто не понимаю, в чём смысл, если без любви?

- Любовь иррациональна, она вносит в отношения много ненужного хаоса и деструктивных переживаний, – объяснил Яков. – Из-за лишних эмоций отношения скатываются в нездоровые. Здоровые отношения – это партнёрство. Ты мой партнёр, а я – твой, как в бизнесе, понимаешь? И мы партнёры не потому, что любим друг друга, а потому что подходим друг другу.

- А что, нельзя совместить?

- Не получится совместить. Нельзя строить рациональное на иррациональном.

- А если я в тебя влюблюсь?

- Не думаю, что это случится.

Лёва согласился:

- Да, я тоже не думаю, что это случится, но всё равно идеи у тебя странные.

Власовский не обиделся на его критику, просто сказал:

- Это ничего. Ты подумай, я же не тороплю тебя с ответом. Мы можем вместе уехать.

- Куда? – не понял Лёва.

- В Америку.

- Что, блин?

Если бы он сказал: «В Изумрудный город искать мозги и сердце», Лёва представил бы это куда реалистичней, чем Америку.

- Ты тоже можешь попытаться выиграть грант.

- Нет, не могу.

- Почему?

- Потому что! Я не такой умный, как ты.

- Ошибаешься.

- Не ошибаюсь.

- Тебе просто нужно больше стараться.

- А я не стараюсь.

- Так начни?

Лёва посмотрел на Власовского, как будто впервые увидел: чёрт, это же всего лишь Яков из «Б» класса, очкарик и зубрила, внук бабушки с чурбаном на голове (и красивой кухней, конечно, но всё же – всего лишь бабушка с чурбаном!) и он на полном серьезе думает, что Америка ему по зубам. Нет, не так: он знает, что она ему по зубам. А Лёва – чем он хуже? Он правда не дурак. Если бы он захотел, он мог бы стать таким же отличником, как Власовский, это раз плюнуть. И ему очень нужно свалить из этого города. Гораздо нужнее, чем Якову.

- Я не знаю язык, - сказал Лёва. – И у меня нет денег на репетитора.

- Я знаю английский, я могу с тобой заниматься.

- А биология и химия?

- Ты можешь ходить на дополнительные занятия в школе, это бесплатно, – сказав это, Яков хитро улыбнулся. – Всё-таки медицина?

Лёва чуть не ответил: «Вообще-то я ещё стихи пишу», но вовремя спохватился. Пожал плечами:

- А что ещё?

Оттолкнувшись от колонны, Яков поправил очки на переносице и сказал:

- Эмиграцию предлагаю в любом случае, даже если не захочешь встречаться. Но ты подумай.

Лёва кивнул:

- Подумаю.

- Ну, и держи в курсе, как там ваш ВИЧ. Мне интересно.

Лёва едко заметил:

- Ты же сказал, что тебе всё равно.

- Мне больше интересно про Катю, а не про тебя. У неё более интригующий случай.

«Интригующий случай» разрешился на следующий день. Катя, которая не показывалась целую неделю, зашла к Лёве после обеда, и вместо приветствия сообщила:

- Прошло ровно семь дней.

Лёва, конечно, и сам был в курсе: тоже судорожно их отсчитывал. Оглядываясь на кухню (не слышит ли мама?), он бесшумно обулся и выскользнул в парадную.

- Идём.

Результаты получали в регистратуре – у той же самой девушки, по той же самой кодовой фразе («От Ульяны Ивановны?» - «Ага»). Порывшись в бумажках, она выдала ребятам по бланку – каждому в руки, и Лёве сразу бросилось в глаза слово: «Результат». Глубоко вдохнув, он перевёл взгляд ниже и… выдохнул.

- Что у тебя? – спросила Катя.

- Отрицательный.

- У меня тоже. Это хорошо?

- Да, мы здоровы.

Катя, не стесняясь посторонних, радостно взвизгнула, но регистраторша поспешила её расстроить:

- Через три месяца нужно повторить. Если инфицирование произошло недавно, антитела могли не успеть выработаться.

- Блин, вот облом, - Катя выпятила нижнюю губу, и Лёва посмеялся: она забавная. – Ну ничего, это значит… - она начала считать на пальцах, - в декабре. Придем сюда под Новый год?

Это она у Лёвы спросила.

- Ага, устроим новогодний сюрприз.

Катя очень по-простому, будто сто раз так делала, взяла Лёву под руку и потянула к выходу. Он почувствовал себя неловко, но руку выдёргивать не стал – это, наверное, невежливо. Опустив острый подбородок на его плечо, она вдохновенно сообщила:

- Кстати, я пописала на полоску.

- Даже не знаю, что тебе сказать на это, - честно ответил Лёва.

- В смысле, на полоску для беременных… Ну, не для беременных, а для тех, кто хочет узнать… Короче, я не беременна, вот.

Лёва почувствовал, что его огорчила эта новость, и он не сразу сообразил, почему. Сказал, будто больше для самого себя, чем для Кати:

- Я слышал, они могут быть неточными. Лучше сдать анализы, или УЗИ, или что там делают…

- А бабушка Якова может это устроить?

Лёва искренне ответил:

- Я думаю, бабушка Якова может всё.

Лёва и ____ [24-25]

- Как ты познакомился с Шевой?

Вопрос застал Лёву врасплох. Он поднял голову: Катя сидела на изогнутом стволе дерева, болтая в воздухе ногами, и лизала мороженое в стаканчике. Они только что вышли из лаборатории: в этот раз Катя сдавала кровь на хэ… на хэчэ… В общем, на что-то там для девушек, которые хотят узнать, не беременны ли они. Власовский им долго объяснял, что это такое, но ни Лёва, ни Катя этого не запомнили.

Он пришёл сюда с ней, потому что она очень просила («Мне страшно, ну пожалуйста, ну умоляю») и теперь, когда над ними снова повисло ожидание приговора (так Лёва мысленно называл все эти результаты анализов – приговорами), они зашли в ближайший парк, чтобы «отвлечься». Катя так сказала: «Давай съедим мороженое, отвлечемся». Лёва мороженое не хотел, но Кате купил – сам, потому что он джентльмен. По крайней мере, так он про себя подумал, когда передавал две с половиной тысячи продавщице.

Теперь, прислонившись к дереву плечом, Лёва хмуро ждал, когда Катя «наотвлекается», а она пыталась его разговорить.

- Я опять спрашиваю что-то не то? – растерянно спросила Катя, поймав взгляд Льва. – Это же обычный вопрос.

- Мы родились с разницей в два месяца и жили в одном доме, – наконец ответил Лёва. – Так и познакомились.

Это восхитило Катю:

- Ты знал его всю жизнь?

- Да. Я себя без него не знаю, - грустно ответил он и сам удивился этой фразе. Что-то она развела его на откровенность, нехорошо.

- Ну, теперь знаешь, – заметила Катя.

Они снова замолчали. Лёва легко переносил такие паузы в разговорах, а Катя начинала ерзать на дереве от давящей неловкости и первой стремилась заполнить тишину.

- Не хочешь спросить, как мы познакомились?

Она будто подсказывала ему правила ведения диалога, но Лёва в таких вопросах любил прикидываться необучаемым.

- Нет.

- А я всё равно расскажу.

Он пожал плечами: валяй, мол.

- Я впервые увидела Шеву прошлым летом, он приходил к Камилю…

- К кому? – перебил Лёва, поморщившись.

- Камиль. Кама.

Он, не сдержавшись, фыркнул от смеха. Хорошенькое имечко для скинхеда, любителя нордической расы.

- У нас просто разные отцы, – пояснила Катя, будто оправдываясь за имя брата. – Его отец был родом из Египта, он здесь учился, а мой… Короче, неважно, раз они оба слиняли.

Лёва согласился с ней: меньше всего ему хотелось слушать трагическую историю безотцовщины. Тем более про Каму, упоминание которого вызывало у него странное ощущение скрипа песка на зубах.

- Шева был не такой, как все остальные, кто к Каме ходил, - продолжила Катя. – Он был такой… маленький. Не то чтобы по возрасту, к нам, знаешь, и десятилетки колоться приходили, но по ним видно было, что там уже всё… Есть у некоторых людей такая аура, понимаешь? Ты просто знаешь, чувствуешь, что они пропащие, что их не спасёшь. У Шевы такого не было. И я не согласна с Камой, ну, что он тогда тебе говорил… Будто всё было неизбежно. Это правда, есть те, у кого как будто нет других вариантов. Но мне кажется, что у него были.

- Конечно были! – вскинулся Лёва во внезапном раздражении. – Ты знаешь, из какой он семьи? Его родители профессора!

- Я знаю, - почти шепотом ответила Катя. – Я его пыталась отговорить. Хотя вообще-то никогда с ними не разговаривала. Ну, с этими… Кто приходил. Мне Кама запрещал. Говорил, что они все опасные уроды. Я с Шевой общалась, пока он не видел… Например, он там на кухне дозу готовит, а я с Шевой в комнате шепотом говорю, прошу его передумать…

- Кама не знал о вас? – удивился Лёва.

- Конечно нет. Он бы меня убил, если бы узнал.

- Но он же дал вам ключи от подвала.

- Не нам. Он Шеве дал. А Шева сказал ему, что будет «с девчонкой». Не сказал с какой.

Теперь у Лёвы всё встало на свои места: вот почему Каму нисколько не задело известие о Шеве.

- Он не был опасным уродом, - произнесла Катя.

Теперь уже Лёва, шепотом, повторил за ней:

- Я знаю.

- Но у меня ни разу не получилось его отговорить.

- Ты спрашивала, зачем он это делал?

- Да. Но он не говорил. Точнее, говорил: «Хочу» или «Мне нравится». Но это же не ответ.

Лёва был согласен: это не ответ.

- Вы что, целый год это всё?.. – спросил он с плохо скрываемыми нотками ревности.

- Нет, год мы просто общались.

- А когда начали?..

- В июне. Он сказал, что любит меня. Я его тоже полюбила. Мне кажется, давно, намного раньше, чем поняла это. Может быть, ещё прошлым летом.

Лёва ничего не расслышал после слов: «Он сказал, что любит меня». Он изо всех сил старался оставаться в холодном безразличии к её истории, но всё равно не смог скрыть возникшую в нём злую ощетиненность. Поддаваясь этой злости, он чуть было не закричал на неё: «Мне он тоже говорил, что любит! И в последнюю ночь перед смертью пришёл ко мне, а не к тебе, тупая ты сука!». Хорошо, что слёзы, подступившие к глазам в тихом плаче, сжали горло – невозможно произнести ни слова.

Не видя его лица, не замечая этой перемены, Катя продолжала:

- Того, что случилось потом, я не ожидала. Он не говорил, что что-то такое планирует и… В общем, он вёл себя, как обычно. Сначала я так подумала. Но теперь, вспоминая, мне кажется, что, может быть, могла что-то заметить, но проглядела нужный момент, потому что я тупая, – она грустно усмехнулась на последних словах. – Он приходил ко мне накануне.

Лёве стало по-предобморочному плохо: господи, и к ней… Она отбирала у него даже это, даже их последнюю ночь, подарившую Лёве мнимое ощущение собственной исключительности.

Стараясь говорить ровно, он выдавил из себя вопрос:

- И что он сказал?

- «Я тебя люблю. Не верь ничему, что про меня скажут».

«Вот мудак, – зло подумал Лёва уже про Шеву. – Ты что, сука, на все случаи перестраховался?»

Он чуть не рассмеялся от абсурдности ситуации: значит, если он сейчас расскажет ей, что было между ними, она, как он и попросил, не поверит?

- Теперь мне кажется, что это было похоже на прощание, – вздохнула Катя. – Но тогда я ничего не поняла.

Лёва хотел бы обвинить её в непроницательности, да не мог. Ему Шева сказал: «Я завтра умру», а он что? Пропустил мимо ушей.

Катя спрыгнула с дерева и оказалась рядом с Лёвой, плечом к плечу. Боковым зрением он видел, как она смотрит на него – долго, будто бы изучает.

- Как это было? – спросила она. – Когда ты узнал.

- Худший день в моей жизни, - просто ответил Лёва.

- А в моей… я не знаю.

Лёва усмехнулся: конечно, он был для неё просто «парень», бойфрендом на один месяц. А для Лёвы он был самой большой любовью. День начинался и заканчивался с мыслей о нём – каждый день, много лет. Он уже даже не помнит, сколько точно.

- Он очень много для меня значил, - коротко сказал Лёва.

Ему хотелось дать ей понять, насколько всё, что было между ним и Юрой, намного больше и важнее того, что было у них, но не мог найти нужных слов, чтобы об этом говорить. Все слова были громкими. Все настоящие слова его выдавали – выдавали, какой он на самом деле.

- А для меня, думаешь, нет? – с обидой спросила Катя.

Он пожал плечами. То есть, конечно, он так думал, но спорить не было сил.

- Думаешь, я такая веселая дурочка и ничего меня не волнует?

Об этом он тоже думал.

- Мне просто не привыкать, – она шмыгнула носом. – Считаешь, меня можно напугать смертью? Вокруг меня все умирают. Бабушка, мама, отец меня бросил, но потом я узнала, что он тоже умер. У брата образ жизни, при котором долго не живут. Я знаю, что его могут убить в любой момент, и тогда я останусь совсем одна. Я всегда готова к смерти.

- Но ты боишься ВИЧ, - сказал Лёва.

Сказал и тут же почувствовал, что зря он это. Всё-таки она с ним так откровенна…

Но Катя не заметила его злой иронии:

- Да, потому что это про меня. Про мою смерть. Я всю жизнь старалась быть не как они. Вся моя семья – бандиты, наркоманы и алкаши, а я – нет. Я живу среди этого, потому что у меня нет выбора, где мне жить, но у меня есть выбор – как, и я его сделала. И я, как дура, наивно полагала, что этот выбор меня от чего-то спасёт.

- Ну, так или иначе, ты всё равно связалась с наркоманом, - заметил Лёва. – Поэтому спорно насчёт выбора.

Он понимал, что никак не помогает ей этими едкими комментариями, но в тот момент злость на Катю оказалась сильнее здравого смысла и человеческого сочувствия.

- Потому что он не урод, - гнусаво оправдывалась она. – Потому что он был не такой, как они. И ты не такой, но всё равно наркоман. А я стою и разговариваю здесь с тобой, хотя должна была уже понять… Меня, наверное, ничему жизнь не учит. Я же говорю, что тупая.

Лёва, вздохнув, и, проникшись лёгкой жалостью к ней, всё-таки сказал:

- Я не наркоман.

- Да-да-да, вы все так…

- Правда, - перебил он её. – Я не колюсь. Я тебе соврал.

- А зачем тогда ты?..

Он отвёл взгляд. Секунду другую в нём шла короткая перепалка с самим собой:

«Да что она тебе сделает, если ты признаешься? Она даже ничего не сказала насчёт Якова»

«Всё равно я не могу»

«Можешь, это не опасно»

«Опасно»

«Ты боишься получить в глаз от девчонки или что?»

Тогда Лёва понял, что он не боится получить от неё в глаз. Он даже уверен, что не получит. Просто сказать кому-то: «Я гей» – это… Ну… Это всё. Потом не отмоешься. Клеймо на всю жизнь. И он не хотел на себе его ставить.

- У меня было переливание крови, – быстро сказал Лёва, лихорадочно вспоминая «потенциально опасные ситуации» из той вичовой анкеты.

- Господи, из-за чего? – с сочувствием спросила Катя.

А Лёва не знал, из-за чего бывает переливание крови. Так далеко его познания в биологии и анатомии не заходили.

- Да так… – с наигранным драматизмом ответил он. И, напуская на себе ещё больше холодной загадочности, добавил: – Не хочу об этом говорить.

- Ладно, – кивнула Катя, убирая прядь волос за ухо. – Извини. Но, знаешь, в любом случае «переливание крови» звучит гораздо нормальней, чем «я колюсь», так что не стоит этого так стесняться.

- Учту, - буркнул Лёва, пристыженно глядя в землю.

Ему показалось, что она его раскусила, что за её словами про «переливание крови» звучала настоящая причина, и они оба её знали. Зря она, наверное, так о себе – «Я тупая». В этом она была не права.

Катя оказалась не беременна.

Это, наверное, хорошо. Он так и сказал Кате, нервно кусая губы: «Хорошо. Супер. Отлично». Но была внутри неясная, затаенная надежда на другой исход – он ощущал эту надежду с первых дней общения с девушкой. Только теперь, когда отсутствие беременности было окончательно установлено, Лёва смог себе объяснить, в чём дело: он хотел, чтобы этот ребёнок был, потому что от этого и Шева как будто бы был. На дополнительных уроках по биологии, куда он теперь ходил вместе с Власовским, рассказывали, что ребёнку достаётся 50% от ДНК каждого из родителей. Значит, если бы у Кати кто-то родился, этот кто-то был бы на 50% Юрой. Конечно, на оставшиеся 50 – Катей, но с её частью Лёва готов был примириться. Случись такое, он бы, наверное, даже что-нибудь придумал – ну, чтобы им не пришлось жить в той квартире, где круглые сутки ошиваются маргиналы.

Но получилось так, как получилось: Юра умер и никого после себя не оставил. И ничего. В школе все относились к нему с пренебрежительным сочувствием: какой бедный мальчик, какая загубленная жизнь. Русичка, по прозвищу Мальвина (из-за джинсов с лейблом Mawin), разбирая на литературе «Преступление и наказание», сказала, что каждый человек живёт на свете не зря. А Варя, назойливая староста-активистка, глумливо спросила с места: «Если каждый человек живёт на свете не зря, зачем тогда жил на свете Сорокин?». Все посмеялись, а русичка, тупая дура, сказала: «Ну, теперь благодаря Сорокину вы знаете, до чего доводит такой образ жизни, какой он выбрал». Лёва сидел на последней парте, сжимая кулаки от злости, и представлял, как всех бы их перестрелял. Каждого. Бах! – и пуля сносит их ржущие морды.

После уроков, по дороге домой, Власовский спросил у Лёвы:

- А ты как думаешь, для чего жил на свете Сорокин?

Лёва раздражился: и он туда же! А в классе единственный был, кто не смеялся.

- Я не знаю, - едва слышно ответил Лёва.

Если бы у Кати был ребёнок, было бы проще. Он бы знал. Он бы сказал, что, может, этот ребёнок изобретёт лекарство от рака или слетает на Марс – всё лучше, хоть какая-то надежда, что жизнь прошла не зря. А так действительно – непонятно.

- А ты вообще, что за вопросы задаешь? – спохватился Лёва. – Ты же рационалист. Ты знаешь, что все на свете живут зря и умирают зря, и нет никакого высшего смысла.

- Я так не думаю, - ответил Яков. – Точнее, думаю не совсем так.

- Да? Тогда это не рационально.

Власовский, поправив очки, заговорил, будто читая по учебнику:

- В естественных науках есть термин «эффект бабочки», из теории хаоса. Считается, что даже небольшое влияние на систему может вызывать значительные последствия. Возвращаясь к теме нашего дискурса, я верю, что, если бы Шева никогда не родился, у тебя, у меня, у Вари и даже у Мальвины были бы совсем другие жизни, может быть, кардинально другие. Всё сложилось так, как сложилось, потому что каждый из нас встретил друг друга.

Лёва фыркнул над этим – «возвращаясь к теме нашего дискурса». Яков умел навести тоску.

- Так, и что? Шева жил не зря, а ради того, чтобы наши жизни как-то по-особому сложились?

- Не то чтобы ради этого. Это скорее просто факт: он повлиял на жизни каждого, кого встретил. И, может быть, даже на жизни тех, кого никогда не встречал.

- А это как?

- Ну, ты получил с ним определенный жизненный опыт. Если ты окажешься в похожей ситуации ещё раз, ты попытаешься действовать исходя из полученных знаний. Может, ты отговоришь кого-нибудь от суицида. Может, кто-то будет жить благодаря тому, что Шева умер.

- Чё-то ты загнул, - Лёва скептически скривил губы.

Яков пожал плечами:

- Эффект бабочки.

- Ну, надеюсь, это был единственный самоубийца в моей жизни.

- Как говорится: чем больше самоубийц – тем меньше самоубийц. Ты, кстати, подумал над моим предложением?

Вот уж что было точно не «кстати», так это поднимать тему романтических отношений посреди разговора о суициде. Лёва потупился: он забыл о предложении Власовского почти сразу, как его услышал.

- Я еще думаю, - технично ответил он.

- Не буду торопить.

После, вспоминая тот день и этот разговор, Лёва был уверен: они бы попробовали, если бы не…

Вернувшись домой, он по-честному разложил в голове эту идею Якова, и она показалась ему неплохой. Рациональной. Может, они и не любят друг друга, но им интересно вместе: общие темы, схожие взгляды, одинаковая прохладно-отстраненная манера держаться с людьми. А ещё они однажды занимались сексом и это было не ужасно. Лёва бы даже сказал, это было неплохо, хоть и понимал, что ту ночь с Шевой ничто и никогда не переплюнет. Но Власовский был ему приятен и, сложись у них отношения, он бы повторил.

Вот о чём он думал, когда вечером, после восьми часов, в дверь тихонечко постучала Катя. Мама глянула в дверной глазок и, просунув голову в Лёвину комнату, шепнула, что «там какая-то девочка». Лёва тут же подскочил и быстро выскользнул в парадную – раньше, чем отец успеет разораться насчёт «поздних визитов» и «куда это ты там собрался?».

На лестничной клетке, облокотившись на перила, его ждала Катя. Сунув руки в карманы джинсовки, она хмуро смотрела из-под насупленных бровей.

- Чего ты? – спросил Лёва вместо приветствия.

- Да ничего.

- Что-то случилось?

- Пойдем гулять.

Оглянувшись на дверь, Лёва вздохнул:

- Меня не отпустят.

- А ты не спрашивай разрешения.

Ну ничего себе, какая умная! Лёва хотел было сказать, иди, мол, куда шла, и не наглей со своими просьбами, но она так смотрела на него – так требовательно, но просяще, так хмуро, но открыто, что он не смог ей нагрубить. И вежливо отказать не смог. И оставить её здесь одну, в тёмной парадной, казалось невозможным.

Прикидывая, чего ему это будет стоить, Лёва недовольно сказал:

- Подожди, возьму куртку.

И пошёл с ней.

По асфальту лупил дождь. С неба лило уже не первый день, на дорогах пенились и пузырились глубокие лужи. Лёва, выходя в парадную, наспех натянул тряпичные кеды, и теперь в ногах противно хлюпало. Зябко поежившись, он спрятал нос в воротник куртки и спросил у Кати: - А куда идём?

- Не знаю. Туда, - она неопределенно кивнула вперед.

И они шли «туда», пока проспект Гагарина не закончился – тогда они свернули на Благодатную улицу. Ручейки грязной воды, обгоняя их по покатым тротуарам, свернули вместе с ними.

- Холодно? – спросила Катя.

Стукнув зубами, Лёва ответил:

- Чуть-чуть.

Катя, распахнув джинсовку, достала из внутреннего кармана бутылку пива. Лёва постарался отвести взгляд, будто ничего не заметил, но Катя сунула бутылку ему в руки.

- Алкоголь согревает, - сообщила она.

Лёва попытался вернуть бутылку обратно.

- Я не пью.

- Да ладно, это же не водка. Всего лишь пиво. Разделим на двоих.

- Я не люблю алкоголь.

- Ты когда-нибудь пробовал?

- Нет.

- Тогда откуда знаешь, любишь или нет?

Лёва фыркнул:

- Ну, может тогда из лужи попьёшь, а то откуда знаешь – вдруг понравится?

Катя, рассмеявшись, наконец забрала у него бутылку.

- Ладно, ты победил.

Она поднесла горлышко ко рту, схватилась за металлическую крышку зубами, Лёва успел услышать звук с шипящим хлопком, прежде чем крышка из её рта полетела на землю. Даже не оглядываясь на неё, Катя сделала шумный глоток из бутылки.

Лёва, обернувшись, взглядом попытался найти упавшую крышку, но та канула в одной из луж. Всё ещё обескураженный увиденным, он снова повернулся к Кате:

- Ты что, открыла пиво зубами?

- Я ещё и глазом умею, - как ни в чём ни бывало, ответила она.

- Это очень круто, - с уважением отметил Лёва.

Ему вдруг подумалось, впервые без всякой злости, что этим она Шеву и покорила. Катя будто и не в курсе была, что это странно: открывать пиво зубами, когда ты пятнадцатилетняя девчонка. Её просто не волновали такие условности. Лёва ей позавидовал: хотел бы он также. Ну, не пиво открывать, а уметь не париться.

- Я тоже хочу, - вдруг сказал он, протягивая руку к бутылке. – Можно?

- Конечно.

Она передала ему пиво, и он хлебнул из горла терпкую кисловатую жидкость. Поморщившись, вернул бутылку Кате.

- Как тебе?

- Неплохо, - соврал он.

Посмотрев вперед, где за перекрестком начиналась улица Салова, Лёва сбил шаг. Негромко произнёс:

- Там дальше кладбище.

- Там Юра?

Катя впервые назвала Шеву по имени. Лёва кивнул.

- Я у него не была. Не смогла.

- А я был, - несколько резковато ответил Лёва.

- Не хочешь зайти?

- Конечно нет.

- Ладно, - покладисто отозвалась Катя. – Мы мимо пройдём.

Лёва предпочёл бы вообще свернуть, но не решился об этом попросить. После многочисленных снов с Юриными визитами прямиком из могилы, у Лёвы противно слабело в ногах при мысли о кладбище, но он боялся, что, если расскажет об Кате, та посчитает его трусом. Поэтому шёл дальше, делая вид, что всё в порядке.

- А почему ты решил стать лысым?

Он был рад, что Катя сменила тему, пусть и на такую.

- Я не лысый! Просто коротко побрился, вот, видишь, - и он провёл ладонью по колючкам на своей голове.

- Это почти что лысый. Так почему?

- Ну… Не знаю. Просто.

- Не просто, наверное, - продолжала приставать Катя. – Девчонки меняют прическу, когда хотят изменить жизнь.

- Чё? – нахмурился Лёва. – В смысле?

- Ну, это в знак нового начинания. Оставила всё старое позади и впереди только новое. Символично, понимаешь?

- Не понимаю. Это всего лишь волосы.

- Но ты же их почему-то сбрил, хотя это для тебя не типично. Значит, для тебя это что-то значило.

«Да ё-маё, какая она докапучая», - раздраженно думал Лёва.

- С чего ты взяла, что не типично? Мы пару месяцев знакомы.

- Я видела твои фотки.

Лёва аж остановился посреди улицы.

- Где?

- Шева показывал. У него дома, в семейном альбоме.

Лёву мелко затрясло.

- Да как он… Да вы… Сука!

Катя обернулась на него:

- Злишься?

- А как ты думаешь! – с прорвавшейся яростью крикнул Лёва.

- Я тоже злюсь, - призналась она.

Лёву это откровение сбило с толку.

- На что? – резковато, но уже без прежней агрессии спросил он.

- На Шеву. Так не поступают.

- Как «так»?

Сделав несколько больших глотков из бутылки, Катя, вытерев рот рукавом джинсовки, пояснила:

- Вот так. Ушёл и ничего не сказал. Не объяснил. Не попрощался. А мы остались тут и всё время думаем… Что это было, почему, что я могла сделать? Гоняю эти мысли по кругу каждый день.

Лёве совсем расхотелось на ней срываться. Сунув руки в карманы, он снова хмуро уткнулся в воротник куртки.

- А ты? - спросила Катя. – Ты думаешь об этом?

- Думаю.

«Ты ещё не знаешь, как он поступил со мной», - с едкой обидой подумал Лёва. И действительно почувствовал: он злился не на неё, а на Шеву. Надо же, раньше не замечал.

Взяв бутылку из Катиных рук, он примкнул губами к горлышку и залпом осушил её почти до половины. Девушка, смеясь, вырвала её обратно – так, что часть пива пролилась на Лёвины куртку и джинсы.

- С непривычки может и развести, - предупредила она, забирая бутылку.

- Ты меня облила! – шуточно возмутился Лёва, оглядывая себя.

- Ты и так мокрый.

- Да, но теперь я воняю пивом.

Она снова полезла во внутренний карман джинсовки (Лёва начинал думать, что у неё там своего рода Нарния из книг Клайва Льюиса) и вытащила носовой платок с цветочками. Подойдя к Лёве, она передала ему бутылку, а сама принялась собирать с его куртки пивные капли. Какое-то время они молчали, Лёва, переминаясь с ноги на ногу, слушал шум затихающего дождя и звук елозящей ткани по синтепону. Чтобы чем-то заполнить паузу, он сделал глоток из бутылки и, неловко наклонив горлышко, снова пролил часть жидкости на себя.

Подняв на Лёву глаза, Катя устало вздохнула:

- Все мальчики – свинюши.

- Только не я, - серьёзно возразил Лев. – И вообще… Вы не лучше.

- Кто это – «вы»? – в голосе Кати послышалась готовность спорить.

Она убрала платок в нагрудный карман и забрала бутылку у Лёвы.

- Девочки, - Лёва сделал вид, что не заметил её негодования. – У меня есть сестра, у неё в комнате бардак в десять раз хуже моего.

- Ага, - покивала Катя. – А у меня есть брат и у него носки разве что в углу не стоят.

- Твой брат вообще специфичный человек.

- Да? Может, твоя сестра тоже специфичная!

- О, ну не настолько!

- Господи, не спорь. Все знают, что мужики противные и вонючие, вы даже сами это знаете.

- Чего?! – возмутился Лёва. – От меня не воняет!

- Это потому что ты моешься.

- Ну конечно!

- Признай, что среди вас это редкость.

- Не признаю! Ты… Ты вообще ходишь в одном и том же, - Лёва прошёлся по Кате оценивающим взглядом. – Я вижу тебя в этой юбке уже который месяц!

- Это моя любимая юбка! И… И главное, что я её стираю!

- О, да? Может, ты просто так говоришь, а на самом деле не стираешь! Может, ты просто не хочешь признавать, что такая же грязнуля.

- Такая же как кто?

- Такая же, как… - Лёва запнулся, чуть не сказав «как мальчики». – Блин, ты меня переговорила.

Катя тут же задрала нос:

- Это потому что девочки умнее мальчиков.

- О н-е-е-ет…

Лёва ощутил в себе очередную жажду спора, но она, эта жажда, будто вздымающаяся волна, столкнулась с неопределимым препятствием: с Катиными губами. Заглушив Лёву поцелуем, Катя изменила направление штормового прилива: волна, встав на дыбы, тут же рассыпалась на мелкие брызги. На море стало спокойней.

Когда Катя разорвала поцелуй, Лёва, хлопая глазами, аккуратно коснулся своих губ кончиками пальцев: это правда случилось или ему показалось? Он встревоженно посмотрел на Катю.

- Я тебя переговорила, не забыл? - несколько кокетливо спросила она.

Повернувшись на пятках потрёпанных кед, она собралась было пойти дальше по тротуару, но Лёва взял её за руку, останавливая, и снова развернул к себе. Она смотрела на него несколько напугано, будто не ожидала, что он её схватит. Он растерялся на миг, в голове завертелись мысли: «Она хочет? Не хочет? Я должен спросить разрешения? Она у меня не спросила…», и, отбрасывая их все разом, Лёва аккуратно положил свою ладонь на Катину щёку – так, что большой палец слегка касался её губ, а остальные – чувствовали тонкие косточки на шее. Ему вдруг стало по-странному трогательно от этого ощущения под пальцами: какая Катя, оказывается, хрупкая, он и не думал.

Аккуратно убрав с лица мокрые пряди, Лёва стал осторожно целовать её щеки, собирая губами дождевые капли. Катя покорно подставляла лицо под его поцелуи, угадывая, куда повернуться в следующий момент. Наконец, он добрался до приоткрытого рта, неровно намазанного губной помадой, и коснулся его своими губами. Катя замерла, сбив дыхание, и бутылка с пивом выпала из её рук. Содержимое, оказавшись на асфальте, смешалось с лужами, и бурлящие ручейки унесли его с собой по тротуару, вниз к перекрестку, за которым скрывалось кладбище.

Только ребята этого уже не видели.

Лёва и ____ [26-27]

Лёва пришёл к Власовскому тем же вечером, без предупреждения. Звонить не хотелось. Яков бы тогда спросил: «В чём дело?» или «Зачем?», а у Лёвы не было сил объяснять. Он бы ответил: «По поводу твоего предложения» и Яков бы себе чего-нибудь надумал. В общем, Лёва долго простоял в коридоре над телефоном, но так и не позвонил. Когда в очередной раз выходил в парадную, в спину пробасил строгий голос отца: «Ты чё, совсем страх потерял? Одиннадцатый час!». Лёва сделал вид, что ничего не услышал.

Власовский, ничуть не удивившийся позднему визиту, встретил его в растянутой футболке, клетчатых пижамных штанах и без очков. Распахнув дверь шире, он непринужденно махнул рукой:

- А, это ты, проходи.

- Я ненадолго, - ответил Лёва, но порог всё-таки перешагнул. – Вы ещё не спите?

- Нет. Бабушка смотрит «Рабыню Изауру» в это время.

- А ты что делаешь? – спросил Лёва, оттягивая неизбежный разговор.

- Про полимеры читаю. Да ты проходи.

Лёва мотнул головой:

- Не, я щас, быстро, - он нервно облизнул губы. – Короче, я, кажется, начал встречаться с Катей. Поэтому с тобой встречаться не могу. Это всё. Пока.

Он попытался выскочить обратно за дверь, но та автоматически захлопнулась, и Лёва не сразу разобрался с замком (дверь у них, блин, тоже какая-то причудливая, не как у всех – с обычной задвижкой). Глядя, как он туда-сюда мотает ручку, Яков тяжело вздохнул.

- И как вы начали встречаться? – негромко спросил он. – Да хватит! – это он про дверь уже.

Лёва отцепился от ручки и, не глядя Якову в глаза, ответил:

- Мы поцеловались.

- И всё?

- Я проводил её до дома. Мы держались за руки. Там ещё раз поцеловались.

Помолчав, будто обдумывая сказанное, Яков спросил, дёрнув плечами:

- А зачем?

- Захотелось! - раздражённо бросил Лёва.

- Ну, целуйтесь, если хотите, но встречаться с ней ты не можешь.

- Это ещё почему?

- Потому что ты гей.

- С чего ты взял?

- Ну, есть некоторые признаки, - насмешливо ответил Яков.

Лёва не оценил его иронии:

- Это всё неважно. В смысле, почему ты думаешь, что я не могу… и так, и так?

Яков, скрестив руки на груди, заинтересованно посмотрел на Лёву:

- Хочешь сказать, что ты бисексуал?

- Кто это?

- Тот, кто может и так, и так.

Лёва обрадовался, что так удачно попал пальцем в небо – вон, даже термин подходящий нашёлся. Он закивал:

- Да, скорее всего.

- Я думал, ты лучше, – разочарованно произнёс Яков.

Лёва всерьёз оскорбился: с чего этот надутый от гордости ботаник взял, что может решать за Лёву, какой он именно сексуал?! Ему вообще-то виднее. Он целовался с Катей и это было приятно. Не так приятно, как с Шевой, но не хуже, чем с самим Власовским. Ну, нормально – вот как это было. Его же не стошнило, в конце концов.

- Мне виднее, кто я и что чувствую, - сказал Лёва, взглянув на Якова исподлобья. – Она мне правда нравится.

- Конечно нравится, - согласился Власовский. – Мне вот нравится органическая химия и раздел про эндокринную систему из учебника по анатомии. Но дрочу я не на это.

Лёва брезгливо поморщился: зачем всё сводить к дрочке?

- Причём тут это? – тихо спросил он.

- При том.

Яков протянул руку за Лёвину спину, крутанул свой замысловатый замок и, толкнув дверь (Лёва, опиравшийся на неё спиной, чуть не свалился – вовремя схватился за косяк), веско проговорил:

- Я больше с тобой не общаюсь.

- Из-за того, что я отказался с тобой встречаться? – опешил Лёва.

- Нет. Я тебе уже говорил: ненавижу таких, как ты. Приспособленцев.

Лёва представил, как унизительно сейчас будет начать оправдываться, доказывая перед Яковом свою способность полюбить девушку. Это всё равно ничего не изменит: он так и будет надменно смотреть на него сверху-вниз, уверенный, что всё знает о людях.

Лёва, не сводя взгляд с Якова, шагнул обратно за порог. Власовский захлопнул дверь прямо перед его носом, отрезая их друг от друга. Лёва тогда подумал: навсегда.

Но «навсегда» оказалось недолгим – длиною в три месяца.

Три месяца – ровно столько продлились их отношения с Катей. В этот период Яков не разговаривал с Лёвой, избегал его в школе, отсаживался на самые дальние парты. Ситуация доходила до комичности: если учитель случайным образом разбивал класс на группки или пары, и они с Власовским оказывались в одной команде, Яков начинал голосить, требуя перераспределения, потому что он «вот с этим» работать вместе не хочет. К концу осени весь педагогический состав школы запомнил, что Власовского и Гринёва нужно держать подальше друг от друга, иначе у первого случится яростная истерика.

А с Катей было неплохо. Интересно. Большую часть времени они общались о Шеве: рассказывали друг другу забавные, тёплые, счастливые, болезненные истории, которые пережили вместе с ним. Самую болезненную Лёва, конечно, так и не рассказал. Если они не говорили о Шеве, то болтали друг о друге: о планах на жизнь, об отцах-мудаках, о тяжелом детстве. Лёва всё время ловил себя на том, как рассказывает ей полуправду. Она у него спрашивает, планирует ли он жениться когда-нибудь и завести детей, а Лёва говорит: «Не знаю», когда сам думает: «Я люблю мужчин и понятия не имею, как складывается жизнь у таких как я. В моих планах просто не умереть в одиночестве». Но в общем-то, если сократить его мысль, то действительно получалось: «Не знаю».

Он думал, она ему правда нравится. И, наверное, так оно и было: она нравилась. Также, как Власовскому – органическая химия. Теперь, будучи в отношениях с Катей, он мог понять это сравнение.

Пока их союз скрепляли неловкие поцелуи, он справлялся – губы у всех одинаковые, если закрыть глаза и немного пофантазировать, можно додумать, что целуешься с Юрой. Юра, правда, не красил губы помадой и не пользовался духами, но, если очень постараться, можно представить, что всего этого нет – ни запаха, ни воскового вкуса на языке.

С сексом оказалось сложнее: фантазируй, не фантазируй, а грудь между вами никуда не денется. Представлять Юру с грудью было бы слишком, поэтому Лёва сдался – сразу после их первого раза (очень неумелого, неловкого и деревянного). Это случилось в декабре (оттягивал, как мог), у него дома, пока отец был на работе, мать – на родительском собрании у Пелагеи, а сама Пелагея – у подруги. Он планировал это заранее, считая, что должен заняться с ней сексом и доказать самому себе, что действительно не гей, а бисексуал (а бисексуал – это почти нормальный), но в итоге только убедился, что голубой, совсем голубой, прям хуже некуда. Какой он был с Яковом и Юрой – уверенный, инициативный, интуитивно чувствующий, что нужно делать, и совсем другой – с ней.

Застёгивая ремень на джинсах, он сказал, не глядя на неё:

- Я… гей.

Сказал и тут же утонул в ворохе сомнений: «Нет, нет, нет! Это неправда! Зачем ты ей это говоришь? Она же хорошая, ты полюбишь её, ты привыкнешь, останься с ней…».

Катя, сев в кровати, положила подбородок на его плечо и… улыбнулась. Даже посмеялась – так, слегка. Лёва понадеялся: «Может, она не поверила? Может, я ещё смогу обставить всё, как шутку?».

- Это худший момент для такого признания, – сообщила она ему. – Хорошо, что я давно это поняла, иначе бы я тебя ударила.

Лёва повернул голову к её лицу:

- Если ты поняла, зачем… зачем всё это?

- Наверное, мы оба просто пытались найти утешение, – вздохнула она. – Потому что оба его любили. Но я уже давно думаю, что надо прекратить, пока не поздно.

- В смысле – «пока не поздно»?

- Пока мы ещё можем прекратить это без обид, детей, кредитов и деления квартиры. Гей, который бежит от себя, может очень далеко убежать, да?

Лёва не стал признаваться, как много представлял их совместную жизнь: свадьба, дети, всё как у всех, и почему-то в этих фантазиях он был таким счастливым, таким обычным, без всякой этой гейской херни в мыслях, словно стоит тебе отпраздновать свадьбу с женщиной – и ты совсем другой человек.

- Давай останемся друзьями, - попросила Катя.

Лёва кивнул:

- Давай. Я спал со всеми своими друзьями, это уже традиция.

- И с Юрой, - не спросила, а сказала она.

Он не стал отрицать.

- И с Юрой.

- Это я тоже поняла.

Катя взяла лифчик со спинки кровати и Лёва испытал облегчение, когда она, наконец, спрятала грудь. А то было как-то неловко.

- И что ты думаешь? – спросил он. – Кому из нас он врал?

- В таких ситуациях врут обычно женщинам, - ответила Катя. – Такова наша доля.

Лёву обожгло стыдом. Зажмурившись, он прошептал:

- Прости.

Она ничего не ответила.

Когда Катя оделась, а Лёва заправил кровать, ему вдруг показалось, что всё стало как раньше. Будто бы не было этих трех месяцев, состоящих из лжи, неловкости и борьбы с собой.

Катя, прямо как в старые времена, по-свойски положила локоть на его плечо и, чавкая жвачкой, спросила:

- Ну чё, когда пойдём сдавать анализы?

.

Власовский, хоть и заходился в праведном гневе при виде Лёвы, в помощи с повторными анализами не отказал. Снова напряг свою бабушку. Добавил, правда: «Это для Кати, а не для тебя».

Сдавать анализы пошли пятого декабря, а результаты получили одиннадцатого – за день до Лёвиного пятнадцатилетия. По дороге к лаборатории, он прикидывал в уме, каким окажется подарок ко дню рождения – приятным или… или, мягко говоря, не очень.

Сказав на регистратуре кодовую фразу, он тут же получил свой бланк и, пока трясся над словом «Результат», боясь опустить глаза ниже, проглядел, что Кате бланк вообще не выдали. Ей сказали подождать.

Услышав об этом, он быстро глянул вниз, выхватил взглядом слово «Отрицательный» и повернулся к Кате.

- В чём дело?

- Не знаю, - она заметно побледнела.

- Может, просто найти не могут.

Лёва сам не верил в то, что говорил. Они сели на скамейку в холле и Катя попросила взять её за руку. Лёва взял, чувствуя, как дрожат её пальцы.

Через несколько минут её вызвали в кабинет врача. Сказали, «за выдачей результатов». Лёва сразу понял, что это значит. Конечно, он пытался придумать причины, по которым результаты выдают в кабинете врача, но ничего, кроме слова «положительный» на ум не приходило.

Кати не было минут десять, а казалось, что целую вечность. Это было невыносимо: смотреть, как чья-то жизнь раскалывается на до и после. Он даже думал, что лучше бы это случилось с ним. Если бы можно было поменяться, он бы поменялся с Катей не задумываясь.

Она вернулась, всё ещё бледная, села рядом с ним. Сказала дрожащим губами:

- У меня ВИЧ.

Она потянулась к нему, будто падая, и он схватил её, прижимая к себе, поцеловал в запутавшиеся волосы. Она начала плакать – тихо, почти беззвучно, Лёва угадал её плач по вздрагивающим плечам. Он не знал, что сказать, поэтому не говорил ничего. И злился. И прорывалось в этой злости совсем постыдное злорадство: «Ну что, Кама, неплохо отрикошетило?».

Катя, оторвавшись от Лёвиного плеча, сказала, всхлипнув:

- Я хочу сбрить волосы. Поможешь?

Меньше всего Лёва ожидал услышать такую просьбу.

- Конечно, - растерянно ответил он. И уже тверже: - Помогу.

- Я рада, что ты здоров, - судорожно выдохнула она.

- Я… Мне очень жаль, но это ведь…

Она перебила его:

- Не надо. Не говори ничего. Все слова – пустые. Просто сбрей мне волосы, ладно?

- Хорошо.

Катя посмотрела на стену с фотографиями: там, на прибитых гвоздях, висели семейные снимки с дней рождений и праздников – «Сядьте поближе, вот так, Лёва, обними сестру, Марк, подвинься к жене, да, а теперь все улыбнулись!».

- У тебя хорошая семья, - сказала Катя.

Лёва увидел широкоплечую фигуру отца, нависающую над матерью, его ногу, бьющую беременную жену по животу, и, давя эти воспоминания, произнёс:

- Наверное.

Не опускаться же до спора рядом с Катей, которая живёт в квартире, пропахшей ацетоном. У неё в жизни, наверное, вообще не бывало новых годов и день рождений – даже с искусственными улыбками не бывало.

- Ладно, идём, - поторопил Лёва. – А то отец скоро вернётся.

Он поставил табуретку напротив зеркала в своей комнате, расстелил по кругу старые газеты – с одной из них на него глянул мрачный заголовок: «Город-СПИД: смертельная болезнь завоевывает провинцию». Опасливо оглянувшись на Катю (заметила или нет?), он перевернул газету обратной стороной, на «Взрыв в Армавире». Подключив машинку для стрижки к розетке, он кивнул Кате на табуретку: - Садись.

Она села и, только он хотел нажать на кнопку включения, вскрикнула:

- Ой, подожди!

- Что такое?

Лёва решил, что она передумала, да и сам в тайне надеялся на это: всё-таки как-то радикально для девчонки всю башку сбривать.

- Нельзя так делать! – сказала она.

- Как?

- В памятке, которую мне дали, написано, что нельзя пользоваться предметами гигиены совместно с ВИЧ-инфицированным. Машинка для стрижки считается.

- Покажи памятку.

Катя сбегала в коридор, где на вешалке в форме оленьих рогов оставила свою джинсовку, вытащила сложенную пополам бумажку и принесла её Лёве. Тот, развернув, прочитал колонку про «меры предосторожности» с видом эксперта.

- Тут написано «бритва», - сказал Лёва.

- Бритва и машинка для стрижки – одно и то же.

- Нет, это не одно и то же.

- Откуда тебе знать? Ты же не бреешься, - она умильно потрепала его по гладкой щеке, на которой ещё ни разу не появлялось никаких признаков растительности.

Проигнорировав эту издевку, Лёва продолжил:

- Бритва тесно контактирует с кожей, ею можно порезаться.

- Машинкой для стрижки – тоже.

- Ею пользуется только мой отец. Его не жалко.

Он думал, что Катя возмутится этой злой иронии, но она, кивнув, вернулась на табурет.

- Тогда ладно. Ненавижу тупых отцов.

Лёва сделал глубокий вдох, набираясь сил, включил машинку и провёл по Катиным волосам, начиная от лба. Длинные пряди застревали в тупом лезвии и Лёве приходилось убирать их рукой. Машинка в пальцах ходила ходуном – жалко состригать под корень такую копну. Он искренне считал, что Катя не в своём уме, потому что сложно представить на её месте кого-то другого, ну, например, Варю, старосту-активистку, или любую другую девчонку из класса, которая могла бы так просто сказать: «Обрей меня налысо». Нет, они все за свои косы трясутся. А тут…

Возились больше часа, Лёва излишне аккуратничал, стараясь не поранить Катю – не столько из-за ВИЧ, сколько действительно не хотел сделать больно. Катя, елозя на табуретке, нервно пошучивала: просила не топтаться на волосах, потому что она планировала их выгодно продать.

Закончив, Лёва дунул на её лысину, смахивая оставшиеся волоски, и жестом фокусника продемонстрировал через зеркало результат:

- Тадам!

- Класс, – Катя комично погладила макушку ладонью, затем подняла на Лёву потерянный взгляд: – Ну всё, начинаем новую жизнь, да?

- Лучше прежней, – твердо сказал Лёва. – Завтра сходим в СПИД-центр, узнаем, что нужно делать.

- Завтра твой день рождения.

- Ну и что?

- Тебе что, заняться больше нечем в день рождения?

- Нечем. Поход в СПИД-центр – лучший подарок.

- А с нами там будут говорить, в этом центре? Без взрослых?

- Я… я спрошу у Якова.

«А он спросит у бабушки», - мысленно добавил Лёва, сочувствуя ей. Трудно, наверное, быть единственным нормальным взрослым человеком, и решать проблемы не только внука, но и всех его знакомых.

Лёва выловил Власовского на следующий день, в школе. Когда у тебя день рождения, все с тобой гораздо мягче, чем обычно: удалось даже избежать тройки по математике, потому что Тангенс (Татьяна Геннадьевна, значит) его пожалела. А отец с утра похлопал по плечу, пока мать комкано объясняла, что они дарят учебник по механике и молекулярной физике, потому что в военную академию, куда Лёва «конечно же будет поступать», нужно сдавать физику. Лёва поблагодарил за учебник, спорить не стал, но показательно закинул его в нижний ящик прикроватной тумбочки, где хранился ненужный хлам. Отец о содержимом этого ящика был не в курсе, а вот мама прекрасно знала, что физика оказалась между поваренной книгой (подарок дальней родственницы) и военно-морским словарем (подарок отца на шестой день рождения) – в общем, между предметами, к которым Лёва никогда не прикасался.

Лёва надеялся, что магия наступившего пятнадцатилетия распространится и на Якова, смягчая его, но тот, услышав о положительном анализе Кати, сердито буркнул:

- Ну, ты неудачник. Можешь снова отсчитывать три месяца.

- Мы предохра…

- Мне неинтересно.

- И мы расстались.

- Да? А что так? – ёрничал Яков. – Она же носит СПИД от Шевы, это так романтично. Можешь тоже заразиться, считай, тебе достанется его частичка.

Игнорируя ехидные выпады, Лёва сказал:

- Я признался ей, что гей. Как ты… советовал.

«Ну, не советовал, конечно, а требовал».

Яков сбавил спесь, спросил уже спокойней:

- И что она?

- Мы остались друзьями. Но ей нужно помочь, у неё никого нет, а она должна получать лечение.

- И чем я могу помочь?

- Я подумал, может, твоя ба…

- Ты подумал! – раздраженно перебил Яков. – Почему ты считаешь, что можешь так просто пользоваться мной? И моей бабушкой тоже! Почему ты думаешь, что я хочу помогать девчонке, с которой ты…

Лёва заткнул Якова поцелуем.

Он ничего не успел ни рассчитать, ни обдумать. Не было ни мыслей, ни волевого решения. Просто показалось, что так нужно. Интуитивно. Чувственно. Яков так распалялся, так злился… И Лёва сделал это, потому что оно казалось самым уместным в их разговоре. Куда уместней начавшегося обмена ядовитыми колкостями.

Только разорвав поцелуй, Лёва опомнился и посмотрел по сторонам: они стояли посреди школьного коридора в разгар перемены. Маленький пятиклассник, напоровшись на них взглядом, остановился как вкопанный. Пораженный увиденным он переводил взгляд с Лёвы на Якова.

Лёва шикнул на него:

- Ты чё-то хочешь сказать?

Тот испуганно мигнул, мотнул головой и заспешил дальше по коридору. Лёва представил, как он вернётся в свой класс и скажет: «Пацаны, прикиньте чё!..», потом будет выискивать их в коридоре, чтобы показать пальцем. И они все будут ржать.

«Но это всего лишь пятиклассники, - утешал себя Лёва. – Я могу переломать им кости, если захочу».

Яков поправил очки на переносице и деловым тоном спросил:

- Я смотрю, ты ещё раз обдумал моё предложение.

Вообще-то Лёва не обдумывал. Но Кате нужна была помощь, поэтому он сказал:

- Да.

- Ты его принял?

- Да.

На секунду, ровно на одну секунду, непроницаемая маска спала с лица Якова, и он улыбнулся – очень тепло и открыто, как ребёнок. Но, заметным усилием воли вернув губы в тонкую прямую линию, снова нацепил ледяное безразличие.

- Я поговорю с бабушкой, - оповестил он сухим тоном.

- Спасибо, - Лёва отступил на шаг, убирая ладонь с его рубашки – машинально схватился, когда тянулся для поцелуя.

- Увидимся на биологии.

Прозвеневший звонок будто поставил точку в их разговоре. Власовский застучал по паркету каблуками начищенных туфель, а Лёва стоял оцепеневший, окутанный толпой ребятни – они, как сплошная масса, двигались по коридору, нехотя рассасываясь по кабинетам.

Лёва проговорил про себя всё, что сделал: «Я бросил девчонку, потому что я гей, и начал встречаться с парнем, чтобы он помог девчонке, которую я бросил, потому что я гей». Повторив эту фразу несколько раз, он произнёс самое правдивое из всего, что случилось: «Кажется, я запутался».

Лев [28-29]

Они были идеальной парой.

Идеальные отношения.

Идеальные разговоры.

Идеальный секс.

Идеальная сочетаемость характеров.

Идеальное совпадение во взглядах на жизнь.

Они вместе планировали свою идеальную жизнь: идеальный отъезд в идеальную страну, где люди говорят на идеальном языке.

- Ты меня любишь?

- Да.

- Скажи это.

- Что сказать?

- Скажи: «Я тебя люблю».

- I love you.

- Ты невыносим.

Лев решил: на чужом языке это ничего не значит. На английском слова о чувствах вылетали изо рта легко и просто, на русском – застревали в горле.

«Я тебя люблю» он говорил Кате, безусловно и искренне. Потому что правда любил: так же болезненно, как маму, так же самоотверженно, как Пелагею, так же сильно, как Власовский – органическую химию (теперь это сравнение с органической химией прочно засело у него в голове). Глядя на Катю, Лев часто думал: «Был бы я натуралом…» (иногда он случайно думал это вслух, и тогда Яков раздраженно поправлял: «Гетеросексуалом», а Лев всё равно повторял: «Был бы я натуралом…») В общем, с Катей было хорошо. И с Катей, и у Кати. Она состояла на диспансерном учете с ВИЧ-инфекцией, получала антиретровирусную терапию и чувствовала себя прекрасно. Взяла в привычку «начинать новую жизнь» каждый месяц: волосы не успевали отрастать. Лев любил чмокать её в выбритый висок, обнимать локтем за шею и трепать по лысине (она в такие моменты громко смеялась и пыталась вывернуться). Лев тоже смеялся и с тоской думал: у них с Яковом такого нет.

Не было ничего такого, что Лев бы любил делать только с ним. Ничего такого, что не повторишь больше никогда и ни с кем, потому что будет уже не то. Чмок в лысую голову – какая, казалось бы, ерунда, но эта ерунда была только для Кати. Для Якова не было ничего.

Когда у Кати появился парень, Лев почувствовал лёгкий укол ревности. Высокий, зеленоглазый шатен, будто вышедший со страниц женских романов – холодный и неприступный с другими, пылкий и нежный с ней. Таким, по крайней мере, его описывала Катя.

- Покажи мне его. Он хоть не голубой?

- Конечно нет.

Лев увидел его впервые у Кати дома, когда приходил забрать свои кассеты со старыми мультиками (на Катю иногда нападала ностальгия по Союзмультфильму). Тогда, отогнув шторку, закрывающую дверь в комнату, Лев увидел этого зеленоглазого шатена с блестящими губами и прилизанными волосами.

- Он голубой, - сказал он Кате.

- С чего ты взял?

- Чувствую.

- Ой, иди ты, - отмахнулась она, думая, что Лев шутит.

Лев пошел, а через месяц Катя узнала, что парень действительно был голубым. Потом она долго ныла у него на плече: «Ну почему-у-у со мной всё время это происходит?».

К концу десятого класса Лев проникся искренним интересом к биологии и вымученным – к химии, а английский подтянул до уровня Intermediate. Неплохо, конечно, но для сдачи Тойфла было недостаточно.

Власовский, к примеру, владел английским как своим родным, потому что в детстве много путешествовал с родителями. У него вообще забавная биография: его родители были орнитологами и погибли во время экспедиции в Африке. Их съели крокодилы.

Когда Лев слушал эту историю в первый раз, то невольно рассмеялся, уверенный, что Яков шутит, но тот смотрел так серьёзно, что стало стыдно. Подавив смешок, Лев попытался придать лицу сочувственное выражение. Не то чтобы он не сочувствовал Власовскому по-настоящему, но ведь трудно поверить, что чьих-то родителей могли съесть крокодилы в Африке!

Первый год отношений действительно прошел идеально – настолько, насколько вообще могли быть идеальны отношения с парнем, которого не любишь. Сам Власовский нет-нет, да сдавал позиции: то и дело у него прорывались слова о любви, вопросы о любви, обиды на недостаток любви. Лев напоминал Якову, что они партнёры («как партнёры по бизнесу» говорил Лев его же словами), и о любви не договаривались, на что Власовский начинал увиливать: «Я ведь не говорю прям о любви. Просто мы не чужие люди и у нас есть привязанность. Ты же говоришь Кате, что любишь её». Лев слушал его, соглашаясь, а сам не мог сказать этих слов Якову. Даже по-дружески, как Кате, не мог, потому что чувствовал: всё там не так холодно и расчётливо, как Яков пытается показать, и слова о любви он поймёт, как состоявшееся признание.

Может быть, дело было в этом. Может быть, в том, что на самом деле никто из них друг друга не любил. А может, Власовский просто странный тип со своей системой взглядов. Но, какова бы ни была причина, а всё начало рушиться следующей осенью, в разгар подготовки к выпускным экзаменам. У Якова появился другой парень.

И не то чтобы Лев не вовремя пришёл в гости, а там он, прячется в платяном шкафу или сползает по шторе через окно. Ничего подобного: никаких ужасных разоблачающих ситуаций. Просто Яков даже не пытался его скрыть. Более того, он сам о нём рассказал.

- Завтра английским позаниматься не смогу, - бросил Яков как бы между прочем, вылезая из кровати.

Это был странный момент для такого разговора: только что всё было хорошо, они занимались сексом, пока за стенкой бабушка смотрела бразильские сериалы, включив звук на максимум (Лев начинал подозревать, что это не из-за плохого слуха, как ему казалось раньше).

- Почему? – уточнил он, вставая следом.

- Буду с одним парнем, - ответил Яков, накидывая рубашку.

- С каким?

- Да так, в Интернете познакомились. Ничего серьёзного.

- И что вы будете делать? – спрашивал Лев, не до конца понимая, к чему он ведет.

Власовский будто бы раздражился:

- Что-что! Потрахаемся, вот что. Ты чё как маленький?

Растерявшись, Лев чуть было не ответил: «Но мы же только что трахались». Потом спохватился: дело-то не в этом! Не в том, что трахались, и не в том, что только что, а они же… Они же в отношениях, а в отношениях такое можно делать только друг с другом. Он прекрасно знал, что эти договорённости легко нарушаются (спасибо отцу за правду жизни), но ведь тайно, за спиной, а не вот так вот, сообщая своему парню в лоб.

Пытаясь уместить происходящее хоть в какой-то понятной для себя модели отношений, Лев уточнил:

- Ты меня так бросаешь?

Яков искренне удивился:

- Конечно нет. С чего ты взял?

- Завтра ты собираешься спать с другим парнем и даже не пытаешься скрыть это от меня.

- Ну, у нас свободные отношения.

- Это как?

- Мы с тобой вместе, но спать можем с кем угодно. Главное: честно предупреждать, с кем мы.

- А давно они свободные? – уточнил Лев.

- С сегодняшнего дня.

- Я думал, это как-то вместе решается.

- Ну, если я не хочу быть в ограничивающих отношениях, я что, должен себя ломать?

- То есть, я должен?

- А чем ты против свободных отношений? В них же главный принцип – свобода. Никто ничем не скован.

Яков, говоря всё это, стоял над Лёвой уже одетый, и тот почувствовал себя уязвимым от своей обнаженности. Он потянулся к своей одежде, оставленной на полу: белая рубашка, темные джинсы, тонкий ремень – броня, через которую никому не пробиться.

- Это блядство, - ответил Лев ровно так, как и думал.

- Это прогрессивно. А ты – ханжа.

- А обсуждать такие вещи заранее недостаточно прогрессивно для тебя?

Лев пытался справиться с ремнем: от раздражения тряслись руки, и он промахивался мимо петель. Яков, некоторое время понаблюдав за этим с ироничной улыбкой, перехватил инициативу: хлопнул Лёву по пальцам, убирая его руки, затем продел ремень через петли и затянул пряжку сильнее, чем нужно было. Лёве захотелось оттолкнуть его – «Не трогай мою броню».

- Ты хочешь расстаться? – спросил Яков.

Лев думал, что испытает облегчение от этого вопроса и уверенно скажет: «Да», но в итоге согласие вышло очень обиженным и комканным:

- Не вижу вариантов, раз ты так поступаешь.

- Думаешь, с другим парнем будет иначе?

- А почему должно быть точно также? – хмыкнул Лев.

- Потому что ты гей. Мы все такие.

- Неправда.

- Правда. Зайди сам на эти форумы, почитай…

- И что там пишут? Как изменяют своим парням?

Яков почти рассмеялся над ним:

- «Изменяют»! Там слов-то таких никто не знает, это что-то на гетеросексуальном. А мы просто свободные люди.

- Зачем ты обобщаешь?

- А ты типа не такой?

- Не такой.

- Ну да, - насмехался Яков. – А кто в прошлом году привёл в подвал едва знакомого парня, чтобы раздеть его и полапать?

- Ты так говоришь, как будто сам этого не хотел.

- Да я до тебя и не думал о таком. Может, до сих пор бы учебники читал, если б не ты. Сам перетрахал каждого в своём окружении, от лучшего друга до лучшей подруги, а теперь в невинности клянешься.

Удивительно, как их последняя ночь с Юрой и секс по глупости с Катей превратились в словах Власовского во фразу – «перетрахал каждого в своём окружении». По фактам, может быть, и верно, а по сути…

Лев, прищурившись, спросил:

- Ты мне мстишь за что-то?

- Да боже упаси, просто живу свободно.

Лев хотел сказать: «Давай тогда расставаться и живи свободно дальше, сам по себе», но не смог. Через его бабушку Катя получала рецепты на лекарства. Он учил с ним английский. Власовский имел четкое представление, как свалить в Америку, Лев – весьма размытое. А в Америку очень хотелось – подальше от папаши и перспективы поступать в военную академию.

- А чего ты так напрягаешься? – спросил Яков. – Ты же меня не любишь, какая тебе разница?

У Лёвы дёрнулись губы в злорадной улыбке. Сдержав её, он ответил:

- Ты прав.

Он уже тогда догадывался (а позже убедился в этом окончательно), что Якову всего-то и нужно было услышать: «Нет, я тебя люблю, будь только со мной», и он бы моментально отменил и грядущую встречу, и все последующие. Но Лев не поддался этой догадке, оставшись в равнодушной отрешенности, за что расплачивался следующие полгода.

Не то чтобы Яков сравнивал его с другими парнями. Он не говорил ему: «Саня был лучше тебя» или «У Игоря круче тело» или «У Лёши больше член». Ничего такого. Это было бы слишком примитивно для Власовского – так неаккуратно пытаться его задеть. Яков выбрал другую тактику: он делился. Искренне и по-дружески рассказывал Лёве, что, где, когда и с кем он делал, снабжая это репликами в духе: «У меня такого ещё никогда не было» (что означало: «Он лучше тебя»), или «Впервые в жизни видел такой большой член» (что означало: «У него больше член»). Когда Лев говорил, что не хочет об этом слушать, Яков милостиво отвечал: - Да ладно, мы же просто общаемся. Можешь тоже рассказывать, с кем ты был.

Но Лев ни с кем не бывал и Яков прекрасно это знал.

Он рассказывал Кате, что между ними происходит, и та причитала, что это «кошмар какой-то». Накрученный до предела, Лев нервно прохаживался из одного конца комнаты в другой, расспрашивая Катю:

- Вот ты же со мной спала. Это правда было так ужасно?

- Я не говорила, что ужасно!

- Но плохо, да?

- Я не могу так оценить, - уходила от ответа Катя. – Ты же гей.

- Но ты можешь хотя бы примерно прикинуть, есть ли у меня потенциал?

- Слушай, я уверена, с парнями ты делаешь это нормально, - дипломатично ответила Катя. – И потом, ты же понимаешь, что он ищет связи на стороне не потому, что секс с тобой ужасен?

- А почему?

Катя посмотрела на него, как на дурачка, и вместо ответа сказала:

- Не думаю, что тебе нужно с ним уезжать. Вы так долго не протяните, а потом ты останешься один в чужой стране.

- Он тоже останется один.

- Он – другой. А тебе нужно на кого-то опереться.

Лев вскинулся:

- Значит, я слабак, да?

- Это не про то, что ты слабак, - начала защищаться Катя. – Ты просто… Ты романтичный, вот.

- Я не романтичный!

Говоря это, он, конечно, вспомнил десятки стихотворений, которые написал за последние полтора года (почти все о любви). Он даже завёл под них записную книжку и, наверное, это что-то говорило о нём, как о романтичном, но пока никто не видел – не считается.

- Я не думаю, что вы идеальная пара, - негромко добавила Катя. – Тебе нужен кто-то другой. Кто-то, кто верит в чувства и не боится о них говорить. А с ним ты ломаешься, ты с ним как будто… не ты. Кстати, что за реформа произошла с твоим именем?

Накануне они случайно встретились на улице: Лев возвращался из школы, Катя торопилась к своему новому парню, и разговор получился короткий: «О, Лёва» - «Я не Лёва, а Лев» - «С чего вдруг? Блин, я опаздываю на сорок минут, потом!».

И вот оно – потом.

- Яков сказал, что моё имя – дурацкое, - буркнул Лев.

- Он что, совсем оборзел?

- Он сказал, что Лев – нормальное и мне подходит, а Лёва – будто для толстого младенца.

- А он не забыл, что «Яша» звучит как кличка для облезлого кота?

- Именно поэтому он Яков, а не Яша.

- Ну и идиот, - фыркнула Катя. – Он навязывает тебе свои комплексы.

- Да нет, я подумал и мне показалось, что «Лёва» правда странно звучит.

Катя, поморщившись, закрыла лицо руками и мученически произнесла:

- Боже мой, какой ты податливый. И мягкий. И романтичный. Он тебя портит!

- Хватит наделять меня девчачьими качествами, - попросил Лев.

- Они не девчачьи, они человеческие.

- И всё равно… Я не такой.

«Я не такой» – как часто он это про себя говорил. Гей, поэт, романтичный, податливый, мягкий… «Я не такой» – универсальная фраза для отрицания правды.

Меняя тему, Лев спросил:

- Что там за новый парень у тебя?

- О-о-о, - Катя сразу повеселела. – Его зовут Захар! Он такой, такой… Щас покажу фотку!

Катя сбегала в прихожую, к своей сумочке, вытащила небольшой белый квадратик из бокового отдела. Фотка была как на паспорт. Лев разглядывал секунду другую жалостливое лицо со сведенными домиком бровями и, возвращая фото Кате, сказал:

- Он голубой.

- Блин, опять ты!.. Конечно не голубой!

- В прошлый раз ты тоже так говорила.

- Этот точно не голубой, сто процентов!

- Ладно, не бузи, - Лев обнял её за шею и чмокнул в бритую голову.

Через месяц Захар бросил Катю. Он был голубой.

Компьютерный клуб находился на первом этаже кинотеатра «Зенит» - слева от входа. Оказавшись в тесном помещении, Лев окунулся в запах чипсов, пива и нагретого пластика. Вдоль стены стояли столы, с водруженной вереницей пузатых мониторов. Лев слышал, что по вечерам и в выходные дни здесь, в этом клубе, не протолкнуться, а школьники занимают очередь на компьютеры за несколько часов. Но тогда, в утро понедельника, не было никого, кроме трёх взбалмошных младшеклассников, явно прогуливающих уроки.

Отдав администратору пятнадцать рублей за компьютер с Интернет-кабелем, Лев устроился за самым дальним столом, в углу. Под звук dial-up модема он подключился к сети и, нажав на иконку Internet Explorer, оказался на стартовой странице Рамблера. Опасливо оглянувшись на админа – не следит ли? – Лев быстро набрал в поисковой строке «Гей-форум».

Первая ссылка вывела его на тёмную страницу с кричащим заголовком GAY-ФОРУМ – огромными анимированными буквами, издевательски покачивающимися из стороны в сторону. Под заголовком мигал рекламный баннер: «РАЗВРАТНЫЕ МАЛЬЧИКИ УЖЕ ЗДЕСЬ!!! ЖМИ НА ССЫЛКУ». Свернув окно браузера, Лев откинулся на спинку стула, чувствуя, как выпрыгивает из груди сердце. Он ещё раз посмотрел на админа (парень пялился в телек), потом на школьников. Никто не обращал на него внимания и, отдышавшись, Лев принял решение продолжить.

Снова развернув браузер, он быстро пролистал вниз, к обсуждениям. Форум делился на разделы: про любовь, про отношения, про секс, даже про женщин (Лев догадался, что этот раздел как раз для тех, кого Власовский кривя губы называет «приспособленцами»). Сам он начал с ветки про любовь, но в обсуждениях не нашёл ничего интересного: «Я влюбился в натурала, что делать», «Как сказать лучшему другу, что я его люблю» и всё такое. Зарегистрировавшись под ником Leo_82, он оставил короткое сообщение в теме про лучшего друга: «Он умрёт, если скажешь, я проверял». Порадовавшись собственному остроумию, нажал на стрелку «Назад» и вышел из раздела.

Перешёл в тему про отношения, а там самое популярное обсуждение: «Вы изменяете своему парню?». Сердце снова забилось сильнее. Бегло пройдясь глазами мимо «Нет» и «Не изменяю», Лев выцепил взглядом только пространные рассуждения: «Да, изменяю, потому что…». А там – кто во что горазд.

«Потому что это мужская природа»

«Потому что мужской верности не существует, у натуралов тоже»

«Потому что скучно с одним и тем же»

Лев прочитал все эти высказывания голосом Власовского и разозлился на него ещё больше. Он даже попробовал отыскать среди сотен сообщений в теме то самое, какое мог написать Яков, но они все выглядели, будто бы их написал Яков. От этого сделалось ещё хуже.

Напоследок Лев зашёл в раздел про секс, начитался гадостей (вернее, он так подумал: «Фу, что за гадости они обсуждают?») и, взвинченный до предела, ушёл из клуба.

Вечером он позвонил Кате и рассказал обо всём, что видел на просторах интернета: от рекламного баннера до обсуждения ролей в сексе. Он не очень любил трепаться по телефону, а если и приходилось звонить, то был краток и сдержан, но здесь его разрывало на эмоции: то и дело в потоке слов прорывались «пиздец», «блять» и «сука».

Но Катю этот рассказ не очень впечатлил. Она флегматично спросила: «И что?», и Лев почему-то представил, как она со скучающим выражением лица пилит ногти.

- Яков был прав, - скорбно заключил Лев. – Они все одинаковые.

Катя хмыкнула в трубку:

- Ну, ты бы ещё в стриптиз-клуб пришёл возмущаться, что все голые.

- Это не то же самое. Если гей-форум, так что, всё сводить к сексу?

- Но это же был раздел для обсуждения секса.

Но Лев не сдавался:

- А измены? Они обсуждают измены, самая популярная тема!

- Просто она больная, причём у любых пар.

- Они все говорили, что изменяют, да ещё и оправдания себя искали!

- Тем, кто не изменяет, нечего сказать, вот они и не пишут в таких темах.

Звучало логично, но Льва не успокаивало: его-то парень ему изменяет, причём нагло – даже не скрывает!

- Ты не понимаешь, - выдохся Лев, не найдя больше аргументов.

- Понимаю, ты злишься из-за Якова, - произнесла Катя. – Но он просто дурью мается, потому что ему тебя не хватает.

- Не хватает? Это так сейчас называется?

- Позови его на свидание.

- На… на что? – поморщился Лев.

- Ну, свидание. Кино, кафе, не знаю… Не знаю, как это делают геи.

- Мужчины такого не делают, - уверенно сказал Лев. – Это что-то для девчонок.

В трубке зашипело от протяжного Катиного выдоха.

- Может, в этом как раз и проблема? В том, как ты к этому относишься.

- Он изменяет мне, потому что я не хожу с ним на свидания? Чё за бред?

- Ну бред так бред, – Катя как будто бы обиделась. – Сам разбирайся, а мне надо ногти красить.

Похоже, она действительно орудовала над ними пилочкой.

Услышав частые гудки, Лёва с грохотом бросил трубку на телефонный корпус. Из соседней комнаты раздался отцовский крик:

- Чё ты вещи швыряешь? Не ты покупал, не тебе и ломать!

Едва слышно прошептав под нос: «Пошёл на хуй», Лев снова взял трубку и замер с вытянутой рукой над крутящимся диском. Он хотел позвонить Якову, но понял: не получится. Он просто не может.

Что это вообще за ерунда: позвать на свидание! Свидание – это… это когда вы такие нарядные идёте куда-то вместе, кокетничаете за столиком в ресторане, где ты (мужчина) даришь ей (женщине) цветы, или кольцо, или ещё какую-нибудь дорогую хрень с бриллиантами. А у них что? Куда они пойдут вдвоём кокетничать? Они вообще не умеют кокетничать – ни один, ни другой. И что им друг другу дарить? Цветы? Мужчинам не дарят цветы. Мужчинам вообще ничего не дарят. Может быть, только носки… Но это глупо – дарить носки на свидании! Вообще, вся эта идея – дурацкая!

Лев сидел на полу, прижимал телефон к груди и чуть не плакал: так хотелось чего-нибудь нормального, такого же, как у всех, но чтоб для этого не пришлось прикидываться, что тебе нравятся девушки. Вот бы можно было не думать, дарят мужчинам цветы или не дарят, а просто делать то, что хочется.

«Идиотский мир, – думал Лев, подтянув к себе колени. – Нихрена непонятно, а жить как-то надо».

Осторожно поставив телефон на пол, он снял трубку и дрожащими пальцами набрал номер Якова, мысленно репетируя всё, что ему скажет.

Но когда на том конце провода раздался ровный голос Власовского, Лев всё забыл, и растерянно залепетал:

- Привет, это я… Я хотел… Короче…

«Блять».

Зажмурившись от неловкости, Лев быстро выпалил:

- Пошли в кино.

- Когда? – спросил Власовский, и Льву послышались в его тоне нотки удивления.

В тот день, выходя из кинотеатра, Лев задержал взгляд на афишах и запомнил одну, подписанную как: «Драма о любви». Фильм назывался «Город ангелов» и на фотке целовались мужчина и женщина, так что, решив, что это достаточно мило для свидания, Лев предложил: - Завтра. Вечером, часов в шесть.

Он ожидал, что Яков скажет: «Пойдем», и тогда Лев спросит: «Ты любишь цветы?», и, может быть, у него даже хватит духу спросить какие. А если Яков их не любит (Лев бы точно ответил, что это только для девушек), он спросит, что ему тогда лучше дарить, и тем самым создаст какие-то свои правила свидания. Правила для мужчин.

Но Яков ответил:

- Я не смогу. Ко мне придёт один парень.

Помрачнев, Лев уточнил:

- Что, прям в шесть часов?

- Прям в шесть, - ответил Власовский с явной улыбочкой: будто бы удовольствие получал от этого издевательства.

Лев, ещё не сразу осознав, что чувствует, чуть было не предложил другое время или другой день, но проснувшаяся гордость вовремя дала о себе знать. Он бросил трубку.

«Сука, сука, сука»

Лев заходил по комнате, не зная куда деть подступающую ярость. Что такого сломать, порвать или ударить, чтобы отец не заорал из соседней комнаты? Он начал открывать все ящики и шкафы – просто так, чтобы хоть что-то делать, чтобы часть внутреннего раздражения вкладывать в эти действия. Выдернул ящик прикроватной тумбочки, кинул плюшевого зайца в стену, распахнул створки шкафа с одеждой. Последнее действие определило всё, что случилось дальше.

В глаза бросилась бита, наспех запрятанная под одежду (но рукоятка всё равно высовывалась наружу из-под вороха футболок). Её вид неожиданно успокоил Льва: агрессия не исчезла, нет, но она будто бы капсулировалась: сжалась в маленькую капельку, затаилась в сердце и принялась ждать своего часа.

Лев мрачно усмехнулся: как же он раньше не понял, что нужно делать?

.

Белая рубашка, джинсы с тонким ремнем, туго завязанные берцы. Бита за пазухой (предусмотрительно накинул бомбер) шершаво царапала грудь через тонкую рубашку. Так начинался вечер субботы.

Лев шёл к Якову абсолютно спокойный. Катя будет говорить ему, что он был не совсем в себе, как бы выведенный на эмоции, оправдывая его, она даже скажет: «В состоянии аффекта». Но не было никакого аффекта. Он шагал по улице, слушал Placebo в наушниках и точно знал: он прождал весь день. Со вчерашнего вечера. Вряд ли можно было встретить в этом городе более взвешенного и адекватного человека с битой, чем он.

Перед квартирой Якова он вытащил наушники-капельки из ушей, аккуратно обмотал вокруг плеера (чтобы не запутались) и нажал на дверной звонок.

«Надеюсь, помешал».

Дверь открыл Яков. При виде Льва он напрягся и разочарованно сообщил:

- Блин, я думал, это бабушка.

Лев обрадовался, что её нет дома: всё-таки не хотелось втягивать в такие разборки хорошего человека. Может быть, единственного хорошего во всей этой истории.

Он шагнул в квартиру, не дожидаясь приглашения и, отогнув полы куртки, вытащил биту.

- Так, стой, - тон Якова моментально изменился: он начал разговаривать со Львом, как с душевнобольным. – Давай всё обсудим.

- Не хочу обсуждать, - бросил Лев, проходя в комнату (конечно же, не разуваясь). – Где этот уебок?

Уебка не было. Не было даже никаких признаков уебка: ни чужих вещей, ни наспех застеленной кровати. Лёва мысленно усмехнулся: ему что, начать в шкафы заглядывать, как в анекдотах?

Он обернулся к Якову:

- Где он?

Тот, выйдя из сумрака коридора, тоже остановился на пороге комнаты. Посмотрел на Льва сердито и виновато одновременно.

- Где он?! – повторил Лев уже громче. – Ещё не пришел? Уже ушел? Где?

- Не было его, - негромко ответил Яков.

- Отменили встречу? Что так?

- Нет, - он отвернулся, уткнулся взглядом в торшер возле кровати. – Его вообще не было.

Лев опустил биту, не совсем понимания, что он имеет в виду.

- Это как?

- Никого не было, - раздраженно пояснил Яков. – Я ни с кем не спал, я их всех придумал.

Лев чуть биту не выронил из рук. Перехватив её покрепче, он хрипло уточнил:

- Зачем?

- Чтобы ты ревновал.

- Чтобы я ревновал?

- Я думал, так ты поймешь, что неравнодушен ко мне.

Лев почувствовал, как начинает злиться пуще прежнего. Рукоять биты врезалась в ладонь, оставляя занозы – с такой силой он её сжал.

Клацнув зубами, он процедил:

- Что за ебаные эксперименты над моей нервной системой, сраный ты психолог?

- Это не эксперименты… - начал оправдываться Власовский.

- А что это, блять? Ты изводил меня этой херней полгода. А теперь говоришь, что всё придумал.

Яков качнулся от него – Лев сам не заметил, как, опустив биту на пол, шагнул вперед.

- Я люблю тебя, - тихо сказал Яков, отступая.

- Что ты? – прищурился Лев.

- Люблю тебя, - повторил он.

Лев ударил его кулаком по лицу, снося очки с тонкой переносицы.

- Не смей мне этого говорить.

- Лев, успокойся, пожалуйста.

- Я спокоен.

- Я бы не сказал.

Власовский упёрся спиной в стену: дальше отступать было некуда. Лев смотрел на него, теряясь в нахлынувших эмоциях. Он злился, и эта злость побуждала ударить Якова ещё раз. Но в то же время ему было его, такого взъерошенного и растерянного, жалко, и жалость требовала опустить руки. А ещё было жаль самого себя – обманутого, изведенного, с целой горой новых комплексов, которых у него никогда не было раньше – и эта жалость, она… Нет, она не хотела, чтобы Лев бил Якова. Она вынуждала расплакаться. И была, кажется, сильнее всех остальных чувств, но Лев помнил, что плакать нельзя. Особенно сейчас: когда пришёл с битой драться. Особенно когда тебе почти шестнадцать лет.

Поэтому он ударил Якова ещё раз. И ещё. И ещё. Разбил ему губы и нос, оставил красный след на щеке. Тот не дрался в ответ, даже не пытался ответить, и в момент, когда Лев поймал себя на ощущении, что бьёт лежачего, он остановился.

Забирая биту с пола, он сообщил Якову совершенно очевидную новость:

- Я никуда с тобой не поеду.

Уходя, он глянул на себя в зеркало и заметил капли крови на белой рубашке. Отчего-то вспомнил, совершенно не к месту, как отец пристрелил зайца – тогда, на зимней охоте. Как Лёва тогда плакал, глядя, как кровь смешивается со снегом.

Вот и теперь: красное на белом. Только Лев больше не плачет.

Лев [30-31]

Я на вид как будто живу,

В такт киваю, смеюсь и хожу,

Но внимательней, друг, посмотри,

Что со мной приключилось внутри.

Дописав последнюю строчку, Лев аккуратно закрыл блокнот, провёл пальцами по шершавой обложке, стилизованной под змеиную кожу, и поднял взгляд на карту. Карта России висела над письменным столом специально для Пелагеи – с переходом в пятый класс у той начались серьёзные проблемы с географией: Великий Новгород она называла Верхним (потому что существует Нижний), а все бывшие союзные республики на контурных картах рисовала, как часть России. Ну, в общем, ребёнок рос на радость коммунистам, но получал сплошные тройки.

Лев сверлил взглядом самую большую точку, выделенную жирным: Москву. Там, если верить Интернету (на днях он снова ходил в тот клуб, держа в уме наивный вопрос: «Где учат на поэтов?»), находился единственный литературный институт в России. Но… у этой затеи было слишком много «но».

В Москве дорого жить.

Литература для тунеядцев.

Поэзия – сопливая хрень, чтобы заставлять девчонок плакать.

Пишут стихотворения, в основном, тоже девчонки, не считая всех тех великих поэтов, которые не были девчонками, но они какие-то особые люди и над ними не хочется смеяться, а над Львом обязательно все посмеются (в его голове так всё и обстояло).

И, в конце концов, самый главный аргумент против: Лев понятия не имел, как зарабатывать, если ты поэт (о таком не знали даже в Интернете), а ему нужно зарабатывать, потому что кроме себя он больше никому не сдался, у него нет заботливых родителей, у него нет даже бабушки, как у Власовского. Ему нужно как-то выживать. Всерьёз.

Тогда Лев решил положиться на волю случая. Вытащив коробку с игрой в дартс, он собрал в ладонь несколько дротиков и загадал: «Если попаду в Москву – поступлю в литературный. Если в другой город – поеду туда и поступлю в медицинский».

Прицеливаясь аккурат в европейскую часть России, Лев взмолился: «Пожалуйста, хоть бы в Москву».

Но то ли проблемы с меткостью, то ли подвёл замах: сделав небольшую дугу в воздухе, дротик накренился вниз и пошёл в сторону, врезался в нижнюю часть необъятной родины и, падая на пол, зацепил за собой приличный кусок бумаги, оторвавшийся от карты.

Лев метнулся к стене, посмотреть, где иголка оставила точку. Врезавшись в букву «р» в слове «Карасук» дротик разорвал название города на две части. Лев провел от него пальцем, пытаясь понять, к какой области относится это поселение со странным названием. Миновав Кочки, Ордынское и Красный Яр, он упёрся взглядом в крупные буквы – «НОВОСИБИРСК».

«Вот чёрт, - Лев растерянно посмотрел на дротики в своей руке. – Может, перекинуть?»

Он перекинул (снова целясь в Москву), попал в Якутию и, вздохнув, смирился: Новосибирск так Новосибирск.

До конца одиннадцатого класса Лев больше не посещал дополнительных занятий по биологии и химии (потому что не хотел лишний раз нервировать и себя, и Якова), готовился самостоятельно, по учебникам. Конечно, они неизбежно пересекались с Власовским на уроках, но ни разу не заговаривали, а увидев друг друга в разных концах школьного коридора, каждый из них разворачивался в обратную сторону. Лев с насмешкой вспоминал, как сказал Якову: «Удивительно, в какую гадость иногда превращается первая любовь», ещё не зная, что эта фраза идеально опишет их историю.

Катя была в курсе, по какому принципу Лев выбрал будущую специальность и город, и проела ему мозги своими нравоучениями, мол, «так же не делается!».

- Если ты хотел попасть в Москву, значит, и надо было ехать в Москву, – сетовала она.

- О, что я слышу? – иронизировал Лев. – Нотации от человека, который выбрал гостиничное дело?

- А что плохого в гостиничном деле? – обиделась Катя.

- Звучит как какая-то хрень для тех, кому больше нечем заняться.

- То есть, хотеть заниматься литературой, а поступать в медицину, по-твоему, умнее?

- Ещё как, - искренне ответил Лев. – Это продуманно.

- Тебе это хоть чуть-чуть нравится? – с надеждой спросила Катя.

Лев много об этом думал и ответил вполне честно:

- Я не фанат всей этой биологии, но мне нравится, когда люди умирают, а я их спасаю.

Катя глянула на него исподлобья:

- Если кто-нибудь ещё задаст тебе такой вопрос, скажи, что любишь помогать людям. Про любовь к чужим смертям – не надо.

- Да я не к тому, что люблю чужие смерти! – оправдывался Лев. – Просто это… Адреналин. Такой приятный азарт.

В июне он сдал школьные экзамены (весьма средненько – все силы ушли на самостоятельное постижение химии), на выпускной не пошёл, забрал аттестат на следующий день у завуча. В июле начинались вступительные в ВУЗах, а значит, пора было валить – до того, как отец опомнится со своей академией. Он, конечно, и так постоянно напоминал («Физику учишь? А с математикой как?»), но в последний месяц решил заняться сыном вплотную: разводил бурную физкультурную деятельность, посчитав, что Лев «недостаточно физически подготовлен». Лев ходил с папой на спортивные площадки и в тренажерный зал, делая вид, что всерьёз настроен придерживаться отцовского плана. Так было проще – чем покладистей он становился, тем меньше ему мешали.

Оставшись дома один, Лев перетряс свою спортивную сумку – небольшую, цилиндрической формы, отец купил её специально для тренировок. Выложив кроссовки и форму, Лев сложил внутрь только самые необходимые вещи, блокнот со стихами и документы. Бита не влезла — придётся нести в руках.

Затем прошел в комнату родителей, открыл выдвижной ящик маминой тумбочки и раскопал под одеждой банку из-под печенья. Отсчитав нужную сумму, он приложил к оставленным деньгам записку, аккуратно убрал банку обратно и задвинул ящик.

Записку написал заранее, вот такую:

«Мама, я взял у тебя деньги на билет. Я подумал, что имею право. Обещаю, это последнее, что я у тебя взял. Когда я заработаю сам, я тебе их верну. Я не написал, где я, потому что не хочу, чтобы вы меня искали. Извини»

На рассвете он проснулся без будильника. Сначала планировал вообще не спать, но стресс и усталость взяли своё, и на пару часов он отключился.

Спортивная сумка лежала под кроватью. Бесшумно одевшись, он вытащил её вместе с подготовленными кедами и битой, обулся, ещё раз перепроверил документы. Входную дверь в коридоре предусмотрительно открыл с вечера, чтобы не звякать посреди ночи ключами.

Но, прежде чем выскользнуть в коридор, Лев посмотрел на сестру.

Пелагея лежала, с головой завернувшись в одеяло, торчали только растрёпанные пшеничные волосы, раскиданные по подушке.

Присев возле кровати, он шёпотом позвал её. Та сразу вынырнула из-под одеяла, будто и не спала.

- Я уезжаю в другой город, - сообщил Лев.

- Куда? – шепотом спросила Пелагея. – Насовсем? Почему?

- Не могу сказать куда. Но насовсем.

- Почему? – она непонимающе хлопала глазами.

- Мне нужно вырваться отсюда.

- Почему?

- Я гей.

Сестра, будто обрадовавшись этому, спросила:

- У тебя есть парень? Ты едешь к нему?

- Нет. Я просто уезжаю. Буду поступать на врача. Скажи родителям, что я уехал, а не пропал, и пускай не пытаются найти.

- Ты оставишь новый адрес?

- Я сам не знаю, где буду жить… Давай я тебе письмо напишу, когда размещусь. Укажу на нём адрес, – пообещал Лев. – Только его должна будешь получить именно ты.

Пелагея растянула губы в улыбке.

- Я буду его постоянно выслеживать!

- Это только через пару месяцев, наверное… Ну, всё, спи, рано еще.

Пелагея снова юркнула под одеяло. Лев поцеловал её напоследок.

- Не скучай.

Хлесткая злость на отца, на военную академию, на закостенелые взгляды и средневековые порядки, на всё, из-за чего приходилось теперь бежать, как преступнику, обожгла Льва. Он повесил сумку через плечо и, бесшумно открыв дверь, скользнул в коридор. Выходя в парадную, заметил, что Пелагея вскочила и, высунув личико из комнаты, смотрит ему в след. Но нельзя было мешкать. Если бы он задержал на ней взгляд, если бы он увидел, как она плачет, то, наверное, не уехал бы.

Через панорамные окна аэропорта Лев смотрел на блестящий, вымытый дождём самолётик. Над вереницей круглых окошек виднелась надпись «Сибирь». Самолётик был, конечно, мест на двести, но рядом с громадиной «Аэрофлота» смотрелся крошечно и ненадежно.

«На таких громадинах, наверное, летают в Америку», - думал Лев, впервые вспоминая Якова без всякого раздражения. Было интересно: как он там? Улетел или ещё нет? А ведь мог бы сейчас лететь вместе с ним в одну из самых развитых стран мира, а не сидеть в полном одиночестве, предвкушая перелёт в унылый промозглый регион России…

Ощущение неисправимой ошибки догоняло Льва только теперь, за пять минут до посадки. Вдруг всё показалось ошибкой: и их мерзкое расставание, и легкомысленное пуляние дротиками в карту. Ну, кто принимает самые важные решения в жизни – вот так? Разве он не идиот?

«Ещё не поздно передумать, - сказал себе Лев. – Может быть, сдать билет прямо сейчас и улететь в другое место? Поближе…»

- Объявляется посадка на рейс Санкт-Петербург – Новосибирск…

Лев растерянно забегал глазами по табло, наспех изучая, какие города вообще существуют в России: Уфа, Мурманск, Архангельск, Волгоград, Тюмень… Он слабо представлял, где они все находятся и что из себя представляют. Он даже не знал, есть ли там медицинские университеты. И потом, не всё ли равно куда лететь, если тебя нигде не ждут?

- Объявляется посадка на рейс Санкт-Петербург – Новосибирск… – настойчиво повторил голос оператора, будто подгоняя.

Лев оторвал взгляд от табло и направился к выходу на посадку. Он вспомнил, что внизу, на первом этаже, сидит Катя, и, если он вернется, она обязательно скажет: «Ну, я же говори-и-и-ила». А ещё вспомнил, что мужчины так не поступают. Если решил что-то делать, будь тверд в своих намерениях – так, кажется, говорил отец. А может, и не отец. Сложно вспомнить.

Проходя мимо контролёра, он поплотнее прижал к телу биту, спрятанную за пазухой. С этой битой, конечно, тот ещё вышел номер.

Никто из них никогда не летал: ни Катя, ни Лев. Поэтому, когда они встретились у парадной (Катя ждала его в оговоренное время), никого не смутило наличие биты.

О том, что это странноватый аксессуар, ребята начали догадываться, когда ловили попутку до Пулково на шоссе (никому из них не хотелось лишний раз тратиться на такси). Все объезжали их стороной или, остановившись, окидывали взглядом Льва, и отказывали в поездке. Потом Катя догадалась: - Слушай, спрячь биту! Ты выглядишь как опасный пассажир для ночной попутки.

- Так если я её спрячу, я буду выглядеть ещё опасней, - заметил Лев. – Те, кто хочет напасть, всегда прячут биту.

- Тебе лишь бы поспорить, да? – закатила глаза Катя.

Вздохнув, Лев сунул биту за пазуху и поплотнее застегнул куртку. Тогда их и подобрал мужчина на старом Мерседесе. Он был забавный, много шутил (не смешно) и часто повторял слово: «Молодёжь», шипя на конце так, что слышалось: «Молодёшь».

Прибыв в аэропорт за полтора часа до вылета, они просидели их в зале ожидания, болтая о том, о сём, будто ничего не происходит.

- Осенью в кино выйдет «Матрица», я видела ролик на английском.

- Где ты его видела?

- Дома у тёти Лизы.

- Вы общаетесь?

- Ну да, мне пришлось её найти, когда ты Власовского чуть не прибил.

- Извини.

- Да ничего.

- И что, как фильм?

- Так я не знаю, я типа рекламу смотрела.

- А кто снял?

- Хер знает.

- Наши или не наши?

- Естественно не наши, я же говорю: ролик был на английском, ты меня не слушаешь вообще что ли?

- Мало ли, может, его с русского перевели.

- Да кому надо с русского че-то переводить?

- Ну да, ты права.

- Так спрашиваешь, как будто знаешь, кто фильмы снимает.

- Я знаю Тарантино.

- Хуянтино. Блин, тебе, наверное, надо туда пойти.

- Куда?

- Вон туда, на досмотр. Все туда идут.

- А, ну, я тогда пошел.

- Ага, щас! А попрощаться?

Они встали друг напротив друга, неловко потупившись, как подростки на первом свидании (которого у Льва так и не случилось). Катя первой бросилась на шею и сразу же захлюпала носом:

- Ты мне позвони оттуда!

- Позвоню, - Лев сдержанно похлопал её по плечу.

- Не «позвоню», а позвони! – она передразнила его унылый тон.

- Да сказал же…

- Только не забудь! Сразу, как прилетишь, понял?

- Ну, мне найти надо будет, откуда позвонить.

- Купи себе мобильник.

- Денег нет.

- Так укради!

- Деньги или мобильник?

- Без разницы, - она, чуть отстранившись, провела ладонями по его плечам. – Ты можешь вернуться в любой момент, если тебе там не понравится. В смысле… Если не захочешь домой, приходи ко мне.

- И к Каме, - усмехнулся Лев.

- Что-нибудь придумаем.

Лев притянул Катю к себе, чмокнул в лысую макушку.

- Я тебя люблю, - шепнул он ей на ухо.

- И я тебя, - она в последний раз сжала его изо всех сил, а потом резко отступила, хлопнув ладонью по плечу. – Всё, уходи. Ненавижу долго прощаться.

Лев замешкался.

- Я буду скучать.

- Да проваливай уже, душу не трави! – гаркнула Катя и он заметил, как она снова начинает плакать.

Лев торопливо взял сумку со скамейки, сунул биту между ручками и, не оборачиваясь, пошел к зоне досмотра. Самому бы не начать лить слёзы, блин.

Впрочем, столкновение с инспекторшей безопасности перебило во Льве любые сантименты. Едва он подошел к столу, на котором проверяли ручную кладь, как женщина в форме заговорила с ним грубым басом:

- Молодой человек, биту куда!

- С собой, - мигнул Лев, не понимая, в чём проблема.

- Вы в своём уме? Это холодное оружие!

- Это не холодное оружие. Это… спортивный инвентарь! – Лев с таким жаром заспорил, будто все эти годы битой и вправду играли в бейсбол.

- Неважно что! – инспекторша отчитывала его, как училка. – Нельзя с таким на борт!

- И что мне делать?

- Положите в багаж.

- У меня нет багажа.

- Можете просто сдать в багаж, за доплату.

У Льва оставалась небольшая сумма денег, но они были нужны ему на первое время: где-то жить, что-то есть…

- Мне нечем заплатить, - ответил Лев.

Инспекторша хмыкнула и схватилась за рукоятку.

- Тогда я её изымаю.

- Стойте! – он взялся за круглую часть с обратной стороны. – Я лучше сам не поеду, чем её отдам.

- Ну, тогда, уходите, - она резко отпустила биту и Лев чуть не улетел на пол. – Эй, а вы куда, молодой человек?!

Какой-то мальчонка, на вид – вылитый беспризорник, попытался проскользнуть у неё за спиной. Женщина отвернулась, чтобы разразиться тирадой уже на него, а Лев быстро сунул биту за пазуху и прошел дальше, в зону ожидания посадки. Стоило ему расслабиться или сгорбиться, как бита начинала выглядывать из-под куртки или торчать, как осиновый кол в сердце, поэтому он шёл прямой, будто артист балета на сцене, и мысленно молился, чтобы никто ничего не заметил.

Оказавшись в кресле самолёта, Лев понял, что сидеть с битой не получится – круглый конец вылезал из-под воротника куртки, а при попытках засунуть его обратно, рукоятка больно упиралась между ног. Оглядываясь на пассажиров (рядом с ним никого не было, остальные были заняты размещением вещей на багажных полках), Лев осторожно вынул биту, наклонился под кресло, аккуратно разместил биту на полу, а сверху придавил спортивной сумкой. Едва он выпрямился, как над ухом кто-то радостно спросил: - Ой, а что ты делаешь?

Лев дернулся, вжимаясь в кресло. Слева от него выросла копна рыжих волос, из которых выглядывало веснушчатое лицо: какая-то девушка, улыбаясь огромным ртом, смотрела на него с радостным любопытством.

- Зачем так подкрадываться! – возмутился Лев.

- Я не подкрадывалась, это моё место!

- А это – моё, - глупо ответил он. – Че хочу, то и делаю.

- Да пожалуйста, - фыркнула девушка. – Давай хоть познакомимся, раз нам предстоит четыре часа провести рядом?

Лев ничего не ответил – пытался выровнять дыхание и унять выскакивающее сердце. И без того страшно было, а тут ещё она, со своим дотошным интересом до чужих дел.

- Ла-а-а-адно, - протянула девушка. – Я научу тебя знакомиться. Меня зовут Карина. А тебя?

- Лев, - коротко ответил он.

- Ути-бозе, какой ты серьёзный, Лев, - заворковала она неестественным голоском.

Он молча стерпел этот глупый выпад.

Их третьим соседом оказался худощавый мужчина лет пятидесяти в синих наколках на руках (и ещё, наверное, на ногах, туловище, и вообще – везде, но это Лев уже додумал). Мужчина был в полосатой тельняшке, Лев смог разобрать татуировки только на кистях рук: жук между большим и указательным пальцами, несколько перстней с крестами (обычными и православными), какие-то цифры на каждом из пальцев (может быть, год рождения).

«Короче, сидел», - заключил про себя Лев.

Карина тут же принялась знакомиться и с ним: а как вас зовут, а что это у вас тут такое красивое на руках… Лев напрягся: сейчас эта дурочка нарвётся на что-нибудь, а ему потом расхлебывать. Как-то он так про себя решил, что, если сидевший что-нибудь учудит, на Льве вся ответственность за спасение женщин и детей. А почему решил, он и сам не знает, это будто бы само собой.

Но мужчина (назвавшийся Коляном) выглядел спокойно, отвечал Карине без раздражения, но и без противной сальности в голосе, какая иногда появляется у мужчин при виде симпатичных девушек.

- А это Лев, - Карина указала на него, приткнувшегося к окошку.

Мужчина глянул на него:

- Что-то ты, Лев, того… Грустный. Почему?

- Да, почему? – подхватила Карина.

Лев молчал. Не будет же он в самом деле рассказывать, как упустил возможность улететь с бывшим парнем в США, и теперь бежит в Сибирь от отца-идиота и военной академии, хотя мог бы сидеть в шикарном самолете «Аэрофлота» на пути к американской мечте.

- Ну, молчи, если не хочешь говорить, - кивнул Колян. – Но ты имей в виду, что я человек надежный. У меня вон… - он принялся показывать на себе один портак за другим, рукава закатал, обнажая якоря, кресты, надписи, черточки.

Карина весело рассмеялась:

- Ой, вы ими хвастаетесь что ли?

- Я не хвастаюсь, - поправил её Колян. – Я к нему в доверие вхожу. Я же вижу, что он из нашей породы, из бандитской.

Лев, сжав подлокотники, пяткой задвинул биту и сумку глубже под сидение.

- Лев очень серьёзный и неразговорчивый, - пояснила Карина.

- Это я заметил… А ты откуда? И зачем летишь?

- Из Петербурга. Чтобы учиться, - коротко ответил Лев.

Из Карины и Коляна посыпались остроты, как из рога изобилия: «Ха-ха-ха, а что, в Петербурге негде учиться?», «Ой, а я вчера проходила мимо какого-то института, может, надо было тебе подсказать, где он?», ну и так далее, и тому подобное. Лев тоскливо глянул на них, на одного и на вторую, и Карина уловила его мрачное настроение (а Колян не уловил и ещё с минуту подшучивал совершенно не к месту). Чтобы разбавить обстановку, Карина весело сказала: - А я тоже там учусь! Уже на втором курсе! На экономическом! А ты куда хочешь поступать?

- В медицинский.

Оба собеседника почтительно протянули: «О-о-о-о». И, конечно, же сказали:

- Будешь нас потом лечить.

До самой посадки он больше не разговаривал с ними. Конечно, когда настало время покидать борт, пришлось вытащить биту из-под кресла, но его попутчики не удивились. Только Колян лениво сказал:

- Ну, я же говорил…

Когда спустились по трапу, Карина со Львом пошли рядом, не сговариваясь. Вместе забрали багаж, вместе вышли из аэропорта, вместе растерянно остановились посреди парковки.

Новый город встречал Льва по-старому, по-питерски: с неба противно капал дождь, низкие облака окрашивали окружающее пространство в серый цвет. Чем больше Лев смотрел по сторонам, тем тяжелее ему становилось: что дальше-то делать?

Карина спросила:

- Тебе есть куда пойти?

Лев покачал головой:

- А карта города есть?

- Нет.

Карина по-доброму хмыкнула:

- Путешественник из тебя так себе! Значит, пойдём ко мне.

- Как это «к тебе»?

- Ты поступать приехал, так? Значит, общаги у тебя нет. Может, деньги есть на квартиру, мальчик в потёртых джинсах?

Лев хмуро глянул на свои джинсы: нормальные вообще-то. Так модно. Сердито ответил:

- Денег на квартиру нет.

- Тогда не выпендривайся и пошли ко мне.

- Я буду мешать.

- Да не будешь! Я одна живу, мне скучно! Думаешь, приятно целыми сутками одной сидеть? – и вдруг добавила совсем жалобно: – Ну, пойдём со мной, Лев…

В тот момент Льву показалось, что ей почему-то очень нужно, чтобы он пошёл с ней. Может быть, намного больше, чем ему самому.

- У меня даже еда есть! – не унималась Карина. – Пельмени в морозилке!

Пельмени – это, конечно, очень хорошо…

- И куда ты сейчас пойдёшь… – уговаривала Карина. – Чужой город, ты тут никого не знаешь, карты у тебя нет, путешественник из тебя глупый. К тому же, сегодня холодно и дождь.

Льву эта настойчивость была непонятна. Он не очень верил в бескорыстную доброту (вон, даже Власовский помогал Кате ровно до тех пор, пока они были вместе), а потому начал прикидывать в уме, где тут выгода для самой Карины. Может, он ей понравился? Зазывают ли девушки незнакомых понравившихся парней жить к себе? Всё равно звучит странно…

Лев, замявшись, решил уточнить:

- Я… Мне… В общем, девушки мне…

- Ты гей, - закончила Карина вместо него. – Я так и поняла.

- В смысле? Что? – оскорбленный этой констатацией факта, Лев оглядел свой внешний. – Что не так?

Карина, имитируя интонации Коляна, вкрадчиво произнесла:

- Я просто вижу, что ты из нашей породы.

- Стой, ты что… тоже?

- Да. Тоже люблю мужиков.

Кажется, ему везет на хороших девушек. И Катя, и Пелагея, и Карина – все они приняли его спокойно, даже с юмором. Как… как нормального. Интересно, с мамой ему тоже повезло?

Карина подхватила его под руку (чем очень напомнила Катю) и почти силой потянула за собой. Он, поддавшись, поплёлся за ней, как на привязи, уточняя по дороге:

- А я тебе зачем?

Девушка произнесла очень серьёзно, без улыбки:

- У меня совсем нет друзей.

В этот момент бесконечная, почти безумная радость, куда-то исчезла из её взгляда. Лев подумал: наверное, если человеку очень нужно с кем-то поесть пельменей, нужно с ним пойти. И, может быть, это тоже спасение?

- А с чем пельмени? – поинтересовался он.

Карина обрадовалась его вопросу.

- С говядиной! Ты же не из этих? Мясо ешь? Если нет, я могу…

- Ем, - перебил Лев, радуясь, что он хоть в чём-то «не из этих».

- Ну всё, идём тогда на автобус, - она прижала его руку плотнее к себе. – Тебе у нас понравится, Новосибирск – хороший город! Ой, осторожней, мертвая мышь, не наступи!.. А нет, живая, ну слава богу!

Лев [32-33]

Карина жила в просторной трехкомнатной квартире – со спальней, гостиной и гостевой комнатой. Лев сначала позавидовал ей (одна на такой территории!), но потом передумал: есть в этом что-то грустное. Похоже, ей настолько нечем было занять пространство, что она оборудовала специальную комнату для незнакомца с улицы, зашедшего поесть пельменей. Во всяком случае, туда она и поселила Льва, попросив «водить мальчиков» только в дневное время, когда её не будет дома. Лев, ощутив на щеках стыдливый жар, ворчливо ответил, что не собирался никого водить.

За тот час, что они добирались от аэропорта до квартиры Карины, Лев успел узнать о её жизни всё. То есть, вообще всё.

Карина родилась 5 февраля 1980 года в Новосибирске, в семье бухгалтера (это мама) и инженера-механика (это папа). Папа ушел из семьи, когда Карине было шесть лет, и с тех пор они с мамой жили вдвоём, в той самой трехкомнатной квартире, где теперь очутился и Лев. В школе Карина училась хорошо, даже была отличницей, но друзей у неё никогда не было. Ребята считали её выскочкой и слишком болтливой (в этом моменте Лев не удержался от иронии: «Правда что ли?» - «Ага! Так вот…») Так вот, жизнь не предвещала никаких сюрпризов, но, когда Карине исполнилось семнадцать, мама познакомилась с мужчиной из Грузии, а через год – улетела с ним в Батуми.

- Навсегда, - скорбно добавила Карина.

Теперь мама живёт в домике на побережье Черного моря, а она, Карина, одна в трехкомнатной квартире – вот уже больше года.

- А ты почему с ней не уехала? – спросил Лев.

- Я ведь уже училась в университете!

- Ну, бросила бы. Или перевелась.

- Да ну, дела-то надо до ума доводить, - возразила Карина.

Дослушав её рассказ до конца, Лев начал подозревать, что с ним что-то не так. Её история, такая обыкновенная и понятная, разительно отличалась от его взросления – с отцом-тираном, бандой скинхедов, самоубийством Юры, лысой подружкой и её братом-дилером. Рядом с ним не было ни одного нормального человека, даже у Власовского родителей сожрали крокодилы (но, надо признать, если закрыть глаза на эту странность, в остальном Власовский был обыкновенным).

Тогда Лев впервые подумал, что ненормален не просто потому, что гей, а ненормален вообще. В целом. Может, вся его жизнь – сплошное недоразумение, а люди, которые росли с ним рядом – были, так сказать, людьми «его круга»? Такими же недоразумениями.

Ему стало стыдно перед Кариной, перед её благополучием. Он даже думал, не выскочить ли из автобуса на ближайшей остановке?

«Держись от меня подальше, - хотел сказать он ей. – Несчастье заразно».

Ещё запачкает её. Утянет за собой на дно.

Но пока он думал об этом, они доехали, и бежать стало некуда. Держа в уме, что никогда не поздно собрать вещи и по-тихому улизнуть из дома, Лев всё-таки пошел к Карине.

Так он оказался на пороге небольшой гостевой комнаты с полуторной кроватью, узеньким шкафом в углу и письменным столом.

- Тесновато, конечно, – извиняющимся тоном произнесла Карина, подходя сзади. – Но в общаге будет хуже, так что привыкай.

Он удивленно посмотрел на неё: это – тесновато? Он привык делить комнату с сестрой, и его скромная половина была раза в два меньше, чем вся комната, которую ему предоставила Карина.

- Располагайся, а я пока поставлю воду, – она хлопнула его по спине.

Сбрасывая сумку с плеча, Лев спросил в след:

- У тебя есть телефон?

- В коридоре.

Выглянув из комнаты, он сразу увидел чудо-техники на комоде: телефонная трубка без провода, сама по себе. Подойдя ближе, он уточнил:

- Межгород работает?

- Ага.

- Я оплачу потом, - виновато сказал он.

- Иди ты, - крикнула Карина из кухни.

- Нет, правда. Если я тут останусь, я буду часто звонить… домой.

Он не стал уточнять, что собирался звонить Кате, а не домой.

- Во-первых, что значит «если»? – возмутилась Карина. – Во-вторых, звони сколько хочешь.

Лев набрал нужные цифры и почти минуту слушал долгие гудки, прежде чем Катя сонно ответила:

- Алло.

- Ты что, спишь?

- Семь утра, блин, конечно! – возмутилась та.

Лев посмотрел на часы, тикающие рядом с телефонной базой: без десяти одиннадцать. Забыл про разницу во времени.

Не желая признавать ошибку, Лев сказал:

- Ты велела позвонить сразу, вот я и звоню.

- Всё нормально у тебя? – недовольно спросила Катя. – Откуда ты звонишь?

- Всё нормально, - он приглушил голос, чтобы Карина не слышала. – Одна девушка пригласила меня к себе.

- Ты опять нагнал кому-то, что не гей? – вздохнула Катя.

- Конечно нет! – шепотом возмутился он. – И что значит «опять»? Кому я ещё гнал?

- Ну, знаешь…

- А ты не спрашивала!

Карина, услышав его злой шепот, сообщила:

- Телефон без провода. Не обязательно стоять здесь, чтобы говорить.

Лев, сердито глянув на неё, шмыгнул в гостевую комнату и закрыл за собой дверь. Дурацкие новые технологии.

Чтобы успокоить Катю, Лев рассказал ей про Карину, мол, какая она отзывчивая, добрая и милая, и что он будет жить с ней, пока не поступит в университет. Катя ответила, что запишет её домашний номер, чтобы быть на связи, на что Лев встрепенулся (он же планировал незаметно сбежать!) - Я не знаю её номер, - растерянно ответил он.

- Это неважно, у меня определитель.

Дурацкие новые технологии. Выбора не было: пришлось жить с одной женщиной, чтобы не нервировать другую.

До вступительных экзаменов оставалось две недели, и все эти дни Лев старался быть очень удобным и незаметным. Пока Карина проходила учебную практику, Лев постигал азы кулинарного искусства. Его никогда не учили готовить (папа говорил, что это не для мужчин), но на книжной полке, между Хемингуэем и Моэмом, он нашёл «Книгу о вкусной и здоровой пище». Раскрыв её, начал учиться с простого: омлеты, молочные каши, потом супы (куриный получился самым вкусным), постепенно перешел к блюдам из мяса, запеканкам и даже выпечке. Карина, приходя вечерами домой, радовалась вкусным запахам и хлопала в ладоши: «Как будто снова живу с мамочкой!».

Лев не обижался. Он был не против побыть мамочкой. Кем угодно – только бы не собой. Ему казалось, что он привёз в Новосибирск огромный груз – целый вагон несчастий. Эти несчастья облепили его, как черная слизь, которую видит только он, и теперь, к чему бы он не прикоснулся – он пачкает. Пачкает квартиру. Пачкает крышки от кастрюль. Пачкает свою временную постель. Несчастья, несчастья, несчастья… Они с него капают. Их нельзя назвать словами, они пока не превратились ни во что конкретное, но обязательно превратятся, потому что где он – там и они.

Днём, когда Карины не было дома, он разглядывал фотографии на стенах её спальни (наверное, это было не очень правильно – заходить в спальню, но он поддавался любопытству). Фотки были детскими и, двигаясь вдоль стены, можно было проследить всю хронологию её взросления: роддом – первый зуб – детский сад – папа (единственное фото с ним) – первый класс – мама (очень много мамы) – какие-то девчонки – день рождения – четырнадцать лет – выпускной… На выпускном Лев всегда тормозил и начинал разглядывать в обратную сторону, потому что там, дальше, Карина выглядела уже так, как сейчас. Он подолгу смотрел на беззубую рыжую девочку, смотрел на даты в углу фотографий, и прикидывал, что в это время происходило с ним.

1982 – родился.

1985 – папа ушел на войну.

1987 – папа вернулся и вскоре избил Лёву. Потом маму. Это будет повторяться часто.

1988 – родилась Пелагея.

1994 – под Новый год папа избил Пелагею. Это тоже будет повторяться часто.

1995 – взрыв в ванной комнате, тот самый момент, когда он впервые почувствовал Это.

(и ещё долго будет называть это «Этим», прежде чем найдёт другое название)

1997 – первый поцелуй, первый секс, первые настоящие драки, первая смерть.

Лев перевёл взгляд на фотографии с повзрослевшей Кариной.

1998 – он впервые ударил человека, которого… любит?

1999 – вы находитесь здесь.

Вот из чего состоял он. А из чего состояла она?

Самым сложным в университете оказалась не сдача экзаменов, а волокита с документами. Экзамены-то он сдал, биологию и русский – на отлично, химию – на четверку, но с ней он не сильно-то и старался: после отношений с Власовским трудно было смотреть на цепочки полимеров, не слыша при этом голос Якова в голове: «Я люблю органическую химию». Лев теперь никакую не любил.

К концу июля вышел приказ о зачислении. К этому времени Лев прожил с Кариной почти месяц, и, хотя девушка всячески показывала, что рада его обществу («Блин, может, останешься насовсем?»), Лев не хотел принимать никаких подачек, а потому пытался выбить место в общежитии. И это действительно было похоже на выбивание.

Худощавая тётка с лошадиным лицом («диспетчер деканата» – так она называла саму себя) нервно и визгливо объясняла Льву, что у них много иногородних, а ещё иностранцы, а ещё «негры из Африки», и всех надо куда-то расселять, и, конечно, если останутся места, она учтёт его заявление с просьбой выделить место, но если нет…

- Как это нет? – перебил её Лев. – Мне что, на улице жить?

- А это не мои проблемы!

- А чьи?

- Ваши, - невозмутимо ответила женщина.

Парень, подошедший отдать какую-то бумажку, сочувственно глянул на Льва. Это был студент, Лев догадался по отглаженному белому халату, да и выглядел юноша постарше оравы первокурсников, сгрудившихся возле кабинета.

Диспетчер деканата охотно переключилась на него:

- Что там у тебя?

- Забыл приложить заявление на повышенную стипендию.

- А голову ты дома не забыл! – тяжело вздохнула женщина, выдергивая из рук парня бумажку.

Лев попытался перекричать шум голосов, доносящихся из коридора:

- А что насчёт меня?

Она вздрогнула, будто забыла, что он вообще стоял рядом.

- А что насчёт тебя? Жди решения!

- У вас здесь что, могут оставить студента жить на улице? – удивился Лев.

- А что ты хотел? Ты знал, куда шел. Это же медицинский!

Следующие шесть лет он будет слышать эту фразу сотни и тысячи раз, произнесенную разными людьми с разными интонациями: «А что ты хотел? Ты знал, куда шёл…».

Когда Лев, протиснувшись через толпу галдящих студентов (все они занимали очередь перед деканатом на «задать вопрос»), вышел в коридор, его нагнал тот парень со старших курсов. Подмигнув, он сказал:

- Не парься. Она специально страху нагоняет, это её заводит.

Парень завернул на лестницу и побежал вниз по ступенькам, а Лев, посмотрев ему в след, подумал: «Голубой что ли? Чего подмигивает?»

В тот день, вернувшись в свою гостевую комнату, впечатленный бюрократическими проволочками, свинским отношением и хамством, он опять вспомнил Власовского. Интересно, как он там, в этой Америке? С ним, наверное, администрация университета так не разговаривает. Лев слышал, что в Америке все очень вежливые и никогда не стоят в очередях.

Взяв телефонную трубку (в этом месяце Лев по-честному заплатил за звонки и покрыл часть расходов на коммуналку), он набрал номер Кати. С возмущением поделившись ситуацией с общежитием и услышав утешительное возмущение в ответ (иногда очень приятно покричать в унисон, что все козлы), Лев неожиданно для себя спросил: - Ты не знаешь, как дела у Якова?

Катя замялась:

- Э-э-э… А что?

Его удивила эта заминка: он был уверен, что она скажет нет. Откуда ей знать, они даже одноклассниками не были.

- Знаешь что ли? – удивился Лев.

- Ну… Вообще-то да.

- Откуда?

- Трюк с тётей Лизой не прошел, мне пришлось самой обратиться к Якову.

Лев опешил:

- А почему мне не сказала?

- Не хотела, чтобы ты подумал… ну, что я предаю тебя, если с ним общаюсь. Думала, ты обидишься.

- Вообще-то я обиделся, что ты не сказала! – возмутился Лев, но в глубине души порадовался: хоть какая-то связующая ниточка с Яковом осталась. Он вздохнул, делая вид, что благородно отпускает обиду: – Ладно, что уж теперь… Как у него дела?

- Нормально, – коротко ответила Катя. – Он выиграл грант, сейчас в Калифорнии. Вроде бы в Беркли.

- В Беркли? – переспросил Лев. В голове вертелось что-то очень узнаваемое. – В университете Беркли? Где создали атомную бомбу?

Катя растерянно ответила:

- Я таких подробностей не знаю.

А Лев откуда-то знал. В памяти всплыл тот день летом 1995-го и захлёбывающийся от восторга Юра: «Я хочу быть, как Роберт Оппенгеймер. Это создатель атомной бомбы». Ещё какие-то обрывки информации: про университет Беркли, про первые образцы ядерного оружия…

Забавно: иногда в жизни всё так переплетено, что события перестают казаться случайностью.

Лев ничего не понимал в американских университетах, но, если Беркли славится такими громкими именами, наверное, Власовский и правда очень умен. Не зря же у него имя прям как для научного открытия.

- Я очень за него рад, – искренне проговорил Лев.

Катя отвечала сдержанно:

- Да. Он молодец.

- Он… он что-нибудь про меня говорил?

Лев сам не понимал, зачем ему это знать. Но вся эта ситуация, как она мерзко закончилась, его не отпускала.

Первое время он искренне считал, что был прав. Он рассказал Кате по-честному, всё, как было, и она ответила:

«Да, он, конечно, плохо поступил, но ты тоже перегнул палку».

Ему не понравилось, как она встала на сторону Якова, и Лев гаркнул на неё:

«Что значит перегнул палку?! А что я должен был делать?».

«Просто расстаться».

Он тогда рассмеялся этому запоздалому предложению. Ему казалось, «просто расстаться» – это всё равно, что капитулировать. Уйти, значит. Сбежать с поля боя. Мол, пожалуйста, вытирай об меня ноги, играй со мной, как хочешь, а я просто уйду, проглотив твоё скотское отношение.

Он и Кате это попытался объяснить, а она спросила:

«Вы что, на войне?».

Она перебила его мысли:

- Он тоже спрашивал, как ты.

В ушах застучало сердце.

- Да? – взволнованно переспросил Лев. – И что ты сказала?

- Что-что, правду, - хмыкнула Катя. – Про Новосибирск, медицинский, экзамены.

- А он что?

- Тоже сказал, что рад за тебя.

- А ты что?

Катя издала шумный вздох и Лев представил, как она устало закатывает глаза.

- У тебя компьютер есть? Может, тебе просто дать его почту?

Компьютера у Карины не было, но в библиотеке и учебной комнате общежития стояли несколько штук. Лев проворчал, что не собирается ему писать, что он вообще «просто так поинтересовался», но…

- На всякий случай запишу, - сказал он, высунувшись в коридор за бумажкой и простым карандашом (у Карины всегда лежали возле телефонной базы).

С трудом записав причудливый адрес («Там «ай» или «и»? В смысле ты не знаешь? На что похоже? Русская «у» это «уай», вообще-то»), Лев, борясь с подкатившим комом к горлу, попросил:

- А ты можешь… ты можешь сказать ему, что я… в общем… что я прошу…

Почему-то выговорить: «Прошу прощения» оказалось ещё сложнее, чем «Я тебя люблю». Перебарывая себя, Лев выпалил скороговоркой:

- Пршупрщения!

Катя, помолчав, ответила:

- Ты лучше сам ему скажи, ладно?

Она повесила трубку и Лев какое-то время слушал частые гудки, не сразу сообразив, что забыл отключить вызов. Он смотрел на клочок бумаги с электронным адресом Власовского, не представляя, что делать. Как вообще можно начинать такие разговоры?

«Привет, Яков. Как твои дела? Прости, что избил тебя в тот день, настроение было не очень»

«Привет, Яков. Надеюсь, у тебя всё хорошо после того, как я тебе приложил по лицу. Прости, кстати»

«Привет, Яков. Помнишь, как я тебя избил? Так вот, я…»

Господи, как не начинай, а звучит ужасно. Комичность в данном случае только усугубляла ситуацию.

Он свернул бумажку, спрятал её в боковой кармашек на спортивной сумке и решил, что подумает об этом в другой раз.

Наверное, если бы не нашло на него такое виновато-меланхоличное настроение из-за Власовского, не случилось бы и происшествия на следующий день.

А происшествие было вот какое. Общежитие ему дали. Тем же вечером позвонила «диспетчер деканата» (Лев оставлял Каринин номер) и скучающим тоном сообщила, что они тут «подумали-подумали», всех «подвинули-подвинули», «негров в Африку отправили» (да, так и сказала), и выделили ему место. И он, если есть медицинская справка и флюорография, может въезжать.

Он сделал справки заранее, в студенческой поликлинике (их нужно было подавать вместе с документами), так что был готов сорваться в любой момент. Хотел в тот же день, но Карина его не отпустила: потребовала провести с ней прощальный ужин. Он задержался ещё на сутки, а следующим вечером ушел, прихватив сумку и биту.

Карина, проводив его до подъездного крыльца, спросила:

- А зачем тебе бита?

- Я бейсболист, - саркастически ответил Лев.

Она глаза распахнула, будто поверила:

- Правда? А я думала это потому, что ты из Питера.

- В смысле?

- Я слышала, у вас там расцвет преступности и всех убивают.

- А у вас что, нет? – хмыкнул Лёва.

- У нас так… по чуть-чуть.

В общем, Каринино «по чуть-чуть» Лев смог увидеть воочию, когда пробирался к зданию общежития через дворы. Там, во дворах, никаких фонарей не было и в помине (они и на центральных улицах встречались через раз), путь освещал тусклый свет из окошек. Проходя мимо заброшенного газетного ларька, он услышал гаденькие смешки и обрывки реплик, брошенных с развязной интонацией.

Ему были хорошо знакомы и эти смешки, и этот тон. Очень похоже говорили и смеялись Грифель с Вальтером.

«Интересно, - подумал Лев. – Будто бы их всех собирают на одном заводе».

Но следующая мысль была совсем другой: «Блин, лучше валить, наверное».

Здесь, в этом городе, по-любому есть свои Грифель, Вальтер и Кама, есть свой подвал и свои порядки. Это в Петербурге ему позволялось шататься по Московскому району, не особо беспокоясь обо всякой шпане – там его хорошо знали, а если не знали, можно было сказать: «Я от Камы» и народ сразу терял к нему интерес: не охота было связываться с Камой. Лев догадывался, что Кама не просто их «предводитель», что он вообще выше по бандитской иерархии – где-то там, где настоящие разборки, убийства и перестрелки.

Но всё это было там. И если он решил начать новую жизнь, ему не стоило бы идти дальше. Не потому, что побьют (пусть только попробуют, у него бита), а как раз потому, что не побьют. Ему придётся опять хвататься за оружие, драться и угрожать, чувствуя, как пульсирует в груди разрушительная злость, как пьянит жажда власти и чужого унижения. Последнее – самое тяжелое, потому что приятное.

Короче, лучше не начинать снова. Лучше пойти обратно.

Но он не пошел. Замер, когда среди ехидного ржача и насмешек различил совсем другой голос – обыкновенный. Голос этот беспомощно о чем-то просил – наверное, «Отпустите» или «Дайте пройти».

Тогда Лев вспомнил Власовского. Сначала вспомнил, как его ловили у кинотеатра, а потом – как он угрожающе нависал над ним, пока тот беспомощно вжимался в стену. Тогда он ещё не понял, зачем это делает, но потом, много позже, ему показалось, что это и было своеобразным «Прости меня». Сказать этих слов настоящему Якову он не мог, но было очень нужно, в первую очередь – самому Льву. И он извинился вот так.

Повесив сумку на сук ближайшего дерева, Лев покрепче сжал биту и пошел на голос – в тени домов за пустырем.

«Так, кажется, двое. Это хорошо. Главное, не увлекайся», - попросил он сам себя.

Крадучись, он подобрался к черным силуэтам со спины и, держась на почтительном расстоянии, спросил, делая голос тверже:

- Молодые люди, у вас какие-то проблемы?

Лев [34-35]

Драться не пришлось.

«Молодые люди» оказались худощавыми гопниками в спортивках. При виде биты, они беспомощно вскинули руки и запищали: «Э, ты чё, шуток не понимаешь?». Лев процедил, что терпеть не может такие шутки и замахнулся битой, как будто для удара. Парни, пригибаясь, засеменили в разные стороны. Лев, проследив взглядом за одним и за другим (чтобы никто не зашёл со спины), повернулся к жертве нападения. Парень, отлипнув от дерева, шагнул вперед, выходя из тени, и Лев, сощурившись, смог разглядеть его лицо в рассеянном свете. Это был тот самый студент, с которым они пересекались в деканате – «А голову ты дома не забыл?».

Парень тоже узнал Льва и растерянно улыбнулся:

- Ничего себе. Спасибо.

Лев, закинув биту на плечо, небрежно ответил:

- Да че там… Фигня.

Они потупились: вроде и сказать друг другу нечего, и разойтись, будто ничего не произошло, странно.

Парень, преодолевая неловкость, спросил:

- А ты тут… какими судьбами?

Лев кивнул в сторону пошарпанной девятиэтажки – верхушка дома возвышалась вдалеке над кронами деревьев.

- В общагу иду.

- Всё-таки заселили? – улыбнулся парень. – Я же говорил.

- Ты тоже живешь в общаге?

Он покачал головой:

- Нет, в этом доме, - парень показал за спину Льва: прямо за ним стояла точно такая же девятиэтажка. – Чуть-чуть не дошел.

- Ну, в следующий раз осторожней, - с назидательностью произнёс Лев.

Они начали расходиться: один – в сторону дома через пустырь, Лев – двинулся к общежитию.

- А как тебя зовут? – услышал он в след.

Остановившись, Лев снова повернулся к парню.

- Лев. А тебя?

- Артур.

Они ещё раз подошли друг к другу – пожали руки.

- Обращайся, если что, - сказал Артур. – Я твой должник.

Он снова подмигнул, как тогда, у лестницы. А Лев снова подумал: «Точно голубой».

Всю дорогу до общежития Лев заходился от гордости за самого себя: как он хорошо поступил, не оставил человека в беде, и при этом даже не пришлось драться! Тогда он, конечно, не знал, что пройдёт двадцать лет, прежде чем он вспомнит эту встречу совсем по-другому: «Лучше бы я прошёл тогда мимо. Лучше бы его забили в этой подворотне до полусмерти». Как там говорил Власовский? Эффект бабочки, чтоб его…

Но всё это было потом, а пока: общежитие, комната, которую он делил с двумя африканцами (вот и пригодился английский) и начало студенческой жизни.

Насчёт Артура Лев не ошибся: он был голубой. Выяснилось это постепенно. Сначала они общались только по делу: Артур отдал Льву старые конспекты, редкий анатомический атлас и макет скелета. Иногда, чувствуя чужую готовность помочь, Лев просил Артура решить за него домашку (особенно по биоорганической химии – аж зубы сводило от всех этих карбоксильных групп и пептидных связей). Всё это отчасти напоминало его дружбу с Власовским, только… Только всё равно не то.

Артур определенно был заучкой, старательным студентом, тем самым парнем с первой парты, но он не казался умным. Лев бы назвал его шаблонным: он мыслил готовыми категориями, цитатами из учебников, где-то вычитанными фразами. Надо признать: он умел производить впечатление интересного, умного, эрудированного человека, но если знать заранее его список литературы, можно с точностью назвать страницу, на которой Артур подметил то или иное умозаключение.

У Льва была не та ситуация, когда перебирают друзей. Он один в чужом городе, кроме Карины – никого. Нужно было обрастать связями, строить новый фундамент своей личности – вместо того, старого, пропитавшегося насилием, наркотиками и смертью.

Артур не казался самым интересным человеком на свете, но он и не казался плохим. Да, в чём-то примитивный, но зато отзывчивый, добродушный, готовый искать компромиссы. А в том, что голубой, Лев убедился, когда у Артура появился мифический «один человек».

Случилось это в декабре, в разгар зачетной недели. Лев выловил Артура в коридоре – спросить, не завалялось ли у того медицинского словаря по латинскому языку (в библиотеке выдавали обычный, не медицинский, будто бы они лингвисты). Артур ответил, что «где-то был, надо поискать», и Лев уточнил: - Я зайду за ним вечером?

- Давай я завтра сам принесу, - попросил Артур. – Сегодня кое-кто придет.

Уловив загадочные интонации в этом «кое-кто», Лев игриво пихнул его локтем.

- И кто же это будет?

- Да так, - Артур улыбнулся. – Один человек.

- Кто она?

Лев специально спросил «она», надеясь, что тот расколется, но Артур проявил чудеса дипломатии:

- Этот человек, – подчеркнул он, – с фармацевтического. С первого курса.

В общем, всё понятно с «этим человеком». Лев сдался, решив не давить.

- Ну, хорошо, удачи.

- А у тебя кто-нибудь есть? – поинтересовался Артур.

Лев мотнул головой:

- Нет.

Артур покивал, мол, «ну ничего страшного», а Лев неожиданно испытал острое желание поделиться. Рассказать хоть кому-то.

- Знаешь, – произнес он, – вообще-то у меня тоже был один человек.

- Кто она? – в тон ему спросил Артур. Как показалось Льву: тоже специально.

- Этот человек, - как ни в чём ни бывало продолжил Лев, пародируя ответ Артура, - из Петербурга, но сейчас учится в Америке. Мы встречались полтора года и плохо расстались.

- Насколько плохо?

- Я его избил.

Артур сбил шаг, искоса глянул на Льва:

- Ты… избил девушку?

Лев покачал головой, и он выдохнул с облегчением, будто бы избить парня – это ничего страшного.

Артур взволнованно спросил:

- Так ты что… гей? – на последнем слове он понизил голос до едва различимого.

- Да, - также тихо ответил ему Лев.

- Офиге-е-е-еть! - громко протянул Артур, в изумлении хватаясь за свои щеки. – Я бы никогда не подумал!

После Карининого: «Я так и поняла», Льву очень польстила подобная оценка мнимой гетеросексуальности со стороны Артура, хоть он и держал в уме, что парень несколько глуповат.

- Ты же такой… ну…

Льву очень хотелось, чтобы Артур сказал: «Нормальный», но Артур сказал:

- Быдловатый.

Лев внутренне содрогнулся от раздражения, но виду не подал (скоро сессия, а у Артура есть медицинский словарь латинского языка, надо бы с ним повежливей). Однако мысленно Лев заключил, что лучше быть быдловатым, чем таким, как Артур: каким-то… елейно-липким. С протяжными интонациями, в узких джинсах и шарфиком вокруг шеи. Смешно: ходить в таком виде и думать, что никто ни о чём не догадается.

Ещё некоторое время Артур жестами, мимикой и восклицаниями показывал, как он удивлен, что Лев – гей, напрочь забыв, с чего вообще начался этот разговор: с Власовского, с неожиданного откровения, которое Лев позволил себе впервые с тех пор, как приехал в Новосибирск. Ещё никому и никогда он не рассказывал ничего, что случилось с ним там. В той жизни, которая всё больше казалась чьей-то чужой.

Здесь, в Новосибирске, он отлично приспособился: прилежно учился, делал уроки в библиотеке, готовил на общей кухне, угощал соседей-африканцев, иногда проводил время с Кариной, иногда – с Артуром, и никому, ни одной живой душе не давал понять, какой он на самом деле. Если бы Власовский посмотрел на его новую жизнь, он скривился бы от отвращения: «Приспособленец».

Артур так и не вернулся к теме. Глянув на небольшой циферблат наручных часов («гейских» - подумал Лев, проследив за этим жестом), он сообщил напоследок: «Ну, всё, мне пора… И, кстати… (тут Артур понизил голос) Я тоже гей». Лев едва удержался от издевательского: «Какая неожиданность!».

После пар Лев забежал в свою комнату, коротко поздоровался с соседями (которых всё ещё плохо различал между собой), и вытащил из-под матраса бумажник. Это было новое приобретение взрослой жизни: теперь он получал стипендию и должен был её где-то хранить. Бумажник нашел своё место под матрасом, но вовсе не потому, что Лев всерьёз полагал, будто бы африканцы стащат его деньги. Не за деньги он беспокоился.

Если откинуть застежку и раскрыть кошелек, там, внутри, в прозрачном отделе для пластиковых карт, Лев хранил фотографию Юры, которую стащил на поминальном обеде. Она была слишком большой, поэтому пришлось отогнуть края. За фотографией лежали сложенные на два раза листки бумаги с его первыми стихотворениями, а где-то между ними – бумажка, на которой он написал адрес Власовского. За ней-то он сюда и полез.

Оглядываясь на африканцев (почему-то он думал, что если они увидят Юру, то сразу поймут, что Лев – гей, а в Африке принято съедать (или сжигать?) геев – во всяком случае, так говорили), Лев вытряхнул на кровать фотку, потом листки со стихами, и пальцами вытащил огрызок с почтовым адресом. Быстро сунув всё обратно, он убрал бумажник в карман (придётся искать новый тайник, кровать заметили) и выскочил из комнаты.

В учебном кабинете Лев целый час провёл в очереди, ожидая возможности воспользоваться компьютером. Время пролетело быстро: он прокручивал в голове, что напишет Якову. Все слова казались глупыми, вымученными и не имеющими смысла. Кажется, он попал в одну из тех ситуаций, после которой как ни скажи, а прощения не заслужишь.

Добравшись до компьютера, он очень долго пытался завести почтовый ящик. Очень долго, потому что «дурацкие новые технологии» и очень медленный Интернет, объединились в «дурацкие новые технологии, которые нихрена не работают». А тут ещё толпа студентов, подпирающая столы прямо над мониторами, со своим этим: «Ну, долго там ещё?», «Давай быстрее, мне надо реферат делать». Как в такой обстановке формулировать извинение?

Какая-то девчонка, громко чавкающая жвачкой, встала прямо над Львом и уперлась взглядом в экран. Он обернулся на неё, а она сказала, как ни в чём ни бывало:

- Я следующая после тебя.

- А ты можешь не смотреть, что я делаю? – попросил он.

- Я могу отвести взгляд, – и она скосила глаза в бок.

Подгоняемый раздражением, страхом разоблачения и толпой студентов, Лев набрал в окне сообщения первое, что пришло в голову:

«Привет, Яков. Это Лев. Прости меня. Ты знаешь, за что. Много писать не могу, какая-то дура смотрит в экран, поэтому я тороплюсь. Но мне правда очень-очень жаль».

Лев обернулся на «дуру» (та в последний момент поспешно отвела взгляд) и, снова посмотрев в монитор, быстро дописал:

«Если честно, мне тут очень одиноко. Здесь хорошие люди, но...»

Лев отнял пальцы от клавиатуры, думая, как сказать. Сначала он хотел написать: «Здесь хорошие люди, но я как будто везде лишний», только, казалось, что это не совсем так. Точнее, что дело не в этом.

Девчонка, лопнув пузырем, толкнула его в плечо:

- Чё ты завис?

Лев поставил точку после «хорошие люди» и закончил сообщение наобум. Получилось так:

«Если честно, мне тут очень одиноко. Здесь хорошие люди. Наверное, дело в этом».

Звучало не очень понятно, но Лев был уверен: Яков прочитает между строк всё, что он хотел сказать на самом деле. Что-то вроде: «Здесь хорошие люди, вот только я – плохой. И я не знаю, как долго ещё смогу прикидываться, прежде чем они поймут это».

Первый ответ Власовского был очень сдержанным: «Привет, Лев. Хорошо, что ты извинился. Яков». Это всё. Даже не пояснил, принял ли он эти извинения. Лев, цепляясь за возможность поддерживать связь, следующим письмом сам его расспросил: «Как твои дела? Нравится в Америке? Как учеба?». Но Яков оказался мастером односложных ответов: «Всё ок. Яков».

Натолкнувшись на эту фразу, как на стену (неожиданно и больно), Лев, кусая губы, нервно напечатал: «Я понимаю, ты не хочешь со мной общаться, но можно я буду писать тебе хотя бы иногда?». Отправил и самому стало противно: как же одиночество вынуждает унижаться перед другими.

Возможность проверить почту выдавалась раз в день: по вечерам в учебном кабинете. Лев сам не заметил, как начал жить этими ожиданиями: скорее бы прошёл учебный день, скорее бы попасть в учебный кабинет, скорее бы отстоять очередь, скорее бы открыть почту… Теперь его уже не раздражали новые технологии: он представлял, как ещё лет десять назад ему бы пришлось переписываться с Власовским бумажными письмами. Взволнованно отправляешь чувственное письмо, оно добирается до Америки несколько месяцев, а потом ещё несколько месяцев идёт ответ. Ждёшь целый год, а когда разворачиваешь конверт, там: «Всё ок. Яков».

Он удивился, когда впервые получил от Якова сообщение длиной в несколько слов: «Лев, я бы очень хотел с тобой снова общаться, но мне кажется это неправильным. Яков».

«Почему неправильным?» - спрашивал Лев, и снова погружался в целые сутки ожидания, чтобы узнать ответ.

Когда он добрался до компьютера следующим вечером, ответ так и не пришел. Его обдало беспокойством сразу по многим противоречивым поводам. Может, Яков больше не хочет с ним говорить? А может он умер? А может… В общем, в голове завертелось всё и сразу: от сломанного компьютера до тяжелой болезни.

Когда Лев заходил в свой почтовый ящик на следующий день, его тошнило от волнения: если опять не будет письма, он не на шутку разнервничается. Но в папке «Входящие» мигало заветное +1.

Яков, извиняясь за долгий ответ, попросил созвониться – оставил свой номер. Лев отобрал ручку у студента за соседним компьютером («Извини, очень надо!») и переписал на свою ладонь цифры с экрана.

Утром, вместо физкультуры, он отправился в магазин электроники и потратил всю стипендию на самый простенький сотовый телефон и абонентскую плату. Вернувшись в комнату общежития, порадовался, что никого нет: Самир и Саид (его африканские соседи и, как выяснилось, братья-близнецы – потому Лев их и не отличал) исправно посещали физкультуру, в отличие от него самого.

Набрав номер, аккуратно переписанный с ладони на листок бумаги, Лев поднёс телефон к уху и отчетливо услышал, как прыгает в груди сердце: так громко, что перебивает протяжный звук гудков. Он сделал глубокий вдох, прикрыл глаза, призывая самого себя к спокойствию, но, когда услышал в трубке: «Алло», пульс снова подскочил до трехзначных чисел.

- Яков, - выдохнул он.

- Лев, - послышалось на том конце провода.

Они оба шумно задышали в трубку, ничего не говоря больше. Как только Лев хотел произнести: «Я рад тебя слышать», связь прервалась. Он попытался перезвонить, но равнодушный голос робота-оператора сообщил: «Недостаточно средств на счете». Класс, вот и позвонил в Америку.

Телефон завибрировал, оповещая о входящем звонке, и Лев поспешно ответил:

- Алло.

- Извини, я не подумал, что это будет так дорого, - быстро заговорил Яков. – Надо было мне самому позвонить.

Это было, конечно, очень дорого, но Лев сделал вид, что нет:

- Фигня, всё в порядке.

- Да нет, я должен был сообразить…

- Да нет, я тоже виноват, не подумал.

- Так, ладно, - Яков прервал этот поток взаимных раскаяний. – А то сейчас у меня тоже деньги закончатся. Короче… Я не могу с тобой дружить. Вот что я хотел сказать.

- Почему? – беспомощно спросил Лев, и самому стало тошно от этого вопроса: как будто он ему навязывается.

- Потому что я тебя люблю, – легко ответил Яков. – Это ужасно, но я не могу пока с этим справиться.

- Почему ужасно?

- С людьми, которые поступают так, как ты, надо обрывать связи, если хоть чуть-чуть себя уважаешь. Я думал, что уважаю, но сейчас говорю с тобой по телефону, и… Похоже, у меня какие-то проблемы.

Льва царапнуло, как он отнёс его в целую категорию – «люди, которые поступают так, как ты». С тошнотворным осознанием до него начало доходить, каких людей Яков имел в виду. Таких же, как отец.

- Я тут хожу по гей-клубам и ищу парней, похожих на тебя, - сообщил Яков.

- Нашёл? – сдавленно спросил Лев.

- Нет.

Его обрадовал этот ответ. Яков добавил:

- Я понимаю, о чём ты мне говорил в письме. Я тоже не могу вписаться.

- Тебе там не нравится?

- Мне нравится учиться. Но тут всё чужое.

- Тебе ещё тяжелее, - с искренним сочувствием сказал Лев. – Там ведь правда всё чужое.

Они снова замолчали, задышав в унисон. Лев испугался, что связь опять оборвётся, а они будто бы ничего и не обсудили. Ну, нельзя же вот так вот заканчивать разговор: «Не могу дружить, потому что люблю, прощай». Как потом с этим жить?

Перебирая в голове варианты, что можно сказать, чтобы не потерять Якова, Лев быстро выпалил первое, что пришло в голову:

- Я тоже тебя люблю.

Эту фразу он ни разу не произносил за полтора года отношений.

- Да? – несколько растерянно переспросил Яков.

- Да.

- И что же нам теперь делать?

- Я не знаю.

Опять молчание. «Пожалуйста, только не отключайся, только не отключайся», - мысленно умолял Лев.

- Я тебе напишу, - наконец сказал Яков. – Мне надо подумать.

И он отключился, не предупредив, сколько будет думать. Теперь Льву предстояло каждый вечер стоять в очередях учебного кабинета, чтобы проверить почту и, в который раз, не обнаружить там сообщения.

Письмо от Якова пришло больше, чем через полторы недели (когда Лев уже особо и не надеялся, проверяя почту скорее автоматически, чем осознанно). Он написал:

«Здесь начинаются рождественские каникулы. Я хочу навестить бабушку. Ты можешь приехать в Петербург на Новый год? Яков»

Лев глянул на число в углу экрана: двадцать первое декабря. Первое, о чём подумал: «Вот чёрт, я пропустил свой день рождения». И правда: он ведь никому в Новосибирске не сказал, когда у него день рождения. И Катя поздравить не могла: он звонил ей сам из автомата на первом этаже общежития (тоже отстояв огромную очередь). К тому же, в декабре звонил всё реже: выбирая между очередью к компьютерам и очередью к телефонному автомату, он предпочитал первое. Может, им с Катей тоже стоит начать переписываться?

Лев набрал ответ:

«Я не могу. Я сбежал из дома. Если я попадусь родителям – мне пиздец».

Засомневавшись, он стёр «пиздец» и исправил на «будет плохо». Власовский так по-деловому формулировал свои сообщения, что ещё чуть-чуть и Лев тоже начнёт добавлять в конце каждого письма своё имя.

Отправив сообщение, он задержался за столом, чтобы закончить подготовку к реферату и, уже было хотел передать компьютер следующему по очереди, как во «Входящих» замигало заветное +1. Яков ответил почти сразу.

«Понял. Оставь свой адрес. Я приеду. Яков».

Лев, под недовольные возгласы: «Чё так долго?» и «Можно быстрее?», дрожащими пальцами набрал адрес общежития. В конце спросил: «А когда приедешь?», и опять почувствовал себя унижающимся: теперь Власовский поймёт, как для него это важно, какой он одинокий, неприкаянный и… и слабый. Слабый – потому что не может с этим справиться. Выпрашивает внимания у Якова, как навязчивые беспризорники выпрашивают копейки у вокзала.

Он надеялся, что ответ придёт быстро, поэтому не торопился уходить: несколько минут просидел за компьютером, ничего не делая, чем раздражал всю очередь. Он, конечно, пытался изобразить какую-то деятельность: переключал вкладки на браузере, печатал набор слов в поисковой строке и снова стирал их, а сам взглядом сверлил почтовую иконку, в ожидании +1.

И оно появилось!

Лев, торопясь, развернул сообщение от Якова: «Скорее всего, второго числа. Яков».

У Льва разочарованно ухнуло внутри. Ему не хотелось это признавать, но он ждал Якова на Новый год. Не просто ждал, а воображал себе какие-то картинки: как они будут только вдвоём гулять по городу, смотреть на падающий снег, лепить снеговика и, может быть, даже целоваться. Мысли про поцелуи казались ему вообще какими-то невероятными, почти невозможными – как будто всё произойдёт в первый раз.

Прогоняя из головы эту любовно-сопливую чушь, Лев напечатал: «Буду ждать». Тут же стёр. Что ещё за «буду ждать»? Звучит, как будто он в окошко собирается глядеть, высматривая Якова. А он не собирается.

Поэтому Лев написал: «Хорошо. До встречи».

Лев [36-37]

До предстоящего Нового года праздничные застолья в жизни Льва выглядели так: мать, отец, сестра, стол-книжка, клеенчатая скатерть, салат оливье, холодец, домашние пельмени, «Голубой огонек» по телевизору, поздравления Горбачева (но первое обращение, которое запомнил Лёва, было в четыре года, от Рональда Рейгана), российские поп-звезды, Ельцин. За столом мало разговаривали, в основном – смотрели в экран. Хорошо, если никто не поругается и после полуночи все мирно разойдутся по кроватям.

Алкоголя не было никогда, даже шампанского. Отец был категорически против. В детстве Лев не считал это странностью, а в подростковом возрасте впервые задумался: почему так? В школе и во дворе он слышал много историй о чужих отцах-тиранах, и все эти истории так или иначе крутились вокруг водки, но Лёвин отец не пил никогда. Он был тираном сам по себе, на трезвую голову. Это ещё хуже. Другие ребята могут ждать момента, когда «папа просохнет», но просохнуть от самого себя невозможно.

Лев тоже не пил (не считая того вечера, когда Катя угощала пивом). Не тянуло. Может быть, он тоже что-то такое про себя чувствовал, как и отец. Пьяные ещё злее.

Теперь, в Новосибирске, Лев заскучал даже по этим топорным застольям. Всё лучше, чем одному. Когда он попытался мягко выведать у Карины, что она планирует на Новый год, девушка радостно прощебетала, что будет отмечать со своим парнем (первый месяц отношений, первый праздник и всё такое). Лев, пытаясь не показывать разочарования, улыбнулся и пожелал хорошо провести время. То ли Каринина проницательность, то ли предательски дрогнувший голос, но она, явно того не желая, неловко предложила: - Ну… Если хочешь, можешь с нами. Женя не будет против.

Лев представил, каково быть третьим лишним на празднике жизни (особенно если тебя на нём не сильно-то и ждали), и спешно отказался.

- Нет, спасибо, не буду мешать.

- Точно? Уверен?

- Всё в порядке, - заверил Лев, вымученно улыбаясь. – У меня много друзей.

«Много друзей. Ха-ха».

Он подошёл с тем же вопросом к Артуру и услышал тот же самый ответ: про парня, первый месяц отношений, первый Новый год. В общем, вариантов не оставалось: с однокурсниками Лев так и не подружился. В его группе из четырнадцати человек было двенадцать девочек и один парень: девочки тут же разбились на группки, а парень… Ну, Лев однажды оказался с ним в паре на лабораторной работе, и полтора часа слушал гундеж над ухом: «А тебе кто больше нравится: брюнетки или блондинки? А вон та нравится? А вот эта? Как думаешь, она целка? Я б её распечатал». Короче, однокурсники – не вариант.

Накануне, тридцать первого числа, Лев, отчаявшись, спросил Саида и Самира, где они будут на Новый год, а парни ответили, что в шестой комнате. Даже пригласили заглянуть. Он сначала не хотел, но бестолково пошатавшись по коридорам общежития, изнывая от скуки, решил, что всё лучше, чем такая тоска.

Зайдя в шестую комнату, он обнаружил, что это чисто африканская вечеринка: все собравшиеся были чернокожими, громко и весело разговаривали на своём языке, но, при виде Льва, радостно замахали руками, призывая присоединиться. Это мог быть экзотический опыт, но Лев отрицательно покачал головой и прикрыл дверь. Подобное мероприятие только бы усугубило его ощущение собственной чуждости.

Уже к девяти вечера из каждой второй комнаты раздавалась галдящая музыка, смех и разговоры, и, наверное, он мог бы присоединиться к любой компании – никто бы его не прогнал – но это было бы вымученное веселье с искусственными улыбками. Хотелось чего-то настоящего, но глупо искать настоящее там, где сам притворяешься кем-то другим.

Лев вернулся в свою комнату, где на квадратном столике тихо работал портативный телевизор – приобретение Саида и Самира. Когда парни уходили, он попросил разрешения что-нибудь посмотреть, вот только на телеке оказалось всего три канала, и на всех крутили «Голубой огонек», «Иронию судьбы» и «Ивана Васильевича» в разной последовательности.

Смирившись, что единственный собеседник на предстоящую ночь – телевизор с тусклым сизо-голубым экраном, Лев устроился на своей кровати с банкой колы и оливье (это девочки из девятой комнаты приготовили целый тазик и теперь предлагали каждому встречному – вот и Льва выцепили, пока он бестолково ходил туда-сюда).

Он послушал «С Новым годом, крошка» (это было хорошо), песню Коэна в исполнении Леонидова (это было нормально), потом пропустил несколько минут передачи, потому что в коридоре кто-то подрался, и он выходил посмотреть, а когда вернулся, на песне про Че Гевару у него зазвонил сотовый. Номер был незнакомый.

Лев нажал на зеленую трубочку.

- Алло.

- Слушай, можешь выйти? – раздалось в трубке вместо приветствия.

- Яков? – удивился Лев.

- Яков, Яков, - хмыкнул он. – Тут ваша охранница посторонних не впускает. Просит, чтобы ты спустился.

- Ты что, в общаге?

- А куда я по-твоему прошу тебя спуститься? – с восклицанием спросил Яков. – С небес на землю? Было бы отлично, но давай сначала на первый этаж.

Не веря своим ушам, Лев отставил тарелку с оливье на стол, поднялся с кровати и на автомате направился к лестнице. Может, это всё какая-то шутка тупая?

Но это была не шутка. Яков стоял возле поста охраны, лохматый, с запотевшими очками, румянцем на щеках, в тоненькой (для сибирской зимы) куртке, в рукавах которой прятал кисти рук. Лев, бросив быстрый взгляд на Власовского, повернулся к охраннице и заверил, что «это к нему», после чего они вместе вернулись на лестницу.

Яков, поднимаясь, цедил, стуча зубами:

- Господи, как тут холодно, это какой-то ад, чем ты вообще думал, людей сюда отправляли на каторги, а ты добровольно… - между вторым и третьим этажом, Яков, опомнившись, спросил: - А какой этаж?

- Шестой.

- А можно на лифте?

- Он не работает.

- Ну пипец, ну как обычно, - снова запричитал Яков, покорно волоча ногами по ступеням.

Оказавшись в комнате Льва, он осмотрелся, скинул с плеч заснеженный рюкзак и кивнул:

- Миленько.

Ну, прямо как тогда, в подвале.

Лев постарался ненавязчиво оглядеть Якова: повесив куртку на крючок двери, тот остался в бордовом свитере, как у Кевина из «Один дома». Из-под воротника небрежно торчала белая футболка. На ногах – пыльно-землистые брюки и коричневые ботинки. Ничего такого броского, гламурно-американского в его одежде не оказалось, но это был какой-то другой Яков. Не ботаник.

Вспомнив про гостеприимство, Лев отодвинул стул от обеденного стола и предложил:

- Садись.

Власовский, скинув ботинки на пороге, сел, всё ещё осматриваясь.

- Ты же говорил, что прилетишь второго.

Яков пожал плечами:

- А прилетел сегодня. Ты что, не рад?

- Рад. Просто неожиданно. А как же бабушка?

- Да она с подружками, - наклонившись, Яков дотянулся до своего рюкзака и, роняя слипшиеся куски снега на ковёр, начал открывать боковой отдел. – У меня для тебя подарок.

- Серьёзно? – Льву стало неловко: у него ничего не было.

- Ага, – он вытащил ссохшийся коричневый цветок с хрустящими (от старости) листьями. – Это тебе!

Лев осторожно взял растение за безжизненный стебель и один из лепестков отвалился на пол.

- Прости, ему уже шесть дней, - пояснил Яков. – Я сорвал его у здания аэропорта в Сан-Франциско перед вылетом, потом он пять дней провёл в Питере. Странно, я ставил его в воду… - он ткнул кончиком пальца в сердцевину. – Раньше он был ярко-оранжевый.

- Это очень мило, - вежливо сказал Лев, откладывая цветок на стол.

- Я подумал, это будет подходящая метафора для наших отношений, - объяснял Яков. – Всё так хорошо начиналось, а потом сдохло.

Льву показалось, что эта метафора не сулит ничего хорошего: неужели он прилетел, чтобы символично поставить точку?

- И ничего нельзя исправить? – спросил Лев.

- Он не оживёт от того, что ты поставишь его в воду.

- Ясно.

Они замолчали: Яков уткнулся в телевизор, Лев – в Якова. Он наблюдал, как свет от экрана окрашивает лицо Власовского в разные оттенки светло-синего: то ярче, то темнее. Яков не мигал – смотрел так, как смотрят люди, когда погружены в себя.

Лев прервал их тягостное молчание:

- Но ты же почему-то здесь.

Яков, мигнув, оторвал взгляд от телевизора и протянул руку ко Льву.

- Согрей меня, - попросил он.

Лев взял ледяные пальцы в свою ладонь, потянул, вынуждая Якова подняться. Тот, отодвинув стул, подчинился этому движению, позволяя Льву увлечь себя к кровати. Неспешно опустившись на подушку, Лев уложил Якова на свою грудь: Власовский, поежившись, ткнулся холодным носом в шею, а руки просунул под Лёвину спину. На некоторое время Льву стало холодно, а Якову – тепло.

Раньше у них такого не было. После секса они поспешно одевались и заметали следы преступления: потому что скоро вернутся родители, потому что может зайти бабушка, потому что им было по шестнадцать и всё, что они делали, казалось попранием всех морально-нравственных норм. Стыд всегда идёт рука об руку с торопливостью.

А теперь, стараясь дышать ровнее, чтобы не мешать Якову, Лев думал, что это самый интимный момент его жизни. Чувство абсолютного обнажения – а ведь он ещё никогда не был таким одетым, находясь в одной постели с Яковом — накрывало его с головой. Наверное, он правда любит Якова. Во всяком случае, он правда чувствовал это именно так.

Они лежали не меньше часа, погруженные в полудрему. Иногда Лев тревожно открывал глаза: «Не могут ли вернуться соседи?», но тут же сонно прикрывал их обратно: плевать. Космически плевать. Никогда ещё так плевать не было. Они ничего такого не делают, чтобы за это оправдываться.

На обращении президента Лев приподнял голову, услышав незнакомый, вкрадчивый голос, делающий паузы через каждые два слова. Он протянул руку, повернув телевизор к себе.

- Это кто такой?

Яков, потянувшись, сонно ответил:

- Ельцин ушёл.

- Куда?

Яков фыркнул ему в шею:

- Я не знаю.

Он провёл ладонью по щеке Льва, поворачивая его лицом к себе.

- А ты не уйдешь?

Лев, растерявшись, по привычке пошутил:

- Куда я уйду? Это моя комната.

- Я не про комнату. Я… вообще.

Выдержав долгий взгляд Власовского – глаза в глаза – Лев серьёзно сказал:

- Я правда тебя люблю.

Яков, потянувшись, поцеловал его под ухом, между шеей и щекой, и щекотно прошептал:

- Мы идеальная пара. С Новым годом.

Они провели вместе пять дней.

Лев представил Якова братьям-близнецам как друга, предупредил, что он с ними поживёт и попросил не выдавать комендантше. Они и не думали выдавать – Власовский здорово с ними подружился. Если они вчетвером собирались в комнате, Лев чувствовал себя лишним: Яков так бегло общался с братьями на английском, что Лев со своим Intermediate понимал не больше половины. Когда в диалог пытались включить его, все сразу начинали говорить медленно и по слогам, будто с отсталым.

Он разместил Якова на верхнем ярусе кровати: формально это место за кем-то значилось, но четвертый парень был «мертвой душой» и жил то ли с девушкой, то ли с сестрой. Лев его ни разу не видел. Они с Власовским засыпали на разных ярусах, а потом, посреди ночи, либо Лев забирался к нему, либо Яков спускался. Одну ночь Самир и Саид не ложились спать: где-то достали денди, подключили к своему портативному телеку и играли в приставку до пяти утра. Яков тогда опустил руку с верхней полки ко Льву: они так и заснули, сплётшись пальцы.

Первые три дня они не говорили о том, что будет дальше, и вели себя, будто впереди их ждёт целая вечность, проведенная вместе. Удивительно, но в Новосибирске они занимались нормальными вещами, которые в Петербурге даже не приходили им в голову. Из-за всех этих разборок с Камой и его шпаной, из-за смерти Шевы, из-за отца-тирана, из-за стресса в школе (нужно хорошо учиться, чтобы хорошо сдать экзамены, чтобы куда-нибудь поступить, чтобы отсюда сбежать), не оставалось времени побыть детьми. Теперь они играли в снежки, лепили снеговика на «кто быстрей», ходили на каток (Власовский отлично катался, а Лев впервые встал на коньки, упал три раза и сказал, что больше никогда не будет), даже сходили на «Щелкунчика» в театр оперы и балета. Билеты купил Яков, он вообще тратился, не считая денег, а Лев от всего отказывался – «Я сам куплю», «Я сам заплачу», даже ляпнул, не подумав: «Чё ты ведешь себя, как папик?». Яков тогда обиделся, пришлось извиняться.

- Я работаю в Америке, – сердито объяснял он. – То, что здесь дорого, там – дешево, поэтому я могу заплатить, мне не сложно.

- Я не хочу, чтобы кто-то за меня платил, - ответил Лев в тон ему – тоже сердито.

- Я же тебя не содержу, я просто купил билеты. Научись принимать подарки.

Думая об этом, Лев всё равно спотыкался об логику Якова: в этом было что-то странное. Когда он был в отношениях с Катей, он тоже иногда за неё платил: в кино, в театре, в кафе, на прогулках. Но так принято между мужчиной и женщиной, как само собой: мужчина платит, женщина с этим молча соглашается, такой негласный договор. А кто платит, когда в отношениях оба – мужчины? Лев что, по мнению Якова, из них двоих больше похож на женщину? Вообще-то, это не так. Вообще-то Лев сильнее, и выше, и походка у него нормальнее, и… Да просто это не так!

Но билеты всё равно пришлось принять, потому что Власовский не на шутку надулся, и тогда Лев вспомнил, что у них осталось два дня вместе, которые не хотелось тратить на ссоры.

Четвертого января они заговорили о будущем. Лев первый начал этот разговор. Они возвращались из театра через Первомайский сквер, когда он, выдохнув, спросил:

- Что будет дальше?

- Дальше я уеду, - ответил Яков.

Лев сбил шаг.

- А что будет с нами?

Помолчав, Власовский произнёс:

- Лев… Бросай ВУЗ.

Он опешил:

- Чего?

- Попробуй поступить ко мне.

- Гонишь? У меня не получится.

- Получится, - уверенно ответил Яков. – У нас есть медицинские кампусы.

- Яков, где Калифорния, а где – я?

- А где ты? Ты уже поступил и учишься. Ты умнее, чем школьники.

- Да это безумие какое-то.

Власовский коснулся его руки.

- Подумай, ладно?

А следующим вечером он улетел. На прощание Власовский ещё десять раз сказал: «Подумай, ладно?» и Лев десять раз покивал в ответ. Первые пять кивков были сущей формальностью: о чём тут думать? Он и Калифорнийский Университет – смешно даже. Но на шестой кивок начались сомнения: а вдруг?..

Все последующие дни Власовский только укреплял эти сомнения: слал на почту длинные официальные письма, похожие на спам. Ну, типа: «Вот здесь можно сдать тойфл, вот здесь – подать документы на визу, тут сдаются SAT и ACT…». Все эти письма обязательно снабжались репликами о приближающихся датах: «Подавая на грант, ты отправляешь в университет результаты экзаменов, ответ придёт только через два месяца, уже январь, а ты ещё ничего не сдал, Лев, пожалуйста, думай быстрее!!!». В конце обязательно подписывал: «Яков».

И он думал, то соглашаясь с Яковом, что это прекрасная идея, то снова проваливаясь в страх: боже, что за бред, ну какая Америка?

Окончательное решение помог принять Артур. Заметив, как Лев каждый вечер торчит в учебном кабинете, чтобы, добравшись до компьютера, зависать в электронной почте, он поинтересовался, что вообще происходит.

- Я там общаюсь… с одним человеком, - нехотя ответил Лев.

У него язык не повернулся назвать Якова «своим парнем». Он ещё ни про кого такого не говорил. Произнесенная голосом Льва, эта фраза даже звучит странно – «Мой парень». Бр-р.

Но Артур спросил сам:

- С парнем?

- Ну… да.

- Вы встречаетесь?

- Ну… да.

- А где он?

- В Америке.

У Артура округлились глаза от удивления:

- Где-где?

- В Америке, - раздраженно повторил Лев.

- И вы что, общаетесь так? По письму за вечер?

- Не по письму… Иногда мы договариваемся о времени, чтобы зайти на почту одновременно и переписываться.

- И всё-таки, вы вообще не видитесь.

- Ну, почему, он приезжал на Новый год, - оправдывался Лев. – И летом ещё, наверное, приедет…

- То есть, раз в полгода?

- Получается, так.

- А ты не боишься?

Теперь уже Лев удивился:

- А чего бояться?

Артур посмотрел на него, как на маленького ребёнка, сказавшего забавную глупость.

- Ты когда-нибудь бывал в Америке?

- Нет.

- А я бывал. Там с этим проблем нет.

- С чем?

- С тем, чтобы кого-нибудь найти. Там гей-клубы на каждом шагу, а в них трахаются чуть ли не на танцполах. В каком он городе?

Льву не хотелось отвечать на этот вопрос. Не нужно бывать в Америке, чтобы знать, какой он – Сан-Франциско. Он ярко представил это место ещё в детстве, когда по телеку крутили песню про «город в стиле диско» и «тысячу огней». Ну, скажет он сейчас Артуру, где Яков, а тот закатит глаза и протянет: «Ну, всё поня-я-ятно». Станет ещё хуже.

Мало Льву было головной боли: теперь он не мог перестать думать, где Яков и с кем. Не может быть такого, что один. В прошлом году он ляпнул про свободные отношения – почему? Просто так? А может, нет? Может, он придумал, что всех придумал? Ну, тех парней, всех эти Саш, Миш и Лёш – может, они правда были? И сейчас кто-то есть. Какие-нибудь Алексы, Майклы и Джорджи. Может, он с ними прямо сейчас, пока Лев корпит над учебниками по английскому, то порываясь бросить («Нахер надо в эту Америку!»), то снова открывая таблицу с неправильными глаголами («Блин, я же их все забыл»).

Бывали вечера, когда Лев не получал сообщений от Якова, и тогда он, не сдерживаясь, вываливал на него поток язвительных вопросов:

«Почему ты сегодня не написал? Что, за весь день на нашёл времени? Интересно, чем ты занимался?»

Как правило, ответ приходил быстро, и в нём Яков, извиняясь, объяснял, что очень устал на учебе, а потом работал («баристой в Старбаксе» — какое-то странное словосочетание, в котором Лев не понял ни слова), пришел домой и сразу вырубился, или не нашёл времени подойти к компьютеру, потому что, опять же, его чем-то нагрузили в университете.

Лев, читая, не верил ни единому слову: точно ли в университете? А может, в одном из тех гей-клубов, которые стоят там на каждом углу, и где трахаются прямо на танцполах? Однажды он прямо так и спросил, почти дословно.

Читая ответ Власовского, он слышал его возмущенный голос:

«Какие клубы? Мне вообще не до этого. Яков»

Обрадовавшись, что смог его подловить, Лев быстро напечатал:

«Ты мне сам говорил, что ходишь по гей-клубам и ищешь похожих на меня»

«Это было летом, когда я только приехал. Зачем мне туда ходить, если я тебя уже нашёл? Яков»

«Хватит везде добавлять «Яков», - писал Лев уже из вредности. – Я прекрасно помню, кто ты такой».

«Это такая форма письма в Америке, пишу по привычке. Извини, больше не буду, раз тебя это бесит».

«А с кем ты там ещё переписываешься, в этой Америке?»

«Лев, серьёзно, хватит. Если ты так боишься, что я изменяю, переезжай. Иначе к чему эти отношения?»

Этот вопрос, такой очевидный и простой, застал его врасплох. И правда, зачем? Не протянешь же всю жизнь на разных континентах. А если не планировать быть вместе всю жизнь, зачем вообще быть вместе?

Вариантов было два: или Лев переезжает, или они расстаются. Конечно, он подумывал над третьим вариантом, сказать Власовскому: «Слушай, может, лучше ты?», но Яков ни за что не стал бы менять Америку на Сибирь (и Лев его понимал – никто бы не стал). И что им в этой Сибири делать? Можно подумать, она обещает им что-то лучше, чем то, что у них уже было раньше.

Поразмыслив над ситуацией, Лев понял, что ничего не теряет. Ну, может, первый год обучения, но это не страшно. Артур и Карина хорошие люди, да и братья-африканцы ничего, но настоящей дружбы у него ни с кем не сложилось. Никто здесь его не знает, свой первый новый год он бы провёл в одиночестве, не прилети Яков. Так стоит ли цепляться за этот город, теряя человека, который его действительно любит?

Когда цифры на календаре подобрались к середине января, Лев, давя в себе чувство глубокого унижения, написал Якову:

«Можешь помочь с оплатой экзаменов?»

Отправив, он, недолго думая, дописал ещё одно сообщение:

«Я верну, когда приеду».

Лев [38-39]

Очередь к телефону-автомату тянулась вдоль коридора на первом этаже и заканчивалась возле дверей, ведущих на кухню. В обычные дни здесь было поспокойней, но тогда, в конце мая, всем нужно было срочно позвонить домой: рассказать о зачетах, сессии, практике, планах на каникулы и, конечно же – «Мам, испечешь блинчики к моему приезду?».

Лев стоял в этой очереди изо дня в день, начиная с апреля, и никак не мог подгадать нужного момента. Добравшись до телефона, он опускал в прорезь монетку на леске (способ, подсмотренный еще в детстве в фильме «Игла»), набирал домашний номер, слышал в трубке густой отцовский голос и молчал. Дышал. Отец тоже дышал, переспрашивая: «Алло? Алло?», сначала спокойно, а потом становился нервным и раздраженным. Это длилось, пока кто-то из них первым не бросал трубку. Чаще всего – Лев. Он кидал её на рычаг, резко дёргая вниз, и монетка, звякая, возвращалась к нему. Тогда монетку с леской он убирал в нагрудный карман рубашки, доставал другую и опускал её в прорезь ещё раз, по-настоящему, и звонил Кате. Он считал, это честно: платить нужно только за состоявшийся телефонный разговор. Конечно, вся очередь неодобрительно цокала – и потому, что он не платил, и потому, что звонил на два номера, задерживая остальных. Но кто ему что сделает? У него же бита под кроватью.

Однажды, в начале июня, получилось. Лев даже вздрогнул от неожиданности, услышав в трубке мамин голос: очень тихое и утомленное: «Слушаю».

Сначала он замолчал, по привычке. Потом молчал уже от страха – он так намучился с этими звонками, что перестал верить в мамин ответ, а потому забыл всё, что собирался сказать. Почувствовав, что мама тоже становится раздраженной и вот-вот бросит трубку, он испуганно произнес: - Мам, это я.

Теперь замолчала она. Он слышал, как зашелестело в трубке от её дыхания.

- Лёва? – наконец переспросила мама.

- Да.

- Господи, Лёвушка, - она заплакала, срываясь на истеричные интонации. – Где ты? С тобой всё хорошо? Как ты мог?..

Льва царапнули её слёзы, но он постарался сохранить холодное спокойствие:

- Я не мог по-другому, мам.

- Где ты? – снова повторила она. – Ты в порядке?

- В Новосибирске. Но я улетаю.

- Куда? Домой? – спросила она с надеждой.

- Нет. В Америку.

Мама перестала плакать. Всхлипнув, она спросила твердым голосом, как, бывало, спрашивала с него в детстве:

- Это что ещё за фокусы?

- Мне дают грант в медицинском университете, в Калифорнии.

Мамин тон стал ещё строже:

- Подожди, что за ерунда?

Лев прерывисто вздохнул.

- Мам, порадуйся за меня, - у него некстати задрожал голос от неожиданной, совсем детской обиды. – Это же круто…

- Что крутого? – искренне не поняла мама. – Возвращайся домой немедленно.

Лев молчал, не зная, что делать дальше. Бросить трубку, как обиженный подросток? Но дело же не только в обиде. Просто закралось в душу тоскливое понимание: кажется, у него нет родителей. И не было никогда. Воспитатели были, а родители – нет.

- Пока, мам, - хрипло ответил он.

- Что значит «пока»?! – возмутилась она. – Лев, подожди! Откуда ты звонишь? У тебя есть номер? Возвращайся домой, я тебе говорю. Папа всё поймёт. Он простит тебя.

Лев грустно усмехнулся:

- А я его не прощу.

Мама опешила от его ответа, начала заговариваться:

- Д-да… Да как ты смеешь, Лёва! Папа для тебя всё самое лучшее!.. А ты!.. Такое время было!.. Да кем бы ты вырос без него!

- А кем я вырос с ним?

Мама замолчала. Лев слышал, как она шумно дышит носом, видимо, пытаясь придумать, что сказать. Но говорить было нечего, он это знал. Мама понятия не имела, кто он такой.

- Пелагее привет, - сказал Лев, так и не дождавшись ответа. – Скажи, я извиняюсь, что не написал письмо. Боялся, что вы перехватите.

Он с силой бросил трубку на рычаг: в этот раз от злой обиды, а не потому, что хотел смошенничать. Монетка на леске выскочила из автомата и звонко упала на пол. Лев не стал её подбирать: зачем? Это был последний раз, когда он кому-то звонил.

Закрыв летнюю сессию на отлично, Лев написал заявление на отчисление по собственному желанию (в голове тем временем вертелось: «Господи, что я делаю?»), сдал комендантше своё место в комнате, попрощался с африканцами и, прихватив с собой всё тот же походный набор – сумка и бита – покинул территорию общежития. Заглянул попрощаться к Артуру – тот был с парнем, с декабря они сменились несколько раз и Лев не успевал запоминать имена. Трогательного прощания не получилось.

- А, это ты, – разочарованно произнёс Артур, увидев Льва на пороге. Ждали кого-то другого, что ли? – Ну, ты полетел?

- В семь утра из Москвы.

- Прямой рейс?

- Пересадка в Германии.

- Удачи, дорогой, – Артур приобнял его за плечи и мокро чмокнул в щеку.

Лев поморщился от легкой брезгливости и незаметно махнул по щеке рукавом рубашки, стирая ощущение поцелуя.

- Пиши, звони, – добавил Артур, опуская пальцы на ручку двери, как бы готовясь её закрыть.

Лев отступил на шаг.

- Ага, ты тоже. Пока.

- Пока, – Артур скрылся, хлопнув металлической дверью.

Спустившись на подъездное крыльцо, Лев постоял под козырьком, думая, куда бы податься, пока есть время, и отправился к Карине: она говорила, что будет ждать его всерьёз – «поставлю чай, заварю печеньки».

Оглядев небольшую спортивную сумку на плече Льва и биту (закинутую на другое плечо), Карина сказала, что он – дурак. А ещё – «Вообще с ума сошёл». Короче, она сказала, что биту надо прятать.

- В Москву ты ещё, может, и проскачешь с ней, но за границу – ни за что.

Она отдала ему свой чемодан на колесиках: они вместе перепаковали вещи, спрятав биту под слоями одежды. Лев по привычке чуть не сказал, что потом вернет чемодан, но Карина, заранее предвидя эту фразу, перебила его:

- Считай, это мой подарок. На новоселье.

Вещей у Льва оказалось мало и чемодан получился полупустой – было слышно, как бита катается туда-сюда при каждом перемещении багажа в пространстве.

Лев просидел у Карины на кухне до самого вечера, слушая восторженное щебетанье:

- Блин, я так за тебя рада! Это так круто! И так романтично! Вы прям со школы встречаетесь?

- Ага, - Лев поспешно поднес к губам кружку с чаем.

- А почему сразу не поехали вместе?

Он пил мелкими глотками, стараясь быстренько придумать липовое объяснение.

- Ну… - наконец затянул он. – Там… Всякое… То, сё… Короче, не получилось.

- Ну понятно! – кивнула Карина, не переставая улыбаться.

«Да уж, очень понятно», - подумал Лев, пряча усмешку.

Сведя брови домиком, она спросила:

- Только дорого, наверное, да? Три перелёта сразу.

Дорого – не то слово. Лев никогда не видел таких денег раньше – особенно одновременно, особенно в своих руках. Передавая купюры в авиакассу, мысленно прикидывал, сколько месяцев он смог бы прожить на эту сумму.

- Дорого, – коротко ответил он.

- Ты со стипендии накопил?

Лев чуть чаем не подавился: смешно даже думать.

- Нет.

- А как? – удивилась Карина. И вдруг расплылась в восторженной улыбке: – Он за тебя платит?

- Ну, вроде того, - небрежно ответил он.

Правильным ответом было бы не: «Вроде того», а: «Да, платит, присылает огромные деньги, будто я его содержанка». Так, по крайней мере, думал Лев на самом деле.

- Это очень мило! – снова запищала Карина. – Хотя мне казалось, что у вас всё наоборот.

- Что – «наоборот»?

- Ну, ты больше похож на того, кто… ну… как бы за мальчика, а он тогда, наверное, больше похож на девочку, да? – рассудила Карина. – А платят же обычно за…

- Заткнись, – Лев зажмурился и вкрадчиво повторил: – Заткнись, заткнись, заткнись.

Карина застыла, окунув овсяное печенье в чай. Когда бисквит размок и отвалился она, ойкнув, начала вылавливать его ложкой. Лев, открыв правый глаз, виновато проследил за её действиями.

- Извини, - буркнул он.

- Нет, ты извини, - она выложила размякший кусок печеньки на блюдечко. – Я, наверное, фигню сказала.

- Да, ты фигню сказала.

- Извини, - снова повторила она.

В полночь Лев вызвал такси от Карининого дома и поехал в Толмачево. Она порывалась сесть в салон вместе с ним, но он не разрешил: нечего потом одной среди ночи добираться.

В аэропорту, не давая себе шанса на промедления и раздумья, он сразу отправился к зоне досмотра. Там выстроилась небольшая очередь, Лев встал в конец, опершись на вытянутую ручку чемодана. Когда толпа начала редеть, а он собрался пройти вперед, справа что-то щелкнуло. Лев повернул голову на звук.

Какая-то наглая девушка стояла прямо возле него, в упор прицеливаясь из квадратного фотоаппарата. Она нажимала на кнопку и тут же, из вытянутой щели, вылезал снимок. Лев нахмурился: не очень вежливо вот так фоткать незнакомцев.

Уловив его возмущение, девушка, убрав фотоаппарат от лица, быстро сказала:

- Прости, прости. Я порву и выкину при тебе, если не понравится. Просто ты так хорошо смотрелся.

Лев не поддался на эту сладкую лесть.

- Хорошо смотрелся? Уставший, в первом часу ночи?

- В этом своё очарование, - улыбнулась она.

Девушка подошла ближе и Лев заметил, какая она на самом деле юная – лет шестнадцать, не старше. На носу и щеках виднелись редкие веснушки, словно её случайно обрызгали из кисточки. Объясняясь с ним, она смущенно морщила нос, и веснушки собирались у переносицы.

- Смотри, - сказала она, показывая ему получившиеся фотографии.

На первом снимке Лев стоял, глядя в пол, а не в камеру, и выглядел очень уставшим – будто три перелёта уже позади. На втором он, услышав щелчок, приподнял голову и смотрел в камеру с несвойственным ему живым любопытством – Лев сразу отсеял этот снимок. Снимок-ложь. Он никогда так не смотрит. Третий был самым правдивым – он хмурился, готовый ворчливо спросить: «Ты чё меня фоткаешь?».

- Этот можешь оставить, - разрешил Лев.

- Спасибо!

- А ты это зачем? Ну, фоткаешь незнакомцев.

- Просто хобби, - пожала плечами девочка. – И я не незнакомцев… Я вообще больше люблю пейзажи, архитектуру. Хотела пробраться на взлётную полосу, чтобы сфотографировать самолёт, идущий на посадку, но меня не пустили.

- Ты специально для этого в аэропорт приехала? – хмыкнул он.

- Нет, вообще-то мы тут с мамой, - пояснила она. – Брата из лагеря встречаем.

- Из трудового или концентрационного? – неудачно пошутил Лев.

- Из летнего! – девочка глянула за его спину. – Тебе, наверное, пора, очередь прошла…

Он быстро обернулся.

- Ага…

Странное чувство: ему казалось, что он должен остаться с ней. Будто дежавю – или как это называется? Кто-то, кого ты никогда не встречал, кажется тебе ужасно знакомым.

Лев шагнул назад, смахивая с себя пугающее, почти мистическое ощущение.

- Я пойду, - произнёс он.

- Пока, - девушка подняла руку в прощании.

Льву запомнилось, как она странно это сделала: обычно люди машут ладонью, а она по очереди загнула пальцы, начиная от указательного. Он отвернулся, проходя через металлические рамки.

Едва Лев вышел из самолёта, как нос, рот и даже глаза забились горячим воздухом, будто ватой. Он попытался сделать вдох, но стало хуже: жар прошелся по носоглотке, обжёг легкие и вызвал чувство дурноты. «Похоже, - подумал Лев, - это был самолёт прямиком в ад». Сложно было поверить, что здесь живут люди, что все эти американцы, протискивающиеся из самолёта между ним и стюардессами, не замечают, что попали в котёл.

Делать было нечего (не оставаться же в самолёте) и Лев, кивнув на прощание стюардессам, неспешно спустился по лестнице. Миленький парень-стюард, провожающий пассажиров у подножия трапа, улыбнулся ему, желая хорошего дня. Лев задумался, оглядываясь назад: неужели он так легко выдерживает эту жару, несмотря на плотный брючный костюм?

В здании аэропорта стало легче, его окутало приятной прохладой и некоторое время парень провел у кафельной стены, опершись на неё спиной. Под тонкую ткань рубашки пролезало колючее чувство холода. Когда стало зябко и некомфортно, Лев проследил, куда направляется поток пассажиров, попадая в аэропорт, и пошёл за всеми.

Он отставал, потому что вертел головой в разные стороны: «Какое всё красивое… Потолок из стекла… Двери открываются сами… Как будто будущее из фильмов про будущее». Когда он столкнулся с первой раздвижной дверью, той, что была у входа, то затормозил от неожиданности, и кто-то врезался в него сзади, сказав невнятную гадость по-английски. Лев разозлился: легко обзываться, когда твой город на сто лет опережает всеобщую цивилизацию. Но чем дольше он бродил по лабиринтам аэропорта Сан-Франциско, тем сильнее начинал подозревать, что попал не в будущее, а в настоящее. Всё, что он видит, и есть сегодняшняя жизнь, самое настоящее «сейчас». Просто до этого он жил в тоскливом и сером «тогда».

Он вышел на пункт пограничного контроля, передал паспорт белозубому качку в белой рубашке с нашивками, тот очень долго сверял паспортное фото с реальным лицом Льва (зелёные глаза быстро бегали вверх-вниз), затем проставил печати, вернул документы и разрешил проходить.

От пограничного пункта Лев снова пошёл за всеми, не обращая внимания на указатели, набрёл на багажное отделение, забрал свой чемодан, жалобно погладив через пластиковый корпус биту («Как ты там, маленькая?») и опять – куда все, туда и он, лишь бы выйти побыстрее из этого стеклянно-кафельного царства.

Когда очередные раздвижные двери вывели его на перрон к одноногому поезду, Лев шарахнулся обратно. Он видел похожую ерунду во Франкфурте, из окна аэропорта, но сам на ней не катался: нафиг надо, на чём вообще эта громадина держится? Гигантский поезд, покачиваясь из стороны в сторону, рассекает на огромной скорости по узенькой дорожке, проложенной по воздуху – и они хотят, чтобы он в это сел? Нет уж, спасибо. Где-то там, у выхода, его должен ждать Власовский. Он и пешком справится.

Следуя по указателям, Лев шел в сторону: «Мeeting point», и, наконец, добрался до дверей с красными предупредительными треугольниками: «Exit Only». Пройдя через них, он оказался на эскалаторе, а когда вынырнул наружу, будто из-под земли, сразу увидел Якова. Тот читал книгу, расположившись на одном из соединенных металлических стульев.

Выдохнув с облегчением, Лев поспешил к нему, продираясь через толпу, и Власовский повернул голову, словно почувствовал его приближение. Улыбнувшись, он поднялся навстречу, и Лев, бросая чемодан у сидений, налетел на Якова, обнимая того за плечи: так ему было радостно, что он нашёл выход, и больше не один в этой стране с белозубыми людьми. Яков, засмеявшись, обнял его в ответ, обвив руки вокруг талии Льва, и когда тот, нахмурившись, посмотрел на него, чтобы сказать: «Так, ну за талию при всех обнимать – это чересчур», Яков потянулся к его губам. Лев, отводя голову назад, поинтересовался: - Что ты делаешь?

- Хочу тебя поцеловать.

- Не здесь же, - Лев разжал объятия, смутившись их длительностью.

Яков произнёс успокаивающим тоном:

- Не парься, здесь это можно. Никто и не посмотрит.

- Да? – язвительно переспросил Лев. – Откуда ты знаешь? С кем-то уже целовался в аэропорту?

- Видел, как это делают другие парни, – холодно ответил Яков. – Вон, например.

Парни, на которых указал Власовский, не целовались, но шли, переплетя пальцы рук, и пока один что-то живо рассказывал другому, второй периодически подносил его руку к своим губам и целовал. Льва передернуло от этого зрелища.

- Нет, спасибо, - медленно произнёс он, отводя взгляд. – Я так не хочу.

Якову было что ответить, но, видимо, не желая ссориться, он покладисто отозвался:

- Хорошо. Ты привыкнешь.

Лев хотел возразить, что не собирается к такому привыкать, но у него тоже не было сил спорить. Он промолчал.

Яков, со словами: «Я помогу», поднял с пола чемодан, но Лев выхватил у него ручку:

- Я сам могу себе помочь. Лучше выведи нас отсюда.

Власовский, вздохнув, повёл Льва за собой, но не к указателям выхода, а назад к эскалаторам – откуда Лев только что пришел.

- Я там уже был, - напомнил Лев.

- Там БАРТ.

- Кто?

- Ну, типа метро, только наземное, - пояснил Яков.

- Тот одноногий поезд?

Власовский рассмеялся:

- Чего? Какой поезд?

- Ну, у него как будто нет колес и он ездит по этим узким дорогам, подвешенным в воздухе.

- Тебя это пугает? – Яков улыбнулся, не скрывая удовольствия: его, похоже, забавлял этот страх.

Лев решил не давать ему лишнего повода поглумиться.

- Не пугает. Идём.

- Если что, я рядом, - Яков коснулся его руки, но Лев резко отошёл в сторону, одёргивая.

Пока они спускались на красную линию, Власовский объяснял, что «дороги, подвешенные в воздухе» только на территории аэропорта, а по центру города и до Беркли они будут ехать под землей, как в обычном метро. Льва это и успокоило, и расстроило: не на что будет посмотреть.

Он спохватился:

- Я еду до Беркли? С тобой?

Яков отвёл взгляд:

- Ты можешь пока остановиться у меня. Я договорился с администрацией кампуса, но пообещал, что ненадолго.

- Но у меня же есть свой кампус.

- Да, просто… - Яков помолчал. – Хочу пока побыть с тобой, а не сразу разъезжаться.

Лев сощурился, заподозрив неладное. Когда он спрашивал Якова, далеко ли находятся их кампусы друг от друга, тот ответил: «Конечно нет, это же один и тот же университет». Он припомнил ему эти слова.

Власовский ответил уклончиво:

- Это смотря с чем сравнивать.

- Сколько? – требовательно спросил Лев. – В километрах.

- Где-то шестьсот.

- Шестьсот?! – заметив, как на него заоглядывались на перроне, Лев понизил голос: - С чем ты сравнивал? С Новосибирском?

- Но это же правда лучше, чем жить на разных континентах, - почти жалобно ответил Яков.

Пока они спорили, подъехал поезд, и Лев сам не заметил, как оказался внутри, оттесненный к стенке потоком людей. Яков прижался ко Льву, обхватил его за талию и прошептал на ухо:

- Это всё ерунда. Главное, что мы рядом.

- Не так близко, - попросил Лев.

- Здесь тесно.

Власовский продолжил стоять, прильнув ко Льву, и не меньше получаса тому пришлось напряженно оглядываться: точно ли никому до них нет дела? Большинство людей читали книги или газеты, тыкали по кнопкам пейджеров и телефонов, не обращая никакого внимания на зажимающуюся парочку в углу. Когда проехали центр, вагон начал заметно пустеть, и ребята сели на освободившиеся места. Яков сразу же опустил ладонь на колено Льва, и тот нервно дернул ногой, смахивая руку.

- Ты специально меня бесишь? – раздраженно спросил он.

Яков смеялся, растерянно и удивлённо:

- Ты попал в гей-столицу мира, неужели ты не понимаешь? Здесь можно всё.

Поднявшись из подземного метро, которое Яков называл «наземным», Лев снова попал в удушливую духоту. Когда они там, внизу, проходили через рамки, Власовский приложил пластиковую карточку к зеленому кругу и маленькие дверцы распахнулись, пропуская их. Лев прошел первый, пораженный увиденным: что это ещё за фигня? Как она работает? Это даже не жетон, который попадает внутрь! Но он забыл спросить про чудо-карту: жара была такая, что мысли плавились.

- Здесь всегда так? – устало спрашивал Лев, плетясь за Власовским.

- Сегодня исторический максимум, - ответил тот. – Тридцать девять градусов. Такого не было никогда, так что ты везунчик.

Лев не чувствовал себя везунчиком: хотелось бы застать исторические события поинтереснее. Ну, не такие, как развал страны, а что-нибудь… Повеселее.

Подняв голову, которую от жары тянуло к земле, Лев чуть ли не взывал при виде автобусной остановки.

- Серьёзно? Ещё автобус?

Когда он был ребенком, для него существовало два ада не земле: столовая после третьего урока и питерские автобусы в час-пик при тридцатиградусной жаре. Интересно, в сорокоградусную будут такие же ощущения?

- Десять минут, - утешил его Власовский. – И они с кондиционером.

Автобус вёз ребят по узенькой дорожке вдоль одноэтажных ресторанов, кофеен и магазинчиков. Они стояли, как аккуратные дома-коробки – почти совершенной квадратной формы.

- Не так я представлял себе Сан-Франциско, - проговорил Лев. – Или это Беркли?

- Это Окленд.

Лев разозлился: тут столько пригородов в десяти минутах езды друг от друга, а Власовский отправил его за тридевять земель?

Окленд напоминал Петербург схожей планировкой: домишки стояли вплотную друг к другу так, что не разберешь, где закончился один и начался другой. Только архитектура была совсем не питерской, а… уродской. Каждый владелец оформил свой домик-магазин, как на душу легло, и получилось кто во что горазд – никакого чувства стиля. Единственное здание, в которое Лев ткнул пальцем, сказав: «Во, красиво», оказалось пресвитерианской церковью. Тогда он тут же передумал: - Ну и фигня значит. Почему у них нет крестов? Как понять, что это церковь?

- На ней написано.

«Какой ты умный, Власовский, аж тошнит», - раздраженно подумал Лев, но вслух не сказал.

Он предвкушал, как в какой-то момент перед ним откроется завораживающий вид на студенческий городок: массивные здания, похожие на замки, вокруг которых раскинулся просторный парк или даже заповедник, настоящий уголок живой природы, с идеально стриженной травой и прудом, населенным уточками.

Короче, может быть всё это и было – где-то там. А автобус привёз их к серой шестиэтажке, про которую Яков гордо сказал:

- Моя общага.

Оно выглядело получше, чем общежитие Льва в Новосибирске, но, знаете… Америка переоценена.

В холле был сделан хороший ремонт, вместо клеенчатых скамеек (как в его общаге) стояли кожаные кресла и журнальные столики, кафельный пол натерли до блеска, в воздухе витал едва уловимый цветочный аромат, но Лев всё равно пожимал плечами (мол, ничего особенного) и скептически оглядывал идеально ровные аляповатые стены (в красно-желто-оранжевых разводах). Не впечатлила его и информация о тренажерном зале с бассейном в цокольном этаже.

- Подумаешь, у нас тоже есть, - буркнул он.

Уточнять, что почти все тренажеры сломаны, а бассейна нет, Лев не стал.

Когда они поднялись в жилой блок на втором этаже, Лев уточнил:

- С кем ты живешь?

- Один.

- Один? – он подумал, что ему послышалось.

- Да. Здесь живут либо по двое, либо по одному.

- А за какие заслуги ты живешь один?

- Ни за какие. Раньше у меня был сосед, но я решил съехать в одиночную, чтобы ты мог приходить, - он со вздохом уточнил: - Соседу было бы пофиг, но тебе, наверное, нет.

- Не стоило переплачивать, - цыкнул Лев.

- Ты того стоишь.

Яков снова потянулся к нему, чтобы чмокнуть в щеку, но Лев увернулся, хотя они шли в пустом коридоре. Только оказавшись за закрытой дверью комнаты, он расслабился, и когда Яков устало спросил: «Теперь-то можно?», разрешил себя поцеловать.

Комната Якова была скромной: кровать, письменный стол и шкаф – больше ничего. Даже беднее, чем у них в общаге: они вот протащили обеденный стол, телек, холодильник, но в Америке, наверное, с этим строже. В любом случае, даже при такой скудности мебели, выглядела комната богато: без облезлых обоев, скрипучего пола и желтых потеков на потолке.

- Прямо как для людей, - оценил Лев.

Первым делом он изучил карту штата, которая висела у Якова на стене (Власовский сказал, что она там была еще до него, и вообще, они тут все помешанные на своих штатах – гимны надо знать, гербы чтить). Льву это показалось смешным. Он представил, как въезжает в общагу Новосибирска, а там – оп – карта Новосибирской области на стене, вместе со словами гимна и гербом. И с Карасуком, конечно, в который он дротиком пульнул.

Но сейчас этот американский патриотизм был только на руку.

Кампус медицинского университета располагался в Риверсайде, и Лев на секунду потерял дар речи, когда провёл пальцем от этого города к ближайшему мегаполису.

- Это же Лос-Анджелес… - проговорил он.

- Ну… Да, - Власовский, виновато потупившись, встал рядом.

- Это вообще другой город.

- Ага.

- И ты мне этого не сказал.

- Я думал, ты сам знаешь, - он легкомысленно пожал плечами.

Ясно было, что ничего такого он не думал.

- Откуда мне знать? – вспылил Лев. – У меня не висит карта Калифорнии на стене!

- Не кричи, - попросил Яков. – Между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом каждый день летает больше десяти самолётов. Это всего один час.

- О, неужели ты настолько разбогател, пока мы не виделись? – иронизировал Лев.

- …и поезда ходят, - продолжал Яков. – Вообще нет никаких проблем, чтобы ездить друг к другу на выходных.

- Пиздец, - Лев ударил кулаком по карте и устало сел на кровать.

Яков уговаривающим тоном заныл:

- Ну, это же лучше, чем то, что было раньше. Это лучше, чем видеться раз в полгода. Разве ты не этого хотел?

- Я не хотел быть один, - сказал Лев самое болезненное из всего, что чувствовал.

Яков замолчал, видимо, смущенный его откровенностью. Подойдя ближе, он обхватил Льва за плечи, прижимая голову к себе, к солнечному сплетению, и мягко проговорил:

- Я тоже очень хочу быть ближе. Но в Беркли нет медицинской кафедры, а в Сан-Франциско только после ВУЗа.

- А почему у вас нет? – сердито спросил Лев, будто Яков был в этот виноват. – Вы ж главный корпус.

- Не знаю, - он вздохнул. – У нас естественные и гуманитарные науки. Физика, химия, литература…

Лев отпрянул, вырываясь из его объятий.

- Литература? В Беркли есть литература?

- Да. А что такое?

- Почему ты мне не сказал?

- А должен был?

Конечно, Власовский не был виноват в том, что ничего не знал: ни про первое стихотворение в день смерти Шевы, ни про все последующие, стыдливо записанные в блокнот, ни про мучительный выбор между Москвой и Новосибирском. Лев никому об этом не рассказал. Но обидно было почти до слёз: как будто жизнь дала ему ещё один шанс одуматься, а он его проглядел.

- Не должен был, - буркнул Лев, отворачиваясь.

- Ты хотел на литературу?

- Ничего я не хотел.

Яков, вздохнув, сел на пружинистую кровать рядом с ним. Примирительно ткнувшись носом в Лёвино плечо (как котята тыкаются в новые предметы), он, взяв его за руку, попросил:

- Давай полежим. Как тогда.

Лев кивнул, загоняя поглубже детскую обиду. Может, Власовский недогадливый дурак, но полежать с ним в обнимку было тогда нужнее всего.

Лев [40-41]

Жилой кампус университета Беркли располагался в часе езды от центра Сан-Франциско, и, к сожалению Льва, весь этот час проходил в подземной одноногой электричке. Он начинал испытывать мрачную тоску по местам, которых никогда не видел вживую: где же Золотые Ворота и Твин Пикс? А кафедральные соборы и башни? Пока единственная башня, которую он увидел: колокольня с часами на территории университета. Но она не очень впечатлила Льва. Он сказал: - Подумаешь, в Петербурге есть похожие.

- Это одна из самых высоких в мире, - уточнил Яков.

- Подумаешь, - повторил Лев, исподтишка оглядывая громадину из светлого кирпича.

Конечно, он лукавил: ничего похожего он нигде до этого не видел, но после вестей о Риверсайде и его удаленности от Сан-Франциско, Лев заранее был недоволен всем.

Они стояли у подножия башни, и Яков, задрав голову, тоном экскурсовода сообщил:

- Среди студентов это самое популярное место, чтобы покончить с собой.

Он хихикнул, а у Льва перед глазами появился Шева. По горлу прошлась судорога, он закашлялся и Власовский, опустив голову, посмотрел на него и чертыхнулся.

- Извини.

Меняя тему, Лев спросил:

- Туда свободный вход?

- Только для студентов Беркли. Для туристов четыре доллара.

Самоубийство за четыре доллара? Выгодные расценки.

Лев мысленно посчитал, сколько это: четыре доллара (не для самоубийства, конечно – из туристического интереса). Сто с лишним рублей! Почти сто двадцать. Не то чтобы очень много, но на них можно… Можно поесть. А в его бедственном положении лучше не разбрасываться деньгами, на которые можно поесть.

Яков, будто проследив всю эту мысленную цепочку во взгляде Льва, предложил:

- Я могу купить тебе билет.

- Нет.

- Да правда, мне не…

- Нет. Пойдем дальше, - он потянул Якова за рукав.

Власовский предпринял ещё одну попытку:

- С высоты видно Золотые Ворота.

- Успею и вблизи посмотреть, - буркнул Лев.

В первый день они бестолково бродили в окрестностях Дьюрант-авеню, и Лев уже начинал думать, что всю эту Америку, с её небоскребами, яркими вывесками и ночной жизнью, он сам придумал. Когда Власовский в семь вечера ушёл на работу в этот свой «Старбакс», Лев в одиночку обошел все параллельные и поперечные улицы, любопытствуя, встретится ли ему хоть один дом выше шести этажей. Не встретился. Самым высотным домом в округе была сизо-серая многоэтажка общаги.

Вернувшись к одиннадцати вечера в пустую комнату, Лев позвонил Якову и поинтересовался, когда тот вернется. Власовский, перекрикивая музыку на фоне, сообщил, что его «вечерняя» смена закончится в три часа.

- Какой-то затянувшийся вечер, - холодно ответил Лев, начиная догадываться, что ему врут.

- Извини, - невнятно ответил Яков. – Сам знаешь, ночной город…

Лев бросил трубку (и в прямом смысле тоже – кинул на кровать), сел за письменный стол перед картой Калифорнии и нервно застучал пальцами по столешнице. Он ярко представил, как бешенная белка, поселившаяся у него в голове, начала бегать в колесе, раскручивая мысли до ультраскорости.

Ему врут. Это очевидно. Зачем врут? Потому что не хотят говорить правду. А когда не хотят говорить правду? Когда она… неприглядна. Страшна. Опасна. Есть множество неприглядных, страшных, опасных профессий, и Яков связался с одной из таких – без сомнений. Но не все эти профессии связаны с работой по ночам под грохочущую музыку. Значит, нужно составить список из ужасных профессий и вычеркнуть из него все, что не подходят.

Лев потянулся к своему чемодану, чтобы вытащить блокнот, но, передумав, стремительно одернул руку. Блин, да зачем это! Всё и так очевидно. Власовский – проститутка. Иначе откуда у него есть деньги на все? На его экзамены, на самолёты, на смотровую площадку в дурацкой университетской башне. Лев раньше не знал ни одной проститутки, но был уверен – это те люди, которые могут позволить себе всё. Иначе зачем ею вообще становиться? Ведь можно было бы работать в фирме по производству фаянсовой посуды, быть кем-то социально приемлемым, но из года в год куча людей становятся проститутками, и если дело не в деньгах, то Лев тогда не знает, в чём ещё оно может быть.

«В принуждении», - подсказал ему внутренний голос, который Лев тут же заткнул: дело в деньгах!

Он не ложился спать в ту ночь. Яков вернулся в пятом часу утра, и Лев встретил его всё там же: за письменным столом, уперев взгляд в карту Калифорнии. Не то чтобы он просидел без движения все это время. Он вставал, ходил, лежал, даже ненадолго задремал, но, когда стрелка на часах начала подбираться к четырем: сел за стол и многозначительно начал смотреть в стену. Он считал, что это придаёт ему серьёзности.

Яков, прикрыв за собой дверь, осторожно спросил:

- Почему не спишь?

- А ты почему? – поинтересовался Лев, не отрывая взгляда от Сан-Диего.

- Я работал.

Лев, разозлившись, разрушил ауру томной загадочности и резко обернулся на Якова:

- Да? Кем? Шлюхой?

Тот фыркнул:

- Чего? Ты серьёзно?

- Что за кофейня, работающая по ночам? Таких не бывает.

- Ты мне не веришь, - не спросил, а догадался Яков.

- Конечно не верю. Когда я тебе звонил, у тебя там музыка играла и вообще черт-те что ещё происходило.

- Что?

- Черт-те что! – он уже и сам забыл, что именно. Теперь ему казалось, что там была какая-то групповая оргия, но точно он припомнить не мог.

Яков прошёл в комнату и, наклонившись ко Льву, ласково облапил того за шею. Льва передернуло, когда он представил, что этой ночью Яков обнимал так кого-то ещё. Он попытался выкрутиться из объятий, но Власовский крепко держал.

- Давай завтра сходим туда вместе? – предложил он.

- Куда? – не сразу понял Лев. Не в бордель же.

- Ко мне на работу. Посмотришь, чем я занимаюсь.

- Так ты не этот… не кофевар? – слово «бариста» Лев не смог вспомнить.

Власовский ответил с присущей ему дипломатией:

- Ну, я немного слукавил, но по сути не наврал.

Когда следующим вечером они ехали в метро в Сан-Франциско, Лев всю дорогу мысленно умолял: «Хоть бы это был не бордель, хоть бы это был не бордель…». Едва они вынырнули из подземки, пройдя по указателям к Кастро-стрит, Лев начал догадываться: всё гораздо хуже, чем бордель.

Сначала он не заметил ничего странного. Разве что, фонари. Они были украшены ленточками цветов радуги, будто здесь планируется какой-то детский фестиваль. Но мало ли, чем они украшают улицы?

Яков повёл его дальше, вниз по покатому тротуару, Лев вертел головой, разглядывая окружающие магазинчики, но то и дело натыкался взглядом на бездомных. По количеству пьяниц и маргиналов на один квадратный метр Сан-Франциско переплюнул Санкт-Петербург, а ведь Лев считал, что это почти невозможно (однажды, когда он был маленьким, он не смог выйти из подъезда, потому что с обратной стороны к двери привалились двое спящих мужчин). Американские бездомные вызвали в нём больше брезгливости, чем жалости – какие-то они неправильные. В нормальной одежде (может, только помятые) и с едой. Вот в России всё в порядке с бездомными: исхудалые голодные бродяги. А если ты не такой, чего ты дома не живешь? Странно.

Чем дальше они шли, тем больше радуги замечал Лев: в витринах, на вывесках, в выкрашенных остановках.

- А почему всё… такое? – неопределенно спросил он у Якова.

- Во-первых, это гей-квартал. Во-вторых, сейчас месяц гордости.

Лев не знал, какую часть из этого сообщения понял хуже: первую или вторую. Наверное, лучше по порядку.

- В смысле гей-квартал?

- В этом районе много клубов и баров для геев.

- Почему?

Власовский пожал плечами:

- Так исторически сложилось. Ещё со времен Харви Милка.

Лев подумал, что если спросит сейчас, кто такой Харви Милк, то получит познавательную перегрузку. Решил держаться задуманного алгоритма:

- А что за месяц гордости?

- Июнь считается месяцем гордости ЛГБТ-сообщества в память о Стоунволлских бунтах.

- А причём тут радуга?

- Это символ сообщества. Его придумали в Сан-Франциско.

Лев хмыкнул:

- Ты специально стремился сюда переехать?

- Да. Я думаю, на сегодняшний день это самое безопасное место для таких, как мы.

- А что, в других опасно? – с сомнением спросил Лев.

- Конечно. Ты не замечал?

- Нет. Меня никогда не били из-за… этого.

- А меня били, - напомнил Яков.

- Ну да, - согласился Лев. – Потому что надо меньше трепаться.

- А может, не надо никого бить? – с раздражением спросил Яков.

- Это тоже, - кивнул Лев. – Но и трепаться не надо.

- Нам сюда, - оборвал его Власовский.

Лев опомниться не успел, как Яков затянул его за собой в стеклянные двери. Обернувшись назад, он прочитал вывеску: «Таверна Твин Пикс». Не очень-то похоже на кофейню.

Но и на бордель не тянуло: барная стойка, столы и стулья – всё внутри выполнено из дорогого дерева. Панорамные окна открывали отличный вид на квартал (и чуть-чуть на бездомных). Пахло древесиной, алкоголем и копченой рыбой, приятная музыка (что-то рокерское) едва улавливалась ухом.

Короче, обычный бар.

- И это ты скрывал? – уточнил Лев.

- Я думал, ты будешь злиться.

- На работу в баре?

- На работу в гей-баре, - поправил Яков.

- А, - Лев замер, обводя взглядом окружающее пространство: что-то же должно указывать на гей-бар. Не найдя ничего «гейского», он всё равно сказал: - Да, я злюсь.

- Видишь, - вздохнул Яков. – Я так и думал.

Он зашёл за барную стойку, на ходу надевая черный фирменный фартук, и, завязывая тесемки на спине, спросил:

- Сделать тебе что-нибудь?

- Ты типа бармен?

Яков фыркнул:

- Нет, это запрещено. В смысле, тут продажа алкоголя с двадцати одного. Я бариста.

- Ну, делать – не покупать, - заметил Лев.

- Верно, - подмигнул Яков. – Поэтому могу тебе что-нибудь сделать.

- Лучше кофе, - буркнул Лев.

Пока он ждал свой напиток, разглядывал через панорамные окна огромный рекламный баннер какого-то гей-шоу в каком-то гей-клубе. На баннере двое мужчин, обнаженных по пояс, недвусмысленно близко стояли друг к другу. Лев осуждающе покачал головой и отвернулся. Чудная страна: алкоголь до двадцати одного года нельзя, а на эти непотребства можно смотреть с любого возраста.

Над ухом раздался чей-то раскатистый бас: с ним поздоровались. И не просто поздоровались, а назвали “sweety”. Что-то вроде: «Я тебя здесь раньше не видел, sweety».

Лев резко обернулся и глаза в глаза столкнулся со взрослым бородатым мужчиной и его пивным дыханием. У мужчины было раскрасневшееся лицо и большие щеки – больше Лев ничего не разглядел, так близко тот к нему подобрался.

Мужчина начал что-то говорить ему, и по сальным, чуть небрежным интонациям, Лев догадался, что его клеят, причём очень грубо и нахально, как дешевку, как шлюху какую-то. Он вдруг забыл всё, что выучил за последние два года: всё, что повторял с Власовским, всё, что сдавал на экзамене, всё, что зубрил по ночам – ни одного английского слова в голове. Пустота. Как будто он никогда не говорил по-английски.

Лев хотел сказать, что он не знакомится, зашел случайно и вообще не гей, и вы все перепутали, мистер вонючий потный мужик, отойдите пожалуйста, но единственное слово, которое вертелось у него в голове, было: «Help, help, help…»

Но нет, он не будет его произносить. Он не будет никого привлекать к этой неловкой ситуации. Он сам разберется. Врежет ему, в конце концов. Разве была когда-нибудь такая ситуация, в которой ему не помогало простое «дать по роже»?

Когда мужик, продолжая что-то наговаривать, бесцеремонно положил руку на плечи Льва, тот прогнулся под тяжестью свиной конечности. Кажется, врезать не получится.

Только когда эта же конечность через воротник рубашки попыталась пробраться к ключицам, Лев не выдержал. Давя в себе последнюю гордость, он дернулся и позвал на помощь:

- Яков!

Яков среагировал быстро: отвлекшись от кофемашины, глянул через плечо и сразу сообразил, что случилось. Перекрыв краник с кипятком, он кинул полотенце на столешницу, и устало, будто уже десятый раз за день, прошёл к барной стойке с вежливой просьбой: - Сэр, пожалуйста, не приставайте к посетителям.

Мужик хмыкнул, продолжая придавливать Льва рукой:

- Да он не против.

- Он против.

- Да брось, смотри как ему…

Дальнейшее произошло стремительно: Яков перегнулся через барную стойку ко Льву, и тот в одно мгновение ощутил долгожданную легкость в плечах. Воспользовавшись ситуацией, он быстренько слез со стула и попятился назад: только так, со стороны, он увидел, как Власовский с силой сжимает мясистое запястье в своём кулаке и сквозь зубы повторяет: - Сэр, не приставайте к посетителям.

Когда Яков отпустил его руку, Лев заметил красный след от цепкого захвата. Сделав несколько гневных выпадов в сторону Якова, мол, «Да как ты смеешь» и «Что ты делаешь», мужик быстро потерял запал, сдулся и отъехал с кружкой пива к другому концу стойки. Яков, сердито надувая ноздри, посмотрел ему в след, а затем повернулся к обескураженному Льву.

- Что? – хмыкнул Яков. – Думал, я такой слабак?

- Вообще-то да, – признался Лев.

- Я тоже могу применять силу, просто не хочу. Иди сюда, - он собственнически взял Льва за руку и завёл за барную стойку, ограждая тем самым от стареющих американских мужчин.

В баре, кроме ребят, не было ни одного человека моложе сорока. Любые юные лица, мелькающие среди грузных мужчин, попадали в бар по незнанию или недоразумению: такие ребята, оглядевшись, стремительно покидали помещение. Но посетители смущали Льва не только возрастом, но и внешним видом: ему казалось, что он попал на тусовку байкеров, а не геев. Или, что еще хуже, на день рождение своего отца: в такие дни у них дома собирался похожий контингент.

Бармен был человеком такого же типа: одновременно и толстый, и мускулистый, со сверкающей лысиной и рыжей бородой. Они по-свойски болтали с Яковом за работой, напоминая мультяшных персонажей, вроде Тимона и Пумбы.

Лев пристроился в сторонке – вместе со стаканом кофе, который любезно приготовил Яков – и, подперев плечом подвесной шкаф со стеклянными бутылками, принялся ревностно наблюдать за работой Власовского: как тот общается с клиентами, выслушивает заказ, а потом ловко крутит рычаги и краны на кофемашине, поднося кружку то к одному, то к другому, взбивает венчиком пенку и вырисовывает на ней узоры. Сердито глотая терпкий напиток, Лев в который раз ловил себя на мысли: это теперь другой Власовский. Какой-то… странный. Излишне самоуверенный, нагловатый и дерзкий. Но кофе приготовил вкусный, хоть на том спасибо.

Каждый второй заказывал кофе, флиртовал с Яковом, называл его уменьшительно-ласкательными прозвищами и включал точно такие же мерзостные интонации, которые совсем недавно услышал сам Лев. Яков реагировал сдержанно-вежливо, кивал и улыбался, позволяя называть себя «сладким», «конфеткой» и другими сахарными словечками. Льва это разозлило: где же вся его хваленая сила теперь, когда нужно защищать самого себя?

- Почему ты им это позволяешь? – поинтересовался он, когда очередной клиент, допив кофе, удалился со словами: «Ещё увидимся, малыш».

- Они же ничего не делают, - вздохнул Яков, унося грязную посуду на кухню.

Лев хотел пойти следом за ним, но увидев других работников – поваров и посудомойщиков, затормозил, не желая привлекать внимание.

Когда Яков вернулся, он продолжил разговор:

- Они тебя дают какие-то уродские прозвища.

- Я не могу им этого запретить.

- Почему?

- Это называется «клиентоориентированность».

«Гомоориентированность это называется», - хотел проворчать Лев, но не стал.

- Тебе что, это нравится? Нравится, когда взрослые мужики клеят?

- Слушай, это специфика любого бара, - объяснял он. – В обычных тоже клеят, и женщины, и мужчины. Пьяный флирт.

- А что, обязательно работать в баре? Почему не в этом… короче, что ты там называл? Стар…

- Старбакс, - напомнил Власовский. – В кофейнях нет ночных смен. А совмещать учебу получается только с работой по ночам.

Льва охватило едва уловимое беспокойство: он что, совсем не отдыхает в учебное время? Университет, работа, четыре часа сна и всё по новой? Но эти мысли проскользнули мельком, вспорхнули как бабочка с цветка и исчезли в неизвестном направлении. Вместо них закрутились старые добрые: «Ему по-любому всё это нравится, чертов лжец».

Яков, протерев барную стойку, закинул полотенце на плечо и повернулся ко Льву:

- Гарри меня сегодня отпустит в час, хочешь потом сходим кое-куда вместе?

- Куда?

- Сюрприз.

- Опять что-то гейское? – нахмурился Лев.

- Ну и что? Это плохо?

Лев многозначительно закатил глаза вместо ответа.

Яков предложил ему пройтись по кварталу самостоятельно: посмотреть на город, зайти в сувенирные лавки, поболтать с местными, но он, сверля взглядом зашедших в бар мужчин, твердо произнес:

- Я буду здесь. С тобой.

Следующие несколько часов он, примостившись сбоку от барной стойки, отгонял от Якова прилипал, как отгоняют надоедливых мух от варенья. Едва какой-нибудь мужичок пристраивался напротив Якова с заготовленным набором вопросов: «Как дела? Ты знакомишься? Как тебя зовут?», Лев был тут как тут: - Он не знакомится. Никак его не зовут. Он – мой.

Льву самому не нравилось, как хищнически звучала последняя фраза, но не мог он сказать: «парень», «мой парень». А «бойфренд» - еще хуже. Нелепое слово, придуманное для тоненьких девичьих голосов.

Один из мужчин, разительно отличающийся от остального контингента – прилизанный, выбритый офисный планктон, заявил Якову, что его «blondie» распугивает клиентов, тявкая на них, как нервная болонка. Лев, услышав это, не знал, что его оскорбило больше: слово «blondie» или сравнение с болонкой.

Закатав рукава на рубашке, выражая готовность к драке, он произнес по-русски:

- Слышь ты, педик…

В его плечи уперлись руки Якова:

- Не надо, не надо. Это мой босс, - а затем, повернувшись к нему, снова перешел на вежливый английский: - Извините, это недоразумение. Он больше не будет.

Чудо, что тот вечер в баре не закончился мордобоем или увольнением Власовского. Но когда они покинули заведение без пяти час (бармен Гарри, не выдержав общество Льва, отпустил их пораньше), впереди была ещё целая ночь.

- Тут за углом, - сказал Яков. – Идём.

И Лев пошёл. Он знал, что ничего хорошего его «за углом» не ждёт, но деваться было некуда. Во-первых, нельзя оставлять Якова одного в местах, где много геев – накинуться, как сороки на всё блестящее. Во-вторых, он плохо помнил путь от метро до общаги и боялся возвращаться один. В смысле, не боялся, а просто… Просто не помнил.

Пройдя через тяжелые металлические двери, они оказались в тёмном коридоре, и Лев сразу догадался, что это за место. Клуб. Издалека доносилась приглушенная музыка: туц-туц-туц, в примитивном надоедливом ритме. Яков, взяв его за руку, повёл за собой по темному коридору (Лев почти ничего не видел, кроме белобрысой макушки Власовского), а потом, когда они прошли через ещё одни тяжелые двери в зал, по глазам ударил ярко-синий свет. Затем ярко-зеленый. Он сменился ярко-красным, и снова – синий, зеленый... Лев долго жмурился, привыкая.

Музыка била по ушам не хуже, чем мигающий свет – Лев прикладывал ладони тыльной стороной то к ушам, то к глазам, поочередно. Яков, перекрикивая музыку, спросил:

- Что, не нравится?!

- Это насилие над моей сенсорной системой!

Власовский рассмеялся («Что смешного, блин?!») и снова потащил его за руку:

- Идём! Ты привыкнешь!

Он затянул его в плотную толпу с дрыгающимися, трясущимися и покачивающимися телами – одетыми, обнаженными до пояса, трущимися друг об друга или соблюдающими дистанцию. Лев растерянно посмотрел на Якова – мол, и что дальше? – а тот, взяв его руки в свои, сказал: - Танцуй!

- Не хочу!

- Да расслабься!

- Не могу!

- Почему?!

- Потому что ты заставляешь меня танцевать, а я не хочу!

Лев с такой силой выкрикивал реплики, стараясь звучать громче музыки, что у него засаднило горло. Он закашлялся, отвернувшись от Якова, и упёрся взглядом в круглую сцену: в нескольких метрах от них, на шестах танцевали двое мужчин без одежды. Ну, почти без одежды. Трусы выглядели ненадёжно: гульфик держался на широких резинках, а сзади — ничего, сразу голая задница. На ногах – ярко-красные туфли на шпильках. Лев подумал: «Странно как-то, трусы черные, туфли красные, как-то не сочетается». Но это мельком, фоново. А так он, конечно, был возмущен: что за кошмар!

- Я хочу уйти! – крикнул он Якову на ухо.

- Мы только пришли! Тебе просто нужно расслабиться, отпустить себя! Попробуй хотя бы раз!

Лев отрывисто услышал его фразу: «Мы… Пришли… Расслабиться… Отпустить…», но логически сложил её в своей голове в очередную мотивационную речь Власовского: прими себя геем, быть геем классно, носи это звание с гордостью.

Кто-то сзади начал подпирать его потным обнаженным телом – кто-то, кто смог расслабиться, отпустить себя и танцевать, не соблюдая границ окружающих. Подойдя к Якову ближе, будто прячась рядом с ним от других, Лев пожаловался на ухо Власовскому:

- Мне некомфортно.

Яков, секунду другую поразмыслив, снова потянул Льва за собой. Что за дурость? Весь день он таскается за ним, как прицеп.

Они вынырнули из толпы к подсвеченной барной стойке, где Власовский, бесцеремонно растолкав остальных, стукнул по столешнице со словами:

- Мэтт, сделай две Текилы Бум.

- Ты же говорил, до двадцати одного не продают, - напомнил Лев.

Власовский отмахнулся:

- Это Мэттью, он меня знает.

Опасливо глянув на ряды алкоголя на полках, Лев признался:

- Яков, я не хочу пить.

- Это просто коктейль. Тебе нужно расслабиться.

Они устроились на стульях за барной стойкой, и Лев исподтишка оглядывал окружающих. Много мужчин, мало женщин. Кто-то из мужчин выглядел как откровенный гомик, даже не стеснялся этого, кто-то – настолько нормально, что удивительно было встретить их в этом месте. Женщины тоже странные. Большинство точно не были лесбиянками – обыкновенные такие, длинноволосые. Только за каким чертом по гей-клубам шатаются?

Бармен поставил перед ними два стакана с прозрачной жидкостью (просто вода?), накрыл каждый поверх салфеткой и, сделав интенсивные круговые вращения стаканами по столешнице, подвинул один – ко Льву, второй – к Якову. Жидкость пенилась, как газировка, и Яков, хватая свой стакан, отдал Льву команду: - Пей сразу.

- Почему?

- Пей! – почти приказал он. – А то не сработает!

Лев не был уверен, что хочет, чтобы оно «сработало», но, осторожно понюхав содержимое стакана (пахло Спрайтом), решил довериться Якову и выпил большими глотками сладковатый коктейль. В голове стало нехорошо: будто мозг сдавили с двух сторон, а потом резко отпустили. В момент отпускания у Льва на секунду закружилась голова и окружающий мир сделал крен вправо. Он зажмурился, а когда открыл глаза, это странное ощущение пропало. Правда, при попытках перевести взгляд с одного предмета на другой картинка немного съезжала.

- Ну как? – спросил Яков.

- Не работает, – заключил Лев.

- Не так быстро.

На самом Власовском сработало отлично: смеясь и пьяно растягивая слова, он начал зазывать Льва обратно на танцпол, выканючивая его согласие:

- Ну пожа-а-а-алуйста! Ну пойде-е-е-м! Ну чё ты тако-о-о-ой, это же ве-е-е-есело.

- Нет, - коротко отвечал Лев.

Яков, спрыгнув с барного стула, подошёл ко Льву и начал применять методы физического воздействия: обнимать, гладить, лезть под рубашку. И это в клубе, среди сотен посторонних людей!

Лев дёрнулся, убирая его руки от своего тела.

- Ну, какой же ты злюка, а.

Молодой парень, что сидел за стойкой по левую руку от Власовского, неожиданно обратился к ним:

- Чувак, да оставь его. Пойдём лучше со мной.

- С тобой? – заинтересованно спросил Яков.

Льва потрясло это: и такое наглое зазывание прямо перед носом бойфренда, и тон Власовского, с которым он начал обдумывать это идиотское предложение.

Тогда Лев и почувствовал, что всё сработало.

- Слышь ты, - он рывком спрыгнул со стула – тот, закачавшись, чуть не упал. – Не смей на него даже смотреть.

«Слышь ты» Лев сказал на русском, а вторую часть фразы – на английском.

- А то что? – нахально спросил парень.

Он был красивый и именно это бесило Льва больше всего. Тех стариков из бара трудно воспринимать всерьёз. Только если Яков тронется умом, тогда, может, он и захочет к кому-нибудь из них уйти от него, а так – смешно даже думать (но он всё равно думал, ведь вдруг Власовский всё-таки тронулся умом? Он слышал, что с учеными это часто случается). Но вот этот хмырь, не старше двадцати лет на вид, с белыми зубами и внешностью Бреда Питта (ну, Бреда Питта, которому сломали нос – он был кривоват), он имел все шансы увести Якова. Лев чувствовал, как проигрывает ему по всем фронтам, и самое главное: хмырь хотел танцевать, а он, Лев, не хотел. Он был слабым звеном.

- А то я тебя убью.

У парня шевельнулись брови.

- Это угроза?

Кулак Льва врезался в челюсть парня, обрывая самодовольную насмешку.

- Я не угрожаю. Я говорю конкретно.

Парень хотел встать, но Лев успел раньше: пнул по металлической ножке, выбивая из-под него стул. Тогда он упал, плашмя, затылком стукнулся о пол – и так сильно, что Лев протрезвел на одну секунду: не нужна ли помощь? Но этот вопрос затерялся среди нахлынувших чувств, среди гнева, обиды, ревности, зависти, среди всего, чему Лев ещё даже не мог найти слов, а что ещё хуже – даже не понимал, откуда оно взялось в нём.

Ему не дали продолжить: кто-то скрутил его руки со спины, не давая подойти к лежачему, и когда Лев обернулся, то понял, кто его держит: один из голых стриптизеров. Он начал извиваться, пытаясь вырваться («Отпусти меня, извращенец!»), но хватка была крепкой.

Лев взглядом начал искать Якова, и заметил его кудрявую голову, склонившуюся над пострадавшим – там, конечно, целая толпа собралась, но и Яков – тоже среди них. Новый порыв гнева помог Льву высвободиться: он с силой пнул стриптизёра под коленку, а когда почувствовал, что хватка ослабла, вырвался вперед.

Он обижался на Якова, обижался, что тот метнулся к незнакомому парню, а не помогал ему, он хотел выдернуть его из толпы и наорать, а может и ударить – ну чуть-чуть, для порядка, но толпа не пропускала его. Кто-то кричал, чтобы его держали, кто-то – чтобы вызвали полицию. Люди перестали танцевать, музыку приглушили и все подтянулись к эпицентру событий – к барной стойке.

Заметив, что его действительно намереваются схватить сразу несколько мужчин, Лев побежал в обратную сторону – туда, где ещё недавно танцевали люди, к сцене с шестами. Когда он пробегал через толпу, силой убирая людей с дороги, кто-то кричал: «Держите его!», но Лев вкрадчиво объяснял нагламуренным мальчикам: - Тронешь меня – убью. И тебя – убью. Всех убью.

Он услышал, как охране передали по рации заблокировать входные двери, и, не зная куда деваться, заскочил на сцену. А там, заметив на полу разбитый бокал, подобрал один из осколков, приставил к своей руке и закричал:

- Хватит! У меня заявление!

Все притихли. Стриптизер, забирающийся за ним на сцену, остановился на полпути.

Лев не знал, зачем это сделал. У него не было ни заявления, ни желания вскрывать себе вены. Но раз уж все замолчали, глядя на него, он сказал:

- Я приехал из России.

Кто-то в толпе хихикнул: «Это заметно». Игнорируя насмешку, Лев продолжил:

- Таких, как вы, у нас там чмырят и правильно делают. Знаете, что значит «чмырят»? Это не объяснить по-английски. Вот вас тут не чмырят и вы все – ебанутые извращенцы. Трётесь голыми задницами на танцполах, а когда стареете, идёте в соседний бар и пытаетесь напиться, чтобы забыть, на какую хуйню потратили молодость. Но в жизни есть незабываемые вещи, и одна из таких – твои стрёмные трусы, чувак, - он посмотрел на стриптизера, замершего на ступеньках сцены, и все засмеялись – будто бы он очень круто пошутил, будто бы это такой юмористический вечер. – Я серьёзно вообще-то, - добавил Лев, чем рассмешил всех ещё больше. – Я… Да идите вы нахер.

Он отбросил осколок, спрыгнул со сцены и сразу оказался лицом к лицу с рассерженным и очень трезвым Власовским. Лев почувствовал, как весь его запал угас: не хотелось уже ни драться, ни орать. Возникло острое желание полежать у кого-нибудь на коленках, и чтобы его гладили по голове. Может, у мамы?

- Они вызвали полицию, да? – растерянно уточнил он.

- Тебе пиздец, Лев.

Лев [42-43]

Под провожающий взгляд охранников, сжимавших руки на поясе – там, где кобура пистолета, – они вышла из клуба. Яков сел на скамейку у крыльца и, уперев локти в колени, опустил голову на руки. Лев осторожно пристроился рядом.

Уже светало: на туманно-розовом небе прозрачный месяц был практически неразличим, и Лев щурился, пытаясь понять: луна растёт или убывает? Когда он был маленьким, папа научил пририсовывать к месяцу палку: если получится букв «Р» - значит «растущий», а если «С», то «стареющий». Он подумал: интересно, как американские дети определяют фазы луны? Waxing, waning… Что тут скажешь? Луна совсем не приспособлена для английского.

Власовский повернул голову, многозначительно глянув на Льва, зажмуривающего то один глаз, то второй.

- Тебе правда настолько всё равно?

- Я просто на луну смотрю… А чего мы сидим?

- Чего сидим?! – опешил Яков.

- Ну, в смысле, копов ждём или кого?

- Копов? – неожиданно тонко переспросил Яков. – Ты правда не понимаешь, что было бы, приедь сюда копы?

- Так они не приедут? – легкомысленно уточнил Лев. И снова хотел спросить: «А чё тогда сидим?».

- Ты правда не понимаешь?

- А что нужно понять?

- Ты пьяный русский дебошир, напавший на человека.

Лев пожал плечами:

- Ну, это ты меня напоил, а я говорил, что не на…

- О господи.

Власовский рывком поднялся со скамейки, стремительно направился вниз по проспекту, к станции метро. Лев подскочил за ним.

- Эй, не смей меня тут бросать!

Они пошли рядом: Власовский быстрым шагом, а Лев – невольно семеня, потому что приходилось его нагонять, и потому что в голове все ещё было нехорошо: время от времени дорога под ногами куда-то уезжала.

Лев не мог понять, что он чувствует. С одной стороны, в груди сидел едкий комок вины, требующий внимания: хотелось выпросить у Якова прощения, чтобы стало легче, чтобы комок заткнулся. Но едва он открывал рот, чтобы сказать: «Слушай, прости» (и он даже знал за что – за драку, за слова про извращенцев, за испорченный вечер), как тут же просыпалась гордость: «Ты что, с ума сошёл? – говорила она ему. – Это он во всём виноват».

«Ну да!» - тут же соглашался Лев. Власовский привёл его не пойми куда (да лучше бы это правда был бордель), напоил, заигрывал с какими-то парнями, а теперь он, Лев, почему-то должен извиниться, что вечер оказался испорчен. А ничего, что его вечер тоже был испорчен? Причём гораздо раньше. Он весь этот радужный ужас с семи часов терпел, а Власовский расстроился только под утро.

Пока они ждали открытия метро (до пяти был ещё целый час), Лев снова попробовал заговорить:

- А почему копов не вызвали?

Его на самом деле не сильно интересовало, почему. Просто хотелось начать хоть какой-нибудь разговор, чтобы не молчать.

- Я пообещал Мэттью, что успокою тебя. Надавил на жалость. Мол, ты русский и тупой.

Лев задался вопросом, что из этого больше вызывает жалость: русскость или тупость?

- И тот парень, - напомнил Яков, - не будет писать на тебя заявление, хотя мог бы. Он чуть башку не расшиб.

- О, ну спасибо ему, - сыронизировал Лев.

- Ему? Это мне спасибо. Мне пришлось дать ему свой номер.

- Зачем?

- Он так сказал. Мол, не пойду к копам, если дашь свой номер.

- И ты дал? – опешил Лев.

- Конечно! Учитывая, что ты там натворил, тебя бы депортировали, окажись ты в участке!

Лев обессиленно выдохнул, не зная, что возразить. Ровно на секунду он подумал: ну и пускай бы депортировали. Всё равно здесь плохо. Эта мысль быстро затерялась среди прочих, выверенных и отрепетированных: нет, главное, что мы рядом с Яковом, мы любим друг друга, мы – идеальная пара.

- Если он будет звонить, не бери трубку, - потребовал Лев.

- Я так и планировал.

В вагоне метро, кроме них, не было никого. Только когда садились на Кастро, следом зашёл бездомный и приткнулся спать на сидениях в уголке, но через две станции его согнал работник метрополитена. Больше никто не заходил.

Лев смотрел на их отражение в окне: он взъерошенный, с воспаленными глазами, Яков – просто уставший. Он сидел на крайнем сидении и сонно облокачивался на поручень. Лев подумал: может, предложить ему своё плечо? Или колени. Никто же не видит…

Но потом вспомнил, что в любой момент кто-то может зайти. В конце концов, на станции, при остановке поезда, их могут увидеть через окна.

Зря Власовский полагал, что Лев не хочет прилюдно нежничать, потому что боится: им за это «что-то сделают». Его не пугали драки, да и он понял уже, что в этом городе действительно не сделают ничего. Уж если есть целые кварталы с клубами, в которых можно весело и свободно заразиться СПИДом, то люди тут и правда привычные ко всему.

Лев просто не хотел опускаться до их уровня. Он не хотел, чтобы это становилось для него нормальным: сегодня ты целуешь парня на улице, потом танцуешь в гей-клубе, потом даёшь себя помацать мужику с пивным брюхом, потом надеваешь трусы на резинках и встаёшь к шесту – а потом что? Существует ли во всём этом какое-то дно или это свободное падение?

А Власовский… Что это вообще с ним? Почему он считает, что это весело? Хочет ли он того же, что и эти мужчины: танцевать голым, кадрить мальчиков у барной стойки? А когда ему будет за сорок, он пойдёт в тот бар, где сейчас работает, и тоже начнёт приставать к молоденькому баристе?

- Яков, - позвал Лев, и Власовский, вздрогнув, отлип от поручней и, моргая, посмотрел на него. – Блин, я думал, ты не по-настоящему спишь.

- Уже неважно, - зевнул Яков, садясь ровнее. С левой стороны – как раз там, где он лежал на поручнях – кудрявые вихри на его голове стояли торчком, игнорируя силу притяжения.

Давя в себе умильную улыбку, Лев очень серьёзно спросил:

- А тебе правда нравится всё это… Ну, что там было?

- А что там было?

- Эти голые мужики, танцы на шесте.

Власовский фыркнул:

- А тебе типа не нравятся голые мужики?

- Только ты.

У Якова дрогнули губы – кажется, не один Лев пытался сдержать улыбку. Он примирительно произнёс:

- Ладно тебе, это же гей-клуб. Что ты хотел там увидеть?

- Ну, что-нибудь поприличнее.

- Что? Бальные танцы?

- А есть бальные танцы для геев?

- Не знаю, - вздохнул Яков. – Но могу найти, если ты пойдёшь на них со мной.

- Зачем?

- Танцевать.

- Нет уж, спасибо.

- Почему? Они же «приличные».

- Они для…

Он хотел сказать «для педиков», но, запутавшись в собственной логике, замолчал. Если гей-клубы для педиков и бальные танцы для педиков, что тогда для таких, как он? Получается, как ни крути, а он всё равно – педик? И есть ли тогда смысл бежать от чего-то, пытаясь «не опускаться»? Может, он уже давно в этом свободном падении – с тех пор, как летней ночью лежал в чужой кровати, задыхаясь от жарких поцелуев, чувствуя, как тело другого парня липко соприкасается с его собственным, и как думал про это: «Лучший день моей жизни»… А может, всё началось раньше, с Власовского? Или ещё раньше, с того дня, когда произошёл взрыв в ванной комнате, и Лев ещё ничего не сделал, но уже всё почувствовал.

Яков, прильнув к его плечу, прошептал на ухо:

- Я привёл тебя туда, потому что хотел, чтобы ты хоть чуть-чуть почувствовал себя свободней. Чтобы тебе стало легче.

- Больше не приводи, - холодно ответил Лев, отъезжая по скамейке в сторону: так, что голова Якова безвольно съехала с плеча.

И Яков больше не пытался.

Впереди было ещё два месяца лета, но Льву пришлось уехать к себе: и потому, что администрация кампуса Беркли начала напрягаться от его свободного присутствия, и потому, что его собственный кампус начал слать обеспокоенные письма на почту: мол, мистер Гринёв, вы прибыли в Соединенные Штаны Америки неделю назад, но до сих пор не зарегистрировались в кампусе, уведомляем вас, что миграционная служба Соединенных Штатов… Короче, бла-бла-бла. Он написал вежливое извинительное письмо в ответ и на деньги Власовского (это даже было не стыдно, ведь тот ему наврал про расстояние) поехал в Лос-Анджелес.

Честно говоря, на Лос-Анджелес Лев возлагал большие надежды. Ведь если Сан-Франциско – гей-столица, то Лос-Анджелес – точно не гей-столица, а это уже плюс. К тому же, он слышал про Голливуд, Беверли Хиллз и Сансет Бульвар, и ждал от этого города шикарного лоска, пафосного богатства и стеклянных небоскребов (ну, можно посмотреть хотя бы на один?!).

На один он, конечно, посмотрел. И даже на два или на три – в пределах Даунтауна. Но стоило выехать из центра, как город превращался в однотипную архитектуру из маленьких домишек – и такая унылая серость тянулась до самого Риверсайда, где он и должен был жить.

А Риверсайд оказался и того хуже. До него так просто не доберешься. Лев внимательно изучил расписание электричек на железнодорожном вокзале, и понял, что развлечение не меньше, чем на два часа (а, чтобы добраться до самого кампуса, придётся пересесть на автобус). Без зазрений совести он потратил оставшиеся деньги Якова на такси и прокатился через весь Лос-Анджелес, полюбовавшись на небоскребы Даунтауна. Детского восхищения хватило на пять минут, замирающий в сердце восторг сменился разочарованием: причудливые пальцы на фоне нескольких неказистых высоток – и это всё?

Уже потом, добравшись до общежития, он вдруг подумал: дело не в Лос-Анджелесе, дело в нём. Просто он – один, а радость новых открытий необходимо с кем-то делить. Чтобы кто-то другой смотрел из окна машины и тоже говорил: «Вау, как красиво!». И дышал с тобой в унисон, и чувствовал то же самое, что чувствуешь ты. Тогда было по-другому. Было бы по-настоящему.

А с Власовским так не подышишь на небоскребы. За целую неделю они даже не съездили к Золотым Воротам. Якову всё это казалось скучным. Он говорил:

- Что ты, на картинках посмотреть не можешь?

- Это ведь не то.

- Да то же самое. Куда они денутся? Стоят себе и стоят, ещё сто лет простоят.

- А гей-клубы твои не простоят? – огрызался Лев.

- Дело же не в гей-клубах. Там впечатления, а Ворота… Это просто Ворота.

Но для Льва это были не просто Ворота. Может быть, если бы он там оказался, если бы посмотрел вживую, он бы понял – что в них такого. Может, для него это стал бы самый крутой мост в мире.

Таким для него был Дворцовый, когда ему было пять, когда они с мамой жили вдвоём и ходили по ночам (перед выходными днями) смотреть на разведение. Сначала Дворцовый мост пугал Лёву: он боялся, что, когда поднимутся пролёты, все фонари посыпятся на землю, как спички из перевернутого коробка, или что специальный разводчик мостов (он воображал, что это одинокий пожилой дедушка) на старости лет забудется и не перекроет въезд автомобилям, и пролёты начнут подниматься вместе с машинами, а несчастные водители свалятся в реку. Иногда он так ярко это видел, что по ночам ему снились кошмары.

Но потом вернулся папа, и Лёва понял, что такое настоящие кошмары. Мама перестала ходить с ним на разведение, и он начал скучать по мосту, по тому времени, которое осталось в памяти как совершенно особенное, и ему хотелось, чтобы папа куда-нибудь исчез (и иногда даже хотелось, чтобы Пелагея исчезла тоже), и чтобы всё стало как раньше: он, мама и Дворцовый мост.

Вот чего хотел Лев на самом деле: не посмотреть на мост, а посмотреть на мост вместе с Яковом. Может, им и правда было бы скучно в первый раз. Может, они бы даже сказали: «Ничего особенного» (Лев бы точно так сказал). Но если бы они ходили к нему хотя бы иногда, если бы устроили пикник на ближайших холмах или прогулялись по пляжу, это бы стал их мост. У них бы появилось своё место. И тогда, думая о Власовском, Лев бы думал не о подвале, бите и скинхедах, а о Золотых Воротах, и, если бы кто-то другой говорил: «Золотые Ворота», он представлял бы не красные башни с подвесными торсами, а Якова.

Однажды, когда Яков, утомленный долгой дорогой на поезде и быстрым сексом, засыпал в его постели (в почти такой же комнате, как и в кампусе Беркли), Лев, осторожно водя подушечками пальцев по его коже на спине и плечах, спросил шепотом:

- Почему у нас нет ничего нормального?

Тогда, говоря о «нормальном», он впервые не имел в виду «гетеросексуального». Он хотел спросить о другом. О своих местах, о любимых фильмах, о песнях, которые играют в торговых центрах только для них, потому что именно под эту песню случилось что-то особенное, о доверительных разговорах по ночам, о том, как это – когда твоих родителей съели крокодилы, о том, как это – когда твоего отца съела война. Почему они ничего друг о друге не знают? Ничего, что действительно стоило бы знать.

Но Яков уже спал, и тогда Лев, отвернувшись к стене, обнял подушку, как он делал всегда, если засыпал один, а тогда подумал: это же всё равно, что спать одному, это же как в одной постели с незнакомцем.

Самое впечатляющее, что Лев увидел в Кастл-парке: парковка детских колясок. Он так и не сообразил, настоящая она или импровизированная: люди выстраивали коляски вдоль цветочных клумб и уходили, ничуть не обеспокоенные сохранностью имущества. Лев подумал, не стать ли ему Робином Гудом для бедных матерей-одиночек? Отнимать коляски у богачей и отдавать нуждающимся. Хотя, наверное, с такими идеями лучше идти в Диснейлэнд: вот где настоящие богачи Америки.

Он и сам не знал, почему выбрал Кастл-парк в качестве первой достопримечательности на своём туристическом маршруте. Может, потому что он был ближе всего к его общежитию, может, потому что на Диснейлэнд у него не было денег, а может, потому что на рекламном щите напротив Волмарта было написано, что Кастл-парк впечатлит как детей, так и взрослых. В любом случае, ему нужно было найти, чем себя занять, потому что Яков стал приезжать только в выходные дни, ссылаясь на загруженный рабочий график.

Кастл оказался обыкновенным парком аттракционов — ничем не лучше тех, что Лев видел в России. Вот, например, крутящаяся махина с качелями на цепочках была и в Петербурге, в парке Победы возле его дома, и среди ребят ходили легенды, что однажды эта махина так раскрутилась, что цепи не выдержали и сидение качелей оторвалось вместе с маленькой девочкой – они улетели куда-то за деревья и, ясное дело, девочка разбилась. Когда Лев рассказал эту легенду Пелагее, та восхитилась: «Правда что ли? Прикольно!», а когда повторил в очереди за билетами в Кастл-парке чья-то чернокожая мамаша попросила его уйти.

Американских (ну, или русских, как они там говорят) горок в парке не оказалось, и вообще он выглядел слишком детским: много ярких конструкций из лошадок и паровозиков, и слишком мало по-настоящему опасных сооружений, на которых можно убиться. Лев не хотел убиться всерьёз, но хотел почувствовать, что близок к этому.

В конце парка он нашёл тир: странное здание цвета хаки, больше похожее на склад боеприпасов, чем на тир в парке развлечений, и от этого оно выглядело ещё скучнее, чем всё остальное. Лев хотел пройти мимо, пока не наткнулся взглядом на объявление: «Ищем инструктора по стрельбе, оплата почасовая». Лев проскользнул внутрь (места оказалось мало – в трех шагах от двери стойка, с которой нужно стрелять, а дальше – мишени), и обратился к управляющему: - Какой инструктор вам нужен?

Управляющий – дядька-мексиканец лет за пятьдесят – смерил Льва недоверчивым, даже уничижительным взглядом:

- Ты точно не подойдёшь, пацан.

Лев нахмурился:

- Я умею стрелять.

- Да, как и каждый второй школьник.

- А что нужно, чтобы работать у вас? – не сдавался Лев.

- Быть старше двадцати одного. А я сомневаюсь, что ты старше, sprat.

Лев не понял, как тот его назвал. Килька? Рыбёшка? В смысле, он считает, что Лев похож на маленькую рыбку или что?

- Давайте я вам покажу, - предложил Лев.

- Что покажешь?

- Как стреляю.

- Если хочешь пострелять, плати два бакса, – мексиканец кивнул на табличку с ценником.

Лев, мысленно назвав его жлобом, покорно положил две долларовые купюры на стойку. Мексиканец начал готовить для него ружьё, но Лев сказал:

- Я сам.

Так делать было нельзя, не по инструкции, но управляющий передал ружьё Льву: «Значит, заинтересовался» - удовлетворенно подумал тот.

Это была легкая пневматическая винтовка, Лев раньше имел дело с похожими: когда они с отцом ходили в тир (в рамках подготовки к военной академии), тот обычно предлагал ему Байкал МР-512.

Лев надел наушники, ударил кулаком по стволу и разместил в магазине свинцовые пули. Вернув ствол на место, он перезарядил ружье, прицелился – мишенями выступали тряпичные человечки, набитые соломой, с рисованным жутковатым лицом – и каждому, поочередно, снёс голову.

В ожидании одобрения посмотрел на мексиканца.

Тот, хмыкнув, подготовил для него пистолет, похожий на Макарова, и показал на бумажные мишени-круги, прикрепленные к стене.

- В центр попадёшь?

Лев ощутил укол неуверенности: вспомнил, как пытался попасть в Москву дротиком, а в итоге улетел в Новосибирск. Обхватив рукоять ладонью, он вытянул руку вперед, вспоминая, чему учил отец: пистолет – это продолжение руки, это невидимая линия: глаз - целик - мушка – мишень. Может, не так сильно он хотел в Москву, раз не вспоминал об этом тогда? Но дротик – это и не оружие. В оружии больше опоры и меньше маневренности.

Он нажал на курок, с изумлением наблюдая, как пуля прокалывает бумагу ровно в центре мишени. В десятку. Мексиканец почтительно покивал.

- Кто тебя учил стрелять?

- Отец.

- Он военный?

- Ага.

- Где служит?

- Не здесь, в России.

- Так ты русский?

- Да.

Лев не понял, случилось ли дальнейшее благодаря тому, что он русский, или управляющий в принципе стал благосклонен, но он сказал:

- Я тебя беру. Неофициально. Никому не трепись, а если спрашивать будут, скажешь, что тебе 21.

Так он стал работать в Кастл-парке за пять долларов в час. Умение метко стрелять ему почти не пригождалось. В обязанности Льва входил простенький инструктаж: как правильно держать оружие, как целиться, как ноги ставить, ну и один выстрел для демонстрации. Все стрелковые особенности Лев объяснял, пользуясь багажом знаний, полученных от отца, а не от мексиканца – хотя тот и пытался делать вид, что в чём-то разбирается, на деле промахивался даже мимо ближайших мишеней.

Чаще всего приходили пострелять дети и подростки, и если со вторыми Лев более-менее ладил, то по количеству конфликтов с детьми он побил рекорды любого работника в этом парке.

Вот, например, приходил один чернокожий пацан, на вид – лет восемь, не больше. Лев ему подробно объяснил, как стрелять, подставил табуретку под ноги, чтобы он дотянулся до стойки, а когда мальчик взял ружьё, Лев заметил, что тот прижимает прицел прямо к глазу. Естественно он его остановил. Сказал: - Не прижимай.

Тот кивнул и опять то же самое. Лев опять сказал, уже подробней:

- Убери прицел подальше от глаза.

Тот снова кивнул, но не послушался. Тогда Лев монотонно объяснил:

- При выстреле происходит отдача, если так вжиматься глазом в прицел, при отдаче он его выбьет, глазное яблоко выпадет и будет болтаться на зрительном нерве, хочешь потом ходить как зомби?

Мальчик повернулся к нему, пару раз мигнул мокрыми глазами, пискнул: «Мама!» и, спрыгнув с табуретки, отбросил винтовку и убежал. «Ну и ладно, - подумал Лев. – Главное, что заплатил».

Мигель, управляющий, заходил в тир только в конце дня – подсчитывал выручку и расплачивался со Львом. Пока было лето, Лев работал с утра до вечера, до закрытия парка – всё равно больше нечем заняться. В последние часы Мигель любил поболтать о политике, президентах, холодной войне, как было хорошо в шестидесятых и «ненавижу, во что эти пидоры превратили Калифорнию». Он рассказал, что родился в Сан-Франциско, в семье мигрантов из Мексики, и его юношеские годы теперь вспоминаются как самые счастливые. Но потом, в семидесятых, в Сан-Франциско начали тянуться «грязные хиппи» и «пидоры», превратившие целый квартал в «царство разврата», и чем дольше им это спускали с рук, тем хуже и хуже становился город, и эта «пидорская символика», как болезнь, как сыпь по телу, начала расходиться по другим районам, и, в конце концов, где бы ты ни шёл, везде можно было увидеть их «сраные флаги» и рекламные плакаты.

- Они же как фашисты, – скрипел Мигель своим хриплым басом. – Те точно также развешивали свои флаги.

Лев, выслушивая его, сдерживал в себе назойливое желание пошутить: «Так ты тоже русский?». Пидоры, разврат, фашисты – как будто папин друг за праздничным столом напился.

Чаще всего при таких разговорах он молчал или кивал: если убрать радикальные настроения Мигеля, то в чём он был не прав? Лев и сам считал, что весь этот квартал Кастро с гей-барами – перебор. А речей Власовского про свободу он не понимал: в чём они несвободны? Они встречались в России, теперь встречаются в Америке – никакой разницы, никто им не мешал ни там, ни тут. А целоваться на улицах и шататься по клубам – странное времяпровождение для приличного человека.

Но иногда Мигель что-нибудь говорил, что-то особо колкое и несправедливое – ну, про педофилию или про «недостаточную силу воли» для того, чтобы перестать быть геями – и Льву хотелось заорать на него: «Замолчите, замолчите, замолчите!». Но вместо этого он только пытался слабенько возражать: - Ну, наверное, они не все такие…

Мигель стоял на своём:

- Все, конечно все!

- Ну, знаете, у меня есть друг…

- Так прекрати с ним дружить!

В общем, с ним можно было либо быть согласным, либо молчать. Лев молчал. И если первое время его молчание было солидарным («Хоть один нормальный человек в этой Америке»), то уже через пару недель, когда Мигель в сотый раз заводил разговоры о Сан-Франциско, Кастро и гей-барах, Лев устало хватался за голову, облокотившись на стойку, и думал: «Чёрт возьми, заткнись, пожалуйста». Мигель становился ему противен: он казался примитивным, узколобым, зажатым в рамках своего мирка, и нежелающим ничего видеть за его пределами. Всё чаще Лев задумывался: «Я кажусь точно таким же?»

Яков побывал в тире первый и последний раз в середине августа. Тогда он и пересекся с Мигелем. Лев молился всем богам, чтобы Мигелю не пришло в голову заговорить с Яковом о своём трудном жизненном пути, о том, как он бежал из Сан-Франциско от геев, а ведь такое вполне могло бы случиться: Яков бы сказал, что приехал из Сан-Франциско, и Мигеля бы понесло. И уж тут кошмар, что началось бы: Власовский ни за что бы не промолчал. Но в тот день Мигель был загружен чем-то другим и разговаривать не хотел: отсчитал деньги и быстро попрощался.

Пока Лев складывал оружие в сейф, Яков, оглядев помещение тира, с опаской уточнил:

- Ты уверен, что это хорошее место для тебя?

- А что не так? – не понял Лев.

- Тебе бы что-нибудь… менее агрессивное.

- Да сюда одни дети ходят.

- Какая разница, кто ходит? Дело же в тебе.

- А что со мной? – спросил Лев, протирая платком пневмотический пистолет.

- Я бы не стал доверять тебе оружие.

Лев резко вскинул руку с пистолетом в сторону Власовского и сделал вид, что прицеливается. Тот, замерев, испуганно посмотрел на него, готовый поднять руки. Лев рассмеялся:

- Ты че? Я просто пошутил, - он опустил пистолет.

- Ты правда считаешь, что это смешно? – сглотнул Яков.

- А ты правда считаешь, что я могу в тебя выстрелить?

- А ты правда считаешь, что у меня нет оснований так думать?

Лев терпеть не мог, когда Яков прямо или косвенно намекал ему на тот случай. Оставшееся оружие он складывал в полной тишине.

Когда они покинули территорию парка, Лев предложил вызвать такси до кампуса (теперь он мог позволить себе сам оплатить такси), но Яков покачал головой:

- Я не пойду к тебе. Давай лучше так поговорим.

- О чём? – не понял Лев.

- Я хочу закончить эти отношения.

- Потому что я направил на тебя пистолет? – фыркнул Лев, ещё не веря в серьёзность этого заявления.

- Нет. Я давно хочу.

- Что значит давно?

- С июня.

Лев похолодел, чувствуя, как всё становится нереальным, будто во сне.

- И почему сразу не сказал? – негромко уточнил он.

- Потому что я тебя боюсь.

Хватаясь за последние ниточки надежды, Лев сказал:

- Слушай, ты обиделся из-за пистолета? Ты поэтому сейчас это говоришь?

Яков покачал головой. Вытащил из кармана сложенный вдвое прямоугольник, как доказательство серьёзности своих намерений.

- У меня есть обратный билет. Поезд через полтора часа.

- Можешь не успеть, - сказал Лев, будто это сейчас было самым важным.

Яков пожал плечами:

- Вызову такси.

Они помолчали. Лев спросил совсем по-детски:

- И что мне теперь делать?

- В смысле?

- Я приехал только ради тебя.

Яков заглянул ему в глаза, и Льву показалось, что он смотрит на него, как на дурака. Тон Власовского оказался соответствующим, словно с умалишенным:

- Лев, у тебя грант в одном из лучших университетов. Когда ты получишь образование и пойдешь работать, ты будешь грести деньги лопатой. И ещё ты гей, живущий в самом толерантном месте на планете. У тебя ахренительные жизненные обстоятельства и я тебе не нужен. Просто живи.

- Да я не хочу так жить! – крикнул Лев, и ему показалось, что он сейчас разревется.

Чтобы этого не случилось, он решил начать злиться. Злиться, чтобы не заплакать: тупой Яков, тупой Яков, тупой Яков. Привёз его и бросил. Ну почему, почему это всё равно звучит так слезливо и жалко?

- Не хочешь быть богатым врачом? – спросил Яков.

- Не хочу быть геем, – выговорил Лев.

Яков, сочувственно дотронувшись до его плеча, сказал:

- Не знаю, поможет тебе это или нет, но ты же умный, в науку веришь… Короче, есть куча исследований, доказывающих, что гомосексуальность заложена на генетическом уровне. Можешь почитать исследования Ричарда Пилларда и Дина Хеймера. Там про близнецов и про наследование по материнской линии, так что даже внутри своей семьи ты точно не единственный гей.

- У меня нет родственников, - буркнул Лев, не понимая, почему они вообще об этом говорят. Его же бросают – какого черта он слушает лекцию про научные исследования?

- Всё равно почитай. Пригодится.

Яков начал уходить, а Лев оглушено смотрел ему в след, удивляясь, как это вообще так просто случилось: взрослели вместе, планы строили, эмигрировали в чужую страну, а теперь раз – и он уходит, будто не было ничего. Теперь каждый сам за себя.

Он передумал ехать на такси. Примостился на автобусной остановке, вжался в самый угол и, поставив пятки на скамью, обнял колени. Больше никого рядом не было.

Лев подумал: может, Яков прав? Не так уж и плохо он устроился. Он может построить здесь новую жизнь, с нуля, притворится, как в Новосибирске, что прошлого не существует. Только там это было сложнее: в любой момент его выдуманная жизнь могла разбиться от соприкосновения с реальной – родителям ничего не стоило до него добраться, а рано или поздно ему пришлось бы рассказать, где он. Но здесь, в Лос-Анджелесе, он недосягаем для них.

Только… Только всё равно плохо одному. Вот бы строить новую жизнь с кем-нибудь еще. Хорошо, если бы рядом был… Нет, не Яков. И не сестра, не Катя, не Карина.

Хорошо, если бы рядом был Юра. Они бы сейчас вместе сидели на автобусной остановке, не зная, как добраться до кампуса, потому что ни у кого из них не оказалось денег на проезд, и тогда они бы пошли пешком, а потом, спустя много лет, смеясь, говорили бы друг другу: «А помнишь?» и это было бы круче, чем секс, круче, чем взрывать ванную, круче, чем вертеться на офисном стуле.

Жаль, что Юра никогда не вырастет. Жаль, что нельзя ему даже позвонить. В тот вечер его так не хватало.

Лев [44]

Он продержался в Америке ещё два месяца. Надеялся, что за это время всё как-то устаканится, он приспособится к Риверсайду, как когда-то приспособился к Новосибирску: найдёт здесь новую «Карину», нового «Артура»… Но никто не находился.

У него оказалась этнически богатая группа: он был единственным белым. Все остальные были чернокожими, азиатами, кем-то между чернокожими и азиатами, кем-то между чернокожими и белыми… В общем, Лев не знал названий всех тех рас, которые видел, и в своей голове определял ребят уничижительными кличками: негр, желтый, китаёза. Он знал, как худо ему придется, если однажды он забудется и скажет такое вслух (впрочем, поймут ли его, если он скажет на русском?), но строгую политику в отношении расовой дискриминации считал таким же перегибом, как квартал Кастро с гей-барами.

Он старался держаться со всеми вежливо, а все держались вежливо с ним, но дружеского сближения не происходило: даже когда прошёл месяц, даже когда все выучили друг друга по именам, даже когда в столовой стали появляться столики той или этой дружеской компании, всё равно не находилось людей, к которым мог бы примкнуть Лев, и тогда он решил, что всё из-за того, что он – белый. Они, наверное, избегают его, считают поработителем, хотя он обыкновенный мигрант. Он даже думал, не сказать ли им, что он русский, что он вырос в ненависти к Америке и капитализму, но решил, что эту информацию стоит приберечь как козырь.

Учеба наводила на него тоску, расписание было забито сплошными лекциями, много информации перекликалось с тем, что он уже учил в России, практики – никакой. Поэтому он стал пропускать, чтобы больше работать, а больше работать, чтобы зарабатывать много денег, а много денег… Куда ему много денег, он не придумал. После того, как он оплачивал место в общежитие и покупал продукты, у него оставалось пару сотен баксов в месяц, которые он начал тратить на алкоголь.

Потом Льву будет трудно оценить, что стало спусковым крючком. Может быть, его апатичная безвольность, унылая тоска, придавившая с того дня, как Яков сказал, что они расстаются. А может, тоска по дому. Если бы Льва спросили, какое это чувство, вряд ли бы он сказал: «Грустно». Ему не было грустно. Ему не было горько. Ему было никак. И, наверное, это было хуже всего.

После работы он лежал в кровати, не в силах заставить себя сделать хоть что-нибудь: почистить зубы, принять душ, переодеться. На совершение элементарных процедур ему приходилось «решаться»: он собирался с силами, чтобы выйти из комнаты, пройти до общей душевой, отстоять очередь. В этой очереди он выглядел настолько сонным и уставшим, что пару раз его пропускали вперед, и он чувствовал себя обманщиком: ведь он нормально спал. Даже больше, чем нужно.

Тогда ему и начал вспоминаться тот вечер в клубе, а точнее, слова Якова: алкоголь поможет расслабиться, поможет стать веселее. Его жизненный опыт это подтверждал: одноклассники, студенты, друзья – все, кого он когда-либо заставал пьяными, отличались добродушной веселостью. Может, с ним не сработало, потому что он мало выпил? Всего лишь стакан текилы, разбавленной спрайтом. Нужно пробовать ещё.

Совершеннолетний парень из соседней комнаты согласился помочь ему с покупкой: он сам часто бегал за пивом в ближайший алкомаркет, и Лев, заметив это, рискнул попросить купить что-нибудь и ему. Парень не всегда совершал такие вылазки безвозмездно: через раз говорил, что сходит, только если пиво будет за счёт Льва. Лев не спорил.

Он пробовал, начиная с малого. Сидр – вкусный, как сок, и эффект примерно такой же – никакой. Пиво – гадость, ещё в тот день, с Катей, не понравилось, и, перепробовав, он убедился: до следующего дня не получалось перебить мерзотно-кислый привкус на языке. Вино – дорого (а если дешево, то невкусно), чтобы напиться всерьёз понадобится целая бутылка. Шампанское… Не, это что-то про Новый год, он даже пытаться не стал. Приходилось постепенно повышать градус, и однажды Колин, его сосед, посоветовал: - Может, попробуешь бурбон?

В тот раз он принёс ему «Буллейт», ноль-семь, и Льву хватило четверти, чтобы напиться. Это было круто: вкусно, даже сладко, без противной коньячной горечи. Он не стал весёлым, но стал ажиатированным: отправился в женский блок общежития и начал рассказывать первокурсницам, что американцы не летали на луну, что фотографии были подставными и они в России уже давно их раскусили. Почему-то ему очень нужно было рассказать об этом именно девочкам. Они сильно смеялись и Лев решил, что, всё сработало так, как нужно: пускай ему было не смешно, но другие же повеселились.

Через несколько дней он снова почувствовал себя хуже и ещё раз напился. Его накрыло паранойяльным страхом, что Колин не тот, за кого себя выдаёт, и он засунул ему под дверь прослушку (то есть, он думал, что это прослушка), но это был провод от сломанной компьютерной мыши (когда Лев протрезвел, он не смог объяснить, где его взял) и Колин, заметив, как тот скребется под дверью, неожиданно открыл её нараспашку, дверь ударила Льва по лицу и разбила нос, Лев решил, что Колин сделал это специально и дело кончилось дракой.

Но хуже всего был третий раз, когда он сел на поезд и поехал в Сан-Франциско. Бутылку с бурбоном он прихватил с собой и догонялся остатками всю дорогу, так что на перрон Лев спускался с криками: «Где перрон? Где перрон?! Они его украли!», пока кто-то не толкнул его сзади, и он не вывалился из поезда, упав плашмя не асфальт. Это и был перрон.

Он не помнил, как спустился в метро, и тот факт, что он умудрился выйти на Кастро-стрит теперь вспоминался, как удивительный: то есть, он так и планировал изначально, но он же был пьян в стельку! Как он вообще сообразил, куда идти? А может он, наоборот, ничего не соображал, потому что, поднявшись на проспект, он сразу устремился в бар, где работал Яков, и не обнаружив его на месте, закатил Гарри настоящую истерику: - Где он?!

- У него сегодня выходной. И не ори.

- Хочу и ору! – орал Лев. – Клиент всегда прав, - он уселся за барную стойку. – Сделай мне что-нибудь.

Гарри, смерив его усталым взглядом, деловито попросил:

- Покажите документы, сэр.

Лев возмутился:

- Ты ж меня знаешь! Сделай по дружбе!

- Мы не друзья. И тебе уже хватит.

- Не хватит! У меня есть деньги, - он вытащил бумажник из внутреннего кармана джинсовки, раскрыл и уперся взглядом в Юрину фотографию.

Этот момент заставил его протрезветь на долю секунды, на одно мгновение. Он почувствовал, как замерло время, очищая всё вокруг от лишнего шума, от ненужного мельтешения, очищая его самого от застилающего сознание спирта. Всё стало таким ясным, таким понятным: только он и Юра, взгляд глаза в глаза. Может, он подмигнет ему сейчас? Лев бы обомлел от счастья, если бы это случилось. Он даже подумал: «Боже, я настолько пьян, что почти могу это увидеть… Обмани меня. Подмигни».

Юра не подмигнул.

Лев, выдернув несколько купюр, закрыл бумажник и снова провалился в пьяный угар. Кинул деньги Гарри, потребовав:

- Сделай мне что-нибудь!

Гарри (спасибо ему за терпение) аккуратно собрал все купюры обратно, вернул Льву и вкрадчиво произнёс:

- У Якова другой парень. Не ходи сюда больше.

Озверев от этой информации, Лев не меньше часа выспрашивал у Гарри, «кто этот мудак» и «покажи мне его», будто новый парень Якова мог притаиться где-то в зале среди бородатых мужиков. Конечно, Гарри не раскололся, и Лев, выскочив на улицу, намотал несколько кругов по району, лихорадочно соображая, что ему теперь делать. И сообразил.

Он решил не возвращаться в Риверсайд, а провести ночь и потом весь день на улице в ожидании, когда Яков явится на работу. Эта идея показалась ему почти гениальной, а, чтобы она продержалась в голове подольше, Лев выцепил возле метро бездомного, дал ему пачку денег и сказал: - Купи мне «Буллейт» и что-нибудь себе.

Мужик вернулся с бурбоном и двумя бутылками дешевой водки, они напились вместе, Лев смешал водку с бурбоном и потом блевал в переходе, а бездомный, которого звали Володя (но он уверял, что не русский), держал его за джинсовку и приговаривал, что все образуется. Лев плакал, плевался остатками рвоты с привкусом желчи и говорил, что вся его жизнь «феерическое дерьмо». Володя сказал, что «феерическое дерьмо» звучит красиво, а Лев ответил, что ещё может писать стихи. Володя попросил прочитать что-нибудь из последнего, и он прочитал – на русском, естественно, и тот опять сказал: - Красиво.

- Ты же сказал, что не русский, - припомнил Лев.

- А я ничего и не понял.

Потом Володя спросил, может ли Лев сочинить стих на английском, и он сочинил – про Африку.

- …there are many monkeys and reptiles, and my parents eats crocodiles, - продекларировал он последнюю строфу.

Он напутал с временами, но ему так нужно было: для рифмы и ритма. И ещё получилось, что родители съели крокодила, а не крокодил – родителей, но так тоже вполне логично, рассудил он.

Потом они спали прямо на улице: Лев на скамейке, а Володя под скамейкой (потому что он гостеприимный) – и в таком виде их среди ночи нашёл Власовский. Лев проснулся от того, как кто-то трясёт его за плечо, а когда открыл глаза, увидел Якова. Тот цыкнул: - Чёрт, я надеялся, что мне показалось.

Сонно потерев глаза, он спросил:

- А что, тебе уже пора на работу?

- Чего? – не понял Яков. – А, нет… Я в клуб шёл.

Лев, потянувшись, принял сидячее положение, и Яков посмотрел ему в глаза. Спросил:

- Сколько ты выпил?

- Я не помню.

- Я поймаю тебе такси.

Путь от скамейки до жёлтого автомобиля с шашечками дался не просто: стоило Льву подняться, как земля накренилась в бок, и он начал падать. Шатаясь, он выронил бутылку бурбона, которую прижимал внутренней стороной джинсовки к телу (и сам уже забыл об этом), и та покатилась по асфальту в сторону Володи. Яков перехватил её и выкинул в мусорное ведро, хотя на донышке ещё оставалось. Лев даже метнулся к ней («Я допью!»), но от резкого движения начал падать. Тогда за бутылкой в мусорку полез Володя.

Яков, подхватив Льва, помог ему сесть в машину. Он негромко спросил:

- Ты выпил всю бутылку один?

- Да. И ещё половину до этого, - начал вспоминать Лев. – И водку немного.

Яков, задумавшись, обернулся назад, и Лев проследил, куда тот смотрит: на парня. На парня из клуба. С которым у них была драка, и он попросил номер Якова, чтобы не вызывать полицию, а Яков дал свой номер и пообещал Льву, что не возьмёт трубку, если тот будет звонить, но, получается, взял…

Власовский велел таксисту подождать, вернулся к парню, с виноватым видом принялся что-то объяснять, кивая на Льва, а затем вернулся к машине. Подвинув Льва, сел рядом.

- Я с тобой доеду.

Стоило машине тронуться, как Лев снова уснул, привалившись к плечу Власовского, и открыл глаза только при подъезде к кампусу, когда Яков начал тормошить его: на этот раз, чтобы тот вылез из машины. Выбираясь, он споткнулся о порожик и снова упал, саднив ладони. Яков помог ему подняться, и Лев, оказавшись на ногах, метнулся обратно к отъезжающему такси.

- Я забыл заплатить!

- Я заплатил, – удержал его Яков. – Пойдём.

На охранном посту возникла заминка: Власовского, как постороннего, не хотели пропускать в кампус посреди ночи, но, когда Лев пять раз подряд съехал со стойки на пол (и Яков пять раз подряд снова пытался примостить его обратно), охранник сжалился и разрешил пройти.

На втором этаже Яков сразу завернул Льва в душевую:

- Воду включишь похолоднее, - сказал он.

Льву казалось, что Яков разговаривает с ним на каком-то другом языке, и понимал его больше по жестам, чем по фразам: машет рукой на себя – значит, нужно вылезти из машины, тянет за собой – нужно идти, показал на душ – нужно сесть на пол душевой кабины прямо в одежде. Так Лев и сделал. Отсутствие какой бы то ни было логики в этом действии его не смутило. Он ещё подумал: «Хорошо, что очереди нет, можно посидеть спокойно».

Яков, отвлекшийся на мытьё рук, снова заглянул в комнату с душевой.

- Лев, - устало произнёс он. – Душ. Принять. Раздеться. Воду включить. Ты понимаешь меня?

Лев понял его: протянул руку к крану с синим указателем и повернул. Из лейки брызнула ледяная вода, прямо в лицо, и Лев почувствовал, как начало сводить виски. В голове прояснилось: вспомнив, что в джинсовой куртке лежит бумажник с Юриной фотографией, он моментально скинул её с себя и отбросил в сторону, пока та не намокла. Убрав волосы со лба, он подставил лицо под струи воды, ощущая, как мир становится чётче, яснее.

- Остальную одежду тоже лучше снять, - подсказал Яков.

Когда Лев не отреагировал на этот совет, Власовский прошёл к душевой и принялся помогать: расстегнул на Льве рубашку, стянул её с плеч и скинул на пол, потом начал возиться с ремнем на джинсах. Лев, наблюдая, как длинные пальцы Якова отодвигают язычок на пряжке, тянут задвижку в сторону, почувствовал, что начинает возбуждаться: вся эта атмосфера, этот душ, как он его раздевает, всё сыграло злую шутку с его воображением: вот бы притянуть его к себе, под душ, чтобы он тоже намок, чтобы видеть, как через мокрую рубашку проглядываются мускулы на его груди.

Яков, заметив напряжение под своими пальцами, отпустил застежку на джинсах и сделал шаг назад от Льва. Растерянно посмотрел на него:

- Я… Я просто тебе помогал. Я сейчас уйду.

- Не уходи, - шепотом попросил Лев.

Но Яков отшатнулся от него, будто хотел побежать, и тогда Лев, резко подавшись вперед, схватил его за руку выше локтя и вернул на место – туда, где он и стоял до этого.

- Не уходи, - уже не попросил, а приказал он.

- Лев, я не хочу.

- Хочешь.

Он подтащил Якова за обе руки к себе, вынуждая того переступить порог душевой, и они оба оказались под струями ледяной воды. Вид намокающей ткани на вздымающейся груди разгонял желание до предела, делая зрение туннельным: Лев видел только его мокрое, испуганное лицо, и принимал испуг за лживую скромность.

Конечно, Яков тоже этого хотел – Лев не сомневался. Зачем тогда снимал с него одежду? Зачем вообще стоял в этой душевой, дожидаясь момента, когда тот окажется голым? В этом же весь Яков: он никогда не умел быть верным в отношениях. Вот и его нового парня постигла такая же учесть, только теперь Лев был тем, кого Яков в тайне желал заполучить.

- Ты же этого хочешь, - говорил Лев, одной рукой прижимая Якова к прозрачной стенке кабины, а второй снимая с него джинсы вместе с трусами.

- Не хочу!

Яков вырывался (а силы в нём было что надо, но всё равно у Льва – больше), и тогда он переместил руку ему на горло и сжал.

- Не мешай мне.

Яков предпринял ещё несколько попыток дёрнуться в сторону, но чем больше он брыкался, тем сильнее сжималась ладонь вокруг шеи, и тогда он, задышав ртом, перестал сопротивляться.

Покончив с одеждой, Лев с силой развернул Якова лицом к стене и тот, шмыгнув, пролепетал:

- Ты же потом не сможешь с этим жить.

Лев толкнул его в затылок, заставляя опустить голову и заткнуться, и Яков подчинился.

Когда он вошёл в него – резко и без подготовки – Яков выгнулся, напрягаясь каждым мускулом на теле, и едва слышно прошипел:

- Мне больно.

- Что-что? – насмешливо переспросил Лев, не останавливая движение.

- Мне больно! – выкрикнул Яков.

- Мне тоже было больно. Терпи.

И он терпел. Не сопротивлялся, не кричал, не пытался звать на помощь – сначала не издавал ни звука, закусив нижнюю губу, потом, разомкнув губы, отрывисто задышал. Это дыхание Лев расценил как признак получения удовольствия – значит, всё в порядке, они просто занимаются сексом. Кто ж виноват, что надо было прийти к нему путём таких неприятных уговоров? Лев и рад бы быть понежнее, это Яков ему не позволил.

Чем чаще и тяжелее дышал Власовский, тем быстрее начинал двигаться Лев, но в момент, когда Яков расплакался, он сбился с темпа и притормозил.

- Что случилось?

- Ты ещё спрашиваешь! – слезливо выкрикнул Яков. – Заканчивай быстрее, сволочь.

Эти словесные нападки не вызвали во Льве такой злости, какую ещё недавно вызвало физическое сопротивление. Он даже подчинился им: снова начал двигаться, чтобы быстрее закончить, как Яков и попросил, но тот плакал, упершись лбом в стенку кабинки, и это… Это было странно. Лев только тогда почувствовал, что происходит что-то неправильное, даже жуткое.

- Я так не могу, не могу, когда ты ревешь, - раздраженно сказал он, давя в себе чувство вины, перекидывая её на Якова: это ты виноват, что мы не можем закончить быстрее.

Он вышел из него, прекращая эту пытку: ему уже самому ничего не хотелось. Отпустив Якова, он наконец закрутил кран с ледяной водой и устало опустился на пол душевой: сел, прижавшись спиной к холодной стене. Яков продолжал стоять, не двинувшись с места, и когда Лев повернулся к нему, чтобы сказать – мол, иди, куда хочешь – он увидел, как по ноге Власовского, с внутренней стороны, течет тонкая струя крови. Дотекая до пола, она смешивалась с каплями воды, и пол душевой – там, где стоял Яков – становился бледно-розовым.

- Яков…

Он провёл пальцами по его лодыжке, собирая кровь, и тот дернулся, процедив:

- Не трогай меня.

Лев растерянно посмотрел на ярко-алые разводы крови на своих пальцах – «Это я сделал?».

Его охватил животный ужас, страх самого себя: такое уже было. Такое уже было с мамой. Он это видел, когда был маленьким: как папа срывал с неё одежду, заваливая на кровать, а он, Лёва, беспомощно бросался на него, пытаясь остановить, хватал его за локоть, умоляя: «Папочка, пожалуйста, не надо!», и тогда отец поднялся (а Лёва повис у него на локте – настолько он тогда был маленьким) и вышвырнул его за дверь, закрыв комнату на замок, и тогда Лёва целую вечность стучал кулаками в дверь, требуя открыть, требуя выпустить маму, и плакал, плакал, слыша, как она кричит там одна…

А теперь он сделал это сам.

- Яков…

Лев поднялся на ноги, постарался мягко повернуть его лицом к себе, но Яков, как испуганный зверек, дернулся в сторону, в самый угол душевой, и опять процедил:

- Не трогай меня.

- Прости. Я не знаю, как это получилось… - проговорил Лев.

Яков молчал, отвернув голову в сторону, чтобы не смотреть на Льва.

А на него накатило удушающее чувство вины и раскаяния: ему хотелось начать обнимать Якова, целовать, просить прощения, обещать, что этого не повторится больше никогда, и что вообще он сейчас исчезнет, исчезнет из его жизни, исчезнет с лица земли, если тот попросит, чтобы больше никогда не попадаться ему на глаза, только пусть скажет, что ему нужно, он сразу же это исполнит…

Но ничего этого Лев не сделал и не сказал. Потому что стоило ему хоть на миллиметр податься вперед, как Яков зажимался в угол: «Не трогай меня».

- Что мне сделать? – беспомощно спросил Лев.

- Уйди.

Он мешкал:

- У тебя кровь… Давай я помогу?

- Уйди, Лев! – закричал Яков. – Уйди, пожалуйста! Не нужна мне твоя помощь!

Лев вышел из кабинки, собрал с пола свои вещи, надел их, поежившись от противного ощущения липой влаги, и снова посмотрел на Якова. Тот так и стоял, вжавшись в угол, как будто его заколдовали.

Не зная, как сделать себе легче, как нивелировать эту ужасную ночь хотя бы перед самим собой, Лев, подойдя ближе, оперся ладонями в раздвижные двери кабинки и произнёс:

- Я ничего такого не хотел. Я люблю тебя.

Яков, передернув плечами от отвращения, сказал:

- Я думал, ничто не сможет сделать этот момент ещё хуже, но у тебя получилось.

Тогда Лев, оттолкнувшись ладонями от дверей, быстро пошёл прочь. Он закрылся в своей комнате и сел у стены в тревожном ожидании, что следом за ним выйдет и Яков.

Прошло не меньше часа, прежде чем он услышал, как дверь ванной комнаты скрипнула и по коридору прошуршали легкие шаги Власовского. Дождавшись, когда он завернет на лестницу, Лев бесшумно выскользнул из своей комнаты и пробежал в ванную.

Душевая сверкала почти стерильной чистотой – даже чище, чем было до. Ни одна деталь не выдавала случившегося. Лев осмотрел всё, но не нашёл ни следов крови (а ведь они оставались, когда Яков вжимался в угол), ни даже брызг воды на полу. Он всё убрал.

Лев [45-46]

Он не спал всю ночь, а утром, едва забрезжило солнце, позвонил Кате и во всём признался.

Последние месяцы он вёл себя с ней отвратительно: редко звонил, через раз отвечал на сообщения. Но теперь, в худшую ночь своей жизни (господи, сколько раз он уже это думал – «худший день», «худшая ночь» – про самые разные события, и каждый раз кто-то – бог там или судьба – давали ему понять, что может быть ещё хуже), он не вспомнил никого ближе, чем Катя.

Он не знал, как об этом рассказать. Когда набирал её номер, представлял, что начнёт издалека, мысленно репетировал путанные объяснения, оправдывая себя, но, услышав на том конце провода: «Лёва! Привет!», вдруг почувствовал противный прилив жара и, ткнувшись лицом в подушку (он сидел на кровати, когда звонил), едва различимо пробубнил: - Я его изнасиловал.

Катя резко изменилась в тоне – с приветливого на следовательский:

- Кого?

- Якова.

- Кого?! В смысле… Чего?! Я… Блин… Расскажи по порядку! Подожди, не рассказывай, я налью воды и сяду.

Он подождал, когда в трубке затихнет фоновый шум из шагов, скрипа дверей и бульканья воды, и принялся рассказывать с самого начала: про гей-клуб, про драку, про его пьяную выходку, про их дальнейшее расставание, про его пристрастие к алкоголю и… И как он спал на лавочке с бомжом, как Яков подобрал его, отвёз в кампус и там всё случилось.

Когда он репетировал эту историю в голове, там обязательно попадались фразочки: «Я просто был пьяный», «Я этого не хотел», «Это вышло случайно», но тогда, в пересказе, он ничего из этого выговорить не смог. От документальной точности своих слов (он воспроизвёл события чуть ли не поминутно) у Льва появилось ощущение, что в его версии всё звучит хуже, чем было на самом деле. Или всё на самом деле было так плохо? Он надеялся, что Катя ему расскажет, как это было, что она, выслушав его, будет этаким третейским судьёй. Скажет: «Да ничего, Лев, ты просто много выпил, с кем не бывает», или хотя бы: «Ты, конечно, очень плохо поступил, но Яков тебя простит, ничего страшного ты не сделал». Или это уже не третейский судья, а адвокат дьявола?

Катя долго молчала. Так долго, что Лев забеспокоился, не бросила ли она трубку, не оборвался ли вызов. Потом она, наконец, произнесла:

- Яков тоже мой друг.

- Я знаю, - прошептал Лев, чувствуя, как теряет её.

- Я не хочу сейчас с тобой говорить.

- Катя, я…

Вот тогда все эти фразочки и подступили к горлу: «Я не хотел, я был пьяный, я не знаю, как так получилось!». Он не успел их сказать, Катя прошелестела через плохую связь: «Извини» и положила трубку.

Тогда Лев понял, что это и был ответ. Она его рассудила. Если самый близкий человек не может найти тебе оправданий, кто тогда вообще их найдёт?

Дальнейшее он сделал на автопилоте: умылся, переоделся в чистое, вытащил лист бумаги, на одной стороне написал на английском: «Передайте это Якову Власовскому из Университета Беркли», а на другой – на русском: «Мне очень жаль». Убрал записку в карман джинсов и отправился на работу.

Вчера Льва здесь не было, и, когда Мигель пытался его вызвонить, он не брал трубку. Теперь управляющий сам был на месте к девяти утра: набивал головы-мишени соломой – то, чем обычно занимался Лев.

Когда тот, открыв дверь с пинка, быстро прошел за стойку, Мигель набросился на него с возмущениями:

- Где ты вчера был?!

Лев, обойдя его, двинулся к сейфу с оружием.

- У меня был тяжелый день, - буркнул он.

Набрав код, он вытащил пистолет и патроны к нему. Мигель стоял спиной, бурча под нос, что «у всех бывает плохой день, что теперь, из-за этого прогуливать работу». Лев вставил патроны в магазин, передернул затвор, прижал ствол к виску и выстрелил.

Он не колебался ни секунды.

Яков был прав: жить с этим невозможно. За это невозможно вымолить прощения. Это невозможно рассказать друзьям – так, чтобы не потерять их. Это невозможно носить в себе – оно, как жгучий яд, проникает в каждую клеточку организма, отравляя токсичными парами изнутри. Медленная мучительная смерть. Лев хотел быстрой.

Но, может, он её не заслуживал.

- Ты чё делаешь!

Мигель сбил его с ног, выкручивая руку в сторону. Лев видел, как пуля пролетела прямо перед глазами, едва не касаясь его ресниц, влетела в оконную раму и застряла в дереве.

- Сука! – Лев с силой кинул пистолет об пол – от удара вылетел магазин и покатились патроны. – Какого хера ты вмешался?!

- А какого хера ты делаешь?! – заорал в ответ Мигель. – На рабочем месте, между прочем!

Лев фыркнул, услышав это уточнение – «на рабочем месте!». Из него начал вырываться неконтролируемый смех – такой же, как бывают неконтролируемыми кашель или рвота – он понимал, как это странно, как неуместно сейчас смеяться, и закрывал рот ладонью, пытаясь удержать его в себе, но смех всё равно прорывался – истерический, неестественный, чужой. Смеясь, он облокотился на стойку и, закрыв лицо ладонями, сполз под неё, злясь на самого себя за то, что не получается успокоиться. Когда из горла вместо смешков начал доноситься скулёж, он распознал его, как плач, и разозлился ещё сильнее, желая вернуть всё обратно – лучше смеяться, лучше смеяться!

Запрокинув голову назад, он несколько раз ударился затылком о стойку – надеялся, что боль отрезвит его, приведет в чувства, но вместо желаемого спокойствия противно свело зубы и появился металлический вкус во рту.

Мигель подкрался к нему, как к опасному зверю – почти на цыпочках – и, опустившись рядом на одно колено, спросил:

- Русский, ты чего?

- Ничего, – процедил Лев, размазывая слёзы по лицу. – Вы просто очень смешно пошутили.

- Я рад, но мне кажется, дело не в этом.

- Я изнасиловал человека.

Лев надеялся, что Мигель проломит ему череп, сломает челюсть, изобьёт до хруста костей. Если бы так случилось, он бы даже не стал сопротивляться. Может, в этом было бы хоть какое-то искупление.

Но Мигель повёл себя, как Катя: когда, кого, расскажи по порядку. И Лев рассказал, понимая, что и потом Мигель поступит, как Катя: скажет, что не хочет больше иметь с ним дел, и выгонит. А этого недостаточно. Он не хотел быть погоняемым, он хотел быть наказанным – он искал в наказании облегчения, но другие считали, что он его недостоин.

Он не говорил Мигелю слов «парень» или «бойфренд», просто – «человек». И Мигель, внимательно выслушав его, сказал:

- Слушай, приятель, ничего страшного ты не сделал.

Он сказал то, что Лев так желал услышать от Кати, но почему-то теперь эти слова не принесли ожидаемого облегчения.

- Почему? – не понял он.

- Если баба ведет тебя в душ и раздевает там, как это называется?

- Помощь, - шмыгнул Лев.

- Да какая помощь? – хмыкнул Мигель. – Она только этого и хотела.

- Зачем тогда сопротивляться и говорить, что не хочешь?

Мигель по-отечески положил руку на его плечо и тепло улыбнулся:

- Малой ты пацан, многого ещё не знаешь. У баб так всегда, «нет» значит «да», не слышал что ли? Они просто ломаются, чтоб нам ещё больше хотелось. Вот у меня жена тоже, я приду с работы, а она говорит: «Я сегодня устала», а я значит тут стоять целый день не устал, да? Я же мужчина, мне же расслабиться надо. Ну, устала не устала, а своё дело пусть выполняет, я так считаю.

- И вы её насиловали? – негромко спросил Лев.

- Чего? – оскорбился Мигель. – Нет конечно, чё ты несешь такое!

- Но она же не хотела.

- Так ты чувствуй разницу между насилием и «не хотела»! А то напридумывал ерунды, а потом стреляется тут у меня! Мы тридцать лет в браке, какое тут может быть насилие?!

У Льва перед глазами появилась выдуманная, несуществующая история. История, которую он никогда не слышал, но вдруг поверил, что она могла бы быть правдой.

В училище, где работает отец, мальчик-кадет, которого он никогда не видел, которому он даже не смог придумать лица, направляет ружьё, выданное на посту, на самого себя. И тогда его, Лёвин отец, садится с ним рядом и по-отечески спрашивает, что же случилось. И, может быть, этот мальчик тоже рассказывает какую-нибудь жуткую историю о насилии, а отец, хмыкая, с видом опытного семьянина посвящает его в их семейные дрязги, в их страшные тайны, которые сам назовёт: «неурядицами».

Я тоже так делал со своей женой, это нормально, мы двадцать лет вместе…

Он почти физически услышал, как отец это говорит. А этот кадет – он, наверное, думает, что Марк Гавриилович – ничего. Может быть, Марк Гавриилович его немного бесит: слишком строгий, консервативный, негибкий, но ничего такого, да? В Мигеле ведь тоже нет ничего такого, из-за чего Лев мог бы подумать, что он опасный психопат. Он просто чертов зашоренный республиканец, который исправно платит ему деньги. И при этом он же – его отец.

Лев повернул голову к Мигелю, внимательно посмотрел в сочувствующие карие глаза, такие искренние в своём сожалении: ах, бедный мальчик считает себя в чём-то виноватым.

Если самый близкий человек не может найти тебе оправданий, кто тогда вообще их найдёт? Вот кто.

Вскочив на ноги, Лев выпалил:

- Я увольняюсь.

Мигель, оторопев от такого поворота, крикнул ему в след:

- Еще чего! Это я тебя увольняю! За самоубийство!

Лев чувствовал решимость. Он воображал эту решимость, как жидкость, перетекающую из сосуда в сосуд, где на каждой емкости была индивидуальная маркировка: «решимость напиться», «решимость изнасиловать Якова», «решимость выстрелить себе в голову». Поднося ствол к голове и нажимая на курок, он представлял, как все эти ёмкости разбиваются вдребезги – блестящие осколки переливаются в киношном эффекте слоу-мо, падая в черную пустоту.

Решимость попросить о помощи. Вот, что выросло на их месте.

Связываться по электронной почте было бы муторно и долго, поэтому он отправил две идентичные СМС на два номера – Артуру и Карине. В СМС было написано: «Мне нужна помощь».

Карина сразу принялась перезванивать. Лев сбросил, позвонил сам и всё рассказал. Она, как и Катя, долго молчала, прежде чем проговорить:

- Тебе нужно вернуться домой.

- В Питер? – поморщился Лев.

- Нет, сюда. В Новосибирск.

- А как же моя учеба?

- Я не думаю, что тебе пригодится образование, если ты сопьешься или застрелишься, - резонно заметила Карина.

- Ну да, ты права… – спохватившись, Лев спросил: – Ты считаешь, я…

Он не знал, как спросить. «Ты считаешь, я очень виноват?» Что за детский вопрос! Конечно, он очень виноват. Но всё равно хотелось знать, насколько он облажался в её глазах.

- Ты считаешь меня чудовищем?

Она ответила после небольшой заминки:

- Я не верю в чудовищ, Лев, я уже взрослая.

- А я верю, - негромко ответил он.

- Ну и зря.

- Я сам их видел.

- Я тоже их видела в детстве, когда смотрела в темноту, а когда включала свет, оказывалось, что это просто куча одежды на стуле.

Лев помолчал.

- Не понимаю метафоры, - признался он.

- Держи в курсе, как купишь билеты, - сказала Карина. – Я встречу тебя в аэропорту.

Она отключила вызов и Лев, отняв телефон от уха, заметил новое сообщение от Артура:

«Что случилось?»

Подумав, он напечатал: «Можешь узнать, восстановят ли меня на второй курс?». После этого Артур тоже принялся названивать и начал разговор не с приветствия, а с: «Какого хрена? Зачем тебе это?». Лев в четвертый раз пересказал события прошедшей ночи (даже странно, как сильно ему хотелось об этом говорить: казалось, чем больше людей узнают, тем больше он получит «наказаний», а вместе с ними и прощений), но Артур спросил: - Лев, ты дурак?

Он растерялся, потому что не был уверен, что случившееся характеризовало его именно так – как дурака.

- Ты хочешь упустить свой шанс из-за этого? – пояснил Артур свой вопрос.

- Господи, просто выясни то, что я попросил, пожалуйста, - процедил Лев.

- Я выясню, – ответил Артур. – Но ты подумай получше, от чего собираешься отказаться. Я тебе и как врач говорю, и как гей.

Вот и всё, что он сказал. Про Якова – ни слова, будто это так – мелочи жизни.

Закончив разговор, Лев проверил баланс телефона: чуть больше десяти долларов. Заглянул в бумажник, пересчитал оставшиеся деньги и понял, что там ровно на перелёт и ещё, может быть, чуть-чуть на еду. Вот только очень хотелось пить неестественной, алкогольной жаждой. Его ужасала мысль, что оставшиеся дни нужно будет протянуть в Америке без анестезии.

Собравшись, Лев поехал в аэропорт: нужно было купить билеты как можно быстрее. Он понял: если не сделает этого сегодня, пропьёт эти деньги завтра, и не выберется из ямы уже никогда. Он не оставлял себе ни вариантов, ни компромиссов.

Последние семь дней, проведенных в Америке, прошли для него в глубоком запое. После покупки билетов у него оставалась двадцатка, которую он благоразумно отложил на еду, но бездумно пропил, потому что продукты ему не понадобились – он не хотел есть. Иногда из жалости его подкармливали (именно подкармливали, как бездомную собаку) две девочки-азиатки с третьего этажа, а остальное время он держался на воде из-под крана и дешевом бурбоне.

Потом, в самолёте, он снова пил – красное вино, которое подавали стюардессы. За эти дни он высчитал дозу, на которой чувствует себя достаточно равнодушным ко всему, но не настолько сильно, чтобы затевать драки или кричать – и старался держаться на ней. При такой степени опьянения он мог даже неплохо соображать и разговаривать, не выдавая себя ничем (кроме запаха).

В аэропорту его встретили Карина и Артур – он несколько удивился этому тандему. Едва он вышел в общую зону, как Карина охнула: «Господи, Лев» и кинулась ему на шею. По этому тревожному вздоху он догадался, что стал выглядеть хуже.

Она взяла его лицо в ладони и, оглядев, сказала:

- Ты такой помятый, - Лев не понял, это про лицо или про одежду – хотя, наверное, про всё сразу. – Ты опять пил?

Он не стал отпираться:

- Пил.

- Лев… - она, держа брови домиком, сочувственно погладила его по щеке большим пальцем.

Позади неё неловко мялся Артур, Карина, оглянувшись, отошла в сторону, и парни обменялись рукопожатиями.

Артур сразу перешел к делу:

- Я выяснил по твоему вопросу. Они предлагают восстановиться со следующего года. В этом ты пропустил уже два месяца.

- Дерьмово, - прошипел Лев. – Мне нужна общага.

- Глупости, у меня поживёшь, – сказала Карина. – В общаге в два раза больше шансов спиться.

Артур выразительно выдохнул со звуком: «Ту-ту-ту-ту», опустил руки в карманы брюк, покачался на носках и сказал:

- Всё-таки, я думаю, что это было поспешное решение.

Карина зыркнула на него:

- Нормальное решение! Ему нельзя оставаться одному.

На такси поехали втроём – дом Карины находился в нескольких километрах по прямой от дома Артура. Пока ждали машину – специально вызвали из автомата, чтобы не платить втридорога бомбилам – Лев расспрашивал, как они познакомились. Но, оказалось, что как такового знакомства не было – они пересеклись уже в аэропорту, Карина заметила, что Артур высматривает на табло тот же самый рейс, и решила уточнить, не ждёт ли он некого Льва, «потому что он выглядел как человек, который может тебя ждать».

- Это как? – уточнил Артур, слушая эту историю.

- Вот так, как ты, - коротко ответила Карина.

Честно говоря, она так на него смотрела (ну, будто бы взглядом говорила: «Ты чё, ебанулся?» почти на каждую его реплику) и отвечала через губу, словно они не только что познакомились, а сорок лет в браке прожили и успели друг другу осточертеть до боли в печенках.

Артур первым высадился из такси и, когда поездка продолжилась, Лев уточнил у Карины:

- Почему ты с ним так разговариваешь?

- Не знаю, – Карина дернула плечом. – Он меня напрягает.

- Чем?

- Не знаю, – повторила она. – Это просто ощущение.

- А от меня у тебя какое ощущение?

Карина очень серьёзно на него посмотрела и сказала без тени улыбки:

- Как от мальчика, который сломал все игрушки в детском саду, а потом долго плакал в углу.

Он снова не понял метафоры.

- Это что-то про глупость?

- Остановите здесь, - попросила она, и машина, качнувшись, остановилась возле въезда во двор.

Лев зябко поежился, выбираясь из такси. В конце октября, как правило, выпадал снег – обычное дело для Новосибирска, но Лев был одет по-калифорнийски: в тряпичные кеды, тонкие джинсы и легкую куртку, накинутую на толстовку. Он глянул на Карину в дутом светло-розовом пуховике и ему стало ещё холоднее. Но всё равно это было приятно – вернуться домой.

Оказавшись в чужой трехкомнатной квартире, на втором этаже неприметной хрущевки, в тихом районе промозглого сибирского города, он впервые подумал: «Я дома». И тут же почувствовал себя варваром: имеет ли он право думать так о месте, в котором у него нет ничего своего? Но Карина сказала ему: «Проходи в свою комнату», и он подумал: «Может, что-то своё у меня всё-таки есть».

Она прошла туда вместе с ним и проследила, как он поставил чемодан на пол, будто боялась, что он сделает это неправильно. Лев понял, что она не просто так это делает, что она собирается ему что-то сказать, просто пока не может придумать – как.

- Лев, - очень мягко сказала она. – Ты хочешь от этого избавиться?

- От чего? – спросил он, хотя догадался, про что она.

- От этого, - она непонятно кивнула на него. – Хочешь всё наладить? Перестать пить?

- Да, - честно сказал он.

- Тогда я помогу тебе. Я буду рядом. Но если ты начнёшь пить здесь или, неважно, пить в другом месте и приходить сюда пьяным, я дам тебе неделю, чтобы ты нашёл себе другое жилье.

Ему стало дурно от нахлынувшего чувства стыда: просто кошмар, какие разговоры ей приходится с ним вести. И самое жуткое, что это абсолютно оправданные разговоры. Он вдруг увидел себя её глазами: какой он сейчас, наверное, жалкий, опустившийся, как те люди на улицах Сан-Франциско, от которых он брезгливо отворачивался, а теперь сам – точно такой же, с той лишь разницей, что ему повезло: у него есть друзья, которые не дадут ему замерзнуть в переходе метро. Этот город, из которого он так глупо сбежал за мнимой любовью подарил ему друзей, которых он не заслуживал.

Он кивнул. Он пообещал ей, что не будет пить.

Так началась новая страница. Лев часто представлял свою жизнь, как блокнот со стихами, из которого кто-то вырывает листы: Санкт-Петербург – первые шестнадцать страниц – вырываем; Сан-Франциско – вырываем; Лос-Анджелес, Риверсайд, Кастл-парк – вырываем. Вот что он хотел сделать по привычке со своими воспоминаниями об Америке: смять и выбросить. Но… Он уже делал так раньше и к чему это привело? Может быть, нужно по-другому научиться обращаться со своим прошлым?

Тогда он представил, как разглаживает смятые листы и бережно вклеивает на место. Потом переворачивает страницу.

Через несколько дней написала Катя. Она сказала, что Лев ужасно поступил и она не может определиться со своим новым отношением к нему, но она помнит Лёву, которым он был, и помнит, что никогда не считала этого Лёву опасным, и, если ему, Льву, нужно помочь вернуться к самому себе, она согласна быть рядом. Сообщение заканчивалось словами: «Тебе нужно привести свою жизнь в порядок, Лев».

Все ему говорили про порядок. Артур говорил: «Приведи себя в порядок» и это было про внешнее: начни гладить вещи, причесывайся по утрам, будь опрятным. Карина говорила: «Тебе нужен порядок» и это было про внутреннее: разложи всё по полочкам, разберись в себе, посмотри правде в глаза. И он старался, очень старался.

Все они обращались с ним, как с психом. Карина спрятала колюще-режущие предметы и выдавала только по просьбе и только в её присутствии – а Льву ещё никогда не доводилось резать хлеб с чьего-то разрешения. Артур, заходя в гости, вёл себя опасливо, будто в любой момент ожидал, что Лев взбесится и кинется, как хищный зверь. Катя звонила и вместо приветствия спрашивала: «Держишься?», и это означало: «Ты не пьёшь?».

Он держался. Карина ему помогала. Она сказала, что для того, чтобы навести порядок в голове, стоит начать с порядка вокруг себя. Эту житейскую мудрость она вычитала в женском журнале, но Лев нашёл её резонной.

Он создал порядок – сначала с помощью графика. Просыпался в семь утра и отправлялся на пробежку, потом принимал душ и готовил завтрак (обязательно какой-нибудь замороченный: больше времени на дело – меньше времени на дурацкие мысли). После завтрака шёл на работу – он устроился в местный тир на ту же должность, что и в Америке, и это решение было причиной конфликта между ним и друзьями: все они, как один, считали, что Льву нельзя работать с оружием. Он пообещал, что не будет стрелять ни в себя, ни в людей, и, в конце концов, после фразы: «Я больше ничего не умею», они сдались и перестали спорить насчёт его работы.

Вечером, возвращаясь, он читал библиотеку Карининой мамы: тома Достоевского, Толстого, Дюма – всё по порядку (он решил, что во всём должен быть порядок, даже в мелочах). Прочитал «Мастера и Маргариту», легкомысленно упущенных в школе, ему понравилось, и он прочитал их ещё раз по второму кругу. Бывали дни, когда читать становилось тяжело, в голове скакали нехорошие мысли: про папу, про Юру, про Якова, про всё, что он сделал другим, про всё, что другие сделали ему, и хотелось забыть, перестать думать, и горло стискивала жажда – пить, пить, пить. Тогда он закрывал книгу и начинал убираться, даже если было чисто – он убирал по чистому, вытирал несуществующую пыль, перекладывал вещи с места на место – такая монотонная работа позволяла отключить голову.

Он отдал свои старые вещи – те, что теперь напоминали об Америке – на благотворительность и купил новые: несколько белых рубашек, две черных, классические брюки, туфли. Когда он с гордостью продемонстрировал Карине пять белых рубашек, она, округлив глаза, заявила: - Они же все одинаковые!

Лев оскорбился: это было не так. У них были разные пуговицы, разные воротники, разные манжеты, одни были более приталенные, другие – менее, третьи – не приталенные вообще. Тогда она спросила:

- А почему ты хочешь одеваться именно так?

Лев, вздохнув, честно ответил почему.

Классика – это дисциплина. Если ты решаешь выглядеть подобным образом, ты больше не можешь позволить себе лентяйничать: нельзя скомкать белую рубашку и засунуть её в шкаф. Толстовку можно, футболку можно, а рубашку – нет. Если ты так сделаешь – на утро придётся её гладить. И брюки придётся гладить. А туфли – ежедневно начищать. Если что-то и приближает тебя к порядку в его чистом виде, то это – классика.

Карина, выслушав его, спросила:

- А нормальные вещи у тебя остались?

Да, у него осталась спортивная одежда – для пробежек. У него остались джинсы и несколько неформальных вещей – для ситуаций, в которых неуместно быть формальным: например, на работе, где стреляют по жестяным банкам. Но в остальном: он собрал себе новую оболочку. В четырнадцать он был скинхедом и его бронёй были джинсы и берцы. Теперь ему восемнадцать, он учится быть взрослым и у него новая броня.

Иногда к нему по-прежнему приходили стихи. Чаще всего – ночью, когда он лежал, обнимая подушку, или укутывал себя одеялом – так, как будто его кто-то обнимает – и тосковал. Это была странная, ноющая, необъятная тоска по человеку. И тяжелее всего было от её неконкретности: он не понимал, по кому тоскует. Он не представлял Якова, потому что после всего, что случилось, не смел об этом думать. Он не представлял Юру, потому что со временем это становилось невозможным: ведь он взрослый, а Юра – нет, и даже когда Лев пытался вообразить, каким бы он вырос, то видел взрослое тело с нечетким лицом-кляксой, и становилось ещё хуже.

Его мучительная тоска была по незнакомцу, по человеку, которого он никогда не встречал. Как бы он ни старался – он не узнавал его ни в ком, и, в конце концов, решил, что сам выдумал этот образ, что его не существует.

Но сны с ним – чувственные, эротические, сумбурные, иногда – тревожные и ускользающие, были такими реалистичными, что однажды, проснувшись посреди ночи, Лев вытащил блокнот из прикроватной тумбочки и записал:

Мне кажется, ты реально существуешь.

Мне кажется, я даже знаю, какой ты,

И когда я тебя увижу, я сразу это пойму,

И мне не придётся больше проверять:

Это ты или нет?

Я просто буду это знать.

Иногда у меня ощущение, что ты так близко,

Что я могу тебя разглядеть,

Даже если не рядом с собой,

То, может быть, где-то внутри самого себя,

Выйти за грань обычного понимания мира

И вдруг увидеть нечто большее.

Нечто большее – это будешь ты.

Но пока у меня не получается.

И я продолжаю искать твой взгляд.

Где бы я ни был, я стараюсь увидеть твоё лицо,

И, если честно, я уже устал тебя не находить.

В торговых центрах, в парках, в метро, на улицах города –

Где бы я ни был, тебя там нет.

В этом стихотворении не было ни единой рифмы, но поставив точку, Лев подумал, что ничего лучше он ещё не писал.

Лев и Слава [47]

После, когда у Льва будут спрашивать: «Ну, и как прошли твои студенческие годы?», он всегда будет отвечать одно и то же: «В целом, ничего интересного».

В целом – ничего. Если не считать отчисления. Если не считать гранта в Университете Калифорнии. Если не считать пяти месяцев жизни в Америке. В остальном – тоска.

Сейчас он уже не сможет вычленить из памяти, какие события относились ко второму курсу, какие – к третьему, а что – к четвертому. Все они стали чередой однотипных дней – обязательным пунктом в графике между завтраком, чтением книг и сном.

Доучившись до пятого курса, он всё ещё придерживался правил, выработанных в свой gap year (словечко, которое он перенял у американских студентов). Он не пил, совсем, все четыре года – даже в те моменты, когда было тяжело удержаться (например, на выпускном Артура, где напились все, кроме него, или на свадьбе Карины, где он был вынужден вызывать остальным гостям такси). У него не появилось новых отношений и не было случайных связей – он говорил Карине, что это не является сознательным воздержанием, просто «так получилось», но он врал: это было сознательным воздержанием. Он стремился доказать самому себе, что сильнее собственных желаний, что это он управляет ими, а не наоборот, и в то же время боялся, вступив в отношения, потерять часть своего контроля.

За четыре с половиной года он так и не съехал в общежитие – Карина его не отпустила. Сначала она говорила: «Нет, ты там сопьёшься». Потом она говорила: «Нет, мне без тебя скучно». Потом она вышла замуж, переехала к Диме и сказала: «Кто-то же должен поливать здесь цветы». Тогда Лев сказал: «Давай я буду у тебя эту квартиру снимать», но Карина сказала: «Нет», Лев через время снова попытался: «Мне неудобно, что я живу у тебя просто так», и тогда Карина ответила: - Хорошо, я буду сдавать тебе квартиру за рубль в месяц.

- Блин, да я же серьёзно!

- А рубль — это, по-твоему, несерьёзно? Знаешь, что можно было купить за рубль в царской России?

- Солому?

- Вот именно.

В общем, Карина была лучшей арендодательницей: с демократичными ценами и глубокой вовлеченностью в личную жизнь своего жильца. Каждый раз, когда они засиживались на кухне допоздна уже с пятой (шестой? Седьмой?) кружкой чая по счёту, она не могла не спросить: - У тебя всё ещё никого нет?

- Нет, - отвечал Лев, надеясь, что краткость поможет поскорее свернуть этот разговор.

- И никто не нравится?

- Никто.

- Может, тебе куда-нибудь сходить, с кем-нибудь познакомиться?

- Куда? На остановку? – язвительно спросил он.

Карина именно так познакомилась со своим мужем: попыталась запрыгнуть в отъезжающий автобус, но двери, закрывшись, прищемили её, и она начала падать назад – на дорогу. В этот момент её подхватил Дима, дожидавшийся на остановке свою маршрутку. Мило, конечно, но как будет выглядеть Лев, если пойдёт ловить из автобусов всех выпадающих мужчин? Да и не в этом дело.

- Артур говорил, что в центре, недалеко от Красного, открылся гей-клуб, - произнесла Карина таким тоном, будто подсказывала ему правильный ответ на экзамене.

- И что?

- Давай сходим!

- Нет, - категорично ответил он. – Я ненавижу гей-клубы.

- У тебя просто был неудачный опыт.

- Мягко говоря.

- Пойдём вместе, - почти умоляла она. – Ничего плохого не случится, я прослежу.

Лев с подозрением на неё покосился:

- А тебе это вообще зачем?

- Всегда мечтала побывать в гей-клубе, - соврала она.

- Дима знает о твоих мечтах? – хмыкнул Лев.

Ясное дело: мечтала – сходила бы сама. Ну, или с Артуром – он ей, конечно, не сильно симпатичен, но как компания для клуба – в самый раз.

Сначала она уговаривала его, постоянно повторяя: «Ну Лев, ну Лев, ну Лев!». Потом перешла на тяжелое оружие: «Ну Лёва, Лёвушка, Львёнок!», и тот, передернув плечами, сказал, что точно никуда не пойдёт, если она повторит это ещё раз. Тогда Карина припомнила, как на втором курсе он искал берцовую кость, потому что в его макете скелета (перешедшем по наследству от Артура) такой недоставало, и она, будучи в школе на встрече одноклассников, тайно пробралась в кабинет биологии и отвинтила ногу у точно такого же макета, после чего обернула праздничной лентой и вручила Льву на День рождения. Не то чтобы Лев одобрял этот акт вандализма по отношению к школьному имуществу, но он побоялся, что Карина начнёт перечислять все свои заслуги перед ним (которых в десятки раз больше, чем у него – перед ней), и поспешно согласился: - Хорошо, сходим, но ненадолго. Мне надо готовиться к… к экзаменам, вот.

Он лукавил: до летней сессии оставалось больше месяца, но Карина-то об этом не знала.

Она зашла за ним вечером, в пятницу, вся прям такая, как надо: ярко-накрашенная, в блискучем платье, на шпильках. Глянув на его неизменный прикид – белую рубашку и брюки, – она возмутилась:

- Ты не соответствуешь дресс-коду!

- А какой там дресс-код?

- Ну… не знаю! Но, наверное, не такой скучный!

- Щас вообще никуда не пойдем, - пригрозил Лев.

Карина, закатив глаза, согласилась на то, что есть.

До клуба их подвозил Дима. Садясь в машину, Карина без обиняков сообщила мужу, куда и зачем они едут: «В гей-клуб искать Льву мальчиков». Дима заинтересованно посмотрел на Льва, стыдливо вжавшегося в заднее сидение, и кивнул:

- Привет, Лев.

- Привет, Дима, - сдавленно ответил он.

Своего проспекта Кастро в Новосибирске не было: гей-клуб находился на последнем этаже в здании старого торгового центра и ничем себя не выдавал – подумаешь, место для вечеринок. В городе полно таких мест. Его истинное предназначение передавалось из уст в уста и не было закреплено на бумаге.

Помещение внутри разительно отличалось от подобного в Сан-Франциско: гораздо меньше места – пространство просто не позволяло уместить в себя и шесты, и сцену, поэтому в полуголом виде никто не танцевал. Но всё равно чувствовалось, что здесь что-то не так: странные мужчины, странные женщины. Какие-то не такие, как на улицах. По крайней мере, Льву казалось, что они отличаются, что здесь, в этом клубе, концентрация непонятных фриков. Когда Карина радостно взвизгнула: «Как тут классно!», он понял, что всё это время дружил с одной из них – из фриков.

Пока Карина танцевала, он сидел у стены на мягком диванчике и болтал с мужчиной в платье. Это не специально получилось: он (или она – Лев так и не разобрался) подсел к нему, и они разговорились про проблему ландшафта в теории струн (мужчина разговорился, Лев – просто слушал).

«Кошмар с кем приходится тут общаться», - думал Лев. И в то же время: «Если он такой умный, почему ходит в платье?». И ещё: «Вот специально мозги запудривает, чтобы начать подкатывать». Но мужчина не начал подкатывать, он закончил разговор словами: «Ладно, я к жене» и ушёл. Лев сначала подумал, что это один из тех случаев, когда бедная жена сидит дома с детьми и ждёт мужа, «задерживающегося на работе», но нет: жена была тоже там, в гей-клубе. Короче, как он и думал: одни фрики.

А потом он увидел его: парня с простым карандашом за ухом. Сначала, в сумраке зала, Льву показалось, что он совсем темненький: темные волосы, темная кожа, темная одежда. Но, вынырнув к барной стойке под свет софитов, парень вернул свои настоящие оттенки: он правда был смуглый, самую чуточку – словно слегка загорел на солнце. В другое время Лев и правда подумал бы, что это загар, но на дворе стоял конец апреля (а в солярии Лев не верил – какой нормальный парень пойдёт в солярий?). А вот с волосами он угадал: они оказались темными, отросшими, топорщились кучерявыми вихрами, и когда парень проводил ладонью от лба к затылку, чтобы убрать волосы с глаз, они послушно следовали за рукой и принимали ту форму, которую она задаёт.

Пристроившись у бара, юноша вытащил из рюкзака блокнот, большой такой – наверное, формата А4, небрежно запнул рюкзак под стойку, обратился к бармену с какими-то объяснениями и тот, выслушав, направил лампы, висящие над баром, в сторону парня. Тот показал большие пальцы и взялся за карандаш. Каждое его движение сквозило уверенностью: будто он ни секунды не сомневался, что бар гей-клуба – самое подходящее место для рисования, будто ему ничего не стоит устроить тут целый кружок по рисованию, были бы желающие.

Лев долго наблюдал, как он рисует: сначала за руками – ему нравилось смотреть, как играли костяшки пальцев, когда он перехватывал карандаш: то спуская пальцы ближе к грифелю, то поднимая повыше. Потом он следил за его сосредоточенным лицом: время от времени он слегка высовывал кончик языка, а иногда, совсем в сложные моменты (Лев только догадывался, что они сложные), закусывал нижнюю губу и долго раздумывал, что делать дальше.

Ему мешал тонкий шнурок на шее с блестящей подвеской (Лев не смог разглядеть издалека, что это было) – выбиваясь из-под воротника, она падала на лист, и парень убирал её обратно под белую футболку, но при слишком близком наклоне к листу бумаги она снова выпадала. Наблюдая, как он берет её пальцами, убирает за воротник и прижимает к телу, Лев подумал: «Хочу быть этой штукой». И, сам удивившись этой мысли, тут же оборвал её: «Нет, нельзя, прекрати».

А потом к юноше подсели. Парень постарше – может быть, как Лев – очень по-свойски опустился рядом с ним на стул и завел разговор, который Лев, конечно, не в силах был услышать. Парень держался уверенно, облокачивался локтем на стойку и смотрел юноше в лицо. На губы. Лев не был уверен, но почему-то так решил: он смотрит на губы.

«Посмотри на рисунки», - подумал Лев, словно эту подсказку можно было услышать.

Парень, продолжая беседу, всё ещё не обращал внимания на блокнот под рукой юноши.

«Спроси, что он рисует, придурок»

Он не спросил. Парень перегородил обзор на юношу и нельзя было точно сказать, что произошло, но, когда он отошёл от барной стойки, покачивая головой, Лев не без удовольствия решил, что художник его отшил.

«Так тебе и надо»

Тогда он поднялся сам. Не чтобы подкатить, а так, просто… Ну, чтобы показать молодому человеку, что здесь есть нормальные люди, умеющие поддерживать разговор. Приятно ведь побеседовать с умным человеком.

По дороге его перехватила Карина. Выскочив из толпы танцующих людей, она возмущенно зашикала:

- Ты куда это? К бару? Мы же договаривались!

- Нет, я… - он замялся.

Ему было неловко признаваться, что он всерьёз хочет с кем-то познакомиться в… гей-клубе. Тогда Карина ещё чего решит, что была права, что ему только и надо было, что «развеяться».

Проследив за взглядом Льва, она догадалась:

- Мальчик понравился!

- Нет! – тут же запротестовал он.

- Да ла-а-адно! – отмахнулась она.

- Я просто хочу пообщаться с ним. Кажется, он интересный.

- Ага, - она оценивающе посмотрела на юношу. – И, судя по всему, блаженный… Ну, иди-иди!

И Лев пошёл. Сел за барную стойку на тот же стул, что и его предшественник, и… Понял, что не знает, что сказать. Парень и взглядом по Льву не прошелся – вот настолько ему были неинтересны любые знакомства.

Ко Льву обратился бармен и, чтобы не выглядеть идиотом, пришлось заказать коктейль. Бармен спросил: «Какой?», а Лев ответил: «Любой» – он уже и забыл, какими они бывают.

Карина, стоя в нескольких метрах от них, за спиной у юноши, начала махать руками: мол, какого хрена ты делаешь. Лев ответил одними губами: «Я не буду его пить», но Карина не разобрала и продолжила страшно зыркать. Тогда Лев отвернулся и скосил взгляд на рисунок: обнаженное мужское тело с выраженными мускулами.

«Блин, круче, чем моё», - мысленно сокрушился Лев.

«Ну, естественно, - ответил ему внутренний голос. – Это же Геракл»

И тогда Лев вспомнил, что действительно видел такую статую в Эрмитаже.

«Интересно, он рисует Геракла, потому что ему нравятся такие, как Геракл? – думал Лев. – А то я больше похож на Давида…»

Пока Лев сравнивал себя с греческими статуями, юноша, оторвавшись от рисунка, поднял голову и посмотрел точно на него: у Льва свело дыхание то ли от смущения, то ли от неожиданности. А может быть, от того, что, увидев его так близко к себе, Лев подумал: «Это он».

Нужно было что-то сказать. Нужно, пока он не отвернулся, не ушел, не попросил отойти. И Лев выпалил:

- Ты художник?

Тысячи голосов внутри его головы разразились едкими комментариями: «Молодец, просто гениально, ничего лучше не придумал, да?».

Юноша выдержал паузу (Лев представил, что в его голове пронеслись все те же самые фразы) и сказал:

- Да.

Спешно соображая, как продолжить это неловкое начало знакомства, Лев, мельком бросив взгляд на рисунок, вымученно сказал:

- Похоже, ты разбираешься в анатомии.

- Разбираюсь, - кивнул юноша и тоже глянул на свой рисунок.

- Класс, - не своим голосом проскрипел Лев. – А я учусь в медицинском («А тебя никто не спрашивал», - комментатор в его голове не унимался). Можешь мне помочь?

- С чем?

- Нарисуешь мне… («Что, что, что?!») Вены! Непарные и полунепарные вены.

- А как они выглядят?

— Ну… — Лев растерялся, он и сам не помнил. — Давай вскроем, посмотрим.

«Молодец! Сейчас ты тоже пойдешь гулять от этой барной стойки куда подальше!».

Пока юноша недоуменно молчал, обдумывая эту дурацкую шутку, бармен подсунул Льву коктейль. Он взял стакан в руки и, чтобы заглушить чем-то эту неловкую паузу, хотел прильнуть к нему губами, но Карина (Карина, блин!) влезла между ним и парнем со своим: «Извините, пожалуйста, это моё!», выдернула стакан у Льва из рук и, огрев его злющим взглядом, ушла. Неловкость сгустилась до удушающей.

Парень, с улыбкой, которую было трудно однозначно расценить, несколько ошарашенно водил глазами, и Лев понял, что ему ничего не остаётся, как принять своё поражение:

- Извини, - проговорил он. – У меня странный юмор. И странные друзья.

Он хотел было слезть со стула, но художник остановил его:

- Уже уходишь?

Лев растерялся:

- Нет, я просто… подумал… что тебе…

- Смешная шутка. Мне понравилась.

Он улыбнулся, проявляя ямочку на одной, правой щеке, и Лев окончательно расплылся: ямочка – это контрольный выстрел.

Стараясь не выдавать себя, он непринужденно ответил:

- Блин, ну, я не могу шутить на заказ. Придётся тебе ловить момент.

Юноша опустил глаза, и Лев заметил, какие длинные у него ресницы. Парень смотрел на свои пальцы, вертящие карандаш, и Лев тоже на них посмотрел. Посмотрел и понял: надо уходить. Слишком тут темно и жарко для того, чтобы целомудренно любоваться красивыми пальцами.

- Давай свалим отсюда? – предложил Лев.

Юноша с опаской глянул на него.

- Если ты меня на что-то развести пытаешься, то не получится.

Лев внутренне возмутился: он-то как раз пытался удержать себя от этого решения, поэтому и предлагал уйти в нейтральное место.

- Не пытаюсь, - мрачно заверил Лев. – Ты не в моём вкусе.

В глазах юноши мелькнула обида, и Лев тут же почувствовал себя неправым. На лице – невыразительная мина, а в голове: «Ты похож на ангела, на бога, ты совершенство, я не знаю никого красивее тебя, пожалуйста, не обижайся». Вслух он, конечно, этого не сказал.

- Могу я тогда пойти познакомиться с тем блондином за твоей спиной?

- Нет.

Лев даже не обернулся: какая разница, что там за блондин? Но голова при этом лихорадочно соображала: «Так, блондин, блондин… Значит, ему нравятся блондины? Значит, у меня есть шанс?»

- А на каком основании ты мне запрещаешь? – хмыкнул парень.

- На том основании, что ты спросил разрешения.

Юноша, снова показав ямочку на щеке, издал смешок, захлопнул блокнот и сказал:

- Ладно, пойдём.

.

Они гуляли до позднего вечера, пока парень не признался, что ему семнадцать, что в клуб его провела сестра, а вообще ему нельзя так долго гулять, и мама, наверное, его убьёт. Лев сначала растерялся от этого признания, но потом напомнил сам себе, что, вообще-то, это неважно: он ведь ничего от него не хочет. Он больше не заводит отношений и не занимается сексом. Теперь в его жизни только учеба, спорт и чтение. Артур с насмешкой называл его шаолиньским монахом, но Лев в тайне даже гордился этим прозвищем.

Поэтому он проводил юношу до дома, они обменялись рукопожатиями и разошлись.

Слава. Его звали Слава. Засыпая, Лев мысленно повторил это имя столько раз, что в какой-то момент оно распалось на непонятные слоги и стало казаться бредом.

славаславаславаславаславаслава…

Он обнимал подушку, а чувствовал его. Наконец-то у него появились имя, лицо, запах.

Он ворочался до самого утра, вдыхая аромат стирального порошка от наволочки, а сам представлял, что дышит ландышами, лесными травами, яблоком и инжиром. Дышит им. От него был запах жаркого июля – леса и фруктов.

«Что за глупость, - думал Лев. – Всего лишь какой-то пацан, а внутри меня всё развалилось»

Он хотел его: в свою жизнь, в свою семью, в свою кровать. Он больше не хотел быть шаолиньским монахом.

И в то же время, ему было жалко Славу до слёз: такой трогательный мальчик с ямочкой на щеке и даже не знает, с каким чудовищем сегодня познакомился.

Лев и Слава [48-49]

Ему семнадцать. Он учится в художественном колледже. Он пришел в клуб со старшей сестрой. Он ненавидит сериал «Близкие друзья» (и из-за него же – все гей-клубы). Но в конце прогулки он сказал, что готов передумать. Он красивый. Самый красивый. И у него ямочка на щеке, вот здесь. А на второй – нет. И подвеска на шее в виде молнии. Он сказал, что она – «просто так». Он купил её в переходе метро. У него была дырка на джинсах на правой коленке. Он сказал, что покупает нормальные джинсы, а когда они ему надоедают, сам их распарывает. И тогда они как будто бы другие – новые. И… и…

- Про ямочку я говорил? – уточнил Лев.

- Да. Три раза, - устало ответила Карина. – Вот здесь есть, - она указала на свою правую щеку. – А вот здесь нет, - теперь на левую.

Был вечер следующего дня, они уже больше трёх часов провели на кухне, а Лев всё говорил, говорил и говорил. И даже когда рассказал всё, вообще всё, что успел узнать сам, начал повторять информацию по второму и третьему кругу.

- Короче, ты взял его номер? – перебила Карина эти излияния.

- Да. А он взял мой.

- И когда ты ему позвонишь?

- Никогда.

Карина, едва поднеся кружку с чаем к губам, со звонким стуком отпустила её обратно на стол. Спросила, не скрывая негодования:

- Это ещё почему?

- Мы друг другу не соответствуем, - ответил Лев.

- В смысле?

- Ну, он… нормальный. Такой положительный мальчик, у которого всё хорошо, сестра водит его в гей-клубы, а дома к десяти ждёт мама, и самое страшное – это получить взбучку за позднее возвращение. А я в шестнадцать сбежал из дома и с тех пор не видел ни сестру, ни маму.

Когда он только вернулся в Новосибирск, он связался с Пелагеей старым методом: звонил домой до тех пор, пока трубку не взяла сестра. Коротко объяснив, что вернулся в Россию, он попросил её завести почтовый ящик и держать связь таким образом. С тех пор они, в основном, переписывались и время от времени созванивались: он вздрагивал, не узнавая её голос – так быстро её детские, чуть капризные интонации приобретали взрослое звучание. Она присылала фотографии и каждый раз это было знакомство с какой-то новой Пелагеей: сестра взрослела, менялась, превращалась в девушку, а он ничего этого не видел.

Выслушав его аргументы, Карина спросила:

- А тебе что, нужен обязательно ебанутый?

- Нет, просто… я боюсь ему навредить.

- А кому не побоишься? Ебанутому?

- Да причём тут это?

- Просто не понимаю твою логику.

- А я – твою, - огрызнулся Лев.

Карина грустно вздохнула:

- И что, если он позвонит сам, ты ему откажешь?

- Да, - ответил Лев, ничуть не сомневаясь.

Когда спустя час он действительно позвонил, Лев стремительно взял телефон (весь день он держал его под рукой, перенося из комнаты в комнату) и, стараясь звучать прохладно-отрешенно, ответил:

- Да.

- Привет! – сердце пропустило стук. – Не хочешь погулять зав…

- Хочу, - ответил он быстрее, чем Слава договорил.

И порадовался, что Карина уже ушла, что не стала свидетельницей его позорной капитуляции.

На следующей день он погладил уже отглаженную рубашку, уложил волосы гелем, надушился сандаловым одеколоном и, пять раз посмотрев на себя в зеркало перед выходом, отправился к Славе. Они договорились, что он зайдёт за ним, будет ждать у подъезда, и теперь, при свете дня, ему выдалась возможность разглядеть Славин двор получше. А посмотреть было на что, детская площадка представляла собой образец народного творчества: беседка, разрисованная мультяшными героями, железная горка в стиле «Звездной ночи» Ван Гога, старые, советские, уже погнутые лесенки неестественно красочные для своего плачевого состояния. Нижняя часть панельного дома тоже была изрисована: травкой, букашками и цветочками. Каждый цветочек оказался разным: ромашка, одуванчик, ландыш, василёк… Лев всматривался в них, проверяя, сможет ли вспомнить школьный курс ботаники (ведь столько учил!), и сам не заметил, как рядом с ним появился Слава. Театрально прокашлявшись, привлекая его внимание, парень с гордым видом сообщил: - Это я нарисовал.

- Я так и подумал, - ответил Лев, отвлекаясь от разглядывания стены.

На самом деле, он ничего не успел подумать, но ни капли не удивился.

- Соседи, наверное, счастливы, что живут с тобой в одном доме, - заметил Лев.

- Нет, - фыркнул Слава. – Когда я разрисовывал беседку, а потом ещё и дом, к маме несколько раз приходили жаловаться.

- За что? – не понял Лев.

- Ну, типа это хулиганство.

Он ещё раз оглядел детскую площадку, утыканную железным инвентарём, который даже в Лёвином детстве считался устаревшим, и справедливо заметил:

- Да оно ж всё было стрёмным.

Слава только пожал плечами.

- И что им говорила твоя мама?

- Она говорила идите нахрен.

Лев хотел похвалить: «Крутая мама», но сдержался: лучше поменьше говорить всяких слов-ловушек, которые могут привести к встречным вопросам: «А какая у тебя?» или «А где твоя?» или, что ещё хуже, «Расскажи о своей семье».

Поэтому он просто спросил:

- Куда пойдём?

- Ты бывал на Богданке?

- Богданка?

- Улица Богдана Хмельницкого, - пояснил Слава. – Это недалека от меда.

- Видел, - кивнул Лев. – Но я в ту сторону не ходил. А что там?

Слава виновато пояснил:

- Как настоящий петербуржец ты, наверное, будешь смеяться, но правая сторона этой улицы напоминает мне Питер.

- Только правая? – усмехнулся Лев.

- Только правая. В левую лучше даже не смотреть.

Улице Богдана Хмельницкого до Петербурга было далеко – это правда. Но в сравнительной степени, если прикинуть, как сильно Новосибирск в принципе далёк от Петербурга (не только по расстоянию, но и по степени культурного и исторического наследия), улица Богдана Хмельницкого и вправду напоминала вырванный участок другого города. На ней была историческая застройка – настолько историческая, насколько мог себе позволить Новосибирск – годов пятидесятых, может быть, даже сороковых.

Лев разглядывал фасады грязно-зеленых домой (которые, по всей видимости, имели непосредственное отношение к сталинскому ампиру), всматривался в лепнину с элементами советской символики и вздыхал, когда натыкался взглядом на пластиковые балконы, соседствующие рядом с ажурными балкончиками.

Услышав его тяжелые вздохи, Слава сказал, будто утешая:

- Ничего, там дальше будет дворец в стиле палаццо.

«Дворцом в стиле палаццо» оказалась желтая прямоугольная коробка с торчащей башенкой. Эта коробка-палаццо соседствовала с домом культуры – ещё одним сталинским арт-объектом, отличившимся мощными колоннами.

Слава выжидательно посмотрел на Льва:

- Ну как?

- Ничего, - кивнул тот. – У нас в Петербурге станция метро в таком здании.

Он тут же пожалел об этой шутке: может быть, с ним так нельзя? Может, он из тех, кто очень переживает за вид своего города в глазах приезжих?

Но Слава, рассмеявшись, согласился:

- «Балтийская», да?

- Да! - удивился Лев его догадке. – Я её и имел в виду.

- На самом деле, я другое хотел показать, - сказал Слава. – То, что за ним.

Слава кивнул, увлекая за собой к колоннам, и Лев двинулся следом. Он специально шёл чуть позади и сбоку, чтобы исподтишка разглядывать Славу: смотрел, как тот опускает ресницы, когда что-то задумчиво рассказывает, как время от времени улыбается (Лев шел по левую сторону, но представлял, как в эти моменты проявляется ямочка на правой щеке). На Славе была тёмная джинсовка с желтым смайлом на спине – сейчас этот смайл закрывал рюкзак, но позавчера, выходя из клуба, Лев его разглядел. Время от времени Слава закатывал рукава, обнажая тонкие кисти рук с плетеными и цепными браслетами, а когда рукава сами по себе опускались вниз, Лев думал: «Подними их ещё раз».

Задний двор дома культуры поразил Льва своей зловещей красотой. Они словно оказались в настоящей парадной заброшенной графской усадьбы с лестницами, колоннами, балкончиками и крылечками. С обратной стороны фасад дворца не был отреставрирован и под облупившейся краской проглядывалась пусть и не такая далекая, но всё-таки эпоха. На каждый элемент эпохи – от лестничных перил до покосившегося фонтана – налагались элементы современности в виде граффити, матерных надписей и примитивных рисунков.

- Надеюсь, здесь ты не рисовал, - произнёс Лев, оглядываясь.

- Не, - покачал головой Слава. – Но я бы хотел. Например, на ней, - и он указал на колонну рядом с лестницей.

У бедняжки отвалился внушительный кусок лепнины, а на оставшейся, уцелевшей части, было написано: «Лиза шлюха».

- Не знаю, - с сомнением покосился Лев. – По-моему, это место выглядит самодостаточным. Рисунки его испортят.

- Оно уже испорчено, - заметил Слава.

- И ты хочешь добить?

- Это не добивание.

- А в чём смысл?

Он пожал плечами:

- Не знаю. Думаешь, смысл обязателен?

- Наверное, желателен.

- А ты делал когда-нибудь что-нибудь без смысла?

- Это как?

- Ну, просто… Из хулиганских побуждений, - хмыкнул Слава. – Правила когда-нибудь нарушал?

«Из хулиганских побуждений», блин. Как они умудрились от разговора про граффити прийти к такой опасной теме? Шаг в сторону и Лев засыплется со всеми своими «хулиганскими побуждениями», бережно хранимыми за пазухой.

Он так долго молчал, что Слава, видимо, расценил его ответ как: «Нет», и, сбросив рюкзак с плеча, уточнил:

- Хочешь попробовать?

- Что именно?

- Вандализм… Блин, - он оценивающе прошелся по внешнему виду Льва. – Ты всегда так одеваешься?

- Чаще всего, - сдержанно ответил тот.

- Это очень не подходит для вандализма.

«Мне ли не знать», - мысленно хмыкнул Лев. Слава закинул рюкзак обратно на плечо и предложил:

- Давай в следующий раз ты оденешься плохо, и мы порисуем здесь?

«Что угодно, лишь бы с тобой»

- Хорошо, я постараюсь одеться плохо.

- Бери пример с меня.

Он развел руками, как бы демонстрируя свой наряд, и только тогда Лев понял, что подтекшие смайлы (один на спине и два – на коленях джинсов), причудливые узоры и хаотичные линии Слава нарисовал на своей одежде сам.

- Ты отлично выглядишь, - искренне сказал Лев. – Я думал, так и должно быть.

- Я просто пошел на опережение, - отмахнулся Слава. – Чтобы не испачкаться в краске, когда рисуешь – испачкайся заранее.

Следующей ночью они сюда вернулись. Время суток выбирал Слава – его идея. Он сказал, это дарит особые ощущения: как будто пытаешься не попасться ментам («Хотя я никогда не попадался, даже днём», - при этом добавил он).

Льву пришлось одеться в «рабочий» прикид: джинсы, тёмная футболка, неубиваемый бомбер ещё с тех времен, когда ему было четырнадцать (тогда он был ему большой, а теперь – как раз). В тир он обычно надевал берцы: это добавляло в облик милитаризма и внушало посетителям ложное доверие – ну, будто бы он правда какой-то военный, будто бы он знает, как случайно не застрелиться из ружья (впрочем, он знал, и как специально застрелиться – тоже знал).

Славе же берцы демонстрировать было ни к чему, и он надел белые массивные кроссовки, в которых обычно бегал по утрам. Встретившись в полночь в самом начале Богданки, они обменялись приветственными рукопожатиями, Лев услышал одобрительное: «Во, теперь ты нормально одет» и они направились к зданию ДК.

На улице не было ни души, лишь изредка проезжали машины, поэтому ребята разговаривали шепотом, чтобы не нарушать тишину. Иногда Слава переходил на «кричащий шепот», потому что с возмущением рассказывал, как мама не хотела его отпускать (а он ей наврал, что идет ночевать к другу), и при этом сестра тоже наврала, что знает этого друга, но мама всё равно не поверила, и ему пришлось уходить со скандалом, и вообще «почему она обращается со мной, как с ребёнком?». Лев, слушая, завидовал ему: хорошо, когда нет отца, и можешь вот так вот торговаться, где тебе ночевать и когда приходить домой.

- А что, реального друга нет, который мог бы соврать, что ты у него? – уточнил Лев.

- Я никогда не умел дружить с несколькими людьми, - признался Слава. – А одна лучшая подруга у меня уже есть.

- Почему не сказал, что ты у нее?

Слава засмеялся:

- Потому что это моя сестра.

- Вау.

Он снова ему позавидовал: его спешный побег из дома отрезал всякую возможность стать лучшим другом для Пелагеи.

- Да, - кивнул Слава. – У меня никого нет ближе, чем она. Даже мама не ближе. Я могу рассказать Юле всё, что угодно, и она поймёт.

Лев, задумавшись, замолчал. Он подумал о Кате. Когда он рассказал ей, что сделал с Яковом, она его не поняла. И потом, годами позднее, всё равно не поняла: до сих пор этот случай между ними, как невидимая стенка: будто бы всё как раньше, но подойти ближе не получается. И вообще, можно ли его понять? Карина – она что ли его поняла? Разве что Артур с этим успешно справился: он превратил случившееся в веселую легенду: «А, тот самый случай, когда ты потрахался пьяным, а потом решил, что это изнасилование, помню-помню».

Слава вырвал его из раздумий неожиданной просьбой:

- Теперь ты что-нибудь расскажи.

- Что?

- Что угодно. У тебя есть братья или сестры?

- У меня есть сестра. Младшая.

- Сколько ей лет?

- Как тебе.

- О, - Славу это как будто обрадовало. – И что бы ты ей сказал, соберись она ночью гулять с парнем твоего возраста?

Лев ответил честно:

- Я бы ей сказал, что она дура.

Слава хмыкнул:

- Значит, я дурак, раз пошёл с тобой?

- Именно это я и имел в виду, - очень серьёзно ответил Лев.

Но Слава расценил этот ответ, как очередную шутку. Со Львом вечно такое случается: он шутит с тем же самым лицом, что и сообщает серьёзные новости.

Дойдя до дома культуры, они свернули во внутренний двор, и Слава вытащил из кармана фонарик. Лев с опаской подумал, что в Питере они бы обязательно наткнулись на бездомных, зайдя в подобное место.

Слава отыскал самую чистую из множества исписанных стен, прислонил к ней рюкзак и, зажав в зубах фонарик, начал вытаскивать на асфальт баллончики с краской.

- Не бери грязное в рот, - попросил Лев, забирая фонарик. – Я подержу.

- Он чистый, я его всего два раза на землю ронял!

Следом за баллончиками он вытащил массивную маску с клапанами по бокам.

- Это респираторы, - пояснил Слава. – Надень, чтобы не дышать гадостью.

Лев послушно прижал к лицу пластиковую маску. Слава вручил ему баллончик с черной краской и кивнул:

- Можешь начинать.

Тогда Лев и растерялся: что начинать? Он вдруг ярко представил, что все эти надписи типа: «хуй», «жопа» и «пиздец» появились здесь из-за таких вот, как Слава. Приведут своих бесталанных знакомых к стенам, дадут краску в руки и говорят: «Рисуй», а никаких художеств, кроме собственного имени или матерного слова, в голову не лезет.

Лев так и сказал:

- Я не знаю, что рисовать.

- Да что угодно, - фыркнул Слава. – Как в детстве.

- У меня плохо получится.

- И ты этого стесняешься?

- При тебе – стесняюсь.

Слава вдруг подошел ко Льву вплотную, со спины, и обхватил его руку с баллончиком своей. Он был пониже ростом и его подбородок удобно упирался в ложбинку плеча Льва. От темноты, от ощущения чужого дыхания на шее, от неожиданной близости Льва охватывало сильное, стыдливое возбуждение, и он несколько раз повторил в своей голове: «Стоп, стоп, стоп, я – шаолиньский монах!».

Слава же, будто специально усугубляя его состояние, переместил свою руку на талию Льва, и шепотом, прямо на ухо, сказал:

- Давай я тебе помогу.

«В смысле? С чем поможешь?», - запаниковал Лев, не сразу сообразив, какая помощь имеется в виду.

Когда он почувствовал, как палец Славы давит сверху на его палец, пшикая краской на стену, он ощутил смесь облегчения и разочарования: «Фух, всего лишь с рисунком» и «Блин, всего лишь с рисунком».

Слава вёл по стене его рукой, что-то вырисовывая, а Лев, вяло придерживая фонарик, даже не следил. Ему хотелось расслабиться в его руках, отпустить себя и растечься, как лужица. Он думал: «Хорошо, что сейчас темно и ничего не видно». И ещё: «Интересно, если я сейчас резко сниму маску, развернусь и поцелую его – что он сделает?». И ещё: «Нет, я не буду ничего делать, я – шаолиньский монах».

Он заметил, что Слава нарисовал его рукой голову льва: мультяшную такую, типа Львёнка из «Львёнка и Черепахи». Когда голова стала выглядеть совсем законченной, Лев мысленно взмолился: «Нет, пожалуйста, не отпускай меня, давай ещё так постоим!».

Но Слава, отняв свою руку, сделал шаг назад. Сразу стало очень холодно.

Сняв маску, Лев повернулся к нему и глупо сказал:

- Очень красиво.

Слава хмыкнул:

- Это ты нарисовал.

- Я бы так не смог, - улыбнулся Лев.

Эта их внезапная близость что-то изменила, но Лев не мог понять, что именно. Слава стал какой-то другой, неожиданно помрачневший: сунул руки в карманы джинсов и посмотрел в сторону.

- Всё нормально?

«Чёрт, а если он что-то заметил, решил, что я тупое похотливое животное, ну да, всё правильно, я такой и есть, чёрт, чёрт, чёрт, никакой я не монах, я даже не могу ничего скрыть…»

- Да, - перебил Слава его мысли. – Дашь маску? Я порисую.

Он решил дорисовать Львёнка целиком – с жёлтым тельцем и хвостом-кисточкой. Лев сел неподалеку, прислонившись к стене, и подсвечивал стену фонариком. Он старался не смотреть, как приподнимается футболка Славы каждый раз, когда тот высоко задирает руку. Они снова болтали об ерунде: учебе, фильмах, музыке, и, кажется, та странная заминка, образовавшаяся после их соприкосновения, прошла.

- Слава, - позвал Лев. – А когда у тебя день рождения?

- Девятнадцатого апреля, - глухо ответил тот из-под маски. – А что?

Девятнадцатое апреля было пару недель назад. Это ужаснуло Льва: неужели ему исполнится восемнадцать только через одиннадцать месяцев? Признаться, он надеялся на месяц, два, максимум три. Как мучительно долго, даже для шаолиньского монаха, который терпел пять лет.

- С прошедшим, - буркнул Лев, закрывая глаза, потому что не обращать никого внимания на эту щель между Славиной футболкой и поясом джинсов стало совершенно невозможно.

Ещё ни одну сессию он не закрывал так плохо.

Он никогда не получал ниже четверки за экзамены, а теперь особенно отличился: за акушерство, гинекологию и инфекционные болезни получил тройки, а с психиатрией отправился на пересдачу и потерял право получать стипендию на следующие полгода. Такой исход хоть и расстроил Льва, но не удивил (разве что в хорошем смысле: он был морально готов к пересдачам по всем предметам). Из-за этого дурацкого Славы ему некогда стало готовиться к экзаменам. То есть, либо правда некогда, потому что он занят важными делами (рисует на стенах, смотрит с ним фильмы и ходит гулять), либо время есть, но он лежит на кровати и прокручивает в голове романтические сюжеты: как они поцелуются, как они займутся сексом, как они будут жить долго и счастливо.

Они общались вот уже почти два месяца. Лев так и не научился делать к нему первый шаг: для того, чтобы куда-то позвать Славу, он обязательно выдумывал уважительную причину.

«Привет, поможешь мне нарисовать селезенку?»

«И печень…»

«Все двести костей человеческого скелета по отдельности и подписать каждую» (Слава очень быстро рисовал, приходилось усложнять задания, чтобы посидеть рядом с ним подольше)

Однажды Лев попросил нарисовать мозг, а Слава нарисовал сердце, и Лев весь день думал, есть ли у этого поступка тайный смысл.

Сам Слава был гораздо проще: он делал, что хотел, и говорил, что хотел. Именно он без стеснения звал гулять, придумывал совместный досуг, предлагал посмотреть фильмы. Первый фильм, на который они сходили в кино, был «Загадочная кожа»: никто из них не подозревал, что скрывается за странноватым названием, а потому оба вышли из кинотеатра в гнетущем молчании. Во второй раз они сходили на «Мадагаскар» – решили выбрать мультфильм, чтобы точно обошлось без тяжелых потрясений.

Лев выдавал информацию о себе очень дозированно, и в какой-то момент грань между враньем и недоговариванием начала стираться: где-то он действительно умалчивал, а где-то намеренно искажал. Говорил, что в Петербурге живут мама, папа и сестра, он с ними иногда списывается (на самом деле – только с сестрой), а переехал лишь потому, что в Новосибирске было проще получить бюджетное место («Мне не кажется, что есть какая-то разница», - заметил тогда Слава, но Лев с авторитетным видом заявил, что есть). Каждый раз, когда Лев пытался осторожно соединить свою реальность и Славу, случалась какая-то реакция отторжения: будто он смешивал несовместимые элементы.

Например, однажды Лев привёл Славу к себе на работу, в тир, и дал ему пару раз выстрелить из ружья. Он попробовал без всякого интереса, а потом отложил винтовку в сторону и сказал, что вообще «такого» не понимает. Что он хотел бы, чтобы всё оружие в мире перестало существовать, что сама идея создания оружия кажется ему противоестественной, потому что несет в себе разрушение, несет замысел убить другого человека.

- Я считаю, что все ученые, которые когда-либо были причастны к созданию оружия – преступники похуже тех, кто его использовал, - закончил свою мысль Слава.

Лев вспомнил Юрины слова: «Я хочу быть, как Роберт Оппенгеймер», и подумал: какая гигантская пропасть между ними.

- Но мы же не по людям стреляем… - попытался оправдаться Лев за свою работу.

- Эти мишени – антропоморфны, - ответил Слава. – У них силуэты, как у людей. Они сделаны так, чтобы вызывать ассоциацию с людьми.

Это было правдой: и здесь, и в Сан-Франциско помимо круглых мишеней были ещё и мишени-человечки: с головой и покатыми плечами. В новосибирском тире они были вырезаны из пластика, а в Сан-Франциско – набиты соломой.

Заметив растерянность Льва, Слава тут же уточнил:

- Я ни в чём тебя не виню. Я просто рассуждаю.

- Да, я понял, - кивнул Лев.

- Ты можешь работать, где хочешь.

- Спасибо.

- В смысле, для меня это ничего не поменяло. Это правда безобидно, просто мне не близко.

Лев кивал, а сам думал: больше ничего не расскажу. Они же как из разных миров: если Слава такого мнения о дурацком тире, созданном для развлечений, что он скажет про всё остальное?

Сам Слава скрытен не был от слова совсем. К концу июня Лев не только запомнил имена, даты рождения, особенности характера и предпочтения в еде всех членов Славиной семьи (их оказалось всего трое – мама, сестра и племянник), но и умудрился с ними познакомиться (со всеми, кроме мамы).

В тот день он зашёл за ним – впервые прямо в квартиру – и сразу оказался в царстве хаоса. Дверь открыла Юля, его сестра, и Лев мельком отметил, какие они разные со Славой: она русая, бледнокожая, с веснушками вокруг носа, с проступающими венами на тонких руках. Будто бы инь и янь.

Она держала яблоко в руке и, звонко откусив от него, спросила:

- А, это у тебя анатомия на старших курсах? Проходи, Слава щас выйдет, он просто штаны потерял.

- Не потерял! – раздался возмущенный голос из-за закрытой двери.

В квартире было всего две комнаты: одна вела в зал, а вторая, видимо, в спальню – за ней и скрывался Слава. Через минуту он высунул лохматую голову, коротко кивнул Льву и крикнул:

- Юль, а можно я твои надену?

- Какие? – она тоже выглянула из зала.

- Ну те.

- А, можно!

Лев внутренне содрогнулся от самой идеи надеть женские штаны, но промолчал. Может, он просто чего-то не понял?

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и считал количество лепестков в изображении ромашек на обоях, как вдруг почувствовал, что что-то упирается ему в колено. Опустив взгляд, он увидел ребёнка, настойчиво отодвигающего его от двери.

Ребёнок тоже увидел Льва и, нахмурившись, спросил, глотая слоги:

- Моно пойти?

Лев распознал эту фразу как: «Можно пройти?» и, отступив от входной двери, сказал:

- Конечно.

Тогда и выскочил Слава: в тех самых штанах. Самая большая проблема, которую Лев отметил, была не в том, что они женские, а в том, что странные: легкие шелковые штаны с этническим узором (индийским? Иранским? Непонятно), мотня которых была настолько близко к полу, что вообще не угадывалась, как мотня. Лев раньше видел такие в фильмах и мультиках (ну, к примеру, на Алладине), но никогда не замечал, чтобы другой мужчина, не восточный, носил подобное всерьёз. Девушки носили, конечно, но они – другое дело.

Хотя, надо признать, в этих штанах, в серой свободной футболке, с браслетами на запястьях и подвеской на шее, Слава и правда напоминал восточного персонажа из сказок. Его средиземноморской внешности это шло.

Слава метнулся к двери и выловил ребёнка уже из подъезда. Возмущенно посмотрел на Льва:

- В смысле «конечно»? Ему полтора года!

Лев пожал плечами:

- Мало ли, как у вас тут принято.

- Думаешь, мы выпускаем его погулять, как кота? – фыркнул Слава, беря ребёнка на руки. – Это Мики.

- Я так и понял.

Мики совсем не был похож на Славу: такой же светлый, как Юля, с белыми волосами цвета первого снега (такие в детстве были у самого Льва, но с возрастом стали чуть темнее). Наверное, у него тоже станут. Только непривычно карие – для такой внешности – глаза роднили его со Славой.

- Это Лев, мой друг, - сообщил ему Слава, но Мики, ничуть не заинтересовавшись этой информацией, даже не посмотрел на друга.

Когда Слава, перехватив Мики подмышками, опустил ребенка на пол, Лев заметил, что на правой руке, на среднем и безымянном пальцах, у Славы виднеется ободранный красный лак. Перехватив его взгляд, юноша посмотрел на свою руку и виновато пояснил:

- Я попросил Юлю накрасить, а мама заметила и заставила оттирать. На этих пальцах у меня закончился ацетон.

Льву показалось, что Слава оправдывался не за сам факт покраски ногтей, а за то, что пришлось стереть лак. Странно, но ладно.

Конечно, все на них пялились: мало кто упускал возможность бросить удивленный взгляд на Славины штаны, а потом – на самого Льва. Когда это случилось уже в пятый раз, Лев чуть не спросил в ответ: «Что? Ну что? Я-то нормально выгляжу!». Он был в легкой льняной рубашке (из-за жары) и летних брюках.

Стараясь отвлечься от навязчивого внимания, Лев спросил у Славы:

- Почему у твоего племянника такое странное имя?

- У всех странные имена, - хмыкнул Слава.

- Почему?

- Ну, например, слушай, как звучит моё – Вя-че-слав, - он специально произнёс его хриплым голосом. – Что это вообще? Как будто кошку стошнило шерстью.

Лев фыркнул:

- Ну, если так произносить, то конечно.

- А твоё, например, - продолжал Слава. – Лев. Почему Лев? Кто придумал, что это нормальное имя? Почему Носорог, Жираф, Страус – это странные имена, а Лев – нормальное?

Лев рассмеялся: он тоже задавался такими вопросами в детстве, но почему-то так и не узнал ответов.

- Многие имена кажутся мне несовершенными, - сказал Слава. – И я их преобразую. Вот Мики зовут Микита – это же лучше, чем Никита.

- То есть, ты сам это придумал?

- Вообще-то это всё уже придумали на юге России, - пояснил Слава. – Но тогда я ещё об этом не знал, так что считаю, что да, сам.

- А какие имена ты бы ещё поменял?

Он задумался.

- Мне кажется, Дмитрий лучше звучит без «Д».

- Просто Митрий?

- Ага.

- Похоже, тебе нравится буква «М».

- Да, - согласился Слава. – Все главные слова в жизни человека начинаются на «М». Мама, микстура, машина…

- Мы, - вставил Лев, не удержавшись.

Слава, улыбнувшись, посмотрел на него:

- Да. Мы.

После этой неуместной, как посчитал Лев, вставки они оба замолчали. Он начал в который раз корить сам себя: «Я опять его спугнул. Каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться, он пугается».

Но Слава, поежившись, произнёс:

- Лев, у меня от тебя странное ощущение.

Он напрягся:

- Какое?

«Что ты насильник, маргинал, преступник, алкоголик и, в целом, порядочная скотина», - ответил вместо Славы внутренний голос.

- Ты как будто второстепенный персонаж, - неожиданно сказал Слава.

- Что это значит?

- Всё, что я о тебе знаю – поверхностно. Родители, сестра, учеба, работа… Просто какие-то факты, в которых нет глубины.

Лев виновато молчал. Он надеялся, что это не так заметно, что он отлично прикидывается нормальным человеком.

- Мне не хватает искренности. Почему ты всё время выдумываешь, что тебе нужна помощь с рисунками, вместо того, чтобы сказать, что ты хочешь меня увидеть? Что в этом такого? Я же тоже хочу тебя увидеть.

- Я не выдумываю, - по-детски возразил Лев.

- Я знаю, что выдумываешь, - оборвал Слава его выдуманные оправдания. – Просто говори мне всё, что хочешь на самом деле.

- Что угодно?

- Да.

Он чувствовал, что наглеет, что сейчас опять напугает его, но не удержался:

- Тогда пошли ко мне.

Слава отрицательно покачал головой:

- Я против связей на одну ночь.

- А на всю жизнь?

Слава, показав ямочку на щеке, вздохнул. Спросил, помолчав:

- Ты хочешь, чтобы я провёл с тобой ночь?

«Я хочу, чтобы ты провёл со мной жизнь», - подумал Лев одну из тех фраз, которую никогда не сможешь сказать вслух.

- Да.

Слава кивнул:

- Я проведу с тобой ночь при условии, что всю ночь мы будем разговаривать. О тебе.

Лев и Слава [50-51]

Слава прохаживался туда-сюда, сложив руки на груди, и разглядывал стену с фотографиями в Карининой спальне. Понадобилось не меньше минуты, чтобы он, оторвавшись от снимков, посмотрел на Льва (тот наблюдал за ним с порога комнаты), и сказал:

- Это не твои фотографии.

- Ты проницателен, - хмыкнул Лев.

- Что это за девочка? Твоя сестра?

- Моя подруга, - пояснил Лев. – Это её квартира и её спальня. Сейчас она живёт с мужем, а я один.

- Почему ты не переедешь в её спальню? – спросил Слава, бросив взгляд на большую квадратную кровать.

- По-моему, это не очень уместно.

- А, по-моему, супер уместно, - пожал плечами Слава.

Карина тоже так считала: каждый раз, заходя, она повторяла, что Лев может съехать из маленькой комнаты в большую, что он может снять её фотографии со стены («У самой просто руки никак не доходят, че ты как этот»), что он может обжить эту квартиру так, как ему хочется. Но он всё ещё чувствовал себя здесь гостем, временным жильцом, хотя и думал про это место: «Мой дом» и «Я дома». Наверное, так оно и было – насчёт временности. Он же не может поселиться в квартире лучшей подруги навечно. Когда он закончит университет и получит все атрибуты настоящей взрослой жизни (работу, зарплату и статус), то обязательно придумает что-нибудь другое.

Оказавшись в его спальне – в стерильной комнате, с идеально заправленной кроватью, как в гостиничном номере – Слава на секунду оторопел. Он долго молчал, прежде чем сказать:

- Сначала я подумал, что твоя комната не говорит о тебе ничего. Но, кажется, наоборот: она о тебе всё сказала.

- Что, например? – спросил Лев, пряча тревогу.

- Что ты пиздец скрытный.

Тогда он впервые услышал от Славы ругательное слово. Обычно тот так складно и чисто изъяснялся, что Лев начинал сомневаться: неужели ему и правда семнадцать? Но раз Слава сказал «пиздец», значит, ничего другого сказать не мог.

- Я просто не люблю бардак, – оправдался Лев.

- Не в этом дело. Ладно… – Слава прошёл к его кровати и, поколебавшись, уточнил: - Здесь же можно сидеть, да?

- Конечно.

Он тут же забрался на кровать, не без удовольствия сминая покрывало, и сел по-турецки. В такой позе он стал ещё больше похож на Алладина, удобно устроившегося на ковре-самолете. Через открытые шторы в комнату проникал свет предзакатного солнца: оно окрашивало в ярко-оранжевый стены, правый угол кровати – по диагонали, и частично – Славу, который, щурясь от лучей, одним глазом смотрел на Льва.

- Садись передо мной.

Лев, вздохнув, осторожно пристроился с другого края: одну ногу поджал под себя, а второй оперся об пол – будто бы специально, чтобы иметь возможность в любой момент встать и уйти. Но куда уйдешь из своего же дома?

Получилось, что он сел не лицом к Славе, а боком. Слава занял солнечную сторону кровати, а он – теневую. Был в этом какой-то жутковатый символизм.

- Если бы ты носил штаны, как у меня, а не брюки, ты бы тоже смог так сесть, - подсказал Слава, кивнув на свои ноги.

- Мне не пойдут такие штаны, - сдержанно ответил Лев.

- Бред, пойдут конечно.

- Издеваешься?

Слава пожал плечами:

- Как говорится, подлецу всё к лицу.

Льва передернуло от точности этой фразы, а Слава, перестав улыбаться, сказал:

- Эй, это просто такое выражение.

- Я знаю.

- Я ничего не имел в виду, правда.

- Я знаю.

Не имел в виду, но попал – в точку.

- Я готов слушать, - напомнил Слава.

- И что ты хочешь послушать?

- Что угодно. Попробуй с самого начала.

На Льва, как обычно бывает в серьёзные моменты, напала дурацкая шутливость:

- Ну, я родился в 1982 году, в семье военного связиста и домохозяйки. Был первенцем.

- Какого числа? – перебил Слава.

- Что – какого числа?

- Ты родился.

- Двенадцатого декабря.

- Я запомню, - кивнул он. – Итак… Связист и домохозяйка. Они хорошие?

- Мои родители?

- Да.

- Ну… нормальные.

Лев честно смешал родителей между собой: если добавить к безумной тирании и деспотичности отца мягкость и кроткость матери, то получится что-то среднее, что-то нормальное. Поэтому он был уверен, что не соврал – Слава ведь спросил про них вместе, а не по отдельности.

- Ты поэтому работаешь в тире? Отец научил тебя стрелять?

- Да, - ответил Лев, напрягшись. Ему вспомнились рассуждения Славы об оружии.

- Он много времени проводил с тобой?

- Не очень много, наверное. Иногда мы выезжали за город, стреляли по банкам. Один раз я был с ним на охоте.

- Тебе нравилось?

- По банкам стрелять – да, а по животным – не очень.

Лев начал мять подол рубашки в мокрых ладонях – от нервов. Он чувствовал, как шатка его позиция, и в то же время видел в ней особое искусство: он говорил правду, в которой не было ни слова правды.

Слава опустил взгляд, заметив, как он начал сминать ткань, и снова посмотрел на Льва.

- Мне кажется, военные – очень сложные люди, - произнес он. – Очень тяжелые.

Лев пожал плечами, вспоминая Павла Борисовича:

- Не знаю. У него есть друг, который всегда казался мне хорошим. Тоже военный.

- А твой отец?

- Что?

- Кажется тебе хорошим?

Правая рука Льва дернулась вниз в случайном, неаккуратном движении, и нижняя пуговица рубашки отлетела, покатившись по полу. Они со Славой почти синхронно метнулись за ней – Лев успел поднять первым.

- Извини, - проговорил Слава, возвращаясь в свою турецкую позицию. – Я понял. Я давлю.

- Всё нормально.

- Я не хотел, чтобы это была какая-то тяжелая история, - объяснил он. – Я просто хотел… что-нибудь узнать о твоей жизни. Что угодно.

- Это не тяжелая история, - соврал Лев.

- Расскажи о своей сестре.

По тому, как тот сменил тему, Лев понял, что Слава ему не поверил. Но новая тема принесла ему облегчение – про сестру и вправду было легче.

- Её зовут Пелагея. В сентябре ей тоже исполнится семнадцать. Она в одиннадцатом классе и, кажется, планирует стать актрисой.

- Вау!

- По крайней мере, она так говорит, – добавил Лев.

- Вы часто общаетесь?

- Списываемся несколько раз в неделю. Иногда созваниваемся.

- Да, но ты часто летаешь домой?

Лев сам не ожидал, как его заденет это «домой» – слово-стрела, пробившее грудную клетку, и выскочившее через спину навылет. Он поморщился, машинально хватаясь за рубашку в области сердца – как будто его и правда пронзило насквозь. Он сжал зубы и на щеках прорисовались острые скулы.

- Мы не виделись шесть лет, - процедил он, почти не разжимая губ. Желваки на щеках прокатились вверх-вниз.

- Лев…

Слава дотронулся до его плеча и, почувствовав тонкие пальцы через ткань рубашки, Лев дёрнулся, как от ожога. Он резко развернулся к Славе спиной, опустив обе ноги на пол, и шепотом проговорил:

- Ничего не получится.

- Лев, прости, я не хотел тебя р…

- У нас ничего не получится, - перебил Лев уже тверже. – Это была плохая идея.

Слава всерьёз расстроился:

- Почему не получится?

- Потому что, - проговорил Лев, вставая с кровати. – Потому что я… другой.

Сунув руки в карманы, он посмотрел на Славу сверху-вниз: солнце начало заходить и в сумерках темно-карие глаза были едва различимы. Но – Лев надеялся, что ему показалось – был в них какой-то слезливый блеск.

- Какой ты? – прошептал Слава.

- Другой. У меня было отвратительное детство. Мой отец стегал меня по спине лошадиным кнутом, лупил ремнем мою сестру, избивал и насиловал мать на моих глазах. Меня воспитывал урод, а когда я выходил во двор, там тоже были одни уроды. Уверен: все те парни, которых я в детстве называл друзьями, сейчас либо мертвы, либо сидят в тюрьме! – он сам не заметил, как начал заводиться под конец фразы, как со спокойного тона перешел на крик. Поймав себя на этом, он заговорил тише: – Слава, я проблемный, я всем приношу несчастья.

- Тогда почему я чувствую себя счастливым рядом с тобой? – спросил он.

Лев грустно усмехнулся. Это были приятные слова, хоть и лживые – Слава ещё сам не знал, что обманывается.

Он снова сел на кровать рядом с ним – как тогда, в начале разговора.

- Потому что ты меня не знаешь.

- Теперь знаю чуть лучше, - заметил Слава. – И от этого ты мне только больше понравился.

- Этого недостаточно.

- Но со временем я узнаю ещё.

- И это будут ужасные знания.

- Неправда.

- Ты не понимаешь, с чем споришь, я…

Он хотел сказать: «Чудовище», но это слово утонуло в поцелуе: Слава, стремительно подавшись вперед, прильнул робкими, чуть влажными губами, к его сухим и жестким губам. Льва окружил июльский запах – тот самый, который он воображал по ночам, вжимаясь лицом в подушку – запах лесной травы и свежих фруктов. Он развернулся к нему, отвечая на поцелуй, Слава сомкнул руки у него за шеей, и они начали опускаться на кровать.

Он вспоминал, как это впервые случилось с Яковом: как он толкнул ему язык в рот, соединяясь в мокром поцелуе, как самому стало тошно от этого, но хотелось позлить Шеву.

Он вспоминал, как потом это было с Юрой: возбужденно, под одеялом, соприкасаясь голыми телами.

Со Славой они целовались почти целомудренно: мягко, медленно, изучая, без языка, без слюней, без похоти. Он сотни раз представлял, как это случится, и каждый раз в этих фантазиях их захлёстывала страсть, они сдирали друг с друга одежду, предаваясь страстному, почти животному сексу. А теперь это происходило на самом деле, они целовались, и он не знал, куда деть руки: «Могу ли я коснуться его волос или он не хочет? Могу ли провести пальцами по его щеке или ему будет неприятно?». В конце концов, он оперся одной рукой на кровать, удерживая себя на весу, а вторую опустил на Славину талию, надеясь, что тот её не уберет. И он не убрал.

Они целовались, пока не устали губы, и Слава первым прервал поцелуй. Улыбнувшись, он протянул ему ладонь, чтобы дать «пять» и сказал:

- Было приятно. Спасибо!

Лев рассмеялся, убирая руку с его талии и хлопая по ладони. Ещё никто не благодарил его за поцелуй.

- И тебе спасибо.

Слава катнулся в сторону, выбираясь из-под Льва, легко вскочил на ноги – он был такой ловкий и юркий в каждом своём движении, что Лев начинал чувствовать себя старым в свои двадцать два – и, задумавшись, сказал:

- Я хочу чай, а потом ещё о чём-нибудь поразговаривать. Например, о твоей подруге. Это будет хорошая история?

- Хорошая, - кивнул Лев, вставая с кровати.

- Класс, - он метнулся в сторону кухни, но, замерев у порога, вернулся на несколько шагов назад и снова посмотрел на Льва. – Извини, если ты хотел сегодня заняться любовью. Просто я медленный. Я даже не целовался раньше.

Лев удивился, услышав от Славы «заняться любовью» – он никогда не называл так секс, и не слышал, чтобы кто-то другой всерьёз называл. Но ещё больше его удивила в Славе эта вежливость в вопросах секса: «Спасибо», «Извини»…

- По-моему, мы и так занимались любовью, - негромко ответил Лев, подходя к нему.

Слава улыбнулся, и он сделал то, о чём мечтал с первого дня, как увидел: поцеловал в ямочку на щеке.

Он рассказал ему о Карине, об Артуре, о Кате (совсем немного). Был уже третий час ночи, они лежали на кровати плечом к плечу, и Слава смеялся, когда слушал о комичном знакомстве в самолете, тревожно замолкал на рассказе о гопниках по пути к общежитию, задавал много уточняющих вопросов про Катю – и Лев увиливал, потому что не был готов говорить о Шеве.

- Все твои истории о друзьях очень добрые, - сказал Слава. – Я бы хотел с ними познакомиться.

И он познакомился: прямо в такой же последовательности. В августе – с Кариной, на её дне рождении. Она, конечно, тут же поделилась, что была тогда в гей-клубе, когда «этот» пошёл знакомиться – ну, и во всех красках описала, как следила за ними исподтишка. Они много смеялись, а Лев, сидя рядом, обиженно хмурился – больше в шутку, чем всерьёз.

Знакомство с Артуром случилось через месяц, в сентябре – он праздновал окончание интернатуры и, приглашая Льва, уточнил: «Можешь позвать своего нового парня».

Льву не понравилось, как он назвал Славу «новым». Это он, Артур, заводил «новых» каждые два месяца, а для Льва это были вторые отношения после пятилетнего перерыва. Так что никакой Слава был не «новый», он просто… был.

После того, как они впервые поцеловались, Лев не сразу определился, перешли они на новый уровень отношений или остались на прежнем – друзьями. Когда на следующий день он уточнил этот вопрос у Славы, тот ответил: «Я думал, если люди поцеловались, значит, они теперь встречаются. Разве не так?». Лев расплылся в улыбке от умиления: «Боже, какой он наивный», и тут же тревожно одернул себя: «Черт, какой он наивный». Хоть бы ничего не сломать в нём.

В общем, они теперь встречались, осторожно целовались без языка и смотрели кино в обнимку. Лев рассказал об этом только Карине и Кате, а Артуру – нет. Его раздражала Артурова привычка обо всём скабрёзно и гаденько шутить: он представлял, как расскажет ему о Славе, и тот обязательно поржёт над его неудавшимся шаолиньством, спросит, трахались ли они уже (да, именно так – «трахались», а не «занимались любовью») и отпустит пару шуток насчёт их разницы в возрасте. Лев ничего этого не хотел, но и ничего скрыть тоже не смог: Артур сам обо всем догадался. По его «блаженному» (как он его назвал) виду и по общему ощущению благодушной расслабленности, Артур моментально сделал вывод, что у Льва кто-то есть. В конце концов, пришлось признаваться, но Лев отказался выдавать какие бы то ни было подробности.

Он и идти-то на его праздник не собирался, тем более – со Славой. Но, когда они прогуливались вдоль набережной, проговорился об этом предложении, и Слава спросил:

- А почему ты не хочешь идти?

- Слушай, он специфичный…

- А по твоим рассказам нормальный.

- Нормальный, но…

- Если дело во мне, можешь пойти один, я не обижусь.

Лев покосился на него, понуро опустившего голову, и вздохнул:

- Ладно, давай сходим, чтобы ты убедился: оно того не стоило.

Он больше шутил, чем говорил всерьёз – так ему, по крайней мере, казалось. Но там, в квартире, когда хозяин вечеринки встретил их словами: «Привет, Лев! – короткое рукопожатие, взгляд на Славу: - Ничего себе, где ты взял эту прелесть?», он впервые задумался, что останавливаться по пути к общежитию и спасать Артура от гопников было ошибкой.

В квартире, кроме них, было ещё человек пятнадцать, почти все – другие врачи, студенты и интерны, негромко играла классическая музыка, и Артур прекрасно исполнял свою роль интеллигента. Лев уловил мгновенную перемену в Славином настроении (с приподнятого на напряженное), попытался убедить его, что там, на входе, прозвучала идиотская шутка и не более того, но выловив Артура чуть позже, когда никого не было рядом, убедительно попросил не демонстрировать перед Славой скудоумие.

- Своих одноразовых парней называй как хочешь, а с ним веди себя вежливо.

- То есть, моих парней ты называешь одноразовыми, а к своему просишь вежливого обращения, - хмыкнул Артур. – Хорошо устроился.

- Так они правда одноразовые.

- Да? – Артур посмотрел ему прямо в глаза. – А Слава уже знает про твоего парня многоразового использования? Я имею в виду то последнее использование.

Льву стало плохо от одной мысли, что Слава может об этом когда-нибудь узнать, но он приказал сам себе не поддаваться: «Не показывай, что тебя это задевает».

- Ты меня шантажировать собрался? – спокойно уточнил он.

Артур мгновенно переменился в лице, улыбнулся по-дружески и мягко сказал:

- Конечно нет. Давай без обид. Я про «прелесть» сказал, потому что он правда хорош, просто комплимент. Такой невинный…

Они стояли в длинном проходе коридора, и Артур обернулся на Славу – тот, сидя на подоконнике кухонного окна, отчитывался сестре о своём местонахождении. Снова посмотрев на Льва, Артур закончил мысль:

- А невинные самые отвязные, да?

Лев подумал, что ещё чуть-чуть и ударит его. Его разозлило, как Артур позволил себе всё, что за три месяца отношений не позволял себе сам Лев. Даже в своих мыслях он всегда был аккуратен, нежен, бережен со Славой, а этот мудак, этот якобы друг, уже раздел его парня глазами, вырисовывая в своём воображении черт-те что.

Убрав руки в карманы брюк, Лев, обойдя Артура, пошёл на кухню, к Славе.

- У вас что, не было ничего? – спросил Артур в след, но Лев сделал вид, что не услышал вопрос.

Когда Слава закончил разговаривать по телефону, он, сославшись на духоту и головную боль, предложил ему прогуляться, и Слава сразу же согласился уйти.

- Я же говорил: оно того не стоит, – виновато сказал Лев, выходя из подъезда следом за Славой.

- Он специфичный, – согласился тот. – Но вечеринка прикольная, как в девятнадцатом веке.

А знакомство с Катей состоялось в октябре – неожиданно и незапланированно. Однажды утром, в воскресенье, Лев проснулся от звонка мобильного и, спросонья посмотрев на экран, мигом распахнул глаза: звонила Пелагея. На его часах было одиннадцать утра, а сколько в Петербурге? Семь? Восемь? Он не сразу сообразил, какое сейчас время – летнее или зимнее. В любом случае, почему так рано?

Предчувствуя неприятный разговор, он ответил на звонок, и услышал в трубке голос сестры:

- Лёва, папа умер. Ты можешь приехать?

Он выдохнул: как камень с души. Ничего страшного.

- Приеду, - сказал он. – У вас всё в порядке?

- Да.

Смешно получалось: папа умер, но всё в порядке. Наверное, даже лучше, чем было. Сам он, отключив вызов, забыл поинтересоваться: от чего умер отец. Этот вопрос пришёл ему в голову уже потом, когда он одной рукой паковал спортивную сумку, а второй набирал СМС Славе: «Я улетаю в Петербург на несколько дней. Умер отец». Слава написал: «Можно я зайду к тебе?» и через тридцать минут уже стоял на пороге.

Первое, что он спросил, едва Лев открыл дверь:

- Можно с тобой?

- Зачем? – не понял Лев.

- Хочу тебя поддержать.

- Слушай, это для меня ничего не значит, – объяснял Лев, перемещаясь между сумкой и шкафом с одеждой. – Мне плевать. Я даже рад.

- Тогда хочу порадоваться вместе с тобой, - упорствовал Слава.

Лев тяжело вздохнул. Ему было страшно вести Славу туда, где всё началось, где, казалось, каждая трещинка на стене помнит, кто он такой и почему он такой. Это как обнажить перед ним ядро своей личности и надеяться, что останешься неразоблаченным.

- Ладно. Полетели.

Так случилось их первое совместное путешествие, если поездку на похороны вообще можно назвать «путешествием». Слава, конечно, поругался со своей мамой: та не хотела его отпускать, он доказывал, что уже не ребёнок и сам может решать, что ему делать, она говорила: «Вот будет восемнадцать, тогда и решай, что делать», а он говорил: «А что, через полгода что-то резко поменяется?», ну, и всё такое. Лев этот пересказ слушал уже в самолете.

- И как она в итоге согласилась? – уточнил он.

- Я сказал, что привезу магнитик.

- Серьёзно?

- Да. Она любит магнитики.

Подавшись вперед, Слава вытащил из кармана переднего кресла газету и развернул. На Льва глянул огромный заголовок: «Куда катится Запад?». Слава, вчитавшись в статью, с энтузиазмом сообщил:

- Ого, в Канаде легализовали однополые браки. Ещё в июле! Ты знал?

- Нет.

За последние пять лет он то и дело слышал новости «оттуда»: легализовали однополые браки в одном, другом, третьем, четвертом, пятом штате Америки. Каждый раз, натыкаясь на такие новости, его колола навязчивая мысль: «А может, зря я…», но он не позволял себе её додумать, договорить даже с самим собой. Потому что это бред. Ничего не зря. Браки созданы для гетеросексуалов, они детей заводят, им полезно, а такому, как он, зачем оно надо?

Будто вторя его мыслям, Слава рассуждал сам с собой:

- Интересно, если браки легализованы, они получают такие же права, как и гетеросексуалы? Они могут усыновлять детей?

- Не думаю.

- Почему?

- Ну… - Лев задумался, как бы помягче сказать. – Это не очень нормально.

- Почему? Я бы хотел детей.

- Это неправильные родительские модели. У всех мама и папа, а кто будет у таких детей?

- Две мамы или два папы, - пожал плечами Слава, закрывая газету и убирая её обратно в карман кресла.

- Ага, и потом они решат, что это нормально, что так и должно быть.

- Да, - согласился Слава. – И в чём проблема?

Лев удивленно посмотрел на него: он правда не понимает? Иногда Слава казался ему гораздо умнее своих лет (и даже гораздо умнее лет Льва), а иногда, вот как сейчас, хуже наивного карапуза.

Он хотел сменить тему и начал водить глазами по салону, думая, на что бы переключить Славино внимание. Справа от Славы, на крайнем кресле, посапывал посторонний человек – мужчина средних лет – и Лев считал подобную беседу неподходящей для чужих ушей (вдруг он вообще не спит, а притворяется?) Но Слава продолжал неотрывно смотреть, в ожидании ответа.

- Ты считаешь, что геи могут нанести вред ребёнку, если будут его воспитывать?

Не желая подкидывать дров в этот разгорающийся костер, Лев ответил односложно:

- Вроде того.

Но искры всё равно полетели.

- То есть, ты думаешь, я наношу вред Мики?

Лев опешил от того, как Слава все вывернул наизнанку.

- Конечно нет! Это другое. Ты же не его отец.

- Я провёл в больнице весь день, пока Юля рожала, и одним из первых взял его на руки, я придумал ему имя, я менял ему подгузники, я кормил его из бутылочки, я пел ему колыбельные, я помню его первое слово, я помню, когда он начал сидеть, ползать, ходить, и да, может быть, я не его отец, ведь его отец к нему даже не подходил, впрочем, как и мой – ко мне, а твой – к тебе, да? Но это значит, что я круче чем отец, я в тысячу раз лучше справляюсь. А теперь ты говоришь, что я наношу ему какой-то там вред просто потому, что я гей?

Чем дольше Слава говорил, тем громче становился его голос, и, как на зло, из всего, что он сказал, самой хлесткой, самой звонкой фразой получилась последняя – «потому, что я гей». Лев кожей ощутил, как на них посмотрели с соседних кресел, заметил, как поежился сосед на третьем сидении. Но Славу будто бы вообще не волновало, что их могут услышать.

Лев негромко возразил его тираде:

- Я ничего такого не имел в виду.

- А что можно иметь в виду, когда говоришь, что геи наносят вред ребёнку своим воспитанием?

Лев уже сам перестал понимать, что имел в виду. Слава его запутывал.

- Ну, мы же говорили о семье, о родительских ролях, - оправдывался он.

- То есть, если бы вместе со мной этим занимался мужчина, которого я люблю, это бы всё испортило?

- Слава, я не хочу спорить, - мученически произнёс Лев. – И обидеть тебя не хотел.

- Но обидел, - хмуря брови сообщил Слава.

- Извини.

- Ладно, - и его лицо мгновенно разгладилось.

Лев впал в ступор от этого «ладно». Что? Так просто? Он даже уточнил:

- В смысле «ладно»?

- В прямом, - ответил Слава своим прежним покладистым тоном. – Ты извинился, я простил.

Лев не знал, что так можно: извиниться и сразу всё вернуть на свои места. Когда они вздорили с Яковом, это всегда затягивалось: «Извини» - «Ага, легко тебе извиняться, сначала обидел, а теперь…». В общем-то, так бывало и с Юрой, и с мамой, и даже с сестрой – почему-то все считали нужным попинать его «извини» туда-сюда, прежде чем принять. А у Славы всё так просто.

До конца полёта они больше не спорили и разговаривали как обычно, аккуратно обходя тему детей, семей и браков. После того, как стюардессы перестали греметь тележками с едой, снова скрывшись за шторками, Слава начал пристраиваться на плече Льва для сна. Он спросил: «Можно?», и Лев не решился сказать: «Нет», хотя подумал.

Он надеялся, что такое проявление близости можно счесть за родственное и никто ничего не заподозрит, но их сосед по креслам, к тому моменту уже очнувшийся ото сна, почему-то попросил стюардесс его пересадить. Слава обрадовался, когда тот ушёл, поднял все подлокотники и разлегся на три сидения, пристроив голову у Льва на коленях. Его ничего не парило, и Лев чувствовал, как начинает заражаться этим радостным пофигизмом: он то и дело порывался сказать Славе, что «это уже слишком», но всякий раз обрывал сам себя – господи, а не всё ли равно? Может быть, хотя бы сегодня, хотя бы с ним, хотя бы один раз, будет всё равно?

Так и будет. Лев расслабился и, проведя пальцами по Славиной щеке, осторожно опустил руку и взял его ладонь в свою.

Лев и Слава [52-53]

Привести Славу в родительский дом было нельзя. Во-первых, он бы не смог объяснить подобное решение матери: ну, скажет, что друг, а потом ведь всё равно начнётся: «Что за друг? Где познакомились? Почему он приехал с тобой? Почему такой юный?». В общем, выслушивать поток дотошных вопросов, сквозящих подозрениями, не хотелось. Но было здесь и во-вторых: Славу негде разместить. У них всего две комнаты: в одной всегда ночевали родители, во второй – Лёва с сестрой. Ещё в детстве, во времена дружбы с Шевой, Юра никогда не оставался ночевать, потому что в комнате попросту не было дополнительного места для сна – даже на полу не развернешься. Что теперь, спать со Славой вдвоём на узкой кровати? Лев, конечно, был бы не против, но формату их отношений такой способ не подходил.

Но хорошо, что у него была Катя. И хорошо, что её жизнь изменилась.

Об изменениях Лев узнавал постольку-поскольку: ещё несколько лет назад она мельком рассказывала, что Кама завязал с наркоторговлей и в квартире стало поприличней. Ещё через год прозвучала история о собственном бизнесе – Кама открыл цветочный магазин (вот уж внезапно) и съехал с квартиры, оставив жильё за Катей. Тогда она окончательно привела свой уголок в порядок: переклеила обои, поменяла полы, выровняла потолки – в этом ей помогал Саша, её бойфренд, о котором Лев тоже знал не много: программист, любит играть в теннис и слушает джаз. После того, как Лев написал Кате, что приезжает не один, она согласилась приютить Славу – «Мы как раз поставили новый диван».

Лев поблагодарил, внутренне удивившись этому «мы» – он не знал, что они с Сашей начали жить вместе. В последнее время он чувствовал себя каким-то отстающим: пока его друзья и подруги выходили замуж, съезжались с парнями и занимались сексом, он ждал, когда ровеснику его сестры исполнится восемнадцать и селил его на диване в отдельной квартире. Ну и ситуация.

Катя присылала свои фотографии гораздо реже, чем Пелагея, поэтому Лев удивился, когда дверь открыла девушка с тёмным каре – Катя стала похожа на повзрослевшую Матильду из фильма «Леон».

Лев, улыбнувшись, сказал:

- Кажется, кое-кто давно не начинал новую жизнь.

И они, обнявшись, засмеялись. Она провела рукой по его волосам, выбивая пряди из уложенной гелем прически, и сказала:

- Да и ты теперь немного другой.

Слава наблюдал за их встречей, притаившись у косяка, и на секунду они правда о нём забыли: Катя забыла, что Лев пришёл не один, а Лев забыл представить их друг другу. Спохватившись, он вытянул Славу за рукав вперед, на первый план, и сказал:

- Это Слава. Мой…

Он запнулся, вспомнив, что никогда не говорил этой фразы вслух. Это другие за него говорили: «твой парень».

Слава, уловив эту заминку, удивленно обернулся на Льва, и страх разочаровать его пересилил страх перед словами.

- … парень, - закончил Лев. – Мой парень.

- А я Катя, – и они обнялись, как старые друзья.

Славе пришлось тянуться на носочках, чтобы обнять её за плечи – такой высокой она оказалась, почти как Лев (а в нём, если верить последнему студенческому медосмотру, 183 сантиметра).

Катина квартира стала совершенно другой: вместо запаха ацетона в воздухе витал запах новой мебели и свежего ремонта. Единственная комната теперь была разделена на две зоны с помощью книжного шкафа: одна зона, ближе к окну, была спальной – там стояли кровать, две тумбочки, шкаф с одеждой; а другая, ближе ко входу – гостиной, с диваном и телевизором. Всё было таким светлым, бежево-салатовым, как из каталога: серый ламинат, салатовый диван, кремовые обои, светло-зеленое покрывало на кровати из белого дуба.

- Здесь отлично, – искренне сказал Лев, оглядываясь. – Ты молодец.

Потом они пили чай на новой кухне (Лев не мог оценить её изменений, потому что не видел, какой она была раньше: в детстве они не совались на кухню, это было место Камы). Катя расспрашивала Славу об их истории знакомства («Хочу послушать твою версию»), они смеялись и много шутили, но Лев чувствовал, что напряжение не проходит. Катя то и дело бросала на него взгляд, будто бы спрашивая: «А с ним ты также обойдешься?».

Когда в шесть вечера с работы вернулся Саша (Лев представлял на его месте задохлика в очках, а пришел здоровенный парень шириной плеч с дверной проем), Лев начал собираться домой. Целуя Славу на прощание, он, как это с ним в последнее время случалось, испытал удушающий прилив нежности – тот самый, из-за которого в голове начинают вертеться слова типа: «Моё солнце, моё счастье, мой любимый». Обычно Лев не позволял им прорваться наружу, но тут, оборвав поцелуй, он шутливо сказал Кате: - Не обижайте моего мальчика, – и, смутившись, поспешно вышел за дверь.

Теперь оставалось самое сложное: спустя шесть лет, вернуться домой.

Чем ближе он подходил к местам своего прошлого, тем хуже себя чувствовал: в животе скручивался тугой узел, от которого, казалось, вот-вот стошнит.

Он видел полузаброшенный парк, флигель с тем самым подвалом – и узел затягивался на внутренностях.

Потом, когда он проходил мимо, его отпускало на короткое время, а затем опять: он вышел к Московскому проспекту, к кинотеатру «Дружба», за которым с битами сторожили Власовского – и к горлу подступила тошнота.

Он зашёл за кинотеатр и взял себе передышку, прежде чем идти к школе через гаражи.

Наконец, когда и этот участок (на котором он дрался битами с Вальтером, будто на шпагах) остался позади, он быстро преодолел сквер перед домом и оказался в родных дворах.

Запах в парадной был прежним: сырости и чего-то странного, что в детстве Лёва ассоциировал с запахом моторного масла, а теперь и вовсе не находил ему определений. Поднявшись на этаж, он отметил смененные замки («Неужели из-за меня?») и нажал на дверной звонок. Ему открыла мама.

Она была прежней, но всё-таки, в мелочах, неуловимо другой: Лев заметил поседевшие корни на крашенных волосах (шесть лет назад мама ещё не красилась), морщины под глазами и на лбу, чуть нависшие веки, из-за которых её взгляд казался траурно-печальным. А может, она была печальной из-за отца – кто знает?

- Привет, мама.

- Лёва… - только и сказала она.

Позади неё из гостиной комнаты выглянула девчонка – в пижамных шортах и растянутой футболке с логотипом пепси (Лев узнал свою футболку!). Мама, оглянувшись, отошла в сторону, и девчонка, издав визг на ультразвуке, с разбега прыгнула на Льва. Хорошо, что он успел откинуть сумку на пол, чтобы поймать сестру.

Пелагея вцепилась в него руками и ногами, повисла, как ленивец на дереве – так она делала раньше, когда ей было семь, восемь, девять лет, но в те годы ловить её было проще.

- Ну всё, всё, - с наигранной хрипотой в голосе произнёс Лев. – Слезай, ты же теперь весишь килограмм сто.

Пелагея опустила ноги на пол и легонько шлепнула его по плечу:

- Вот это комплимент после долгой разлуки! – она осмотрела его снизу-вверх, провела руками по лацканам пальто. – Ну ничего себе, какая ты стал цаца! В пальто, в костюме. Ты что, депутат?

Лев фыркнул:

- Боже упаси.

Мама прервала их обмен пересмешками:

- Всё, Поля, дай ему хоть в себя прийти. Лёвушка, проходи…

Он прошел, вымыл руки, мама поставила перед ним ужин – рыбную котлету с макаронами. Он жевал, пока Пелагея сидела напротив, болтая о школьных делах, и ему казалось, что ничего не было, не было шести лет отсутствия, что он сейчас повернет голову вправо, увидит свое отражение в полированной дверце кухонного шкафа, и окажется прежним, четырнадцатилетним, или, может, ещё младше, когда были только он и мама, и это мама, а не сестра, сидела напротив него и весело рассказывала о знакомстве с папой, о школьных годах, о случаях из детства, и он ел, торопясь, потому что нужно было успеть в театр, на «Буратино», и казалось, что это самая большая проблема на свете – если они опоздают, а других проблем не существовало. Так странно, что когда-то здесь, в этой квартире, он был счастливым, он просыпался по утрам от стучащих веток в окно и радовался жизни и хотел жить вечно.

Он повернул голову и увидел себя настоящего. Иногда ему казалось, что с ним единственным происходило не взросление, а старение, что он сразу, начиная с шестнадцати, только дряхлел – становился изношенным, уставшим, подгибающимся под тяжестью пережитого. Он видел себя в своей белой рубашке с закатанными рукавами, и казался себе таким взрослым, гораздо старше своих лет, и теперь ему думалось, что он всегда был именно таким, и никогда не был другим, как Слава. Ему никогда не была присуща ловкость, быстрота, плавность движений: он не перепрыгивал через бордюры, не скакал по заброшкам, не бегал по улицам просто потому, что бежать – это быстрее, чем идти. Всегда, с самого детства, он какой-то придавленный, уставший, злой, а быстро и резко умеет только бить.

Мама поставила перед ним кружку с чаем, перебила трескотню Пелагеи:

- Лёва, завтра в три.

Тогда он вспомнил, почему вообще приехал: умер папа. Ничто в квартире не выдавало смерти её хозяина: домочадцы, смеясь и болтая о насущных делах, садились пить чай. Лев чувствовал смесь тревоги и злобной радости:

«Так тебе и надо. Ты заслужил забвения»

«Ты тоже, – вторил ему другой голос в голове. – Когда ты умрешь, все выдохнут с облегчением»

Лев вздрогнул от этой мысли, отложил вилку и спросил:

- Как это случилось?

Это был неожиданный вопрос, прерывающий рассказ Пелагеи на полуслове: она жаловалась на ЕГЭ и говорила, как Льву повезло, что он успел закончить школу раньше, чем ввели эти «долбаные экзамены».

Мама и сестра удивленно посмотрели на него.

- Что? – Пелагея хлопнула глазами.

- Как он умер?

- Утром не проснулся, – ответила мама. – Остановка сердца.

- У него было сердце? – съязвил он.

- Перестань.

На минуту за столом повисла гнетущая тишина, но потихоньку, благодаря Пелагеи и её «долбаному ЕГЭ», они снова разговорились. А потом, после ужина, продолжили разговаривать в своей комнате, обо всяких секретах: о мальчиках, которые нравятся ей, и о мальчиках, которые нравятся ему (ну, точнее – об одном мальчике). Почти на всё, что говорил Лев, Пелагея восклицала: «Как это мило!» или «Как это романтично!». Больше всего её интересовало, целовались они уже или нет, и Лев сказал, что целовались, много раз, и тогда Пелагея пожаловалась, что ещё ни разу не целовалась, и он пообещал ей, что поцелуется обязательно когда-нибудь, и она спросила с шутливой обидой, почему какие-то Славы из Новосибирска так легко находят, с кем целоваться, а она – нет.

- Ну, знаешь, я тоже до Славы не мог найти с кем целоваться, – утешил её Лев.

- Ты что, ни с кем раньше не целовался? – удивилась сестра.

- Так – ни с кем.

И она снова протянула:

- Бли-и-ин, как это мило!

Лев так странно себя чувствовал: когда он уходил, она была маленькой и болтала о мультиках, теперь он вернулся, а она совсем другая, взрослая и обсуждает с ним парней. Казалось, что он секретничает с незнакомкой, и в то же время с кем-то очень-очень близким.

В начале девятого Лев вытащил мобильный и набрал Славе СМСку: «Как дела? Тебя не обижают?».

Ответ пришел в ту же минуту: «Не обижают! Играем с Сашей в монополию».

Лев сначала набрал: «Хорошо», но потом, вспомнив, что все Катины бывшие были геями, стёр свой ответ и задумался. С тех пор, как Артур на вечеринке сказал про Славу «прелесть», с тех пор, как увидел, что другой мужчина пожирает его глазами, он то и дело ловил себя на ревностных уколах: кто-то смотрит на Славу, кто-то говорит со Славой, кто-то проводит время со Славой…

«Хочешь пойти гулять? – напечатал он. – Я могу зайти через полчаса»

«Да, хочу!»

Лев, накидывая рубашку на плечи, не без удовольствия представил, как его визит оборвёт игру. Так им и надо. Он злился: чёртова гора мышц и похож на Геракла, как со Славиного рисунка! Ну, он ему напомнит, что Давидом быть тоже неплохо.

Они сидели на пристани под Дворцовым мостом.

Чтобы до него добраться, они отказались от метро и шли пешком два с половиной часа от Катиного дома через весь Московский проспект. По дороге Слава делился впечатлениями от Петербурга и от Кати: про Петербург говорил, что последний раз был здесь ещё ребёнком, в девять лет, и ему запомнилось, какими высоченными были дома, а теперь, когда ему семнадцать, они кажутся такими низкими, особенно на фоне застраивающегося высотками Новосибирска. Но всё равно ему нравился город и почти всё, что он видел, приводило его в восторг: «Вау, сфинксы! Вау, львы! Вау, Зимний Дворец!».

- Ты что, раньше не видел? – удивлялся Лев.

- Видел, - отвечал Слава. – Но всё равно – вау!

Слава шёл, то перескакивая через плитки, то балансируя на поребриках, и опять казался Льву легким и невесомым.

Катя и Саша тоже приводили Славу в восторг: он сказал, что они с ним хорошо обращаются и кормят. Лев усмехнулся: «Как с котом». Он был благодарен Кате, но при этом иррационально злился на Сашу, и от этого внутренне не соглашался со всем хорошим, что они оба делали для Славы.

К тому моменту, как они добрались до Дворцового, была почти полночь и до разведения мостов оставалось меньше двух часов. Они спустились на пристань под мостом, к воде, и Слава разместился на брусчатке. Лев не торопился за ним повторять. Слава вопросительно обернулся.

- Чего ты?

- Мне не идёт сидеть на земле, - ответил Лев, имея в виду свой классический прикид.

- Это всего лишь одежда, её можно постирать.

Поломавшись с минуту другую, Лев всё-таки согласился – не стоять же теперь, как истукан, раз Слава всерьёз собрался задержаться у моста. Да и что-то в этом было: что-то из детства, когда они приходили сюда с мамой и тоже, бывало, стояли на этой пристани.

По мосту неспешно бродили пешеходы: некоторые из них останавливались и кидали через перила монетку – она, делая дугу в воздухе, плюхалась в воду прямо напротив ребят.

- Это они зачем? – спросил Слава.

- В приметы верят, - скептически ответил Лев. – Типа если бросить монетку, то ещё когда-нибудь сюда вернешься.

- О, я хочу, - Слава, отклонившись назад, зашарил в карманах джинсов.

Лев хмыкнул:

- Мы можем приехать сюда в любой момент.

- Но всё равно, в этом же что-то есть, - спорил Слава. – Романтика путешествий. Блин, кажется, у меня монетки остались в других штанах…

Лев, вздохнув, сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил бумажник. Открыв, тряхнул его, и на ладонь упали две монеты номиналом в два и пять рублей. Он протянул их Славе:

- Выбирай.

Слава взял монетку в два рубля и, кивнув на бумажник, заинтригованно спросил:

- А кто это там у тебя?

- Где?

- В бумажнике. Чья-то фотография.

Льва обдало жаром, хотя погода стояла ветреная и промозглая.

- Никто, - буркнул он, убирая бумажник обратно в пальто.

Слава прищурился, улыбаясь:

- И ты так напрягся из-за «никого»?

- Кидай свою монетку.

- Нет, правда, - Слава повернулся ко нему всем корпусом. – Почему ты не хочешь рассказать?

- Потому что это неважно.

- То, что неважно, не носят в бумажнике.

- Чего ты докопался?

- Мне обидно, что я не знаю о тебе таких элементарных вещей. Ты носишь чье-то фото у сердца, а я даже не знаю, чье.

Лев быстро выдернул бумажник обратно, открыл, выскреб пальцами фотографию из прозрачного кармашка, смял её в пальцах и кинул в Неву. Он сделал это от злости, от раздражения, от желания всенепременно доказать, что говорит правду, что всё это больше неважно, но, когда Лев увидел, как смятая фотокарточка падает на гладь воды, от боли сдавило сердце. «Прости, прости, прости», - мысленно попросил он у Юры.

Он повернулся к Славе – мол, теперь ты доволен? Но Лев и сказать ничего не успел, как парень одним ловким движением сиганул с причала в воду – только куртку сбросил.

- Блять, Слава!

Лев подался вперед, за ним, но инстинктивно притормозил у самого края. Первая мысль была: «Он утонет». Но Слава хорошо плавал, уверенно держался на воде и греб руками к смятой фотографии, унесенной течением в сторону.

- Слава, вернись! – приказал Лев. – Вода как лед!

- Да нормально! – отозвался тот дрожащими губами.

- Слава, пожалуйста, вернись.

- Я ща… - Слава хлопнул по воде рукой и радостно воскликнул: - Да, есть! Бегу!

И не побежал, а поплыл обратно, к пристани. Лев чувствовал, как сердце заходится от тревоги, будто бы подгоняя Славу: «Давай же, быстрее». Тот отплыл метра на три, и теперь, когда возвращался обратно, Лев переживал: хоть бы ничего не случилось. Мало ли – замерзнет, устанет, судорога, в конце концов! В тот момент ему было всё равно, что это незаконно, и даже всё равно, что в водах Невы регулярно высеивали бактерии холеры, столбняка и туберкулеза.

Об этом всём он вспомнил потом, когда Слава, схватившись руками за ступеньки лестниц, вытянул себя на пристань. Фланелевая рубашка прилипла к телу, с джинсов – капало, в кедах, как догадывался Лев, хлюпало. Он разжал ладонь с размякшей фотографией – бумага надорвалась, изображение расплылось и было едва различимо.

- Испортилось, - грустно прошептал Слава.

- Вот и стоило оно того? – ругался Лев не своими интонациями. Ему раньше не приходилось ни на кого ругаться. – Снимай рубашку, быстро! И зачем ты это сделал?

- Хотел спасти фотографию, - ответил Слава, послушно расстегивая пуговицы.

- Зачем?

- Мне показалось, что тебе это важно.

Он стукнул зубами от холода и Льва передернуло, как будто это он только что плавал в воде при плюс пяти градусах тепла. Он быстрым движением сдернул мокрую рубашку со Славиных плеч, накинул на него куртку, благоразумно оставленную на пристани, а сверху на куртку – своё пальто, кутая в него Славу, как ребёнка.

- Н-н-намокнет, - чем дольше он стоял мокрый, тем сильнее стучал зубами.

- Плевать. Пошли наверх, - он подтолкнул Славу к лестнице и тот медленно зашагал, путаясь в собственных ногах. – Да быстрее, пока мосты не развели!

- Почему «пока не развели»? – спрашивал Слава, оглядываясь. – Я хотел посмотреть.

- Не судьба.

Наверху они наткнулись на припаркованную возле Кунтскамеры белую мазду с шашечками на крыше. Водила, смерив взглядом озябшего Славу и быстро оценив, что домой нужно срочно, начал заламывать цену, но выбирать не приходилось: Лев на всё согласился. Устроившись рядом со Славой на заднем сидении, он услышал виноватое: - Я могу заплатить.

- Чем? Двумя рублями, которые я тебе дал?

- Ой, - Слава быстро зашарил руками под пальто. – Кажется, я их потерял.

- Наверное, в реке утопил, - предположил Лев. – Значит, ещё вернешься.

Ехали долго, по пробкам, и первые десять минут совсем не разговаривали. Тревога за Славу на время отодвинула все другие переживания: за фотографию, которую теперь уже не спасти, за своё постыдное «неважно» о Юре, за грядущие похороны.

Подвинувшись ближе, Слава распахнул полы пальто, дернул вниз замок на куртке и, взяв Льва за руку, вдруг прижал его ладонь к своему телу. Лев сначала сопротивлялся, опасливо поглядывая вперед, на таксиста, но, ощутив горячую кожу под пальцами («Фух, значит, согрелся»), понял, что сопротивление – выше его сил. Он замер.

Слава опустил голову на спинку сидения и прикрыл глаза, продолжая управлять пальцами Льва прямо как в тот раз, когда они вместе рисовали из одного баллончика, только теперь он что-то вырисовывал на собственном туловище: то вёл руку вверх, к ключицам, то опускал вниз, к животу, и Лев чувствовал ладонью переходы от грудной клетки к ребрам, от ребер – к прессу, и обратно. Он никогда не видел Славу без рубашки (вот только сейчас, у реки, была возможность посмотреть, но он так распереживался, что забыл обратить внимание), и теперь пытался угадать наощупь, какое у него тело. Они были похожи – Слава оказался Давидом.

Льву очень хотелось вернуть пальто, чтобы скрыть растущее напряжение внизу живота, и он, закинув ногу на ногу, подвинул Славу в сторону, выходя из поля зрения таксиста. В какой-то момент сладостное ощупывание стало похоже на пытку: водишь пальцами туда-сюда и ничего больше нельзя. Запрещено.

Он убрал руку, насильно обрывая собственные фантазии о продолжении.

- Мы в такси, - напомнил он и себе, и Славе.

Тот, фыркнув, застегнул куртку. Казалось, ему всё так легко – расстегнул, застегнул, будто шутя, и ничего в животе не тянет.

Потом, покидая такси, заходя в парадную и поднимаясь домой к Кате, Слава вёл себя, будто ничего не было. Рассуждал, что хрущевки лучше, чем дворцы колодцы, а про свой трюк с руками даже не вспоминал. Лев слушал его, вяло плетясь следом по лестнице, и в висках кололо от невыраженных… от невыраженных чувств, а тот ему: «Здесь так уютно, спокойно…». Да уж конечно.

Хорошо, что ребята ещё не спали – они вообще были из тех, кто к ночи только просыпался. Катя тоже начала носиться со Славой, как с маленьким: «Ты что, совсем дурак, ну-ка снимай мокрое, господи, так и заболеть не долго, ты что, не знаешь, сколько гадости в этой реке?».

- А я ему говорил, - поддакивал Лев.

Слава сунул руку в карман куртки и вытащил размякшую фотку, превратившуюся в кашицу из бумаги. Спросил, показав Льву:

- А это куда?

- Господи, забей, - ответил тот. – Выкинь.

- Жалко.

- Слава, это уже просто мусор.

Он аккуратно, придерживая двумя руками, положил фотографию на тумбочку, и только тогда принялся выполнять инструкции: разуваться и раздеваться.

Катя наполнила ванну горячей водой, сделала в ней облако из пены и велела Славе отогреваться.

- Полотенце возьми с дивана.

- Ага, - легкомысленно отозвался Слава из-за двери ванной и не взял.

Через несколько минут, когда Лев, сидя на кухне в ожидании чая, только-только начал отходить от произошедшего, раздался Славин голос:

- Принесите мне полотенце, пожалуйста!

Катя громко стукнула заварочным чайником по столу:

- Блин, я ж ему говорила! Лев, отнеси.

Он перепугался:

- Я? Я туда не пойду!

- В смысле ты туда не пойдешь?

- Он там… голый, наверное.

- А, ну, тогда я пойду, - кивнула Катя. – Или, вон, Саша…– и она крикнула в комнату: – Саш, отнесешь полотенце?

Лев мигом подскочил с табуретки.

- Я отнесу.

Сжимая махровое полотенце в руках, он остановился перед дверью ванной, убеждая себя: «Ничего страшного, просто зайдешь, положишь полотенце на стиральную машинку и выйдешь. Можно даже не смотреть. Вообще не обязательно. Всё, давай, главное, не останавливай взгляд».

Выдохнув, он нажал на ручку двери и оказался во влажном душном помещении. Смотреть было не на что: Слава лежал, облокотившись на бортик ванны, и над пеной виднелась только лохматая голова и плечи. Стараясь не думать, что скрывается в воде, Лев опустил полотенце на машинку и привлек к себе внимание: - Вот.

Слава повернул голову и улыбнулся:

- Спасибо, Лев.

- Ну, я пошёл… - и он сделал шаг назад, к двери.

- Ага… Стой.

Лев замер: одной ногой на паркете в коридоре, другой – на кафеле в ванной.

- Я кое-что потерял. Можешь помочь?

Он снова прикрыл дверь, обернулся к Славе.

- С чем?

- Помнишь мою подвеску на молнии? Я её случайно уронил.

- Куда? – уточнил Лев, подходя ближе.

- Туда.

Он попытался проследить за Славиным взглядом, но, не сообразив, на что тот указывает, переспросил:

- Куда?

- Туда, - и Слава снова кивнул на воду.

Со второго раза Лев умел понимать намеки, но со Славой решил всё переспрашивать на десять раз:

- Ты хочешь, чтобы я опустил руку в воду?

- Да.

- Хорошо, - невозмутимо ответил Лев, начиная закатывать рукава на рубашке.

Но невозмутимость, конечно, была липовая, а в мыслях, в чувствах, в сердце лихорадочно повторялось: «Ахренеть, вот это да, ахренеть!». Хоть бы ничем не испортить этот момент.

Опустившись на одно колено перед ванной, Лев уточнил:

- Где именно уронил?

Слава наигранно ответил:

- Ой, не помню. Попробуй сам нащупать.

Подивившись его умению дразнить, Лев с долей злорадства подумал: «Я тоже умею» и, опустив руку под воду, начал издалека: сначала провёл пальцами по внешней стороне бедра, медленно уходя ниже, к колену и голени.

- Кажется, ничего нет.

- Ищи получше, - подсказал Слава.

Лев, усмехнувшись, перешел на вторую ногу, и начал снизу-вверх: от колена к внутренней стороне. Слава, сделав глубокий вдох, сжал правой рукой бортик ванны. Лев бросил взгляд на побелевшие от напряжения пальцы и, резко убрав руку, сказал:

- Кажется, тоже ничего.

Слава выдохнул, засмеявшись:

- Блин, ты…

- Что? — хмыкнул Лев.

- Жестокий…

Лев опустил руку обратно в воду, на этот раз прогуливаясь пальцами от груди к животу и, упершись в эрегированный член, обхватил его рукой, заставляя Славу вздрогнуть и опуститься в воду пониже.

- Всё нормально? – уточнил Лев, заглядывая Славе в глаза.

Тот некоторое время молчал, как будто привыкая к новым ощущениям. Потом попросил:

- Поцелуй меня.

Лев поцеловал, начиная водить рукой вверх-вниз, и его собственное возбуждение, собственные фантазии, которым он всё это время не давал выхода, прорвались наружу в самых извращенных вариациях: они же могут заняться сексом прямо сейчас, почему он медлит, почему так излишне осторожничает, всё переспрашивает? Что мешает ему раздеться и залезть в эту самую ванну, взять его, даже не уточняя разрешения? А чтобы никто не услышал – закрыть ему рот ладонью, заставить молчать.

Конечно, ты ведь уже делал это раньше. Всё повторяется. Ты опять здесь, в комнате из кафеля, и, смотри-ка, здесь всё то же самое, с таким же звуком льётся вода. Можешь повторить.

Не могу.

Можешь.

Я не хочу.

Хочешь. Ты уже сделал это с ним в мыслях. А если сделал в мыслях – можешь сделать и в жизни.

Они продолжали целоваться и Лев чувствовал, что ему не хватает воздуха: тесное душное помещение с повышенной концентрацией запретных мечтаний. Каждый раз, когда он проводил рукой вдоль члена, получался глухой булькающий звук вздымающейся волны, и чем быстрее он двигался, тем сильнее получались волны. Это возвращало его к реальности: «Наверное, там, снаружи, уже всё поняли».

И потом снова: Славино дыхание, губы, звук скользящих пальцев по бортику ванны, и его опять уносило.

Возьми его. Возьми его. Возьми его.

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Слава, выгнувшись, задержал дыхание, поцелуй прервался. Лев, отстранившись, посмотрел на его сосредоточенное лицо с закушенной губой, сделал несколько резких движений рукой и разрядил его, как разряжают ружья в тире. Слава, удержавшись от стона, часто-часто задышал, отстраняясь от его руки.

Давай. Бери. Никогда не бывает поздно. Почему ты ничего не делаешь? Ты же всё ещё хочешь. Почему ему – всё, а тебе – ничего?

Отдышавшись, Слава устало улыбнулся, показывая ямочку, и поднял смущенный взгляд на Льва.

И тогда всё прошло. Этот мерзотный, чужой голос в голове исчез – он захлебнулся под лавиной проснувшейся нежности. Лев вдруг почувствовал, какая это болезненная, уязвимая позиция для Славы, и каким он, наверное, открытым себя сейчас чувствует, даже не голым, а оголенным – будто нерв. И, подавшись вперед, он ещё раз поцеловал его – так, как они привыкли целоваться, легким касанием губ, и сказал раньше, чем успел сформулировать в собственных мыслях: - Ты очень красивый. Я люблю тебя.

Слава, расслабившись, улыбнулся совсем широко – и Льву показалось, он даже знает, про что это расслабление: ничего не изменилось, я все ещё с тобой, я все ещё люблю тебя. Наверное, это то, чего он боялся сам, просыпаясь утром после ночи с Юрой, это те гарантии, которых он не получил.

Опершись на бортик ванной, Лев начал подниматься, и Слава спросил:

- Ты хочешь, чтобы я тоже что-то сделал?

«Да, он хочет тебя трахнуть»

«Заткнись»

- Нет.

- Ты уверен?

- Да.

«Лжец, притворщик, насильник. Я люблю тебя, ты красивый – какая гадость. Хочешь казаться нормальным? Долго не протянешь»

Он развернулся, сбегая из ванной, как из собственных мыслей, но Славин голос пригвоздил его к месту:

- Лев.

- Что?

Слава придвинулся к бортику и вытянул руку вверх:

- Дай мне пять.

Помедлив, Лев снова подошел ближе и хлопнул по ладони. Слава опустил руку, не сводя с него сосредоточенных глаз, и он понял: у него не получилось. Не получилось его обмануть. Слава догадался, кто он такой на самом деле.

Лев и Слава [54]

В ту ночь он не вернулся домой – предупредил короткой СМСкой, что останется ночевать у Кати. До двух часов они отпаивали Славу горячим чаем с лимоном, который Лев приносил прямо к дивану, пока Слава отогревался под пуховым одеялом. Когда Катя и Саша начали готовиться ко сну, он сказал, что ему пора.

- Домой? – уточнила Катя.

- Погуляю. У меня ключей нет, а сестра с мамой уже спят.

Она удивилась:

- У тебя нет ключей?

- Они поменяли замки.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Слава выглянул из-под одеяла:

- Так оставайся.

- Диван раскладывается, - кивнула Катя.

Лев представил, как после всего, что было, придётся лечь со Славой в одну постель, под одно одеяло, и у него снова закололо в висках: хватит на сегодня перенапряжения. Он покачал головой:

- Я хочу прогуляться.

- Я буду переживать, - сказал Слава.

Лев хмыкнул:

- Да, я тоже переживал, когда ты сиганул в реку.

- Значит, ты знаешь, как это мучительно – переживать, - невозмутимо ответил Слава. – И ты переживал несколько минут, а мне придётся переживать целую ночь.

Это, конечно, был запрещенный приём: заставить его представлять, как Слава не будет спать, ворочаясь с боку на бок и мучаясь от беспокойства. Не то чтобы он всерьёз полагал, что кто-то может за него так сильно беспокоиться, но, когда Слава сообщил о своём дискомфорте вслух, было трудно бросить его с этим один на один.

Он остался: занял свою половинку дивана и решил не пересекать Славину территорию, но, когда квартира погрузилась в тишину, все перестали ворочаться и мирно засопели, Слава первым нарушил границы, подкатившись ко Льву под бок. Он не спал и будто бы внутренне готовился к такому финту со Славиной стороны.

- Лев, - шепотом позвал Слава. Он не различил его в темноте, но услышал голос где-то на уровне своей шеи. – У нас всё нормально?

Лев порадовался, что сейчас ночь: можно спрятать бегающий взгляд и проступившие скулы.

- Конечно, - ответил Лев, искренне думая, что говорит правду, но чувствуя, что врёт.

- Точно? – шептал Слава. – Потому что мне кажется, что нет.

Он решил переложить ответственность за это ощущение на Славу.

- Почему ты так думаешь?

- Ты какой-то не такой после… после ванны. Отстраненный.

Лев молчал, не зная, что сказать. Самое очевидное: «Пф, что? Не-е-е, тебе кажется, всё в порядке», и оно же – самое неправдоподобное. Он словно сам когда-то с этим сталкивался: с чувством «что-то не так». Может, когда они были с Юрой, но ему не хватало ни ума, ни осознанности спросить прямо, не хватало даже мыслей, чтобы оформить свои ощущения в слова. Он так и остался с этим «что-то не так» на долгие-долгие годы, с постоянными догадками: я что-то сделал плохо, я что-то сделал не так, я чем-то его обидел. И, пускай он не собирался уходить от Славы так, как ушёл от него Юра, он меньше всего хотел погружать его в похожее беспокойство.

Поэтому сказал:

- Слав, это не из-за тебя, правда. Всё было хорошо.

- Тогда из-за чего?

- Просто… столько всего навалилось, - произнёс Лев, чувствуя, что нащупал правду. – Фотка, река, мост, папу надо хоронить. Я просто устал.

Слава, помолчав, шепнул:

- Извини.

- За что?

- Я выбрал неудачный момент.

Лев не был с этим согласен: он ведь наврал, он не думал о Юре, прыжках в реку и похоронах, пока ему дрочил. Он думал… Впрочем, он даже не хотел повторять, о чём. Может быть, неудачным было место: опять ванная комната, кафель, душ, вода. А может, неудачным был он сам.

Он нащупал в темноте Славины вихры, чмокнул его в макушку и шепнул:

- Спи.

- Мы можем больше так не делать, если не хочешь, - не успокаивался Слава.

- Спи, - настойчиво повторил Лев. – Ещё будет время обсудить.

Слава с сердитым вздохом перекатился обратно на свою половину, но, вытянув руку, нащупал в темноте Лёвину ладонь и положил в свою. Они так и заснули.

А утром Лев проснулся с тем же гадостным ощущением в груди, с тем же чужим голосом в голове: «А ты неплохо держишься, обманщик». Интересно, это уже шиза или ещё нет? Теперь он сокрушался, что толком не учил психиатрию – с ней ведь и отправился на первую пересдачу. Наверное, пока он понимает, что этот голос, будто бы чужой, на самом деле его, то ещё считается здоровым.

«Даже жаль, - думал Лев, разглядывая себя в зеркале в ванной комнате. – Я слышал, насильников с шизой оправдывают».

Они со Славой синхронно вышли к завтраку (Катя по-быстрому сделала бутерброды с сыром и чай), синхронно опустились на табуреты и синхронно подняли хмурые взгляды друг на друга. Даже по обыкновению веселый Слава в тот день смотрел из-под насупленных бровей. Катя попыталась шутливо расспросить, что случилось, но парни не признались. Да такое и объяснить нелегко.

Лев глянул на часы на стене (уже одиннадцать) и сообщил:

- Я домой поеду. Мне нужно рубашку переодеть, типа я в трауре.

Тогда заговорил и Слава:

- Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

- Куда? – не понял Лев. – Ко мне домой?

Он покачал головой.

- На кладбище.

Лев отмахнулся:

- Там нечего делать. Фигня на час времени. Я потом зайду за тобой.

Слава усмехнулся уголком губ, но спорить не стал. Лев заметил, как странно он ест бутерброд: отрывает по кусочку от хлеба и сыра и засовывает в рот, и так снова, какими-то птичьими порциями.

Собравшись, он поцеловал на прощание Славу, махнул рукой Саше (тот всю ночь и всё утро провёл, как предмет мебели в углу – не показывался и не разговаривал) и уже было хотел обнять Катю, как она сказала:

- Я выйду с тобой, покурю.

- Ты куришь? – удивился он.

- Да, такой грешок есть, а балкона, как видишь, нет.

О том, что курение – это просто повод его отчихвостить, Лев понял уже после того, как они спустились на улицу. Она начала ругаться (и закуривать тоже) и периодически засовывала сигарету в рот, чтобы зажечь, а потом, так и не прикурив, вытаскивала, чтобы возмутиться.

- Что у вас случилось? Почему вы оба такие, как будто кто-то сдох?

Лев невольно рассмеялся, а Катя смутилась:

- Блин, извини. Ну, ты понял! Ты же не из-за этого такой?

Он покачал головой.

- Я нормальный.

- Ага, конечно! Что у вас вчера в ванной случилось?

- А что случилось?

Катя развела руками:

- Ну, не знаю, полчаса ты ему полотенце передавал, а теперь вы оба как в говно опущенные.

- У тебя смешные фразеологизмы, - заметил Лев.

- Ща как дам, будет не смешно! Рассказывай давай нормально!

- Что рассказывать?

- Что у вас случилось?

- В ванной?

- В ванной!

- Да ничего такого.

- Ну да, конечно!

Лев посмотрел на неё: Катя, закуривая, прищурила глаза, разглядывая его, и он почувствовал, как начинает злиться.

- Что ты так смотришь?

- Как?

- Подозреваешь меня в чём-то?

Катя, фыркнув, опешила:

- В чём?

- Думаешь, ему я тоже что-то сделал?

- Чего-о-о? – непривычно высоко протянула она.

- Того, - огрызнулся Лев. – Думаешь, меня теперь хлебом не корми, дай кого-нибудь изнасиловать?

Она закашлялась, подавившись дымом (так старательно изображала оскорбление).

- Ты… Ты чё, вообще? – хрипло проговорила она между приступами кашля. – Сам себе чё-то придумал!

- А что ты имеешь в виду, когда так докапываешься до этой ванны? – спрашивал Лев.

- Я вообще подумала, что вы поругались! – неожиданно ответила Катя.

Лев, услышав её ответ, даже сбавил тон разговора. Мигнул глазами.

- Поругались?

- Ну да, - она тоже заговорила спокойней, закуривая. – Когда Сашины предки приезжают, мы в ванной ругаемся, чтобы они не слышали.

Лев неловко потупился, застыдившись своего обвинения.

- Вот как. Ясно.

Катя, смерив его взглядом, выдохнула дым и спросила:

- А что было, если не ругались?

Он решил сказать, как есть.

- Я ему подрочил.

- О, - у Кати в самом деле рот сделался буквой «о» и она замерла так, на секунду. Потом, рассмеявшись, сказала: – Спасибо, что выбрали мою ванную для такого сакрального действия. Нет, правда, это даже льстит!

Лев тоже засмеялся – вымученно и напряженно – а сам думал: «Чёрт, я параноик, я больной». Неужели он правда сходит с ума?

Отсмеявшись, они замолчали, и Катя принялась быстро докуривать сигарету, а Лев, прощаясь, отходить в сторону. Но подруга, потушив бычок о мусорное ведро и отправив его внутрь бака, спросила, засунув руки в карманы куртки:

- Ты Славе не рассказал?

Лев испугался её вопроса.

- О чём?

- О Якове.

- Нет.

- А когда расскажешь?

Он пожал плечами. Катя замолчала, и Лев распознал это как знак, мол, разговор окончен, можно уходить. Но едва он снова отступил, как она опять заговорила:

- Помнишь мы ловили попутку до Пулково, когда ты уезжал?

- Ага.

- И у тебя была бита.

- Ага, - снова промычал Лев.

- Я сказала тебе её спрятать, а ты помнишь, что сказал?

- Что? – он правда не помнил.

- «Те, кто хотят напасть, всегда прячут биту».

Возникла очередная пауза, но теперь совсем другая, тяжелая: отойти в сторону и слинять не получилось бы. Нужно было что-то ответить.

- Девочки обожают метафоры, - отшутился он, вспомнив Карину и её «кучу одежды на стуле».

Катя передернула плечами. Вздохнула:

- Ладно, иди. Удачного тебе… э-э-э… погребения отца под землю.

Лев кивнул, радуясь, что этот разговор закончился, что она его отпустила.

Домой он успел впритык: поменял белую рубашку на черную и они с Пелагеей сразу поехали в траурный зал (так мама велела: сначала – туда, потом – на кладбище). Сама она уже была там – возилась с этими предпохоронными обрядами, Лев даже вникать не хотел.

Ехать решили на автобусе, и пока тряслись в полупустом салоне, весело болтали о прошедшей ночи: Пелагея рассказывала, как соседкина кошка спрыгнула к ним на балкон, пока сама соседка спала, и сестра, наполовину высунувшись за перила, пыталась заставить кошку залезть обратно в свою квартиру (не получилось, утром передала лично в руки). Ну а Лев рассказал, что у него – ничего особенного, просто загулялся и решил остаться у Кати.

Когда кондуктор объявила остановку «Проспект Славы», у Льва быстрее забилось сердце: очуметь можно, как он стал реагировать на всякие мелочи. На всё, чего раньше не замечал, на всё, где есть его имя (лучшее имя на свете, теперь самое любимое, и пускай «как будто кошку стошнило» - ему совсем так не казалось). А ведь выражений про «славу» очень много: слава Богу, слава России, венец славы, ну и куча других. Наверное, если записать все эти фразы на кассету и включить ему послушать – он умрёт от переизбытка чувств.

Лев не ожидал того, с чем столкнется в траурном зале: он и знать не знал, зачем такие нужны. А там, в затемненном помещении, похожем на холл драматического театра, в самом центре зала разместили гроб с его отцом. По обе стороны от гроба, у изголовья и в ногах, стояли вытянутые по стойке смирно часовые, подняв автоматы к груди. Было много военных: они по очереди подходили к гробу, чтобы попрощаться.

Пелагея замерла, вцепившись в Лёвино плечо.

- Мы тоже должны подойти? – шепотом спросила она.

- Я не хочу.

- И я не хочу.

Они заметили маму: та стояла чуть в стороне от гроба, в чёрном траурном платье и шляпке с вуалью, кланялась мужчинам в форме, принимая слова соболезнования, и позволяла поцеловать свою руку. Они решили подойти к ней, чтобы поддержать, и встали по бокам: Лев – справа, Пелагея – слева. Теперь им тоже выражали соболезнования и жали руки.

- Почему столько пафоса? – шепотом спросил Лев у мамы, когда они на какое-то время остались одни.

- Похороны организовывала воинская часть, - коротко ответила та.

Когда пришло время выносить гроб и ехать на кладбище, пафоса стало ещё больше. Все выстроились в шеренгу: первым шел военный с папиным портретом, за ним – несколько военных с венками, за ними – военные с орденами и медалями (они несли их на мягких подушечках), потом – гроб (на плечах у военных), и в самом конце, перед почетным караулом – они, члены семьи. Перед вынесением гроб накрыли флагом Российской Федерации.

На улице их ожидал почетный эскорт: мальчики в черной форме с траурными повязками выстроились фронтом к выходу, а в трёх шагах от них разместился военный оркестр. Из-за гроба и мельтешения впереди идущих Лев плохо видел, что происходит (и даже вытягивал шею в сторону, чтобы посмотреть, но мама одергивала его), но он услышал, как кто-то громко скомандовал: «Смирно!», и тогда сам чуть не замер, только команда была не для них, не для идущих. Мальчики замерли.

- На кра-УЛ! – снова скомандовал зычный голос, и мальчики синхронно повернули голову к ним.

То есть, наверное, к гробу, но Лев почувствовал себя, будто его разглядывают. Оркестр затянул заунывную музыку, которую он определил, как «Коль славен», и сам не вспомнил, откуда ему известна эта мелодия. Впрочем, тогда его опять зацепило другое: коль славен… Славин.

Они медленно шагали по коридору из военнослужащих и все они стояли, не шевелясь, прижав руки к головным уборам. Пихнув Пелагею в бок, Лев шепнул ей:

- Мальчики ещё никогда передо мной так не замирали.

Сестра хихикнула:

- Передо мной тоже.

В похоронах отца самым сложным оказалось на само захоронение, а необходимость переступить территорию кладбища – того самого кладбища, где был похоронен Юра, и где Лев, с тех самых пор, не бывал ни разу. Но он уговорил себя – уговорил, что даже смотреть в ту сторону не будет, даже думать об этом. Как некстати, незадолго до подъезда к кладбищу он получил сообщение от Славы: «Знаю, что ты просил не идти с тобой, и я не пошел, но, если что, я в мебельном магазине неподалеку выбираю себе новый шкаф».

«Какое совпадение», - едко подумал Лев, проходя через ворота.

Перед заранее раскопанной могилой все опять выстроились в определенном порядке: часовые у краёв ямы, чуть поодаль военнослужащие с венками и медалями, в стороне – военный оркестр. Начали говорить речи: какие великие заслуги были на войне, какой подвиг совершен перед отечеством, какая потеря для всей страны. Всё это было тоскливо и нудно – Лев заскучал. Мама тоже вышла вперед, произнесла, опустив глаза, как любила Марка, какой он был хороший муж и каких чудесных детей ей подарил. Все, растрогавшись, посмотрели на детей – и Лев понял, что попал в ловушку. Ну точно…

- Лев, скажешь что-нибудь? – какой-то офицер – тот, что рулил всей процессией, выжидательно смотрел на него.

Лев шагнул вперед, мысленно кляня самого себя – ну зачем, зачем! Он ведь не знает, что сказать!

Он посмотрел на бледное, спокойное лицо отца: когда гроб принесли к могиле, флаг убрали и крышку снова открыли. Лев не видел его шесть лет, но почему-то теперь отец показался ему помолодевшим – даже моложе, чем тот, от которого он сбежал. Наверное, из-за грима.

Он снова обвёл взглядом толпу людей: все от него чего-то ждали. Ну, что они хотели, что там себе напридумывали? Что он скажет, каким прекрасным, каким чудесным отцом был их Марк Гавриилович? Вот сейчас возьмёт и поведает, каким тот был на самом деле, срубит, так сказать, правду-матку.

- Знаете… - начал он, пытаясь подобрать слова. – Папа был… сложным человеком. И когда…

И вдруг – совершенно неожиданно – он понял, что нужно сказать.

- Когда мне было три года, папа поехал со мной на Байкал.

Сказал и сам удивился: какой Байкал? Как он мог там оказаться? Но перехватив мамин взгляд, такой удивленно-обрадованный: «Ты помнишь?», только убедился, что это действительно было. Был Байкал. А что ещё могло быть таким иссини-белым в его воспоминаниях?

- Да, - кивнул он, как бы в подтверждении своих слов. – Была зима или начало весны. Мы приехали на рыбалку, прямо по льду на машине. Провели там несколько часов, а когда решили уезжать, машина сломалась. Я уже не помню, что случилось, наверное, из-за мороза не завелась. Это были жигули, - он невольно улыбнулся. – И мы пошли с ним пешком через всё озеро до ближайшего населенного пункта, чтобы кто-то помог нам оттянуть машину к берегу. Я помню, что очень устал идти и папа посадил меня на плечи. Ярко светило солнце – на Байкале, когда мороз, почти всегда очень солнечно (А это он ещё откуда знает? Отец, что ли, рассказывал?). Но я даже на плечах продолжил хныкать, потому что хотелось есть, и спать, и, наверное, страшно было. И тогда папа сказал: «Давай споём песенку», я спросил: «Какую?». И он… начал петь. Песню из мультфильма про Львёнка из Черепашку, - Лев вздохнул и, сам от себя не ожидая, негромко пропел: - Носорог-рог-рог идёт, крокодил-дил-дил плывёт…

- Только я-я-я всё лежу-у-у, и на солнышко гляжу-у-у, - это Пелагея ему подпела, и он с благодарностью обернулся на сестру.

Все улыбнулись – все, даже часовые с ружьями у груди – и Лев, отступив на шаг, заключил:

- Папа был сложным человеком.

Офицер поблагодарил его за «трогательные слова», а Пелагея, повернувшись ко Льву, легонько провела пальцами под его глазами, и он увидел, что те остались мокрыми, что он плакал, и, что ещё хуже, сам не заметил, как заплакал.

- Ты молодец, - шепнула сестра.

Лев начал тереть глаза ладонями – что ещё за ерунда, слёзы какие-то…

Потом, уже после, когда гроб опустили в яму и торжественно, под траурный марш, закопали, Лев подобрался поближе к маме и спросил:

- Почему мы были на Байкале?

- Отдыхать ездили, - негромко ответила она. – Не думала, что ты помнишь.

- Я и сам не думал, - растеряно отозвался Лев.

Мама подняла на него тяжелый взгляд:

- Лёва… А ты простил папу?

Он сжался.

- Зачем теперь об этом…

- Надо простить, Лёва. Тебе это самому нужно.

Она протянула руку, он наклонился, и мама поцеловала его в висок, проведя пальцами по волосам. Потом, отступая от могилы, уточнила:

- Ты сейчас поедешь домой?

Лев обещал, что поедет к Славе, но, замешкав, он обернулся, попытался взглядом найти то место, где десять лет назад в полубессознательном бреду его нашел отец, и сказал маме:

- Я к Юре.

Лев и Слава [55]

Лев не мог найти его могилу. Он пытался воспроизвести маршрут снова и снова: от входа пройти прямо, повернуть налево, дальше снова налево, а потом путь забывался. Он прошёл его в разных вариациях, выискивая глазами одинокий крест с табличкой про Юру Сорокина (мама сказала, что памятник так и не установили), но ничего: как будто кладбище перекопали и все могилы перепутали местами.

Устав от бестолковых метаний, он присел возле чужой, заброшенной могилы на скамейку, чтобы ещё раз осмотреть окрестности: и они казались ему знакомыми, будто всё точно случилось где-то здесь, стоит только повернуть голову…

Он повернул. Проржавевший памятник, у которого он сидел, принадлежал Григорию, умершему в 1961-ом году. Льва как током ударило: он уже сидел здесь, ровно на этом месте! Так, значит, по диагонали…

И тогда он понял, почему не мог найти Юрину могилу. Он искал маленькую оградку с одиноким крестом, а на его месте была теперь широкая – с тремя крестами. Он, пока искал, даже не смотрел на семейные захоронения.

Подходя ближе на ватных ногах, Лев надеялся, что увидит рядом с Юрой его бабушку, дедушку или дальних родственников. Ладно, если уж прям честно, он допускал увидеть кого-то из родителей, кого-то одного (в конце концов, его отец тоже умер, пускай и так рано – в сорок два года). Но к именам и датам на соседних с Юриным крестах всё равно оказался не готов.

Сорокин Михаил Васильевич (10.03.1960 – 21.02.1998)

Сорокина Светлана Алексеевна (05.10.1962 – 16.07.2002)

Дядя Миша. Тётя Света. Лев непонимающе смотрел на деревянные кресты с покосившимися табличками: как это всё могло случиться?..

Он лихорадочно вытаскивал из памяти события последних лет: 98-ой год… Где он был в 98-ом? Ведь здесь же и был, учился в десятом классе, встречался с Яковом и знать не знал, что дядя Миша – умер.

А где был дядя Миша? Кажется, соседи судачили о разводе после смерти Юры, и потом Лев время от времени видел только его маму. Почему она ничего не сказала о смерти бывшего мужа, Юриного отца? Как это вообще могло пройти мимо Лёвы? А теперь, три года назад, в сорок лет умерла и сама тётя Света.

Лев растерянно переводил взгляд с одного имени на другое. Бред какой-то. Вся семья… И ни один не дожил до старости.

На Юриной могиле так и висела фотография – та самая, которую Лев, увидев впервые, мысленно назвал «до всего плохого». Деревянная рамка взбухла от многочисленных дождей, а на стекле виднелись разводы грязи. Лев, подойдя ближе, провёл по стеклу рукавом пальто, и Юрины щеки заблестели, будто умытые водой.

Его качнуло вперед, голова закружилась. Как это было странно: вновь увидеть его таким, когда сам Лев – другой, повзрослевший. Он уже давно перестал возвращаться к той ночи, к тем воспоминаниям, к своим первым чувствам – он так и не придумал себе нового отношения к Юре. Каждый раз, открывая бумажник и видя его фотографию, он смущался: «Я ношу при себе фотку ребёнка. И это не мой ребёнок. Это странно». Наверное, вот ещё одна причина, почему он так неистово смял её, бросая в реку: не хотел, чтобы Слава подумал, будто с ним что-то не так. Он знал: это никогда не пройдёт. Ему будет тридцать, сорок, пятьдесят (если он, конечно, сможет пережить отца) и эти чувства, эта странная любовь к лучшему другу детства, всё ещё будет с ним.

Конечно, теперь был Слава. И он уже начал вздрагивать от его имени, как до сих пор продолжает вздрагивать от Юриного. Здесь, стоя у могилы, Лев вдруг подумал: «Если бы Юра не умер, я бы никогда его не встретил». И потом, другая мысль: «А с Юрой у нас бы всё равно ничего не получилось, так что, может, и…».

Он хотел подумать: «…и правильно». Но не успел: мир качнулся в сторону, его замутило. Он схватился рукой за Юрин крест, чтобы не упасть, и почувствовал, как в ладонь впиваются деревянные щепки.

Мне плохо.

Всё происходило, как тогда: жар, приступ тошнотворной слабости, круги перед глазами. Он понял, что может упасть, и осторожно опустился на землю, сел на заросший холм под крестом. В голове мелькали ужасающие картинки: он вспоминал, как рыл здесь землю (или думал, что рыл), пытаясь вытащить гроб наружу, и теперь это стало происходить снова – в его голове. Он видел, как вытаскивает его из-под земли, как открывает гроб, а там – там всё, что может случиться с телом человека за десять лет под землей. Лев не был уверен в точности своих знаний о стадиях разложения, поэтому каждый раз, когда он мигал глазами, сменялись картинки: он видел Юру то зомби-франкенштейном, то оголенным скелетом, то трупным фаршем с личинками насекомых (это было бы хуже всего) – и чем больше представлял его таким, тем глубже погружался в темноту, в беспамятство.

Время от времени он открывал глаза и обнаруживал себя всё там же: сидящим у креста. Он не упал, не съехал, не начал рыть могилу, не потерял сознание. Наверное, если бы кто-то увидел его со стороны, то и не догадался бы, что ему нужна помощь.

Значит, не нужна.

Лев поднялся на ноги, преодолевая дурноту, засевшую в груди, в желудке, и как будто бы сразу – везде, сделал несколько шагов, дошёл до ограды и вцепился в решетку. Он опять сел на землю, привалившись спиной к кованым узорам, и разозлился сам на себя: почему с ним это происходит?

Может быть, я умираю?

И вдруг эта мысль показалась ему такой очевидной, такой логичной: наверняка именно это с ним и происходит. Прямо как с отцом. Тот ведь тоже умер молодым – все только и повторяли, какой молодой и как его жалко. Какая разница: двадцать два или сорок два? Если твоему сердцу суждено рано остановиться, оно обязательно это сделает.

Сначала эта мысль о приближающейся смерти успокоила Льва. Что может быть лучше, чем умереть на могиле своей первой любви? В этом что-то есть – какой-то надрывный трагизм. Но почти сразу он подумал о Славе и спокойствие улетучилось: неужели обязательно умирать прямо сейчас? Это несправедливо. У них всё только началось. Это же прямо как тогда, как с Юрой – всё впервые случается и на следующий день один из вас умирает. Теперь это будет он, Лев? Нечестно!

Смерть вообще не бывает честной.

Лев начал договариваться сам с собой: «Ладно, слушай, ты же почти врач, ты можешь с этим справиться. Тебя учили этому шесть лет. Давай, подумай, что это может быть. Сердце? Ты уверен, что сердце?».

Он прислушался сам к себе: сердце скакало в груди, как бешеное, но не болело, ничуть. Никаких жжений и тяжестей за грудиной – никаких признаков инфаркта. Следующее, что он подумал: инсульт, но специфических симптомов в теле снова не нашел.

Тогда он задумался: а какие вообще симптомы у него есть? У него кружится голова, ему жарко, его мутит. На него накатило отчаяние: это может быть что угодно.

«Ладно, в любом случае, какая мне нужна помощь, если у меня почти всё, что угодно?»

Славина.

«Не-е-ет, - заспорил он сам с собой. – Я не буду его звать, чтобы он тут смотрел, как я сижу под забором»

Ну, тогда умри, умри и оставь его один на один с этим кошмаром.

Чертыхаясь, Лев вытащил телефон из кармана и написал Славе: «Мне нужна твоя помощь. Я на кладбище». Дрожащими пальцами, промахиваясь мимо нужных клавиш, он дописал маршрут: «Прямо от входа налево снова налево за первым же поворотом и ещё раз прямо». Он не проставил ни одной запятой: текст расплывался перед глазами.

Сначала пришла ответная СМС: «Я сейчас приду». Потом Слава начал звонить, но Лев решил не брать трубку (как он будет говорить, если он почти при смерти?) и два вызова подряд пропустил. Потом он представил, как Слава переживает от того, что не может дозвониться, и на третий раз ответил.

Получилось удивительно спокойно:

- Да, слушаю.

- Лев! – крикнул в трубку Слава. – Ты… Ты как? Что случилось?

- Всё нормально.

Он понял, что и правда не может ему объяснить, как он. Ну, как тут расскажешь, что он сидит на кладбище возле ограды, потому что у него инфаркт, или инсульт, или смерть мозга, в общем – всё и сразу? Когда он мысленно прогнал эту ситуацию перед глазами, ему самому стало казаться, что это бред, что он сумасшедший – и это единственный его недуг.

- Всё нормально, - повторил Лев, переглатывая.

- Видимо, что-то не нормально, - упорствовал Слава. – Ты хотя бы в порядке?

- Просто приди, пожалуйста, - прошептал Лев в трубку.

Слава на том конце провода прозвучал очень растерянно:

- Я иду, иду…

Они не отключили вызов, но молчали минут пять (и Льву было чуть легче от того, что они на связи). Потом Слава сообщил, что зашел через центральные ворота, и Лев, прежде чем положить трубку, повторил ему маршрут к Юриной могиле.

Услышав близкое шуршание травы, он снова устыдился своего состояния – «Нужно хотя бы встать, чё я сижу как этот…» – и попытался подняться на ноги. Мир сделал кувырок, прижимая его обратно к земле, и Лев не на шутку перепугался: он что, никогда отсюда уйти не сможет?

Слава бежал, перепрыгивая через мелкие оградки. Заметив Льва у Юриной могилы, он вцепился руками в кованые решетки, притормаживая. Одним прыжком перенес себя за ограду, поднимая пыль подошвами кед, и приземлился перед Львом. Он тяжело дышал, как будто весь путь преодолел спринтерским бегом. Наверное, так и было.

Лев поднял на него виноватый взгляд, как бы говоря: да, я тут сижу на земле, как дурак. Слава сначала посмотрел на него, потом, повернув голову, на могильные кресты, и по тому, как на долю секунды замерла грудная клетка на выдохе, Лев догадался: он узнал. Узнал мальчика с размякшей фотографии.

Лев представил, как сейчас придётся объясняться, отвечать на уйму вопросов: а это кто, а когда, а почему, а что ж ты раньше не рассказал… Его заранее затошнило. Но Слава, переведя взгляд обратно на Льва, сказал:

- Мне жаль.

Он опустился на землю, подобрался ближе ко Льву и сел рядом. Провёл прохладной ладонью по его лбу.

- Ты очень бледный.

- Мне нехорошо, - признался Лев.

- Я понял, - Слава, выбравшись из лямок, вытащил из-за спины рюкзак. – У меня есть вода.

Он передал Льву литровую бутылку и тот залпом выпил почти половину. В голове немного прояснилось. Он закрутил крышку на горлышке, положил бутылку в траву. Слава сидел рядом, неловко прижимаясь плечом к Лёвиному плечу, и стеснительно поглядывал из-под опущенных ресниц. Наверное, не знал, что делать. Лев тоже не знал.

Вздохнув, Слава осторожно протянул руку вдоль ограды, за спиной Льва – так неумело делают на подростковых свиданиях в кино, когда вроде и обнимают, а вроде держат руку на спинке кресла. Но Лев почувствовал, как Слава коснулся его плеча и легонько надавил, наклоняя к себе. Расслабившись, он позволил этому случиться: позволил уложить себя на плечо, поцеловать в волосы, обнять. Слава начал что-то шептать ему на ухо, что-то совершенно колдовское – Лев потом так и не смог вспомнить, что это были за слова, но они произвели на него странный, душераздирающий эффект: чем больше он в них вслушивался, тем сильнее хотел плакать.

Он правда заплакал: сначала, вжавшись лицом в Славину куртку, старался делать это незаметно, но, когда тот, проведя пальцами по щеке, легонько приподнял лицо за подбородок, вынуждая посмотреть на него, Лев понял, что разоблачен – его слезливую душонку раскрыли. Как он станет для Славы защитой, опорой, каменной стеной, когда он такой жалкий, слабый и сам нуждается в защите? Папа всегда говорил, что обязанность мужчины – быть защитником своей женщины, а потом – и своей семьи. И, когда Лев понял, что никакой «своей женщины» у него не будет, он надеялся, что может стать настоящим мужчиной хотя бы для другого мужчины – фигня какая-то, конечно, но хоть что-то. А теперь и этого у него не получалось.

Слава не спрашивал, почему он плачет, и не просил успокоиться. Он снова прижал его к себе, поглаживая по волосам, и на Льва вдруг напала детская, капризная тревога. Он начал задавать Славе дурацкие вопросы: а ты не умрёшь, а я не умру, а что будет, если кто-то из нас…

- Я не умру, - пообещал Слава. – Я планирую надоедать тебе до глубокой старости.

- А если я умру?

Слава, цыкнув, покачал головой:

- Нет, так не пойдет. Мне же нужно кому-то надоедать.

Лев успокаивался от его ровного голоса, от ощущения теплых рук на плечах и волосах, от нежных поцелуев, и ему становилось не по себе: так глупо расклеился. Он поднял голову, сердито вытер слёзы с щек, и хмуро глянул на Славу.

- Извини, - проговорил он. – Я что-то совсем…

Он попытался подняться на ноги, но Славины руки с силой опустили его обратно. Лев удивленно посмотрел на него.

- Давай еще посидим, - миролюбиво предложил Слава. – Я принесу скамейку.

Лев не успел спросить, какую, потому что, вскочив на ноги, Слава ловко перепрыгнул через ограду, подбежал к заброшенной могиле, у которой когда-то сидел Лев, наблюдая за похоронами, вырвал из земли деревянную скамейку, сообщив при этом памятнику-Григорию: «Извините, я потом поставлю на место», и вернулся с ней к Юриной могиле. Поставив на землю, хорошенько надавил, чтобы ножки вошли во влажную почву, и предложил Льву присесть.

Они сели рядом – лицом к трём крестам. Лев пил воду из бутылки, понемногу приходя в себя, а Слава, сделавшись задумчиво-молчаливым, разглядывал могилы. Лев опасался, что он вот-вот начнёт о чём-то расспрашивать, но молчание затягивалось. Задумчиво хмыкнув (как бывает, когда приходит в голову хорошая идея), Слава снова вскочил и занялся совсем уж неожиданными делами: подошел к Юриной могиле и начал выдергивать руками засохшие сорняки вокруг холма. До того момента Лев вообще не замечал этой травы: видимо, из-за наступления холодов она ссохлась и прижалась к земле, но летом, здесь, наверное, даже не подступиться. Тогда он понял, что именно его так напугало с самого начала: сорняки, грязная Юрина фотография, покосившиеся таблички – могилы выглядели заброшенными. Никто сюда не приходил с того самого 2002 года, когда умерла Юрина мама.

- Слава, - позвал его Лев. – Ты не обязан это делать.

- Я знаю, что не обязан, - откликнулся тот, переходя на следующий холм – к дяде Мише.

- Тогда… тогда зачем ты?..

Вздохнув, Слава выпрямился, и с видом заправского фермера сказал:

- Слушай, если тебе уже лучше, то не нуди, а помоги.

Лев отложил бутылку с водой и осторожно поднялся. Прислушался к себе: вроде не падает. Засучив рукава на рубашке, он присоединился к Славе: присел возле могилы тёти Светы и начал выдергивать сорняки. Некоторые из них, уходящие корневищем в глубину, никак не хотели убираться руками, и Слава сбегал к сторожке, выпросил у охранника мотыгу – дело сразу пошло быстрее. Работали молча и сосредоточенно, как на школьном субботнике.

- Тебе интересно, кто это? – спросил Лев, устав от тишины.

- Интересно, - сказал Слава. – Я жду, что ты сам расскажешь.

- Мой лучший друг.

Слава вздохнул.

- И первая любовь, - уточнил Лев.

Слава ещё раз вздохнул. Они снова помолчали.

- Что с ним случилось?

- Самоубийство. А с родителями… - Лев обвел взглядом два других креста. – Я не знаю.

Слава, замерев с мотыгой, задумчиво потёр переносицу.

- Мама говорила, нет ничего хуже, чем пережить своего ребёнка.

- А зачем она тебе это говорила? – не понял Лев.

- Боялась войны.

- В Чечне?

- Ага.

Слава, выдохшись, сел на землю между холмами Юры и дяди Миши.

- Ненавижу войну.

Лев подумал об отце и сказал:

- Я тоже, - он забрал у Славы мотыгу и прополол ещё несколько сорняков. – Я, наверное, уйду из тира.

Эта мысль пришла к нему неожиданно, и он выдал её сразу, без обдумывания. Слава удивился:

- Ого. Что вдруг?

Лев пожал плечами:

- Я подумал, что мне тоже это всё не близко.

Им понадобилось два часа, чтобы привести могилы в порядок – и то, порядок получился довольно условным: траву вдоль ограды не убрали, уже не хватило сил. Слава снова сбегал в сторожку, чтобы вернуть мотыгу и попросить пакет для мусора, а заодно поинтересовался, не в курсе ли сторож, приходит ли кто-нибудь на могилы к Сорокиным? Тот сказал, что вроде какая-то бабушка приходит, очень старенькая – где-то раз в год. Льва эта новость немного утешила: хоть кто-то.

А Славу – наоборот. Он грустно заметил, убирая сухую траву в мешок:

- Это, наверное, его бабушка. Представь: она вообще всех пережила… Ой нет, не представляй, забей, я сказал фигню.

Льва тронуло, как Слава боялся огорчить его неосторожной фразой.

Закончив, они отнесли скамейку на место

-Спасибо, Григорий», - кивнул Слава и хлопнул по памятнику, как старому другу по плечу.

Когда шли к остановке, Лев решил извиниться перед Славой за ту постыдную сцену – за слёзы, за нытье, за то, что сорвал его из мебельного магазина и помешал выбирать шкаф (ну, или что он там делал на самом деле).

Но Слава неожиданно разозлился на его виноватые оправдания:

- Чего ты извиняешься за чувства? За что ты ещё извиняешься? За то, что дышишь?

Лев растерялся:

- Это… это не то же самое.

- Я хочу видеть тебя без этого пуленепробиваемого жилета, который ты зачем-то нацепил, – вдруг сказал Слава. – Потому что я люблю тебя, а не тебя, – последнее «тебя» он сказал непривычно низким голосом и таким серьёзным тоном – по всей видимости, передразнивающим холодные интонации Льва.

- Но это тоже я.

- Нет, это не ты, и ты дурак, если считаешь, что я этого не понимаю, - сказав это, он вдруг улыбнулся: - Но дураком я тебя тоже люблю.

- А есть… а есть какой-то я, какого ты не сможешь любить? – осторожно уточнил Лев.

- Что за странный вопрос?

- Ты можешь мне что-нибудь не простить?

- Ну… Не знаю. Ты… ты терзаешь котят?

- А ты бы не простил мне терзание котят?

Слава даже остановился, сбив шаг.

- Ты терзаешь котят?!

- Нет! – поспешно заверил Лев. – Ничего такого, правда.

Слава двинулся дальше, с подозрением глянув на Льва:

- С котятами поаккуратней, приятель.

Он засмеялся с ним в унисон, переводя разговор в шутку, и как всегда это был вымученный смех, и как всегда он думал: «Я чудовище, я чудовище, я чудовище. Он не простит меня».

Лев и Слава [56-57]

Ночь перед отлётом Лев провёл дома, в своей кровати. Вечером, за чаем, они неожиданно разговорились с мамой: он задал ей тот же самый вопрос, что она – ему.

- А ты простила папу?

Он предполагал всего два варианта ответа: да или нет. Если она скажет: «Да», это будет грустно, но предсказуемо – в мамином стиле. Если она скажет: «Нет», это будет неожиданным проявлением внутренней гордости – ну, пусть и такой запоздалой. Он бы хотел услышать «Нет».

Но мама сказала:

- Я никогда на него не обижалась.

Лев, закатив глаза, фыркнул, Пелагея возмущенно зазвякала ложкой, мешая сахар в чае. Мама не обратила внимания на их недовольство. Тогда Лев решил озвучить его вслух:

- Это ужасно, мам.

- Ну, почему? – спокойно спросила она. – Это же как обижаться на диабетика, что он не вырабатывает инсулин. Ваш папа был больным человеком.

Ребята синхронно закивали: мол, мы заметили. Мама продолжала говорить, не замечая их ерничанья:

- Но, чтобы стать больным, нужно заболеть. Я уже рассказывала, что он не всегда таким был.

Да, они знали очень короткий пересказ этой истории: папа был хороший, а потом вернулся с войны такой, какой вернулся. Конец.

- Ладно, но когда он «заболел», – Лев интонацией выделил кавычки, показывая, как не согласен с таким определением, – почему ты не ушла?

- А ты бы ушел? – неожиданно спросила мама.

Лев беспомощно мигнул.

- В смысле?

- Ты бы ушел от человека, которого любишь, если бы случилась какая-то… какая-то тяжелая ситуация?

- Я… не знаю.

Мама повела бровью:

- Видишь, как засомневался. Любишь, наверное, кого-то.

Конечно, он подумал о Славе, но трудно было представить, что с ним могут случиться такие радикальные перемены – даже из-за травмы, даже из-за болезни, да из-за чего угодно. Может, в настоящих чудовищ превращаются только потенциальные? У Славы не было ни единого шанса стать чудовищем. Он – лучшая версия человека. Никого лучше Лев никогда не знал. И он думал так не потому, что влюблен: он думал так, потому что это было правдой. Он уже был влюблен в Юру, но прекрасно знал, как Юра может быть гадок, злобен, заносчив, как он может проявляться в сотнях, нет, в тысячах неприятнейших вариациях своего характера.

- Это же как неоказание помощи, - произнесла мама, внимательно посмотрев на Льва. – Есть у вас в медицине такое понятие?

- Есть.

- А почему ты думаешь, что психопатам нужна помощь? – прямо спросила Пелагея.

- Всем нужна помощь, - спорила мама.

- Ты считаешь, он от себя мучился? – иронизировала сестра. – Я думаю, что нет. Может, он и изменился, но в этом своём измененном состоянии был полностью доволен собой.

Лев чувствовал, что не хочет с ней соглашаться. Он не спешил поддерживать мать, но внутренне желал поверить именно в её правоту. Наверное, потому что они правда помнили отца другим, а Пелагее он достался уже контуженным. Того самого, которого можно было любить, она не видела.

Потом, когда они отправились спать, Пелагея еще некоторое время продолжала этот разговор со Львом. Из темноты раздавался её обиженный голос, она говорила, что никогда бы такое не простила, что человек может жертвовать собой, как хочет, но «причём здесь я?».

- Я влюблен и не могу быть непредвзят, - честно сказал Лев. – Сейчас мне кажется, что я простил бы что угодно.

- Значит, ты такой же глупый, как и она, - грустно вздохнула Пелагея, отворачиваясь к стенке.

Он тоже повернулся на другой бок, зарываясь в одеяло. Сейчас было неважно, глупый он или нет. Глупый ли Слава, чтобы суметь простить ему всё, что угодно?

.

Утром, попрощавшись с матерью и сестрой, он отправился к Кате и выслушал неожиданную новость про предстоящее заключение брака.

Девушка, глядя в пол, объясняла, будто оправдываясь за своё решение:

- Ну, мы решили расписаться, подумали, так проще решаются всякие формальности…

- Да я не против, - ответил Лев, посмеиваясь над её виноватым видом. И, глянув через Катино плечо на кухню, где завтракал Саша, сообщил: - Окажешься геем – убью.

Тот чуть не поперхнулся кукурузными хлопьями.

Слава, сонно потирая глаза, вышел в коридор, поприветствовал Льва коротким поцелуем в щеку и, хитро улыбнувшись, продемонстрировал свои руки с растопыренными пальцами.

- Смотри! – гордо сказал он. – Катя накрасила мне ногти!

На Славиных пальцах сверкал перламутровый лак – максимально девчачий, с декоративными блестками, которые Катя со Славой назвали «глиттером». Лев поднял на подругу скептический взгляд, как бы спрашивая: «Ну, и зачем ты это сделала?», и Слава, перехватив его, расстроился: - Тебе не нравится?

- Ну… - он замялся. – Главное, что тебе нравится.

- Думаешь, мне не идёт?

Лев вообще не думал об этом в таких категориях – идёт, не идёт, какая разница? Это ж женская фигня, стоило бы сначала об этом задуматься. Не то чтобы он был занудой, нет, он прекрасно понимал, как подобные вещи можно делать по приколу, но не похоже, чтобы Слава вкладывал в свои поступки какой-то юмор.

Он не ответил на его вопрос – ловко (он посчитал, что это было ловко) перевёл тему:

- Пойдем, я уже вызвал такси.

Но в машине неловкость только сгустилась: каждый из них смотрел в своё окно и не обращал внимания на другого. Лев считал, что идти на примирение первым – это всё равно, что одобрять подобные выходки, а Слава… Он не знал, что считал Слава, но для себя решил, что тот просто по-глупому обижается.

В аэропорту, в зале ожидания, разговор, с подачи Славы, продолжился. Он спросил, есть ли какой-нибудь цвет лака, который ему, по мнению Льва, подойдёт. Лев опешил: будто бы дело в цвете!

- Слава, проблема в том, что это лак, а не в том, какой лак, - сказал он, стараясь звучать мягче.

- А почему лак – это проблема? – не понял Слава. – Это же как… как это, - он указал на свои браслеты, потом на подвеску на шее, – просто украшательство.

- Это какое-то демонстративное украшательство.

- И что я демонстрирую?

- Что ты гей, – Лев ответил без всяких сомнений в том, что именно для этого Слава и красит ногти.

Теперь пришла Славина очередь удивляться:

- Причём тут это?!

- Ну, если ты красишь ногти и носишь женские шмотки не для этого, то моя вторая версия ещё хуже, – проговорил Лев.

Слава с любопытством глянул на него:

- И какая же вторая?

- Ты… У тебя… - Лев думал, как бы так выразиться, чтобы не обидеть его. – Ты транс?

Уловив растерянный взгляд, Лев решил, что недостаточно ясен и попытался развернуть мысль:

- Я имею в виду, у тебя какое-то половое расстройство…

- Не надо, - прервал его Слава. – Не объясняй. Я не хочу открывать этот ящик Пандоры.

Лев тяжко вздохнул: почему так – пытаешься быть вежливым и всё равно не получается?

- Я не хотел тебя обидеть, - объяснил он.

- Это и не обидно. – пожал плечами Слава. – Просто глупо.

Он решил больше ничего не говорить, чтобы не стало хуже, поэтому снова повисла тяжелая, гнетущая тишина, опять прерванная Славой:

- Это в медицинском так говорят? Половое расстройство?

- Что-то такое было. Я плохо сдал психиатрию.

- А быть геем – тоже половое расстройство?

- Ну, так официально не считается.

- А ты как считаешь?

- Я бы скорее сказал, что это перверсия.

- А это что?

- Отклонение от сексуальной нормы.

- Это медицинский термин?

- Да.

- И какие отклонения он включает в себя? Если официально.

Лев сначала перечислил их мысленно: педофилия, некрофилия, эксгибиционизм, инцест… И не смог сказать вслух. Ему показалось диким признавать, что его любовь к Славе стоит в одном ряду с этими понятиями.

Слава тем не менее ждал:

- Ну? Чего молчишь?

- Я не прав, - выговорил он.

- Да? Ну, хорошо.

Он поднялся со скамейки, направился к автомату с шоколадками. Лев посмотрел на него со стороны, на сияющие ногти, которые видно издалека, и которые (это мог признать даже он) отлично сочетались с браслетами на руках и с мерцающим принтом на футболке. Футболка, кстати, была обтягивающей, определенно принадлежала сестре, а надпись «Queen», выложенная блестками на груди, отдавала дешевым пафосом, но на Славе воспринималась совсем иначе – особенно после того, как он сказал, что это дань Фредди Меркьюри. Казалось, глядя на него, так считали все – не только Лев, услышавший подобное пояснение из первых уст.

Когда Слава, жуя сникерс, вернулся к нему, Лев сказал, кивнув на ногти:

- Тебе идёт этот цвет. И вообще, ты умеешь носить яркое, это круто.

- Куда ты дел настоящего Льва? – спросил Слава, шутливо озираясь по сторонам.

Улыбнувшись, он устало повторил:

- Я был не прав. Опять.

Ему вспомнился вчерашний разговор с мамой и тревожные мысли перед сном. Как он сказал Пелагее, что готов простить Славе что угодно, а теперь вёл себя, будто не может простить лак для ногтей. Да это вообще не то, что нужно прощать – ерунда какая, подумаешь, ногти блестят. Он решил, что больше даже думать об этом не будет.

Когда их самолёт приземлился в Новосибирске, был уже вечер – чудеса разницы во времени: вылетели в одиннадцать утра, прилетели почти в семь часов. Спускаясь по трапу, Слава обернулся ко Льву и неожиданно спросил:

- Можно я останусь сегодня у тебя? Я сказал маме, что прилетаю только завтра.

Лев запаниковал – «У нас что-то будет, какой ужас, то есть класс, то есть…» – и поэтому ответил не сразу. Слава тактично добавил:

- Если нет, я скажу маме, что хотел сделать ей сюрприз и поеду домой. Ты не обязан соглашаться.

- Можно! - выпалил Лев. – Поехали ко мне.

Пока ехали в такси, Лев представлял, что всё будет как в кино: они начнут целоваться ещё на лестничной клетке, потом он откроет дверь, не с первого раза попав ключом в замочную скважину, и они, ввалившись в квартиру, начнут раздеваться прямо в коридоре, до кровати доберутся уже полуголые, и тогда – всё случится. Но ничего такого не было.

Пока они поднимались по подъездной лестнице (а это не очень долго – всего лишь второй этаж), Лев не мог сообразить, в какой момент здесь должна включиться страсть. В кино это как будто бы опускают.

В коридоре страсть тоже не включилась: разувшись и повесив куртку на крючок, Слава устало сообщил, что ему нужен душ. Лев подумал было, что это намек, но звук задвижки на двери ванной ясно дал понять – не намек.

В конечном свете, он решил, что Слава вообще ничего такого не имел в виду, что он пришел к нему смотреть фильмы, пить чай и спать, и поэтому, пока тот был в душе, Лев изучал в гостиной Каринины диски на подставке – она была крутящейся, как в магазинах. Тогда-то и случился намек.

Лев обернулся на звук легких шагов и замер: Слава стоял с оголенным торсом, в пижамных штанах в мелкую клетку. Льву казалось, что у него обострилось зрение: он мог разглядеть каждую каплю на его теле. Слава неровно дышал, глубже, чем обычно, и Лев завороженно смотрел, как при выдохе очерчивается линия пресса, а при вдохе – исчезает. Он был круче, чем Давид. Он был круче, чем все мужчины, которых Лев видел до этого – вживую, на картинках, в журнале, в порнухе – неважно где, Слава был красивее любого из них, Слава был идеален.

Он понял, что не дышит – просто забыл, как дышать – и неловко закашлялся. Слава подошел ближе, опустил руки на ремень Льва, отогнул пряжку, потянул.

Прямо как Яков, тогда, в душе.

Лев моргнул, прогоняя воспоминание. Это Славины руки. Не Якова.

Вся его воображаемая страсть куда-то пропала: он оцепенело следил за Славиными действиями и ничего не делал. Слава, ощущая его настроение, постоянно менял траекторию движений: перестал возиться с застежкой брюк и переместил руки выше, на тело, прошелся пальцами по ребрам, словно пересчитывая, целовал шею – и всё это было очень приятно, очень возбуждающе – очень похоже на то, что они делали с Яковом.

Слава бросил попытки также резко, как начал. Сделав шаг назад, он устало потер переносицу:

- Не могу к тебе пробиться. Какая-то больная тема, похоже.

Лев, выдохнув, застегнул ремень, поправил рубашку.

- Извини.

Слава опустился на диван, они поймали взгляды друг друга и Лев отвёл глаза. Помедлив, он сел рядом.

Он понял, что всё случится именно сейчас. Как он тогда мысленно возликовал: «У нас что-то будет» – и не ошибся. Будет. Рано или поздно в любых отношениях случается момент, который обнажает покруче сброшенной одежды.

- Я хочу рассказать тебе о своих прошлых отношениях, - негромко произнёс Лев.

Слава, помолчав, хрипло уточнил:

- Это какая-то история о насилии?

- Да. Но не такая, как тебе кажется.

Он понимал, как выглядит со стороны: как человек, который деревенеет от прикосновений, как человек, который избегает секса, как человек, который когда-то был жертвой, а не насильником.

Слава надел футболку, сходил на кухню за водой (и для себя, и для Льва), выключил свет, погрузив комнату в полумрак, и снова устроился на диване. Лев вцепился в свой стакан, как утопающий за соломинку, и начал пить – лишь бы подольше оттянуть начало разговора. Слава спросил, проследив за этим: - Лев, ты же помнишь, что я люблю тебя?

Он кивнул.

- Даже если эта история будет про котят, мне неважно.

- Тебе неважно, что я терзаю котят? – спросил Лев, чувствуя, как опять скатывается в шутки.

Но Слава ответил очень серьёзно:

- Важно. Важно знать, почему. Важно знать, как тебе помочь.

Ему стало спокойней от его ответа. Он отставил стакан воды на журнальный столик и заговорил.

Ночь была длинной. Он рассказывал с самого начала: про Юру, про компанию в подвале, про стрелки за кинотеатром. Слава смеялся с истории про взрыв в ванной комнате, сочувствовал, когда слушал про клей и бесполезные попытки борьбы с чужой зависимостью, показательно цокал, когда Лёва привёл Якова в подвал и целовал перед Шевой («Вот ты засранец», - улыбаясь, предосудительно качал головой Слава). Большую часть историй Слава время от времени комментировал словами: «жесть», «м-да уж» и «пиздец» (последнее – только про драку с битами за гаражами), но, когда Лев подобрался к тому самому дню, к «лучшему дню его жизни», Слава, ощутив нарастающее напряжение, придвинулся ближе и прислонился щекой к Лёвиному плечу.

С большими паузами, передышками и нервными шутками («Он плохо кончил»), Лев рассказал Славе о последней ночи с Юрой, о следующем утре, об известии о смерти. Слава заранее понял, к чему придёт эта история, поэтому даже на хорошей её части, на поцелуях и прикосновениях под одеялом, он сказал: «Это кошмар, мне так жаль…». И когда Лев договорил, он повторил ещё раз: - Это кошмар.

Лев согласно кивнул, чувствуя, как Славины руки сходится вокруг его талии, прижимая ближе к себе. Он придвинулся, обнимая Славу одной рукой за плечи.

- Лев, я думаю, такое тяжело пережить даже взрослому, - проговорил Слава. – Я не буду никак оценивать его поступок, потому что не хочу тебя задеть, но я злюсь.

- На кого? – не понял Лев.

- На Юру.

- За что? Он был несчастен.

- Я не про то, что он сделал с собой, – ответил Слава. – А про то, что он сделал с тобой.

Лев и сам думал об этом не раз: что это за выходка с особой жестокостью? Наверное, если бы не совместная ночь накануне, он бы пережил произошедшее легче, быстрее бы нашел ему объяснения (скорее всего, свалил бы всё на наркотики) и не мучился годами от вопросов, кто виноват и мог ли он что-нибудь сделать. Но теперь это было невозможно выкинуть из головы, из души, из себя – Юра поселился в нём навеки. Слава обречен делить Лёвино сердце вместе с ним: Лев чувствовал, как с каждым днём у Славы становится больше места, а у Юры – меньше, но это как скамейка: рано или поздно Юра останется сидеть на самом краешке, но никогда не уйдет.

Слава отпустил его, встал с дивана и со словами: «Я забыл тебе кое-что отдать» вышел в коридор. Лев слышал, как он возится с карманами куртки, шуршит фантиком от сникерса, гремит ключами, и, наконец, вернувшись, он протянул ему фотографию – точно такую же, какую Лев выкинул в реку, только целую и невредимую. Лев осторожно взял её пальцами и осмотрел: было видно каждую пору на Юриной коже, каждую трещинку на сухих губах. Что за чудеса реставрации?

Лев поднял взгляд на Славу:

- Где ты это взял?

Тот, спрятав руки за спину, будто провинившийся ученик, пояснил:

- У Кати оказалась точно такая же фотография. Я сделал с неё копию.

- Зачем? – спросил Лев, чувствуя, как начинает тонуть в благодарной нежности к Славе.

- Глупый вопрос, - прямо сказал Слава. – Затем, что тебе это важно.

Лев, поднявшись с дивана, обнял его, зарываясь лицом в непослушные густые волосы.

- Спасибо, - прошептал он.

Он больше не будет носить эту фотографию в бумажнике – он давно хотел перестать, давно говорил себе, как это странно и глупо выглядит, но не решался переложить фотографию в другое место. Теперь он убрал её в сторону, на журнальный стол, а после – уберет в шкаф к своей маленькой коллекции снимков: в основном то, что нащелкала Карина, некоторые фотографии Пелагии и мамы. Если у него когда-нибудь появится альбом с фотографиями, он обязательно вклеит туда Юру, но вот так вот, у самого сердца – больше носить не будет.

«Это не значит, что я хочу тебя забыть, - виновато пояснил он Юре, откладывая его фотографию. – Это значит, что я хочу тебя отпустить».

А ещё ему вдруг запоздало (очень запоздало!) сделалось стыдно за то, что он украл эту фотографию у Юриных родителей. Ведь мог бы точно также, как Слава, попросить снять копию и вернуть – неужели они бы отказали? А так он их как будто обворовал… И теперь, когда он знал, что Юрин отец не прожил и года после смерти сына, а мать – всего пять лет, ему казалось, что в этом есть и его вина, его равнодушная к их горю рука, забирающая фотографию, биту – всё, что он посчитал важным для себя и почему-то неважным для них.

Они снова оказались на диване и снова Слава прильнул ко Льву, тепло задышал ему в шею.

- Это ведь не вся история?

Лев покачал головой:

- Нет, вся история ещё впереди.

- Дай угадаю: она про Якова? Вы встречались?

- Угадал.

И он продолжил: про неожиданную дружбу с Катей на фоне сдачи совместных тестов на ВИЧ, про помощь Якова, про их школьные отношения, и, конечно, про первый постыдный эпизод насилия: когда он пришёл к нему домой с битой, выяснять, с кем Яков проводит время. Льва подбадривали комментарии Славы по ходу повествования («Вот мудак, вот сволочь, вот козёл», - говорил он про Власовского, слушая о его ревностных провокациях), и потому к теме насилия Лев подобрался с надеждой, что Слава его если не поддержит, то хотя бы поймёт.

Но, когда он, стыдливо опустив взгляд, рассказал, как несколько раз ударил Якова, Слава выдал:

- Вот мудак!

- Кто? – удивился Лев.

- Ты, - невозмутимо пояснил Слава.

Его руки все ещё лежали на талии Льва, и от этого трудно было понять: Слава его всерьёз теперь презирает или это шутка?

- Он меня специально выводил на ревность, - напомнил Лев.

Слава кивнул:

- Да, это многое объясняет. Но ничего не оправдывает.

Лев понял его реакцию, как однозначную: рассказывать дальше не имеет смысла. Слава разочарован, Слава готов разорвать отношения, и пусть сделает это прямо сейчас, прежде чем Лев окончательно опозорит себя в его глазах.

- Ты хочешь со мной расстаться из-за этого? – прямо спросил он. – Потому что… потому что это ещё не конец истории.

Слава вздохнул:

- Лев, я тебе уже сказал, что готов принять всё, даже терзание котят. Думаешь, я шучу? Или не понимаю, что может скрываться под «всё»? Ещё раз говорю: я готов к любой информации.

У Льва пронеслись в голове тысячи вариантов, что может скрываться под «всё»: от грабежа с разбоем до убийства. Ему показалась странной эта Славина беспринципность. Странной и не похожей на него.

Он спросил:

- Почему ты готов принять всё?

- Во-первых, потому что я тебя уже люблю. Во-вторых, потому что доверяю своим ощущениям.

- Каким? – не понял Лев.

- Я не чувствую в тебе ни жестокого убийцу, ни маньяка-потрошителя. Я понимаю, как много людей от такой самоуверенности оказываются рублеными на куски в канаве, но я готов рискнуть.

- Я никого не убивал, - заверил Лев, и от чего-то почувствовал себя лжецом – странно, ведь это правда: убийств на его счету не было.

- Это обнадеживает. Продолжай.

И он продолжил. Рассказал, как закончил школу, как поступил в университет, как бросил университет и выиграл грант в Америке (после этой истории пришлось сделать паузу на Славины восклицания: «Правда? Серьёзно? Серьёзно?! Это же… это же значит, что ты очень умный!» - Льву показалось, что в последней фразе сквозило удивление). И вот, они неизбежно подобрались к самому главному.

Лев не пытался себя оправдать, не пытался сделать свой поступок мягче в Славиных глазах. Он был пьяный, он возбудился, он посчитал, что это уместный момент для секса, он не отреагировал на отказ, он его заставил – и он рассказал об этом именно так.

Слава отодвинулся от него ещё в самом начале: когда он сидел пьяный в одежде, под душем, не соображая кто он и где. «Не простит», - сразу подумал Лев, но, тем не менее, закончил рассказ.

Слава долго молчал, разглядывал узор на старых обоях и время от времени хмурился, будто его что-то не устраивало в витиеватом орнаменте геометрических фигур. Когда тишина начала измеряться десятками минут, Лев спросил:

- Ты что-нибудь скажешь?

Слава повел плечом:

- Я не знаю, что сказать.

- Мы расстаемся, - Лев хотел спросить это, но получилось, что сказал, как факт.

Слава повернул к нему голову, но Лев в темноте не смог как-либо трактовать его взгляд (удивленный? Возмущенный?)

- Я как-то не ясно изъясняюсь что ли? Я же сказал, что приму всё.

- Ты же не знал, что придётся принимать.

Слава фыркнул:

- Ты думаешь, после историй про твоего отца, беготню с битами, драками и избиением, изнасилование звучало особо шокирующе?

- То есть, ты так и думал, что я расскажу об этом?

- Я подозревал и мечтал ошибиться в своих подозрениях, но я так и думал, да.

- Почему?

Слава снова пожал плечами:

- Ну… все твои предыдущие истории тоже были о насилии. Это всё разные виды одного и того же. Думаю, это ахренительно травматично для жертвы, но не говорит ничего нового о тебе.

- Почему ты тогда отодвинулся именно на этой истории?

- Наверное, почувствовал себя уязвимым. Я же теперь на его месте.

Этого вывода Лев и боялся больше всего: мол, если его так переклинило с Яковом, значит, и со Славой может переклинить. Он попытался сказать ему, что ничего такого больше не повторится, и вообще – со Славой у них всё по-другому, по-особенному, он его никогда пальцем не тронет и…

- А Якова в начале отношений ты предупреждал, что изнасилуешь через пару лет? – уточнил Слава с ухмылкой. – Или тоже говорил, что любишь?

Лев отвернулся, вспоминая их новогоднюю ночь в общежитие, когда он был уверен, что Яков – его любовь, его судьба. И пусть он не говорил ему таких нежных слов, какими сейчас пытался задобрить Славу, но думал их совершенно искренне. А тем временем, от жуткой ночи в душевой его отделяло чуть больше полугода.

Мог ли он представить сейчас, что через полгода сделает со Славой что-нибудь столь же ужасное? Конечно нет. Но ведь и тогда не мог представить этого с Яковом.

- Лев, – Слава вдруг придвинулся к нему чуть-чуть ближе. – А зачем ты занимаешься сексом?

Меньше всего он ожидал услышать именно этот вопрос.

- Да я… не занимаюсь.

- Но раньше занимался. Почему?

- Ну так я… - Лев почувствовал себя дураком. – Был в отношениях.

- А что, контракт какой-то есть, который обязывает?

- Нет, это просто само собой было. Мы это даже не обсуждали.

Слава кивнул, удовлетворенный ответом, и спросил:

- А мы будем заниматься сексом?

- Если ты хочешь.

- А ты хочешь?

- Хочу.

- Как ты хочешь им заниматься?

- В смысле?

Слава прыснул:

- Ты не понимаешь вопрос?

Льва задела эта насмешка.

- Он… странный.

- Почему странный? Можно же по-разному, - заметил Слава. – Или у тебя в голове только один сценарий, где ты меня трахаешь, а я соглашаюсь быть трахнутым?

Лев оскорбился: конечно, именно такой сценарий у него и был, но зачем же так грубо? Куда делось «заниматься любовью»?

- Если ты хочешь выражаться именно так, то да, - сдержанно ответил Лев.

- Спроси меня, хочу ли я, чтобы ты меня трахнул.

Лев тяжело вздохнул, чувствуя, как разговор превращается в пытку.

- Ты хочешь?

- Нет.

Губы Славы растянулись в едкой ухмылке – и впервые возникшая ямочка на щеке вызвала у Льва раздражение, а не трепет. Он отвернулся, чтобы на неё не смотреть.

- Что такое? – ерничал Слава. – Синий экран смерти? Не ожидал, что кто-то может тебе отказать?

- Хватит! – дернулся Лев, задетый этим потоком злой иронии.

- Извини, – неожиданно мягко отозвался Слава. – Просто меня расстроило, что ты всё решил, не обсуждая со мной.

- Ничего я не решал, даже не предлагал ничего!

- Конечно не предлагал, у тебя же роли в голове расставлены по умолчанию, – с обидой отозвался Слава.

- Не расставлены! – заспорил он с правдой.

- Ладно, - сказал Слава, как будто соглашаясь. Он встал с дивана и сделал несколько шагов по комнате туда-сюда. Соединив кончики пальцев, спросил: – Тогда как мы будем заниматься сексом, если я отказался от твоего… предложения?

- Никак, - буркнул Лев.

- Серьёзно?! – снова вспылил Слава. – Либо ты меня трахаешь, либо никак? Ты больше ничего не рассматриваешь?

Лев, не выдержав этого давления, встал с дивана и тоже начал кричать:

- А что я должен рассматривать?! Я не понимаю, что ты от меня хочешь!

- В смысле не понимаешь? Вставлять и трахать – единственные известные тебе глаголы? Ты что, животное?

Это «животное» прошлось по нему, как отцовский хлыст по спине. Лев вздрогнул и отступил от Славы на несколько шагов. Тот, переменившись во взгляде, севшим от крика голосом произнес:

- Я домой поеду.

Лев бросил взгляд на настенные часы – почти три ночи – и метнулся за Славой в коридор.

- Тебе вызвать такси?

Рассерженно завязывая шнурки, Слава отрывисто сказал:

- Нет, я, блин, самодостаточный, блин, я сам могу вызвать себе такси!

- Это просто забота, - произнёс Лев.

Справившись с кедами, Слава выпрямился, сдернул куртку с крючка и жестко проговорил:

- О себе позаботься. Ты что, не видишь, что больше меня нуждаешься в помощи?

Когда он вышел за дверь, аккуратно прикрыв её за собой, Лев вернулся в гостиную и ударил кулаком по вращающейся полке: несколько дисков с грохотом полетели на пол, выпадая на ходу из пластиковых коробок. Он сел рядом с ними на пол, чуть не плача: это была их первая ссора и сразу же – такая идиотская. Он был готов, что это может случиться сегодня, но не предполагал, что они разорутся друг на друга из-за каких-то там воображаемых ролей в его голове. Да как они вообще пришли к такому разговору?

Собирая диски с пола и складывая их обратно по коробкам, Лев вдруг удовлетворенно подумал: он ударил по этой штуковине, но ударить по Славе ему даже в голову не пришло. Может, он меняется?

Лев и Слава [58]

Они не разговаривали три дня.

В первый день Лев сам поддерживал это молчание: не звонил, не писал, не пытался выразить беспокойство (хотя очень беспокоился – нормально ли Слава добрался до дома в ту ночь?). Пытался забываться в учебе и даже начал готовиться к экзаменам – впервые настолько заранее, в октябре.

На второй день он не выдержал мучительного одиночества и написал Славе: «Ты в порядке?» и получил ответ: «Да». Легче не стало. То есть, стало, потому что это, по крайней мере, избавило его от фантазий, что в ту ночь Слава не вернулся домой, потому что Лев не вызвал ему такси, но оставался ворох неразрешенных вопросов: хотелось бесконечно спрашивать, что происходит – он его бросил, он думает его бросить, он его больше не любит?

На третий день Лев решил не ходить вокруг да около и спросил: «Ты хочешь расстаться со мной?», а потом, читая ответ, очень ярко представлял, насколько далеко Слава закатил глаза, пока писал его: «Я уже который раз говорю, что нет».

«Тогда что происходит?» - уточнил Лев.

«Мне нужно время»

На что? На что?! На что, блин?

Он написал: «Время, чтобы решить, бросишь ты меня или нет?», но сразу стёр, чувствуя, насколько жалко это звучит. Он больше не стал ничего спрашивать, весь день сверлил глазами Славин ответ, злясь, раздражаясь на эту неконкретность.

Почему ты просто не можешь сказать, что любишь меня, что не бросишь, что будешь рядом?

И хотя Слава говорил ему об этом десятки раз, сейчас, когда он чувствовал себя таким жалким, ничтожным, уязвимым, ему нужны были сотни заверений.

На четвертый день Слава пришел без предупреждения. В восемь вечера, когда Лев читал учебник по судебной медицине, стараясь не смотреть в телефон в ожидании новых сообщений, в дверь неожиданно позвонили. А за годы жизни в этой квартире ему всего два раза неожиданно звонили: в первый раз соседи с просьбой сделать больному ребенку укол («Вы же врач»), а второй раз полиция с вопросом: «Извините, тут наркоман не пробегал?». Поэтому он, представляя очередные странные беседы с соседями или, того хуже, представителями власти, решил, что не будет подходить к двери.

«Взрослых нет дома», - мысленно усмехнулся он.

Но звонивший был требовательным и никуда не уходил. После того, как на дверном звонке сыграли простенький мотив «Кузнечика», Лев заподозрил, что что-то не так. Сложно было представить, что менты играют с ним в «Угадай мелодию».

Он вышел в коридор, посмотрел в глазок и, разглядев в полумраке знакомую лохматую голову, быстро крутанул завертку на двери. Слава деловито улыбался, привалившись к косяку, и когда Лев невольно улыбнулся в ответ, он кивнул:

- Рад, что тебе понравился концерт.

- Почти Рахманинов, - и губы растянулись в улыбке ещё шире.

Слава указал подбородком за спину Льва:

- Пригласишь?

- Конечно, - он отошел в сторону, отворяя дверь.

Внимательно наблюдая, как Слава разувается, вешает куртку на крючок, идёт мыть руки, комментирует по пути «лютый дубак», приглаживает мокрыми ладонями торчащие волосы, Лев крутил в голове беспокойную мысль: «Он не поцеловал меня, когда зашёл. Всегда сначала целовал, а теперь – нет».

Слава вышел из ванной, прижался ко Льву, сомкнул холодные пальцы на его затылке и, потянувшись на носочках, коснулся губ долгим поцелуем. Сразу стало очень спокойно.

- Сделаешь мне чай? – спросил Слава, разомкнув поцелуй.

Его дыхание обожгло губы и Лев почувствовал приятную тяжесть внизу живота. Сказал, отстраняясь:

- Конечно.

Когда Слава разместился на кухне и легонько застучал пальцами по столешнице, в ожидании чая, Лев заметил, что его перламутровый лак куда-то пропал. Перехватив его взгляд, Слава виновато пояснил:

- Мама заставила стереть. Сказала, что ей стыдно, могут увидеть её подруги, соседи, и решить, что ей наплевать на моё воспитание.

Лев всё ещё внутренне не был согласен, что красить ногти – это подходящее «украшательство» для мужчины, но эти слова про стыд и подруг его задели. Стало обидно за Славу.

- Она про тебя знает?

- Нет. А твоя про тебя?

- Нет.

Они помолчали.

- Сестра знает, - сказал Лев, чтобы показать, что не такой уж он зашоренный, он умеет в этом... признаваться.

- Моя тоже, - улыбнулся Слава.

Лев покивал: это было очевидно.

Он поставил кружки на стол и, придвинув одну из них к себе, сел напротив Славы. Тот сказал: «Я хочу закончить разговор» и у Льва пробежали мурашки по затылку. А когда он что-то чувствует затылком – это всегда к неизбежным неприятностям.

- Сначала про изнасилование, - начал Слава, и Лев сразу принялся за чай, пытаясь спрятаться за кружкой и горячим паром. – Это ублюдский отвратительный супернеадекватный поступок, и я не буду делать вид, что это не так.

Каждым определением он будто отвесил ему по пощечине: первая, вторая, третья и «я не буду делать вид, что это не так» – финальный удар под дых. Лев внутренне сжался.

- И я хочу, чтобы ты честно со мной об этом поговорил, - Слава попытался поймать взгляд Льва. – Ты можешь? Только честно.

Лев поставил кружку на стол и отвел взгляд:

- Куда деваться…

- Мне важно понять, почему в тот момент ты выбрал именно такой вид насилия.

- Я был пьяный, я ничего не выбирал, - устало ответил Лев.

- Я понимаю, но ты мог снова его избить. Почему не сделал этого?

Он уже начал мечтать, чтобы этот разговор поскорее закончился

- Я не знаю. Я возбудился и решил, что это удачный момент для секса.

- И ты не понимал, что это не секс?

- Наверное, нет.

- Я не верю.

Лев беспомощно развел руками, оправдываясь:

- Я был пьяный.

- Но ты же чувствовал, что что-то не так? – настаивал Слава. – Или он перед каждым вашим сексом отбивался? Ты как-то объяснял себе, почему он сопротивляется?

Лев честно попытался воспроизвести события того дня: он помнил собственную злость – теперь он видел её ярко-алым пятном, ярче, чем возбуждение, ярче, чем другие чувства. Пока Лев думал, что ответить, Слава задал новый вопрос:

- Ты считаешь себя помешанным на сексе?

Стало не на шутку обидно: что за вопрос, он же почти шаолиньский монах!

- Конечно нет.

- А по твоей версии всё случилось, потому что ты не смог справиться с возбуждением, когда был пьяный. Это странно для человека, который может терпеть больше пяти лет.

- Ты меня в чём-то подозреваешь? – начал злиться Лев. – Я всё рассказал, как было.

- Я верю, что всё так и было, - ответил Слава. – Просто мне кажется, что ты сам не понял, почему сделал это.

- Да? Ну так объясни мне, раз такой умный.

- Ты хотел его унизить.

Лев прыснул: не то чтобы он этого не понимал. То есть, ясное дело, отношения у них были накалены, наверное, он что-то такое вполне мог хотеть: унизить, обидеть, отомстить за собственную уязвленную гордость.

- Это не новость, - так и сказал Лев.

- Да? – Слава будто бы обрадовался. – То есть, ты согласен?

- Ну да, наверное.

- Тогда почему ты сказал, что сделал это, потому что хотел заниматься сексом, а он не хотел?

- Ну, это тоже было.

- То есть, ты хотел одновременно и сексом заняться, и унизить заодно?

Прозвучало совсем уж хреново: Лев такого вообще не имел в виду.

- Ты меня запутал.

- Ты сам запутался.

Тяжело вздохнув, Лев потер глаза и произнёс:

- Я понял, что ты пытаешься мне сказать, но это не так. Я не считаю, что секс в пассивной роли это что-то унизительное.

- А, ну, ладно, – Слава пожал плечами, как будто правда закрыл тему. Постучав пальцами по кружке, он непринужденно, как о чём-то житейском, спросил: – Кстати, отдашься мне прямо сейчас?

- Что?

- Что?

Он посмотрел на него, надеясь, что ему послышалось, но Слава глядел с веселым ожиданием. Лев заметил, как у него подрагивали губы, как когда очень хочется улыбнуться или засмеяться, но он пытался сдержаться. В тот момент Слава напомнил ему хулигана с последней парты.

И что он хочет услышать? Какой правильный ответ? Да? Он не может сказать да. Если он согласится, то предаст все свои убеждения.

«А какие у меня убеждения?» - резонно задумался Лев.

Никакого четкого ответа на ум не пришло. Было что-то расплывчатое: «Ну, я же мужчина» и «Я сильный» и «Я скала, каменная стена», но он чувствовал, что всё это неправильные ответы, что, если он озвучит их вслух, Слава только укоренится в своей мысли, что такой секс для него – унижение. А дело вообще не в унижении. Просто есть мужчины, которые могут на такое пойти, а есть такие, как он.

Лев не успел ничего сказать, потому что из Славы всё-таки вырвался дерганный, удушливый смех.

- Это нервное! – тут же пояснил он, заглушая смех чаем.

Успокоившись, он выдохнул, положил ногу на ногу и спросил наигранным, хищническим тоном:

- Ну что, хочешь мне отдаться?

- Нет, - прямо сказал Лев, хоть и не придумал ни одного вразумительного аргумента.

И, конечно, Слава их тут же потребовал:

- Почему?

- Мне не нравится.

- Ты не пробовал.

- Ну и что? Мне что, обязательно нужно всё попробовать, чтобы говорить, что что-то не нравится? – Лев почувствовал, что опять заводится, а значит они опять могут оказаться на грани ссоры и трехдневного молчания.

Слава оставался спокоен:

- Странно говорить «нравится» или «не нравится» про вещи, которые не пробовал. Тут нужна какая-то другая причина. Типа ты не хочешь по политическим убеждениям, или по религиозным, или еще по каким-то?

- Да, по «каким-то», - огрызнулся Лев.

Конечно, «какие-то» убеждения у него были: убеждения, что для него это будет неправильно, травматично, гадко, унизительно – последнее слово особенно часто вертелось в голове, но Лев гнал его, как можно дальше. Он не знал, как объяснить Славе, что это… Ну, это как будто бы работает только в его сторону. Его это унижает, а других – нет. Ему вообще всё равно, что там выбирают другие.

- А ты хочешь мне отдаться? – попытался он перевести стрелки.

- Нет.

- Почему?

Слава хмыкнул:

- Так не пойдет, если я первый скажу, ты у меня спишешь.

- А тебе что, жалко?

- Это задание на размышление, тут нет правильного ответа.

Лев сдался:

- Я не хочу, потому что для меня это… сложно. И, ладно, ты победил: унижающе.

Слава, кивнув, ответил:

- Я не хочу, потому что мне не интересно. У меня никогда не было никаких фантазий на этот счёт.

Лев опешил: и всё? Можно было просто сказать вот это? Так-то и у него не было таких фантазий! Ему тоже подходил этот ответ!

Вспомнив, как он обычно представлял их секс со Славой, стало интересно, как Слава представлял их секс с ним. Он спросил:

- А какие у тебя фантазии про нас?

Тот усмехнулся:

- Не спрашивай того, чего не сможешь вынести, Лев.

Он промолчал, резонно согласившись, что есть желания, которым лучше оставаться тайными.

Повисла тишина: разговор, казалось, исчерпал себя, а понятней не стало. Лев чуть было не спросил: «И что нам делать?», но вовремя спохватился: ему нельзя такое спрашивать. Это опять беспомощная жалкая позиция. Почему он постоянно в неё попадает? Может, из-за этого Слава с ним ничего и не хочет – у Льва не получается быть нормальным мужчиной. Он не справляется с проблемами, он ревёт на кладбище, он постоянно беспокоится, любят его или уже нет. Не удивительно, что они теперь оказались в такой ситуации.

Слава допил чай, звонко поставил кружку на стол и бодро спросил:

- Ну, полагаю, двум геям вроде нас больше ничего не остаётся, как посмотреть какой-нибудь фильм?

- Какой хочешь?

- Что-нибудь ненапряжное.

- Там есть «Гарри Поттер», - Лев кивнул в сторону гостиной, имея в виду полку с дисками.

- Какая часть?

- Все три.

- Идём.

Такое было завершение дня: третья часть закончилась только к шести утра, но они добросовестно досмотрели её до конца. Сначала они держались на расстоянии друг от друга, по разные стороны дивана, на «Тайной комнате» стали чуть ближе: сели рядом, и Слава опустил голову Льву на плечо, на «Узнике Азкабана» они разложили диван и во время финальных титров Слава начал засыпать у Льва на груди. Тот аккуратно, чтобы не разбудить, дотянулся до пульта, выключил телевизор и, покрепче обняв Славу, тоже заснул.

«А могли бы сексом заняться», - промелькнуло у него перед этим.

Лев и Слава [59]

Лев никогда не любил свои дни рождения.

Смутное ощущение праздника он помнил только из детства, но даже в те времена день рождения отмечался странно, не как у всех: родители утром дарили подарки (обязательно то, что считали нужным подарить они, а не то, что хотел Лёва), покупали торт, он звал Юру, они смотрели телек и ели торт большими ложками прямо из картонной коробки. Конечно, это был особенный день, ведь по другим поводам (а уж тем более без поводов) торт никогда не покупали, и Лёва ждал наступления декабря, чтобы ощутить замирающую радость перед тем, как вручат подарки (а вдруг в этот раз что-то нормальное?) и перед тем, как придёт Юра, чтобы помочь ему съесть торт.

Пока не началась средняя школа, он не пытался анализировать, хорошие праздники в его семье или плохие, он не пытался оценивать свои подарки (ну, да, может быть, он не очень хотел получить на день рождения зимние ботинки или пенал для школьных принадлежностей, но родители говорили, что всё это «по-настоящему нужно и полезно, в отличие от твоих конструкторов»). Но в школе он начал попадать на дни рождения своих одноклассников и замечать, как другим детям дарят игрушки, настольные игры, наборы для опытов, спортивные принадлежности – в общем то, что они просили. Он спрашивал у мамы, почему ему такое не дарят, а она отвечала, что у их семьи нет столько денег, что каждый старается по мере своих возможностей и он в это поверил.

С этой верой в малообеспеченность своей семьи он прожил до взрослого возраста, пока не начал встречаться со Славой, пока Слава не спросил, как он хочет отметить свой день рождения, и пока Лев не рассказал ему всю эту сложную историю с неудачными подарками и отсутствием как такового праздника.

А Слава рассказал, что его мама работала врачом-терапевтом в поликлинике и, когда развалилась страна, ей перестали выплачивать зарплату – совсем. Это совпало с уходом отца из семьи, и они остались без денег. Он помнил ночи, когда приходилось ложиться спать голодным, потому что кормили только в детском садике, и он с нетерпением ждал, когда наступит утро, чтобы его отвели в садик и ещё раз покормили. Но дни рождения у них с Юлей всегда были настоящими: с гостями, праздничным столом и подарками.

- Мама тогда начала шить, - вспоминал Слава. – Днём она работала в поликлинике, а вечером торговала на рынке колготками и носками, которые шила сама. Только с этого она получала какие-то деньги.

Конечно, велосипеды и последние модели приставок мама им не покупала, но она всегда старалась, чтобы это были именно подарки: для эмоций, а не из необходимости. Слава вспоминал альбом для рисования и цветные карандаши («Набор из тридцати шести цветов, а до этого у меня было только шесть. Ещё и фирма какая-то немецкая. Короче, я чуть не умер от восторга»), а Юля на десять лет получила бэушный Polaroid.

- Одежду и обувь нам обычно не покупали, мы её донашивали за кем-то, - пояснил Слава. – Но тогда и пофигу было, все так жили. Хотя…

И он вспомнил, как мама иногда продавала вещи, которые ей перешли по наследству: украшения, посуду, картины. И особенно ему запомнилась хрустальная ваза «Чешская» (она просто так называлась – «Чешская», а сама была из Гуся-Хрустального). Мама продала её за много денег, сейчас Славе вспоминалось, что это были какие-то миллионы, что вполне может быть и так – ведь в те годы рубль здорово обесценился, а может быть и нет – может, это просто его детская фантазия. Но что он точно помнил: как они питались на эти деньги почти два месяца.

- Это так странно: пока в стране одним нечего было есть, другие покупали себе «Чешскую» вазу.

Лев, слушая его, вдруг подумал: это вполне могли быть его родители. Они, конечно, не приносили в дом хрустальных ваз, но он хорошо помнил, как деньги тратились на всякую ерунду, на новые ружья, на побрякушки для папиных увлечений охотой и рыбалкой. Лёва не помнил голода, и они с Пелагеей всегда ходили в новой одежде. Только дни рождения у них почему-то были хуже, чем у Славы с Юлей.

- Не знал, что твоя мама врач, - заметил Лев.

- Я этого сам большую часть времени не помню, - объяснил Слава. – Я поздний ребёнок, когда мне было десять, мама вышла на пенсию. А до этого я помню её только с машинкой «Зингер».

Этот разговор у них случился в начале декабря, когда они прогуливались по заснеженной набережной, и Слава неожиданно спросил про день рождения.

- Значит, у тебя никогда не было нормальных подарков, – заключил он, выслушав Льва. – Тогда тебе нужен настоящий день рождения с друзьями.

- Зачем? – поморщился Лев.

- Чем больше людей позовешь – тем больше нормальных подарков получишь. Компенсируешь за все двадцать три года.

Лев сначала отнекивался – уж слишком пугающе Слава называл это мероприятие «вечеринкой с друзьями», но, когда прикинул, сколько у него друзей, стало ясно, что вечеринки не получится, а значит, не так всё и страшно. Можно один раз попробовать.

Сначала он хотел позвать только Славу, Карину и Артура. Но когда проговорился в телефонной беседе с Катей, что планирует отмечать день рождения, она сказала, что «такое бывает только раз в сто лет, вторых ста лет у тебя не будет, так что я вылетаю». Вместе с ней увязалась Пелагея, а с Пелагеей чуть не увязалась мама (сестра еле отбрыкалась от неё, сказав, что это молодёжная вечеринка).

- Она не молодёжная, - поправил Лев, выслушивая этот рассказ на кухне. – У нас тут Карина и Артур.

В гостиной скрипела музыка – именно «скрипела», потому что Слава хвастался всем гостям своим старым патефоном. Он ставил на этот антиквариат пластинки рок-музыкантов прошлого века и тот воспроизводил их с шуршаще-скрипящим звуком. Лев не видел в этом смысла: зачем, если можно включить музыку на музыкальном центре? Но все с почтением ахали, всплескивали руками и просили не выключить, просили оставить именно так – на пластинках.

- Да фигня какая-то, – ворчал Лев, глядя, как все склонились над патефоном, будто не видели ничего подобного раньше. – Он же еле живой.

- Его сделали еще в сороковых годах, – пояснил Слава. – Маме он перешел от её отца. Она говорит, это первые выпуски Ленинградской артели «Граммофон».

- А, ну, если он из Ленинграда, тогда ладно, – фыркнул Лев.

Подарков в тот день и правда получилось много: Артур подарил ему органайзер в виде черепа – у него снималась теменная кость, как крышка, и внутрь можно было сложить всё что угодно. Слава назвал это «очень милой баночкой для печенья». Катя подарила альбом для фотографий и Лев заметил, как во время вручения она переглянулась со Славой. Сдружились, блин. От Пелагеи Лев ничего не ждал (всё-таки она школьница, а мама никогда не щедрилась на карманные деньги), но сестра подарила самодельный кулон в виде бутылки с водой из Невы. Сказала, что в память о родине.

- И о том дне, когда я чуть не глотнул холерных вибрионов, - напомнил Слава.

Сам он сказал, что отдаст свой подарок потом, когда все уйдут, потому что он слишком интимный. При слове «интимный» все протянули: «О-о-о-о…», а Лев не знал, что и думать: какой подарок в их случае считался бы «интимным»? С момента разговора на кухне прошло два месяца, а они ничуть не сдвинулись с мертвой точки: их отношения олицетворяли тот дурацкий случай, когда зовут «на чай» и действительно пьют чай. Даже в его фантазиях Слава начал ему отказывать: только он раскручивал сюжет до желанного момента, как воображаемый Слава говорил: «Нет, ничего не будет, мне это не интересно» и – действительно – ничего не происходило. Подумать только, каким трепетным он стал к чужим отказам, даже образы в голове стали говорить ему: «Нет».

Он рассказал о сложившейся ситуации Артуру. Ему было не по себе, что приходится советоваться именно с Артуром (напрягало подспудное ожидание, что тот опять всё опошлит), но он не знал больше ни одного гея в своём окружении, у которого можно было спросить: «А у тебя так было? И что вы сделали?».

Артур не рассказал, было ли у него так. Они уединились на кухне: Артур с бокалом вина, Лев – с пустыми руками, потому что всё ещё не пил, и, пока остальные весело болтали в гостиной, у них завязывалась беседа.

- Ты рассказал ему про Якова?

- Да.

- Зачем?

- В смысле – зачем?

- Ну, какое это сейчас имеет значение? – спросил Артур. – Ты его этим напугал.

- Он сказал, что ему просто не интересно. Он не сказал, что напуган.

- Пытается выглядеть лучше.

- В смысле?

- Ну, типа он такой важный, независимый и не даёт в жопу, – пояснил Артур, добавив снисходительное: – Подростки…

Лев мысленно осудил Артура за мнение, что лучше выглядит тот, кто «не даёт в жопу», и ему даже захотелось порасспрашивать его этими Славиными вопросами: «А почему ты так думаешь?», но было не до этого: разобраться в ситуации казалось важнее, чем копаться в мозгах Артура.

- Он говорит всё так, как есть, - настаивал Лев. – Он не тот, кто из себя что-то строит.

Артур посмотрел на него, как на дурачка, и со вздохом спросил:

- Ты всерьёз веришь в этот бред, что он актив?

Лев, подумав, ответил:

- У меня сложилось впечатление, что ему вообще не близки эти термины.

- Ещё лучше… - хмыкнул Артур. – Кто он тогда? Если ему термины не близки.

- Не знаю, - неуверенно сказал Лев. Он не понимал, как можно назвать человека, которому не близки термины. – Никто?

- Что значит «никто»? – Артура явно начал бесить этот разговор. – Не трахается что ли?

- Ну да, – ответил Лев. – Пока да.

- Так чё ты сразу не сказал, что он девственник?

- А это важно?

- Конечно. Это значит, что ты можешь сделать из него кого угодно.

- Это как?

- Легко, - прыснул Артур. – Ты что-то умеешь, он не умеет ничего. Ты можешь сказать ему, что делать, и он будет это делать.

- Так он уже сказал, что не будет!

Лев тоже начал злиться: он что, вообще его не слушает?

- А это потому, что ты рассказал про Якова и он испугался, – невозмутимо пояснил Артур.

- Да не испугался он! Если бы дело было в этом, он бы так и сказал.

Артур цыкнул:

- Ты ничего не понимаешь в людях.

- Ну уж в своём парне я понимаю больше, чем ты.

- Да? И почему он тогда ногти красит?

- А причём тут это?

- Когда кто-то ведет себя как баба и выглядит, как баба, что он хочет? – Артур так выжидательно посмотрел на него, словно всерьёз загадку загадал. – Чтоб с ним обходились, как с бабой.

Лев опустил взгляд на бокал в руке Артура: там, на дне, ещё были остатки красного вина. Аккуратно взяв бокал за ножку, будто хочет забрать грязную посуду, Лев перевернул содержимое на светлую рубашку Артура и сказал:

- Ты испачкался. Тебе нужно домой.

Он повернулся к мойке, чтобы поставить бокал к остальной посуде, а когда развернулся обратно, столкнулся лицом к лицу с Артуром.

- Ты не в себе, да? – процедил тот сквозь зубы.

- Ты драться со мной собираешься? – усмехнулся Лев. – У тебя мало шансов на победу.

Это было правдой и Артур, наверное, тоже понимал, что это правда. Он отступил, давая Льву пройти, и тот, вернувшись в зал, сообщил всем, что Артур облился вином и ему нужно домой.

- Да ладно, дай ему свою рубашку, - отмахнулась Катя.

- Нет, пусть уходит, - возразила Карина.

Все, кроме Льва, удивленно на неё посмотрели, и она объяснила:

- Это вредно для энергетики – носить чужую одежду.

Артур ушел, хлопнув дверью. Лев даже не вышел его проводить и вокруг крутилась Катя со своими советами, чем лучше вывести пятно от вина. Он был горд, что всё разрешилось вот так: он очень хотел его ударить, но не ударил. Сдержался. Если бы он рассказал об этом Славе, тот бы, наверное, всё равно не одобрил – он бы сказал, что вино на рубашку выливать тоже какое-то неправильное решение конфликта – но для Льва этот поступок ощущался, как победа – и над Артуром, и над прежним собой.

Ближе к полуночи праздник стал подходить к концу: Катя сказала, что поедет в гостиницу, а Пелагея засобиралась с ней.

- А ты куда? – шикнул Лев на сестру, устремившуюся в коридор.

- Катя сказала, что мы поедем к ней делать ногти.

- Не поедешь. Здесь останешься, я за тебя отвечаю.

Катя возмутилась:

- Вот ещё! Я её привезла, я за неё и отвечаю. А ты отвечай вот за этого, - и она кивнула на Славу. – У него для тебя интимный подарок.

- Да это… – Лев растерялся. – Да это просто подарок! Вы всё не так понимаете! Могли бы обе тут остаться.

- Я не хочу с тобой жить! – с нескрываемом ужасом в голосе ответила Катя. – Я приехала на неделю, чтобы всё посмотреть, и это слишком большой срок, чтобы жить с тобой.

- Тут нечего смотреть, - буркнул Лев.

- Неправда! – оскорбленный Слава высунулся в коридор. – У нас хороший город! Тут есть улица Богдана Хмельницкого, почти как в Питере, а ещё театр оперы и балета, и набережная неплохая, и есть водохранилище, там как на Финском заливе!

- Вот, вот, – закивала Катя. – Всё это мне и покажешь.

Слава заулыбался: хоть кто-то с радостью послушает его экскурсии по Новосибирску, а то Лев только и делал, что на всё говорил: «Ну, не знаю, в Петербурге получше».

Карина, уходя следом за девочками, томно сообщила Льву:

- У меня тоже есть интимный подарок для тебя, но раз очередь на сегодня уже занята, я передам в другой раз.

Лев не на шутку встревожился:

- Боже, а насколько интимен твой?

- Да так, просто личный, - отмахнулась Карина. – Я зайду на днях, передам.

Закрыв дверь за последним гостем, Лев обернулся на Славу. Он стоял, привалившись к косяку спальни – той самой, где раньше жила Карина – и, поймав взгляд Льва, улыбнулся:

- Кажется, можно дарить.

Лев прошёл за ним, воображая, чем бы они сейчас занялись, будь они… будь они нормальной парой, такой же, как все. Ну, хотя бы среди гей-пар можно же было стать такими же, как другие гей-пары, разве нет? Почему у него опять всё не как у людей?

Он опустился на кровать в ожидании подарка. Слава вытащил тубус из своего рюкзака, отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь скрученный сверток – тот был обмотан золотистой лентой. Шагнув ко Льву, он передал сверток и в смущении отвернулся.

Лев осторожно снял ленту, развернул плотную зернистую бумагу и увидел себя.

Сначала он подумал: это не я. У парня на рисунке определенно было его лицо: его изгиб губ, его острые скулы, его чуть сведенные к переносице брови. Каждая деталь, каждая морщинка, каждая пора на коже принадлежала ему, но когда он смотрел целиком, отстраняясь, он думал: это не я.

У парня были светло-золотистые волосы, они по-настоящему мерцали, как перламутровые блестки на Славиных ногтях, и Лев заподозрил, что волосы действительно были нарисованы лаком. Всё остальное было акварельным – Лев не разбирался, ему так показалось. Парень с рисунка улыбался и смотрел на зрителя, а Лев, как он думал, никогда так не смотрел – прямо и бесхитростно, и никогда не улыбался открыто, без затаенной усмешки. Иногда ему даже казалось, что у него сводит правую часть рта от постоянной злобно-едкой ухмылки. Общая расслабленность образа, благодушная усталость никак не вязались у Льва с самим собой.

В общем, это был прекрасный портрет, очень красивый, но это был кто-то другой. Кто-то другой с его лицом.

Слава, будто услышав эти мысли, подошёл ближе, взял его лицо в ладони и заглянул в глаза.

- Это ты, – произнёс он. – Я хотел, чтобы ты увидел себя моими глазами.

- Ты видишь меня таким? – удивился Лев. – Таким… не злым?

Слава легко рассмеялся и начал целовать его волосы, лоб, щеки, губы. Лев машинально опустился на кровать под натиском поцелуев, и Слава опустился за ним, примостившись сбоку, положив правую руку к нему на грудь, а правую ногу – между ногами Льва.

- Я думаю, что ты очень добрый, ранимый, тонко чувствующий человек, - выдал Слава ряд определений, никак не подходящих Льву.

Теперь уже засмеялся он:

- Ты во мне сильно ошибаешься.

- Это ты в себе сильно ошибаешься, - серьёзно ответил Слава.

Они замолчали, посмотрев друг другу в глаза, и Лев понял: сейчас что-то будет. Когда так замолкают, лёжа в кровати, всегда что-то случается.

Слава первым потянулся к нему с настойчивым поцелуем, и стало понятно: так не целуются перед сном или перед прощанием. Был всего единственный раз, когда они уже так целовались – тогда, в ванной комнате.

Оборвав поцелуй, Лев спросил шепотом:

- Что будем делать?

- Что хотим, - прошептал в ответ Слава.

Он не мог оторвать взгляда от его раскрасневшихся губ.

- Что ты хочешь?

- Я покажу, - пообещал Слава. – А ты покажешь, что хочешь ты. Согласен?

- Выключи свет, - попросил Лев, выражая таким образом своё согласие.

Пока Слава метался от кровати к выключателю и обратно, Лев начал расстегивать на рубашке пуговицы, и заметил, что от волнения у него дрожат пальцы – как перед первым разом. Хотя нет: в первый раз ничего у него не дрожало. Он был уверенный, как сантехник из немецких порнофильмов, которые они смотрели в детстве с Юрой – наверное, из них и взял эту напускную самоуверенность, хотел выпендриться перед Шевой и впечатлить Якова. Но со Славой этот сантехник, как некстати, куда-то пропал, теперь он хотел бесконечно уточнять: «А что сейчас делать?».

Инициативу полностью забрал Слава: он стягивал с него одежду, кидал её на пол, приказным тоном говорил: «Ляг подальше» (а то они так и лежали у самого края), а потом целовал: шею, плечи, грудь, живот, ниже, ниже, ниже… Лев думал: с ума сойти можно.

Добравшись губами до лобка, Слава замер, и Лев, вернувшись в отрезвляющую реальность, вопросительно посмотрел на него.

- Ты можешь этого не делать, если не хочешь. Мы делаем, что хотим, - напомнил он.

Слава, растеряв свою былую уверенность, несколько виновато сказал:

- Я хочу. Но не умею.

Лев предложил, забирая инициативу себе:

- Хочешь, я тебе сделаю?

.

Потом, ночью, Лев долго не мог уснуть, прокручивая в голове только что случившиеся сцены: у него ещё не было ничего лучше, и одновременно с этим не было ничего проще. Наверное, только с Юрой или с Яковом в первый раз (но нет, это он приравнивать к опыту со Славой не хотел – слишком пошло). Значит, с Юрой. Тогда они действовали наугад, неосмысленно, лишь бы хоть что-то сделать, потому что чего-то хотелось, а чего – непонятно. В его голове все эти действия так и закрепились за Шевой: за неопытным подростковым сексом – да не сексом даже, а прелюдией к нему. Поэтому он так долго не мог понять, что Слава от него хотел. Дрочить? Да кто друг другу дрочит? Четырнадцатилетние, разве что.

Но теперь всё случилось именно так, как хотел Слава, и именно так, как не хотел он сам, и было так хорошо, что уже который час он не мог перестать об этом думать. Он просто не знал, что так можно. Не знал, что их бестолковые трения с Юрой были не так уж и хороши. Не знал, что та фигня, которой они с Яковом уделяли не больше пяти минут перед «нормальным» сексом, вообще-то была не фигней, и вообще-то она может длиться дольше пяти минут. За годы отношений с ним он и понять ничего про себя не успел: Слава спрашивал, где ему нравится, когда трогают, или где лучше всего целовать, или что-нибудь такое – очень обыкновенное, а он говорил: «Я не знаю», и выглядел не слишком-то опытней самого Славы. «Тогда вместе узнаем, что нам нравится», - отвечал Слава, и Лев улыбался: так это трогательно звучало.

Но самой трогательной, самой трепетной, самой переворачивающей душу, была та странная традиция, закрепившаяся с их первого поцелуя. Когда они лежали в кровати, переводя дыхание после оргазма, и Слава, повернув голову, уточнил: «Тебе всё понравилось?», он искренне ответил: «Очень», и тогда Слава протянул ладонь и попросил: «Дай пять», а Лев хлопнул по ней и подумал: «Кажется, это навсегда».

Лев и Слава [60-61]

Когда он открыл глаза, Слава ещё спал. Лев почувствовал себя в сбывшейся сказке: они лежали под одеялом, прижавшись друг к другу, и Слава обнимал его сзади. Он не помнил, как это случилось, почему его фантазия с объятиями, которую он так долго вымещал на подушке, сбылась именно так, почему «подушкой» стал он сам? Но это была лишь беглая мысль при пробуждении, Лев не позволил ей задержаться: какая, блин, разница? У него появилось чувство защищенности: впервые, просыпаясь, он не думал, что должен пойти на пробежку (ему надо быть сильным), должен погладить рубашку, прежде чем её надеть (ему нужно быть опрятным), должен ещё раз протереть пыль, которую он уже протирал вчера (всё необходимо держать под контролем). На часах было 11 утра, он пропустил всё на свете – и пробежку, и завтрак, и пару по госпитальной хирургии, и вот-вот собирался пропустить ещё одну – по интенсивной терапии, а это было никак нельзя, потому что он хотел выбрать реаниматологию для продолжения обучения. Он смотрел на настенные часы, висевшие прямо над фотографиями маленькой Карины, и думал, что, во-первых, фотографии надо убрать, как она и говорила, во-вторых, окончательно перебраться в эту комнату, и в-третьих, есть ещё минут пятнадцать, которые можно провести рядом со Славой, а потом он, так и быть, начнёт собираться в университет.

Славе, наверное, тоже нужно в колледж, но он не пойдёт. Об этом он сообщил накануне. Слава вообще не отличался прилежностью: он говорил, что ему не нравится учиться, что он ненавидит академизм, что ему скучно. Он рассказывал Льву, что из всех специальностей старался выбрать самую неакадемическую, выбрал графический дизайн и всё равно оказался в ловушке из «как правильно рисовать» и «как не правильно рисовать». Он тогда добавил: «Наверное, все творческие профессии на это обречены», и Лев подумал: хорошо, что он не стал поступать в литературный институт. Его самое лучшее стихотворение – без единой рифмы, написанное за пять лет до встречи со Славой – тоже было образцом того, как нельзя писать стихи.

Он опустил взгляд на руку, обнимающую его в районе груди, и удивился, какие они со Славой контрастные: вот так, когда кожа прижималась к коже, это становилось ещё заметней. Лев своей аристократичной бледностью только подчеркивал восточную смуглость Славы. Он осторожно провел пальцами по расслабленным мускулам на бицепсе, и они вздрогнули, словно отвечая на прикосновения. Слава зашевелился, прижал Льва к себе ещё сильнее, и тот вздохнул: он хотел только потрогать, а не будить.

Выбравшись из объятий, Лев обернулся и посмотрел на Славу, сонно потирающего глаза. Тот, прищурившись, сфокусировал взгляд на Льве и вдруг сказал:

- Ты похож на принца.

Лев прыснул:

- Ну уж нет! Скорее ты.

Тогда Слава тоже прыснул:

- С чего это? В сказках принцы всегда белокурые и голубоглазые!

- Только если это не восточные сказки, - заметил Лев.

Слава улыбнулся и он, не сдержавшись, потянулся и чмокнул его в ямочку.

- Сойдёмся на том, что мы оба принцы, - предложил Слава. – Ты из какой-нибудь скандинавской сказки, а я…

- А какой ты национальности? – спросил Лев.

Он давно хотел спросить, но всё никак не находил повода. В смысле, не было подходящего момента, потому что Лев много рассказывал о себе и боялся из-за озвученной информации что-то спросить о Славе. Как бы это было: «Я скинхед в прошлом… Кстати, какой ты национальности?».

Тот хихикнул, и глянул чуть искоса.

- Ну да, я не чисто русский, как ты уже мог догадаться, - наклонив голову вбок, он выдержал небольшую паузу, нагоняя интригу. - Я отчасти цыганин.

Лев предполагал что-нибудь по-настоящему восточное: может быть, Кавказ или Средняя Азия, но не это.

Видимо, его взгляд выдал какое-то удивление, потому что Слава, засмеявшись, пояснил:

- Моя бабушка была настоящей цыганкой, но из всей семьи это отразилось только на мне. Она познакомилась с каким-то умопомрачительным красавчиком, ну, типа тебя, сбежала вместе с ним из табора и начала жить обычной семейной жизнью. У них было восемь детей, включая мою маму.

Лев хотел что-нибудь пошутить про цыганскую кровь, но Слава его опередил:

- Именно поэтому я люблю блестящие побрякушки и сбегать из дома с белокурыми мальчиками.

Он решил продолжить шутку:

- И сколько детей планируешь?

Слава с серьёзным видом потянулся ко Льву и сказал на ухо:

- Бесконечность не предел.

Лев, рассмеявшись, ещё раз поцеловал Славу в ямочку и, выбравшись из-под одеяла, начал собираться на пары. В ванной он нехотя почистил зубы – ему казалось, что он все ещё чувствует Славин вкус во рту, и было жаль от него избавляться. После прошедшей ночи, большую часть своей одежды он нашёл на полу. Подняв белую рубашку с мятыми складками на спине и рукавах, впервые за несколько лет подумал: «И так сойдет» и накинул её на плечи. Решил, что наденет пиджак и никто ничего не заметит.

Застёгивая ремень на брюках, он вернулся к разговору со Славой:

- А где это было? То, что ты рассказал про бабушку.

- Далеко-о-о, - Слава зевнул, лениво потянувшись в постели. – На юге России… Ну, точнее Союза, тогда ещё.

- А как вы оказались здесь?

Он посерьезнел и сказал одно очень понятное слово:

- Чернобыль.

- Ох.

Шутливая непосредственность в разговоре пропала. Слава, выдавив из себя улыбку, сказал:

- Юля говорит: «До сих пор помню кислый вкус во рту», а мама смеется: «Что ты можешь помнить, тебе было два года».

- Они жили в Припяти?

Слава покачал головой:

- Нет, но рядом, в поселке. Их не эвакуировали, и родители уехали сами, перестраховались. Они не верили, что безопасно там оставаться. И вообще не верили, что безопасно где-то рядом, в Киеве там или в Беларуси. А в Новосибирске жила мамина сестра.

Лев вздохнул, не зная, что сказать.

- Ну… хорошо, что всё обошлось.

Тут же отругал себя за эту фразу: что обошлось-то? Столько людей погибли. Он решил поменять тему:

- В общем, тайна имени Микиты раскрыта. А то заливал мне, что сам придумал.

- Правда сам! Я же не виноват, что кто-то до меня придумал! Ну а я типа… пе-ре-при-ду-мал! – по слогам произнёс он.

Лев накинул пиджак на плечи и подошел к кровати за прощальным поцелуем. Слава пах цветочными пряностями, акриловыми красками и – самое главное – прошедшей ночью. Прежде чем поцеловать его, Лев ткнулся носом в щеку, вдохнул запах влажной кожи, прошептал на ухо: «Я люблю тебя» и только потом – коснулся губами любимых губ.

Разомкнув поцелуй, он услышал Славин шепот:

- И я люблю тебя, Лёва.

Он замер, услышав непривычное имя, и не сразу решил, как ему среагировать. Поймав растерянный взгляд, Слава умоляющим тоном попросил:

- Разреши так тебя называть.

Слава без всякого разрешения называл Льва этим словом прошедшей ночью: выдыхал, стонал и шептал именно эту форму его имени. Тогда Лев не обратил внимания – было не до этого – но теперь удивился, услышав просьбу.

- Мне не идёт это имя.

- Очень идёт, - возразил Слава. – Моё любимое имя.

Он так это сказал, с такой нежность – моё любимое имя – с какой обычно сам Лев думал об имени Славы. Слава.

- Хорошо, – Лев улыбнулся. – Разрешаю. Только тебе.

Он отдал Славе второй комплект ключей, рассказал, что можно поесть («Всё, что найдешь»), показал, как пользоваться кофеваркой и со словами: «Считай, что тоже здесь живёшь», ушел на учебу.

День тянулся медленно: не получалось сосредоточиться на учебе, в голове постоянно крутились мысли о Славе, о прошедшей ночи, о том, как он сказал: «Лёва», о том, увидятся ли они вечером или уже только завтра. Остро хотелось рассказать кому-нибудь, да хоть всем подряд, о том, что между ними произошло. Вообще всем – даже тем, кому точно не нужно было об этом знать. Например, преподавателям. Его спрашивали на семинарах, а он отвечал, и даже правильно отвечал, а в мыслях тем временем: «Вы хоть знаете, что я делал сегодня ночью? Да если бы знали, вы бы сдохли от зависти…» Он сам удивился этой перемене в себе: раньше он ни за что бы не посчитал, что кто-то может умереть от зависти, узнав, что он занимался сексом с парнем. Ему казалось, всё как раз наоборот: это не предмет зависти, а предмет стыда, то, что нужно скрывать как можно тщательней. Но Слава… Слава так хорош, разве кто-то в силах осудить его за эту любовь к нему? Он уверен: если бы они знали Славу, они бы его поняли.

После пар он встретился с Кариной: и потому, что нужно было забрать обещанный подарок, и потому, что очень хотелось поделиться подробностями прошедшей ночи. Она поверещала от радости за него (и он опасливо оглянулся, потому что они встречались в тихой кофейне), сказала, что «всё это», конечно, странно, но если их «всё это» устраивает, то почему бы и нет.

- Что странно? – нахмурился Лев, задетый такой оценкой.

- Ну, это всё-таки… не совсем секс. Мне кажется, кто-то из вас рано или поздно должен уступить.

Он с жаром заспорил:

- Что значит должен? Это что, повинность какая-то? Секс – это способ общения партнеров друг с другом, и люди в паре сами решают, какой способ подходит именно им!

Карина посмотрела на него с любопытством:

- Это твои слова?

Лев сложил руки на груди и обиженно отвернулся к окну: почему она сомневается? Он что, кажется таким тупым?

- Славины вообще-то, - проворчал он.

Карина, сглаживая конфликт, согласилась с ним, и напомнила, что пришла сюда не для того, чтобы спорить, а для того, чтобы дарить подарок. Лев вспомнил, что подарок должен быть «интимным», и ещё раз посмотрел по сторонам, пока Карина что-то вытаскивала из сумки.

Она положила перед ним официальный документ в прозрачном файле («в мультифоре» - как говорила сама Карина, и Льва каждый раз передергивало от этого слова). Он вгляделся в заголовок и растерянно повернулся к Карине.

- Что это?

- Договор дарения.

- Я это прочитал. Но что это?

- Я хочу подарить тебе квартиру, в которой ты живёшь. Тут всё заполнено, осталось вписать твои паспортные данные.

Лев оторопел от такого поворота, забыл, где они находятся и громко произнёс вслух всё, что подумал:

- Чего?! Подарить? Ты с ума сошла? – заметив, как к ним обернулись с соседних столиков, он снизил тон и, прокатив по столу документы обратно к Карине, сказал: – Я не могу это принять.

- Почему? – искренне не поняла она.

- Это слишком дорогой подарок.

Карина пожала плечами:

- Мне она бесплатно досталась.

- Это не значит, что она ничего не стоит.

- Какая разница, что она стоит? – не поняла Карина. – Я хочу подарить её тебе. Моя квартира, что хочу, то и делаю.

- А как же ты?

- У меня есть квартира.

- С мужем, - напомнил Лев. – А если вы разведетесь?

- Если мы разведемся, я полечу в Грузию к другой своей квартире, - усмехнулась Карина. – Лев, не беспокойся за меня.

Он вздохнул, не зная, как объяснить то дурацкое положение, в которое она его ставит.

- Карина, я взрослый человек, - начал он. – Я сам могу заработать.

- Во-первых, ты еще учишься, – ответила она. – Во-вторых, ты будущий врач, и это звучит бедно, –тут Лев попытался заспорить, что будет реаниматологом, но она его перебила: – В-третьих, большинство взрослых людей получают квартиры от родителей и умерших родственников, а не зарабатывают на них. Я желаю твоей маме долгих лет жизни, поэтому вот, – и она катнула документ обратно к нему.

Лев растерянно посмотрел на него, читая первые строки:

«Даритель безвозмездно передаёт в собственность Одаряемому, а Одаряемый принимает в дар от Дарителя квартиру…»

Чёрт, что за бред.

- Я не могу, – Лев, скрипнув стулом, начал вставать из-за стола. – Правда, Карина, это слишком…

- Стой, – она придержала его, положив ладонь ему на предплечье. – Можешь не давать ответ сейчас. Но это бессрочное предложение, так что подумай, ладно?

- Подумаю, – пообещал он, лишь бы этот разговор скорее закончился.

Он подошёл к стойке официанта, расплатился за чай, который они заказали на двоих, и спешно покинул кофейню.

Он разозлился – на себя, на Карину, даже на Славу. Почему люди думают, что с ним уместно так обращаться, что это нормально – предлагать подарить ему квартиру, как будто он не в силах сам на неё заработать, что это нормально – прижимать его к себе во сне, как девчонку, что это нормально – называть его «Лёвой»? Вообще-то он взрослый мужчина, он может позаботиться о себе, и о Славе, и вообще обо всех вокруг. Почему все вдруг решили, что его можно приуменьшать, делать слабым, воспринимать как ничтожество? Потому что он гей? Долбаный скандинавский принц с золотистыми волосами?

Он пришёл домой, вывернулся из Славиных объятий («Привет, Лёва»), бросил через плечо: «Не зови меня так», и, проходя в спальню, наткнулся взглядом на Славин подарок, на этот рисунок его-не-его лица.

- И не рисуй меня так больше, - буркнул он.

- Как? – спросил Слава, заходя в спальню следом.

- Вот так, - он указал на лежащий на прикроватной тумбочке портрет. – Как будто я педик какой-то.

Слава закатил глаза:

- О господи, этот хрен в тебе проснулся…

- «Этот хрен», - передразнил Лев, - и есть я.

- Это не ты. Я с тобой был все эти месяцы, а не с ним.

- Да? – усмехнулся Лев. – Ну, если ты хочешь продолжать быть со мной, то с «этим хреном» тебе тоже придётся быть.

Слава сказал, что «в таком случае», пожалуй, пойдёт домой, и тут же начал собираться. Лев сказал, что «в таком случае» он может валить на все четыре стороны. Слава сказал, что «в таком случае» свалит – и правда ушёл. Лев обессилено упал на кровать и подумал: «В таком случае, ты мне вообще не нужен».

Он притянул к себе подушку, которая всё ещё пахла Славой, и ткнувшись в неё лицом, заплакал. Так ему было плохо от «этого хрена» – сил нет. И не быть «этим хреном» у него тоже не получалось.

Слава не выходил на связь.

Он написал ему: «Извини». Потом: «Извини, пожалуйста». Потом: «Я вспылил, я не хотел ничего такого говорить, прости». Между сообщениями проходило не меньше тридцати минут, но никакого ответа Лев так и не дождался.

Тогда он начал звонить – и тоже тщетно. Он держал трубку у уха, пока звонок не прекращался автоматически, а Слава так и не отвечал ему. Лев нервно поглядывал на время: восемь, девять, десять часов вечера… В конце концов, он написал: «Я переживаю, отправь хотя бы точку, что ты жив». Не получив никакого ответа, он решился на крайние меры: пойти к нему домой.

По дороге он придумывал, что скажет его матери. По сценарию, сложившемуся в его голове, дверь обязательно открывала Славина мама, и обязательно разбуженная – одиннадцатый час как никак – она непонимающе хлопала глазами, глядя на него, а он виновато спрашивал: «Слава дома?», она говорила: «Конечно дома» и он уходил, убедившись, что с ним всё в порядке. Чтобы вызвать меньше вопросов, он сбрил чуть пробивающуюся щетину, надел джинсы и спортивную куртку, в которой обычно ходил на пробежку – ему казалось, так он выглядит младше своих лет, а значит может сойти за Славиного ровесника. Хотя, наверное, в подобной сцене возраст – последнее, что вызывает вопросы. Как объяснить цель ночного визита он так и не придумал.

Но всё пошло не по сценарию.

Едва он позвонил в дверь, как в подъезд высунулась сердитая Юля и поприветствовала его словами:

- Ты чё трезвонишь как на пожар, у меня ребёнок спит!

Лев растерялся:

- Извини, я просто…

- Тс-с-с! – зашипела она и, потеснив его в сторону, вышла за порог и прикрыла дверь. – Теперь говори.

Это было уже ни к чему, но он машинально перешел на шепот:

- Я хотел спросить, дома ли Слава.

Увидев, как Юля округлила глаза, Лев почувствовал неладное.

- Я думала, он с тобой.

Он в сердцах чертыхнулся. Юля тоже начала паниковать:

- В смысле? А где он?

- Он не берет трубку и не отвечает на мои сообщения. Мы поругались, – виновато объяснил Лев. – Позвони ты.

Юля на минуту зашла в квартиру и вернулась с телефоном. Не сговариваясь, они сели на ступени возле двери, и Юля начала набирать Славин номер. Лев сжался и перестал дышать, вслушиваясь в едва различимые гудки в трубке. Долго, целую минуту, они с замиранием ждали ответа, но Слава так и не взял. Стало по-настоящему страшно. Юля, отняв мобильный от уха, посмотрела на экран, высвечивающий время «22:45», и прошептала: - Блин.

Лев решительно поднялся на ноги.

- Я пойду его искать.

Юля подскочила за ним:

- Я с тобой.

Он оглядел её:

- Ты в пижаме.

«С мишками», - почему-то отдельно отметил он в мыслях.

- Щас переоденусь, жди здесь.

Он ждал, но не здесь, а на крыльце, потому что его прогнала какая-то бабка – «Наркоман что ли?». Юля вышла через десять минут, тоже в спортивной куртке: у Льва была темно-синяя с белыми полосками на рукавах, у Юли точно такая же, но зеленая, и они стали выглядеть как парочка борцов-активистов за здоровый образ жизни.

- Куда пойдём? – уточнила Юля.

- На Богдана Хмельницкого.

Она удивилась, но не стала ни о чём спрашивать.

Пока шли, Юля ещё несколько раз пыталась дозвониться до Славы, и каждый раз, при прослушивании длинных гудков, у Льва начинало болеть сердце. С чего он вообще решил, что найдёт Славу там? Это же что-то… что-то из ненастоящей жизни. Есть такая странная идея, будто бы у каждого человека есть «своё» место, куда он обязательно уйдёт плакать, когда окажется чем-то огорчен. В реальности ведь всё не так: у Льва не было такого места, да и спросить кого угодно – ни у кого нет. Нет ничего комфортней, чем расстраиваться дома, в своей комнате или в ванной. Но Слава не пошёл домой. Почему? И куда он тогда мог пойти?

За домом культуры Горького Славы не оказалось. Они с фонариком прошлись вдоль стен монументального здания, но Лев сразу понял, что это напрасная трата времени.

Он повернулся к Юле, случайно засветив ей в лицо, она поморщилась и он, извинившись, выключил фонарик. Спросил:

- Ты знаешь его друзей?

- Да у него особо нет друзей.

- Бывшие одноклассники? Однокурсники? Хоть кто-то?

- Я никого не знаю, - беспомощно отозвалась она.

- Ладно. Пошли.

- А куда?

- Пошли.

Он не знал, куда. Но ничего не делать тоже не мог. Они ещё раз прошлись по Богдану Хмельницкого, только в другую сторону, вернулись дворами к Славиному дому на Танковой (Лев ещё подумал – «Ну и название, как раз для пацифиста»), Юля перепроверила, не вернулся ли он домой (не вернулся), снова спустилась ко Льву, сообщила, что «мама начинает что-то подозревать», и они опять двинулись дальше – решили пройти пешком к метро «Заельцовская» и доехать до центра.

Юля, зябко передернув плечами, рассуждала:

- На улице очень холодно. Ему ведь тоже очень холодно, да? – Льву становилось только хуже от этих вопросительных уточнений. – Его нет дома у меня. Его нет дома у тебя. Кафе и магазины закрыты. Общественный транспорт не ходит. Только метро. Значит, он может быть в метро!

- Мёрзнуть на улице он тоже может, - нехотя возразил Лев.

- Зачем ему мерзнуть на улице, если можно зайти в метро? – не поняла Юля.

- А зачем ему заходить в метро, если можно вернуться домой? – огрызался Лев.

- Блин, ты прав… Когда ты так говоришь, всё реально начинает выглядеть жутко.

Он чуть не закричал на неё: а это что, не жутко на самом деле?! У тебя брат, блин, пропал!

Лев чувствовал, как бестолково всё, что они делают. Это бессмысленно. Он знал, что они не найдут его ни на улице, ни в метро, ни у театра оперы и балета, ни на каком-нибудь там сраном водохранилище – нигде. Он не мог придумать ни одной логичной причины, по которой Слава решил шататься в минус двадцать пять градусов по городу, не отвечать на звонки ни ему, ни сестре, и всё это вместо того, чтобы вернуться домой. Он хотел бы поверить, что это манипуляция, выражение крайней степени обиды, жертвой которой он сделал всех – даже своих родственников, но это было так на него не похоже, что ничуть не утешало.

Когда они добрались до кольцевой развязки возле «Заельцовской» Лев сдался. Он сказал, останавливая Юлю:

- Нет смысла никуда ехать.

- Почему?

- Потому что… потому что это огромный город, - жалостливо ответил Лев. – Он может быть где угодно! И одновременно может нигде не быть. Может… может, он где-то в лесу. Тут же дофига лесов. Вдруг он где-то там? Мы ни за что не найдём его в лесу. Может, его похитили, держат силой, закопали, съели, уб…

- Хватит! – прикрикнула на него Юля. – Ты что несешь?

Он беспомощно опустился на лавочку возле пустующей остановки и понял, что сейчас постыдно расплачется прямо при ней. В тот момент мысль о том, что это стыдно, была какой-то вялой, маячащей на фоне, а не передний план вылезли все остальные мысли: со Славой что-то случилось и он в этом виноват. Если бы не эта дурацкая перепалка… Он прокрутил её в голове от начала до конца: свои реплики, его реплики, и вздрогнул от ужасной догадки.

- Юля, всё хреново.

Она, перепугавшись, села рядом с ним.

- Что хреново?

- Уходя, он сказал: «Я пойду домой». Я точно помню. Домой. Не шататься по улицам, а домой. Значит, он не дошёл до дома.

Юля тут же врубила неубиваемый оптимизм:

- Может, он передумал?

- И куда пошел? Это было в полседьмого! – он почувствовал, как начинает погружаться в новые для себя эмоции – страх, смешанный с отчаянием. – Пять часов назад!

Юле перекинулось его отчаяние, как пламя перекидывается с ветки на ветку. Она поставила пятки на скамейку, обхватила себя коленями и сказала:

- Блин, я тогда… Я тогда не знаю! Я тоже переживаю!

Она заплакала первой и тогда Лев, с чистой совестью, заплакал вторым – по крайней мере, продержался дольше, чем девчонка.

- Последнее, что я ему сказал… что он нарисовал меня… как педика, - всхлипнул Лев, вытирая слёзы.

- А я ему… А я и не помню! – и Юля в голос разревелась, опустив лицо в варежки.

Как же ему хотелось сейчас забрать все свои гадкие слова обратно. Сказать ему, что он был не прав, что это гениальный рисунок, что его вообще никто никогда не рисовал, и для него этот подарок был ценнее всего на свете, и волосы золотистые ему понравились, и улыбка, как у дурачка, тоже, и пусть хоть вообще лицо ему губной помадой раскрасит – он будет только рад.

- Надо тогда в полицию идти, - снова подала голос Юля.

Он покачал головой:

- Рано. Не примут заявление.

- Бред какой! – разозлилась она. – А когда не рано? За пять часов его могли уже расчл…

- Хватит! – на этот раз пересказ отвратительных сценариев перебил сам Лев. – Давай расходиться по домам. Мы всё равно не понимаем, где искать.

Она согласилась. Он проводил Юлю до дома, они обменялись номерами телефонов у подъезда и договорились держать друг друга в курсе.

Возвращаясь домой, Лев воображал, в чём ему придется признаваться, если они пойдут в полицию. Он видел его последним. Они обязательно спросят, ругался ли он с кем-то накануне, и Лев ответит, что ругался – с ним, и ему придётся пересказать суть ссоры, и он будет пересказывать всё максимально точно, чтобы не запутывать следствие, и над ним, конечно, поржут, и на следующий день в местных новостях объявят о пропаже парня, который накануне поругался с… Как они его назовут? Любовником? Наверное, так. В общем, их выставят педиками, но он всё равно расскажет правду, лишь бы его быстрее нашли.

Ступив на порог дома, он устало выбрался из кроссовок (нажимая на пятки, лень было даже нагибаться), повесил на крючок куртку и только тогда заметил, что в спальне горит свет.

«Я выключал свет», - напомнил Лев сам себе, замедляя шаг.

Он рефлекторно сжал ключи в руке, как будто они могли ему чем-то помочь в случае такого наглого, неприкрытого ограбления. Но, сделав шаг в сторону, увидел, что в круглом кресле, по-турецки поджав ноги, сидит…

- Блять, какого хуя! – ключи с силой полетели на пол.

Слава подался вперед:

- Я тоже рад тебя видеть!

- Где ты был?! – Лев двумя большими шагами оказался в комнате.

- Это ты где был? – невозмутимо спросил Слава.

- Я искал тебя, мать твою!

- А мать мою ты зачем искал? – хихикнул Слава. – Она всегда дома!

Лев беспомощно сжал кулаки.

- Да ты… блин…

Он чувствовал себя невероятно злым и очень счастливым одновременно – не зная, какому чувству поддаться в первую очередь. Ему хотелось сообщить Славе, что он – самый любимый невероятный идиот, и что Лев очень рад, что он в порядке, но тем не менее сейчас его убьёт.

Подойдя ближе к креслу, он только тогда заметил, как Слава прижимает к виску белую ткань, в которую завернуто что-то твердое (лёд?). Он схватился за ткань, отводя её в сторону, и увидел кроваво-алую шишку на Славином лбу, сбоку, ближе к виску.

И злость, и радость тут же схлынули, уступая место тревоге и страху.

- Что случилось?

- Я не поладил с местными интеллигентами, - цыкнул Слава.

- С кем?

- С гопниками.

Лев тяжело выдохнул, чувствуя, что ночь будет долгой. Отправил Юле короткую СМС, что Слава у него, сходил в ванную, вымыл руки, вернулся с перекисью, спиртом и ватками. Подвинул в кресле Славу, вынуждая его сесть по-человечески, а не по-турецки, и пристроился рядом с ним, готовый начать осмотр повреждений.

- Рассказывай пока, - велел он. – По порядку.

- Ну, я обиделся на тебя и решил сходить на маникюр, чтобы себя утешить…

- Отличное начало, - хмыкнул Лев, заливая в рану перекись. – Ты что, ничем не обрабатывал?

Он поморщился:

- Ай, щипит!.. Нет… Кстати, тебе нравится? – он показал Льву растопыренные пальцы с блестящим гель-лаком кричаще-фиолетового цвета.

- Безумно, – сухо ответил Лев. – Местной интеллигенции тоже понравилось?

- Да, - довольно кивнул Слава. – Они подождали меня возле салона и попросили телефончик.

- Поэтому до тебя не дозвониться? – догадался Лев.

- Ага. Я продиктовал им свой номер.

- Ну а они что?

Лев начал обрабатывать кожу вокруг раны, и Слава снова зашипел.

- Ау!.. Они сказали, что я педик. Знакомая терминология?

- Ага.

- Еще и ногти покрасил, а это нехорошо.

- Ближе к делу, - попросил Лев. – Как ты получил по голове?

- Ботинком.

У него опустились руки. До этого ответа, видя шутливо-ироничный настрой Славы, он будто бы и сам заражался несерьёзным отношением к ситуации, но теперь, услышав про ботинок, он растерялся. Хотя что уж теряться… Очевидно, что не кулаком ему прилетело. Наверняка была шипованная подошва, как на берцах – она и оставила такой след на лбу.

- Они тебя избили? – вкрадчиво спросил Лев, чувствуя, как от злости проступают желваки на скулах.

Я их найду. Я их выслежу. Возьму с собой биту.

Слава задрал на себе футболку и показал лиловой синяк на правом боку.

- Избили. И телефон забрали.

Лев отставил на пол баночки с перекисью и спиртом, осторожно провёл пальцами по синяку. Слава болезненно поморщился.

- Уроды, - процедил Лев, убирая руку.

Он хотел вскочить, вытащить с антресолей тщательно спрятанную биту, сказать Славе: «Ты идёшь со мной. Ты мне их покажешь». Он хотел пойти туда, где всё это случилось, и ударить по ненавистным рожам, которых никогда не видел, но так ярко представлял – одутловатым, красным, примитивным.

Будто почувствовав этот порыв, Слава неожиданно схватил его за руку и, когда Лев повернулся к нему, очень тихо попросил:

- Побудь со мной.

Он не понимал, почему стал такой нестабильный, такой эмоционально уязвимый рядом со Славой. И минуты не прошло, как он злился, как мечтал порвать уродов на куски, но стоило услышать: «Побудь со мной», – и вот он уже расплывается от нежности, целует его в лоб, обнимает за плечи, осторожно прижимает к себе, и говорит на ухо, что он рядом, что любит его, что чуть с ума не сошёл, пока искал его в городе. И, конечно, самое главное: - Прости меня. Мне очень нравится твой рисунок.

- Почему ты не подождал меня дома? – спросил Слава. – Ты же сам оставил мне ключи.

- Я думал, что сильно обидел тебя и ты не вернешься.

- Ты сильно обидел меня, - согласился Слава. – Но это не значит, что я не вернусь.

Лев перехватил его взгляд, надеясь, что Слава поймёт, как он благодарен ему за эти слова и за готовность прощать. Но Слава, гаденько улыбнувшись, вдруг сказал:

- Ведь здесь остался мой патефон. Вот щас возьму его и пойду домой.

- Я хочу, чтобы вы оба остались, – попросил Лев.

Слава задумчиво провёл по его волосам, убирая пряди со лба, и на какой-то миг ему показалось, что он сейчас услышит: «Нет».

«Нет, я забираю свой патефон и ухожу. Навсегда»

Но Слава сказал:

- Хорошо.

- Ты как будто не уверен, - заметил Лев.

- Конечно, я не уверен.

- Почему?

Слава, вздохнув, неожиданно сказал:

- В детстве сестра постоянно дарила мне головоломки. Но самую главную она подарила мне в гей-клубе на семнадцать лет.

Опять метафоры.

- Я не понимаю, - признался Лев.

- И не нужно, - Слава передернул плечами, будто смахивая с себя этот разговор, и переменившимся беззаботным тоном спросил: - Сделаешь мне чай?

- Сделаю, - вздохнул Лев, выбираясь из кресла.

А на кухне, зависнув над заварником с пакетом чая в руке, он снова и снова прокручивал в мыслях: что значит головоломка?

Он непонятный?

Его невозможно собрать?

Он не складывается?

Лев и Слава [62-63]

Он пытался договориться со Славой, прийти к какому-то компромиссу. Сначала он просил не красить ногти вообще, но после лекции на тему: «Я делаю, что хочу, никому не мешают мои крашенные ногти, это только моё дело», Лев начал перебирать другие варианты: лак телесного цвета? Бывает же такой? А прозрачный лак? Ну, хотя бы черный, как у неформалов?

- Почему я вообще должен себя как-то ограничивать в самовыражении? – раздражался Слава.

На дворе была середина марта: прошло два месяца, как Слава впервые получил взбучку за своё «самовыражение», и Лев надеялся, что это был хороший жизненный урок, но становилось только хуже: простой лак стал гель-лаком, мама раздражалась, гопники улюлюкали в след, а у Льва сводило скулы.

Слава поставил прогулочную коляску на мокрый снег, сообщил, что сходит за игрушками, и снова скрылся в подъезде. Лев остался стоять рядом с коляской, изредка поглядывая на Мики – его он держал за шарф, как за поводок – именно так он понял Славину инструкцию: «Следи, чтоб никуда не убежал».

Ребёнок убегать и не думал: он завороженно смотрел на свисающие с крыши сосульки, сжимая в руках портативное радио, настроенное на местные политические новости. Слава рассказывал, что Мики успокаивается от монотонного голоса дикторов новостных станций («Единственный человек, который успокаивается от политических новостей в нашей стране», - скептически заметил тогда Лев).

Слава вернулся с пакетом игрушек, положил его в корзину под прогулочным блоком, погрузил в коляску Мики, плотнее завязал на нём шарф, и всё это – сверкая на солнце красными ногтями. Лев подумывал, не остановят ли их с вопросом, чей это ребёнок. Интерес резонный: откуда он мог взяться у парня типа Славы? Если бы у них в семье был такой родственник, его, Лёвина мать, точно бы не доверила ему ребёнка.

Но Юля была из какого-то другого вида матерей – она доверяла. Сама, тем временем, была в больнице, уже не первый раз за последние два месяца: решала какую-то типичную проблему женщин, кормящих грудью. Правда, она уже не кормила грудью, а проблемы не заканчивались. Лев не сильно вникал: акушерство и гинекологию он сдал едва ли лучше, чем психиатрию.

Они выехали с коляской со двора, и Слава предложил дойти до парка. Как и все жители этого города, Слава назвал «парком» сосновый бор. Льва удивляли новосибирские обычаи называть тайгу таким безобидным словом: разбили посреди города кромешный лес, проложили одну пешеходную дорожку и сказали – это парк. Он уже в нескольких таких «парках» побывал: заблудиться там – раз плюнуть.

- Возвращаясь к нашему разговору, - сказал Слава. – Почему я как-то должен ограничивать себя в самовыражении?

- Потому что ты уже один раз получил, – сдержанно ответил Лев.

- Так это им стоило бы перестать бить людей, - заметил Слава.

Льву показалось, что он где-то это уже слышал. Вздохнув, он терпеливо произнёс:

- Да, но они не перестанут, ты же понимаешь?

- И что теперь? Я должен не отсвечивать?

- Почему бы и нет? Или тебе так уж нужно эпатировать окружающих?

Слава прищурился:

- Эпатировать окружающих? Ты думаешь, дело в этом?

- Да я не верю, что тебе всерьёз нравится вся эта хрень, - раздражился Лев.

- Какая хрень?

- Крашеные ногти, женские шмотки… Ты же нормальный.

Что-то с грохотом брякнулось на асфальт, коляска резко затормозила, наехав на препятствие, и по инерции Лев тоже остановился. Слава посмотрел вперед, на землю и буркнул:

- Он уронил радио.

Подняв говорящую коробку, Слава отряхнул с красного пластика налипший снег и хотел было вернуть приёмник в Микины руки, как Лев запротестовал:

- Что ты делаешь?!

Слава дёрнулся, резко забрав радио обратно, чем вызвал у ребёнка возмущенный вопль.

- Что такое? – мигнул он, посмотрев на Льва.

- Он же начнёт её облизывать! Ты что, не заметил – он всё облизывает!

- И что?

- Она упала! Она грязная!

- Господи, да ничего страшного, - отмахнулся Слава, снова наклонился к Мики, но Лев опять прикрикнул:

- Не смей!

Слава выпрямился от возмущения – радио, однако, не передал.

- В смысле не сметь?!

- Я тебе не разрешаю!

- Как ты можешь мне не разрешить? Это мой племянник!

Племянник, тем временем, выдал ещё один протяженный вопль – пуще первого.

- Ты вообще понимаешь, сколько на ней сейчас дряни? – настаивал Лев. – Там же гельминты, и кишечная палочка, и... туберкулез!

- Боже, да у тебя везде туберкулез! А холеры там нет, как в Неве?

- Я тебе говорю серьёзные вещи!

- То есть у нас так теперь туберкулезом заражаются? – иронизировал Слава. – Полизав радио?

- Вообще-то алиментарный путь передачи не так уж и ре…

- А-А-А-А-А-А! – истошно завопил Мики, выкручиваясь в коляске на сто восемьдесят градусов и вытягивая руки к Славе. – АДАЙ!

Слава, не смотря на свою готовность спорить, отчего-то медлил, растерянно глядя на Льва.

- Нужно протереть! – подсказал Лев, пытаясь перекричать Мики. – Есть влажные салфетки?

- Нет.

- Почему нет?! Ты же вышел гулять с ребёнком, а дети вечно пачкаются!

- Да ничего подобного!

- Я знаю, что говорю, у меня младшая сестра!

- И что, она вечно пачкается? – засмеялся Слава.

- Ну, я помню, как ей было два года!

Пока парни пытались переспросить друг друга в вопросах гельминтов, грязи и степени запачканности двухлеток, Мики, отчаявшись привлечь к себе внимание, одним порывистым движением встал на подножку коляски, выпрямившись в полный рост, и та, накренившись, начала падать. Лев увидел это, как в замедленной съемке, но отчего-то сам стал очень замедленным: он попытался схватить коляску за ручки, но его пальцы проскользнули мимо, Слава потерял секунды, пока ставил дурацкое радио на землю, и когда схватил коляску, было поздно – Мики выпал, улетев лицом вперед.

Крик раздался такой, что вороны разлетелись с веток.

«Ну всё, всё, теперь у нас точно спросят, откуда ребёнок», - подумал Лев.

Слава поднял Мики на руки, нашептывая что-то ласково-утешительное, но чем сильнее Слава старался, тем громче начинал орать мальчик. Из разодранной щеки бежала кровь. Лев осторожно взял ребенка за подбородок и лоб, осмотрел голову на предмет других повреждений и, не найдя их, удовлетворенно кивнул: - Вроде порядок.

- Ага, порядок! - жалобно отозвался Слава. – С щекой что делать? Юля меня убьет…

- Есть…

Лев хотел спросить: «Есть спирт, зеленка, перекись водорода?», но вспомнил, что у этого олуха нет даже влажных салфеток, и махнул рукой.

- Я сгоняю в аптеку. Нужно чем-нибудь обработать.

- Нет! – внезапно возразил Слава. – Я сгоняю, а ты стой с ним.

И, не дожидаясь согласия, он передал орущего пацана Льву. Мики, вглядевшись в его лицо, закричал ещё сильнее и начал вырываться из рук. Льву тоже захотелось орать.

- Почему я должен с ним стоять? – не понял Лев.

- А вдруг он начнёт умирать? Ты знаешь, что делать.

- Да он не начнёт умирать, он просто…

«Просто поцарапал щеку», - хотел сказать Лев, но Слава уже бежал дворами до ближайшей аптеки.

Выдохнув, Лев огляделся по сторонам: нет ли какой-нибудь женщины, на которую можно спихнуть ребёнка и тоже сбежать? Никого не было. Он стоял на безлюдной улице в утро понедельника – с одной стороны завод металлоконструкций, с другой – почта России.

Посмотрев на Мики, который, сорвав голос, начал хрипеть, Лев попытался с ним договориться:

- Вот что ты плачешь? Не так уж там всё и страшно, – для убедительности он добавил: – Я – врач. Я точно знаю.

Хныканье стало затихать («Ого, сработало»), и Мики, прикрывая воспаленные глаза, привалился разодранной щекой к лацкану пальто Льва – а там, за лацканом, выглядывала белая рубашка. Лев встряхнул его, призывая проснуться.

- Нельзя! – сказал он, как собаке. – Я в белом, меня нельзя пачкать!

Ага, как будто ему было до этого дело!.. Мики сонно ткнулся к шее Льва, измазывая кровью и пальто, и воротник рубашки. Он глубже задышал, призывая самого себя к терпению.

- Ладно… Ладно… - приговаривал Лев незнакомым, более высоким голосом. – Это нормально… Дети всегда всё портят…

Когда Слава вернулся с зелёнкой, перекисью, ваткой и бинтами, Мики уже мирно сопел у Льва на плече, пока сам Лев ходил взад-вперед, ловя умилительные взгляды прохожих. Чертовы прохожие… Вот когда надо было спихнуть ребёнка – не было никого, а как он сам справился, так все стянулись посмотреть, и ходят теперь, зыркают.

Слава тоже умилился, сделав брови домиком:

- Как мило…

- Буди давай, - шепотом приказал Лев. Шепотом – чтобы не разбудить, естественно.

- Жалко, - ответил Слава. – Может, до дома донесешь?

- Ага, там твоя мама, а я весь в его крови, она решит, что это я сделал!

- Что? Подрался с двухлеткой? – фыркнул Слава. – Хотя… Ты можешь.

Лев, сердито фыркнув, решил проигнорировать эту глупую иронию. Слава подкатил коляску ближе к нему и велел:

- Сажай. Только осторожно, а то он опять заорёт.

Лев присел на корточки перед коляской и, придерживая голову Мики за затылок, аккуратно вернул малыша на место. Мальчик нахмурился, поежился, опустил подбородок к правому плечу, но глаза не открыл. Парни выдохнули: спит.

Слава посмотрел на зеленку в своей руке.

- Может, обработать, пока не видит?

- Он тогда точно проснётся и будет орать, - возразил Лев.

- Думаешь?

- Конечно, зелёнка – это больно, - Лев поморщился, вспоминая детские травмы. – Как будто в аду горишь.

Они, сидя по разные стороны от коляски, подняли друг на друга глаза – одинаково потерянные. Лев негромко сказал:

- Прости за то, что я сказал насчёт ногтей. Я просто переживаю.

Слава опустил взгляд на свои пальцы, сжавшиеся вокруг «бампера» коляски.

- Да ничего, - едва слышно произнёс он.

- Мне нравится твой лак, - поспешно заверил Лев.

Слава грустно улыбнулся:

- Зачем ты врёшь?

Он поправился:

- Мне нравится всё, что связано с тобой. Значит, каким-то образом и… и лак тоже.

Засмеявшись, Слава потянулся через коляску ко Льву, а Лев – от Славы. Тот оглянулся по сторонам.

- Никого же нет.

- Ребёнок есть, - Лев взглядом указал на Мики.

- Он спит.

- Неважно. Не надо, - попросил Лев, вставая на ноги.

Слава выпрямился, поднял отставленное в сторону радио и бросил его в корзину. Оно, не затыкаясь, вещало про минувшие выборы в госдуму. Как бы между делом, Слава поинтересовался:

- Ты голосовал за «Единую Россию»?

Лев не ожидал такого поворота в разговоре. Признаться, он ни за кого не голосовал: предыдущий день он провёл дома, за учебниками, а не на выборах.

- Нет, - сдавленно ответил он.

Слава удовлетворенно кивнул:

- Хорошо. А то я бы тебя бросил.

Лев нервно засмеялся, но тот оборвал его:

- Что смешного? Я серьёзно, - и, толкнув перед собой коляску, пошёл вперед.

Лев поплёлся следом, решив, что надо срочно придумать, за кого голосовать. Точнее, надо выяснить, за кого голосует Слава, и голосовать за тех же самых.

Хотя стоп.

Он ни за кого не голосует! Ему же семнадцать! Тогда чего выпендривается? Господи, как с подростками сложно…

Скорее бы прошёл этот месяц: в апреле ему исполнится восемнадцать, и он станет нормальным. Так, по крайней мере, Лев видел его резкое взросление.

Лев повернулся к окну, поднял на вытянутой руке снимок округлой железы. На солнце плёнка хорошо высвечивала землисто-серое изображение с белым сгустком в области соска – от него, будто щупальца, тянулись непонятные волокна. Он снова развернулся к обеденному столу, опустил снимок, и сцепил руки в замок под подбородком. Глаза не поднял, поэтому Юле и Славе пришлось пригнуться, чтобы разглядеть его выражение лица. В конце концов, Слава требовательно спросил: - Ну?!

Лев посмотрел на Юлю.

- Мастит, значит?

- Они так говорят, - она развела руками. – Или лак… лакта…

- Лактостаз.

- Ага, точно!

Слава упорно пытался поймать взгляд Льва:

- А ты что думаешь?

Он пожал плечами:

- Что я могу думать? Я ещё не закончил университет, а эти врачи, к которым вы ходите, наверное, закончили…

- Но, если они правы, почему лечение не помогает? – беспомощно спросила Юля. – Мне только хуже становится, у меня из-за их лекарств температура тридцать семь и пять.

«Может, не из-за лекарств», - подумал Лев, а вслух спросил, указав на снимок:

- Можно я возьму?

Юля посмотрела на него с надеждой – как на человека, у которого есть план.

- Можно! А куда?

- Посоветуюсь кое с кем. Завтра верну.

Но чтобы «кое с кем» посоветоваться, надо было сначала «кое с кем» помириться.

За последний год Лев хорошо научился извиняться. Раньше слово «прости» застревало у него поперек горла, а теперь, со Славой, который так легко и бесхитростно извинялся, Лев перенял эту манеру. Он понял, насколько такая привычка упрощает взаимоотношения: одно слово экономит целые часы жизни, которые люди привыкли тратить на выяснение, кто прав, а кто виноват. Да, в некоторых вопросах он был принципиален и ни за что бы не стал просить прощения, но если дело касалось всякой ерунды – того же лака для ногтей – почему бы и не сказать, что Слава прав? Он не прав, конечно, но пусть думает, что прав.

Конфликт с Артуром тоже был принципиальным: Льву вовсе не хотелось извиняться за бокал вина, перевернутый на его рубашку, потому что это было заслуженно. Потому что это он, Артур, должен извиняться перед ним за все те мерзости, что говорил про Славу. Но никто не хотел идти на перемирие, а оставаться в натянутых отношениях стало невыгодно.

Во-первых, никакого врачебного окружения у Льва не успело сформироваться. У него была только его группа – десять однокурсников лечфака, ни один из которых не внушал ему доверия. На практических базах он всегда крутился вокруг реаниматологов, анестезиологов и хирургов, желая попасть в самое, как они это называли, «мясо». Сейчас ни один из них не мог ему помочь.

А вот Артур – мог, и это во-вторых. Единственный врач, знакомый ему близко, и как раз – нужной специальности. Лев подумывал обратиться к преподавателям на кафедру онкологии и лучевой терапии, но, вот незадача, онкологию на пятом курсе у него преподавала Эльза Арнольдовна – мама Артура. Она была профессором, доктором наук, практикующим врачом – в общем, университетским всем-всем-всем. И Льву неудобно было идти к ней, не помирившись с её сыном (кто знает, насколько подробно тот посвящает мать в свои конфликты с друзьями?) В общем, наступив на горло своим принципам, Лев извинился перед Артуром. Но чтобы тот не подумал, что он прям искренне извиняется от нечего делать, сразу же добавил: «Мне нужна твоя помощь». Они говорили по телефону, Лев услышал самодовольное хмыканье в трубке, и потом совсем неожиданное предложение сходить в бар, выпить.

- Ты же знаешь, что мне нельзя, - холодно ответил Лев.

- Почему? – усмехался Артур. – Ты же не кодированный.

- И не хочу быть кодированным.

- Не драматизируй, дорогой. Возьмём что-нибудь легкое.

Да, Лев ещё в гей-клубе Сан-Франциско понял, как на него влияет «что-нибудь легкое». Но подозревая, что Артур может сдать назад, если Лев начнёт злиться и выдвигать свои условия, он согласился на такой формат встречи.

Они увиделись в девять вечера в центре города, место выбирал Артур. Льву даже понравился тот бар: небольшой, музыка играла тихо, никаких пьяных компаний – посетители сидели в мягких креслах по два-три человека за столиком. Артур опоздал на десять минут, заказал стейк и бутылку вина на двоих, уточнил у Льва, будет ли он что-нибудь («Я угощаю»), но тот покачал головой.

- На голодный желудок быстрее напьешься, - улыбнулся Артур.

Лев об этом подумал, но всё равно отказался. Кусок в горло не лез.

Официант поставил на столики два бокала, откупорил бутылку и заполнил бокал Льва бордовой жидкостью. Артур, как на зло, тут же спохватился говорить тосты:

- Ну, давай за встречу?

Льву пришлось чокнуться с ним и поднести бокал к губам. Он постарался не делать больших глотков.

Нужный разговор не клеился. Артур долго распинался на общие темы: как тяжело сейчас найти работу молодым специалистам, вот то ли дело раньше, у его мамы («Кстати, о твоей маме…» - хотел вставать Лев, но не успел), всё было предопределено: заканчиваешь институт и точно знаешь, что государство не даст пропасть тебе без работы, а сейчас он, врач, должен ходить по больницам, обивая пороги, и доказывать, что он им нужен, а разве он может быть им не нужен, или, может, у нас страна не первая в мире по онкологическим заболеваниям, или, может, у нас онкологи на дорогах валяются, или…

- Кстати, об этом я и хотел по…

- Или вот что они хотят? – говорил Артур, не слыша его. – Ну там, сверху. Что надо реформировать здравоохранение. Они постоянно это талдычат и все соглашаются, а сами продолжают пользоваться выгодами текущей ситуации…

Лев, отчаявшись достучаться, решил позволить Артуру выговориться, а сам стал небольшими глотками цедить вино. Всякий раз, когда его бокал пустел больше, чем наполовину, Артур подливал – и ему, и себе.

Спустя сорок минут разговора Артур начал проклинать зажравшихся стоматологов, которые вообще не врачи, а так – «недоврачи», но за каким-то чертом получают «кучу бабок», и вдруг:

- Кстати, я подцепил себе мальчика со стомфака.

- Чего? – Лев нахмурился, не уследив за мыслью: недоврачи, бабки, мальчик со стомфака…

Артур сладко потянулся в своём кресле и сказал:

- Мальчик типа твоего. Семнадцать лет. Наивные они, да?

Лев молчал, не зная, какой реакции ждёт Артур. Он опьянел, как ни старался этого избежать, и теперь становилось не ясно: ничего не получается уловить из разговора, потому что алкоголь ударил в мозг, или потому что Артур действительно порет чушь?

Он помнил, что, во избежание новой ссоры, нельзя огрызаться с Артуром, поэтому вместо: «Сам ты наивный, придурок», ответил:

- Ничего они не наивные.

«А кто эти они, блин?», - подумал Лев, чувствуя, как всё-таки теряет связь с реальностью.

- Как у вас со Славой? – Артур скабрезно улыбнулся.

- Нормально, - ответил Лев, потянувшись через стол за бутылкой.

Артур, проследив, как он наливает вино в бокал, спросил:

- Решили свою проблему?

- Какую? – не понял Лев.

- Ну… Ты его того? – Артур подмигнул Льву. – Распечатал?

- Распечатал?

Артур рассмеялся:

- Ты и правда совсем не умеешь пить.

Лев подумал: пока хоть что-то помнит и соображает, нужно обсудить проблему, из-за которой он вообще решил мириться с Артуром.

- Кстати, о Славе… Можешь посмотреть снимок его сестры?

- Какой?

- Э-э-э… Старшей.

Артур прыснул:

- Какой снимок, а не какой сестры!

- А, - Лев почувствовал себя глупо. – Мам… Мамо…

Чёрт, он же знает, как это выговаривать! Почему не получается?

- Сиськи, - упростил Артур.

Так упростил, что Льву стало не по себе. Он поправил его:

- Молочные железы.

- По-нашему – сиськи.

- «По-нашему» – это по какому? – он почувствовал, как трезвеет от злости. – Ты же врач.

Артур закатил глаза:

- Какой ты зануда, – он хлебнул из бокала, звонко поставил его на стол и, на удивление, перешёл к делу: – Завтра приезжай в онкодиспансер. До обеда только, потом я уйду. Лучше принеси всё, что есть, анализы там, если она сдавала.

Лев подобрался и мигом передумал спорить о «сиськах»:

- Конечно. Спасибо!

Артур долил остатки вина в свой бокал, щегольски щелкнул пальцами, подзывая официанта, и попросил ещё одну бутылку. Лев замотал головой:

- Не-не-не, мне хватит!

Но официант уже отходил, приняв заказ. Артур улыбнулся:

- Да ладно, ты вроде ничего, держишься.

- Я уже пьяный! – заспорил Лев.

- Но вполне милый. На изнасилования пока не тянет? – он ухмыльнулся, будто это что-то смешное.

Лев так и сказал, помрачнев:

- Не смешно.

Но Артур не успокаивался:

- Или тут пока нет подходящих кандидатов? Слава, кстати, дома ждёт?

Слава действительно ждал его дома: был вечер пятницы, а по договоренности с мамой Слава жил на выходных «у друга», а в будние дни – с ней. Той, конечно, это не нравилось: «Что у тебя за друг такой? Его родители не против, что ты у них ночуешь?», Слава отвечал, что друг живёт без родителей, и мать хваталась за сердце: «Он что, такой взрослый?», но Слава говорил: «Не, не очень взрослый, учится в университете». Хорошо, что мама не уточняла, на каком курсе.

Лев, нахмурившись, сказал, что ничего Славе не угрожает, и хватит его спаивать, но Артур его «хватит» будто за брошенный вызов принял.

- Да перестань, самое время лишить его девственности. Пей давай, – и он кивнул на вино, которое ещё оставалось в бокале Льва.

Это было не его дело, но Лев всё равно решил объяснить:

- Мы занимаемся сексом, просто по-другому, а ничего этого, что ты там говоришь, мне и не надо.

- Прям не надо? – Артур недоверчиво приподнял правую бровь.

- Прям не надо, – уверенно ответил Лев. – Я давно уже не думаю ни о чём таком.

Это была правда: с тех пор, как Слава сказал, что ему это неинтересно, а фантазии Льва начали говорить: «Нет», он перешёл в своём воображении только на согласованные формы секса.

- Ну так подумай, – сказал Артур. – Подумай, как придёшь домой, а там он, твой красивый мальчик, с красивым телом, который так и просится, чтобы его прижали к себе, приласкали…

Артур говорил, смакуя описания – и как его надо поцеловать, и как уложить на спину, и как приподнять бедра, чтобы наконец нежно… Лев, слушая, всё это представлял: и как поцеловать, и как уложить, и как вставить. Ему, Льву. Не Славе.

Господи, сколько он уже выпил?

- Слушай, я лучше правда домой, -– произнёс Лев, вставая из-за стола. – Завтра увидимся.

- О, сработало, – обрадовался Артур. – Ну давай, удачи тебе там! – это он уже в след кричал. – Расскажешь потом, как всё прошло!

Лев решил пройтись до дома пешком: снег растаял, слякотный период закончился, пахло мокрой землей, цветущими деревьями и пылью. Он надеялся, что эта странная смесь весенних ароматов его взбодрит, приведет в чувства – он помнил, что нельзя позволять себе расслабляться, что в последний раз, когда он был в похожем состоянии, всё кончилось плохо.

Но сейчас он был не настолько пьян. Он мог идти, даже не выдавая себя походкой. Немного туго соображал, медленно водил глазами (если водил быстрее – кружилась голова), но ничего такого. Ни единой мысли про насилие. Совсем.

Беспокоили другие. Но на них Лев пытался не концентрироваться – они от пьянства, от нервов, от дьявола, в общем, от чего угодно, но точно не от искренности желаний.

Он был дома в первом часу ночи. Его встретил Слава: сонный, но одетый – сразу видно, даже не ложился. Ждал.

Чтобы не напугать, Лев решил предупредить с порога:

- Я выпил. Я пьяный. Но ничего страшного. У меня всё под контролем.

Слава ничего не ответил, пропуская его в квартиру, и в этом молчании Льву почудилось осуждение. Чтобы разрядить обстановку, он начал оправдываться, что был с Артуром, и говорил про очень важные дела: сложности поиска работы для молодых специалистов, реформы системы здравоохранения, стоматологов и, конечно, «про твою сестру». В спальне он сел на кровать, но, не выдержав давления гравитации, тут же откинулся на спину, чувствуя, как становится легче: меньше кружится голова, меньше мутит. Слава забрался на кровать следом за ним, поставил подбородок ему на грудь, обнял руками за корпус и показался совсем прежним. Спросил: - Ты много выпил? От тебя почти не пахнет.

- Я мало пью, но сильно пьянею, - объяснил Лев. – Сильнее, чем средние люди в температуре по палате… Или это как-то по-другому звучит?

- Немного по-другому, - улыбнулся Слава.

Лев опустил на него взгляд, провёл пальцами по щеке, чувствуя приятную колкость под подушечками.

- У тебя щетина.

- Ага.

- Ты мужчина.

- Правильное наблюдение, - похвалил Слава.

Когда Лев сказал это – «Ты мужчина» – он, сам не зная почему, испытал волнующее возбуждение, и картинки, преследующие его весь вечер, стали возвращаться. Его критичность к ним уходила на второй план и он, воодушевившись, вдруг решил, что они – нормальные.

Поэтому, приподнявшись на локтях (и вынуждая Славу убрать подбородок с его груди), он с придыханием заговорил:

- Знаешь, о чём я сегодня думал? Я думал, что раз я гей и люблю мужчин, то мне, кажется, нравится всё мужское в мужчинах. Твоя щетина, например. И твои мускулы. Особенно бицепсы, когда ты обнимал меня в нашу первую ночь, я их трогал. И мне нравится, как я себя чувствую рядом с тобой, таким… Ты понимаешь, что я хочу сказать? – он попытался поймать взгляд Славы.

- Понимаю, - улыбнулся тот, показывая ямочку. – Мне тоже всякое такое нравится.

- Глупо отрицать это, да? Если бы мне не нравились мужские признаки мужчин, я бы любил женщин.

- Да, наверное.

- И иногда, ну точнее сегодня, раньше я не знаю, ну может быть и раньше, может быть, когда я трогал твои бицепсы, но вот сегодня точно, но иногда тоже точно, я хочу, чтобы мы… ну… чтобы ты меня… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

- Думаю, в таком вопросе лучше не догадываться. Просто скажи, что хочешь сказать.

- У меня плохо получается говорить, - выдохнул Лев.

- У тебя отлично получается говорить, - поддержал его Слава.

- Да? Ладно, - он облизнул губы, набираясь решимости. – Я хочу, чтобы ты взял меня.

Слава ответил незамедлительно:

- Это нормально!

Лев, обрадовавшись такой поддержке, спросил:

- Правда? Ты бы хотел?

- Да, я бы хотел.

- Тогда давай!

Слава растерялся:

- Прямо сейчас?

- А когда?

- Не сейчас точно.

- Да блин, почему? – по-детски расстроился Лев.

- Потому что ты пьяный.

- Ну и что? Зато мне так проще!

- Я боюсь, что утром ты не будешь согласен с тем, что говоришь мне сейчас.

- Я буду. Честно.

- Тогда потом и вернемся к этому разговору.

Уловив непреклонность в Славином тоне, он нехотя сдался: потом так потом.

Встав с кровати, он прислонился спиной к стене, чтобы удерживать равновесие, и принялся расстегивать рубашку – очень медленно, промахиваясь пальцами мимо пуговиц. Слава, тем временем, расстилал постель.

Наблюдая за ним, Лев с грустью спросил:

- Ты меня хотя бы обнимешь? Как тогда.

- Обниму.

Ночью, окутанный Славиным теплом, он быстро начал проваливаться в сон, как вдруг услышал шепот над ухом:

- Лев…

Он распахнул глаза.

- Что?

- Я рад, что ты мне об этом сказал.

- А… Ладно.

- Это смело.

- Угу, - сонно промычал он.

- И… и ничего страшного в этом нет.

- Я знаю.

- Хорошо. Я просто не уверен, что ты знаешь…

Слава шептал что-то ещё, но Лев уже не слышал: он спал, и видел сны, в которых Слава не сказал ему: «Ты пьяный», в которых Слава сказал ему: «Давай», и они это сделали.

Лев и Слава [64]

Утром он открыл глаза, сразу всё вспомнил и едва слышно прошипел:

- Блять.

Про всё сразу.

Немилосердно, до звона и давления в ушах, болела голова.

Часы показывали одиннадцать, а Артур просил приехать до обеда. Чтобы быть к часу в онкодиспансере, нужно было отдирать себя от кровати как можно быстрее.

Он вспомнил их разговор со Славой, случившийся перед сном – а лучше бы не вспоминал. Кому-то алкоголь отшибает память, а у него из последствий только жгучая боль в висках и во рту как будто крысы насрали. Прекрасно, блин. Можно с кем-нибудь поменяться?

Осторожно, стараясь резко не вертеть головой, он огляделся и обнаружил, что лежит один. Взгляд зацепился за бутылку с минеральной водой, заботливо оставленную на тумбочке. Схватив её, Лев отвинтил крышку и залпом выпил почти половину. Поставив бутылку, он запоздало пожалел о таком порыве и прислушался к себе: не просится ли содержимое обратно?

Вроде нормально.

В коридоре послышались шаги, Лев внутренне съежился и натянул одеяло повыше, как будто оно могло спрятать его целиком.

Нет, нет, нет, не иди сюда…

Слава пришёл. Заглянул в спальню и коротко махнул рукой:

- Привет! Я купил минералку и аспирин. Я пытался найти аспирин у тебя, но, кажется, у тебя вообще нет аптечки…

Лев кивнул: мол, ты прав. А сам думал вообще не про аптечку, а про вчерашний разговор. Как же стыдно ему было – до жгучего ощущения в груди, до залитых краской щек. Казалось, даже дышать тяжело: воздух заряжен стыдом.

И Слава ведь тоже этот разговор помнил. Стоял, говорил про аспирин, а сам, наверное, крутил в мыслях вчерашний день. Думал, какой он, Лев, порочный, как низко он может пасть.

- …могу ещё что-нибудь принести, если нужно.

Слава что-то долго объяснял перед этим, но Лев прослушал. Он покачал головой, мол, ничего не надо, и коротко сообщил, что сходит в душ и уедет «по делам».

У Славы дрогнул голос:

- Насчёт Юли?

- Да.

- Можно с тобой?

- Нет, - строго ответил Лев. – Я сам.

Он так и не признался ему, что подозревает у Юли рак. Он так и не рассказал, что Артур – онколог (Слава не спрашивал, а Лев считал, что, в таком случае, не обязан уточнять).

Когда Слава вышел из спальни, Лев расслабился и откинул одеяло, с разочарованием опуская взгляд на топорщившийся гульфик трусов. Он был готов захныкать: всю ночь снилась какая-то хрень, а на утро – вот это.

«Обязательно надо сейчас, да? – мысленно огрызался он с собственным организмом. – У меня болит голова, меня тошнит, мне вообще не до этого…»

Он сделал всё, что полагается: сначала пописал, потом залез под холодную воду (от чего стал ещё злее, чем был), но эрекция всё равно не проходила. Самый очевидный способ его не устраивал: едва он прикасался к члену руками, как начинал фантазировать что-то не то – ну, про Славу, как они с ним… В общем, не очень интересно, а самое главное: странно, стыдно, совсем не так, как он привык, и это пугало – откуда оно вообще взялось в его голове?

«Это потому что я пил, – объяснял себе Лев. – Сначала я напился, и мне стало представляться что-то не то, и поэтому сны странные, и стояк, а Шева всегда говорил, что в похмелье самый жесткий стояк, вот он и не проходит…»

Короче, утешал себя мудростями от четырнадцатилетки.

Время поджимало, поэтому, делать нечего, он включил воду погорячее, зажмурился, разрешил представить себе всё, что хотел – чем больше отпускал контроль, тем хуже были эти представления – и кончил в самый ужасный момент своей фантазии: он представлял себя под Славой, и как тоже кончает, и как… Блять.

Он с отвращением поболтал рукой под струей воды, смывая с пальцев следы спермы – белая жидкость, смешиваясь с водой, убегала в сливной сток, и Лев надеялся, что его влажные мечты отправились туда же, вместе с ней. Стало легче.

Он вылез из душа и забеспокоился, что провёл там слишком много времени. А вдруг Слава подумает, что он там дрочил? То есть, он, конечно, это и делал, но не хотел, чтобы Слава это понял. Иначе бы он тогда и всё другое понял.

Он привёл себя в порядок перед зеркалом: умылся, почистил зубы, уложил волосы, попшикался сандаловым одеколоном и внимательно посмотрел на своё отражение: ничего странного? Подозрительного? Ни кругов под глазами, ни болезненной бледности – ничто не выдавало, что он вчера пил, что у него болит голова, что он хочет в ж…

Да хватит об этом!

В коридоре он снова столкнулся с внимательным взглядом Славы: пока шнуровал ботинки и надевал пальто, тот глаз с него не сводил. Лев всё боялся, что он припомнит. Но Слава подозрительно молчал. Выжидал.

Всякий раз, как он делал вдох, чтобы что-то сказать, Лев внутренне сжимался: вот щас, вот щас… Но Слава говорил совсем другое.

- Может, минералку возьмешь с собой?

- Давай.

Слава принес бутылку из спальни, Лев, щелкнув застежками на кожаном портфеле, убрал её внутрь: между маммографией и общим анализом крови. Посмотрел на Славу, стараясь при этом не сталкиваться взглядами.

- Ну, я пошёл.

- Подожди.

Момент настал. Сейчас он спросит: «Кстати, ты ещё не передумал?». Или (Лев не знал, что хуже) скажет: «Да, я знаю, что ты там дрочил».

Он повернулся к Славе и получил прощальный чмок в мягкие губы.

- Всё, теперь иди, - улыбнулся тот.

Он спешно вышел за дверь, и сразу вдохнул полной грудью: дома у него не получалось это сделать, от всех этих разговоров, переглядываний, недомолвок в квартире висела липкая атмосфера, в которой, как мухи в паутине, застревали любые его фантазии, и оставались там навсегда, как бесконечное напоминание о его бесстыдствах.

До онкодиспансера Лев добрался к часу, едва успев проскочить мимо регистратуры до того, как тётенька-оденьте-бахилы начнёт кричать: «У нас обед, куда припёрлися!». Артур ждал его на втором этаже в кабинете заведующей отделения: на двери висело имя Эльзы Арнольдовны, но мамы Артура на месте не было.

Проигнорировав едкое: «Хорошо выглядишь для утреннего похмелья», Лев вытащил перед ним рентгеновский снимок, листки с анализами и выжидательно посмотрел: давай, мол, рассказывай, доктор.

Артур взял снимок и на вытянутой руке поднес его к окну. Долго смотрел, прежде чем сказать:

- Ну да. Неоднозначно.

- Ага.

- А что, другие врачи не говорили, что подозревают опухоль?

Лев развел руками:

- Она ничего не говорила про опухоль. И я ей ничего не говорил про опухоль.

- Может, не хочет говорить, - предположил Артур, опуская снимок на стол.

- Кто не хочет? – удивился Лев. – Врач?

- Нет. Она не хочет говорить. Или слышать. Думает, что ты скажешь ей что-то другое, обнадеживающее.

- А я скажу? – уточнил Лев, имея в виду: «Может, ты видишь другие, не такие страшные варианты?».

Артур, прослушав его вопрос, задал свой:

- Почему биопсию не назначали?

- Не знаю. Может, потому что кормящая?

- А сейчас кормит?

- Нет.

- Надо биопсию.

Артур сел за стол, задумчиво глядя на снимок, и Лев, взяв из угла кабинета стул, сел напротив него. Спросил с надеждой:

- Не может там быть чего-то другого?

- Может, наверное, - ответил Артур, как показалось Льву, исключительно из жалости.

- У неё хорошие анализы, - Лев сунул ему под нос листок с печатью лаборатории.

Артур послушно глянул в него и сразу сказал:

- СОЭ повышен.

- Не сильно! – вставил Лев.

- Но повышен.

- А остальное вроде ничего, - упорствовал он.

- Но СОЭ – это рак, – Артур поднял на него погрустневший взгляд. Вздохнув, он указал на снимок: – И это, я думаю, тоже.

Чёрт.

Поникнув, он откинулся на стул, устало провел ладонями по лицу. Артур сказал, будто пытаясь забрать свой прогноз назад:

- Слушай, в любом случае: нужна биопсия. Пока рано что-то говорить, это просто догадки.

- Ты можешь выписать направление на биопсию?

Артур будто смутился:

- Давай лучше не я. Давай я к маме запишу, она заодно сама на всё это посмотрит.

Прикинув, какая очередь может быть на приём к доктору медицинских наук, Лев сказал:

- Там, наверное, долго будет.

- Я попрошу её найти время, - пообещал Артур. – Может, в середине следующей недели? Числа девятнадцатого?

Славин День рождения.

Лев покачал головой:

- Лучше после девятнадцатого. Любой день после.

Артур согласился, пообещал, что переговорит с матерью и позвонит для уточнения времени. Они скорбно замолчали. На фоне непростого разговора даже Артур потерял свою извечную, сквозящую в каждой фразе сальность, и теперь казался Льву приятным, сочувствующим человеком.

Лев забрал со стола снимок и анализы, сунул их обратно в портфель, оставленный на вешалке у входа. В тот момент, когда он это сделал, будто бы убрав из-под носа Артура навязчивое напоминание о драматичности происходящего, его похабный друг стал прежним. И, закинув ногу на ногу, спросил: - Кстати, как у вас всё вчера прошло?

- Что прошло? – раздраженно спросил Лев, застегивая портфель. – Я спал. Нормально спал. Спасибо, что спросил.

Уперев локоть в стол, Артур положил подбородок на ладонь и улыбнулся:

- Да не злись ты так.

Лев осёкся, напомнив себе, что Артур помогает, что сейчас и правда ни к чему спускать на него всех собак, и неожиданно для самого себя проворчал, возвращаясь на место за столом:

- Ладно. Извини.

- Ты такой… взвинченный всегда, – заметил Артур как бы между прочем. – Не может удовлетворённый человек быть таким взвинченным.

- О да, с Яковом я был само спокойствие, – хмыкнул Лев.

Задумавшись, Артур неожиданно согласился:

- Точно, ты и тогда был взвинченный. Видимо, он тебя тоже не удовлетворял.

Лев нервно засмеялся от этих попыток проанализировать его поведение.

- Ну да, давай, отмени ебнутого папашу и малолетних бандитов из моего детства, сведи всё к тому, что я взвинченный, потому что меня никто не трахает.

Блин, не так сказал.

Артур округлил глаза, довольно заулыбался, обрадовавшись этой ошибке.

- Заметь, твои слова, не мои.

- Я оговорился, – сдержанно ответил Лев, напрягая скулы.

- Да ладно, – пожал плечами Артур. – Я же не осуждаю.

- Ничего не «да ладно». Я оговорился, – настаивал он.

Артур заговорил с ним, как с ребёнком:

- Лев, да ничего страшного. Просто скажи ему, что хочешь именно этого, вот и всё.

- Прекрати издеваться!

- Я не издеваюсь, - спокойно ответил Артур.

Лев растерялся, потому что, кажется, и правда не издевался. Тогда он разозлился ещё больше: он что, всерьёз ему это советует?!

- Ты издеваешься, если говоришь мне это сейчас на полном серьёзе, - холодно произнёс Лев.

- Почему? – искренне не понял Артур. – Что в этом такого? Меня вот трахали, хотя я тоже, как ты… Ну, помладше люблю.

- Во-первых, я не спрашивал, что с тобой делали, – закатил глаза Лев. – Во-вторых, не сравнивай себя и меня.

- О, вот это заявление, – обиженно сказал Артур. – Чем ты лучше меня?

- Ну, ты… ты… Тако-о-ой, – он передразнил его едва заметные манерные интонации, усилив их раза в два. И, посерьезнев, хмуро добавил: – А я такой.

- И что это значит? – не понял Артур.

- Что тебе вот это всё нормально, когда тебя… Ну ты понял. А мне – нет.

Артур засмеялся, делая нарочито низкий голос и передразнивая теперь уже его:

- Потому что ты такой?

- Да! – беспомощно согласился Лев, хоть и чувствовал, что это странный разговор.

- Серьёзно? – Артур выпал из образа, рассмеявшись совсем открыто. – Ты серьёзно чего-то не делаешь просто потому, что воображаешь себя брутальным, холодным мужчиной, который не знает ни любви, ни жалости?

Лев чуть не задохнулся от возмущения:

- Я не воображаю! Я такой есть!

- Ну да, особенно сейчас, когда говоришь это с негодованием пятилетки.

Лев замолчал, обиженно сложив руки на груди, но поймал себя на том, что опять действует как пятилетка, и положил руки обратно на стол. В такой позе делать вид, что ты обиделся, было сложнее, поэтому для верной передачи эмоций пришлось хмуро уткнуться в пальцы.

Артур негромко спросил:

- А ты вообще знаешь, чего хочешь? Или делаешь то, что положено делать холодным настоящим мужикам?

- Я знаю, чего хочу, - твердо ответил Лев. – Я… я даже ничего такого не представлял никогда. У меня всегда было всё в голове… по-нормальному.

- Сложно воображать о мороженом, если никогда не видел мороженого, - заметил Артур.

Опять метафоры! Но на этот раз он понял.

- Что я, по-твоему, никогда не видел, как это делается? Я… я всё видел. Я даже делал. Ну, с другой стороны, в смысле.

- Ты просто не допуск…

- Всё, хватит! – перебил его Лев, поднимаясь со стула. – Я не хочу об этом говорить. Мы… ты… как ты вообще пришёл к этой теме? Мы вообще-то говорили про рак!

- Ну, та тема себя исчерпала, - пожал плечами Артур.

- И что? Это был серьёзный разговор! А ты тут начал…

Он запнулся, почувствовав себя лицемером. Вспомнил, чем сам занимался, перед тем как сюда прийти.

- Всё, я опаздываю, - сказал Лев, хотя никуда не опаздывал. – И тебе тоже пора, ты сказал, что тут до обеда, а уже после обеда, так что… Пока, спасибо за помощь!

- Приятно было поговорить! – услышал Лев, когда уже захлопывал дверь кабинета.

Он пулей сбежал по лестнице, проскочил мимо тётеньки на регистратуре, забыл попрощаться, получил в след ругательство и, наконец, оказался на улице. Перевел дыхание.

То, что с ним происходило – это кошмар. Это болезнь, которую невозможно контролировать. Оно лезет тебе в голову, хочешь ты этого или нет. Прямо как в двенадцать лет, когда он почувствовал первую мучительную тягу к Юре, оно тоже пробиралось в сознание. Тогда он ещё ничего не знал, не знал, как бывает, и это запретное влечение даже не оформлялось в четкие картинки, а потом он научился с ним мириться. А теперь опять, что-то такое же гадкое атаковало мозг, и на этот раз оно вооружено полным спектром визуальных представлений.

Что за несправедливость? Полжизни ему приходилось мириться с тем, что он гей, а теперь ещё столько же с тем, какой он гей? Кошмар.

Лев и Слава [65]

Он не знал, что ему подарить.

Точнее, не так. Он знал. Он даже купил подарок. Он спросил у Юли: «Что нужно Славе?», а она сказала: «Славе нужен набор масляных красок – чем больше будет цветов, тем лучше». Он пошёл в художественный магазин и нашёл этот набор: в деревянной шкатулке с выдвижными элементами, откидной крышкой на защелках и ручкой для переноски. Внутри были бережно упакованы тридцать четыре тюбика с масляной краской, специальные кисти, мастихин (Лев таких слов не знал раньше), три угольных мелка, растворители, лаки и палитра. Сколько ему это стоило? Ну, почти всего: всей стипендии, которую он благополучно вернул после заваленной сессии, а после «потери кормильца» так ещё и в тройном объеме, и, конечно, всей зарплаты студента-практиканта в должности помощника врача. Другой зарплаты у него теперь не было. В кармане осталось сто рублей до двадцать четвертого апреля – в этих числах обычно и начисляли стипендию.

Но всё равно он чувствовал, что его подарок… как будто неравнозначен тому портрету, что нарисовал Слава. Ну, будто бы он откупается от его праздника, а Слава вкладывал столько сил и ресурсов – наверное, портрет занял у него много дней, а может и недель. Он бы не думал об этом, если бы точно знал, что не может сделать ничего «равнозначного», но он-то знал, что может. У него тоже есть… кое-что.

Вот только можно ли сравнивать его «кое-что» со Славиным талантом к рисованию? Он настоящий художник, в этом никто не усомнится. А если он учится в специальном месте для художников, то почти что квалифицированный, с печатью на лбу: «Это художник, мы проверили». А настоящий ли поэт Лев? Его стихотворений никто не видел, ни один профессионал. Может, если бы он попытался поступить в место для настоящих поэтов, его печать на лбу была бы иной – «Это не поэт, мы проверили». С ним бы даже разговаривать не стали.

И ещё его беспокоило, как легко приходили к нему рифмы, не требуя ни времени, ни душевных мук, ни творческого кризиса. Разве бывают творческие люди без творческих кризисов? Может, это как раз показатель. Всем известно, что проще всего живётся дуракам, значит, проще всего пишется – бездарям.

Стихотворения, на которые вдохновлял его Слава, складывались в голове за считанные минуты: просто и примитивно – почти как «кровь-любовь-морковь». Ему бы писать сопливые строчки для праздничных открыток – там самое место подобному творчеству. С Днём рождения поздравляю, счастья, радости желаю…

Он сердито захлопнул блокнот, не сразу заметив, как с задней стороны обложки вылетел потрепанный листок в клеточку – наспех вырванный из тетради. Подняв его, он вгляделся в буквы и на долю секунды ощутил почти обморочный страх – сам не понял, почему. Это были стихи, вовсе даже не страшные, просто… Просто о Юре. Он не помнил, когда написал их, но раз они вставлены смятым листком в блокнот, значит, это было очень давно – в четырнадцать лет, когда он только-только узнал, что вообще так умеет – писать стихи. И, не до конца в это веря, несмело записывал их на обрывках бумаги.

Он вчитался в них, возвращаясь на десять лет назад: в больничную палату, где пахло капельницами и хлоркой.

Юра, мы так долго не говорим,

Ты так часто стоишь у моей двери,

Я не вижу тебя, ты почти незрим,

Ты целуешь меня.

Или я думаю, что целуешь.

Без тебя всё не так, это мир теней,

Без тебя становится всё темней,

Если я засыпаю, то вижу сон,

Где ты жив и где дышим мы в унисон,

И больше никто не тоскует.

Я узнал твой секрет. И твоя мать

Приходила сегодня. Я хотел кричать.

Но я знал, что его говорить нельзя,

Ни она, ни школа, ни твои друзья

Никогда не узнают про твой скелет.

Это наш секрет.

Это наш секрет.

Конечно, это были корявые стихи: Лев видел, как скачет ритм, как сбивается рифма, за такое не ставят на лоб печать «Настоящий поэт». Но всё равно он не посмел назвать их бездарными. Что-то в них было – что-то заставляющее сжиматься сердце. А может, ему так казалось, потому что они были о Юре. А может, он просто жалел себя-младшего, не желая отказывать этому мальчику в таланте. Этому мальчику, в своём время, и так во многом отказали.

Написать бы что-нибудь такое же чувственное для Славы. Но это казалось почти невозможным: разве стихи о любви, об ответной счастливой любви, бывают нормальными?

Бывают – тут же находил ответ Лев. Например, у Рождественского: за тобой через года иду, не колеблясь, если ты — провода, я — троллейбус, ухвачусь за провода руками долгими, буду жить всегда-всегда твоими токами. Льву нравилось – он понимал, как это, хотя Рождественский писал не про него, и уж тем более не для мужчины. Вот бы тоже так уметь: говорить о своих чувствах, чтобы другой человек, прочитав, сказал: «Это и мои чувства тоже». И чтобы неважно, кого любишь – мужчин или женщин – передавать это ощущение всем одинаково. Наверное, поэзия стирает границы.

Он хотел бы уметь их стирать.

Лев лег на кровать вместе с блокнотом и карандашом, попытался сообразить что-нибудь толковое. Нашёл своё стихотворение пятилетней давности – про Славу, когда он ещё и не знал никакого Славу. Может быть, это оно?

И слова закрутились.

Ты пахнешь светом и летним днём,

Таким порывистым и невинным,

Ты зажигаешь во мне огонь,

Я прогораю до сердцевины.

Я как всегда опускал глаза,

Потом ещё раз, и снова, снова,

Мне было страшно тебе сказать

Хотя бы слово.

Хотя бы слово.

Я трус. И без меня

Ты это знаешь не хуже бога.

Оно приходит ко мне опять.

Оно приносит одно и то же.

Я так устал, ты бы только знал

С самим собой я играю в войны.

Ты, может, знаешь, как перестать?

Мне станет в тысячу раз спокойней.

Дописав, Лев вырвал листок, смял и отправил под кровать. Фигня какая. Оно не праздничное, не милое и вообще… не о любви. Непонятно о чём. Будто все мысли, которые у него только есть, он надёргал, срифмовал и получился этот ужас.

Короче, никакой он не поэт. Хорошо, что купил масляные краски.

Слава не строил на свой день рождения особых планов: говорил, что отметит с семьей, а потом, вечером, зайдёт ко Льву. Они сначала так и договорились, но утром Слава всё переиграл: прислал СМСку со словами: «Может, зайдёшь ко мне? Я тебя познакомлю с мамой». Он был на парах, когда получил это сообщение, а потому не успел привести себя в более… более молодёжный вид. Пожаловал к расхлябанному Славе, который в тот день опять был в Юлиных индийских штанах, в рубашке и при галстуке (он это редко делал, но в тот день почему-то приспичило нацепить галстук).

Едва он ступил на порог, как Слава позвал свою маму и заявил ей:

- Это Лев. Мой друг, у которого я ночую.

Она, оглядев его с головы до ног, кивнула в знак приветствия и ничего не сказала. Но всё подумала – это было заметно.

Лев же, в свою очередь, удивился, что у Славы такая пожилая мама. Она годилась в мамы даже его маме.

- Ты меня с пар сдёрнул, поэтому твой подарок остался у меня дома, – объяснил Лев. И, когда мама скрылась в зале, наклонился к нему для поцелуя. – С Днём рождения.

В квартире, как это обычно у них бывало, царила анархия. Мики, вооружившись воздушным шариком, бегал из комнаты в комнату, бросаясь взрослым под ноги. Фингал, полученный после падения с коляски, зажил почти без следа, и ребёнок определенно пытался набить новые шишки.

Когда малыш в четвертый (или пятый?) раз набежал на Льва, тот, наклонившись, постарался сказать не очень строго:

- Всё, Мики, успокойся.

Мики, внимательно выслушав Льва, высунул язык, издал звук, похожий на позыв к тошноте, и побежал в обратную сторону. Слава прыснул от смеха.

- Почему я ему не нравлюсь? – растерянно спросил Лев.

- Он делает так со всеми, кто ему нравится, - заверил Слава.

Когда Мики налетел на него, Слава взял ребёнка на руки, но тот, вместо звука: «Буэ», поцеловал дядю в щеку. Ну да, ну да… Целует он, наверное, тех, кто ему не нравится. Льву даже обидно стало.

Юля была на работе (она работала телеоператором на местном канале – Лев даже не знал, что на таких работах встречаются девушки), Слава на кухне готовил им чай, его мама тактично уединилась в другой комнате, а Мики, которому в силу возраста чувство такта ещё было неведомо, донимал Льва «невероятными» историями. Из-за маленького словарного запаса и проглатывания слогов, все эти истории звучали как малопонятный набор звуков.

- А ты наиш, что я ы-ы-тын адил ададазин! – взахлеб рассказывал Мики, устроившись за кухонным столом рядом со Львом.

Лев беспомощно смотрел на Славу: чего, мол?

- Он говорит, что один ходил в магазин, - перевел тот.

- А, - сказал Лев, снова поворачиваясь к Мики. – Да ты врёшь, наверное. Кто бы тебя отпустил одного?

- Я не у-у-у-у! – возмущался Мики. – Ама таяла у тутеней, а я дадол аты-ы-ын!

Лев чувствовал, как у него скрипят шестерёнки в мозгах. Слава, наверное, услышал этот скрип, поставил перед ним кружку с чаем и подсказал на ухо:

- Просто говори: «Здорово», «Ничего себе», «Ого» после его реплик.

Лев кивнул, усвоив инструкции, а Мики продолжил вещать:

- А ты наиш, что я ка-та рас ыпал из ка-й-ас-ки?

- Здорово, - ответил Лев почти в тот же момент, как сообразил, что сказал Мики: что он выпал из коляски. – В смысле, не здорово! Мне жаль.

Мальчик, нахмурившись, ткнулся в тарелку с тортом (в тарелку Льва, самому Мики не досталось – Слава сказал, что «уже хватит»). Пробубнил:

- Не тозе аль. У иня ытеказ.

- У тебя вытек глаз? – переспросил Лев.

- У иня ытеказ!!! – заголосил Мики, пока Слава на другом конце стола давился от смеха. – Тё ты меёшься, Ава?!

«Ава», замотав головой, отпил чай, задавливая смех, и погладил Мики по голове:

- Я не над тобой.

- А что такое «ытеказ»? – уточнил Лев.

- Я не знаю, - шепнул ему Слава.

Мики, разозлившись, издал рычание, спрыгнул со стула на пол, заявил, что пойдёт к бабушке, потому что она его понимает, и протопал ногами из кухни. Слава виновато посмотрел ему в след, и сказал, что, наверное, зря они начали смеяться.

- Я не смеялся, - гордо ответил Лев.

- Ага, ты смешил.

- Я правда подумал, что он это говорит! Я выпал из коляски, у меня вытек глаз – это логичная связка!

Слава снова засмеялся, а потом, замолчав, начал ковырять вилкой тарелку: водил зубчиками вокруг торта, не притрагиваясь к куску. Подняв взгляд на Льва, спросил, будто стесняясь:

- Мне можно будет у тебя остаться?

- Странный вопрос, – нахмурился Лев. – Почему нет?

- Мне в прошлый раз показалось, что ты меня избегаешь, - сдержанно ответил Слава.

В прошлый раз – это с субботы на воскресенье, когда Лев пришёл из больницы после разговора с Артуром, они провели вместе вечер, а потом он сказал, что у него болит голова (банально, ну и что?) и по-быстрому смылся спать, надеясь, что дело не дойдёт до секса. Если бы дошло, Слава мог припомнить его сомнительные откровения, а Лев не хотел их вспоминать.

- Я тебя не избегал, – напряженно ответил Лев. – У меня правда болела голова. Я же… я же накануне пил.

Слава вздохнул:

- Ясно.

- Ты обиделся?

- Нет, это другое чувство.

- Какое?

- Чувство, что в наших отношениях что-то происходит, а ты со мной это не обсуждаешь.

- Ты… – он сбился, думая, говорить или нет. – Ты знаешь, что происходит.

- Нет, не знаю, - упорно говорил Слава.

- Как это не знаешь? – досадливо спросил Лев. – Ты прекрасно знаешь, после чего стало… «что-то происходить».

- Так, может, скажешь об этом нормально?

- А ты почему не скажешь?

- Думал, ты не хочешь, чтобы я первый поднимал эту тему.

Да! То есть, нет. То есть, он правда не хотел, потому что как будто бы надеялся, что Слава забыл или списал его признания на пьяный бред, но если он не забыл и не списал, если они оба просто выжидают момента, когда один из них рано или поздно расколется, то… пускай это лучше будет Слава. Ему тяжело раскалываться.

- Начни ты, – попросил Лев, хотя и понимал, что не прав.

С чего может начать Слава? Это ведь его, Льва, проблема, он первый поднял эту тему и первый должен объясниться.

Слава встал, обошёл стол, закрыл кухонную дверь и вернулся на своё место. Сказал, чуть понижая голос:

- Могу начать с уточнения, что мне неважно, что ты говорил о своих желаниях, когда был пьяный. Я не буду к тебе с этим лезть, если ты не захочешь повторять это трезвым. Можем просто закрыть тему.

Лев растерялся: почему-то предложение Славы его разочаровало – в смысле закрыть тему? Неужели Слава даже не попытается его поуговаривать? Может, если его хорошенько поуговаривать, то он и согласится…

Он решил сверить свои ощущения со Славиными.

- Ты расстроишься, если мы закроем тему?

Он покачал головой: нет.

- Почему? Ты же говорил, что тоже этого хочешь.

Слава сказал:

- Если тебе это неприятно, то не хочу. Потому что, когда одному неприятно, для второго это тоже теряет смысл.

Лев соврёт, если скажет, что не готовился к этому разговору. Готовился. И даже репетировал в уме фразу, которую собирался вот-вот произнести. Хотел бы он сказать, что вырос как личность, чтобы созреть для такой беседы, но дело было не в этом. Просто он понимал то, чего ещё не понимал Слава.

Завтра Юля пойдёт к Эльзе Арнольдовне. Ей назначат биопсию, неделя, максимум две, и диагноз будет подтвержден. Они стояли на пороге катастрофы. Это последний нормальный день их жизни. Если они не сделают этого сегодня, то не сделают никогда – так ему казалось. А больше всего он боялся, что их отношения вообще не переживут эту катастрофу, она переломит их обоих и выкинет за борт. И что тогда? У него когда-нибудь ещё будут отношения?

Наверное, будут. Он думал, что да. Но они точно не будут такими, потому что таких, как Слава, больше нет. Если он когда-нибудь научится говорить другим о своих желаниях (ну а почему нет, он ведь научился говорить: «Я гей»), то будет восприниматься другими, как трофей. Он очень боялся, что мужчины будут воспринимать такой секс с ним, как победу над ним: над последними крупицами его мужественности, если от неё хоть что-то останется к тому моменту.

Но если он проведет эту ночь со Славой, то не услышит утром ни насмешливых комментариев (мол, как там его мужественность – ещё на месте?), ни обидных подтруниваний. Слава его любит.

Подняв на него взгляд, Лев сказал:

- Я хочу сделать это сегодня ночью. Но мне нужно, чтобы перед этим мы ещё раз поговорили.

- О чём?

- О том, что это нормально. Когда ты это говоришь, я тебе верю.

- Поговорим, - согласился Слава. – Но если ты себе не веришь, то, может, не надо?

Лев испугался, что он откажется – и это после того, как ему пришлось об этом просить.

- Слава, мне столько сил потребовалось, чтобы это сказать, а ты теперь меня опрокидываешь.

- Нет! – он поспешил оправдаться. – Просто… если нужно столько сил, чтобы сказать, то сколько нужно, чтобы сделать?

Лев молча вытащил телефон из кармана, посмотрел на часы. К четырём ему нужно было на последнюю пару по реаниматологии, а было уже три. Не получалось нормально закончить разговор.

Слава, по-своему поняв его ледяное молчание, быстро заговорил:

- Не думай, что я этого не хочу, я просто боюсь. Мне страшно, что ты пожалеешь, а если пожалеешь, то будешь злиться, и, скорее всего, на меня.

- Я не буду на тебя злиться, - произнёс он, убирая телефон обратно.

- Я в этом не уверен.

Лев, вставая из-за стола, веско сказал:

- Придётся тебе поверить мне, а мне – поверить тебе. Ничего не поделаешь.

Слава не нашёлся, что сказать. Кажется, впервые за год отношений он смог его переспорить.

Лев и Слава [18+]

Сердце заходилось от страха. Он лежал на кровати, телефон лежал рядом, на вытянутой руке от него, время от времени он дотягивался, включал экран, смотрел на часы и в панике опускал мобильник обратно. Ему казалось, что он пролежал так уже весь день, а проходили минуты – две, три, пять… Слава должен был прийти к девяти.

Он резко сел, когда услышал скрежет ключей в замочной скважине. Затаился, почти перестав дышать, словно не хотел, чтобы его нашли.

Слава ничего не спрашивал и не говорил, хотя обычно вваливался к нему домой с приветственными возгласами. Теперь он тоже был тих. И Лев был тих. Только часы шумели: тик-так…

Слава прошелестел в коридоре верхней одеждой, прошел в ванную, зашумел водой, а потом скользнул в комнату и Лев, увидев его, забоялся ещё сильнее. Это было неправильно: он надеялся, что присутствие Славы облегчит его состояние, а не усугубит. Раньше у него так всегда и было: если он боялся экзамена, то страх проходил, едва он оказывался перед экзаменатором. Почему с сексом не сработало?

Но хорошо, что Слава хотя бы переодел штаны: теперь он был в джинсах, а не в шароварах Алладина. Отдаваться парню в женской одежде как-то обидно что ли. А ногти всё ещё крашеные: сегодня – в черный. На каждом пальце, кроме большого, надеты аккуратные серебристые кольца, а на среднем – даже два. Точно какие-то цыганские штучки.

Лев перевел взгляд на Славино лицо: тот смотрел серьёзно и будто бы ждал какой-то команды к действию. А какой команды? Нельзя же так сразу…

Лев кивнул на комод: на нём, заранее подготовленная, стояла деревянная шкатулка с красками.

- Твой подарок, - произнёс он.

Слава, переведя взгляд, тут же изменился в лице: в два шага оказался у комода и восторженно заговорил:

- Вау!.. Это же… это же… те самые краски!

Лев удивился, как он быстро понял, что в этом странном чемодане. Если бы ему такой показали, он бы решил, что внутри швейная машинка.

Слава раскрыл шкатулку, выдвинул дополнительные ящички и, почти не дыша, оглядел каждый тюбик с краской, не касаясь при этом руками – как перед музейным экспонатом. Лев тоже подошёл к комоду: хотел блеснуть знаниями и рассказать Славе, что маленькая лопатка называется «мастихином», но Слава сказал: «Я знаю». Не получилось…

Слава, подняв взгляд на Льва, хищнически улыбнулся и, обойдя комод, бросился к нему на шею с объятиями.

- Ты самый лучший!

Когда Слава отходил, отпуская его, Лев задержал его руку на своей груди – там, где нестерпимо, будто пытаясь вырваться наружу, колотилось о ребра сердце – и прошептал:

- Мне страшно.

А Слава ответил:

- Мне тоже.

И тогда ему совершенно иррационально стало спокойней: как хорошо боятся не одному! А то он уж было подумал, что совсем… Испортился. Сначала начал плакать на кладбище, потом появились сомнительные желания, теперь от страха трясется, как осиновый лист. Но если он не один трясется, если Слава тоже трясется, может, ещё ничего – может, это нормально даже.

Слава, словно смутившись, что держит руку на груди Льва так долго, убрал её и сбивчиво заговорил:

- Слушай, мы не обязаны это делать, если ты сейчас не уверен, мы можем…

Лев мысленно застонал: опять эти его этично-тактичные бла-бла-бла…

- Всё, поздно, не отвертишься, - перебил он.

- Я и не пытался! Я за тебя переживаю.

- Тогда руку верни.

- Чего?

- Руку верни, - повторил Лев, указывая взглядом на свою грудную клетку. – Сюда.

Слава, помешкав, вернул – правую, а он свою левую положил сверху. Они стояли так около минуты, выравнивая дыхание – Лев старался дышать в так вздымающейся груди Славы, а Слава ориентировался на Льва, и, в конце концов, у них получилось: они стали дышать в унисон, успокаивая сердцебиения друг друга. И когда это случилось, Лев, переплетаясь пальцами со Славой, взял его за руку и потянул к кровати.

Они опустились на постель: Слава оказался снизу, он – сверху. Раньше, с другим парнем, всё случалось по-другому: он бы сейчас подтянул его к себе, за бедра, вынуждая раздвинуть ноги, и всё бы случилось без длинных прелюдий. Так всегда было с Яковом, так никогда не будет со Славой.

На Славе была замысловатая многослойная шмотка: кофта, под которой ещё одна кофта (но на самом деле не кофта, а её имитация), под имитацией ещё одна имитация, а под всем этим футболка (настоящая, а не имитация), а под футболкой майка, и Лев замучился с этим похлеще, чем в тот единственный раз своей жизни, когда расстёгивал на девушке лифчик. Наконец, добравшись до смуглого тела, он откинул в сторону подвеску с молнией, и начал целовать тугие мышцы груди, задерживаясь губами на сосках – каждый раз, когда он нежно проводил по ним языком, Слава сжимал под собой мягкое покрывало. Дразня, Лев медленно спускался поцелуями ниже, к животу, на котором от напряжения вырисовывались едва заметные кубики пресса, провел языком от пупка к паху, и уперся в разлохмаченный пояс джинсов.

Справившись с тугой пуговицей, Лев махнул вниз замок на ширинке и стянул со Славы штаны вместе с трусами и носками. Оглядев любимое тело, Лев замешкался: что-то в нём изменилось.

- Ты бреешь ноги? – удивился Лев.

- Не только ноги!

- Это-то ладно, но ноги… Раньше не брил.

Слава, выдохнув, начал оправдываться:

- Слушай, я нервничал, мне нужно было на что-то от…

Лев рассмеялся и поцеловал его в бедро – от этого Славин член дернулся, как живой, а сам Слава замолчал на полуслове.

- Мне всё нравится, - заверил Лев. – Я просто не ожидал.

В его собственной одежде становилось нестерпимо жарко и тесно, особенно в брюках, и, он, придерживая член Славы, обхватил его губами, а второй рукой тем временем расслабил ремень на поясе. Слава шумно втянул носом воздух, заерзал бедрами и, запустив пальцы в светлые волосы, начал гладить его по голове. Льва всегда удивляло это в Славе: когда он делал ему минет, тот никогда не хватал его за волосы, а только вот так – осторожно опускал в них пальцы. Сам Лев такой аккуратностью к партнёрам не отличался: Славу, впрочем, он за космы не дергал – сначала стеснялся, а потом заметил, как ведет себя парень, и переучился у него.

Всё, что он делал с ним в ту минуту, он делал множество раз до, но всё равно ощущал этот момент как особенный, как то, что больше никогда не повторится.

Когда он несколько раз провел языком по влажной – и от слюней, и от собственной смазки – головке, Слава мелко затрясся и, отстраняясь, негромко попросил:

- Стоп, стоп…

Лев немедленно отпустил его, решив, что сделал что-то не так. Но Слава, приподнимаясь на локтях, виновато пояснил:

- Я так долго не продержусь, а у нас большие планы. Иди сюда.

Он схватил Льва за рукав рубашки, притягивая к себе, и тот начал задыхаться, чувствуя, как быстро пробегают Славины пальцы по пуговицам, освобождая его от рубашки, как горячие губы по-вампирски впиваются в шею – наверное, останутся засосы, но как было плевать на это в тот момент, кто бы знал. Слава осторожно – так, как умеет только он: быстро, страстно, но предельно аккуратно – развернул его за плечи, отправляя спиной на кровать, и Лев почувствовал себя максимально комфортно: да, так хорошо. Он и не думал раньше, как устал от нависающего состояния над другим человеком, от постоянной необходимости (необходимости, а не желания!) всё контролировать, всем управлять, говорить, что делать и заставлять других делать то, что он говорит. И самого себя заставлять тоже. Надоело.

Он разрешил Славе целовать его, куда захочется, разрешил снять с него одежду и швырнуть, где придётся, а себе он разрешил ни о чём не париться.

Проведя рукой несколько раз вдоль его члена, Слава неожиданно остановился и, нахмурившись, сообщил:

- Извини, я щас…

Лев, которого колдовство Славиных рук уже начало уносить в нирвану, выплыл из неё обратно и приоткрыл правый глаз. Увидел, как Слава стягивает с пальцев кольца – одно за другим – и складывает их на тумбочку. От этого действия Лев неожиданно вспомнил, к чему всё идёт, и снова забеспокоился – впрочем, уже не так сильно.

Когда Слава, оставив все украшения, снова повернулся к нему, страх начал проходить. Будто заметив эту перемену во Льве, Слава уточнил:

- Всё в порядке?

- Да.

- Что ты хочешь, чтобы я сделал дальше?

Лев растерялся, застигнутый этим вопросом врасплох. Он прекрасно знал, чего хочет, но сказать об этом вслух было выше его сил. Поэтому он был благодарен, когда Слава, не дождавшись ответа, вернул свою ладонь на его член и мягко уточнил:

- Так нормально?

Лев осторожно взял его руку в свою и, чувствуя, как сердце начинает стучать в ушах, приподнял бедра и завёл её вниз, за мошонку, к тому месту, где его ещё никто никогда не трогал. Слава несмело шевельнул пальцами, касаясь его, и Лев вздрогнул, выдохнув: - Вот так – ещё нормальней.

Он убрал свою руку, позволяя Славе самому решить, что делать дальше. Тот, взяв одну из подушек, положил её Льву под бедра, лёг слева от него на кровати и вернул руку ему между ног. Подперев голову рукой, он улыбнулся Льву, показывая ямочку, и с придыханием произнёс: - Эх, хорошо лежим…

Лев рассмеялся, чувствуя к Славе теплую благодарность: за юмор, за непосредственность, за то, что он догадался не разглядывать его в упор, а лечь рядом и смотреть глаза в глаза. Его пальцы аккуратно, едва касаясь, ходили кругами вокруг ануса, и это было… необычно. Совсем не так, как когда прикасаются к члену, но по пояснице всё равно пробегали приятные мурашки, усиливающиеся в те моменты, когда Слава наклонялся и целовал его в губы, или в шею, или в ключицы – куда дотягивался. Его член тёрся о бедро и Лев слегка ласкал его рукой.

- Скажешь, когда можно будет дальше, - прошептал Слава на ухо.

От приятной расслабленности у Льва пересохло во рту, и он сказал одними губами:

- Можно…

Он убрал руку, развернулся к своему рюкзаку и вытащил из бокового отдела тюбик со смазкой. Лев даже приподнялся на локтях от удивления:

- Фига ты продуманный!

Слава хмыкнул, выдавливая содержимое тюбика на пальцы:

- А ты планировал на сухую?

Лев пожал плечами, отшучиваясь:

- Ну, терпеть боль – это так по-мужски…

Вообще-то он так и думал ещё несколько дней назад, когда воображал, как это будет, если всё-таки случится. В его тогдашнем мировоззрении если уж и отдаваться парню, то только переступая через физическую боль – чтобы он видел, и сам Лев тоже видел, какой он сильный, мощный и по-прежнему брутальный несмотря ни на что.

Но теперь, рядом со Славой, это казалось каким-то бредом, и он был рад, что хотя бы один из них в своём уме и догадался купить смазку.

Слава вернул руку к анусу, и Лев почувствовал холодное между ягодиц, а поглаживающие движения превратились в давящие и интенсивные. Лев выдохнул: это хорошо, это хорошо, это хорошо, и тут же, почувствовав, как что-то вторгается в него, запротестовал, схватил Славу за запястье, удерживая: а вот это нехорошо, нехорошо!

- Что? Больно? – спросил Слава.

Лев прислушался к себе: нет, не больно. Он просто… не ожидал. Точнее, ожидал, но не ожидал. Точнее…

- Испугался, - признался он, отпуская Славину руку. Он чувствовал, что палец всё ещё в нём.

Слава потянулся вперед, к месту между его ног.

- Мне, наверное, лучше видеть, что я делаю.

- Нет! – сказал Лев. – Не смотри туда!

Слава улыбнулся, целуя Льва в губы и всё-таки выбираясь туда, к ногам.

- Мне всё равно придётся посмотреть, - резонно заметил он.

Лев, смирившись, нехотя раздвинул ноги шире, пропуская его и позволяя сесть между ними. Он вдруг ощутил себя таким беззащитным и уязвимым, что всерьёз поник и даже возбуждение стало пропадать, а тут ещё и второй палец начал в него забираться. Он поморщился: без должного желания оно и вправду очень болезненно.

- Ты очень красивый, - вдруг сказал Слава и Лев залился краской.

- Правда?

- Конечно правда, - серьёзно ответил он.

Значит, Слава не считает, что он выглядит глупо и жалко в этой дурацкое позе с ногами враскоряку?

- Расслабься, - попросил Слава, прислонившись щекой к его ноге и целуя с обратной стороны бедра.

Лев почувствовал, как его член снова начинает напрягаться, и схватился за него рукой, проводя вверх-вниз. Слава начал давить ему куда-то под яйцами – Лев не смог распознать, снаружи это давление, или изнутри, но оно вырвало из него стон удовольствия, и он тут же стыдливо прикусил губу – нельзя, нельзя, он же не какая-то телка из порнухи!

Но Слава уловил и этот стон, и едва заметное движение бедрами навстречу – давление стало интенсивней, а Лёв всё думал: что это, блин, за ощущения? Что он там делает? Трахает его, наверное, да? Пальцами… Господи, какой стыд. Какой кайф. Какое… всё и сразу.

Время от времени он опускал глаза, на Славу, и замечал, что тот тоже держится за свой член — это зрелище будоражило ещё сильнее. Значит, ему тоже нравится, что происходит? Он его возбуждает, хоть и глупо выглядит?

Он прикрыл глаза, концентрируясь на распирающем чувстве внутри – как же это круто, и почти не больно, может, только слегка, а Власовский всё время жаловался: больно, больно… Врал, как обычно.

Он слышал, как щелкнула крышка тюбика, как давление ослабло, и замер, в ожидании, когда оно повторится. Приоткрыл глаза, увидел Славу, который наклоняется к нему, чтобы поцеловать в губы. Лев обнял его за плечи, целуя, Слава подхватил его за бедра, внутри на мгновение стало пусто, а потом снова – приятно задавило, проникая в его тело, но как-то не так – сильнее, заполняя всё и сразу, давя со всех сторон, приятно и болезненно одновременно.

- Это что-то другое, - сказал Лев, обрывая поцелуй.

- Немного другое, - согласился Слава, опираясь руками на матрас рядом с его головой.

Лев растерянно посмотрел на его руки: если обе здесь, то там…

Ахренеть.

Новые, незнакомые ощущения заполняли его c каждым Славиным движением – а Слава именно двигался, а не толкался – очень медленно, очень осторожно, и что-то в нём то сладко сжималось, то разжималось. Хотелось быстрее, но, когда он начинал двигать бедрами навстречу, появлялась боль, и Слава тут же замедлял его: - Тш-ш-ш, - произносил он на ухо. – Это как-нибудь в другой раз.

Он посмотрел Славе в глаза, а Слава посмотрел на него, и Лев подумал: как он жил без этого раньше? В смысле, не без члена в заднице (хотя и без этого тоже – глупое упущение), а без такой близости с ним, без чувства абсолютного доверия и принятия. Он ещё никогда, как в ту минуту, не чувствовал себя таким любимым, таким нужным, таким желанным – и это сквозило во всём, даже в том, как Слава время от времени опускал руку на его бедро, придерживая.

Половой акт… Что за дурацкое название? Тот, кто его придумал, наверное, никогда не занимался настоящим сексом. То, что происходило между ними, было актом любви. Актом доверия.

Он перестал стесняться, с легкостью поддаваясь любым Славиным действиям: раздвигал ноги шире, позволял закинуть их на плечи и даже… Даже почти стонал. Да, почти. Потому что это всё-таки не к лицу, если прям совсем уж стонать. Но чуть-чуть, он решил, можно.

- Ты можешь ускориться, если хочешь, - прошептал Лев.

Слава покачал головой:

- Больно будет.

- Я знаю, что хочется ускориться, - с пониманием произнёс он.

Слава ничего ему не ответил и остался в том же плавном темпе, что и был.

Лев хорошо помнил, что чувствуется на его месте: помнил, как сложно было себя контролировать, как хотелось впечатать Якова в кровать, а тот ныл, что ему больно, замедляя скорость секса до черепашьего, и это раздражало. Теперь он понимал, что был плохим партнёром для Якова. И радовался, что сейчас на месте Якова он сам, а не Слава. Он бы не был таким аккуратным, он бы всё превратил в неловкое воспоминание. И всё-таки… Всё-таки на этом месте он чувствует себя куда лучше, чем на том.

Хорошо, что он не понял этого раньше.

Хорошо, что не сделал этого со случайным парнем, подвернувшимся от скуки.

Хорошо, что сейчас с ним был именно Слава.

Больше не в силах терпеть, Лев просунул руку между их животами, к члену, и, несколько раз проведя по стволу, сжал его у основания, мягко приближая оргазм, который, накатывая, сначала перекрыл дыхание на полустоне, а потом пробил всё тело обжигающим разрядом. Он с надрывом задышал, чувствуя, как брызгает сперма на живот, пачкая и его, и Славу, и как бесстыдно сокращаются мышцы вокруг члена, усиливая оргазм.

Он откинулся на подушку, мокрый от пота, а Слава, подавшись назад, с некоторой растерянностью посмотрел на следы семени и удивленно спросил:

- Ты что, кончил?

Лев невольно рассмеялся от его интонаций.

- Что за вопрос? Как будто мы Достоевского читали.

- То есть… - выдохнул Слава. – Тебе понравилось?

- Да, - искренне ответил Лев. – Да, очень.

Слава подался вперед, и Лев почувствовал, как член внутри него тоже болезненно толкнулся.

- Вытащи, - попросил он.

- Извини.

Слава вышел из него, и Лев, глядя на его эрекцию, испытал укол вины за свой поспешный оргазм. Предложил, садясь на постели и подвигаясь ближе:

- Давай я.

Слава кивнул, и Лев, обхватив одной рукой Славу за талию, а второй – за член, прижал его к себе, и, целуя губы, шею, чуть прикрытые веки, помог дойти до оргазма вторым.

(Но покрывало, конечно, придётся потом постирать)

Слава обессиленно лег на постель, дыша, как марафонец. Лев, дотянувшись до тумбочки, вытащил из верхнего ящика салфетки, вытер руки от Славиной спермы, потом живот – от своей, потом Славин живот – тоже от своей, а потом прильнул к нему, укладываясь рядом.

- Как тебе? – спросил он, целуя Славу в волосы.

- Капец, – тяжело дышал тот. – Аж покурить захотелось, а я никогда не курил.

- Это хорошая оценка? – посмеялся Лев.

- Это ахуенная оценка, – Слава, вытянув руку, приобнял его за плечи. – Всё время хотел сказать, что люблю тебя, но не мог подобрать момент.

- Для таких слов любой момент подходящий, – заметил Лев.

- Тогда я люблю тебя.

- А я люблю тебя, - ответил он, целуя тотчас возникшую ямочку на щеке. И, опережая Славин порыв, первым протянул ладонь: – Ты не забыл? Дай пять.

- На, – Слава хлопнул сверху своей ладонью. И, переходя на шутливо-напускной тон, сказал: – Приятно было провести с вами время, сударь, извольте откланяться в душ.

- Только быстро, - попросил Лев. – Я тоже хочу.

- Я всегда быстро!

- Ага, как начнёшь себе что-нибудь брить, так всё.

Слава, засмеявшись, убрал руку с его плеча и, перекатившись, встал с кровати.

Лев, проводив его взглядом, оглядел смятую постель, дотянулся до тюбика со смазкой, закрыл его и подумал: «Вот это да».

Лев и Слава [66-67]

В ту ночь он так и не заснул: смотрел в одну точку – туда, где в полумраке блестели оставленные на тумбочке кольца – снова и снова воспроизводя в памяти сцены лучшего секса в своей жизни. Ему даже казалось, что он ревнует себя-настоящего к себе-прошлому: вот бы отмотать время назад и пережить всё ещё раз.

Когда стало рассветать, Лев осторожно, чтобы не разбудить, выбрался из Славиных объятий и сел на кровати, спустив ноги на пол. Сна не было ни в одном глазу: не зная, чем себя занять, он склонился над тумбочкой и пересчитал Славины кольца. Девять. Раньше их было восемь – на все пальцы, кроме больших, по одному. Стало интересно: сможет ли он найти новое?

Раньше он обращал на них внимание только мельком: например, когда они смотрели фильмы, обнявшись на диване, и он полулежал на Славиной груди, облокотившись на плечо затылком, а Слава держал руку на его груди, и он разглядывал кольца при тусклом свете телевизора. Он удивился, как хорошо их узнаёт теперь – все, кроме одного, самого толстого, с гравировкой с внутренней стороны: «Нормальность — это асфальтированная дорога: по ней удобно идти, но цветы на ней не растут». С внешней стороны кольца была миниатюрная версия картины Ван Гога «Звездная ночь». Лев был уверен, что не видел этого кольца раньше – он бы запомнил такое яркое, выделяющееся на фоне остальных.

«Наверное, Юля подарила, — подумал он. – Или мама… Хотя мама – вряд ли. Мама бы не стала поощрять в нём ненормальность»

И следующая мысль перебила предыдущую: нет, не Юля. С Юлей он разговаривал про подарки – специально, чтобы не повториться – и она сказала, что отведет Славу в салон, уши прокалывать. Он ещё тогда спросил, мол, что за бред, то есть, он спросил помягче, потому что хотел нравиться членам Славиной семьи, он спросил: «Зачем?», а она сказала, что Слава давно хотел, но мама не разрешала, а теперь, раз восемнадцать, можно и сделать. Лев не стал ей говорить, что этот её «подарок» всё только усугубляет в Славином внешнем виде – сдержался. Но сейчас это неважно! Важно то, что ни про какое кольцо она не говорила…

«Может, забыла?»

«Нет, просто это подарила не она»

«А кто тогда?»

Кто – хороший вопрос.

Лев оставил кольцо на тумбочке, поднялся с постели и начал сердито собираться на пары. То, что он сердит, сквозило в каждом его действии – в нервном открывании крана, в нажатии кнопки на электрическом чайнике, в жевании бутерброда. Осложняло ситуацию то, что сердиться приходилось тихо, чтобы не разбудить Славу, а сердито и бесшумно хлопать дверцами шкафов – почти невозможно. Но он старался.

Собравшись, он глянул на часы в коридоре – в запасе оставалось ещё полчаса – и вернулся в спальню, снова взял кольцо с тумбочки. Опустился в круглое кресло, завертел кольцо в пальцах: хотел проверить, не затаилась ли где-нибудь с внутренней стороны подпись – от кого. Но, похоже, никаких опознавательных знаков.

Он вздрогнул, когда в постели, потягиваясь, зашуршал одеялом Слава. Повернувшись на бок, он посмотрел на Льва, и тот почувствовал себя преступником: взял кольцо без разрешения, теперь сидит, разглядывает.

Решив, что лучшая защита – это нападение, Лев спросил:

- Кто тебе его подарил?

Слава, потирая глаза, пробубнил:

- Нихрена ж себе «доброе утро»…

- Я раньше его не видел.

- Друг подарил, - ответил Слава, подпирая голову рукой.

Лев начал заводиться:

- Какой ещё друг? Ты говорил, что у тебя нет друзей.

- Из колледжа. Мы недавно начали общаться, - объяснил Слава. – А что за допрос?

- Он гей? – в лоб спросил Лев.

Слава с любопытством посмотрел на него и растянул губы в догадливой улыбке:

- Ты что, ревнуешь?

- А что, не должен? – искренне опешил Лев.

- Ну, вообще-то нет, - всерьёз ответил Слава. – Я вроде поводов не давал.

- А это что, не повод? – он поднялся из кресла и с силой кинул кольцо на кровать, оно отскочило от подушки и упало прямо перед лицом Славы. Он произнес со сквозящим раздражением: – Друзьям не дарят кольца. Натуралы не дарят кольца. Это не просто подарок.

Слава посмотрел сначала на упавшее кольцо, потом поднял взгляд на Льва. Спокойно спросил:

- И зачем ты это сделал?

Лев ударился о его непоколебимую реакцию, как о стенку. Даже Яков не умел оставаться с ним настолько невозмутимым.

- Сделал что?

Слава перечислил:

- Разозлился, устроил сцену ревности, кинул в меня кольцо, и всё это утром, которое могло стать лучшим в нашей жизни.

Окончательно растеряв остатки былой готовности спорить, Лев глупо уточнил:

- Я не в тебя его кинул.

- Ну, я заметил, что ты промазал…

- Я не промазал, я кидал не в тебя.

Слава поджал губы, проявляя ямочку на щеке. Лев медлил, не зная, что сказать. Желание ругаться пропало, желание извиниться не появилось. Да и за что? Это Слава, а не он, носит кольца, подаренные другими мужиками.

Он не придумал ничего лучше, как просто уйти в университет. Чтобы сгладить ситуацию, он наклонился к Славе и, как всегда это делал, поцеловал на прощание. Слава не ответил на поцелуй: даже не шелохнулся, только безвольно проследил взглядом за его губами. Это задело Льва: ему показалось, что он сделал шаг навстречу, а Слава – шаг назад.

Выпрямившись, Лев скинул на него остатки злости:

- Я не хочу, чтобы в твоём окружении были…

Он чуть не сказал «пидоры», но после прошедшей ночи это слово, обычно так легко слетающее с губ, вдруг застряло в горле. И Лев закончил по-другому:

- …другие геи.

- С чего это? – с возмущением фыркнул Слава.

- Потому что…

Он начал заговариваться, не зная, как объяснить. Просто это… геи! Они все беспринципные, развратные, сочащиеся похотью жеманные мужики. Вот, например, Власовский: как тот складно заливал в своё время, что открытый формат отношений – единственный возможный дуэт для двух мужчин, потому что все мужчины, по своей природе, склонны к изменам. И не наврал: сначала рассказывал про всяких Саш и Лёш (и Лев до сих пор не знает, выдумал он их или просто так сказал, что выдумал), а потом на самом деле нашёл вместо него другого парня, подцепил первого встречного в гей-клубе, и два долбаных месяца ничего ему не говорил! И ладно Власовский – можно подумать, он такой один, он ведь делал это всё с кем-то. Какие-то другие парни были точно такими же одноразовыми, не желающими связывать себя обязательствами, плюющие на то, что где-то есть он, настоящий бойфренд, которому изменяют. Или взять Артура! Этот что ли нормальный? Только лишнее подтверждение всему, что он слышал о геях. Лев даже иногда думал, что сам он – не гей, что ему нужно какое-то другое определение, так сильно он не похож на всех этих дешевок. А Слава… Лев пытался поверить, что Слава тоже другой. Но если кто-то выглядит как гомик и ведет себя, как гомик, то, скорее всего, он правда гомик. Лев ждал подвоха.

- Потому что я боюсь, что они влюбятся в тебя, – он попытался привести весь сумбур в своих мыслях к приемлемому виду. – Точнее, я знаю, что они влюбятся.

- И что? Я-то не влюблюсь.

- Уверен? – хмыкнул Лев.

- Уверен. Да и вообще, ты же дружишь с Артуром, а он гей.

Лев закатил глаза:

- Это Артур! Он не считается.

- Вот как… - Слава чуть приподнял левую бровь.

- Ты же не думаешь, что меня всерьёз может привлекать Артур?

- Но ты же думаешь, что меня всерьёз может привлекать мой однокурсник, хотя ты ничего о нём не знаешь. Может, вас познакомить?

- Не хочу я ни с кем знакомиться! – почти зашипел Лев. – Я хочу, чтобы ты перестал с ним общаться, и всё!

Он глянул на экран мобильника – как обычно: встал раньше и всё равно опаздываешь – коротко сообщил Славе, что ему пора и ушёл на пары.

Уходить пришлось с гадким чувством. Он подозревал, что так просто Слава не спустит этот конфликт на тормозах, и на всех трёх парах чувствовал не проходящую нервозность: что-то будет. Он то и дело переживал, что перегнул палку, и даже написал извинительное сообщение между поликлинической педиатрией и функциональной диагностикой, но к трём часам, когда пары закончились, ответ от Славы так и не пришёл. Дома его тоже не оказалось, и Льва стало тревожно отбрасывать в тот ужасный день, когда они с Юлей битый час искали его зимой.

Он позвонил ему – Слава не ответил. Он позвонил Юле и сбросил сам: вспомнил, что у неё должна была состояться биопсия, и не хотел лезть со своей неуместной тревогой. Он позвонил на домашний – надеялся, что трубку возьмёт сам Слава или, в крайнем случае, его мама, и тогда он спросит у неё, где Слава. Но трубку взял, блин, Мики. Вот чего Лев точно не ожидал, так это писклявого голоска на другом конце провода: - Ай-ё.

- Привет, Мики, - вздохнул Лев, уже заранее устав от этого разговора.

- Пиет!!! – радостно закричал он. – Я тера наиш де ыл?! Мы с аушкой адили в альшой адададин…

- Мики! – перебил его Лев. – Скажи, пожалуйста, Слава дома?

- Ава? Неть.

- А где, не знаешь?

- На уёбе.

«Подкалываешь меня что ли, засранец», - мрачно усмехнулся Лев.

- Где? – мягко переспросил он.

- На уй-ё-бе! – по слогам повторил Мики.

- В колледже?

- Ага.

- Спасибо, пок…

- Той!!! – закричал Мики. – Не кади туку! Я ндорасхазха…

Он запутался в буквах, но Лев догадался, что за этой аброй-кадаброй скрывалось слово «недорассказал».

Он вздохнул, кинул взгляд на часы в коридоре и, прижав трубку плечом к уху, начал надевать пальто. Смиренно сказал Мики:

- Рассказывай.

И Мики рассказывал. Он говорил, пока Лев шёл до метро, и потом, пока ехал три станции (не расслышав ни слова из-за стука колёс), и потом, от метро к колледжу – тоже говорил и говорил. Лев мало что понимал, но, как и учил Слава, комментировал время от времени: «Вот это да-а-а», «Ну, ничего себе, правда что ли?», а Мики радостно отвечал: «Да!» и заводил новую пластинку: как ходили в магазин, как видели зоопарк, как в лесу кормили белок, как однажды по двору проехала машина такого цвета, названия которого он не знает (это впечатлило его больше всего). И потом, когда Лев, стоя перед главным входом, думал, как бы поскорее свернуть эту назойливую беседу, на заднем фоне вдруг раздался голос Славиной мамы: - Ты с кем разговариваешь?

- Нинаю, – бесхитростно ответил Мики, а потом сказал в трубку: – Сё, пака! – и разговор резко оборвался.

Лев понял, что придётся ждать. И может быть, даже зря – ведь он поверил двухлетке с ограниченным словарным запасом, и едва ли Мики на самом деле знал, где Слава. Но он был готов прождать хоть до вечера, пока не закроется колледж, потому что чувствовал: никак иначе Слава сегодня на контакт не выйдет.

Ему повезло: он провёл на скамейке не больше сорока минут – к пяти часам Слава появился в дверях колледжа. Лев поднялся, чтобы пойти ему навстречу, но тот, увидев его, округлил от ужаса глаза и, перепрыгнув разом через все ступеньки, сиганул по проспекту – от него. Вот чего Лев не ожидал, так это того, что придётся побегать.

Ничего не оставалось и он рванул за ним, поворачивая на улицу Свердлова, а там, дальше по тротуару, в узкий переулок, ведущий к жутковатому микрорайону: с вереницей гаражей, несколькими незавершенными стройками и проржавевшими башенными кранами. Когда они пробегали мимо гаража номер семь, Лев мельком заметил трёх подозрительных типов с бутылками пива – у одного из них на руке был кастет. Ну и местечко…

Он нагнал Славу у заброшенной стройки, вытянул руку вперед, схватил за куртку, вынуждая замедлиться, и Слава начал резко тормозить. Он тоже затормозил, налетая на него с возмущенным вопросом:

- Какого хрена ты от меня бегаешь?!

- Да потому что!!! – вдруг закричал Слава с такой силой, что у него вздулись вены на шее.

Лев отпрянул от неожиданности: он никогда его таким не видел.

- Ты сводишь меня с ума, ты не понимаешь этого?! Или делаешь вид, что не понимаешь?! Или тебе это нравится, нравится надо мной издеваться?! – орал Слава. – Ты то один, то другой, то третий! Ночью ты был… ты был таким трогательным и нежным, а утром я открываю глаза и первое, что ты делаешь – кидаешь в меня сраное кольцо!

- Ну, прос… - попытался вставить Лев, но Слава рявкнул на него не своим голосом:

- Хватит извиняться!!! Ты думаешь, я из-за кольца психую?! Да мне оно нахрен не сдалось! – он снял его с пальца и, не глядя, швырнул вниз по улице – оно покатилось, теряясь в расщелине асфальта, и Льву задним числом стало жаль: кольцо и правда было красивым. – Я не понимаю, кто ты такой! Рядом с тобой я самый счастливый, а потом, почти в ту же минуту, ты можешь сделать меня самым несчастным, и мне так странно, что все это – ты, один и тот же человек! Это невыносимо! Я всегда думал, что я достаточно умен, чтобы не попасться на такую херню, но ты… Я не знаю, что ты со мной делаешь! Ты… ты… ты сам-то себя понимаешь?

- Не понимаю, – честно ответил Лев, выслушав его злую отповедь.

- Оно и видно… – хриплым, сорванным от крика голосом сказал Слава. – Почему ты мне не сказал, что у Юли может быть рак?

Лев испугался этого неожиданного вопроса. Он потупился, сунув руки в карманы пальто:

- Я ведь точно не знал.

- Почему не сказал, что думаешь о нём?

- Зачем? Кому от таких догадок легче?

- Ну да, - хмыкнул Слава. – Потрахаться бы не получилось, стало бы не до этого.

Лев задохнулся от обиды на такое заявление. В голове зароились тысячи контраргументов, и все они звучали очень надрывно:

А ничего, что это был твой день рождения?

Ничего, что я не хотел портить праздник?

И ничего, что я заподозрил раньше, чем захотел «потрахаться»?

Ничто из этого он не возразил вслух. Потому что Слава, развернувшись, двинулся обратно, к улице Свердлова, и его силуэт расплылся у Льва перед глазами.

Сраные слёзы. Сраная сентиментальность. Он думал, что сможет заново выучится не плакать, но раз в несколько месяцев это обязательно случалось. Сейчас – так вообще по фигне какой-то. Это из-за того, что он стал пассивным геем? Может, нерв там какой-то задевают... Лишь бы на парах нигде этого не сказать.

Сделав пару шагов спиной вперед, Лев тоже развернулся и пошел – в обратную сторону, надеясь, что найдёт выход на параллельную улицу.

Он и десяти шагов сделать не успел, как его затошнило от тревоги: трое парней, гаражи, пиво, кастет… И всё это там, куда направился Слава со своими крашенными ногтями, кольцами, браслетами, рваными джинсами. Он хорошо понимал психологию этих утырков – не даром провёл рядом с подобными столько времени – и надежда, что они не тронут Славу, была настолько мизерной, что, не выдержав, Лев повернулся и заспешил обратно: сначала быстрым шагом, а потом, плюнув на задетую гордость, побежал.

Он нагнал Славу на подходе к гаражам и увидел картину ещё издалека: пока не цеплялись, но уже собирались – Лев заметил, как парни закивали на Славу, пихая друг друга локтями, как один опустил банку с пивом на асфальт, глупо улыбаясь в предвкушении гоп-стопа. Лев замедлился, надеясь сойти за случайного прохожего – может, побоятся трогать при нём? Но куда там: их недавняя пробежка произвела на парней впечатление, и вот уже один из них, сплёвывая, глумливо выкрикивал: - А это его парень, наверное!

- Чё-то он не такой модный, как этот, - хрюкая, поддакнул второй.

Слава хмуро обернулся на Льва, потом посмотрел на парней и, не останавливаясь, пошёл дальше – даже темпа не сменил.

- Костян, придержи мальчика, а то он какой-то невежливый, – обнажая в неприятной улыбке металлические зубы, попросил парень с кастетом.

- Это не мальчик, это девочка!

Костян, невысокий, с зеленовато-желтым лицом, резво оттолкнулся от стены и направился к Славе, а у Льва напряглись мышцы, как для прыжка: Костян деловито наматывал на кулак грязную тряпку.

Не смей, не смей, не смей!

Лев мгновенно оказался рядом со Славой, готовый в любой момент закрыть его своим телом, и, переходя на язык джентльменов, попросил:

- Костян, шёл бы ты на хуй.

- Нихуя себе борзый! – с восхищением хохотнул Костян.

Его друг с кастетом – видимо, занимающий некоторую покровительственную позицию над остальными – лениво проговорил от стены:

- Поначалу все борзые.

Слава, провалив свою тактику тотального игнорирования, вынужденно остановился и посмотрел на Льва, как бы взглядом говоря: ну и зачем ты вмешался? А Лев взглядом попытался ответить: я испугался за тебя.

Слава вздохнул и попытался прибегнуть к дипломатии:

- Парни, давайте жить так, чтобы друг другу не мешать. Мы пойдем дальше, а вы…

- Ого, Кот Леопольд! – фыркнул Костян, оборачиваясь на своих друзей. – Тоха, ты слышал?

Тоха, играющий кастетом в руках, кивнул:

- Слышал. Да только ты нам уже помешал.

- Чем? – уточнил Слава.

Костян кивнул на его руки:

- А чё это у тебя на ногтях? Ты пидор или нефор?

- На нефора не похож, - со знанием дела сказал третий, самый молчаливый.

- Значит, пидор, – заключил Костян и перевёл взгляд на Льва. – А ты кто? Его мужик?

Лев почувствовал себя унизительно: какого чёрта он это выслушивает, если не давал никаких поводов так думать? Он выглядел, как нормальный мужчина, а его клеймили геем просто потому, что он стоял рядом со Славой – несправедливо. Ему вдруг остро захотелось объяснить этим парням, что он куда больше похож на них, чем на геев, что он вообще-то сам немножко такой же, как они, и в своё время точно также подпирал стенки гаражей, пока его друзья, наматывая платки на пальцы, избивали других людей. Избивали таких, как Слава.

Но когда Слава, посмотрев на Льва, вдруг сказал: «Нет, это не мой мужик», у Льва сперло дыхание.

- В смысле не твой? – переспросил он.

Гопники захохотали, сползая по стенке, но Лев даже глазом не моргнул: сейчас было важнее понять, что это было за «не мой». Костян с силой толкнул Славу в плечо, приговаривая что-то про «петушков», которым «пора получать», а Лев, рассердившись то ли на подобное обращение с его любимым парнем, то ли на то вмешательство в их выяснения отношений, а может, на всё сразу, с разворота врезал кулаком по жёлтым зубам.

- Получай, раз пора, петушок, - процедил Лев.

Костян, ошарашенно похлопав глазами, мотнул головой и проговорил:

- Айда, пацаны…

Тоха с молчаливым дружком медленно двинулись к ним. Лев переводил взгляд с одного на другого, прикидывая, что теперь делать. Была бы бита… А вот так, на кулаках, нечестно: трое против одного, да ещё и с кастетом.

Тоха оттеснил в сторону Костяна, а Лев, загородив собой Славу, вышел вперед, и они оказались почти вплотную друг к другу. Тоха играючи вертел кастет на указательном пальце, как будто тот ничего не весил. Слава, выглянув из-за спины, прошелся взглядом по Тохе и попросил: - Лев, не надо.

- Уже поздно, - проговорил он.

Тоха ухмыльнулся, как бы подтверждая: да, уже поздно.

- Не надо, - повторил Слава настойчиво. – Там кто-то идёт.

Он указал в сторону, и вчетвером – он, Тоха, Костян, молчаливый парень – посмотрели туда, как по команде. Пока Лев вглядывался в пустоту недостроенных многоэтажек, Слава, юркнув мимо него, подобрался к Тохе, схватил его за запястье, выворачивая руку, ударил локтем в место сгиба, выцепил кастет из ослабших пальцев и, резким движением оттолкнув парня от себя, – так, что тот чуть не улетел спиной вниз, – отскочил и вернулся ко Льву. Всё это произошло за мгновение – пять, максимум семь, секунд, и сообразить не успели, что случилось: ни гопники, ни сам Лев.

- Это вам не игрушки, – назидательно сказал Слава, убирая кастет в карман куртки.

Лев с возмущением посмотрел на него: зачем убрал, надо было отдать ему! Он бы им сейчас тогда втащил! Но парни, оторопев, не торопились продолжать драку, и третий, самый молчаливый, вдруг предложил:

- Может, ну их? По-моему, они тю-тю, – и он крутанул пальцем у виска.

Тоха, матерясь и потирая руку, сказал:

- Нихера не «ну их»! Костян, быстро! – и он присвистнул ему, как собаке.

Но Костян, нахмурившись, опустил руки:

- Не, я не буду… И че ты мне указываешь вообще?

- А ты чё?! – заорал Тоха.

- А ты?! Думаешь, я тебе обязан что ли или чё?

Лев почувствовал, как Слава тянет его за рукав пальто в сторону: пойдем, мол, и, замешкавшись, не сразу сообразил, что и вправду лучше уйти.

С опаской оборачиваясь на парней, которые так увлеклись руганью друг с другом, что забыли про них, они быстрым шагом вернулись на улицу Свердлова, а оттуда – обратно на Красный проспект, и всё это почти не сговариваясь. Только когда они спустились в метро, Лев почувствовал себя спокойней, и принялся с пристрастием расспрашивать Славу: что это, блин, было?!

- Это была гопота, - ответил Слава.

Лев не знал, какой вопрос волнует его больше всего, поэтому задал оба одновременно:

- Почему ты сказал, что я не твой мужик? И как ты отобрал у него кастет?

- Потому что не хотел, чтобы они тебя трогали. Джиу-джитсу.

На этой реплике мимо проскочил поезд, от чего последнее показалось Льву набором случайных согласных: какой-то звук звук заведенной машины – дж-ж-дж-ж…

- Что? – переспросил Лев, дождавшись, пока поезд остановится: это был не их.

- Джиу-джитсу, - повторил Слава. – Не слышал никогда?

Со второго раза слово показалось знакомым, вызвало ассоциацию со спортом и профессиональными боями, которые показывают по телеку, но причём тут Слава?

- Я занимался джиу-джитсу пять лет, – добавил он.

Ну ничего себе откровение! Лев почти с восторгом спросил:

- Так ты что, драться умеешь?

Слава цыкнул:

- Джиу-джитсу не про драки! Это боевое искусство, в котором нет ударных приёмов – оно учит отступать, оборачивая силу противника против него же, – последнее он произнёс почти с гордостью, будто бы лично придумал это самое… искусство.

Лев молчал, огорошенный этой информацией. Он-то весь год считал себя самым главным, самым крутым, самым способным по части уличных драк (по крайней мере, в их паре – точно самым-самым), а теперь, что это получается, их обоих спас Слава, даже никому не сломав нос – ну, хотя бы для порядка или для жизненного урока, из назидания.

- А где было твоё джиу-джитсу, когда ты получил ботинком по голове? – припомнил Лев.

Слава пожал плечами:

- Ну, у них был нож…

Лев замер – он этого не знал.

- И потом, – продолжил Слава, – бывают такие драки, в которых максимум, что можно сделать – не умереть. Это всего лишь один неудачный случай из сотен.

- Сотен?! – воскликнул Лев. – Тебя постоянно бьют?

- Наоборот: не бьют, - поправил Слава. – Но регулярно пытаются. А что ты так смотришь? Я парень с крашенными ногтями, живущий в Сибири, конечно, меня задирают…

Они зашли в поезд, подъехавший ко второй платформе, и разговор встал на паузу: вагон грохотал, тряс пассажиров из стороны в сторону и визжал при торможении. Они стояли в тесной толпе лицом к лицу, так близко друг к другу, что Лев чувствовал Славино дыхание на своей коже, и он видел, что Слава может отойти, если захочет – места хватает, но Слава стоял, вцепившись в поручень, и разглядывал его. Сам Лев смотрел в сторону, от чего-то смущаясь, как подросток. Прошедшая ночь несколько дестабилизировала его: теперь ему бесконечно хотелось задавать уточняющие вопросы: «А ты меня ещё любишь? Также сильно? Не меньше? Точно? Ты меня не бросишь?». И ещё появилась обвинительная связка: «После того, что ты со мной сделал…», но Лев пока не позволил себе произнести её вслух. Что Слава с ним сделал? Сделал самым счастливым? Только и всего. Но в тревожные моменты, когда он находил кольцо, когда кидал его в Славу, когда тот орал на него, в мыслях так и крутилось: После того, что ты со мной сделал, я нахожу вот это кольцо?

После того, что ты со мной сделал, ты смеешь общаться с другими мужчинами?

После того, что ты со мной сделал, ты на меня орешь?

Когда они вышли из метро, Лев думал, как бы спросить у Славы, обижается ли он на него или у них уже всё… как раньше. И, самое главное, куда они пойдут: к себе домой (вообще-то это был его дом, но Лев мысленно называл его общим) или… или Слава пойдёт один в свой основной дом. Но пока он думал, решаясь прервать затянувшееся молчание, Слава заговорил первым.

- Когда мне было двенадцать лет, я был влюблен в своего друга, в Максима.

«Тупое имя», - тут же подумал Лев.

- Мы дружили одной компанией, пять человек, и в школе нас называли «пять мушкетеров», - Слава улыбнулся. – Но вообще-то мы предпочитали название Power Rangers. Я был красным, если тебе интересно.

Лев не видел этот сериал, но хорошо помнил обложку: красный всегда стоял в центре.

- Самый главный что ли? – уточнил он.

- Типа того, – хмыкнул Слава. – Короче, мы были лучшими друзьями, пока я не влюбился в Максима. Я долго маялся, не зная, как сказать, и не зная, как объяснить себе эти чувства. Юля была первой, кому я рассказал: она сразу всё поняла и раз десять показала мне клип группы Тату, намекая, что обо всём догадывается. Ну, я тогда тоже догадался, что она догадывается, и признался. Она меня поддержала, но Максиму посоветовала не говорить, а я всё равно рассказал.

Слава замолчал – так, как будто история уже окончена – и Лев, не дождавшись продолжения, спросил:

- И что потом?

Слава быстро проговорил:

- Максим рассказал всем, они перестали со мной дружить и начали издеваться.

- Били? – холодно спросил Лев, чувствуя, как злиться на двенадцатилетних детей.

- Да. Мама тогда не поняла причину, и не очень стремилась понять, считала, что это всё «наши мальчишеские разборки». Но она предлагала научиться драться, чтобы я мог себя защитить. Бокс там всякий находила. А мне всегда казалось странным бить другого человека, я этого не хотел.

- Так это ж для самозащиты!

- Слушай, ты либо можешь кого-то ударить, либо нет. Всё остальное – мишура.

Лев тяжело вздохнул, уточняя:

- И тогда, видимо, появилось джиу-джитсу?

- Да, - кивнул Слава. – Сначала мне очень понравилось, что там минимум насилия, а когда познакомился с тренером, сразу понял, что это навсегда. Тренер был просто вау. Не просто тот, что круто обучает приёмчикам, хотя и это тоже, а вообще… Он круто учил жизни. Он был настоящим фанатом и хорошо знал философию джиу-джитсу. У нас были целые занятия, на которых он рассказывал, что сила ничего не решает, что основа всего – интеллект, спокойствие и выдержка, и что на этих столпах можно построить не только технически правильный бой, но и всю жизнь. Он часто повторял: «Не нападай, а заманивай в ловушки». Я считаю, что джиу-джитсу меня воспитало – не как бойца, а как человека. И я действительно никогда не дрался, но и редко оказывался избитым. А ещё, никогда так не орал до сегодняшнего дня.

Он грустно усмехнулся и Льву стало стыдно: поломал он его джиу-джитсу…

- Со мной не работает, - произнёс он с сожалением.

- Иногда работает, - возразил Слава. – Но я не идеальный боец.

Лев, ощутив подходящий момент, спросил:

- У нас всё по-прежнему или?..

- Я очень люблю этого парня, на которого ты похож большую часть времени.

Льва задела формулировка: раньше Слава говорил, что «этот парень» и есть сам Лев, а теперь, оказывается, это не он, он на него только «похож». А кто тогда он?

- Думаешь, это не я? – дрогнувшим голосом спросил Лев.

- Не знаю, что думать, – признался Слава.

Они замолчали, и в тяжелой тишине дошли до Славиного дома – вот и ответ на вопрос: «К тебе или ко мне?»…

У подъездной двери Слава сказал на прощание:

- Меня не нужно защищать, за меня не нужно драться, не нужно решать мои проблемы. Я не ищу ни силы, ни покровительства. Придумай что-нибудь другое.

«Что?» - хотел спросить Лев, но не смог, потому что, поднявшись на носочки, Слава дотянулся до его губ и поцеловал. Разорвав поцелуй, он тут же скрылся в подъезде, а на Льва накатила приятная слабость: раз целует, значит, любит, значит, всё по-прежнему.

От этой мысли оттолкнулась и больно ударила под дых другая, длиной всего в одно имя: Юля. А по-прежнему ли? Про неё он так и не спросил. Получается, Эльза Арнольдовна тоже заговорила о раке?..

Лев и Слава [68-69]

Конечно, это был рак. Биопсия подтвердила его через шесть дней. Всю неделю Лев репетировал утешения для поникшего Славы: пока точный результат был не ясен, он говорил ему слова, в которые сам не верил: это ещё ничего не значит, диагноз не уточнен, предположения – одно, а факты – другое… Сам же параллельно готовился к совсем другому разговору: «Не переживай, рак груди лечится, в крайнем случае, сделают мастэктомию, да, не очень приятно, но, в конце концов, главное, что всё будет хорошо…»

Но все его продуманные, складные успокоения оказались стёрты в пыль, едва пришла весть о диагнозе: рак молочной железы, четвертая стадия. Когда Юля сообщила им эту новость – обоим одновременно – ему, в отличие от Славы, не пришлось спрашивать: «Что это значит?».

Метастазы. Мастэктомия уже не поможет. И, говоря откровенно, надежда, что поможет что-то другое, была настолько ничтожна, что Лев сразу начал репетировать новые утешения: «Так, ладно, все когда-нибудь умирают…».

Конечно, он им этого не сказал. Они сидели в гостиной на диване, Юля плакала на плече у Славы, Слава смотрел поверх её головы на Льва, и надеялся, что тот найдёт какие-то слова – правильные, нужные, целительные для них обоих. Он постарался их найти.

- Шансы есть всегда, – говорил он. – Нам рассказывали в университете про случаи из практики, когда и не такое успешно вылечивали. И Эльза Арнольдовна наверняка тебе что-то сказала, да? Она же не сказала, что шансов нет?

- Не сказала, - всхлипывая, соглашалась Юля.

Конечно, не сказала. Нельзя такое в лоб говорить, даже если их правда нет – Лев это хорошо понимал.

- Она составила план лечения?

Юля кивнула, отнимая голову от Славиного плеча. Она забралась с ногами на диван, обхватила колени и гнусаво проговорила:

- Там курсы химиотерапии.

- Вот видишь! – обрадовался Лев. – Не было бы шансов, не было бы и смысла в лечении.

Ему казалось, что он говорит правильные, успокаивающие вещи, но Юля, махнув пальцами по глазам, вдруг издала тоненький вскрик и снова надрывно заплакала. Слава придвинулся к ней, обнимая и прислоняясь губами к непослушным волосам, мягко сказал:

- Давай сегодня плакать, сколько хочется, а с завтрашнего дня лечиться?

- Давай, – сдавленно согласилась Юля.

Потом они собирались домой, в мрачном ожидании предстоящего разговора с мамой, и Слава прятал глаза от Юли, отворачивался и смотрел в пол. Лев, мягко взяв его за руку, сообщил Юле, что им нужно «отойти на одну минуту», и, скрывшись со Славой в их спальне, обнял его за плечи, прижимая к себе, прошептал на ухо: - Давай сегодня плакать, сколько хочется, а с завтрашнего дня верить в лучшее?

Тогда Слава заплакал – заглушено, стиснув зубы, а Лев обнимал его, гладил по голове, целовал в волосы, в лоб, в щеки, собирая губами слезы, и не зная, чем может помочь ещё, кроме как этими странными, бесполезными действиями. В груди саднило и ныло – навязчиво и без перерыва, как от зубной боли, только эта зубная боль почему-то локализировалась в сердце. Очень странно.

Был у него на третьем курсе такой препод, старый профессор Белинский, который любил повторять, как важно врачу уметь отключать эмпатию, ведь если проникаться состраданием к каждому умирающему, когда их по несколько человек на дню, «можно очень быстро закончиться и как личность, и как специалист». Лев всегда считал, что ему не грозит «быстро закончиться», потому что никакой эмпатии у него отродясь не было. Девчонки спорили с Белинским, мол, нельзя помочь человеку, если ты ему не сострадаешь («Ведь откуда тогда брать стремление помочь?» - говорили они), но Лев был с ними не согласен. На пациентов можно смотреть по-разному, полагал он, не обязательно из желания помочь. Он смотрел на них как на задачу, которую нужно решить, и правильным решением будет спасение. Если пациент умер – ты лузер, ты проиграл. Он ненавидел проигрывать.

Теперь, обнимая Славу, тонко улавливая его сбивчивое дыхание, чувствуя мокрые следы слёз на своём плече, Лев усомнился, что так уж не способен к эмпатии, как он думал раньше. Он пропитывался его эмоциями, как губка.

Давай я заберу твою боль, впитаю в себя до последней капли, мне это не сложно, я губка, я выжму самого себя и боли больше не будет…

Юля, демонстративно прочистив горло, крикнула из коридора:

- Вы там скоро?

Лев опустил взгляд на всхлипывающего Славу и крикнул в ответ:

- Ещё пару минут!

Слава поднял голову, принялся усиленно тереть глаза, но красные припухшие веки свидетельствовали о причине их заминки наглядней, чем слёзы. Лев не стал ему говорить, что от Юли ничего не скроешь.

Слава вернулся в коридор, понуро опустив голову. Лев, выйдя следом, виновато посмотрел на Юлю, а она отвернулась. Все пытались спрятать слёзы.

В тот день Лев переписывался со Славой до поздней ночи, утопая в собственной беспомощности: Слава писал, что мама плачет и «делает ещё хуже», а Лев отвечал глупыми шаблонными ответами: «Мне очень жаль», «Я рядом», «Я тебя люблю». Всё, что ему хотелось в действительности: оградить Славу от происходящего, забрать из семьи, спрятать от рака, от мамы, от смерти. Только это было невозможно.

Это была тяжелая ночь для всех, но на утро, как и договаривались, они постарались взять себя в руки: Юля поехала в онкодиспансер, Слава поехал с ней в качестве поддержки, Лев поехал со Славой в качестве поддержки… Славы. Тот то и дело повторял бодрые лозунги: «Всё будет хорошо», «Ты справишься», «Мы его уделаем, этот тупой рак», а Лев поддакивал: «Да, всё так и будет».

Через две недели такая жизнь – с больницами, лекарствами и уколами – незаметно превратилась в норму. Теперь это была их нормальная реальность: реальность, в которой у Юли рак, и в которой все остальные живут с учетом этой переменной.

Что не могло не радовать Льва: привыкнув к состоянию сестры, как к «обыкновенному», Слава повеселел. В первые недели они только и говорили, что о раке, прогнозах, шансах и вероятностях, но постепенно количество таких разговоров стало снижаться, и возвращались прежние: о друг друге, о будущем, о прошлом, о любви, о сексе – обо всём. Чаще всего, «прежнее» возвращалось между двумя курсами химии: пока у Юли был перерыв в три-четыре недели, все с предвкушением ждали результатов (помогло или не помогло?) и от надежд на лучшее они бодрились. Вот только не помогало. И, в конце концов, эти перерывы стали ассоциироваться с мрачными новостями: опять не сработало.

В таком подвешенном состоянии Лев сдал госэкзамены и, не смотря на фоновый стресс, получил «отлично». В одной из ситуационных задач ему попалась пациентка с раком молочной железы, и он так хорошо справился с решением, что комиссия закрыла глаза на то, как он перепутал сахарный диабет с несахарным в другой задаче.

Когда он через пару недель вернулся с дипломом домой, Слава, увидев синюю «корочку», небрежно брошенную на комод в коридоре, вдруг начал устало извиняться:

- Блин, прости, прости…

- За что? – не понял Лев.

- Я так замотался, что всё пропустил, забыл про твои экзамены.

- Я понимаю, что тебе не до этого.

- Ты, наверное, переживал.

- Нет, вообще ерунда, - соврал Лев.

Он зашёл в ванную вымыть руки, а когда вышел, заметил, как Слава с любопытством разглядывает вкладыш с его оценками. Стало очень стыдно за свои несколько троек.

- Ты был на выпускном? – с тревогой спросил Слава.

Наверное, решил, что и этот момент его жизни он пропустил. Но Лев не был, о чём сразу же сообщил.

- Почему?

- Не знаю, там всё слишком пафосно, - поморщился Лев. – И я не хотел давать клятву.

- Гиппократа?

- Нет, - фыркнул Лев. – Это миф, никто её не даёт. Это клятва врача России.

- И в чём же ты не хотел клясться? – полюбопытствовал Слава, улыбнувшись.

Лев, остановился рядом с ним, облокотился на комод и сказал в шутку:

- Ой, там чё-то типа: я обязуюсь действовать в интересах своих пациентов, даже если они геи, и бла-бла-бла…

- Ну да, звучит ужасно, - покивал Слава. – Молодец, что не поклялся.

Лев преувеличенно вздохнул:

- Я расписался.

- Вы обязаны в ней расписаться?

- Да, без этого диплом не отдают.

- Ну, хотя бы вслух эти человеколюбивые мерзости не произносил, - утешил его Слава.

Лев засмеялся, обнял его со спины и поцеловал за ухом – в выемку между шеей и линией скул. Раньше он часто спрашивал: «Как сегодня Юля?», но ко второму месяцу болезни научился определять её состояние по Славе: если шутит и смеется, значит, сегодня не плохо.

Он прошёл в спальню, желая переодеться, и Слава несколько деревянно двинулся за ним. Остановившись в дверном проеме, он стесненно произнёс:

- Слушай, у меня есть просьба.

- Какая? – уточнил Лев, настороженный его тоном.

- Юле после химии плохо весь день, тошнит… Это пугает Мики.

Он сделал паузу и Лев посмотрел на него, как бы говоря: продолжай.

- Можно я буду в такие дни приводить его сюда?

Замявшись, он не сразу ответил:

- Эм… Да.

Слава тут же врубил свою тактичность:

- Если это будет мешать, я могу и не…

- Всё нормально, - перебил Лев. – Пусть приходит. Мне нужно будет готовиться к экзаменам в ординатуру, поэтому просто… постарайтесь потише.

«Постарайтесь потише»… Как же.

Весь июль Юля ходила на очередной курс химии, и несколько раз в неделю он готовился к тестированию под детские нечленораздельные визги: Слава играл с Мики в прятки, догонялки, драку подушками и в любимую игру Льва (потому что она была самой тихой) – в больницу. Последнее, видимо, было навеяно невеселыми событиями, связанными с Юлей, но Мики их тяжести совсем не осознавал, принимая происходящее с мамой за очередную игру.

- Я ачу ичить Йва! – доносился требовательный вопль из-за двери и Лев внутренне сжимался.

Слава мягкими уговорами убеждал Мики, что Лев занят, что он учится, что у него серьёзные экзамены, что ему нельзя мешать, однако Мики был непреклонен:

- Но он бойеет! – и врывался в спальню с пустым шприцем и фонендоскопом наперевес («Господи, это же мой фонендоскоп, где он его взял?» - мысленно ужасался Лев).

Слава виновато смотрел на него от двери, и Лев, делать нечего, отвлекался от учебников и переключался на Мики.

- Что у вас алит? – деловито спрашивал мальчик, втыкая дужки фонендоскопа в уши. Дужки не влезали, он морщился, но упорно пытался использовать инструмент правильно.

- Ничего, - мрачно отвечал Лев.

Слава негромко подсказал:

- Скажи, что что-то болит, быстрее отвертишься.

Лев вздыхал:

- Нога болит.

- Ага? – переспросил Мики, растерянно опустив взгляд на ноги Льва.

Кажется, ему не понравился такой ответ. Секунду подумав, Мики заявил:

- Ада пашушать, - и приставил головку фонендоскопа к груди Льва. – Нишышите.

- А зачем меня слушать, если болит нога? – не понял Лев.

- Нишышите! – прикрикнул Мики, а Слава подсказал:

- Не дыши.

Лев послушно задержал дыхание. Мики удовлетворенно кивнул:

- Шышите… Нишышите…

Из гостиной донеслась веселая мелодия и юный доктор, кинув слушалку на кровать, с криком: «О, мутики!», кинулся в другую комнату.

- А дышать уже можно? – уточнил Лев.

- Мона!

- А диагноз какой?

- Р-р-рак! – весело откликнулся Мики из другой комнаты.

Слава с сочувствием глянул на него, сказал: «У меня тоже» и, прикрыв дверь, оставил Льва в долгожданной тишине. Он снова повернулся к столу, погружаясь в «Медицину критических состоянии», а в голове продолжалось: шышите, нишышите…

Он утешал себя: это ненадолго. И в то же время ему казалось, что это навсегда.

Теперь было так: он приходил домой и игрушки валялись повсюду. По коридору, который напоминал Мики гоночную трассу, нужно было ходить осторожно: тут и там на тёмном линолеуме скрывались пластиковые машинки. Кровать в гостевой комнате оказалась завалена мягкими игрушками, на холодильнике появились детские рисунки, на письменном столе остались следы фломастеров и красок. Отправляя Мики домой, Слава каждый раз обещал Льву, что всё приведет в порядок – и приводил. Вот только ребёнок стал бывать у них так часто, что порядок не задерживался – порой казалось, что Слава переехал к нему не один.

А он действительно переехал – очень незаметно для них обоих. За эти полгода, что они боролись за Юлю, Слава перестал ночевать дома: полдня проводил на учебе (если у Юли не было курсов химиотерапии), вечером снова с сестрой – помогал с капельницами, ходил в аптеку, готовил ужин, ближе к ночи приезжал ко Льву, выжатый как лимон, и это был единственный момент дня, когда у них получалось побыть вдвоём.

- Прости, пожалуйста, - шептал Слава ему на ухо, когда они лежали в темноте. – Я понимаю, как Мики тебя утомляет.

Мики утомлял, но он говорил:

- Я рад тебе помогать. Всё в порядке.

Слава, обнимая Льва, задумчиво водил пальцами по его предплечью. Тот научился безошибочно угадывать по Славиным объятиям какое у него настроение, о чём он думает и какой следующий вопрос задаст. Вот и сейчас, предчувствуя нарастающее напряжение в разговоре, он понимал: Слава думает о Юле.

Так и было.

- Как считаешь, у неё есть шансы?

За всё время лечения новости о Юли делились на плохие и хорошие. Плохие новости: динамика отрицательная. Хорошие новости: ничего не изменилось. Положительной динамики у Юли не было ни разу. Лев считал, что шансов нет.

Но Славе он отвечал размыто:

- Это зависит от многих факторов. Но я знаю, что Эльза Арнольдовна сделает всё, что возможно. Она лучшая в своём деле.

- А если всего, что возможно, окажется недостаточно? – дрогнувшим голосом спросил Слава.

Лев больше всего боялся момента, когда Слава начнёт говорить о Юлиной смерти. Потому что он не знал, как об этом с ним говорить.

- Мы тоже должны делать всё, что возможно, - растерянно ответил Лев. – Пациенты, которым родственники оказывают поддержку, идут на поправку гораздо быстрее.

- Но мы оказываем поддержку.

- Да, но если ты не будешь верить в её выздоровление, она это почувствует.

Слава, помолчав, спросил:

- А ты веришь?

- Верю, - ответил Лев, пряча глаза в темноте. – Но для Юли важнее, чтобы верил ты.

Он чувствовал себя погано от этого разговора. С одной стороны, он знал, что говорит правду: тем, кто борется с раком, очень важно знать, что рядом есть близкие люди, и эти люди не отчаиваются. С другой стороны, он как будто запретил Славе чувствовать то, что чувствуется, вменив его страхи и сомнения ему же в вину: мол, не будешь верить – Юля умрёт. Он так не сказал, конечно, но… Как будто бы всё равно сказал.

Не всегда у Льва хорошо получалось предугадать Славино состояние: чем сильнее тот уставал, тем более эмоционально непредсказуемым становился. Иногда он раздражался из-за ерунды – перепадало даже Мики. Был случай, когда малыш пытался нарисовать «медвезонка» на обоях, а Слава, обычно мягкий и ласковый, вдруг вырвал из маленьких рук фломастер и швырнул его в сторону. Лев вздрогнул, Мики заплакал – короче, испугались оба. Лев попытался пожертвовать обоями, сказать Славе, мол, ничего, ерунда, пускай рисует (не потому, что жалел Мики, а потому, что хотел облегчить состояние Славы), а тот начал бесконечно извиняться – сначала перед Мики, потом перед Львом.

Мики, всхлипнув, погладил Славу по волосам (тот сидел перед ним на корточках) и, обняв за шею, сказал:

- Ичево, Ава, я тя сё р-р-равно лублу.

Лев подумал: «Тоже так буду отвечать».

Теперь, когда Слава злился на него без причины, Лев обнимал его и говорил: «Я тебя всё равно люблю».

Когда раздражался – «Всё равно люблю».

Когда повышал голос – «Всё равно люблю».

И Слава сразу смягчался, становился прежним.

Но одна вспышка гнева запомнилась Льву особенно ярко: своей внезапностью, иррациональностью и абсолютной беспричинностью. Ещё утром Слава был в благодушном настроении – накануне вечером звонил Артур и сообщил, что у Юли впервые за всё время наметилась положительная динамика: опухоль незначительно уменьшилась с последней химии. Конечно, слово «незначительно» царапнуло всех, но раньше ведь никак не уменьшалась! Вернулись надежды на лучшее, Лев заметил, как у него поменялось даже цветовосприятие: в последние месяцы мир казался испорченным кадром с засвеченной пленки.

В такой спокойный и радостный день, Слава отправился вместе с Юлей в больницу на новый курс химии. Перед выходом попросил у Льва любую книгу, чтобы скоротать время, и он, чтобы лишний раз не грузить, дал ему: «Трое в лодке, не считая собаки». Они смеялись и долго целовались на прощание — в общем, ничто не предвещало последующих событий: после обеда Слава вернулся злой, как чёрт, закинул книгу на дальнюю полку, а когда Лев попытался спросить, что случилось, он уже скрылся в ванной, громко хлопнув дверью.

Он не выходил больше часа и единственная причина, почему Лев не попытался выломать дверь –он прислушивался к шуму воды, различая по ней признаки жизни: если вода из душа льется неравномерно, значит под душем кто-то стоит и двигается. Пока он ждал, позвонил Юле и уточнил, всё ли прошло хорошо. Она была в приподнятом настроении, рассказала Льву об уменьшении опухоли и похвасталась, что чувствует себя неплохо после химии. Он выразил сдержанную радость и уточнил самое главное: - А со Славой всё нормально было?

- Да, - Юля удивилась вопросу. – А что такое?

- Н-ничего, - запнувшись, не слишком уверенно ответил Лев. – Просто он немного не в духе. Наверное, из-за учебы. Короче, не парься. Пока!

Положив трубку, Лев тут же набрал номер Артура (а вдруг Юля не всё рассказывает?) и уточнил, не изменилась ли эта их «положительная динамика». Артур, посмеиваясь, тоном зануды-профессора сообщил, что за такой короткий период ничего измениться не могло, «ты что, Лев, в институте плохо учился?».

Игнорируя его неуместный выпад, Лев спросил:

- То есть, с Юлей вообще всё-всё-всё нормально и ничего нового?

- Всё нормально, за исключением того, что у неё рак, - ответил Артур.

Лев закатил глаза.

- Спасибо, это я помню. Пока.

Когда Слава вышел из душа – сердитый, мокрый и, как показалось Льву, заплаканный, он попытался ещё раз спросить, что случилось, но натолкнулся на стену молчания. Поразмыслил: если с Юлей всё хорошо и причину нужно искать в другом, стоит задать вопрос иначе.

- Где ты был? И что делал?

- В ванной, мылся, - буркнул Слава.

Они стояли на кухне, Слава заваривал растворимый кофе, нарочито гремя банкой, ложкой, кружкой – всем, чего касался. Льва тревожила эта несвойственная ему демонстративная злость.

- Я имел в виду, где ты был до этого, - уточнил Лев.

- В больнице.

- И что там делал? Там что-то произошло?

- Делал всё, что возможно, - скрипнув зубами, ответил Слава. – Как ты учил.

Яснее не стало. Лев хотел обнять его, надеясь, что прикосновения смягчат Славу (так обычно и бывало), но он вдруг отшатнулся в сторону и закричал:

- Господи, просто оставь меня одного!!! – ложка, которой он накладывал кофе, полетела в стену. – Не трогай меня, пожалуйста!

- Хорошо, - выдохнул Лев, стараясь не поддаваться растущей обиде.

Он сделал шаг назад от Славы – к выходу из кухни и, уже разворачиваясь, чтобы уйти, сказал, помедлив:

- Я всё равно тебя люблю.

Он заметил, как Слава начал плакать после этих слов, но ни подойти, ни что-либо сказать не решился – он ведь попросил оставить его одного. Лев оставил.

Весь день они провели в разных комнатах: Лев – в спальне, Слава – в гостевой. Он лёг в кровать как никогда рано – на часах ещё не было десяти, и думал, что Слава не присоединится к нему.

Уже засыпая, он слышал, как парень всё-таки проскользнул в комнату, бесшумно нырнул под одеяло и тепло прижался ко Льву. Сразу стало хорошо и спокойно: обида отлегла, будто её и не было.

Слава коснулся губами его плеча и прошептал:

- Прости. У меня был дерьмовый день.

- Хочешь рассказать? – спросил Лев, открывая глаза.

- Нет.

- Тогда хорошо, что он закончился.

Утром Слава проснулся прежним, улыбчивым и шутливым. Приготовил завтрак, разбудил Льва запахом жженого кофе («Я попытался сварить в турке, как ты любишь, но он сгорел, поэтому пей растворимый и не ворчи»). Лев пил и не ворчал, радуясь, что Слава снова похож сам на себя.

За завтраком он позвонил Артуру – должны были прийти результаты свежих анализов Юли. Тот связался с матерью, перезвонил и сообщил, что «ухудшений показателей нет». Лев передал эту новость Славе, думая, что тот обрадуется, но он вдруг прохладным тоном спросил совсем о другом: - А Артур был на своём выпускном?

Лев не понял, к чему этот внезапный вопрос. Ну, был вроде – так он и ответил.

- Значит, давал клятву врача?

- Давал.

- Ясно, - Слава уткнулся в свою кружку.

- А к чему вопрос?

- Да просто.

Слава взял в руки ломтик батона, начал отламывать от него по чуть-чуть и класть в рот – так он обычно ел хлеб, если нервничал. Лев на секунду подумал: Артур что-то ему сделал.

И тут же: да не, бред. Что он мог сделать? Сказать что-нибудь тупое и примитивное? Неприятно, конечно, но все уже привыкли.

Впервые догадка о том, что именно мог сделать Артур посетила Льва через несколько дней, когда Слава положил в верхний ящик тумбочки упаковку презервативов и сказал, что с этого дня они будут предохраняться. Проследив за его действиями, Лев осторожно спросил: - У тебя точно всё нормально?

- Просто супер, - грубовато ответил Слава, громко задвигая ящик обратно.

- А почему мы внезапно должны начать предохраняться?

- Потому что… – Слава замялся, посмотрев ему в глаза. И сказал, как показалось Льву, первое, что пришло в голову: – Потому что ты теперь врач и контактируешь с биологическими жидкостями незнакомых людей.

Почувствовав, что ему врут, Лев начал злиться и язвить:

- Интересные у тебя представления о том, как я с ними контактирую.

- Всякое бывает, - пожал плечами Слава.

Лев смотрел на него со строгим прищуром, надеясь, что Слава взглянет в ответ. И он это сделал. Поднял глаза и, словно врезавшись в него, неожиданно взбрыкнулся:

- В чём ты меня подозреваешь?! – закричал он. – У моей сестры рак! Ты считаешь, у меня есть время на измены?!

- Я не сказал, что в чём-то тебя подозреваю, - мягко ответил Лев.

- Но ты так смотришь!..

«Да я не тебя подозреваю!» - мысленно кричал Лев, боясь высказать свои догадки напрямую. А если он не прав? Стоит ли грузить такими домыслами и без того вымотанного Славу? А если он прав? Что… Что тогда делать?

Много позже он поймёт, что от постыдного страха столкнуться с действительностью, он так и не спросил того, о чём догадался почти мгновенно. Он сознательно решил поверить в его ложь.

- Ты бы рассказал мне, если бы случилось что-то плохое? – спросил он.

- Я бы рассказал, – соврал Слава.

Сладкая успокаивающая ложь. Лев был почти благодарен за неё. Он не знал, как решать одномоментно столько проблем – как будто одного рака им было недостаточно.

Лев и Слава [70-71]

Забыть об их разговоре, закрыть глаза на факты и жить так, как будто ничего не случилось, он тоже не смог. Ему нужно было убедиться, что действительно ничего не случилось – поверить на слово оказалось труднее, чем выглядело на первый взгляд.

Он злился – и на себя, и на Артура. Если тот обидел Славу – (Обидел! Слово какое дурацкое, детское, как будто речь о глупостях) – Лев должен с этим что-то сделать. Но он не знал ничего наверняка, а мысль подойти к Славе и спросить в лоб: «Слушай, а тебя случайно не изнасиловали?» казалась ему безумной. Как вообще можно о таком заговорить? И, может, у него искаженное восприятие, потому что он сам… такой. Потому что он сделал это с Яковом. И теперь ему кажется, что другие тоже на такое способны — он просто видит то, чего нет.

Когда Слава ушел к Юле, Лев сел за компьютер (это был Славин компьютер – он принёс его недавно, когда стал проводить больше времени у Льва) и зашёл в интернет. Долго думал, как сформулировать свой запрос поисковику: если вводил «симптомы изнасилования», то попадал на статьи с медицинским освидетельствованием жертв, а он хотел прочитать не об этом. Ему нужны были другие симптомы: те, что видно без специальных «освидетельствований».

В университете был такой предмет – медицинская психология – где объясняли, что у болезни, особенно тяжелой, могут быть не только физические симптомы, но и психологические: тревога, кошмары, страх принятия смерти. Он искал такого же и, добавив в поисковую строку слово «психологические» – нашёл. В списке психологических последствий изнасилования оказались и тревога, и страх, и кошмары и чего только не было – от потери сексуального интереса до потери памяти. Лев повторил полный список про себя, постарался его запомнить, удалил историю посещений за последний час и выключил компьютер. Решил, что будет присматриваться.

Пристальное наблюдение длилось неделю – Лев успел почувствовать себя сумасшедшим ученым, фиксирующим повадки диковинного существа. Только он их не записывал – слишком уж было бы заметно, следи он за Славой с блокнотом в руках, – а как бы мысленно ставил галочки напротив симптомов: это подходит, а это не подходит.

Нарушение сна – не подходит.

Отсутствие аппетита – не подходит.

Потеря сексуального интереса – не подходит (а симптома, связанного с внезапным использованием презервативов, в том списке не было).

Страхи, тревога и кошмары – вопросительный знак. Слава не показывал ничего такого ни прямо, ни косвенно, просыпался в хорошем настроении, шутил и смеялся над шутками – в целом, вёл себя, как обычно.

Единственный признак, напротив которого Лев уверенно поставил галочку – внезапные вспышки злости и раздражения. Но эти вспышки за последние полгода стали их новой нормой – теперь уже и нельзя наверняка сказать, с чем они связаны: с Юлей или с Артуром.

Когда на днях позвонила Катя, чтобы поинтересоваться новостями о Юле (теперь все его друзья интересовались новостями о Юле больше, чем о нём самом), Лев, уже заканчивая разговор, вдруг остановил Катю. Быстро попросил:

- Не клади трубку!

И, убедившись, что та всё ещё находится на линии, спросил:

- Ты ещё общаешься с Яковом?

- Да, - удивленно ответила она.

Он сам удивился. Он не планировал о нём спрашивать, но чем больше погружался в тему насилия, тем сильнее его мучали навязчивые мысли о Якове: неужели где-то на свете живёт человек, для которого он стал кошмаром и худшим в жизни воспоминанием? Может, Яков тоже не мог пять лет заниматься сексом? Может, он тоже боялся об этом кому-то рассказать? Может, какой-то парень на другом континенте слушал эту историю на английском и злился на Льва, и мечтал его убить? А может, не было никакого парня? Может, у Якова больше никогда никакого парня не будет? А вдруг это случилось со Славой, потому что… потому что такова жизнь? И рано или поздно жизнь заставит тебя платить по счетам.

В таком случае, с него взяли с процентами.

- Можешь рассказать, как он? – негромко попросил Лев.

Катя долго молчала, прежде чем ответить:

- Нет.

Это звучало справедливо, но Лев всё равно уточнил:

- Почему?

- Я не думаю, что Яков хотел бы, чтобы я тебе о нём рассказывала.

- Ладно, - согласился Лев. – Просто скажи… Его это… то, что у нас случилось тогда… его это сильно…

Он хотел сказать «травмировало», потому что именно это слово звучало в многочисленных статьях о сексуальном насилии, но не смог. Оно казалось ему непроизносимым.

Катя поняла его и так. Сказала:

- Да, Лев. Сильно.

Он, выдохнув, быстро попрощался и бросил трубку. Опустился на кровать, закрывая лицо руками и с силой надавливая на глаза – до тех пор, пока в темноте не замелькали мушки.

«Ну а что, что ты хотел услышать? – спорил он сам с собой. – Нет, Лев, это была ерунда, отряхнулся и дальше пошел?»

Все эти годы он будто пытался убедить сам себя, что это… Ну, если не ерунда, то так – неприятная ситуация. Ошибка молодости, из которой он сделал выводы. Он почти не задумывался, каково приходилось Якову от этой «ошибки», он не пытался оценить масштаб его личной трагедии. Он думал, что ужасное случилось там, в душе, ужасное длилось несколько минут и закончилось навсегда. Только теперь он задумался: а что если оно никогда не заканчивалось? А что если эти несколько минут растянулись в бесконечную историю длиною в жизнь, которая будет сказываться на Якове всегда, с кем бы он ни был?

Чувствовать себя чьей-то тайной историей было стыдно и непонятно. Ему было странно, что он вообще попал в такую жуткую ситуацию: он, Лёва из детского сада номер пять, Лёва из «А» класса, Лев из медицинского института, он же обычный человек, он просто пытался жить эту жизнь…

«А ты думал, вас делают на специальных заводах? – насмехался он над собственным негодованием. – Ленинградский завод по изготовлению насильников?»

«Не на заводах, но…»

Он думал, что с такими сразу всё понятно. Такие не ходят в детские сады, не учатся в школе, не влюбляются, не строят планов на будущее. У таких один план: испортить кому-нибудь жизнь. Ему было сложно представить: его папа ходит в ясли, его папа плачет, его папа боится признаться в любви, его папа нервничает перед первым поцелуем в кино… Да так не бывает. Хотя мама говорила, что помнит его таким. И он сам как будто бы тоже немножко помнил.

А если никто не просыпается по утрам с мечтами сломать другому человеку жизнь, почему все вокруг такие поломанные? Может, Артур тоже просто поломанный?

И внезапно эта мысль пронзила Льва непонятным сочувствием: конечно, Артур сломан, как и сам Лев. Что-то его поломало. Он не знает, что, потому что они никогда об этом не говорили: Артур не умеет глубоко нырять, в разговорах он плавает на поверхности, но значит ли это, что он действительно такой невдумчивый, каким пытается казаться?

Лев испытал чувство странной, уродливой сращённости с Артуром – этакую родственную связь: они одной крови. Их связующая нить – насилие. Они держатся на этом фундаменте вдвоём. Может, они его даже скрепляют.

Лев снова потянулся к телефону и, отыскав в телефонной книге давно забытый (а когда-то выученный наизусть) американский номер Якова, нажал зеленую трубку. Он был уверен, что не дозвонится, а потому не сформулировал даже сам для себя, зачем это делает. За шесть лет номер мог сменится несколько раз (у самого Льва, например, сменился), да и к тому же пройдёт ли звонок из России в другую страну? Раньше, чтобы звонить, они с какими-то роумингами заморачивались…

В общем, он был уверен, что звонок сбросится, но раздались короткие гудки и от неожиданности Лев резко принял сидячее положение. Перед глазами всё пошло цветными кругами: надо бы полегче с резкостью, всё-таки почти двадцать четыре…

- Yes? – послышался в трубке такой знакомый и такой чужой голос одновременно.

Это был голос Якова, Лев сразу его узнал. Повзрослевший, низкий, но всё равно – он. Ошибиться невозможно.

- Привет, - проговорил Лев в трубку, чувствуя, что сейчас умрёт от страха и стыда.

Тишина в ответ. Лев был уверен, что Яков тоже его узнал. Это ведь не забывается так просто, да? Голос парня, который тебя изнасиловал…

Он был готов закричать, прямо как с Катей: «Не клади трубку!», опасаясь, что именно это хочет сделать Яков, но тот прервал молчание вопросом:

- Зачем ты звонишь?

Лев заметил, что у него появился легкий акцент: слова звучали на иностранный манер, как когда кто-то придуряется, изображая американца.

- Я хотел извиниться, - сказал Лев, переглатывая от волнения.

- Зачем? – снова повторил Яков.

- Ну…

Он не придумал зачем. Для себя, видимо. Чтобы стало легче. Но сказать вот так Якову – «для себя» – что за дурь?

- Яков, я прошу прощения, – просто сказал он, без объяснений. – Мне очень жаль, правда.

- Легко тебе просить прощение… – язвительно заметил Яков.

Лев аж дернулся от возмущения: нихрена же себе легко! Ничуть не легко!

Пока Лев шумно дышал в трубку от негодования, Яков скучающим тоном спросил:

- У тебя всё?

- Нет, - отчаянно запротестовал Лев.

Ему нужно было убедиться, что он вовсе не так виноват, как пишут в этих идиотских статьях: про кошмары, суицидальные мысли, панические атаки.

- Как… как ты сейчас? – выдохнул он в трубку. – Ты работаешь? У тебя есть отношения?

Он боялся, что Яков скажет: «Да пошёл ты» и бросит трубку, но Яков ответил, хотя и очень коротко:

- Работаю. Отношений нет.

Лев чуть было не спросил: «Из-за меня?», но прикусил язык: так и рану расковырять недолго. Хотя он, наверное, уже – этим своим звонком…

- А у тебя? – вдруг спросил Яков. – У тебя есть отношения?

- Есть, - прошептал Лев, стыдясь перед ним собственного благополучия.

- Тогда передай ему мои искренние сожаления.

- Не надо так, - попросил Лев. – У нас всё хорошо.

- У нас тоже всё было хорошо! – с обидой выпалил Яков. – До какого-то времени.

«Нет, не было! Всё сразу было не так», - внутренне заспорил Лев, но вслух сказал только одно:

- Я изменился рядом с ним. Он… - Лев с нежностью прошептал: - Он – моё счастье.

- А ты, стало быть, его проклятье.

Неправда.

Чёрт, зачем он вообще с ним разговаривает? Терпит этот уничижительно-покровительственный тон.

- Пока, Яков, - прохладно сказал Лев. – Я сказал всё, что хотел.

И сбросил вызов.

Вечером от Юли вернулся Слава и Лев пригляделся к нему ещё раз – последний, как он решил для себя.

Аппетит есть? Есть.

Над шутками смеется? Смеется.

Секс будет? Будет.

Класс. Значит, никто его не насиловал. Лев себе просто что-то придумал. А если… А если и было что-то – наверняка какая-то ерунда – то надо её просто отпустить.

Во всяком случае, он бы хотел, чтобы Яков его простил.

Последующие месяцы Лев только укреплялся в мысли, что ошибся насчёт Артура и зря приписал ему гнусные злодеяния. К весне, когда прошёл уже год с постановки диагноза, когда Славе исполнилось девятнадцать, а самой Юле – двадцать три, Эльза Арнольдовна предложила госпитализацию. Артур выхлопотал для Юли палату «комфортного размещения» – индивидуальную, с хорошим ремонтом, личной ванной комнатой и, самое главное, бесплатную. Лев даже побоялся спрашивать, сколько это стоит для тех, кто не дружит с одним из врачей.

А ещё Артур нравился Юле. Лев, навещая, иногда спрашивал о нём, и Юля характеризовала его как милого, вежливого и участливого. Рассказывала, как ей было плохо на днях после химии, а ни Слава, ни мама ещё не успели подойти, и вместо них рядом с ней сидел Артур – он лично приносил воду и противорвотные, утешал и держал за руку.

В какой-то момент замечательности Артура стало так много, что она вытеснила из головы Льва любые сомнения. От Юли и её мамы так и сыпались легенды об Артуре: как он достал редкое лекарство, как он провёл в палату интернет, как он первым заметил на снимке новые метастазы и попросил Эльзу Арнольдовну подкорректировать лечение… В общем, заслуг у Артура стало так много, что расскажи они, как Артур спас мир от ядерной катастрофы – Лев бы не удивился. Он слушал эти истории с почти детским восторгом – неужели это тот самый Артур, которого он знает как скабрёзного пошляка? Слава же реагировал на них с равнодушным скепсисом, время от времени вымученно комментируя: «Ну на-а-адо же». Мама на эти колкости пихала его локтем и ворчала: - А вот если бы ты был с сестрой, не пришлось бы чужому человеку от работы отвлекаться!

- Я был в колледже! – с обидой оправдывался Слава.

- А потом? Не слишком-то ты помогаешь!

Лев, ставший невольным свидетелем этого разговора в палате, заметил, как у Славы заблестели глаза – он отвернулся в сторону, чтобы скрыть это. Ему захотелось немедленно обнять его, утешить, прижать голову к своему плечу и позволить расплакаться, приговаривая, что он знает, как сильно Слава помогает на самом деле. Но он не мог – рядом стояла его мама.

Наклонившись к Славе, он спросил на ухо:

- Хочешь выйдем?

Слава быстро закивал, как будто ждал этого предложения, и они, под ворчание его мамы («Ну-ну, иди, иди…»), покинули палату, оказываясь в людном коридоре, где туда-сюда сновали врачи, медсестры и пациенты. Лев взял Славу за рукав толстовки (очень хотелось за руку, но нельзя) и вывел к лестнице, где они, спустившись на один пролёт, скрылись от посторонних глаз и обнялись.

С тех пор, если они навещали Юлю вместе, Слава иногда говорил Льву: «Мне нужно на лестницу», и это означало: «Мне нужны твои целительные объятия». Они уходили вдвоём, Лев подолгу обнимал его, нашептывая успокаивающие глупости, и Слава возвращался в палату прежним – с натянутой улыбкой, которую он искусно выдавал за естественную. В дни, когда Лев не мог быть с ним в больнице, «целительные объятия» случались дома – сразу, как Слава возвращался. Это стало своеобразным ритуалом, через который Лев пытался сказать Славе: «Я знаю, как ты стараешься, тебя достаточно», а Слава его действительно слышал.

Теперь, когда Юля постоянно находилась в стационаре, Мики практически поселился у них. В дни, когда у Льва были ночные дежурства, Мики оставался ночевать. Серое покрывало на кровати в гостевой комнате сменилось на супергеройское – с эмблемой Супермэна, а постельное белье – на детское, с персонажами из «Губки Боба». Сам Лев пытался сделаться как можно незаметней: задерживался на работе, а, приходя домой, быстро проскальзывал в спальню и закрывал дверь, отделяя себя от Мики. За прошедший год малыш выучил все буквы, научился складно разговаривать и больше всего Лев боялся, что он заговорит с ним всерьёз. Ну, например, спросит: «Кто ты такой и почему ты живешь с моим дядей?».

В июне раздался звонок, который Лев давно предвидел, но, тем не менее, ужасно боялся – пожалуй, больше, чем его, он боялся только сообщения о Юлиной смерти. Но пока – пока, Лев хорошо понимал, что это всего лишь вопрос времени – Артур сообщал ему о другом. Он сказал: - Хотел, чтобы ты узнал первым. Химия не даёт результатов и нам кажется, что смысла бороться за излечение — нет.

- А за что тогда имеет смысл бороться? – поникшим голосом уточнил Лев.

- За облегчение ухода.

Ухода. Как аккуратно он говорил о смерти.

- Ты имеешь в виду паллиативную помощь?

- Да. Я имею в виду её.

- И… – чёрт, какой сложный вопрос. – Сколько осталось?

- Может, полгода, - неуверенно ответил Артур.

Лев подумал, что он преувеличивает.

Сложнее всего эта новость далась не Юле, а Славе. Юля, наверное, о своих прогнозах знала давно – чувствовала. «Изнутри» картину, должно быть, лучше видно. Он проработал врачом-ординатором меньше года, но уже неоднократно сообщал похожие новости – про паллиативную помощь, про облегчение «ухода» – и знает, что родным новости о скорой смерти даются тяжелее, чем самому больному.

Он попросил Артура ничего им не говорить, убедил, что расскажет сам. И тянул, тянул… К концу лета Артур стал не на шутку давить: «Ты не боишься дотянуть до момента, когда она просто умрёт?», и тогда Лев понял: Артур действительно преувеличил сроки. Неужели есть риски, что она умрёт со дня на день?

В конце концов, Артур сказал ему:

- Если ты не расскажешь сегодня, я расскажу завтра. У неё ребёнок, ей нужно время, чтобы решить, что с ним делать.

Для Льва эти слова были как обухом по голове – он совсем забыл, что, когда Юля умрёт, Мики останется сиротой. Медлить дальше и вправду стало невозможным.

Он рассказал, когда все собрались в палате Юли – и Слава, и их мама. Старался говорить мягко, не используя слов о смерти – прямо так, как учили в институте: да, теперь это не лечение, но зато облегчение симптомов, улучшение качества жизни…

В общем, всё равно все заплакали. Сначала их мама, обняв при этом Юлю – чем довела до слёз и её саму. Слава держался, пока был в палате, и потом, по дороге домой, тоже держался. Но, зайдя в квартиру, он скинул на пол рюкзак, пнул его и, привалившись к стене, заколотился в злом плаче. У Льва заныло сердце: его любимый, самый лучший Слава…

- Если хочешь что-нибудь сломать – сломай, – сказал Лев.

Слава не стал ничего ломать. Разувшись, он прошёл в их спальню, лег на кровать и свернулся на постели клубочком. Когда Лев зашёл следом, Слава посмотрел на него и тихо попросил:

- Полежи со мной.

Он лег, прижимаясь сзади, постарался бережно окутать его со всех сторон, забрать в свои объятия, как в кокон. Слава плакал, а он не говорил ничего, время от времени касаясь губами тёмных волос. Потом Слава затих, как будто уснул, и он не шевелился, чтобы не потревожить этот сон. Когда комната начала погружаться в полумрак, он тоже заснул.

Юля умирает – ещё одна новая норма. Лев не был уверен, что у них получится с ней ужиться: она, в отличие от предшественницы, не давала никакой надежды.

В сентябре, пока он был на работе, ему пришла СМСка от Юли: «Зайди ко мне. Без Славы». У Льва от страха чуть не выскользнул телефон из рук: таких просьб от девушки раньше не поступало. Значит, что-то серьёзное.

«Что-то серьёзнее, чем умирание от рака?», - усмехнулся он собственным мыслям.

Они договорились, что Лев зайдет вечером, после работы – примерно в семь часов. Он пришел вовремя, но в пятнадцать минут восьмого всё ещё сидел в коридоре перед палатой – боялся зайти. Это было так не похоже на него: в том, что касается болезней и смертей, он чувствовал себя как рыба в воде. В институте он всегда заходил первым: первый в палату, первый в операционную, первый в морг. Другие теряли сознание, он – наоборот, будто бы приходил в себя.

Но сейчас всё было не так. По-другому.

Когда стрелка больничных часов указала на «тридцать» – половина восьмого – он поднялся и деревянно прошёл к двери. Взялся было за ручку, но остановил себя. Постучал. Вроде бы из вежливости, а на самом деле пытался оттянуть время, отодвинуть пугающий разговор. Он не знал, о чём он будет, но был уверен – ни о чём хорошем. Каких приятных новостей можно ждать от умирающего человека?

Из-за двери послышался слабый голос:

- Войдите…

Он шагнул в палату.

Юля при виде него начала торопливо подниматься, чтобы сесть. Он поспешно остановил её:

- Не надо!.. Лежи.

Но она всё равно попыталась сесть, и он помог ей, положил подушку под спину. Затем тоже сел – на крутящийся стул поблизости. Они посмотрели друг другу в глаза.

Юля была совсем не такая, как два года назад, когда он впервые увидел её.

Это у тебя анатомия на старших курсах?

Русоволосая, улыбчивая, с веснушками на носу, с яблоком в руке.

Слава щас выйдет, он потерял штаны…

Лев не знал, как выключить эти воспоминания, которые закрутились в голове, как непослушная киноплёнка. Юля сидела перед ним, поправляя платок на голове, карие глаза казались огромными из-за впалых глазниц, цвет лица отливал пыльно-серым. Веснушек не было совсем.

Она вдруг улыбнулась ему, и кожа на лице нехотя растянулась вслед за мышцами.

- Я умираю, - сказала она, и эти слова совсем не подходили её выражению лица. – Ну, ты в курсе…

Лев вздохнул, как бы говоря: да, в курсе.

- Я хотела поговорить о Мики, - продолжила Юля.

- Со мной? – не понял Лев.

- С тобой, - кивнула Юля. – Если у тебя, конечно, со Славой всё серьёзно.

Лев почувствовал себя потерянным: будто разговор начался с середины. Ему хотелось спросить, что было в предыдущих сериях, а то ничерта не понятно.

- Мне нужно понять, как поступить с Мики.

- Подожди, - перебил Лев, начиная догадываться, к чему всё идёт. – Разве ребёнок не останется с вашей мамой?

- Лев, ей почти шестьдесят пять.

- И что? – вскинулся он, сам не замечая, как начинает повышать тон. – По-моему, это лучше, чем девятнадцать!

- А по-моему, не лучше, - слабо возразила Юля. – Поверь, уж я-то знаю свою маму.

- И что в ней плохого? Она же вас вырастила. А вы классные, оба, - настаивал Лев.

- Мы классные, потому что мы были друг у друга. У Мики нет никого.

- Ну, почему сразу нет? – спорил Лев. – Слава всё равно есть, он будет с ним общаться…

- Мики не будет с ним общаться, - вдруг жестко оборвала его Юля. – Если его воспитает моя мама, Мики не будет общаться с дядей-геем.

Лев играл с собственной совестью в компромиссы:

- Можно и не говорить…

Юля снова его перебила, предвидя всё, что он пытается сказать:

- Слава не сможет от него скрывать.

- То есть, ты хочешь, чтобы твоего сына воспитывал гей, который будет ему рассказывать, что он – гей?

Тогда Юля посмотрела на Льва, как на дурака, он не понял причину этого взгляда, но обрадовался: может, она сейчас решит, что он тупой и этот диалог прекратится. Но Юля не прекратила. Она ответила:

- Ты правда так это слышишь? Я хочу, чтобы моего сына воспитывал человек, который его очень любит.

- Думаешь, твоя мама его не любит?

Юля закатила глаза и заговорила медленно, с расстановкой:

- Моя мама – пожилой консервативный человек старой закалки. Дай бог ей здоровья, но я вообще не уверена, что она доживёт до совершеннолетия Мики. Я не хочу превращать своего ребёнка в балласт, который будут перекидывать от одних родственников к другим. И это если не говорить про остальные причуды моей матери.

Лев опять тяжело вздохнул, крутанулся на стуле вокруг своей оси, снова оказался лицом к лицу с Юлей и спросил:

- А почему ты говоришь об этом со мной?

- Хотела уточнить, сможешь ли ты помочь Славе.

- С чем?

- Со всем, что может ждать его на этом пути, - просто ответила Юля.

Лев устало запустил руку в свои волосы, взъерошивая уложенную стрижку. У него заболела голова.

- А что может ждать? – не понимал он. – В смысле, что угодно же может ждать. Это же… Это же сначала органы опеки, собираешь какие-то бумажки, что-то кому-то доказываешь, потом они будут ходить, проверять, нормальный ли он опекун, и это ещё полбеды, а сам ребёнок… - Лев начал загибать пальцы. – Эти дети болеют каждый месяц, нихрена не делают в школе, не выполняют домашнюю работу, начинают курить в тринадцать, прячут наркотики в пятнадцать, в шестнадцать залетают по глупости, в двадцать всё ещё живут с тобой, а в двадцать пять говорят: «Дай денег, я не хочу работать»…

- Ну, он не залетит, - утешила Юля, посмеиваясь.

- А если от него кто-то залетит? – возмутился Лев.

- Это главное, что тебя волнует? – она вопросительно выгнула бровь.

- Нет! – Лев придвинулся ближе вместе со стулом. – Меня волнует… Ты правда от нас вот этого хочешь? Вот этого всего? Типа… воспитания?

- Да, правда.

Он встрепенулся, не зная, как донести до неё весь ужас этой затеи.

- Юля! – отчаянно заговорил он. – Дети плакали при виде меня ещё в те времена, когда я сам был ребёнком! Отдать кого-либо на воспитание мне – худшее решение!

- А я думаю, что лучшее…

- О нет, точно не лучшее!

- Лев, – вдруг твёрдо сказала она. – Знаешь, что было бы лучшим? Расти в полной семье с хорошим папой и здоровой мамой. Но это невозможно. К сожалению, «лучшее» моему сыну недоступно.

Ха! Зато ему доступна опция расти с двумя гомиками, вот уже повезло!

Лев спросил самое, как ему показалось, главное:

- Где его отец?

- Его нет, - резко ответила Юля. – Стоит прочерк.

- Я понимаю, - кивнул Лев. – Но где-то же всё-таки есть этот… носитель генетического материала.

- Вот именно, что «носитель генетического материала», а не отец.

- Он знает о ребёнке?

- Знает. Но ни разу не изъявлял желания быть ему отцом.

- А когда вы говорили об этом последний раз?

- Когда я была беременна.

Лев прикинул в уме:

- Так три года прошло.

- И что? – усмехнулась Юля. – За три года он ни разу не поинтересовался, как дела у сына.

- Но он же не знает, какая сейчас ситуация, - сказал Лев. – Может, теперь он захочет… стать отцом.

- Лев, теперь я не захочу, - холодно ответила Юля. – Я его знаю, и я… не хочу, чтобы моего сына воспитывал такой человек.

- А какой он?

- Он делал много плохих вещей.

- Это было несколько лет назад, - напомнил он.

- То есть, по-твоему, он резко стал хорошим?

- Но ты же не знаешь, что делал я несколько лет назад, - негромко заметил Лев.

Юля подняла на него прищуренный взгляд:

- А что ты делал?

Лев, поерзав на стуле, сказал, как думал:

- Если бы ты знала, что, ты бы со мной сейчас не говорила.

В её взгляде мелькнуло что-то странное – что-то, что Лев распознал как страх, как тревогу. Как будто она ему поверила: там, внутри Льва, есть, чего бояться.

Льву было неловко завершать разговор на такой ноте, поэтому он предложил:

- Давай я с ним поговорю? Дай его адрес, телефон – всё, что знаешь.

- Лев, он…

- Слушай, - перебил Лев. – Если он всё ещё придурок, я тебе честно об этом скажу. Но если нет… Если есть хоть какой-то шанс, что он исправился, разве не лучше для Мики расти с родным отцом?

Он думал, что она опять начнёт отнекиваться: ты не понимаешь, он нехороший человек, он его никогда не хотел…

Но она, на секунду опустив взгляд, снова посмотрела на Льва и кивнула:

- Записывай номер.

Лев и Слава [72-73]

Слава был против.

Перед тем, как завести разговор о Мики, Лев расспросил Славу об его отце: кто он такой, чем занимается, что плохого сделал. Выяснилось, что его зовут Игорь и он хоккеист, но это ещё не самое плохое. Самое плохое, со слов Славы, что он рвёт тюльпаны на городских клумбах. Во всяком случае, именно эту возмутительную историю Слава поведал в первую очередь.

Тогда он увидел Игоря в первый раз – на пороге квартиры, с букетом тюльпанов в руках. Тюльпаны были не в оберточной бумаге, как украшают в цветочных магазинах, а прям так – зеленые стебли торчали в его кулаке.

Юля, конечно, вся растаяла, разулыбалась, спросила:

«Ты что это вдруг?»

Он тут же начал врать с три короба (во всяком случае, Слава уверен – врал):

«Да просто шёл и увидел клумбу с тюльпанами, подумал: надо Юльке нарвать и подарить»

На этом возмутительная история заканчивалась, а Слава смотрел на Льва как-то типа: «Вот видишь!».

Но Лев не видел. Он не понял, что не так.

- Это был октябрь! – с жаром пояснил Слава.

- Этого уточнения в твоей истории не было.

- Он купил тюльпаны, а сам наврал, что сорвал с клумбы!

- Наверное, хотел её впечатлить, - заметил Лев.

- Но тюльпаны нельзя срывать с городских клумб! – тут же запротестовал Слава. – Это вандализм!

- Но ты же сказал, что он их купил…

- Да, и это значит, что он либо врун, либо вандал! Или всё вместе!

- Рисовать на стенах – тоже вандализм, – осторожно заметил Лев.

- Это другое! – почти закричал Слава.

Вздохнув, Лев уточнил, было ли что-нибудь ещё, что-нибудь действительно плохое. Как он и думал, самым плохим оказался отказ от ребёнка. Когда Юля сообщила ему о беременности, Игорь ответил, что ребёнок не от него. Классика.

Это, конечно, всё усложняло. Лев опасался, что не получится нужного разговора.

На следующий день, за ужином, Лев поделился со Славой планами о предстоящем разговоре с Игорем, вот только оказался совсем не готов к реакции, которую выдаст Слава.

Он оттолкнул от себя тарелку, как обиженный ребёнок, и выпалил:

- Спасибо, что отбираешь у меня последнее!

- Что я отбираю? – не понял Лев.

- Мики!

Лев закашлялся от возмущения.

- Это… это… в смысле?

- Я сам хочу его забрать!

- Но у него есть отец, - напомнил Лев. – Он имеет право его воспитывать.

Теперь уже от возмущения начал задыхаться Слава:

- Он? Имеет право?! Он... он в глаза его никогда не видел! Это я имею право! Я все эти годы выполнял его функции! Какого черта ты решаешь, что будет с моим племянником, за меня?

Лев машинально начал повышать голос в ответ:

- Твоя сестра меня в это втягивает!

- Это не она тебя втягивает! – говорил Слава. – Просто если ты хочешь быть со мной, тебе придётся быть и с ним тоже!

- Вот видишь! – парировал Лев. – Значит, это и меня касается! А я не хочу никого воспитывать!

- Тогда давай расстанемся, - неожиданно спокойно предложил Слава.

Лев растерянно опустил вилку, звякнув ею по тарелке. Внимательно поглядел на Славу: ему не послышалось? Расстаться? Потому что он не хочет воспитывать чужого ребёнка? Что за бред?

Он так и спросил у Славы:

- Что за бред?

- Это не бред, - ответил он. – Это фундаментальное расхождение во взглядах. Я хочу семью, ты – нет. Логично будет расстаться.

- Но я не хочу расставаться, - произнёс Лев, сам не замечая, как переходит на жалобный тон. – Я тебя люблю.

- Я тоже тебя люблю, - мягко сказал Слава. – Но я никому не отдам Мики. И какой здесь может быть компромисс?

Лев начал прикидывать возможные варианты:

- Пускай по документам он будет с вашей мамой, а с тобой будет проводить время и…

- Я не хочу «проводить время»! – перебил Слава. – Я хочу полноправного усыновления, меня не устраивают полумеры!

Лев вспылил:

- Ты сам как ребёнок! «Я хочу, я хочу»! А как будет лучше для него?

- Со мной! – уверенно ответил Слава. – Точно не с папашей, которого он никогда не видел! И точно не с моей матерью-гомофобкой!

Лев закатил глаза:

- Это тебе важно, что она гомофобка, а ему-то какая разница? Снаряд дважды в одну воронку не попадает.

- Какой ты простой, - Слава устало прикрыл глаза рукой, как будто закрываясь от солнца.

- Это ты простой, - насуплено возразил Лев. – Что ты можешь ему дать? Тебе девятнадцать лет, у тебя ни образования, ни работы.

- Я на последний курс перешел, - напомнил Слава. – У меня будет и образование, и работа.

Лев поморщился:

- Образование колледжа?

- А что тебя не устраивает?

Лев непонимающе посмотрел на него:

- Ты не собираешься получать высшее?

Теперь уже Слава растерянно забегал глазами:

- Нет. Зачем?

Лев молчал, потому что… не придумал, зачем. То есть, казалось, это же очевидно – зачем. Чем круче образование, тем лучше работа, чем лучше работа, тем больше денег, чем больше денег, тем… тем больше ты годишься для роли самоназванного отца. Разве не так?

- Ты не собираешься получать высшее образование и собираешься стать отцом в ближайший год, - проговорил Лев его план.

- Ужас, да? – иронизировал Слава. – А у твоего отца было высшее образование?

Тут Лев, конечно, промолчал: было, отец закончил военную академию.

Слава придвинул свою тарелку обратно, мрачно наколол помидор на вилку и сказал:

- Я хочу усыновить Мики, это моё решение. Можешь его принять, можешь уходить.

- А промежуточного варианта нет? – спросил Лев. – Ты усыновишь, а я… а я просто твой парень, без воспитательных функций.

- Нет, - резко ответил Слава. – Я хочу семью, а не «просто парня».

- То есть, если я уйду, ты будешь искать… отца своему ребенку? – Лев невольно посмеялся над тем, как это звучит.

Но Слава даже не улыбнулся. Сердито сказал:

- Я никого не буду специально искать. Но несерьёзные отношения мне не нужны.

- А серьёзные – это обязательно семья и воспитание Мики? – уточнил Лев.

Слава кивнул. Лев вздохнул.

- Ты же понимаешь, что никто не захочет быть с тобой на таких условиях?

- С чего ты так решил? – нахмурился он. – Многие геи хотят семью и детей, но не имеют возможности её завести.

Лев тяжело выдохнул, закрыл лицо ладонями. Глухо пробубнил из-за них:

- Ты ставишь меня перед ужасным выбором.

- Ужасным… - обиженно усмехнулся Слава. – Ты не слышишь самого главного.

Господи, там ещё есть «самое главное»… Что-то более главное, чем требование посадить на свою шею маленького дармоеда?

Лев убрал ладони, вопросительно посмотрел на Славу: что, мол, за «главное»?

- Я хочу быть с тобой одной семьей, – сказал он и сразу же, застеснявшись, опустил взгляд в стол. – Хочу жить с тобой каждый день своей жизни, и в горе, и в радости, и… и всё, что там говорят в этих клятвах. Хочу всего этого с тобой. С тобой-нежным, с тобой-ласковым, с тобой-невыносимым, с тобой-самым-раздражающим-на-свете, с тобой, от которого скрипят зубы, и с тобой, от которого заходится сердце, и… Я начинаю заговариваться. Короче… С тобой, – он снова посмотрел на Льва, с грустью добавив: – Мне жаль, если ты этого со мной не хочешь.

Чёрт, чёрт, чёрт! Какой запрещенный приём! Разве можно вот так вот – в самое сердце?

Эмоции слоились друг на друга: как хорошо, как плохо, как страшно… Но самое главное – не эмоция даже, а какое-то необузданное желание – слиться со Славой в одно целое, стать его частью, или чтобы Слава стал его частью, обвиться вокруг него виноградной лозой и жить так всю жизнь, не отпуская. Он вдруг почувствовал, как сильно любит его – любит даже в том, что бесит: любит раздражающую мудрость, любит крашенные ногти, любит дурацкие штаны с мотней. Он бы хотел смотреть на них всю жизнь и всю жизнь думать: «Боже мой, что за уродские штаны», и будто бы не существовало в мире большего счастья, чем это.

Лев протянул к Славе руку, переплелся с ним пальцами и искренне произнёс:

- Я ничего не хочу сильнее, чем быть с тобой одной семьей.

Слава негромко заметил:

- Мики тоже моя семья.

- Значит, и с ним тоже.

Слава отнял свою руку и строго сказал:

- Тебе нужно хорошо подумать.

Лев кивнул, будто бы соглашаясь, а сам не понял: что тут думать? Он либо с ними, либо нет, без Славы он не сможет, значит, выбор сделан. В конце концов, а вдруг Мики – это своего рода крашенные ногти или дурацкие штаны? Наверное, к Мики можно привыкнуть, и каждый день своей жизни думать: «Господи, какой кошмар» и всё равно любить эту жизнь, и Славу, и может… и может даже самого Мики? Ведь если признаться честно, к штанам он уже немного проникся.

Вместо встречи с Игорем Лев провёл вечер на сайтах муниципальных служб: читал федеральные законы, изучал вопрос усыновления, мониторил форумы с похожими ситуациями. Понял одно: усыновление – штука стрёмная. Много подводных камней, которые вроде бы и не имеют значения, если усыновитель – родственник, а вроде бы девятнадцатилетний мальчик при живой бабушке – так себе кандидат. Учитывая, что решение обычно принимают ровесники Славиной мамы, вряд ли они, как и Юля, решат, что молодость в вопросе воспитания детей выигрывает у старости.

Лев взял телефон и в первую очередь позвонил Юле. Строгим голосом велел попросить у Артура лист А4 и ручку, написать прижизненное заявление с просьбой передать Мики на воспитание Славе.

- Завтра свяжусь с Артуром, чтобы главврач заверил, - сказал Лев.

- А Игорь? – непонимающе спросила Юля.

- А Игорь… придурок.

Потом он набрал номер Карины. Девушка ответила почти сразу и вместо «Как дела?» поинтересовалась Юлей. В последнее время радостных новостей о Юле не было, поэтому Лев быстро перевел тему.

- Я хотел спросить насчёт подарка, который ты мне предлагала два года назад. Он ещё в силе?

Карина удивилась, но ответила с радостным энтузиазмом:

- Да! Да, в силе! У меня сохранилась дарственная…

- Её нужно переделать, – перебил Лев. – На Славино имя.

Карина непонимающе замолчала. Лев тоже молчал. Потом она спросила:

- Ты хочешь подарить ему квартиру, которую я хочу подарить тебе?

- Да, если ты не против.

- Зачем? Может, хотя бы долю…

- Нет, - снова перебил он. – Нужно полностью оформить на него. Это для усыновления.

- Кого? – страшным голосом спросила Карина.

- Мики, сына Юли, - терпеливо объяснял Лев. – Если у Славы не будет в собственности жилья, ему могут отказать. Отдадут их матери.

Карина сменила удивленно-взбудораженный тон своего голоса на минорный:

- Юля умрёт?

- Юля умрёт. Возможно, очень скоро. Поэтому нужно торопиться, – и повторил ещё раз: – Если ты не против.

- Я не против! – подтвердила Карина. – Просто… Ты же понимаешь, что, если вы расстанетесь, эта квартира будет их, а не твоя?..

Лев закатил глаза:

- Да, я понимаю, что значит «подарить квартиру».

- И тогда тебе придётся с неё уйти…

- Уйду.

- И где будешь жить?

- Не знаю, в коробке из-под холодильника, - вздохнул Лев. – Карин, я всё решил. Если ты тоже решила, то… давай.

- Давай, - грустно ответила она. – Мне бы, конечно, хотелось, чтобы там всегда-всегда жил ты, но сиротам тоже нужно помогать.

- Может, мы не расстанемся, – сказал Лев. – И я буду жить там всегда-всегда.

- Вы уж постарайтесь, – буркнула Карина.

«Я буду стараться изо всех сил», - мысленно пообещал Лев, радуясь, что, кажется, всё получается. И одновременно с этим он приходил в ужас от собственных решений: зачем, зачем, зачем? Ведь усыновление может просто-напросто не сложится и тогда никто не виноват. Никаких детей. Никакой ответственности. Так зачем же он собственными руками делает всё для того, чтобы этот кошмар стал правдой? И будто бы даже радуется этому кошмару.

Юля прожила дольше, чем ожидал Лев. Она прожила дольше, чем прогнозировал Артур, но это… Утомляло. Лев стыдился своих мыслей, но всё так и было: затянувшийся уход из жизни не позволял никому выдохнуть. Он каждый день проводил в напряжённом ожидании того самого звонка и каждый день никто не звонил.

Последний месяц Юля провела без сознания, что осложнило ситуацию: вроде бы ещё жива, а вроде бы всем понятно, что конец уже наступил. Но говорить о смерти было нельзя, «неправильно», потому что это означало неверие в пресловутое «чудо», а Лев правда не верил, и никто не верил, но всё равно: смерти не было.

Пока она не наступила.

Юля умерла в первый жаркий день 2008 года – девятого мая, пережив прогнозируемые сроки на полгода. Славе едва исполнилось двадцать, Льву было двадцать пять. Он заходил к ней накануне, восьмого числа, и сразу понял: это вот-вот случится. Юля, которая на протяжении месяца только изредка открывала глаза, ничего не говорила и снова засыпала, вдруг проявила небывалую активность: села на кровати, в ажитации сорвала с себя трубку капельницы, накричала на медсестер, а Артуру в тревоге объяснила, что ей срочно нужно домой, что её ждёт сын и его нужно забрать из школы (школы в жизни четырехлетнего Мики, естественно, не было). В этот момент и пришёл Лев – вместе они уложили её обратно в постель и попытались объяснить, что никакой срочности в возвращении домой нет, но Юля, проваливаясь в забытье, постоянно повторяла: «Где Мики? Где Мики? Где Мики?», а Лев бесконечно отвечал: «Он дома, с ним всё хорошо. Он дома, с ним всё хорошо…».

В мыслях не к месту крутилось: сегодня она умрёт.

Когда Юля снова заснула, Артур неожиданно сказал:

- Я хочу уйти из медицины. Это какой-то кошмар.

Лев молчал, не зная, чем ответить на эту откровенность. Артур поднял на него взгляд:

- Ты не хочешь? Тебе это легко?

- С Юлей – нелегко, – признался Лев, все ещё сжимая её руку: схватился машинально, пока успокаивал.

- А с другими людьми?

Лев пожал плечами. Легко ли ему? Нет, конечно нет. Другой вопрос: искал ли он лёгкости?

- Мне нравится моя работа, – коротко ответил он.

- Сколько раз ты такое видел? – он кивнул на Юлю, имея в виду терминальный делирий, который они только что вместе наблюдали.

- Не знаю… Очень много. У нас же часто умирают, почти каждый день.

«У нас» – это он имел в виду «в реанимации».

- Очень много! – с ужасом в голосе повторил Артур. – Тебе двадцать пять, а ты видишь смерть почти каждый день! И сколько людей на твоём личном кладбище?

- Мне не нравится, когда так говорят, - холодно ответил Лев.

- Но это же правда! «У каждого врача своё кладбище» – Белинский постоянно повторял. Вам не повторял?

- Повторял, – мрачно согласился Лев. – Также часто, как и про отключение эмпатии.

- И чего?

- И того. Я отключил и тебе советую, будешь меньше считать трупы на кладбище.

Сам Лев таким действительно никогда не занимался, но видел, как это делали другие: коллеги, с которыми они выпускались из института и вместе начинали этот путь.

«У меня сегодня умер первый пациент… А сегодня второй… Третий… Четвертый»

На первых пяти – всегда слёзы, а на десятом считать переставали. Путь от первого до десятого у реаниматолога не очень длинный.

Артур, опустив взгляд, негромко сообщил:

- Я, кажется, больше не могу.

Он ушёл, оставив Льва один на один с Юлей: исхудавшей, лысой, с застывшей гримасой боли на лице – как будто она, эта гримаса, стала её настоящим лицом. Ни Слава, ни его мама не приходили сюда с тех пор, как Юля перестала выходить на контакт – и правильно. Хорошо, что они не видели Юлю такой, какой запомнил Лев в последний день её жизни.

А Юля, по обыкновению, нарушила все врачебные прогнозы: умерла не в тот же день, а на следующий. Лев со странной нежностью подумал тогда: может, это такой характер – всё делать поперек? И жить, и умирать.

Сообщать такую новость Славе было почти невыносимо, но он выслушал её, как гороскоп на неделю из местной газеты – со скучающим выражением лица. Потом кивнул:

- Ясно. Значит, надо найти документы, схожу сегодня в опеку.

Льва сбили с толку его бюрократические планы: что значит «сегодня»? Ему хотелось встряхнуть его за плечи, крикнуть: «Юля умерла! Ты что, глухой?». Но он не затряс, потому что узнал эту реакцию. Десять лет назад Лёва, услышав о Юриной смерти, пожал плечами и пошёл домой читать «Трёх мушкетеров».

Слава готовился к этому дню заранее: во-первых, начал работать преподавателем в детской изостудии. Лев удивился, что ему удалось это провернуть ещё до официального окончания колледжа (официальное случилось бы только в июне – через месяц после Юлиной смерти), но Слава огорошил его новостью о том, что при устройстве на работу образованием вообще не поинтересовались – только реальными навыками. Работа, совмещенная с учебой и уходом за сестрой, выжимала из Славы последние силы, но он постоянно повторял, что «так нужно»: нужно официальное место работы, на котором выдают справки с уровнем дохода. Лев понимал, что он прав и… одновременно с этим не понимал: было так больно от его усталости.

Ну а во-вторых, Слава подготовил весь пакет документов: заявление на усыновление, автобиографию, пресловутые справки и характеристики с места работы (неспроста он выбрал работу с детьми – хотел, чтобы это отдельно отметили), справка об отсутствии судимости, медицинское заключение, документы на квартиру (которые они в спешке оформляли вместе с Кариной ещё осенью), он даже прошел специальное обучение для приемных родителей, хотя в интернете писали, что родственники не обязаны его проходить, но Слава повторял, что необходимо сделать всё максимально возможное, чтобы во всём переплюнуть маму. Льву был странен этот соревновательный момент: будто Слава пытался всеми силами сделать больше, чем она. Неважно – что, главное – больше.

Ему казалось это лишним. Он был уверен, что Славина мама не готовится ни к чему подобному, и он «переплюнул» её ещё в тот момент, когда заимел в собственности трехкомнатную квартиру (а не двухкомнатную, как она). Ещё в больничных коридорах он стал свидетелем нескольких перепалок между ними, мол, кто и когда заберет Мики. Слава говорил, что Мики останется с ним, мама отвечала, что это «ерунда» и, если он так хочет детей, пускай заводит своих.

- Мики и есть мой! – цедил сквозь зубы Слава.

- Твой племянник, а не твой сын.

- Это всё просто слова, – жестко отвечал он. – Никто и представить не может, что он для меня значит.

Про «никто» он, конечно, преувеличил. Лев не только представлял, но и видел: Слава создал вокруг Мики оберегающий купол из любви и заботы – никакая злая реальность под этот купол не могла проникнуть. Нельзя сказать, что Мики защищали от правды. Мальчик знал, что мама болеет, но как будто всё равно не врубался. Льва иногда раздражала эта беспечность: пока взрослые не находили себе места от беспокойства, пацану – хоть бы что: «А когда пойдем играть? А можно посмотреть мультики? А где моя желтая машинка?». Правда, когда Лев пришёл в больницу девятого числа, медсестры как раз освобождали Юлину палату, и он забрал с тумбочки рисунок: круглая голова без единого волоска, тело, изображенное в виде палок, большие глаза и рот, опущенный уголками вниз. Лицо было разукрашено простым карандашом. Сверху корявыми буквами подпись: МАМА. У Льва что-то дрогнуло внутри, он прижал рисунок к сердцу, сам не зная, зачем. Подумал: не может такого быть, чтобы Мики ничего не понял.

А вот про Славину маму он ошибся. Она втянула их в жуткую историю.

На четвертый день после похорон (на которых Слава вёл себя апатично и безвольно), кто-то позвонил – Слава долго разговаривал на кухне, прикрыв дверь, и Лев ничего не смог разобрать. А потом, выйдя, устало сообщил, бросив телефонную трубку на кровать: - Она собралась со мной судиться.

- Кто? – не сразу понял Лев.

- Мама.

- Мама?!

Лев оторопел от таких новостей: с чего бы матери судиться с собственным сыном?

- Вы что, словами договориться не можете? – прозвучало, как будто он обвиняет в этом и Славу, но Лев винил только мать: действительно, что за ерунда такая?

- Она сказала, что не отдаст мне его.

Похоже, к этому давно всё шло: после Юлиной смерти Мики находился на территории своей бабушки, и как Слава не пытался забрать его к ним, мама упиралась: «Вот получишь официальное разрешение на усыновление, тогда и поговорим». Они ещё не предполагали, что мама собирается судиться за это разрешение.

Льву казалось, что тот период их жизни похож на ад даже больше, чем два года медленного угасания Юли, но потом, оглядываясь назад, он понимал: только эти судебные тяжбы и держали Славу наплаву. Он злился, он боролся, он жаждал справедливости – все эти эмоции позволяли не утонуть ему в других, куда более тяжелых и засасывающих. Может быть, и его матери – тоже. В какой-то момент Лев укрепился в мысли, что это был игрушечный суд, где два самых близких человека пытались не впасть в отчаяние от потери третьего. Дело было вообще не в Мики.

Но тогда, в моменте, казалось, что дело в нём. Ребёнка таскали в органы опеки для проведения психологических экспертиз. Всё, что Лев знал об этих экспертизах: Мики спрашивали, с кем он хочет жить, а Мики отвечал: «Я не знаю». Однажды Слава столкнулся с матерью в коридоре отдела опеки и спросил, зачем она это затеяла. Та ответила: - Тебе нельзя воспитывать ребёнка.

- Почему?

- Ты сам знаешь, почему.

Разговор получился коротким.

В ожидании суда Слава виделся с ребёнком несколько раз: мама лично приводила его утром и забирала вечером. Иногда ночами, зная, что на следующий день он увидит Мики, Слава заводил со Львом странные разговоры:

- А что будет, если я его не верну обратно?

- Это как? – не понял Лев.

- Не знаю. Куплю билеты и улечу с ним куда-нибудь. Где не нужна виза? Скроюсь с ним в другой стране.

- Это будет похищение, – не на шутку встревожился Лев. – Не делай глупостей, так ты точно ничего не добьешься.

- А по-другому добьюсь? – шептал Слава. – У неё все козыри.

Это было не совсем так. Кое-какие козыри у Славы были: прижизненное заявление Юли и большая квартира. Но козыри матери действительно выглядели сильнее: женский пол и близкое родство. Оказалось, что юридически «близкие родственники» – это бабушки, дедушки и родные братья и сестры. Дядей и племянников в списке не было. Слава, услышав об этом от своего адвоката, чуть не задохнулся от обиды: как это возможно, он с первого дня жизни воспитывал Мики! Адвокат разводил руками: - Закон – первичен, интересы ребёнка – вторичны.

К тому же, ребёнок о своих интересах изъяснялся очень невнятно: «Я не знаю». Но конечно существовало «но». Адвокат объяснял, что судья может и учесть обстоятельства, всякое бывает – зависит от человека.

Только на понимание судьи и приходилось рассчитывать. Слава не верил, а Лев в этом постепенно убеждался, что никакого усыновления ему не дадут в этом государстве с культом пожилых людей и «близкого родства».

На суд Слава пришел совсем не как Слава: вытащил сережки из ушей, убрал лак с ногтей, купил классические брюки, а рубашку взял из гардероба Льва – та оказалась чуть велика, но он накинул пиджак, чтобы это скрыть. Пиджак, к слову, шел в комплекте с брюками. Кроме этого, он не брился три дня, чтобы выглядеть старше и солидней. По совету адвоката, в суде вёл себя очень сдержанно и прохладно – специально, чтобы не производить легкомысленного впечатления. Как потом шутил Лев: образ Славы выглядел пародией на него самого.

Лев тоже там был: сидел в зале рядом с Кариной, не сводил взгляда со своего Славы, нервничал, когда видел, что Слава нервничает, кусал губы, когда Слава кусал, вздыхал в унисон с ним – в общем, как будто сам стал немножко Славой.

На принятие решения судье понадобилось шесть минут. Когда Лев осознал это время – шесть минут – он сразу понял, что сейчас скажет этот дядька в черном балахоне. Он испуганно посмотрел на Славу: как ему всё это пережить? Потеряв Мики, он вспомнит, что потерял Юлю – сейчас-то он как будто забыл об этом, но вспомнит, обязательно вспомнит, и боль свалится на него в десятикратном размере.

Лев начал перебирать в уме варианты, как помочь Славе. Он ведь решит, что остался совсем один, без семьи – Лев сам по себе для него не семья. Видимо, ему нужен для семьи кто-то ещё. А какие у них варианты? Он был готов предлагать любые – хоть завести котёнка, хоть усыновить ребёнка.

А дядька, тем временем, перечислял законы, на основании которых выносит своё ломающее жизни решение: право приоритетного усыновления оставить за бабушкой.

Зал загудел, а Карина, сидящая рядом со Львом, загудела громче всех. Лев смотрел на Славу: с момента объявления решения тот не шелохнулся – застыл, как статуя, перестав даже моргать. Как только заседание объявили оконченным, Лев подскочил с места и рванул к нему: не стыдясь посторонних взглядов, он крепко обнял его, чувствуя под пальцами безвольное, расслабленное тело. Слава стоял, как желе – куда толкнешь, туда и потянется. С другого конца зала на них смотрела его мама: какую же престарелую мегеру она напоминала Льву в тот момент!

Он, припоминая речь судьи, быстро заговорил:

- Он сказал, что можно оспорить!

Слава поднял на Льва равнодушный взгляд.

- А ты, наверное, рад, – просто сказал он.

И, выбравшись из его объятий, направился к выходу из зала. Лев от растерянности не сообразил, что ему тоже нужно туда – к выходу, и остался стоять у стола адвоката, глядя на удаляющуюся спину.

Ничуть он не был рад. У него всё внутри – там, где сердце, легкие и рёбра – болело, как от серьёзных повреждений.

Ну, и что теперь делать?

Лев и Слава [74-75]

Слава курил у здания суда. Лев, выйдя следом за ним, отметил это сначала вскользь. Затем почувствовал: что-то не так. Ещё раз посмотрел на Славу.

- Ты куришь?! – возмутился он, борясь с желанием выхватить сигарету из его рта и бросить в мусорный бак.

Слава ответил очевидное:

- Да.

- И давно?

- С сегодняшнего дня, – хмуро сказал он. Покосившись на Льва, добавил: – Только не начинай.

Лев как раз собирался начать: и про рак легких, и про пародонтоз, и про импотенцию – в общем, про всё, что через несколько лет напишут на сигаретных пачках. Но, встретившись со скучающе-равнодушным взглядом Славы, мигом растерял запал. Не лучшее было время для ругани из-за сигарет.

Лев отошёл в сторону, облокотился на лестничное ограждение и начал покорно ждать, пока Слава докурит. Его мама, показавшаяся из-за дверей, подобного поведения сына не оценила: начала ругаться, мол, «что это ещё за фокусы» и «вот этому ты ребенка собирался учить, да?». Слава не стал с ней церемониться, жестко сказал: - Отвали от меня.

- Ты… - она растерялась. – Ты не смей так с матерью говорить!

- А ты мне не мать! – выпалил Слава, выдыхая дым прямо в мамино лицо. – Считай, что потеряла всех своих детей!

Морщинистое лицо сжалось, делая маму ещё старше, чем та была на самом деле. Заметив, как по глубоким складкам на щеках побежали слёзы, Лев почувствовал укол жалости: ну зачем, зачем он так?

- Ты думаешь только о себе, - медленно заговорила мама, борясь со слезами. – А ты не думал, каково мне возвращаться в пустую квартиру? Туда, где раньше нас было четверо, а теперь… - она сбилась, перевела дыхание, - а теперь я одна.

Лев проникся к ней искренним сочувствием, но Слава – нет. Он заговорил в тон ей:

- Это ты думаешь только о себе. Думаешь о своём одиночестве, а не о том, с кем будет лучше Мики. Из-за тебя ребёнка после смерти матери затаскали по судам – хороша бабушка!

- Ты сам не захотел решать ситуацию мирно, а я предлагала.

Лев насторожился: по словам Славы, мама ни в какую не хотела идти на мировую.

- Что ты предлагала? – с вызовом спросил Слава, бросая окурок в мусорный бак.

- Я просила, чтобы ты вернулся домой. Тогда мы бы оба были с Мики.

Слава всплеснул руками в порыве злого негодования:

- Мама! Я уже взрослый! С какого рожна я должен жить с тобой?!

- Ты ещё ни на что не заработал, чтобы считаться взрослым! – одернула его мама. – Даже твоя квартира – жалкая подачка.

- А твоя квартира – что? – усмехнулся Слава. – Ты купила её, потому что продала дом своей матери.

- Я её хотя бы купила!

- Но дом же тебе достался просто так!

- Хватит!

Лев, не выдержав, вмешался в конфликт, который вот-вот рисковал перерасти в дурацкую перепалку. Подойдя к Славе, он мягко взял его за руку выше локтя, негромко попросил:

- Пойдём домой.

Он ожидал, что Слава опять оттолкнет его, но тот подчинился: позволил увлечь себя за собой. Они оставили его маму одну – на крыльце здания суда. По дороге домой Слава ещё несколько раз вспыхивал, кляня мамины методы воспитания:

- Она постоянно ему говорит: «Мики, мужчины не плачут» или «Мики, мальчики так себя не ведут». Это же кошмар! И при этом она сама не понимает, насколько жалко выглядят эти её педагогические потуги.

- А как мальчики себя не ведут? – растерянно уточнил Лев.

- Ну, типа… Типа не бьют девочек, что-нибудь вроде того.

Он не понял: что не так?

- Так это ж правда…

Слава вспыхнул новой готовностью спорить:

- Ты дурак?! Не в этом дело!

Лев замолчал, в очередной раз почувствовав, как Славин гнев проехался по нему катком. В последнее время только такие дискуссии у них и получались: «Ты дурак?», «Ты ничего не понимаешь», «Ты делаешь неправильно», а как правильно и как надо понимать – он не объяснял. Только злился, делая вид, что Лев оказался ещё глупее, чем выглядел на первый взгляд.

После таких разговоров Слава извинялся – почти всегда, а Льву и прощать не приходилось, потому что не мог он на него, такого уставшего и разбитого – как будто что-то в нём по-настоящему сломалось – всерьёз обижаться. Слава объяснял, что не понимает своего состояния, что он сам себе не рад, но Лев полагал, будто что-то такое и должно происходить с людьми в горе. Единственное, что его тревожило: отсутствие слёз. Прошло больше двух месяцев со дня Юлиной смерти, а Слава так ни разу и не плакал. Более того: он и не говорил о ней – так, чтоб всерьёз, о чувствах. Всё твердил про усыновление, бумажки, сроки, и вроде бы в этих словах так или иначе звучала правда – Юля умерла, а всё равно Льву казалось, что Слава этого не понимает. Просто говорит, как заученный текст.

В тот день Слава большую часть времени проводил на балконе – курил. Лев переживал: не станет ли плохо с непривычки? Если, конечно, Слава не наврал ему насчёт «с сегодняшнего дня».

Сам он разрывался между гостиной и балконом, ходя по пятам за Славой и напоминая, что можно обжаловать решение, и что, в конце концов, не разлучили же их на всю жизнь – можно в любой момент видеться с Мики.

Слава слушал только первую часть предложения, вторую он и вовсе отбрасывал, считая бредовой.

- Смысл обжаловать? – спрашивал он, дымя уже пятой по счету сигаретой. – Новых обстоятельств не прибавится: я по-прежнему буду мужчиной, по-прежнему молодым, по-прежнему «одиноким».

- Тогда какие варианты? – устало спрашивал Лев.

- Не знаю. Умереть? – то ли в шутку, то ли всерьёз спрашивал Слава.

Лев решал, что это шутка, и мрачно просил:

- Не шути так.

Он даже думать боялся, до чего могла дойти ситуация, если бы вечером следующего дня не раздался звонок в дверь. Лев по-прежнему был непривычен к звонкам: особенно теперь, когда Слава жил с ним и сыграть «Кузнечика» на дверном звонке было попросту некому. Он вышел в коридор, посмотрел в глазок: в подъезде не горел свет, в темноте угадывался лишь невысокий силуэт. Протянув руку, силуэт ещё раз нажал на кнопку, и тогда, вслед за трезвоном, послышался вопросительный детский голос. Лев его тут же узнал: Мики…

Вернувшись в спальню, Лев мягко коснулся Славиного плеча: тот, замерев, лежал на кровати с книгой – что-то по судебным процессам, наспех купленное в переходе. Слава вопросительно оглянулся и Лев сказал:

- Открой дверь, там Мики.

Дважды повторять не пришлось. Слава подорвался, случайно уронил книгу на пол, обернулся, но поднимать не стал, влетел в коридор, едва не врезаясь в дверь, и завертел замки. Из темноты подъезда с радостным визгом выскочил Мики: набросился на измученного дядю, чуть не сбивая того с ног. Обхватив Славу вокруг пояса, мальчик прижался щекой к его животу и (Льву не показалось?) всхлипнул.

Слава осторожно убрал с пояса маленькие ручки, присел перед Мики на корточки и обнял малыша за плечи, прижимая к себе. Мики зарылся в Славину шею, а Слава – в его светлые вихры (как Лев и предполагал – чуть потемневшие за последние три года). Рядом, прямая, как статуя, стояла бабушка, на которую пока никто не обращал внимания – даже сам Лев, украдкой выглядывающий из спальни, о ней забыл.

Встреча Славы и Мики выглядела трогательной до странности: они виделись за несколько дней до суда, но тогда, на пороге, вцепились друг в друга, будто с последней встречи минуло несколько лет.

Оторвавшись от Мики, Слава, наконец, поднял взгляд на маму. Хмуро заметил:

- Вроде бы мы на сегодня не договаривались.

- Не договаривались, – согласилась она, не глядя на сына.

- Тогда зачем пришла?

Мама, поджав губы, сухо объяснила:

- Мики не хочет со мной жить.

Слава чуть отстранился от мальчика, вгляделся в его лицо. Только тогда и он, и Лев заметили, что у Мики красные, воспаленные глаза, опухшие от долгого плача.

- Он изводит меня второй день, - продолжила мама. – Просится к тебе.

Лев невольно улыбнулся и, хотя он видел Славу со спины, был уверен, что тот сделал то же самое.

- Я в рюкзак сложила самое необходимое, - она кивнула на рюкзак в виде Микки-мауса за спиной Мики. – За остальными вещами придёшь сам, я их таскать на себе не намерена.

- Хорошо, - растерянно отозвался Слава.

Он выпрямился, поднимаясь с корточек, и Мики тут же схватил его за руку, прижимаясь к Славиной ноге, будто стараясь спрятаться.

- А что с документами? – спросил Слава. – Что делать с постановлением суда?

- Будем обжаловать, - просто ответила мама.

- Вместе?

- А как ещё?

- И ты скажешь там, что передумала?

- Скажу, что мы передоговорились, что я старая, больная и не дружу с головой. Ну, всё то, что пытался объяснить про меня твой адвокат, – у неё дрогнули губы: то ли от желания улыбнуться, то ли от желания расплакаться.

Слава устало вздохнул:

- Мама… Ты всё так усложнила.

Перед тем, как уйти, она оставила ряд «ценных» советов и распоряжений: как Мики нужно укладывать спать, что читать перед сном, во сколько разбудить, что дать на завтрак… В общем, всё то, что Слава и так знал, но он позволил маме почувствовать себя самой мудрой, самой правильной, самой разбирающейся. Почувствовать себя нужной.

Уходя, она будто бы хотела чмокнуть Мики на прощание, но почему-то, отказав себе в этом жесте, только махнула рукой и сразу шагнула за порог. Тогда Мики, отпустив Славину руку, неожиданно выскочил в подъезд за бабушкой и закричал:

- Ба! Стой! Подожди!

Лев внутренне взмолился: только не это! Неужели он сейчас скажет, что хочет жить с ней, что передумал? А потом передумает ещё раз. И ещё раз. И так до бесконечности, ведь ему всего четыре года – что он понимает? Не зря в суде мнения таких малышей не спрашивают.

Но Мики, поймав бабушку на середине лестничной клетки, пообещал ей:

- Я приду завтра в гости. И послезавтра. И каждый день. Можно каждый день?

- Можно, можно, - она шептала в ответ, но в гулком подъезде тихий голос был отчетливо слышен.

Потом она сказала:

- Ну всё, иди домой.

И маленькие кроссовки застучали вверх по лестнице.

Когда Мики снова шагнул в квартиру, Лев быстро скрылся за дверью спальни, отгораживая себя от неизбежно наступающей новой жизни. В тот момент, когда Мики пришёл домой, Лев почувствовал, как дом перестал быть домом.

Он долго не мог уснуть: мысленно репетировал, что скажет утром. Казалось, он продумал сценарий до мелочей: как запустится процесс усыновления, к Славе будет пристальное внимание органов опеки, с Мики опять начнутся беседы, и как будет выглядеть со стороны, если мальчик проговорится, что Слава живёт не один, а с каким-то другим мужчиной, с которым они спят в одной кровати? А эти внезапные визиты после, когда всё закончится? Лев читал о них: в первый год сотрудники опеки могут нагрянуть вообще без предупреждения – и одним визитом точно не обойдется. Поэтому так нельзя: ему нельзя здесь жить.

Он старался не признаваться даже себе, что дело было не только в этом. Не то чтобы он был против Мики, но он… Он всего этого не хотел. Он никогда не видел себя отцом. Только, может быть, один раз: когда Катя беспокоилась, что беременна от Юры, а Лев воображал, что, если это правда так, то он предложит ей пожениться и они будут воспитывать этого ребёнка вдвоём – мальчика, он почему-то представлял мальчика – и у него, этого мальчика, будут Юрины глаза или что-нибудь ещё Юрино (лишь бы не наркотическая зависимость) и он будет смотреть на него и вспоминать первую любовь, и таким образом он как будто навсегда свяжет с ним свою жизнь. Но это была блажь, глупая фантазия, которая рассеялась, как дым, едва Катя сказала, что опасения не подтвердились.

С Мики совершенно другая история. Он – чужой ребёнок. Он даже не Славин сын, он сын какого-то хоккеиста, который срывает цветы с городских клумб (или врёт, что срывает) и бросает своего ребёнка под предлогом: «Это не мой ребёнок». Он бы тешил себя мыслью, что Мики всё равно связан со Славой тесным родством (ага, таким тесным, что это родство даже не учитывается юридически), но они друг на друга совершенно не похожи. Мики не смотрит, как Слава, не улыбается, как Слава, Мики ничего не делает, как Слава. Он светло-русый, бледнокожий, кареглазый, но даже эти карие глаза не похожи на карие глаза Славы: у Славы они тёмные, как вишни, а у Мики светлые, ближе к желтым. Он даже не очень похож на Юлю! Наверное, если бы Лев всё-таки встретился с Игорем, он бы заметил именно это сходство: со сбежавшим папочкой, которого так ненавидел Слава, и которого сам Лев тоже начинал недолюбливать – просто потому, что функции Игоря ни с того ни с сего начали валиться на него.

В общем, что он мог почувствовать к чужому ребёнку, вызывающему ассоциации с неприятным типом? Наверное, ничего хорошего.

Всё это он попытался объяснить Славе прям с утра. Ну, не ту часть, что Мики ему чужой и похож на Игоря, а про органы опеки, случайные визиты в гости и риск, что ребёнок проговорится. Слава, впрочем, даже не дослушал, сразу начал злиться:

- С чего ты вообще взял, что у Мики будут спрашивать, с кем я живу?

- Есть такой риск! – настаивал Лев. – Даже если не спросят, он может случайно ляпнуть!

Это был долгий затянувшийся спор. Слава говорил, что Лев притягивает свои опасения за уши, что едва ли двое мужчин на одной жилплощади вызывают у всех ассоциацию с геями (а какую, блин, еще?), да и вообще – какова вероятность! Слава постоянно повторял вопросы, которые начинались с этих слов: какова вероятность, что они об этом спросят? Какова вероятность, что Мики скажет сам? Какова вероятность, что их примут за геев?

Лев тоже начал злиться, а злость всегда делала его убедительней. Он твердым голосом произнёс:

- Можешь жонглировать вероятностями сколько хочешь, но при малейшем подозрении, что ты гей, у тебя отберут ребёнка и шансов на возвращение не оставят. Спасибо скажешь, если вообще видеться не запретят.

Слава стушевался, даже плечи опустились. Он устало согласился:

- Наверное, ты прав.

Лев не ожидал, что сработает, и от радости добавил убедительных аргументов:

- Конечно, я прав! Ты же так дотошно собирал документы, боялся, что тебя развернут из-за любой мелочи. А этого что ли не боишься?

- Я понял, понял, – ворчливо повторил Слава. – Просто я не хочу оставаться один.

- Не останешься! – пообещал Лев. – Я же никуда не денусь! Я сниму квартиру как можно ближе, хоть в этом же доме, если получится, будем видеться каждый день. Если тебе понадобится помощь – я сразу же приду.

- Мне без перерыва нужна помощь.

Лев почувствовал себя обезоруженным. Он снова и снова беспомощно повторял одно и то же:

- Я понимаю, но что поделать? Сейчас нужно действовать аккуратно, чтобы не потерять Мики.

Слава соглашался с ним, а Лев не мог избавиться от гадкого ощущения, что он лжец.

- А когда с усыновлением всё разрешится, ты вернешься? – спросил Слава.

- Вернусь, – сказал Лев.

«Или придумаю что-нибудь ещё…», – подумал он.

На часах было почти восемь. Наспех попрощавшись со Славой, он ушёл на работу, стараясь действовать как можно тише, чтобы не разбудить Мики. А то проснётся, выскочит из комнаты, начнёт, чего доброго, задавать вопросы…

На обеденном перерыве он занялся поиском съёмной квартиры: вышел в Интернет с рабочего компьютера, ограничил область поиска только их районом и – удача – нашёл квартиру не просто в том же самом доме, а в том же подъезде – на два этажа выше. Это была однушка «только для славян» с косметическим ремонтом, но Льву было вообще плевать, какая она – он бы остался там жить при любых условиях, главное, что это так близко к Славе.

Он связался по номеру телефона с хозяйкой, пожилой голос уточнил, на какой срок он планирует остановиться, а Лев, стыдясь своего ответа, сказал, что «от года точно». Это её обрадовало – похоже, она бы отказала, назови Лев меньший временной промежуток.

А он уже начал договариваться сам с собой: вообще-то так тоже можно жить. Не обязательно всем парочкам жить вместе, ведь так? Куча людей просто встречаются, да и то гораздо реже видят друг друга, чем они будут видеться со Славой.

Он надеялся, что Слава сам со временем поймет, что так будет лучше: жить порознь. Лев не понимал, как Слава видит их «семью», как вообще можно объяснить кому бы то ни было такую «семью». Он слышал, что на западе стали такое разрешать – совсем недавно, но был уверен, что это лишнее. Когда они говорили об этом со Славой, тот ссылался на всякие исследования, мол, ничего страшного с детьми от такого не случится, ребёнку главное, чтобы его любили, а пол и ориентация родителей роли не играют. Лев слушал эти аргументы вполуха, потому что уже само слово «исследование» звучало, как бред. Какое может быть исследование, если это новое явление? Ещё ни один ребёнок, выросший в такой семье, не успел дорасти до взрослого возраста, состариться и умереть, а значит, невозможно проследить реальное влияние подобного воспитания на жизнь. Вот хотя бы лет через шестьдесят, когда можно будет собрать эту кучку несчастных стариков, оказавшихся заложниками подобной ситуации, можно будет и провести анализ их жизни: кем они стали, кого они любят, здоровые они или больные, счастливые или несчастные, есть ли у них свои семьи, счастливы ли их дети? Вот тогда это будет исследование, а то, что сейчас – околонаучные бредни и лоббирование политических интересов либералов.

- А какое несчастье может принести семья с двумя мамами или папами? – спрашивал Слава. – В смысле, на какой вид несчастья влияет сексуальная ориентация родителей?

- Он может тоже стать геем. То есть… Блин.

За годы отношений со Славой, Лев запомнил, что при нём нельзя говорить «стать геем», иначе придётся выслушивать целую лекцию на тему: «Геями не становятся, а рождаются».

- Не стать, - поправил он сам себя. – А решить, что он гей. Не потому, что он такой, а потому что… ну… будет брать с нас пример.

- А почему ты не берешь пример со своих родителей?

- Потому что я… гей.

В такие моменты Лев понимал, что зашёл в логический тупик и начинал приводить другие аргументы. Об одном из них он очень пожалел. Когда Лев затронул тему отношения общества к такому ребёнку и к такой «семье», Слава просто сказал:

- Давай уедем.

Лев не сразу понял, что он имеет в виду.

- Куда?

- Туда, где такие семьи есть. США, Канада, Европа… Куда хочешь?

- Никуда не хочу, – категорически ответил Лев. – Я там уже бывал, мне не понравилось.

- Но это же были другие обстоятельства, – заметил Слава. – Ты был один.

- Вообще-то я уехал со своим парнем, – напомнил Лев. – И ты знаешь, чем всё закончилось.

- Блин, ну, это же не из-за Америки так закончилось, – возражал Слава. – Просто у вас изначально были проблемы.

Лев охотно кивнул:

- Да, и знаешь какие? Он от меня всё время что-то требовал. «Лев, ты должен со мной уехать», «Лев, ты должен пойти со мной в гей-клуб», «Лев, ты должен стать проще»… Да задолбали, почему я вам должен? Когда я вообще успел влезть в эти долги?

Он говорил, как будто бы про Якова, но сам думал о Славе, и незаметно для себя перешел на множественное число, на обвинительное «вам».

Слава тоже уловил, что претензия была лично к нему, а не к Якову, и негромко сказал:

- Ты мне ничего не должен. Воспитывать моего ребёнка – тоже. Можешь этого не делать. Я могу вернуть тебе эту квартиру, когда усыновление завершится. То есть, ждать этого ты тоже не обязан, я могу вернуть и раньше, просто…

- Да причём тут квартира! – перебил Лев. – Она даже не моя.

- Ну, Каринина, но она же не для меня сделала такой жест.

- Не надо про квартиру, – устало попросил он. – Она твоя, точка. Я не буду ничего забирать обратно, даже если…

Он сбился. Не хотел говорить: «Даже если ты меня бросишь». Слава нетерпеливо спросил:

- Даже если – что?

Лев заговорил с раздражением:

- Это же выбор без выбора, да? Либо я ввязываюсь в это с тобой, либо мы расстаемся, так?

- Так.

- Это шантаж.

- Это не шантаж! – искренне опешил Слава.

- А как тогда называются твои ультиматумы?

Этот разговор случился за месяц до Юлиной смерти, когда они только теоретически обсуждали совместное воспитание Мики. Они не успели его закончить – Славина мама привела Мики в гости. Слава натянул на лицо улыбочку, а Лев по-быстрому свалил к Карине – жаловаться на Славино поведение. Жаловаться приходилось очень осторожно: он боялся дать понять, что не видит себя в этой семье, потому что тогда Карина могла сказать: «Ну, раз ты там жить не будешь, квартиру я забираю». Это было не очень похоже на Карину, но на пике нервного напряжения Лев ожидал всего и от всех.

Потом Слава, возвращаясь к беседе, мягко предложил: «Если тебя это так напрягает, давай лучше расстанемся сейчас, чем потом, когда всё уже случится». Но это звучало безумно. Во-первых, он без Славы жить не может. Во-вторых, Юля вот-вот могла умереть – какие хорошие парни бросают своих бойфрендов на пороге трагедии? В-третьих, с самим Славой который месяц творилось невесть что, и Лев бы просто не смог оставить его одного в таком состоянии, даже если бы Слава решительно бросил его первым.

Он тогда соврал ему, что его ничего не напрягает, что он просто тоже устал и иногда говорит не то, а так он, конечно, готов быть с ним рядом.

- И с Мики, - добавлял Слава то ли вопросительно, то ли так, просто.

- И с Мики, - негромко повторял Лев.

А ещё через день встревоженный Слава опять заговорил про старое:

- Ты считаешь, я веду себя, как Яков?

- Нет, - спешно заверял Лев. – Конечно нет.

Он боялся, что Слава решит, что, если это так, то с ним может случиться то же самое, что случилось с Яковом.

- А я подумал, что, наверное, в чём-то ты прав, – Слава виновато потупился. – Я на тебя давлю, да?

- Конечно нет, – снова повторил Лев.

- Если я давлю, то только от того, что боюсь тебя потерять, – вдруг признался Слава. – Я предлагаю тебе уйти, но при этом мне страшно, что ты согласишься. И от этого страха начинаю давить.

После: «Боюсь тебя потерять» Лев ничего не услышал. Эта фраза повторилась сотни раз в голове, заставляя колени подогнуться от навалившейся слабости.

Взяв себя в руки, Лев твердо сказал:

- Я никуда не уйду.

- Ты не должен…

- Я никуда не уйду, - настойчиво перебил он.

- Ты точно решил?

- Точно, - сказал он тогда.

А через три месяца съехал на съемную квартиру двумя этажами выше. Но это же не значит, что он ушел, да? Просто так было лучше для всех.

Лев и Слава [76]

«Я больше так не могу»

Теперь эту фразу Лев слышал от Славы каждый день. Если не слышал, то читал – стоило ему оказаться в своей съемной квартире, как Слава начинал писать всё то же самое, что сказал ему ещё днем.

«Я больше так не могу, он меня изводит»

Лев несколько раз был свидетелем того, как Мики «изводил» Славу. Это случалось во время игр, когда он внезапно отвлекался и начинал спрашивать:

- А где мама? А когда она вернется? А почему она ушла?

В первые разы Слава терпеливо объяснял, что мама умерла, потому что болела, а когда человек умирает, он больше не возвращается. Эта информация вызывала у Мики слезливую истерику: он начинал требовать, чтобы мама вернулась, что его не устраивает, когда она «умерла». Слава усаживал его на свои колени, обнимал, что-то утешительно нашептывал на ухо, и уже к вечеру Мики становился спокойным, продолжал возню с игрушками. Но на следующий день всё повторялось: «А где мама?».

Этим сложности не ограничивались. Мики закатывал скандалы и по другим поводам («Я это не хочу, я такое не ем, я туда не пойду»), плохо спал по ночам, просыпался от кошмаров, писался в постель, приходил среди ночи спать к Славе и в его постель тоже писался. Каждое утро Льва начиналось одинаково: он просыпался от Славиных сообщений: «Я больше так не могу»

«Он меня достал»

И иногда совсем отчаянные:

«У него что, деменция? Почему он каждый день забывает, что было накануне?»

Лев не был уверен, что именно происходит с Мики, но догадывался, что дети могут переживать горе как-то по-своему, не совсем понятно и привычно для взрослых, и, наверное, с ребёнком что-то такое и случилось: не зря же он постоянно говорил о маме. Он пытался объяснить это Славе и тот вроде бы соглашался с ним, признавая, что Мики тоже переживает, но было видно, как сдувается его терпение, словно воздушный шар.

Однажды – и Лев был свидетелем этой ситуации – Слава закричал на Мики:

- Я тебе уже сто раз объяснял, где мама! Прекрати постоянно об этом спрашивать!

Лев ожидал, что сразу после этого выкрика последуют извинения, но Слава злился не на шутку. Мики поник, снова уткнулся в машинку, которую бестолково возил туда-сюда по полу, и его глаза посветлели от подступивших слёз. Но он не расплакался, сдержался – и Льва это удивило. Мальчики не плачут?

До самого вечера Мики не подходил к Славе, а Слава – к Мики. Сам Лев чувствовал себя неуместно и бессмысленно в этой квартире: слонялся туда-сюда, не зная, как подступиться ни к одному, ни к другому. К Мики подступаться не хотелось, к Славе – хотелось, но он боялся попасть под горячую руку, поэтому на всякий случай держал дистанцию.

Лев старался быть полезным: не помогать с Мики, но помогать со всем остальным, что как бы было вокруг Мики. Например, наводил порядок в квартире – до первого появления ребёнка на убранной территории. Едва он аккуратно складывал игрушки, как Мики приходил и раскурочивал всё обратно – Лев злился, но срываться себе не разрешал. И без него в квартире стоял крик – то один, то другой начинали друг с другом ругаться. Он решил, что хоть кто-то в этой квартире должен оставаться адекватным.

Но самая сильная ссора между Мики и Славой случилась под вечер, когда ребёнок заканючил, что хочет есть. Слава в тот момент пытался готовиться к занятию в изостудии, поэтому Лев, мигом подобравшись, сказал:

- Я всё сделаю. Чем ты его кормишь?

- Там есть… - Слава задумался. – Макароны.

- Просто макароны? – удивился Лев.

Слава пожал плечами:

- Его устраивает.

Лев подумал, что макароны ребёнок ел не только сегодня, а все те дни, что не живёт с бабушкой. Врачебное сердце сжалось и ему пришлось вступить с Мики в коммуникацию.

Всякий раз, когда Лев пытался говорить с детьми, он чувствовал себя скованно и неловко. Так странно: вроде бы человек, а поговорить с ним по-человечески не получается, нужно тональности повышать, голос смягчать, переходить на «особый» язык (ну, на такой нежно-ласковый). Лев всего этого не умел, а если и пытался так делать, подражая другим взрослым вокруг, то звучал ещё глупее, чем без этого всего.

Вот и теперь, с Мики, он пытался поговорить по-взрослому:

- Что ты хочешь есть?

- Не знаю, – мотнул головой мальчик и громко стукнул игрушечным трактором об пол.

Лев поморщился от резкого звука.

- А что тебе обычно готовила… – он прикусил язык, чуть не сказав «мама». Поправился: – Бабушка?

- Котлеты.

Отлично, хоть какая-то конкретика.

- Значит, ты ешь котлеты?

- Ага.

- И если я приготовлю, будешь?

- Ага.

Лев нашёл в морозилке курицу, разморозил мясо в микроволновке, сделал фарш и приготовил котлеты – на пару. Он нашёл ту самую книгу, по которой учился готовить в семнадцать лет, когда впервые оказался в этой квартире, а там, в разделе детского меню, было написано, что котлеты для детей должны быть приготовлены на пару. Он так и сделал.

Но за ужином это вызвало проблемы. Мики посмотрел на них, высунул язык и поморщился:

- Это не как у бабушки! – кривя лицо сказал он.

- А как было у бабушки? – терпеливо спросил Лев.

- Они были золотистые, а эти белые!

- Просто бабушка их жарила, а это вредно. Я сделал тебе полезные.

- Почему вредно?

- Потому что при жарке в масле образуются канцерогены – это вредные вещества, которые могут вызвать рак.

Ну, что поделать, не мог он общаться с детьми по-другому…

Мики покосился на Славу:

- Мама умерла из-за котлет?..

Слава не оценил ни объяснений Льва, ни выводов Мики. Отодвинув свою тарелку, он грубовато придвинул Мики вместе со стулом ближе к столу – так, что мальчик почти уперся в него грудью – дал ему вилку в руки и строго сказал:

- Ешь.

Мики снова наморщил нос:

- Не хочу, это гадость.

- Ты не пробовал, – холодно ответил Слава.

- Я чувствую! – убедительно произнёс Мики.

Но Слава не убедился. Отодвинув стул обратно, он подхватил Мики подмышки, опустил на пол и оттолкнул.

- Тогда иди отсюда, – он отодвинул его тарелку в сторону. – Сегодня есть не будешь.

Мики захлопал глазами – они стремительно посветлели, наполняясь слезами. Слава, увидев это, ещё раз шикнул на мальчика:

- Иди в свою комнату.

Мики, сделав два шага назад, замусолил в руках края футболки и расплакался в открытую: издал протяжное хныканье, а по щекам побежали дорожки слёз. Слава отвернулся от него, потянулся к стакану с холодным соком и прижал его к виску, недвусмысленно показывая, как ему действует на нервы этот крик. Лев посмотрел сначала на Мики, потом на Славу – жалко было обоих. Поколебавшись, он встал из-за стола и увёл Мики за собой – как будто бы для того, чтобы тот не действовал Славе на нервы, но, на самом деле, чаша сочувствия к Мики неожиданно переполнилась. Конечно, он и ему на нервы действует, но что такого малыш сделал, чтобы выставлять его из-за стола и оставлять голодным? Ничего критичного, Лев сто раз такое видел, когда Пелагея была маленькой: «Это не хочу, это не буду, вот это гадость, от этого тошнит» – вечные приколы детей.

Оставшись наедине с Мики, Лев вспомнил, что не умеет утешать детей. Он никогда этого не делал. Младенцев качают на руках, потягивая на разный манер букву «А», но с четырехлетним такое не сработает. А что тогда делать? Неужели разговаривать опять? Кошмар какой-то.

Мики забрался в свою кровать, накрылся с головой одеялом и начал оттуда подвывать. Лев, чуть приблизившись, строго сказал:

- Не плачь.

Он не хотел говорить строго, но так получилось – из-за неловкости.

Вой стал пронзительней – не сработало. Сделав ещё один шаг к кровати, Лев повторил попытку:

- Ну, правда, не реви.

На этот раз Мики высунул заплаканное лицо из-под одеяла и обиженно спросил:

- А чё он такой?!

- Он устал.

- От чего?!

- От всего…

Мики спрятался обратно под одеяло и пробубнил оттуда:

- Я тоже от всего устал!

Льву стало его даже жальче, чем было. Он присел на самый край кровати и утешительно похлопал комок одеяла:

- Ну, ничего… Хочешь, чем-нибудь займемся?

Мики показал заинтересованное личико:

- Чем?

- Чем хочешь?

- Давай споём песенку!

- Песенку? – перепугался Лев.

Он был к этому не готов. Одно дело машинки по полу покатать или в ту же больницу поиграть, а тут… Песни петь!

- Бабушка со мной пела!

- Я не знаю никаких песенок, - оправдывался Лев.

- Вообще никаких? – не поверил Мики.

- Вообще.

- Ты что, глупый?

- Я не…

Лев начал было заводиться, но остановил сам себя: «Так, это глупо, не показывай, что он тебя задел». Да он и не задел, обижаться на четырёхлетних – странно.

- Я знаю одну песню, - примирительно сказал он. – Про Львёнка и Черепаху.

- Это что за песня?

- Из мультика. Ты что, не смотрел?

Мики помотал головой. Лев закатил глаза: дурацкое поколение.

- А что ты смотрел?

Мики начал перечислять:

- Смешарики, Аватар, Губка Боб, Шрек, Симпсоны, Суперсемейка, Подводная братва, Лило и Стич…

Он ещё долго заваливал Льва незнакомыми названиями – остальные он не запомнил. Всё, что видел из этого списка сам Лев – «Шрек» и «Лило и Стич». Но разве там были песни?

- Я не знаю песен, которые знаешь ты, - сделал вывод Лев.

- Ладно, - покладисто отозвался Мики. – Тогда спой свою.

- Про Львёнка что ли?

- Ага.

- Но… - он смутился. – Ты же тогда не будешь петь со мной…

Он отчего-то застеснялся: Льву ещё никогда не приходилось перед кем-либо петь. Хотя нет, тогда, на кладбище, но это само собой получилось, и Пелагея быстро подхватила – так что он даже не успел утонуть в чувстве стыда. Но в остальном, он пел только в школе, на уроках музыки, когда все ребята хором фальшивили – и это было не страшно. А тут в одиночку, перед таким строгим зрителем…

Но Мики его неожиданно поддержал:

- Ты начинай, я слова запомню, и тоже буду петь.

Лев вдохнул, уже готовый затянуть строчку про солнышко, но, не решившись, резко выдохнул и предложил:

- Давай я сначала введу тебя в контекст, чтобы ты понимал, о чём песня, – предложил Лев. – Там Львёнок гулял…

- Где гулял? – тут же спросил Мики.

- Не знаю. По Африке, наверное. В общем, он гулял и услышал, как Черепаха поёт песню…

- А как его звали?

- Кого?

- Львёнка.

Лев задумался, вспоминая.

- По-моему, Р-р-р-р-мяу.

- Р-р-р-р-мяу? – засмеялся Мики. – Я тоже хочу, чтобы меня так звали.

Льву не понравилось, что мальчик всё время отвлекается, и он попытался вернуть его в сюжетное русло:

- В общем, он пошел искать Черепаху, потому что ему очень понравилась её песня, и решил спеть вместе с ней…

- А что такое контекст?

- Ну… Это то, что помогает тебе более точно интерпретировать происходящее.

- А чт…

Лев предугадал, каким будет следующий вопрос – «А что такое интерпретировать?» – и, махнув рукой, как бы обрывая его, сказал:

- Давай уже петь.

Мики в ожидании замолчал, а Лев замолчал, заново собираясь с силами. Так, это же не очень сложно, на похоронах при куче людей сделал то же самое, а тут всего лишь ребёнок. Давай, соберись…

- Ложись, - Мики вдруг подвинулся в своей кровати. – Лёжа сложное делается легким.

Лев не сдержал умильной улыбки.

- А ты откуда знаешь?

- Я когда боялся кровь сдавать, меня положили и стало не страшно.

Лев прислушался к совету: прилёг рядом с мальчиком, оставив при этом ноги на полу. И, чтобы поскорее покончить с этим, запел:

- Я на солнышке лежу-у-у, я на солнышко гляжу-у-у…

Пока Лев первый куплет, он в ужасе представлял, что впереди ещё два, и грешным делом думал, не оборвать ли песню на первом, соврав мальчику, что больше слов в песни нет. Но, пока об этом рассуждал, сам по себе запел и второй куплет:

- Носорог-рог-рог идёт, крокодил-дил-дил плывёт, только я-а-а всё лежу-у-у, и на солнышко гляжу-у-у-у.

Мики покачивал головой в такт его пению и это приободряло Льва: неужели у него даже получается передать какую-то мелодию?

- Рядом львёночек лежи-и-ит, и ушами шевели-и-ит, только я-а-а всё лежу-у-у, и на солнышко гляжу-у-у-у.

Закончив, Лев повернул голову к Мики и тот задумчиво произнёс:

- Я понял, почему ты не хотел петь.

- Почему?

- Потому что ты ужасно поёшь.

Лев фыркнул, рассмеявшись – странно, но это было даже не обидно! К тому же, потом Мики заметил:

- Это ничего. Мама говорит, если кто-то что-то делает плохо, значит, он что-то другое делает хорошо.

Льва царапнуло, что Мики сказал о маме в настоящем времени. Он спросил у него:

- А что ты делаешь хорошо?

- Я хорошо сочиняю сказки, - с гордостью ответил мальчик. – А ты?

- Я даже не знаю, - пожал плечами Лев. – Никогда не сочинял сказки.

- Может, ты рисуешь?

- Не-а.

- Не поёшь, не рисуешь и не сочиняешь сказки… – с грустью заметил Мики.

- И котлеты у меня ужасные, – напомнил Лев.

- Ага! – Мики хохотнул и в этот момент у него громко заурчало в животе. Он опустил голову и виновато глянул исподлобья: – Но я бы их поел.

Они пробирались на кухню, как шпионы: сначала в коридор выглянул Лев, убедившись, что путь чист и за ними не проследует Славин гнев. Следом между дверью и косяком протиснулся Мики, тут же прижимаясь к полу и продолжая свой путь по-пластунски. Не то чтобы этого требовала ситуация, но раз ему так больше нравится, Лев не возражал.

На кухне он заставил мальчика вымыть руки, открыл сковородку с котлетами и, только хотел переложить Микину порцию на тарелку, как тот вытянул руку и взял котлету мокрыми пальцами. Пока Лев думал, сделать ему замечание или промолчать, Мики потребовал: - Дай хлеб.

Лев машинально потянулся к хлебнице, вытащил батон, отрезал от него ломтик и передал Мики – теперь в правой руке мальчик держал хлеб, в левой – котлету. Поежившись, он присел на кухонную табуретку и начал есть, чередуя руки. Лев стоял рядом, решив, что сегодня можно – и так у всех нервы на пределе.

- А Черепаха и Львёнок подружились? – неожиданно спросил Мики.

- Подружились.

- А зачем?

- Как это – зачем?

Мики сказал, как об очевидном:

- Он же лев, он может её сожрать.

- Он не может, - возразил Лев. – У неё же панцирь.

Хотя, наверное, стоило сказать: «Друзей не едят», но вечно к нему правильные ответы приходят с опозданием.

Мики деловито ответил:

- Он может расколоть её панцирь, это легко.

- Ну… он же ещё маленький.

- То есть, когда он вырастет, он её съест?

- Надеюсь, что нет.

Мики доел ломтик хлеба и освободившейся рукой задумчиво почесал коленку. Сказал:

- Надо посмотреть этот мультик.

Он сунул последний кусок котлеты в рот и с набитым ртом проговорил:

- Котеты у тя намальные.

- Спасибо, - Лев сдержанно улыбнулся.

Хотя ему, конечно, было очень приятно. Он даже подумал, ровно на секунду, что дети бывают милыми. Может быть, и есть какое-то странное удовольствие в том, чтобы петь кому-то детские песни и готовить котлеты из детского меню. Но всё равно: сомнительная затея для двух геев.

Лев и Слава [77-78]

Из-за судов процесс усыновления затянулся на несколько месяцев и вопрос был закрыт только ближе к зиме. Лев ждал его, как чуда, способного избавить от страданий, словно в один день, едва Слава получит родительские права, всё прекратится: Слава станет прежним, Мики перестанет писаться в постель, а сам Лев счастливо заживёт в съемной квартире на два этажа выше. Но чуда не случилось, стало только хуже.

Все эти месяцы Славино состояние терпело метаморфозы и некоторые из них казались Льву позитивными: например, агрессивность и раздражительность сошли на нет (возможно, из-за безрецептурных успокоительных на травках – кто знает?). Вот только то были хоть какие-то эмоции, а на замену им пришли полная деревянность и апатия.

Лев видел, как Слава пытался бороться со своим состоянием самостоятельно: покупал валерьянку в драже и выпивал за один раз целую горсть таблеток. Когда понял, что не помогает, переходил на глицин, когда не помогал и он, начинал перебирать любые доступные препараты. Льву надоело за этим наблюдать, и он сказал, как есть: - Тебе это не поможет.

- А что поможет? – нервно спрашивал Слава, у которого от напряжения разве что глаз не дергался.

Или дергался? Лев бы не удивился, заметив и такое. К тому моменту у Славы хронически тряслись руки, он терял вес, становился нездорово худым, под глазами зияли непроходящие синяки. На большинство вопросов он теперь отвечал растерянное: «Не знаю».

- Ты сегодня ел?

- Не знаю.

- Ты сегодня спал?

- Не знаю.

У Льва не было времени отслеживать Славин график жизни: он уходил в восемь утра, приходил в шесть вечера, сразу же спускался на два этажа вниз и оказывался в раскуроченной квартире. Едва усыновление одобрили, Слава бросил свою работу в изостудии, а новую искать не торопился – теперь целыми днями лежал в кровати, не вставая. Мики ломал игрушки, Мики размазывал краски по полу, Мики висел на книжной полке (и та отрывалась, чудом не убив ребёнка), но ничто из этого не побуждало Славу подняться. Вечером Лев наводил порядок, готовил ужин, кормил Мики, просил Славу поесть (тот выходил к столу, ковырялся в еде и уходил), а ближе к полуночи Лев возвращался в съемную квартиру и не мог заснуть от беспокойства. Всё это выглядело опасным.

Именно поэтому, когда речь зашла о бесполезности успокоительных, Лев сказал:

- Тебе нужны серьезные препараты, рецептурные. Давай сходим к психиатру?

Он специально так сказал – «сходим», а не – «сходи», чтобы успокоить Славу, дать понять, что по-прежнему рядом с ним в любых проблемах, даже в таких.

Слава провел пальцами по своим волосам, опустил руку, почесал коленку через дырку на джинсах, потом почесал нос, снова запустил пальцы в волосы, опять опустил руку, передернул плечами – всё это очень быстро, за считанные секунды – и, мигнув, спросил у Льва: - Думаешь, я псих?

Лев даже растерялся от перформанса с телодвижениями: Слава специально это сделал, чтобы посмеяться над его предложением, или он и вправду стал таким дерганным? Но по тому, как Слава тарабанил пальцами по постели, на которой сидел, как елозил на одном месте, будто ему не хватало терпения, Лев понял: всё правда стало слишком серьёзным.

- Ты не псих, - мягко сказал Лев. – Но тебе нужна помощь, потому что ты, кажется, очень устал.

Слава мотнул головой:

- Я не пойду к психиатру, - он принялся тереть ладони друг о друга. – Меня поставят на учет, Мики заберут.

- Не поставят и не заберут, – уверял Лев. – На учет ставят только с очень тяжелыми болезнями.

- А если у меня очень тяжелая болезнь?

- Нет, конечно нет.

Лев обнял его, поцеловал в лоб, в щеки, в губы, стараясь успокоить, но Слава трясся в его руках, как в лихорадке.

- Давай ты просто выпишешь мне рецепты? – предложил Слава.

Лев помотал головой:

- Я не могу такое выписывать. Я даже не знаю, что нужно.

- А ты знаешь того, кто знает?

Лев прикинул в уме: наверное, он мог бы вспомнить кого-нибудь из однокурсников, пошедших по этой стезе.

- Знаю, - заверил Лев.

- Пусть он даст рецепты.

- Но врач должен с тобой поговорить, - настаивал Лев. – Иначе как он поймёт, что назначать?

- Просто расскажи, что со мной.

- Слава, так нельзя.

Но он отчаянно запротестовал, дрожь под пальцами Льва усилилась.

- Нет, я не пойду, они меня там загребут, или возьми рецепты, или вообще ничего.

Теперь, когда Лев видел Славу таким – исхудавшим, трясущимся, бледным, с паранойяльными идеями, что его «загребут» – он вдруг и сам начал беспокоиться: нет ли там чего-то серьезней? Но никаких конкретных диагнозов Лев не мог предположить – психиатрию он завалил.

Маша, его однокурсница, которая ныне работала участковым психиатром в поликлинике, сразу же сказала, что вслепую ничего выписывать не станет. Он уговаривал её по телефону целый час, уверял, что это «под его ответственность» («Ага, под твою, имя-то на рецептах будет моё») и что никаких претензий он предъявлять не будет. В конце концов, Маша уговорилась, выслушала симптомы (Лев их сильно приуменьшил, сведя к усталости, тоске и потери аппетита), она сказала, что это депрессия (он так и предполагал), пообещала выписать антидепрессанты с транквилизаторами, но уточнила, что подберет «самое мягкое», а препараты «потяжелее» она по телефону выписывать не собирается.

Лев в тот же день забрал рецепты, купил таблетки и прочитал инструкцию. Мелкий шрифт в графе про «Особые указания» не на шутку его напугал: «Возможно увеличение риска реализации суицидальных попыток в первые недели терапии, требуется тщательное наблюдение за пациентами в этот период».

Засунув инструкцию обратно в коробку, Лев прикинул: может, всё-таки не надо Славу этим пичкать?..

Но в очередной раз вернувшись в разгромленную квартиру, где неподвижный Слава лежал на кровати уже «сто тыщ миллионов часов» (по словам Мики), Лев понял, что надо действовать. Выдал ему таблетки, выдал инструкции, выдал правила дозировки. Сказал, что будет каждый раз – утром, днём и вечером, справляться о нём: выпил или нет, как дела, как самочувствие. Это же ведь и есть то самое «наблюдение», о котором говорится в инструкции? Он и по вечерам будет приходить – наблюдать!

Первую неделю всё шло гладко. Перед тем, как уйти на работу, Лев писал Славе сообщение: напоминал о таблетках. Слава отвечал: «Ок». На обеденном перерыве он писал с работы – снова напоминал. Слава опять говорил: «Ок». Вечером Лев наблюдал за принятием лекарств лично. Через пять дней начались первые изменения: Слава рассказывал, как пытался сам приготовить кашу и покормить Мики. Каша, правда, сгорела, молоко убежало, Мики не понравилось, пришлось кормить его хлопьями, но ведь пытался! Лев тогда порадовался за него.

В девятый день терапии Лев не смог лично проследить за Славой – дежурил, а на десятый, когда утром напомнил о таблетках, не получил в ответ: «Ок». Сначала он решил, что Слава просто занят – завтрак готовит, ребёнка кормит, работу ищет, в конце концов (ведь стало же лучше!), но ответ не пришёл ни через час, ни через два, когда Лев писал снова, когда настойчиво звонил, а тот не брал трубку.

Пока он шёл по коридору до кабинета заведующей, в голове разворачивались самые худшие сценарии. Стараясь оставаться спокойным, он шагнул в кабинет с табличкой: «Белова О.Г.» и с порога заявил:

- Оль, мне нужно уйти, срочно.

Ольга – его знакомая ещё с института, учившаяся на одном потоке с Артуром – подняла на него удивленный взгляд:

- В чём срочность?

- Вопрос жизни и смерти.

Он понимал, как глупо это звучит, как банально, но вопрос и правда был таким!

Ольга, будто что-то прочитав в его бегающем взгляде, больше ничего не спросила. Сказала:

- Хорошо. Иди.

Он ещё никогда так быстро не переодевался – даже в детстве, когда в отце просыпалась жажда армейских забав и он заставлял Лёву переодеваться, пока горела спичка, мальчик никогда с этим не справлялся. Теперь, Лев был уверен, он бы точно успел.

Он вызвал такси пока бежал вниз по лестнице, и, услышав про десять минут ожидания, мысленно чертыхнулся: пора сдавать на водительские права и покупать машину. Ещё подумал: «Обязательно обсужу этот вопрос со Славой, если, конечно, с ним всё…». Он оборвал эту мысль. Конечно, со Славой всё в порядке, а как иначе?

Пока Лев ехал в такси, постоянно набирал номер Славы, но тот по-прежнему не отвечал. Хорошо, что на дороге не было пробок – и без них путь занимал тридцать минут. А за тридцать минут столько всего можно успеть…

Стремительно преодолев ступеньки до второго этажа, Лев начал звонить в дверь одной рукой, а второй – вытаскивать ключи из кармана. Но когда он сунул их в замок, те не повернулись и дверь открылась сама собой. Ему стало обморочно-плохо: худшее подтверждалось.

В квартире не было никого. Он по очереди влетал в спальню, в гостиную, в комнату Мики, в ванную – и каждый раз боялся увидеть это. Даже в своих мыслях он не докручивал фантазию до конца, не визуализировал это, а видел перед глазами мельтешение крошечного шрифта из инструкции. Славин телефон лежал в спальне на тумбочке – со всеми его СМС и звонками. На кухне стояла тарелка с недоеденными хлопьями и недопитый чай. Лев коснулся рукой чайника – ещё теплый, и часа не прошло.

Может, они ушли гулять?

Он вернулся в коридор и сразу же понял: нет, не ушли. Во всяком случае, не гулять. Верхняя одежда висела на вешалке, Славиной обуви не было, Микина – была. Всё становилось совсем непонятным, а от этого – жутким до чувства застывания крови. Лев впервые понял, что значит это выражение – «стынет кровь в жилах». Даже при Юре не понял. Даже на кладбище не понял. Ни одни события его жизни не заставляли прочувствовать это так ярко, как незапертая квартира с теплым чайником.

Он снова выскочил в подъезд – в одной рубашке – и почувствовал: холодно. Очень холодно, почти как на улице. Но подъездную дверь он только что захлопнул сам, значит… Холод шёл сверху.

«Крыша открыта», – тут же догадался он.

Ох, какая же дерьмовая догадка. Он преодолел три лестничных пролёта, как во сне – сам не помнил, как сделал это. Чем выше поднимался, тем холоднее становилось. Замерев перед лестницей на крышу – дверь была приоткрыта – он подумал: «Хоть бы они ещё были там» и решительно поднялся.

Сначала он никого не увидел, и первое, что захотелось: сигануть с крыши следом. Но потом он взял себя в руки и начал мыслить трезво: следом – это куда? Он никого не видел внизу – никто у подножия дома не лежал. Может, с обратной стороны? Но они проезжали там на такси – он, конечно, не присматривался, но случись такое – тут бы уже была и скорая, и толпы зевак. В воздухе же они не могли раствориться! Значит, либо они вообще не здесь и крыша открыта по другим причинам, либо…

Они здесь. Он увидел их издалека, в другом конце дома – Слава сидел, притаившись за парапетом крыши, и держал на руках спящего Мики. Лев заторопился к нему, побежал, чем сразу же привлек к себе Славино внимание. Он думал, что сейчас поговорит с ним, успокоит, убедит вернуться домой, но Слава вскочил на ноги, удерживая Мики, и прислонился к парапету, будто вот-вот готовый на него забраться. Лев затормозил, не веря тому, что происходит.

- Уйди, – попросил Слава. – Всё равно не отговоришь.

Он казался очень спокойным – слишком спокойным для человека с такой затеей. Было видно, что он замерз: руки, выглядывающие из-под коротких рукавов футболки, покрылись гусиной кожи, зубы стучали. Мики был одет в пижаму с Лунтиком – тоже, наверное, продрог.

- Его-то за что? – просто спросил Лев.

- А куда его?

- Оставил бы маме.

- Она тупая, - резко ответил Слава.

- Такая тупая, что лучше смерть?

Лев чувствовал, как его колотит – не от холода, а от страха. Он не понимал, что говорить. Может, надо отговаривать? Уговаривать? Умолять? Угрожать? Он не знал. Ему казалось, он говорит не о том, но всё равно говорил.

- Думаешь, Юля такого будущего хотела для Мики, когда оставляла его с тобой?

- А я больше не могу жить! – Слава говорил с ним, но смотрел всё время в сторону.

- Но он-то может. Оставь его.

- Без меня он пропадёт.

- Не пропадёт. Я прослежу.

- Ты? – недоверчиво переспросил Слава.

- Да. Хочешь, он останется со мной?

Слава долго молчал, сверля взглядом Льва. А тому казалось, что он говорит с чужим человеком – Слава выглядел безумно, смотрел безумно, часто моргал, покачивался из стороны в сторону.

- Не врёшь? – наконец спросил он.

- Не вру, - заверил Лев. – Я о нём позабочусь.

Слава сделал несколько медленных шагов навстречу, будто бы готовый передать ребёнка, и Лев мысленно возликовал: «Да, да, да, иди ко мне, пожалуйста!». Он старался оставаться спокойным, но что-то, видимо, мелькнуло в его взгляде, потому что Слава резко отшатнулся назад: - Нет, это ложь! – нервно заговорил он. – Ты пытаешься меня выманить, ничего не получится!

Черт.

Лев устало произнёс:

- У тебя тоже ничего не получится.

- Ага, щас.

- Здесь пять этажей. Этого мало.

- Нормально! – небрежно ответил Слава, но Лев уловил неуверенность в его голосе.

- Нет, мало, - твердо говорил он. – По статистике люди, которые падают с пятого этажа, выживают, но остаются глубокими инвалидами. Сделаешь это – не умрёшь, зато будешь обузой для своей матери до конца её жизни. Второй попытки никогда не случится – просто не дойдешь до крыши. А вот Мики, скорее всего, не выживет. Хочешь всю жизнь провести парализованным в осознании того ужаса, который совершил?

Он всё это придумал находу: про пятый этаж, статистику. Никаких статистик он никогда не сверял. Был бы восьмой, девятый, да хоть двадцатый этаж – сказал бы, наверное, то же самое.

Но Слава начал колебаться и кусать губы.

- Ты специально мне это говоришь! – закричал он.

Лев во второй раз за жизнь испытал чувство застывания крови. Слава кричал громко, кричал в самое ухо Мики, но мальчик даже глаза не открыл.

- Слава, что с Мики? – встревоженно спросил он.

- Что? – Слава стал выглядеть совсем растерянно.

- Он без сознания? Ты ему что-то дал?

- Таблетки…

- Какие?!

Лев, наплевав на требование Славы не приближаться, мигом оказался рядом с ним и вырвал ребёнка из его рук – тот не протестовал и на парапет залезать как будто передумал. Испуганно смотрел то на Льва, то на Мики.

- Пошли в дом! – приказал Лев. – Будешь объяснять, что ты ему дал!

Слава не сопротивлялся – побежал в квартиру вместе со Львом, объясняя по дороге, что он просто хотел, чтобы Мики уснул, чтобы он не запомнил этот момент перед своей смертью – что это он, именно его дядя, взял его на руки и прыгнул с ним с крыши. Чем подробнее Слава это объяснял, тем сильнее трясло Льва: господи, и это его Слава, это его Слава…

Лев положил Мики в его комнате, на кровать, перевернул на бок – на случай, если мальчика будет тошнить. Тут же позвонил в скорую – наврал с три короба, что ребёнок случайно наглотался таблеток, сколько и каких – пока не выяснили, но выяснят, так что приезжайте быстрее. И, едва бросив трубку, тут же метнулся к притихшему в углу комнаты Славе: - Какие таблетки? Сколько?

Но Слава монотонно залепетал что-то своё:

- Зачем ты им говоришь, что я его отравил, я его не отравил, я хотел, чтобы он уснул, я хотел, как лучше…

Лев, себя не помня от злости, хлестко ударил Славу по щеке, оставляя красный след на смуглой коже. Взяв его за грудки, процедил сквозь зубы:

- Я сейчас психиатрическую бригаду на тебя вызову, если нормально разговаривать не начнёшь.

Слава, мотнув головой, вдруг сказал своим нормальным голосом:

- Мои таблетки. Пять штук.

Он принёс с кухни блистер с транквилизаторами. Объяснил, что в инструкции указан снотворный эффект, а он хотел эффекта получше – ну, чтобы Мики крепко спал и не проснулся в какой-нибудь ужасный момент.

- А этот момент не ужасный! – со злой иронией сказал Лев, откидывая блистер в сторону.

- Я думал, что пять – это не много, в инструкции написано…

- А знаешь, что там ещё написано?! – перебил Лев эти жалкие оправдания. – Запрещено для детей!

Он принёс из гостиной тонометр, измерил мальчику давление. Восемьдесят на сорок. Плохо, очень плохо. Слава виновато следил за его действиями. Поймав его взгляд, Лев зло сказал:

- Если не обойдётся, я сделаю всё, чтобы тебя лишили родительских прав.

Лишь бы выжил. Лишь бы эти права не утратили силу сами по себе.

Он так злился, что был уверен: ни за что не станет его выгораживать. И всё-таки сделал всё, чтобы выгородить.

Ещё до приезда скорой заставил Славу одеться «нормально» – и впервые это означало не «серьёзно», а так, чтобы скрыть худобу. Пока Слава искал подходящую одежду, Лев раздраженно объяснял:

- Ты похож на наркомана. Если ты начнёшь там объяснять, что это произошло случайно, тебе никто не поверит. И прекрати трястись!

Если с худобой (которая сама по себе, впрочем, не так уж и подозрительна) ещё можно было что-то сделать, то с синяками под глазами, впалыми скулами, бегающим взглядом и дрожащими руками – едва ли. А уж если вспомнить, как нервно и дёргано стал разговаривать Слава – кого они пытались провести?

Было ясно: если Слава такой, как есть, поедет в больницу с Мики и будет рассказывать, что ребёнок случайно проглотил таблетки, врачи вызовут полицию прямо на месте. Кажется, у детских врачей даже есть такое правило: про всякие подозрительные ситуации докладывать. А уж у них ситуация очень подозрительная…

Лев чувствовал, что их мир хрупок, как никогда. Если не спасти Мики – Слава повторит. Если отобрать Мики – Слава повторит. А если спасти и вернуть Славе, каковы гарантии, что он снова не поднимется на крышу? В этой задаче не было правильного решения.

Пока Слава приводил себя в «нормальный» вид, Лев, прикинув в уме, куда могут отвезти Мики, перебирал в голове знакомых врачей. Но он знал только своих, с лечфака, а те, кто им нужен, были педиатрами…

Не придумав ничего лучше, он позвонил Ольге.

- У тебя есть знакомые в детской инфекционке?

Услышав в ответ «вроде бы есть», он осторожно заговорил с ней полуправдой: мол, есть у него друг, у которого тяжелая депрессия, и сын этого друга случайно проглотил транквилизаторы, сейчас они поедут в больницу, но о ситуации могут доложить в полицию, чего нельзя допустить, потому что они стоят на контроле в органах опеки в связи с недавним усыновлением, и мальчика заберут в детский дом (он не стал говорить, что есть бабушка) и «сама понимаешь, что ситуация идиотская, а друг нормальный, ему просто вылечится надо»

Ольге, конечно, вся эта затея не понравилась. Она сказала, что у многих дети случайно травятся медикаментами, но это не повод лишать кого-либо родительских прав.

- Они на контроле, – сдержанно повторил Лев. – Ребёнок усыновленный, за ним в опеке бдят.

- Что-то я прям не знаю, - сомневалась Ольга. – А ты этого друга хорошо знаешь? Точно там ничего такого?

- Это мой лучший друг, – заверил Лев. – Обещаю, я прослежу, чтобы этого больше не повторилось.

Он так хотел, чтобы Ольга услышала гораздо больше, чем он говорил на самом деле. Что-то вроде: он мой любимый мужчина и я буду воспитывать с ним этого ребёнка.

- Хорошо, - произнесла Ольга. – Как зовут ребёнка и отца? Я позвоню, предупрежу, что они… благонадежны.

Он с облегчением выдохнул, когда положил трубку. Хоть какая-то проблема решилась.

Через семь минут после вызова приехала реанимационная бригада, Лев велел Славе помалкивать и сам общался с врачами – то ли по этой причине, то ли из-за большего сходства со светленьким Мики, отцом называли именно Льва. Он и не возражал, пока следом за носилками в карету скорой помощи не проследовал Слава – тогда Лев ответил на вопросительный взгляд реанимационной медсестры: - Это отец. Но я тоже поеду, я друг семьи и… врач.

В больнице началось самое изматывающее. Никого не волновало его медицинское образование, адекватное мышление и понимание ситуации – все предпочитали разговаривать со Славой, который едва держался на ногах, но зато был «настоящим отцом». Льва, который ещё вчера был готов открещиваться это Мики, по-странному задевала такое положение дел: да чёрт с ним, с отцовством, он и не претендует, послушали бы только, что он говорит…

Но Слава вроде бы справлялся: объяснял, как договорились – таблетки его, он принимал их после утраты мамы Мики (перед дверьми больницы Лев говорил ему: «Так и скажи – «мама Мики», а не сестра, они решат, что жена и расчувствуются»), за ребёнком не уследил, вину признает и кается. Самого Мики, тем временем, увезли в реанимацию, и Лев с запоздалым ужасом понял, что его туда не пустят.

Но первые часы не пускали обоих. Они провели их рядом, на холодных металлических сидениях перед реанимационным блоком. Слава устало прислонился затылком к крашенной стене, вытянул ноги (до первого появления каталки в коридоре) и прикрыл глаза. Лев сидел, облокотившись на колени, и разглядывал геометрический рисунок на рваном линолеуме. Они молчали, будто и нечего обсуждать, но сказать хотелось многое – прямо противоположное друг другу.

Прости, что я тебя ударил.

Но ты это заслужил и, на самом деле, мне не жаль.

Я так на тебя разозлился, что мне показалось, я тебя даже ненавижу.

И в то же время я тебя люблю, иначе бы здесь не сидел.

На самом деле, я очень испугался.

Лучше отдай ребёнка бабушке.

Нет, так ты совсем загнёшься.

Как думаешь, с ним всё будет в порядке?

Из всего, о чём он думал, больше всего хотелось поговорить о последнем. Становилось понятно, почему Слава не хотел воспитывать Мики один – было бы просто невыносимо сидеть одному перед дверью реанимации. Хорошо, когда есть плечо, в которое можно уткнуться. Хорошо, когда кто-то вместе с тобой разделяет этот бессильный ужас. Хорошо, когда у кого-то можно спросить: «Как думаешь, с ним всё будет в порядке?» и он скажет: «Да», даже если это будет ложь. Вот почему вас должно быть двое.

Слава спросил первым:

- Что с ним теперь будет?

- Надеюсь, ничего страшного, - он повернул голову к Славе. – Что это вообще было?

Тот отвечал, не открывая глаз:

- Я не знаю…

- Сейчас ты вроде ничего.

- Не знаю, – повторил Слава почти шепотом. – Как будто это был не я.

- А в какой момент ты стал… ты?

- Когда ты спросил, что с Мики, - сразу ответил Слава. – Я тогда испугался и вернулся сам в себя.

У Льва его объяснение вызвало раздражительную усталость: ну, что за бред – «это был не я»? Так что угодно можно сделать, а потом сказать: «Это был не я». Очень удобно.

- Я не ел несколько дней, – вдруг признался Слава. – Только воду пил и кофе.

- Ахренеть, – выдохнул Лев. – Я же готовил!

- Да, но я не ел… Думаешь, это могло повлиять?

- Слава, ты больной на голову, – честно сказал Лев. – Ты вышел на крышу, потому что больной на голову. И не ешь, потому что больной на голову. Это всё разные следствия одного и того же.

Слава открыл глаза и посмотрел на Льва.

- Значит, я всё-таки псих.

- Без сомнений, - кивнул Лев.

- И что делать?

- К врачу пойдешь. Лично.

- Тогда Мики заберут.

- Хорошо, если будет кого забрать, - хмыкнул Лев.

Тогда Слава встревожился:

- Он умрёт?

Лев не хотел нагнетать обстановку, потому что и сам не на шутку нервничал, но получилось, что всё равно запугал обоих:

- Не знаю, Слава. Ты дал четырехлетнему ребёнку убойную дозу психотропных препаратов.

«А я всё равно тебя люблю». Та самая фраза, которой он успокаивал Славу, когда Юля заболела. Теперь Лев не мог вспомнить, когда говорил её последний раз. Может, надо было? Потому что это правда.

Ты кричишь на меня, а я всё равно тебя люблю.

Ты поднимаешься на крышу, а я всё равно тебя люблю.

Что бы ты ни сделал, я всё равно тебя люблю.

Может, из всего, что произошло, моя непроходящая любовь к тебе – самое странное?

Остальное – жутко, но не странно. Теперь всё случившееся казалось Льву очевидным. Закономерным. Как он раньше не понял?

Лев так глубоко задумался, что упустил момент, когда к ним вышел лечащий врач и предложил Славе пройти в палату. Пока тот медленно отрывал себя от сидения, Лев, уже вскочив на ноги, спрашивал:

- Как он? Что с ним?

- Критический момент позади, состояние стабильное, – коротко ответили ему. – За жизнь можно не опасаться.

- А за всё остальное? – вяло спросил Слава.

Он выглядел таким скучающим – будто дома его ждали дела поинтересней, но приходилось торчать в больнице. Лев понимал, что Слава кажется таким от усталости, но всё равно переживал за то впечатление, которое он может создать у медиков.

- Он в сознании? – следом спросил Лев.

Врач предпочел ответить именно на его вопрос:

- Глубокий сон. Скорее всего, до завтра не проснётся.

А про «всё остальное» так и не сказал. Велел идти домой. Сказал не переживать. Пообещал позвонить, когда Мики проснётся. Лев бесконечно повторял про себя: «Сделайте ему МРТ. Пожалуйста. Вдруг там органика?», но почему-то так и не попросил об этом вслух. Утешил себя: если что-то с мозгом, это будет сразу понятно. Память отшибет. Речь потеряет. Крыша поедет. Так, хватит на сегодня съезжающих крыш… И не съезжающих — тоже. Вообще с крышами — всё.

Слава помотал головой:

- Он ничего не поймёт и испугается. Мне надо быть с ним.

Врач охотно откликнулся:

- Это возможно, вас могут разместить вместе с ребёнком.

- Нет, – вклинился Лев. – Не надо.

Слава готов был начать с ним спорить, но он схватил его за рукав толстовки, увлекая за собой и одновременно прощаясь с врачом:

- Спасибо. Совместная госпитализация не нужна. До свидания.

Льву было жаль, что при других людях приходится хватать Славу вот так: за одежду, за кисти рук, за места выше локтя. На самом деле ему бы хотелось его обнять, а не тащить за рукав, как собаку на поводке.

Зажав Славу в углу между кофейным автоматом и папоротником в горшке, Лев заговорил - жестко и с расстановкой. Он так не планировал, но сбился с мягкого тона уже на третьем предложении.

- Ты не будешь лежать с ним в больнице, ты пойдешь домой и поешь. А с завтрашнего дня я беру отпуск, и мы вместе идем к врачу... Да, в психушку, и не надо так на меня смотреть! Я буду проводить с тобой каждый час твоей жизни, но ничего приятного можешь не ждать. Ты будешь лечиться. И, если окажешься хорошим пациентом, я, так и быть, буду придерживаться перед твоей мамой легенды, что Мики… ну, не знаю, переел арбузов? Сам придумаешь. Но если ты заставишь меня хоть на секунду усомниться в том, что тебе можно доверять ребёнка, я расскажу ей о сегодняшнем дне в мельчайших подробностях. Можешь быть уверен, я их никогда не забуду.

Слава спросил, вглядываясь в лицо Льва:

- А что будешь делать ты?

- Я же сказал: проводить с тобой каждый час нашей жизни.

- Я имел в виду, потом… Когда я вылечусь. После отпуска.

Лев повторил, как попугай:

- Я же сказал: проводить с тобой каждый час нашей жизни.

- То есть, ты…

Слава сбился, и Лев решил разом поставить точку в этом вопросе:

- Я съеду сегодня с той квартиры, я буду жить с вами.

Славины губы изобразили подобие улыбки – впервые за многие недели (или месяцы? Или годы?) Лев снова увидел свою любимую ямочку.

- Каждый час всё равно не получится, - заметил Слава. – Если ты всё-таки планируешь выйти из отпуска.

- Значит, каждый день, - поправился Лев. – Каждый день нашей жизни.

- Каждый день нашей жизни… - шепотом повторил Слава.

Лев поцеловал его в лоб, аккуратно притянул к себе за плечи и всё-таки прошептал на ухо то, о чём думал перед дверью реанимации:

- Прости, что я тебя ударил. Я очень испугался.

Content

Франко Микита История Льва