Владимир Дмитриевич Авдошин

Отрадное

© В. Д. Авдошин, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Отрадное

Часть 1. Три улицы детства

Глава 1. Из Басры

Увидеть Индийский океан с его прямо-таки фиолетовым волнами и победить. С ленд-лизом американцев и англичан, конечно. Но все-таки победить и вернуться на родину и к своим личным планам. По железной дороге через Иран, быстро, войсками генерала Толбухина, поставленными сопровождать и охранять лендлизовские орудия и студебеккеры. Наша задача была – охранять их от иранских бандформирований. Вот странные! Их правительство подписало с нами мирный договор, а местные царьки игнорируют решения власти и нападают на наш конвой. Приходилось отстреливаться на полном ходу. Один, опытный, и зацепил меня.

Конечно, Сталину хотелось оставить за собой эту дорогу от Басры, что на Индийском океане, до нашего Каспия, но союзники стукнули кулаком по столу. Вам помогли? Убирайте.

Димка молод, у него свои планы: жилье, хорошая работа и реализация таланта. Да, голос у него – бас. Редкость. Все говорят – редкость, надо воплощать. Отлежал в Намангане в госпитале по ранению, да и мотнул в Москву их воплощать.

Всё ему досталось тяжело – доехать, устроиться, сообразить, что куда. А вот Лидка досталась даром. Он её в парке на танцах при госпитале нашел. Правда, её подружка к нему клинья подбивала, говорила, что модельером хочет быть, талант у нее, не хочет зарывать его. Так как она из Харькова, она хотела вернуться туда учиться. А Димка подумал – возьму-ка попроще, а то еще не поймем друг друга. А какая молодая девушка с образованием четыре месяца хлопкового лаборанта в Узбекистане откажется от предложения бравого солдата? Лидка и не отказалась.

Домой в Кубинку Димка ехал с пожилым евреем из Ташкента. Абрам Моисеевич (так его звали) был эвакуирован из какого-то науч но-исследовательского института и, хоть и с задержкой, возвращался туда после войны. Они познакомились и, обговорив все бытовые подробности дороги, приступили к обсуждению главного тогда во проса – кто, где был в войну и кто что получил.

Димка рассказал, что воевал и возвращается из госпиталя, а Абрам Моисеевич – что в эвакуации было терпимо. Разве в тылу можно жаловаться? В любом случае это не передовая. На том с войной и покончили. Конечно, его не надо было долго упрашивать, чтобы он рассказал о себе. Абрам Моисеевич относился к тем людям, которые беззаветно любят свою науку и могут рассказывать о ней кому угод но. И будет даже интересно и даже немного понятно.

Рассказывал он о Басре. Это такой город в Иране у слияния двух великих рек – Тигра и Евфрата. Рассказывал о его средневековой жизни, которую он изучал там на раскопках. Из его рассказов выходило, что это красивый и богатый мирный город, в котором жили поэты и музыканты, росли прекрасные сады, где поэты читали свои стихи на арабском и музыканты играли на музыкальных инструментах.

Димка то слушал, то отвлекался. Мы ж в этой Басре южный конвой военной технике союзников обеспечивали, нападавших на конвой местных басмачей разгоняли. Это была особая война. Они были вроде как неофициальным врагом. Или начальству было удобно так представлять в официальных сводках, чтобы обходиться малыми силами? В общем, положение было сложное. То мы их побьем, то они нас побьют, а конвой должен идти до Каспия. Там все должны погрузиться на корабли, пройти Каспием, подняться Волгой – вот Сталинград зачем Гитлеру был нужен, да мало кто об этом знает. Подняться Окой и Москвой-рекой к Западному фронту и выдать ему технику. Ну а с России чего взять? Только пушечное мясо и на том спасибо. Где бы мы были без союзнической техники?

– Абрам Моисеевич, ну а самый-самый лучший поэт – кто у них в арабской литературе? – опять включаясь в разговор, спросил Димка.

– Абу Нувас. Значит, вы – как бы не желая отпускать солдатика, своего собеседника – отвоевали на этой земле, а интеллектуальных цветов её не вкусили?

– А что он такое сказал?

– Ну, много чего.

– Это я понимаю. А главная, главная какая-нибудь мысль есть?

– Да.

– А какая?

– Что больше всего на свете он любит вино и женщин.

– Надо же! И для меня любовь и вино – самое главное, – восхитившись своему разумению, обрадовался Димка. Ну и еще, конечно, тому, что может на равных с научным сотрудником разговаривать.

– Иногда, – спокойно возразил Абрам Моисеевич, – как, важнее того, о чем говорится. – И прямо и жестко посмотрел на собеседника.

– Да как же это? – удивился Димка, не ожидая в таком простом вопросе дополнительных объемов.

– Ну вот, например, общеизвестно: Пикассо в юности рисовал женщин салона. До бесконечности. И вдруг стал рисовать африканских женщин. В Париже вознегодовали. Как это? Вместо наших салонных женщин? А вы как думаете?

– Я тоже думаю: нельзя парижанку сравнивать с африканкой.

– Вот видите, вы тоже не готовы к тому, чтобы воспринять открытие художника.

– Да в чем же открытие?

– А подумайте, молодой человек, подумайте! Сдаетесь? В известной теме любви он открыл вот что: что женщина другой расы – тоже женщина и тоже достойна любви. Или вот еще пример: художник Шагал впервые стал рисовать свою возлюбленную только на фоне своего еврейского местечка Витебск, в Белоруссии, где она родилась. И картина опять приехала в Париж. И опять, как с Пикассо, все не понимали открытия художника. А через годы понравилось. Ну вот ответьте с трех раз: в чем открытие?

– Нет уж вы лучше сами.

– А открытие в том, что любовь нерасторжима с национальностью. В ней присутствует очень много глубоких верований и привычек народа, которые, если хочешь любить свою возлюбленную, ты должен фоном нести с собой. Как на картинах Шагала, где яр кий букет цветов, как символ молодости и любви, всегда в самом центре. По краю – подслеповатая темнота этого Богом забытого местечка, еврейский маленький оркестрик, играющий на свадьбах и похоронах.

– И что? Это открытие?

– А разве нет?

– И что? Это много?

– А разве мало? Главное – старое сопоставлено с чем-то новым, никогда до этого с ним не сопоставлявшимся.

– И что же нужно, чтобы это понимать?

– Нужно только одно – учиться. Другого пути нет. И саморазвиваться.

– Согласен. А что всё-таки Абу Нувас про вино и женщин сказал?

Абрам Моисеевич скромно улыбнулся:

– Вы делаете успехи. – И начал цитировать. – Но имейте в виду, что это в переводе:

Если б дали вместо хлеба мне весёлое вино,

То до разговенья мною было б выпито оно.

В нём – блаженство! Пейте ж, люди, пейте всюду и всегда,

Если ж даже угрожает вам от Господа беда.

– И что ж, вы нигде не учились? – спросил Абрам Моисеич.

– Да, кроме пулеметных курсов в Термезе – нигде.

– Что не учились – жаль, ведь вы еще молодой человек.

– А уж теперь некогда. Жизнь надо догонять. Ведь война украла у нас четыре года. Их надо наверстать каждому в личной жизни, если он хочет чего-то добиться.

Услышав такие серьезные речи, Абрам Моисеевич не стал оспаривать идеи молодого человека. Он сказал: «Это да, это да» и опять погрузился в свое.

Запустить механизм мирного существования Димка хотел в Ташкенте, но ему не совсем это удалось. Теперь он ехал в Москву, чтобы попробовать начать жить в мире, а не воевать в войне. Но всё это были зыбкие и грустные мысли. Может быть, он и хотел о них с кем-то поговорить, ну уж явно не с седым стариком в очках. Таким, скорее, жаловаться нужно. А жаловаться он тоже не хотел.

Остальной народ, кроме научного работника, был мелкий и неразличимый – русские, узбеки, казахи, случайные и регулярно ездившие по этому неблизкому маршруту. С небольшой своей правдой внутри, которую никакими клещами из них не вытащишь. А Димку распирало, он не мог усидеть на месте. Это ничего, что не удалось в Ташкенте. Надо повидать родню, посоветоваться с братом и начинать в Москве. Ну и куда от любви денешься, если уж вина нет? Лежа ночью на второй полке, вспоминал он Лидку, которую полюбил с первого взгляда там, в Намангане, где лечился в госпитале. В городском парке, на танцах, у большой клумбы стояла она с подружкой Риткой, эвакуированной из Харькова. Вот могла бы быть хорошая интрижка. Интересно, в Басре есть такие цветы? Сильные, крупные, с прямым стеблем и огненно-красным, как его рубаха, цветком. Он даже не помнил, где он взял эту рубаху, чтоб не идти в гимнастерке. Надо у Абрама Моисеевича спросить – есть ли в Басре такие ярко-красные цветы?

Глава 2. Кубинка и Фифа

Я с Южного фронта! Я в Москве! Мать честная! Ауфвидерзеен, Тегеран, Басра и Ташкент! Теперь рулить на Кубинку. Писали мне в госпиталь, что немец ее не взял. Подойти – подошел, а взять – руки коротки.

Теперь обнять мать, переговорить с братом (он с западного фронта вернулся) и помянуть отца. Жаль, что не дожил. Увидел бы своего младшего бравым солдатом, подивился бы его выправке. Всё остальное – потом. Сейчас – сесть за стол солдатом Победы, выпить за нее. Остальное потом. Сначала выпить и поговорить по душам.

Однако дома Димку ждала неожиданность. За столом сидела Фифа. Она просто ошеломила его своей красотой. Нет, он, конечно, вывернулся и позвал брата покурить и поговорить на завалинке о работе, чтоб сбить впечатление от неё. Когда они вернулись, покурив (старший-то не курил из-за сердца), младший опять сел так, чтобы лучше видеть Фифу. Да, это была просто заморская штучка, теперь он разглядел. Светловолосая, с милым русским лицом, стильная, тоненькая, с хорошими манерами. Безупречно одета во всё иностранное, трофейное, должно быть, немецкое. И главное – прическа сороковых, так шедшая ей, лучшая в XX веке, будто корона на голове. Лицо очень белое, черные брови очень тонкие, губы очень яркие. И всё это оправлено дорогой, возможно, даже иностранной косметикой. Лицо небесной красоты в глазах солдата.

Правда, глаза слишком призывные, чтоб можно было сказать, что она счастлива. Скорее натура ищущая и многое претерпевшая в этой жизни. И где он только взял ее, старший брат?

Видно было, что ей не место в слободском домике от обувной фабрики, который получил в тридцатых годах парторг фабрики, его отец, где выросли оба брата на руках матери-вдовы, тянувшей их двоих на одну зарплату. Место её там, в Москве, блистать в салонах. Очень амбициозная, со старшим братом разговаривает покровительственно.

Димка сразу захотел произвести впечатление на нее, для чего начал с братом мужской спор, специально заготовленный для первого политического разговора за столом: какой из фронтов – западный или южный – важнее? Не по масштабу военных действий, кто тут спорит, а для будущего? По масштабам вовлечения народов в эту бойню? Иран и Америка – масштабы планетарные.

Рассказав, как они в Иране воевали, как гонялись за бандами и охраняли союзнический конвой, он быстро перешел на свои и своего взвода геройства. Какие были случаи, да как его ранило. Надеялся, что они так же, как и он, раскроются и расскажут о себе – как старший воевал на западном фронте, как встретил Фифу. Димка всё взглядывал на нее, и получилось не слишком убедительно про тегеранское депо советских паровозов, про то, что до 1946 года их не выводили оттуда и что тегеранская встреча – в политическом смысле – самая важная.

Брат недоуменно и высокомерно посмотрел на него. Чего, мол, такое Димка буробит? Всё решалось и будет решаться в Европе, где был он и где все разведки сложили оружие и перешли на нелегальное положение – в Чехии. И ему предлагали после войны остаться агентом там. Да он, как дурак, не остался. Как же! На родину надо! А что тут ни жрать, ни работы – ничего нет, он об этом не думал. А сейчас жалеет, да вернуться уже нельзя. И что говорить? Да и не положено.

Но то ли Димка до смешного перевозбудился, то ли водка подействовала на него как-то не так, то ли вообще его посыл своей откровенностью вынудить их разговориться, был неверен, только они выслушали его молча и как-то странно переглядываясь.

Словом, тему он не вытянул. Из-за пикировки с братом смутился и на их молчание сказал:

– А я вот демобилизовался и познакомлюсь с кем-нибудь.

Это было провально, но еще как-то логично для беседы. А дальше он ляпнул что-то уж совсем несуразное и обидчивое: «У меня с женщинами не только знакомства были, у меня от одной и ребенок есть».

Как будто и не было четырех лет войны. Старший брат опять оказался сильнее, а он опять младшим и играющим от старшего. И в детстве, и в подростках, когда он проваливал с братом спор «кто-кого», так и сейчас он решил достать Фифу уже совершенно невозможным – другими похождениями, чтобы не думала, что он какой-нибудь мальчик, что и у него есть победы на любовном фронте и даже были серьезные отношения. И даже такие, что дальше некуда: у одной даже ребенок от него есть.

Но тут, путая все его построения, из-за печки вылетела мать и коршуном накинулась на него.

– Какой еще ребенок?

– Ну, мой ребенок, – потупился он.

– Так вот вернись и забери его. Нечего по миру свои семечки разбрасывать.

– Ну куда же я поеду? Я только что приехал.

– Пиши – пусть она привозит. Ребенок должен быть в дому.

И мать опять ушла за печку, где готовила и не мешала мужскому разговору двух выросших сыновей, а переживала свои материнские радости – «Вон Мотя Выпхина – двоих послала на войну – двое и вернулись. Живы-здоровы. Повезло ей».

Утром Мотя опять пристала:

– Ну что, написал?

– Да напишу!

И он написал: «Выезжай с ребенком. Дима».

Лидка читала это письмо и ей виделось: «Люблю, люблю, люблю». Побежала, схватила ребенка, схватила белье с веревки и начала засовывать в какую-то сумку. Бельё не влезало. Отец ей:

– Ты куда?

– А я в люди. Ты же говорил – чем быстрее в люди уйдешь, тем быстрее настоящим человеком станешь.

– Да как же это? Может, я такое и говорил, а теперь жалею.

– Не надо жалеть. Мне некогда. Зайди на хлопковую станцию, скажи, чтоб они мне переслали трудовую книжку. А если не пришлют, то и Бог с ней.

Схватила ребенка – и на поезд.

Мать много раз мне рассказывала, как она приехала в Кубинку. Но до сих пор я не пойму, как у нее в руках всё уместилось? В одной – деревянный чемодан с маленьким накладным замочком. В другой – матрас. В поездах матрасы не выдавали – только личные. А еще я и сетка с виноградом.

Выйдя из-за печки и увидев нагруженную Лидку, Мотя сказала:

– Фу, какую нечесаную взял.

А Фифа на следующий вечер шепнула:

– А он тут с одной женщиной познакомился.

Но Лидка этого как бы не услышала и ничего никому не сказала. В ней звучало его письмо – «Люблю. Люблю. Люблю». С него она хотела начать свою жизнь.

Вот Димка, зараза! – досадовал старший брат. – И всегда-то он растеребит душу. Нет, я, конечно, выдержу. Что можно сказать, когда тебя вербовали в агенты и ты сглупил? Оказался вновь на родине, голодный, разут-раздет. Только одна армия одета с иголочки. А в Германии, невзирая на прошедшую войну, люди сразу взялись за хозяйство. В 1947–1948 годах уже прилично всё наладили. Чего бы мне там не остаться? И куда пойдешь? И какое твое образование? Никакого. Всё война съела. Надо было думать там, в Чехии, а ты думаешь здесь – это нелепо! Ну вот, не хотел непыльной работы агента. Тыр-тыр-тыр – иди в монтеры в гарнизон. Там хоть какие-то деньги платят. Не в колхоз же! Вот теперь лазай по столбам!

После войны вышел Сталинский указ – всем командирам вернуться в семьи. Генерал получил копию сталинского письма, где говорилось: после официального окончания войны весь комсостав возвращается в свои семьи, иначе будут разжалованы. Поэтому задачи начальства были – довести до всего комсостава – вы едете домой. А этих женщин, кто обслуживал это, – по возможности пристроить. И он вызвал Выпхина.

– Можно, Георгий Ильич?

– Да, да, входите, Выпхин. Что вы думаете про свою жизнь дальше, Выпхин? Я вот почему вас вызвал. Знаете, вы всё время что-то молчите. А ведь начальник гарнизона – ваш родной отец, он заботится о вас.

Выпхин сел на присутственное место в кабинете. Генерал посмотрел на него из-под лампы своего письменного стола.

– Я должен знать ваши мечты, направление ума. Как вы считаете – я правильно говорю или нет? Словом, мне кажется, вы – человек перспективный, ответственный. Можете сделать карьеру и – даже, даже! – быть совестливым партнером для хорошей женщины. Вы не думали о женитьбе? А я вас тут женить собрался. И женщина такая хорошая, достойная. Как раз вам под стать будет. Я ведь как понимаю – ваша трудность на данный момент в том, что вы хотите учиться и сделать карьеру, но боитесь, особенно первое время, делать самостоятельные шаги. Хозяйственный институт по дойдет вам? А эта женщина поможет вам учиться. У нее три курса плехановского. Ей это как семечки. Вам бы за нее уцепиться. А я бы вам помог. Только не спрашивайте, кто она и какая ее биография. Это к делу не относится. Встретитесь, посмотрите друг на друга, потом мне скажете. Уверяю вас: это ваш шанс выбиться в люди. А потому подумайте хорошенько и не спешите с ответом. Я вам плохое не посоветую. Это статусная женщина и вы должны это знать.

Да, Фифа досталась по случаю, от генерала. Теперь надо делать быстро карьеру. Задумки есть. В Кремле есть друг отца, который его помнит. И если к нему обратиться, всё может получиться. И он обратился и получил. Теперь надо за пять лет выучиться. И в этом ему помогла Фифа, которая кончала такой же институт во Львове.

Пожив в Кубинке, они переехали в министерские дачи на Клязьме. Алексей не мог допустить, чтобы свекровь драла Фифу за косы. Он же работает и учится.

Глава 3. Спортивная

Ход мысли Димки был такой: работа на войне – стой, не пускай, отстреливайся. А мирная жизнь должна быть с такой работой, которая давала бы пищу телу и душе. Телу надо так работать, чтобы хватило на съемную комнату с отдельным от хозяев входом. Но главное, конечно, не сразу, но в обозримом будущем, лет через пять-семь – получить свою.

Город ничего не строил или строил очень мало. Строили только министерства. Поэтому работа должна быть от сильного министерства и желательно в головном предприятии. В нем строят больше и места хорошие для домов выделяют.

Вот он и пошел в типографию одной из крупнейших газет государства печатником, а потом бригадиром смены.

Мать потом говорила – работа тяжелая. Спецовка – приедет – вся в масле, недостираешься. Уставал, встать иногда не мог, не добудишься, а если проспит – одна дорожка – беги в поликлинику и уж как ты можешь – краснобайничай или за шоколадку – проси бюллетень. С опозданиями и прогулами было строго. Могли и шесть месяцев тюрьмы дать.

Ход его мысли шел дальше. Если работу за квартиру нашел – надо грамотно себя расположить. В городе снимать дорого. Значит – надо отъехать. Типография, как и все крупные производства в городе, находилась рядом с железной дорогой. И это была железная дорога, на которой жил его род. Таким образом, он мог проститься с корытцевым детством под Можайском, но не до конца, а слыша объявления, что поезд идет до Можайска. Оставить подростковую Кубинку, а в расписании на станции видеть это название. То есть выехать за город по своей дороге, пропустив «три ласточки» – три дачных станции, на которых почему-то никогда не останавливаются поезда.

Первый городишко – Подгородний. И электрички пока ходили только до него. Далее только паровики дальнего следования. Вот тут и расположиться. Рынок предложений был достаточно большой и устойчивый.

Сначала сняли комнату за прудами на Верхней Пролетарской, за деревянной двухэтажной школой, крашеной коричневой краской, вся в зелени. За ней – деревянный дом с деревянными часами, комната с отдельным входом со двора. Большая комната с двуспальной кроватью.

Вроде устроились – отец, мать и ребенок. Но тут приехала свекра – Мотя. Её положили на кровать, а сами в одночасье оказались на полу. И когда муж ночью приставал с известным делом к жене, она говорила:

– Не спит свекра. Чего ты делаешь?

– Да спит, спит, я слышу, она храпит.

– Ну нет, Дим, ищи другую съемную, мы должны отдельно жить, – тихо ему ночью.

И громко днем: «Надо думать!»

Вот он и пошел искать квартиру на другую сторону Подгороднего, где построили стадион и улицы Спортивные. Ходил и спрашивал – комнату не сдаете с ребенком? – Нет. – Не сдаете? – Нет. Подождите, а сколько вашему? – Полтора. – А тогда сдадим, у нас как раз Игорек – ровесник вашему. Друзьями будут, гулять вместе будут. Повезло, в общем, ребенок притянул.

А Мотя не стала без них снимать. Тоже сбежала. Ей одной дорого. Сняла на Коммунистической койку, чтоб поближе к Димочке быть и жаловаться на свою жизнь. С ребенком не сидела ни дня. Всё время работала на «Дукате».

Мать взялась за хозяйство и стала гулять с детьми через день. Один день она, на следующий день гуляла с двумя детьми бабушка Игорька. Маленькое, но всё-таки подспорье.

Года три прошло.

Мать, когда собиралась в ташкентский текстильный техникум, училась раскрашивать платки. Как надомница она и в Подгороднем начала с платков, как с известного для себя. Потом отказалась из-за того, что в одной комнате краски и ребенок.

Взялась погоны и петлицы клеить. На картонку наклеивают материал, а потом на противне сушат. Но у нее было много брака, непонятно, почему. Спросила – почему, а говорят – у вас простая печка, сушит, как Бог на душу положит. Вы ничего не заработаете так.

Тогда она согласилась пойти на курсы кройки и шитья.

Это была моя первая книга – «Кройка и шитье женской одежды», которую я листал с удовольствием. И мать ходила на курсы с удовольствием. Разрисовывала юбки, каждую проклеивала папиросной бумагой.

Но когда она начала реально шить юбки, то столкнулась с тем, что нужно подобрать тон, нужно уговаривать заказчика, делать вид, что ты очень дешево шьешь, а в другом месте будет дороже, уметь льстить. Но ее доконало, что отец запросто сказал – «Матери сшей юбку, ты же курсы прошла».

– Старшая сноха с опытом, пусть и сошьет.

– Она с ней рассорилась, они друг друга недолюбливают.

Да, Мотя за волосы Фифу таскала, приговаривая: «Я тебе покажу, кто такая свекровь, ты у меня попляшешь». Мотя была патриархального воспитания и если уж дожила до свекровиного возраста, то считала, что может бить провинившихся и таскать за волосы почем зря.

Ну, мать-то ей не далась, уговаривать и льстить не стала, раз у нее была такая швея, а она не столковалась с ней. Передала она меня в муниципальный садик на недельное содержание, а сама пошла на такую же сменную работу, как и отец, только на железной дороге. Плакала, конечно, что отдает меня на неделю. Но что делать?

А тут перед седьмым ноября их и порадовали, что не далее, как первого мая, будет закончено строительство дома и всем дадут квартиры согласно количеству членов семьи.

Отец рассчитывал, что он возьмет себе Мотю, в том числе и для дополнительных метров, и прямо сказал жене:

– Давай без резинок поживем. Как раз будет беременность к первому мая. Набежит четыре человека – двухкомнатная квартира обеспечена.

Конечно, трезвый бы человек сплюнул через плечо, говоря это, а он уже давно занимал свой оптимизм у водки, и бахвальство стало у него одним из качеств характера.

Глава 4. Поездка в Клязьму

Ох, и любил же папенька мой романтические планы! Особенно те, которые им придуманы в электричке, везущей его в гости. Особенно любил их тут же в гостях обнародовать. Натура у него была такая артистическая. Никак он без этого не мог. А так как других гостей, кроме старшего брата, не было, именно брату все они и доставались.

Так и в тот раз. Не успев еще раздеться и сесть к столу, и, как водится, по одной выпить за седьмое ноября, он уже воскликнул:

– Леш, возьми к себе мать. Ей плохо одной, она плачет. Вот у тебя тут две комнаты. А весной, когда я получу квартиру, я её к себе возьму.

Старший брат терпеть не мог его романтических завихрений. Он был практик до мозга костей. А потому он парировал:

– Тебе надо – ты и возьми. А мне не надо.

Правда, не без некоторой издевочки. Мол, ты хорошо подумал, что предлагаешь, или как всегда? Все родственники мира, объединяйтесь во имя моей большой идеи? Я ими сыт по горло! Сколько тебя знаю – ты всё одно и то же талдычишь. Мол, есть идея – всех расселить. Нет такой идеи! Всё уже перепробовано.

Справедливости ради нужно сказать, что дядька пробовал пожить с Мотей. Но у него ничего не вышло. Только он за порог, на работу – свекра хвать молодую невестку за волосы и таскает: «Я тебе покажу, как свекру не слушать!» И это Фифу! О ней дядька мечтал, работая монтером в гарнизоне. Многие офицеры завидовали ему. Поэтому, как ни жаль ему было дедовой квартиры, пришлось оставить ее и съехать. Да так, что и адреса никто не знал. В надежде, что Клязьма, где находились дачи министерства сельского хозяйства, от Кубинки далеко, и никто туда не поедет.

Но надо было знать отца, до какой степени тот был привержен своим проектам. Он не мог пропустить ни одного праздника, чтобы не приехать и не осчастливить свою родню очередным шедевром.

К сожалению, кто-то из них – дядька или тетка – проговорился: «А… едем в Клязьму». И этого оказалось достаточно, чтобы 7 ноября утром папенька встал, оделся, собрал меня, зашел на вокзал с шикарным буфетом пропустить кружечку пива и поехал в эту самую Клязьму.

Мы сели с ним в поезд и сразу почувствовали: да, это праздник – 7 ноября. Все едут праздничные, бодрые, к своей родне на застолье. Еще не поют, но уже кое-кто, как отец, и кружку пива выпил. Потом было фантастическое московское метро со сказочно украшенными остановками от Белорусской до Комсомольской. Там еще коридор, в котором чудится дневной свет, а откуда он – не видно.

Потом к нам присоединились бабушка Мотя с Коммунистической (она снимала там койку) и мать с ночной смены. Все сели на вторую электричку и минут сорок пять ехали в другую сторону от Москвы. На остановке «Клязьма» все начали думать, где же взять адрес дядьки. Всех это поставило в тупик, кроме отца. Он сказал: «Пойдем в милицию, у них все адресные данные жителей этого го рода».

Довольные, мы пошли в жарко натопленную милицию, а там нам выписали квитанцию, взяли деньги и сказали, куда идти. Мы туда и пошли.

Большой двухэтажный деревянный особняк в соснах. А у нас в Одинцове – всё ёлки да ёлки. Мы зашли на второй этаж. Нас уже ждали или кого-то ещё? Нам адреса никто не давал, а другие гости не приходили, значит, они подкоркой чувствовали, что мы приедем? Никто не удивился. Тетка Аня – большая мастерица сервировки стола: только водочка и только из графина. Только салатики, но обязательно нескольких сортов. Безупречно одетая тетка с фантастически ухоженным лицом: и пудра, и губная помада – всё-всё лежало так, как надо. Это казалось невероятно красиво, не говоря уже о замысловатости прически. Мать никогда ни тем, ни другим не пользовалась.

Дядька – крупный, высокий, начальнического руководящего типа – прошел к столу и сам сел. Мать с отцом и бабку по правую руку от себя посадил. С другой стороны подошла тетка, села.

– Ах, да, пирожки-то, – беря три-четыре пирожка и подойдя ко мне, тихо сказала она:

– Пойдем, я тебя с девочками познакомлю, ты с ними на площадке поиграешь, ладно? А это с собой возьми, там съешь.

И мы пошли с ней к соседям. А там две девочки в немыслимой голубизны платьях. Они согласились взять меня играть на горку.

Не знаю, пирожки ли мне понравились или младшая девочка или и то, и другое, но только я играл восторженно и самозабвенно. Шутка ли! Четыре пирожка – и никто не попросил откусить! Играют без драк и обид, а не так, как у нас, на Мурмане. Я же не знал, что они дочери большого начальника НКВД.

Мы играли «в знамя»: один должен забраться на горку со знаменем, а другие его не пускают. Вырвавший знамя будет знаменосец. Большой чин.

А тут бежит растерянная мать: «Пошли скорее, мы уезжаем!» Я не посмел ослушаться, понимая, что там, у взрослых, что-то произошло. Ведь мы ехали с ночевкой.

Когда мы вошли в предбанник между несколькими квартирами, потасовка между отцом и дядькой уже закончилась. Дядька в два раза его крупнее, пару раз ответил отцу на удар в ухо, и они вместе свалились в проем между столом и стеной, окончательно сдернув все праздничные яства со стола. Отец, конечно, бросил мелодраматическую фразу: «Ах, ты так!» на попытки дядьки сдержать его, а растаскивали их уже женщины. Мотя всё кричала: «Не трогайте Лешу! У него сердце!»

Отец стоял в предбаннике в помятой шляпе, лицом к стене, несколько покачиваясь, с большим изумлением в глазах. Он хотел только сообщить роду радостную весть, которую ему сказали вчера в типографии. Сказало начальство в качестве праздничного презента, что к 1 мая на улице «Правды» для очередников будет сдаваться дом, и он входит в этот список. Он хотел этим сообщить роду, что выход есть. Через полгода он заберёт мать к себе в новый дом. И не естественно ли роду поднатужиться и поселить её у себя в эти полгода? Чтобы она не плакала и не жаловалась, а потом уже никаких проблем не будет. Он её берет. А вышла драка, потасовка. Он не понимает, почему ему не доверились, не сделали, как он думает.

Тетка Аня зло и яростно выбрасывала в открытую дверь пальто.

– Вот вам ваши манатки! И проваливайте отсюда! Уехали мы, ничего не сказали. Нет, они приперлись и устроили скандал! Больше чтоб вашей ноги тут не было!

Мать одела сначала меня, выдернув из кучи пальто, потом, тоже выдернув из кучи, кое-как напялила на отца пальто и шляпу, и мы, как каторжники или прокаженные, пошли по тропинке в противоположную сторону от станции, в надежде не нарваться на милицию.

А там откос, а спросить некого, а по откосу отец уже не мог идти, покатился вниз, а мать в ужасе кричала, потому что думала, что так он докатится до рельсов и его задавит поезд.

А я узнал, что поезд не задавит, потому что рядом с рельсами, чтобы их не захлестнула дождевая вода, проходит специально вырытая канава. Но это я узнал только через семнадцать лет, когда пошел работать на железную дорогу, а сейчас мы с матерью не знали это, и она истошно кричала: «Вернись, а то попадешь под поезд!»

Ну, кое-как, кое-как на четвереньках он все-таки выбрался, неприятно для своего лица лыбился, говорил: «А? Что? Испугались, что папка под поезд попадет? Нет, папка еще выберется».

Так мы его подняли, взяли под мышки и пошли, как могли, трюх-трюх, трюх-трюх. Минут сорок с косогора спускались к следующей железнодорожной станции. Тут нам подфартило: поезд подошел, втащили его в вагон, и он отключился. Теперь через сорок пять минут будить его в Москве. Просыпаться он не хотел, а когда все-таки пошли – в метро нас не пускала билетерша. Мать говорит:

– Ну, пустите!

– Нет, не пущу, он пьяный.

– Ну, пустите, у нас через двадцать минут последняя электричка отходит от Белорусского вокзала, нам негде будет ночевать!

– А я за вас, если он упадет с платформы на рельсы, в тюрьму не пойду. Меня ругать будут за то, что я вас пустила.

– Ну, девушка, ну, пожалуйста, пустите, нам правда, негде ночевать в Москве. Я его за руку держать буду, он не упадет!

Ну, пустила. Все станции, как куль с овсом, отец проехал молча, отключенно, а на Белорусской сел в поезд: «Давай с тобой споем, сосед, что-то скучно в вагоне!»

А мать мне говорила, что он работает типографщиком за квартиру, на второй работе телемастером за проживные деньги, а третья его работа – участвовать в хоре Дома культуры типографии.

Он не слабо начал:

«Постой, выпьем, ей Богу, ещё,

но кто так бессовестно врет,

что мы, брат, пьяны?

Постой, постой,

а Бетси нам снова нальет!»

Отец не делал различия между репертуаром хора и домашними песнями и в любой компании пел репертуар хора. Это была обработка Бетховеном народной шотландской песни.

Мать просит: – Брось! А он не унимается. А приехали, вышли на платформу – все стали плясать молдовеняску. В два часа ночи. Её к нам война принесла, синкопированную. Участники войны из Западной Европы принесли её, и здесь она пошла после русской «Барыни» как новый музыкальный шаг.

Чудом с помощью матери отец доехал до дома. А в следующий раз, через полгода, он оказался в дороге один и так же пьян. К нему подошли и сказали: «Вот у тебя чемоданчик хороший, дай-ка нам, он нам понравился» – «Что? – отец с трудом встал на ноги. – Да я сейчас тебя на бокс сделаю» – «Ха-ха-ха! Ты? Меня? А ну-ка, ребятки, вынесем-ка мы его, да выбросим в дверь. А то он еще и дерется, вон мне губу разбил, нахал какой».

Тогда автоматических дверей не было. Его выкинули, а чемоданчик забрали. И больше я папеньку не видел. Умер папенька, безвозвратно ушел.

Дальше меня водила в садик только мать и забирала тоже она. Много плакала, много рассказывала, какой он был, что еще месяц пролежал в больнице на Беговой.

Глава 5. В палате Боткинской больницы

В палате отец лежал с пастором. Теперь мать считала, что это утешение отцу послало провидение.

Когда пациенты узнали, что это немец и по-русски ни бум-бум, да еще к тому же пастор, то разговаривать с ним никто не захотел. Только десять лет как война закончилась. У них раны, и память, и убеждения не дают согласия с ним. Все молча занялись своими делами. Кто записку домой писал, кто пуговицу крутил от недоумения, а кто форточку закрывал и открывал.

И только у отца не было никаких дел, потому что он был обездвижен. У него оставалась только речь. Да и потом он в той войне не против немцев воевал, а против их союзников, иранцев. Отгонял их и сопровождал ленд-лизовский конвой от Басры до Каспийского моря.

Вот он и заговорил с пастором о Боге. А о чем еще с ним говорить? Да, с этого началось, а уж русский язык помочь осваивать пастор сам его попросил. Пока, мол, тут бездельничаем, лежим, чтобы время даром не терять. А для отца это оказалось единственной и последней занятостью в жизни.

«Бог – это Гот, а верить – глаубен. Народ – лёйте. Теперь: научить народ вере. Понимаешь? – сказал пастор. – Потому я здесь. Нет, я сюда не приехал. Я отбывал плен, а потом остался. Остался искупить вину немецкого народа. Показать им нашего Бога. Без Бога жить нельзя никакому народу. Это – сверхзадача в жизни – проповедовать русскому народу. Да вот поскользнулся, не знаю как, и лодыжку-то и вывернул. Теперь сказали – лежи. А пастору проповедовать надо. Он не должен, не может молчать. Он должен проповедовать благую весть. Без этого для пастора жизни нет».

«Конечно, по делу-то пастору этому темную бы устроить, – считали палатские мужики. – За все их злодеяния на нашей земле». Но их предупредили, что у него дипломатическая неприкосновенность. За темную можешь в каталажку попасть. А вот если какую-нибудь случайную пакость подстроить – и виноватых не будет. Только вот какую? Может, пищевое отравление случайное? Или неосторожное обращение с колюще-режущими предметами? Ведь где-то он шел и оступился. Кто-то ему уже отомстил?

Общим собранием коридора решили так и действовать.

Отца предупредили об операции:

– Завтра, готовься.

Отец в ночь перед операцией раздумался. Как же я жил и не видел, что в мире нужно быть только скромным странником? Ходить и молиться Вседержителю за то, что он даровал нам этот мир, а вовсе не торопиться, не рвать на себе одежды, не ломить через «не могу», переделывая и перекраивая мир. Ходить, славить, довольствоваться корочкой хлеба. И больше ничего. Ничегошеньки.

И всю ночь после таковых слов, обездвиженный, он молча, чтобы не будить никого, учился складывать молитвы, частично вспоминая, чему его учила в детстве мать, и приплюсовывал их к своим пробам.

«Господь великий! Всемогущий! Спаси меня! Даруй мне свой мир, в котором мы так бездарно торопились».

А утром пришли за ним на операцию и больше в палату не привозили.

Был переполох, пошла молва, почему допустили смерть на операционном столе? Медсестры бегали, врачи оправдывались. Потом пастора убрали из палаты, и русские мужики успокоились.

Через пятьдесят лет, будучи уже старым человеком, я прочел в газете, что один итальянский врач догадался, как можно сваривать кости и тогда можно будет оперировать перелом шеи. Но про костный мозг там ничего сказано не было. Может быть, его соединить – еще лет пятьдесят учиться надо.

На похоронах отца объявился впервые друг отца с работы, которого позвали на поминки. Но на поминки он не поехал. Не хотел увеличивать своих отношений с Лидкой до родственных.

На поминках весь род был в сборе. От родительской семьи – Мотя, от семьи старшего брата – дядька Алексей и тетка Аня, а от нашей – мать и я.

А вот потом дядька с теткой обвинили мать в гульбе, нежелании оформлять отношения с мужчинами и подвергли ее остракизму.

Мотя, не возражая против наказания, имела свое отдельное мнение и приводила в пример себя: хорошо бы отдать вдовий долг, хранить преданность мертвому мужу и жить одной, как она.

По одной версии её муж испугался быка и умер, а по другой – перетрудился на партийной работе и получил инфаркт. В те еще, тридцатые годы.

Мать оспаривала это мнение. В тридцать лет лишиться партнера, как она, или в сорок пять, как свекровь? Читай: в тридцать лет посвятить себя вдовьему долгу или в сорок пять?

И мне кажется, года три они не общались. Матери пришлось одной во враждебном окружении догадываться, на кого она наткнулась. Никак она не могла понять ход мысли Ловеласова, в том числе и потому, что это был друг отца в свое время. Ей долго казалось: что было с отцом – то будет и с ним. Полюбили друг друга, распишемся и будем жить, как люди.

Глава 6. Переезд на Народную

После похорон отца мы жили на Спортивной. Мать ходила на работу, а меня сдавали на круглосуточную неделю в Немчиновский садик. Я привычно уезжал в садик и так же привычно играл по воскресеньям с хозяйским сыном Игорем. Рядом с нами обрабатывала центральную клумбу, готовя ее к лету, бабушка Игоря. В своем грубом сером халате с белоснежной марлей на голове и огромными глазами, усиленными очками, как у волка в «Красной шапочке», она высаживала георгины – разноцветные и мои любимые – темно-бордовые.

И вдруг в воскресенье к нам в комнату вошел Борис, отец Игоря, – мужчина в безупречном, дипломатическом, темно-синем глаженом костюме, с пробором на голове, выбритый и надушенный до невозможности. Он стал говорить матери чудное: «Муж ваш, к моему огорчению умер, а вы принимаете у себя в комнате, будучи семейной и с ребенком, юридически не оформленного мужчину. Я прошу вас, как хозяин, от себя и своей семьи, расторгнуть договор о съеме комнаты и подыскать себе другое место для проживания».

– А в чем дело? – спросила мать грубо, единственное, что она могла сейчас артикулировать. Когда у нее умер муж и ей труднее всего, когда надо бы пожалеть, а может и скинуть из-за ситуации цену, ее, видите ли, выгоняют?

– Понимаете, Лидия! – ласково погладив свою руку об руку, сказал он ей, – ваше экстравагантное поведение бросает тень на нашу семью и наш дом. Нас могут ославить по улице как разгульное место, и нам будет трудно сдать комнату после вас. Так деловые люди не делают. Мы ни в коем случае не вмешиваемся в ваши дела, но не можем такого допустить и просим подыскать себе другое место.

Раздумалась Лидка в электричке, дорога у нее до весовой площадки была дальняя: «А я-то считала, что он тайно симпатизирует мне. Не своей же женой любоваться – толстой, бесформенной и в очках? Конечно, его карьеру делает она, почему он с ней и живет. Из командировки в Прибалтику привезла его и устроила в Академию внешней торговли. Куда ж он от нее денется? Вот ни за что он сам бы мне это не сказал! Это все она его научает! Разве я не хочу, чтобы мы жили расписанные? Я все время ему талдычу об этом. А он – «Уй, некогда, ой, потом, я еще не готов». Я же не могу человека торопить. Это ж непростое решение. Нет, никогда бы Борис мне это не сказал, всё она торопит. Ревнует, наверно. Мы никогда не пропускали выплат – а это один килограмм сливочного масла в месяц. Вот бы в семью его. Ан нет! Вынь, да отдай! Хорошо вам, когда родители успели в тридцатые годы с соседом-милиционером дядей Ваней на паях дом себе поставить да детям приготовить для брака.

И съемная хитро так поставлена. Постучал в калитку, вошел – тут тебе сторож квартиры. Ты к кому, ты зачем? Квартиранты отвечают. Это – раз. Ты вошел на террасу, а дальше прихожая, она отапливается нами, квартирантами. За дровами в лес ходим, сушняка набираем. Это – два. Плюс деньги за комнату. Съемная комната справа и не мешает хозяевам в их пятикомнатной слева.

А разве наши дети не дружат? И красногрудые снегири зимой сына занимали. Как-то я организую свою семью, зачем же меня выбрасывать?»

Лидка заплакала, вышла из электрички и пошла через Комсомольскую площадь на работу. Вернувшись после смены, она увидела в комнате рукой Бориса исписанный листочек: «Под собственное честное слово (вживе я не могу вам этого сказать) я договорился с женой, чтобы вы пожили у нас до первого сентября и не более того. С уважением, Борис».

Ей стало невыносимо. Она выбежала в сад и села на лавочку под рябину. Потом, сжав кулаки, с сердитым лицом, воинственно пошла на станцию, где вокзал, магазины, много людей, а на столбах наклеены объявления. Она стала читать всё подряд, намереваясь вычитать что-то себе. Нашла, записала и пошла по адресу.

Новая съемная оказалась через две улицы, на Народной. Вышла невзрачно одетая украинка в платке.

– Я по объявлению. Вы сдаете комнату? – пересиливая себя, на конец, спросила она.

– Да, проходите, смотрите.

Когда посмотрела – ну, примерно то же самое – договорились о цене.

– А вот ко мне мужчина приходить будет.

– А мне что? Плати деньги – а кто к тебе ходит, меня не касается.

Глава 7. Разрыв с Ловеласовым

Лидка шла и удивлялась разнице ответов. Потом поняла. Наверно, счастливые семьи, у кого всё в ажуре, не могут сочувствовать. Несчастным посочувствовать могут только люди с проблемами. Вишь, как сказала: «Мне всё равно». Что-то там не так. Ну ладно, позже разъяснится. Сейчас я переломила себя, нужно выезжать. Боялась-боялась, а выезжать уже впритык. Был муж и нет мужа, как корова языком слизала. Должна ехать, хватит, наупрямилась. Слава Богу, всё устроила. Теперь постель и два узла – один с посудой, другой с бельем – и два стула перевезти.

Мать переехала на Народную, всё еще мечтая о росписи с Ловеласовым. Как все молодые женщины, она была наивна и полагала, что он поживет с ней, увидит, какая она замечательная и сам предложит расписаться. Но время после переезда шло, Ловеласов обосновался у нее, и все шло по накатанной, как и прежде: встречал её после работы, они шли в ресторан, там выпивали, танцевали, беседовали на разные темы, потом ехали к ней, на её съемную (но так, чтобы под укладывание сына, к десяти часам) и ночевали.

А на работе старшая напарница растравляла душу.

– Чего ты такая смурная?

– Сама знаешь.

– Еще бы. Такой ловелас достался да чтоб без проблем? Я говорила тебе – такого быть не может. С ловеласом все хорошо, так хорошо, что и оторвать от себя невозможно. Я говорила-говорила – ты не слушала. И рестораны за его счет и в постели просто прелесть. А вот в семью-то не дается. В женскую душу не залазит. Даже не понимает, зачем туда залазить. А умеет, стервец, воспользоваться трудной ситуацией женщины. Всякие красивые любови разыграет, при том ни одной крошки женских возможностей не пропустит. И говори ему – не говори – он так и останется самим собой и толку с него будет, как от козла молока. А зацепилась – тащи за двоих.

– Ты прям так говоришь, как будто сама пробовала.

– А нешто нет?

– Не поверю.

– Да нет, милая, всё было. Это только мужу даешь в тряпочку, а уж хахелю-то – как давать, как стоять, будет ли потом аборт или не будет – ни о чем не думаешь. Иди потом, ноги задирай. А и не жаль. Потому что он – ловелас и никогда ничьим не будет.

– А что ж тогда с ним будет?

– А ничего, умрет один на старости лет. А мне-то что? Я с мужем живу. Вот так и ты должна сделать: сначала мужа найти, семью организовать, детей, квартиру, а потом о хахелях и ловеласах думать. Всегда знай: твой муж всегда с тобой, а ловелас – праздник. И нечего о нем переживать. Всегда найдется следующий ловелас. А муж всегда один. Даже если он и переберет по части водочки, и ты его сама на собственной спине тащишь, это твой муж, его и береги. А ловелас – красивая картинка. Брось его. Никогда твоим не будет.

После таких речей старшей подруги Лидка побежала со всех ног в свою новую комнату, после работы, разумеется, прибралась в ней, твердя одно: «Я не могу его выгнать, я должна еще раз объяснить ему, что мы нужны друг другу и нам не надо расставаться, раз мы любим друг друга».

Когда Лёня пришел вечером, Лидка выпалила ему самую главную свою увертку. Её научила женщина в очереди, ну, к слову пришлось. Она ей расскажи, а та ей и посоветуй.

– Вы знаете? Брак – очень большой для мужчины шаг. А вы понемножку. Есть у вас проблема с ребенком?

– Да, он у меня в школу в этот год должен пойти.

– Вот это и возьмите на вооружение. Попросите его, чтобы он отвел вашего ребенка в школу и делал так в те дни, когда может. Приближайте его к большому социальному поступку – браку. А сразу у вас не получится.

Ну, раз женщина в шляпке – почему ж не прислушаться? В шляпках только интеллигентки, значит, понимают в жизни. Если интеллигентная женщина ссудила такой умный маневр, то положительный ответ обеспечен.

И Лидка вечером сказала Ловеласову:

– Первого сентября у меня рабочий день. Отведи ребенка в школу.

А он, рассмеявшись, возразил:

– А в чем проблема? У тебя есть напарница. Поменяйся с ней сменами. Она отработает за тебя, потом ты за нее, и отведешь ребенка в школу.

Тогда Лидка поняла – права была старшая напарница. Никогда ей не удастся ловеласа переупрямить.

– Ну тогда уходи.

А он вдруг изумился:

– Как? Я так далеко ехал и я так тебя люблю, что этого не может быть, чтобы я так просто уехал, ничего не получив. Может быть, мы все-таки возляжем и я тебе расскажу, как я тебя люблю?

– Нет, нет, уходи.

– Да позволь же, я тебя люблю.

Потом у Лидки прокручивался, как на пленке магнитофона, их разговор. Но как-то странно: отдельно ее реплики, отдельно – его реплики. А потом они все-таки возлегли. И тут она поняла, что более – ни при каких обстоятельствах нельзя с ним общаться. У нее на этого мужчину нет тормозов. И если она хочет в будущем выстраивать свое поведение, ей надо раз и навсегда понять, что с такими мужчинами надо быть на железной дистанции. Не позволять себе приблизиться. А когда он все-таки утром ушел, она проплакала весь день и опять со всех ног побежала на работу, к своей напарнице и подруге, весовщице со стажем, мириться.

– Найди мне мужа, я сама что-то запуталась.

Напарница рассмеялась, польщенная ее бесхитростным обожанием, ей всегда нравилось быть наперсницей в любовных делах младшей неопытной весовщицы.

– Мужья на дороге не валяются. Но и унывать не стоит, что их дефицит. Они есть, надо подождать случая. Я сама дам тебе знать, когда кандидат в мужья приплывет к нашим берегам по реке жизни. Дам знать!

В юности Ловеласов очень любил правду. И на улице всем девушкам говорил правду: «Я вас люблю». Ему казалось, что этого волшебного слова вполне достаточно для обрисовки его чувств. Он быстро увидел, что девушкам нравится это слово, но они ждут чего-то еще, каких-то дополнений или попросту говоря – бонусов – от их встреч. И он страстно захотел работать на таком месте, где такие бонусы давались бы. Остановился на магазине «Радиотехника», то есть продавал телевизоры и приемники. Об успешности этой работы говорил тот факт, что только за очередь на покупку радиотехники в этом магазине платили триста яиц. Эта работа полностью отвечала его доктрине больших бонусов. А получив большие бонусы, он стал первую часть (про любовь) – опускать. Стало неважно – любит он или не любит. Важно, чтобы были бонусы в отношениях. А Лидка вновь вернула его к началу, когда женщине важно – любят её или нет. И он понял, что она – непроходимая провинциалка. От таких бегут, сломя голову, а он с ней чуть ли не восемь месяцев про валандался. Бежать от нее надо и побыстрее. Конечно, жаль, есть один момент – с женщиной с ребенком можно безбоязненно жить без резинок. Если она беременеет, она делает аборт. Пока он на ней не женился – она ни за что не родит. Жаль, но уж, видимо, придется её оставить.

Таких нервомотаний я не заслужил. Не нравится – не встречайся. Кто тебя принуждает? А чтобы меня переделывать? Уволь. Я – игрушка дорогая. Ты сама на это пошла и этим пользовалась. Я никогда бонусы не зажимал – всё тратил на ресторан. Ведь рестораны денег стоят, ты сама не могла их позволить. А если у тебя ступор в голове, зацикленность на браке – я тебе не помощник.

Привык я к ней, но ничего, старые телефончики возобновлю. Может, чего нового попадется. Конечно, с резинками придется первое время. А здесь я, видимо, сильно перетянул. Надо было раньше уходить, когда она закапризничала на той съемной. Да, я не няня её ребенку! Не няня! Да, я хахель в постели и неплохой хахель. Женщин не обижаю, по ресторанам вожу. Но чтобы по-серьезному повесить женщину с ребенком на свою шею? Это будет такой хохот в отделе! Представляю.

– Лёня-то наш влип!

– Да не может быть! Он же такая продувная бестия – пробы негде ставить.

– Нет, точно влип! Говорит – не мог женских слез видеть.

– Ха-ха-ха! Скажи кому-нибудь другому! Что бы Лёня женщину за что-то считал? Это ты, брат, заврался!

Да, всё-таки бонусы – лучше, чем женщина. На бонусы можно купить женщину. А вот бонусы на женщину – нельзя.

А Лидка думала: «Я-то надеялась, что он друг мужа, понимает мою ситуацию, что мы полюбили друг друга в совершенно невозможной обстановке, когда муж был в больнице. А он, оказывается, и раньше не хотел жениться. А как я могу жить одна? У меня работа, ребенок, за съемную плати. Кто-то мне должен помочь? Я считала: понимающий муж – вот выход. Да, образования у меня не хватило москвича понять. Но раз любви нет – значит – уходи. Без любви я не могу».

За восемь месяцев Лидка сумела доказать себе, что любит его. А люди натолкнули её на проверку его чувств. И выяснилось – да, никаких чувств у него нет. И в этот провал хлынули воспоминания о муже. Как бы в отместку Ловеласову она рассказывала мне, как они шли с отцом по улице Горького, главной улице Москвы, как зашли в кафетерий, и она рукой полезла за солью, а муж ей сказал: «Вот видишь – специальная ложечка для этого есть». Она удивлялась, как все москвички хорошо одеты, и сказала ему: «Наверно, много получают?» А он в ответ: «Ну да! На чаю сидят – не хочешь? Экономят на всем, чтобы внешний лоск был. Это ж столица! Тут выделиться надо, иначе пропадешь». А она тогда не поверила.

Да, славно мы провели матерью почти целый месяц вместе. По вечерам, за вычетом смены, когда ей в ночь работать.

Глава 8. В первый класс

Мать вывела меня, упирающегося, в переулок. Подождав проходящих девочек чуть постарше, она толкнула меня в их руки и сказала жестко:

– Отведите его в школу. Только когда дорогу будете переходить, возьмите за руку.

Не обращая никакого внимания на меня, развернулась и ушла, не дожидаясь рецидивов несогласия.

Девочки подобострастно обещали, что доведут. Ну, такой у них возраст в десять лет, ответственный. Утирая слезы, я поплелся за ними. Всю дорогу они радостно трещали, как это здорово – встретиться со всеми, а на участке школы вдруг растерялись, не зная, куда меня приткнуть. В недоумении немного постояли со мной, взвешивая все «за» и «против», а потом бросили и понеслись в свое счастливое, школьное, хоть и на один день, празднество. Вроде однодневной весны осенью, когда все радостные, цветущие, никого ни о чем не спрашивают и не дают задания, единственный день, когда можно ощутить с приятностью свой социальный статус школьника.

Забили барабаны, зычно заголосили горны. Главная пионервожатая, взойдя на сцену, громко и радостно вещала праздничные реляции: «Школьные ячейки – это будущее нашего общества, её надежда, её творчество, её основа».

Дважды обманутый, я заревел вовсю там, где стоял, и, видя, что никто не обращает на меня внимания, отошел тихонечко к заборчику и уже держась за штакетник, всласть продолжил свои слезы. Ужас охватил меня без поводырей-взрослых от такой громады незнакомых людей. Неподалеку от меня в такой же примерно позе и так же держась за штакетник, взапуски рыдал еще один мальчик. Плача, я почему-то подумал, что, если всё кончится более или менее нормально, я обязательно с ним познакомлюсь.

Праздник продолжал бесчинствовать. Бегал, кричал, толкал друг друга. Ему были не интересны слезы. Наконец, всё стихло. Начали зачитывать пофамильно первоклассников. Не нашли двоих. Всем классом начали искать, нашли, утерли слёзы, дали пару в попарном строю и повели в помещение. Большое, светлое, с партами, где меня посадили чуть дальше середины, почти у окна, и забыли на четыре месяца, а может и побольше.

Я не чувствовал большой разницы с круглосуточным детсадом в этом помещении. Здесь, как и там, было публичное одиночество. Никто ни о чем не спрашивал лично, а все движения были по общим командам: «Урок начат! Садитесь! Урок закончен! Можете идти!» Я и не ожидал ничего личного по отношению к своей персоне. Да и зачем, и когда такую плаксу учителю спрашивать? У него план занятий, тридцать пять человек в классе, а на первых партах девочки-чистописаки, которые тянут руку на любой вопрос и родители которых приходят справляться о своих чадах едва ли не ежедневно и подарки дарят обязательно.

Наверное, у других на этом месте было узнавание мамой учительницы. Узнавание от учителя, что такое «урок»: тебе задают вопрос, ты думаешь или ищешь ответ в учебнике. А завтра учительница тебя спрашивает – вы меняетесь местами, и ты должен отвечать. В этом весь смысл тогдашнего урока. И если не пропускать уроки – всё объяснит учительница. А я на уроках молчал.

Матери было не до меня. Ей было до Ловеласова, который разбил все ее родительские планы. Она думала – попросит его водить и он согласится, потому что ночует у нас. А он не согласился, он вывернулся. Для меня это был урок номер один.

А урок номер два был такой: мать стояла перед заведующей детским садом и уговаривала её оставить меня еще на год в детском саду. Я вертел пальцем её ладонь, а она мужественно не обращала на это внимание.

– Не могу! Муж умер, другого нашла, а он упрямится в школу водить. Думала – распишемся – он будет водить. А он спать со мной согласен, а ребенка водить в сад ему стыдно. Води, говорит, сама или с напарницей меняйся. Я и подумала: может, еще разок вы мне разрешите его в сад на неделю сдавать?

– Ну что вы, Лидия Васильевна! – встрепенулась заведующая. – Я и так вам уступила в прошлом году, когда ребенку месяца до семи лет не хватило. Там хоть какая-то зацепка была. А тут – ничего. Да меня в тюрьму за это укрывательство ребенка посадят! А я – ветер ан войны. Заслуженный гвардеец. – Пыхая «Беломором» в лицо матери, взволнованно говорила заведующая. – Второго раза я не допущу.

Поэтому всё решилось для меня в школе, в классе, быстро и без проблем. Большим опытом учительницы. Она меня ни о чем не спрашивала. Даже о том, чего это я в школьном дворе целый час ревел белугой, а посадила к дальнему окну.

И я оцепенел от комфорта. Для других это были уроки, а для меня – панорама жизни улицы.

Каждое утро за окном шла лошадь. Примерно на втором уроке. Она везла в синей фанерной кибиточке хлеб в соседнюю деревню. Понуро и исполнительно. А рядом с ней, пешком, с вожжами, шел в большом защитном халате возница. На третьем уроке в обратную сторону шли от семи станционных магазинов домохозяйки с сумками. На четвертом уроке никаких движений по дороге не было. Правда, зимой на школьный пруд приезжали рабочие колоть лед для тех семи магазинов. Аккуратно складывали его на манер простых кирпичей и ближе к весне увозили на станцию в подвалы магазинов. Там выкладывали стопочками и засыпали опилками. На удивление – льда хватало до сентября месяца.

Поэтому я прожил первое полугодие не густо, но без нервотрепки, наивно полагая, что и дальше так будет. Ну, рассказали у доски про какую-то одинокую уточку – единственное, что я услышал, – и достаточно. Но я ошибся. В январе месяце к нам перевелся один шебутной мальчик.

Неприкаянные одноклассники на переменках по одному, по двое стали выходить в коридор, где приезжий рассказывал им необыкновенное: как он с ребятами в Раменском все вечера играл в казаки-разбойники и прятки.

Подождав некоторое время, я и сам пошел посмотреть на этого залихватского мальчика. Фамилия ему была Крезлапов. А сам себя он звал Крезлап.

Меня обидело, что он поглощал всех, кто подходил к его орбите. Мог бы хоть одного друга для меня оставить – с таким неудовольствием я вернулся сторожить свое окно, лицезреть жизнь безмолвно, тогда как в коридоре её хватали живыми руками и не отпускали никуда. Меня это обидело и возмутило, но я предпочел вернуться в свою келью у окна и просидеть там вторые полгода, пока нас не выдернул из школьной обыденщины поход с географом.

Глава 9. Пигалица Танька

Мы опять стоим у входных дверей дома. Щуримся на осеннее, всё укорачивающее свидания солнце. И мать опять говорит хозяйке, не вынеся моего настроения:

– Опять неприкаянный сынок.

И хозяйка опять благодушно говорит:

– Ладно. С Танькой познакомлю его.

Старуха этажом выше на своей веранде всё так же бездвижна и молчит, вперив свой невидящий взор на солнце. А мы впервые уходим с хозяйкой за дом, где у нее «полкоровы». Так говорит хозяйка, а я недоумеваю – как это можно? Это ж не кусок хлеба. Не понимаю, у меня башки не хватает.

За домом оказался простой, но добротный сарай из бревен в две секции. Мы вошли в первую. Там на широкой кровати картинно полулежала молодая женщина. Оказывается, в комнате был включен телевизор, так что поза её в известной степени была оправдана. Она посматривала телевизор, но не возражала и поболтать с товаркой, не сменяя позу.

Она была разведенная, без мужа, но не согласная с таким положением вещей. И пока для поддержания своего статуса и финбаланса держала пополам с нашей хозяйкой корову. А найти верную напарницу на полкоровы – дорогого стоит.

Своими живыми глазками она сразу начала разглядывать меня. Такие характерные женщины обычно любят прикидывать – кто такой, чей такой, что ты из себя будешь представлять в будущем, в прямом смысле супружества с дочерью. Я от такого объема потерялся и стоял молча, пока хозяйка не объяснила:

– Вот товарища твоей дочери веду.

– А хочешь мы тебя парным молоком угостим? – спросила женщина и глаза её загорелись. Она не считала свое семейное расследование законченным.

Я не знал, что это такое. В детском саду такого не было, мать делала сырники, но не часто. И я опять смутился, не мог это в себе провернуть и молчал. Но она опять не дала разговору зайти в тупик и обратилась к своей надежной напарнице – нашей хозяйке – дружелюбно и даже подмигнув, мол, знай наших:

– Ну сейчас мы его всё равно угостим.

Встала и открыла вторую дверь, тоже добротную и очень широкую. Победоносно прошла в нее, а оттуда пахнуло коровой и навозом. Меня это смутило. Люди с коровой вместе что ли живут?

Она торжественно вышла обратно с большой кружкой молока, а корова недвусмысленно сказала: «Му-у!»

– Пей! – поднесла мне бокал женщина.

Я отхлебнул немножко и больше не смог. Они обе засмеялись.

– Чего не пьешь-то? Не понравилось?

– Не могу сказать.

Саму Таньку хозяйка окликнула ещё на участке: «А мы к матери твоей, пойдешь с нами?», и всё это время Таня стояла сзади, что меня тоже смущало. Ей было шесть лет, до обидного мало. А мне-то – семь с половиной. Не знаю, как со всем этим быть?

– Да он детсадовский, не знает жизни еще, – ободрила меня хозяйка.

Товарка согласно кивнула. Потом они еще некоторое время разговаривали о корове, и мать Тани величаво отпустила нас:

– Идите, поиграйте там во дворе.

И мы пошли.

«Так я и знал, – рассердился я во дворе. – С девчонками играть – это совсем не то, что с мальчишками. Ни машинки их не интересуют, ни прятки, ни догонялки, а интересует то, что она сама будет заказывать. И это – не игры. Это – игра в отношения. Или не игра. Постоянно им надо быть среди других, пикироваться, нравиться, обзываться, настаивать на своем, демонстративно уходить».

Да, Таня была большая мастерица затесываться в гости. Даже тогда, когда на горизонте никого не было, она умела составить себе компанию. Она никогда не оставалась одна, а если была со мной, то вляпывала меня в неблаговидные дела.

Так было и в первый раз, когда она, оглядев пустой двор, с легкостью сказала:

– А полезли на соседний участок? Там другая улица, другие люди, может, кого встретим?

Нет, не подходила она мне. Но одиночество, наверно, было сильнее.

Глава 10. Безумная старуха

Я совершенно забыл безумную старуху на втором этаже, безмолвно смотрящую в одну точку далеко перед собой в надежде увидеть солнце. Приходя из школы, я пробегал участок, опустив глаза, чтоб не думать о ней. И вдруг к нам постучались.

– А вы не знаете Генриетта Павловна дома? А то я подошел к входной двери, а там замок.

Мы с матерью не знали, как ответить.

– Вы знаете, она не выходит. И не слышит ничего, и не видит.

– А я тут важные бумаги ей привез. Хотел бы передать.

Мы с матерью:

– Ах, жаль, сейчас ни хозяйки, ни хозяина дома нет. Вы бы им передали.

– О нет, только не хозяйке и хозяину. Они оба – её враги.

– Ну тогда мы не знаем, как вам быть, – потупились мы с матерью. – Мы сами снимаем комнату, мы не родственники.

– А это ничего. Главное – что вы люди этого дома. И, пожалуй, вам я эти бумаги и оставлю. Сами прочитаете, потомству передадите. Глядишь – через пару десятков лет государство и поумнеет. И вы со спокойной совестью отдалите их в музей. Заранее благодарю. А я потороплюсь в Переделкино. Тут недалеко. Кое с кем из писательской братии встретиться надо. А там мне и на родину поспешать надо. Срок жизни моей истекает, хочу на старые места посмотреть да поговорить с теми, кого знал еще тогда.

И не прощаясь, человек исчез.

Мы с матерью стояли в растерянности. Остались только его тяжелые всепонимающие глаза, линялая одежда и отточенность разговора. С первого до последнего слова. Слова, произнесенные, как стихи.

Дорожил он, видно, этими словами, нес их сюда, как цветы, и не разрешил нам уклониться от такого подарка.

Разволновавшись из-за незваного гостя, мы легли очень поздно. Всё строили догадки, всё обсуждали, как нам поступить. Так в этих разговорах я и уснул.

А мать взялась эти бумаги читать. И за ночь все их прочла, это у нее бывает. Молодец, конечно, мне бы такое не одолеть. Когда я узнал об этом, я стал её просить рассказать. Про что там?

Она долго отказывалась.

– Это взрослое, про любовь молодой девушки к одному студенту, молодому человеку, тебе это будет не интересно. И это всё по справкам, бумагам, каким-то доказательствам. Связного текста никакого нет. Да я и рассказать близко к тексту не смогу.

А меня вдруг жор разобрал: расскажи, да и всё.

– Ну хорошо, – сказала мать. – У нас вот какие дела: мне на работу сходить, тебе в школу, потом уроки, потом я приду, и мы с тобой поужинаем. Вот вечером я тебе расскажу.

Я говорю:

– Только не забудь!

– Но ведь ты будешь помнить? Мне и напомнишь.

На этой дружественной ноте мы и расстались до вечера. А вечером она села, отвернувшись от меня, перед огнем печи, чтобы сосредоточиться. Вкуса к историческим деталям и писательским красотам она не имела. Вынула из этих документов историю любви молодой девушки, да и рассказала, как могла. А я слушал и силился понять – про что же всё-таки рассказ?

Был на Украине крепкий хозяин Пантелеймон Нефедович Шибка. Участвовал в организации на Украине голодомора. Вовремя послал в Россию разведать отступные, если что. А когда это «если что» наступило и их поперли оттуда, он быстренько списался со своим кумом и тот ему ответил: «Да, самое время. И в комитете говорят то же самое, что и ты: пора кадры упаковывать и пересылать сюда. Место тебе в исполкоме я уже нашел. Так что приезжай, не думай, всё будет нормально. Концы там пора бросать в воду». Словом, не подвел товарища по революционной борьбе с кулаками на Украине, выручил.

Он приезжает сюда, действительно получает место в исполкоме, а жить – негде. Он идет к главному – как мне быть? Главный исполкомовец радушно знакомится с ним и говорит:

– Знаете что? Жить-то тут есть где. У нас тут много недобитых контрреволюционеров еще находится. Вы бы разработали одного из них? Они же все в подполье. Нам бы его предоставили, мы бы его в Сибирь упекли. А сами бы его жилплощадью воспользовались. Ну, дерзайте, не мне вас учить. По рукам?

Пантелеймон Нефедович сразу понял, что органы здесь работают хорошо и доверительно, и ему это очень понравилось. И он в свободное от непосредственной работы время стал захаживать в следственный отдел и разрабатывать самостоятельно кандидатуры определенного толка.

Нашел. Разработал. Упек. Переехал. Казалось бы – живи себе в свое удовольствие в рабоче-крестьянском государстве. Но он не учел одного: у этих белогвардейцев, оказывается, была такая мелодраматическая штука, как любовь.

Ну, в рабоче-крестьянском обществе нет таких понятий, поэтому он долго не мог сообразить, почему мадам со второго этажа его, нового жильца первого этажа, ненавидит. Мало того – пошла жаловаться, что он въехал в нарушение всех законодательных норм и что она этого не потерпит. И если они не примут надлежащие меры, она будет жаловаться дальше, и пусть они имеют в виду – она работает при Крупской и в покое их ни за что не оставит.

Генриетта не властна была вытащить любимого человека из огульно состряпанного дела, но его жилусловия, из которых он временно, по отбывании срока в Сибири, был взят, занять не допустила.

Тогда он пошел советоваться с кумом, который его сюда устроил. Тот сказал:

– Да, надо сигнализировать, чтобы его как-нибудь шлёпнули по-тихому наши люди, да и закрыть дело по убыванию преступника.

Ну что сказать? Они знали друг друга очень давно, со второго съезда РСДРП и дальше. Симпатизировали друг другу, прошли большой путь вместе, честно признались друг другу, что хотели бы осуществления революции в её демократическом крыле.

А исполкомовские прислали отписку, что он при несчастных обстоятельствах, немного пожив, умер там, в Сибири. Уведомили испрашивающую сторону. Тогда она ради своей любви и правды людской поклялась доказать, что жилусловия куплены Пантелеймоном на незаконные деньги, полученные за аферы. Она предъявила иск и просила суд о суровом наказании. Конечно, документы она достала не без связей, раз работала в Наркомпросе у Крупской. Ей разрешили познакомиться с документами, и она воспользовалась такой возможностью. Да, она не смогла вернуть свою любовь из Сибири, не смогла доказать, что он не виновен. Попутчики компартии в один период вполне легальные, в другой период оказывались врагами народа. Да, она не смогла ни вернуть его себе, ни вернуть его жилусловия. Но человека, воспользовавшегося его жилусловиями, она смогла посадить туда же, в Сибирь, на пять лет.

Глава 11. Хозяин и хозяйка

Когда хозяин вернулся из мест заключения, сразу обнаружилось, что хозяйка продала половину нижнего этажа, и он вне себя от ярости кричал: «Как ты могла поступить так? Я столько сил потратил, чтобы оприходовать дом, а ты за фу-фу продала?»

Хозяйка: «Я не знала, что так будет». – «Ну ты бы хоть мне написала, посоветовалась бы» – «Я не знала, что так будет», – флегматично говорила она, может быть, как и многие коровницы, перенимающие у своих любимиц флегматичный взгляд на мир.

– Я сел в тюрьму за эти метры, а ты их спустила на фу-фу.

– Ну хорошо, – сказала она так же флегматично, как он яростно топал ногами. – Ну, хорошо, я пойду на работу и отработаю тебе эти деньги.

– Да не нужны мне эти деньги. Мне нужны метры! У меня сын взрослый и дочка уже на выданье. На каждую молодую семью там как раз места хватило бы. А куда я их теперь поселю?

Но деньги, оказалось, всё-таки нужны. Он сам их преспокойно нашел. Догадался, как провернуть следующую аферу. Выписал себе из Украины свою родную сестру. Она продала по его письму свой дом и приехала жить к нему, как он и писал: «Нечего нам, родным, сестре и брату, порознь жить. Что ты там живешь одна? Приезжай ко мне на полный пансион». И она, хроменькая, приехала к нему и вручила деньги за дом своему брату, получив за это комнату вместе с женой его, считай – общежитие. Ни ухода, ни денег, которые он положил на свою книжку.

В размере месяца брато-сестринская любовь испарилась. И она уже в нашей комнате со слезами на глазах всё это нам с матерью рассказывала. И про то, что у хозяина с хозяйкой получилось, и про то, как брат обманул сестру, забрал денежки за дом, а ей вручил койку. А у нее такой дом был! Такой дом! Как выйдешь – сразу речка Каменка. И все-то соседи добрые и услужливые. И чего она польстилась сюда ехать? Не иначе как черт попутал. И место здесь только одно хорошее – у вас, Лида, где я могу всё это рассказать.

А матери очень нравилось, как Мария умеет меленько-меленько шинковать капусту в украинский борщ. Она всё хотела выучиться так же делать – меленько-меленько и аккуратно-аккуратно. Ну а так как сама она здесь была одинока, то и терпела, и слушала разговоры. Может быть, не по своей теме и не по своему возрасту, но раз других нет. И вдруг Мария, принесла совершенно другие разговоры.

Глава 12. Поп

Хозяин, как и каждый глава семьи, не всё ругал свою жену за полдома, который увели из-под её рук, пока он был в тюрьме. Как супруг он откровенничал с ней ночью (когда же ещё), конечно, о том, как он там был, в мордовских лагерях пять лет и как осознал, что вряд ли у него, здорового и крепкого мужика, хватит сил эти пять лет одолеть. Мужчина он был представительный, а других в исполком, где он до тюрьмы работал в политическом отделе, на такие должности и не брали. Потому как нужно много выступать с трибуны, а это далековато от людей и нужно хорошо смотреться. Крупные и характерные всегда хорошо смотрятся.

А там, в тюрьме, казалось бы, да? Он потерялся, скис и не выдержал бы ни за что, если бы не один поп. Он ли к нему стал держаться поближе или поп, видя, что человек расположился к религиозным разговорам, но только они сошлись. И поп внушал и внушал ему, что это всё временно, что это пройдет, что надо укрепить свой дух, и что, наконец, есть другой мир, где другие люди и другие ориентиры.

Первую половину – назидательную – он выслушивал по утрам, когда ходил на арестантскую работу. А вторую – про других людей, про другой мир – любил слушать по вечерам. И тем отвлекся, может быть, даже от своих суицидальных мыслей. Мысль, что есть другие люди, нестяжатели, которые думают о других мирах, так отвлекала его, так успокаивающе действовала на его душу, что он попривык к общению с попом, его словам и оборотам, давно не употребляемым в общественной лексике, а потому, дотянув с его помощью свои пять лет и освободившись, он оставил попу адрес и настойчиво приглашал к себе в гости, если у того будет на то желание и возможности. И называл его исключительно – «мой благодетель». А поп обещал ему приехать и благодарил заранее. И вот теперь, на днях, откровенничал хозяин, пришло ему письмо, что поп, освободившись, направляется в Москву, в патриархию, по делам своего нового назначения и заедет к нему погостить.

– А мне что? Нужно – пусть приедет, – всё еще обижаясь на мужа за историю с половиной дома, сказала жена, – ты – хозяин, твой друг к тебе едет – ты и решай.

Хозяин не стал переупрямливать жену в её отчуждении от его тамошних друзей. Как человек оборотистый по старой своей профессии в исполкоме, он взял её мнение за основу, встретился и общался с попом, не разыгрывая из себя и жены каких-то неофитов, готовых прийти к вере. Встретился, накормил, напоил и спать уложил. Выслушал, что и как у того в дальнейшем выходит. Оказывается, приход ему дают очень далеко. Какой-то Салехард. Его посылают принять паству и служить там.

Восстановив себя на свободе, хозяин очень удивился, что после принудительного заключения, в котором они вместе были в Мордовии, поп легко и непритязательно, с легким, что называется, сердцем, уезжает теперь в добровольную ссылку. Этого он никак не мог понять. Ведь человек в свободном проявлении всё-таки желает построить свой дом поближе к лучшим местам, столице, например, снести туда некоторые ценности, запасы сделать. А он, наоборот, как будто его всё это не касается. Миру ли он делает вызов, власти ли, обрекая себя на сиротство? Неужели и правда – тот, вымышленный мир, о котором поп говорил в тюрьме, и рассказы о котором спасли меня, неужели он в него так верит, что может отринуть всё присущее обычному мужику и ради каких-то миражей поехать добровольно в ссылку? Разве не ясно, что Салехард – это ссылка?

Этого хозяин никак не мог понять, вернув себе свободу и свое волеизъявление по жизни. Он даже начал сдерживать себя, чтобы не переубеждать этого человека, что тот неправильно себя ведет по отношению к своему естеству, которое должно обустраиваться на лучшем месте. Но с каждым днем это доставалось ему всё тяжелее и тяжелее. И в последние дни гостеванья попа, невзирая на подчеркнуто дистанционные отношения, он уже понял, что он обязательно вызовет его на откровенность и начнет переубеждать. Как вдруг сам поп заговори с ним о совершенно ином. И потребовалось всё его мастерство, чтобы не вляпаться в какую-нибудь историю. Поп попросил ни много ни мало свести его с соседкой на предмет женитьбы на ней и увоза с собой в качестве матушки в Салехард. Один он в Салехард поехать не может.

Хозяин сразу рубанул, как привык на своей политической работе – поставишь тезис партии во главу доклада и далее разминай и переворачивай его до приемлемого состояния.

– Понимаешь, – сказал он, – этой соседке хозяйка сдала без меня. Все отношения у них друг с дружкой. А у меня сейчас с хозяйкой напряг. Ну, словом, проблемы с недвижимостью, я не буду в них входить сейчас. Поэтому ни мне, ни жене сватать её за тебя не с руки. Уж ты меня извини, я знаю, что говорю. А вот если мою сестру сделать свахой – это будет на все сто. Она и сватать горазда и собеседница хорошая, подготовит.

Пока хозяин в память о высоком в этом человеке пытался не задевать его религиозных чувств, не демонстрировать свою успешность и раздражение от самого себя, не едущего ни в какой Салехард, как сам поп возжелал такого, что и он подумал: «Ну, у попа губа не дура! Надумал взять в матушки молодую соседку!» Но тут же у него возник план действий, и он опять почувствовал себя в своей тарелке, ибо все люди грешны, а его оборотистость – это хорошо. Да, он кует деньги на себя и свою семью, проваливается и опять кует, и надо с попом мирно расстаться.

– А вот и сестра моя, – представил он попу Марию, выставив это как примирительный презент сестре. – Вот, пойди и сосватай ему молодку. Мало ли, что твои деньги у меня на книжке. Ты ничем не обделена. А сходи и сосватай – вот общее наше дело. Каждый на достаток и на рейтинг семьи должен работать. И ты поработаешь. А что это за семья – кто в лес, кто по дрова?

И Мария опять пошла к молодке, только уже не на свою жизнь жаловаться, а сватать.

– Ой, Лида, соглашайся!

– А что такое?

– Поп тебя себе в матушки назначил. Меня сватать при слал. Какая жизнь у матушки! Вся женская половина у нее в под чинении. И мужская половина – молодые мужики – тоже в подчинении. Все любовные истории ты будешь знать. Все семьи как на ладони. Всеми будешь управлять. И сыта, и одета, и дом, как игрушечка. Всё прихожане сделают. А уважение – истинный мёд. В любом дому будешь в чести. И денег полная кубышка. Про таких люди говорят – «Чего ж тебе еще? – А спасибо, всё есть». Вот какая жизнь. Соглашайся. Это всё равно, что в лотерейный билет выиграть. Кто и когда еще в матушки позовет? А тут уже готово. И мальчонка при строен будет.

А в Лидке любовь клокотала. Да ещё вот с партнером разорвала. Оно по морали-то хорошо, что разорвала, а куда свое личное девать, которое наружу просится? И Лидка вдруг обмерла, представив, как со стариком-то ложиться в постель. Он, поди, холодный весь. А у нее жар любви. Да что ж это будет?

– Нет-нет, Мария, даже и не говори. Не могу, не могу, даже и не говори мне!

Но Мария сказала что-то невнятное: «Ну что ты? Ну как же это?»

– А если он тут один, если ему компания нужна – пусть Акима возьмет да в баню сходят вместе.

Ну, Мария всё и передала, как было, до чего договорились. Ну а сам-то поп – не юноша. Не прибежал, не объяснялся в любви, не дышал жарко в ухо, не выдумывал слова, не хлопал дверью за отказ, не паясничал в коридоре, не грозился ничем. Принял смиренно и тихо, что сказала Мария. А с ребенком в баню пройти не отказался.

Мы пошли с ним – маленьким, тихим, странно одетым, юбка не юбка, в общем, платье до самых пят. Так ничего, молчаливый, улыбчивый. Он хотел со мною в баню, а я не хотел. У меня в бане – проблемы. Когда я был маленький, я дома мылся в бельевом баке, а теперь мать сказала – ты уже большой, коленки вон в бак не вмещаются, как я тебя мыть буду, иди в баню.

А в бане, как и в школе – кирпичники. В школе – дети кирпичников с кирпичного завода. А в бане – и дети, и отцы их, кирпичники. Раз они дали на баню кирпич со своего завода, то считают её своей вотчиной. Так же как дали кирпич на поликлинику. Хотели и её считать своей вотчиной, но врачи не дались. А здесь один банщик. И он – кирпичник. Поэтому КПП в бане для меня – труднопроходимый. То родители, то их дети лезут без очереди. Но это моя проблема, я с ней сжился. А если я появлюсь с попом в юбке? Обхамят, обсмеют на всю жизнь.

Не знаю, но почему-то этого не случилось. Я даже не помню, как мы с ним ходили. Мучительнее всего было то, что на середине дороги он спросил меня: «Ты что-нибудь о Боге знаешь?»

Глава 13. Галя, дочка хозяев

Перед Новым годом проблистала наша встреча с красивой девушкой Галей, дочерью хозяйки. Юной, тонкой, с приятным лицом и с чертежами в руке. Она училась в десятом классе. У нее была большая туба и много карандашей.

Мать дала ей ключ от второй половины дома. Мы включили на столе лампу. Она вычерчивала свою работу, а я рядом делал уроки. Мне чудилось, что мы сидим с ней при свече в какой-то келье, нас окружает таинственная тьма. Я не хотел ни о чем думать, а уж тем более об уроках, а только хотел смотреть на нее и слушать, что она говорит. Но не вслух. Говорило лишь её красивое оживленное лицо, как бы отражая какие-то важные слова, какие-то неизвестные мне впечатления. Эти слова относились не ко мне. Смотреть на это было приятно, но и мучительно. Она, наверно, влюблена в прекрасного принца и у них будет прекрасный танец, какой я видел в «Лебедином озере» по телевизору, когда при жизни отца попросился к нему в кровать, чтобы смотреть этот балет.

– Это не для детей, – сказала тогда мать.

Я настаивал, и мать пустила. Правда, я ничего не понял. Медленно танцуют и машут руками друг перед другом. Но в перспективе времени этот эпизод виделся мне таким прекрасным, таким притягательным, что я вновь и вновь вглядывался в ее лицо и не мог насмотреться.

Раз у нее такая большая работа и во дворе лежит снег, я надеялся, что мы будем ходить во вторую комнату много-много раз и так вот сидеть друг против друга. Но материн солитер всё перебил: на четыре дня её положили в больницу за то, что ела сырую свинину.

Я говорю ей: «Как же ты ела сырую?»

А она: «Так, не знаю, привыкла дома есть, в Ташкенте. Ела и ела. Никогда ничего не было».

Ну вот, а теперь нужно четыре дня лежать в больнице под присмотром. И так как мать проверяла мои домашние задания, перед больницей она попросила хозяйку, чтобы каждый член её семьи по одному дню проверял мои уроки.

Первый, к кому я попал, был сын хозяйки. Сын был несколько моложе матери, но пытался ухаживать за ней. Это был балованный шалопай – любил мотоциклы и вино. И хотя хозяйка время от времени сбрасывала реплики, вроде: «Это ничего, что помоложе и немного шалопай. Зато наследник, при доме, в перспективе будешь хозяйкой здесь», мать честно сказала:

– Нет, Вить, у нас с тобой ничего не получится. А ты мне вот в чем помоги. У тебя ребята знакомые. Привези телевизионщика, пусть посмотрит мой телевизор – можно еще сделать что-то или на детали продать?

Тот привел телевизионщика. Не берусь квалифицировать его анализ, но он сказал: «Только на детали» и сам же отдал матери двадцать пять рублей.

Так вот. Витя, когда я вошел, жарил себе макароны на сале. Я к нему с тетрадочкой. Проверьте, говорю. Он взял в руки тетрадь. Я ему так робко: «Дяденька Вить! У вас руки вроде как в масле, на тетрадке пятно будет».

– Где пятно? – убрал он большой палец со страницы. – Никаких пятен. Вот, смотри на свет.

Через день учительница на весь класс устроила мне выволочку:

– Как это возможно? Как это кощунственно – делать уроки такими грязными руками! Нет, вы только посмотрите! – и она опять поднесла злополучную страницу на свет. – Это же слоны ходили по тетрадке.

Ничего себе начало, подумал я.

Вторым был глава семьи, хозяин Пантелеймон Нефедович. Он молча сел, как садятся в президиум большого собрания, и задрал голову, как большой начальник. После паузы он сказал: «Хм, знаешь что? Ты всё, что меня хочешь спросить, у жинки моей спроси, ладно? А мне некогда».

Но я был не так прост. Так как меня не особо звали в верхние комнаты, пока он раздумывал, я смог разглядеть вырезанные из дерева невероятные розы, которыми был украшен низ буфета. По большой розе на каждой створке. Как это было здорово сделано!

Я согласно кивнул и вышел.

В третий раз я пошел к хозяйке. Не помню, в тот день или в следующий? Она что-то варила на керогазе в большой кастрюле.

– Аксинья Степановна! Не проверите ли?

– Ой нет, милок! Зорьке пойло варю. Иди к дочке. Она всё-всё тебе расскажет, что надо. У неё ведь десять классов. Не зря училась.

И Гале пришлось отдуваться за всех, чему я был очень рад, потому что мог провести с ней целый вечер. Это была первая встреча в моей жизни с девушкой «на выданье», которая цветет в ожидании своего жениха. Я чувствовал особость ее, но не мог это осмыслить. Только хотел, чтобы она одна проверяла мои уроки. Меня всё устраивало, другого я не хотел. Но, к сожалению, когда у нее началась чертежная практика, она её проходила вне дома. А потом мы уехали, так что большой привязанности, на которую я рассчитывал, не получилось, и место наше в большой комнате разрушили.

Глава 14. Шляпная мастерская

К двенадцати часам я приходил из школы. Каждый четвертый день мать была дома. И хозяйка любила постоять, опершись на косяк входной парадной двери, с нами, постояльцами, и поглядеть на то самое солнце около двенадцати часов. Потом она пару часиков перебалтывалась с напарницей по корове и забегала то к одной, то к другой соседке узнать новости.

Весь этот круг свободного времени хозяйка собрала в один кулак, чтобы выслушать, разобраться и вновь привыкнуть к мужу, вернувшемуся из тюрьмы. Она сидела и слушала с отвращением и ужасом, желанием и волнением его разъяснения. Мужской нрав вновь принять – тоже не просто.

Ночное время для нас, постояльцев, состояло исключительно из бу-бу-бу за стеной. Я по-детски спал безмятежным, крепким сном и ничего не слышал. А матери досталось.

– Ну что ты наделала? Глупая ты баба! Ты соображала или нет, когда это делала? Я сел за этот дом в тюрьму, отбыл там пять лет. А ты продала! Ты в своем уме?

Голос хозяйки:

– А мне-то на что было тебе посылки посылать? Вот я и продала.

– Ты что, глупая баба, не понимаешь, что это несопоставимо? Посылки – и продажа дома?

– Я только часть продала.

– Да, но в ней тридцать пять метров, в этой части. В ней я собирался поселить наших выросших детей. Ну что мне теперь делать, глупая баба? Что я теперь детям скажу?

– Ладно, пристал как банный лист, – голос жены, – отработаю я тебе эти деньги.

– Нет, должно быть, ты не понимаешь, что мне не деньги нужны, а неприкосновенность дома. Чтобы я своим домом мог сам распоряжаться. Не ясно, да?

«Теперь понятно, – подумала мать, – когда я пришла сюда по объявлению и как дурочка с переулочка спрашивала, более извиняясь, чем спрашивая: «А если ко мне мужчина будет приходить, ничего?». Хозяйка фыркнула: «А мне какое дело, кто там к тебе ходить будет? Плати деньги, пусть ходит. Меня это не касается». Она хотела во чтобы-то ни стало сдать конфликтные метры, чтобы запутать процесс деления, по-женски думала, что это может остановить раздел. А я решила, что это участие ко мне, к моей сложной ситуации с Лёней.

– Отработаю я тебе, если ты такой зануда, не беспокойся, – опять слышался голос хозяйки. – Раскудахтался, как курица какая из-за своего яйца. Пойду в шляпную мастерскую сторожем. Там объявление как раз висит.

И после долгой паузы:

– Ох, грехи наши тяжкие. И спать нам на твердом всю жизнь, как на нарах.

Сказать-то она мужу сказала, а сделать это было не просто. Сидеть в шляпной мастерской практически одной – тяжело. Соседку, хотя бы на случай, не позовешь. А ребенок – вот он, ничем не занят. Он даже с охотой пойдет.

В шляпной мастерской, куда мы пошли вместе с хозяйкой, я открыл свою вторую сущность. В школе нам читали книгу «Приключения Незнайки». Вообще-то она мне понравилась. Смешная. Но невзаправдашняя. А вторая – серьезная, про бродячих актеров кукольного театра – понравилась очень, до слез. Их жизнь мне понравилась. Они ходят по дорогам от села к селу, разыгрывают спектакли перед собравшимися селянами. Спектакли разные: и печальные, и смешные. И жизнь их была такая же: немного печальная, немного смешная. И я вдруг почувствовал, что смогу любить это долго-долго, может быть, всю жизнь. И никогда не разлюблю.

Как только мы вошли на первый этаж шляпной мастерской, я страстно захотел овладеть тем инструментом, что лежал на верстаках мастеров, и научиться мастерить кукол.

Я-то – слабохарактерный, приживальщик. Прилепиться к взрослым, крепко стоящим на ногах – лучшее и наиболее комфортное для меня состояние, когда я могу и человека увидеть и его положительные качества оценить и подучиться у него чему-то полезному.

Первый этаж шляпной мастерской был мужской – там делали болванки для шляп всех конфигураций. Они напомнили мне лица кукол. Мастеров не было. Висел инструмент. Казалось бы – бери и твори. Они делают болванки с голову человеческую, а ты попробуешь с меньшим размером. А болванки позади у стенки будут твоими судьями, будут оценивать, получилось у тебя или нет.

А тут хозяйка возьми и скажи: «А на втором этаже шляпки делают». Я зашел и обмер: вот где кукол-то наряжать! Мастерицы всяческими ухищрениями – зеркалами, иголками, тряпочками, шнурками – раскрашивали в радостные цвета летние и осенние шляпки. Здесь можно было бы сшить платье Мальвине и костюм Пьеро. Была бы веселая примерка театральных костюмов.

Но болванки молчали. Я не догадался, откуда берется речь. Это же была шляпная мастерская, а не театр кукол. Мне надо было понять, где их учат говорить. И я понял. Такая штуковина есть, что учит говорить языком театра. Это – обычная школьная библиотека. Хотя бы в нашей школе. Значит, надо идти в школу и брать книги в библиотеке. А для начала – не пропустить предложение учительницы, сказавшей перед январскими каникулами:

– У кого на каникулах родители работают и не с кем остаться, приходите в школу, мы будем читать интересные книги.

Она прочитала нам про Незнайку и начала книжку про итальянских кукольников, о чем я вам уже рассказал.

Трудность была в том, что учительница была молодая, с озорными глазами, мне она была симпатична, но она вела класс кирпичников, моих врагов. Нет, они меня не трогали, ходили всё время гурьбой. Но на пути у них – не становись! Разговор бы не получился ни на улице, ни в коридоре. Все они жили компактно на краю городка при своем заводе. Заносчивые, все из деревни, не нуждающиеся ни в каких отношениях с местными.

Общий каникулярный класс закончился, и научить кукол говорить с помощью учительницы мне не удалось. Во втором полугодии я вернулся в свой класс, а там – кто её только выдумал, эту «Серую шейку»? Одна тоска, печаль, депрессия. Не хочу я такое слушать. У меня самого такого очень много. А учительница наша – пожилая, некрасивая Клавдия Петровна – спрашивает только девочек-всезнаек с первой парты.

Нет, я не против. К ней родители приходят в школу, узнают, как ребенок учится. Дарят подарки к восьмому марта. Чем еще учителю ответить?

А про меня никто не узнавал, у меня на лице написано, что меня лучше не трогать.

А вот что мне подошло: наша учительница дала мне два с половиной года на акклиматизацию в классе. Я включился в общую жизнь класса во втором полугодии третьего года учебы. И идею кукольного театра пришлось немного отложить. Жаль, конечно, что канула моя мечта разговаривать с учительницей из первого «Б» языком той книги, тех кукол, того театра итальянских комедиантов. Но я всё равно выкрутился. В школьное окно, которое было для меня альтернативой уроку, въехала бригада ледокольщиков. С ними у меня пошел сюжет о ледяном дворце Анны Иоановны, который я услышал, не помню от кого.

В общем, они кололи лёд на ледяные кирпичи, а я планировал быть архитектором дворца, представлял, какой новогодний бал был у Анны Иоановны в 1741, что ли, году. Потом пришел гофмейстер-прораб и приказал погрузить ледяные кирпичи на машину, отвезти на привокзальную площадь городка и там зарыть под неизвестным магазином, чтобы никто и никогда их не нашел, а тайну их захоронения знал бы только он.

И всё оставалось для меня неизвестным ровно два месяца. Я не знал, где рабочие, где Миних, не открыл ли кто их тайну или мне придется её открывать? И вдруг мартовское солнце вперилось в окно школы, да так ярко и тепло, что перебороло этот интерес, как я ни старался удержать его в себе и повесить газеточку на окно, чтобы концовка моего сюжета о ледяном дворце не провалилась, чтобы она была мною додумана.

Все мальчишки опрометью побежали в совершенно противоположном направлении. Через колхозные поля к сухой, кроме ранней весны, Самынке. Она бурлила, крутилась, все тыкали в неё палками, как в львицу, а она рычала и разевала пасть. Всем было страшно, что она проглотит их, что они утонут в ней, рыжей, косматой и вертлявой.

Это мальчишек так заводило, что они кричали, тыкали дальше рыжую воду и не слушались останавливающих их взрослых, убеждавших: вас может утащить течением, захлебнетесь в холодной воде! Лишь избранные могли в какие-то моменты оседлать её на поваленном дереве или на каком-нибудь выступе берега, рядом с которым она грозно двигалась по руслу. Конечно, в первых рядах был Крезлап. Так что удерживать свой сюжет я уже не мог и тоже побежал на Самынку.

А потом матери встретилась одна чумовая женщина, ну, немножко с приветом, знаете, такие, что всю правду на улице скажут. А так же ведь никто не делает!

– Как? Муж умер, а ты не ходишь получать квартиру по потере кормильца? Срочно иди в исполком и добивайся! Тебе положена комната по потере кормильца! Это твой долг перед ребенком и перед собой, как матерью!

Глава 15. Хождения за комнатой по потери кормильца

«Да, сколько мужиками не занимайся, – проснувшись, сказала мать сама себе, – а за комнатой по потере кормильца надо идти самой. Никто за тебя не сходит. Давно не девочка, а всё хочется, чтобы пришел жених, сделал предложение и всё семейное уделал сам. Вроде бы это там, где исполком, где большими серебряными буквами написано: «Исполнительный комитет трудящихся». Каждый день прохожу. Да, собирайся, Васильевна! Что-то будет здесь, что-то будет. Надо просить, требовать хоть какую-то комнатку государственную».

– Вам что, гражданка? – спросила секретарь, когда она вошла в исполком.

Она путано ответила. Но секретарь – опытная рыба. Дала бланк: «Заполняйте!»

Она не смогла сама заполнить грамотно. Записала только свою просьбу: «Прошу выделить мне комнату по потере кормильца» и села в конце очереди ждать приема к инспектору по жилфонду, стараясь не расплескать настроя, а войти и складно всё сказать. По-культурному.

Когда она вошла кабинет, за большим двухтумбовым письменным столом сидел пожилой представительный мужчина. Совершенно лысая, как старое завалявшееся яйцо голова, коричневое лошадиное, с массой морщин лицо.

Он устало, то ли от значимости своего положения, то ли по особой вежливости исполкомовских (кто их знает, этих начальников) тихо сказал:

– Садитесь.

Когда она села, он так же тихо и отрешенно спросил, сцепив руки:

– Что у вас?

Она вдруг заволновалась, забыла всё, что приготовила, суетно не знала, куда деть руки, и начала вываливать всё без плана. От себя и своих чувств.

– У меня муж умер, – начала она, чувствуя, как поднимается давление, – вернее погиб, то есть не погиб, а его сбросили насмерть с электрички. Не знаю, как это одним словом сказать.

– Да. И что? – тихо, не расцепляя рук и не меняя позы, спросил инспектор.

– Он работал, и я работала. И мы тут в Подгороднем снимали комнату в надежде, что он получит квартиру. А теперь, когда он умер, погиб, я не могу тянуть съемную.

– Приехали? Вы ведь приезжие? – перебил он её рассказ-монолог.

– Да, – выпалила она и сама почувствовала, что излишне торопится, а он своим тихим голосом и вкрадчивостью прорежает её речь. Но она всё равно продолжила.

– Да, я приехала. У меня тут работа и ребенок от него.

Она хотела ещё что-то сказать, потому что запал был на большее, но он опять перебил её тихо и вкрадчиво:

– Мы не строим.

– Что-что? – не поняла она.

– У меня для вас ничего нет. – И повторил: – Мы не строим.

Но она не смогла удержаться. Она должна была сказать всё, что у нее накопилось в душе после смерти мужа, после остракизма хозяев съемной, после отчуждения родни мужа. Она должна была обязательно кому-нибудь это сказать. И она сказала:

– Вот я и хотела. Мне бы хоть какую-то маленькую комнатку. Правда, хоть очень маленькую.

Но он, не повышая голоса, повторил:

– Мы не строим.

Но она не могла остановиться. Как это? Столько мучений сюда прийти, отсидеть очередь и для того, чтобы тебе это сказали?

– Ну, правда, поверьте, мне очень надо, ну хоть самую малюсенькую, – попросила она.

– Мы не строим, – не повышая голоса, сказала человеческая фигура, напоминающая невозмутимую статую.

Тут её кинуло в жар.

– Что же мне тогда делать?

– Обратитесь на свою работу, – всё так же невозмутимо и тихо продолжал инспектор.

Ей хотелось сказать ещё много чего такого, что таилось в её душе и что до этого она не хотела говорить. И как ей было тяжело хоронить молодого мужа и как ей невыносимо теперь жить одной и что сын её неизбежно оказался в одиночестве. Но она вдруг поняла: вот, правильно говорили девки – в исполком ходить – сколько нервов нужно, а итог всегда один – ты разговариваешь со стеной.

И она, забыв про заявление на столе и его голову как залежалое яйцо, пошла разъяренная, как лев, и сраженная, как лань, в своей жажде социальной помощи. И шла домой после исполкома долго, специально не напрямки, а по шоссе, чтобы выпустить пар, так сказать. Подойдя к дому, решила не сдаваться. Какой черствый человек! Надо ехать на работу, просить там комнату. Не сдаваться.

Ну и поехала к себе в депо.

Там, в кабинете начальника, как-то по-особому пританцовывая, маленький человечек с улыбчивым лицом и детской лопаточкой на рабочем столе сажал на противень рассаду помидоров.

– Вы ко мне? Слушаю. Говорите. – Не отвлекаясь от работы и не смотря на нее, произнес он. – Слушаю, слушаю, не тратьте свое и мое время.

– У меня муж был, а потом он погиб. А свекровь на меня взъелась и хозяйка на съемной попросила меня выехать, а мужчина, с которым я начала жить для помощи и воспитания ребенка не захотел мне помогать социально, и мы с ним расстались.

– Да? Муж умер. Дальше, – напомнил он, прорыхляя канавку между двумя грядками.

– А мы с ним снимали комнату.

– Да. Снимали. Дальше. – Так же не глядя в её сторону, но восхищенно на саженцы. – Вопрос! Вопрос!

– Что-что? – не поняла она.

– В каждой ситуации должен быть вопрос. У вас какой вопрос ко мне?

– Теперь я одна, снимать не могу. Что мне делать?

– Вот. Видите? Вы дозрели до вопроса. Это уже хорошо. Но у вас он поставлен некорректно. Нельзя начальника ошарашивать глобальным вопросом «Что вам делать?» Вы должны, прежде всего, сузить его до своей теперешней ситуации и добавить некоторых деталей для совместного решения со мной.

Она ничего не поняла, но, глубоко вздохнув, выпалила про вчерашнее:

– Я написала заявление в исполком с просьбой дать мне комнату по потере кормильца.

– Вот видите, как хорошо вы поступили. Вопрос сузили, ввели свои реалии и подали в письменном виде. Ну, вы просто молодец! Вы успешный ученик!

Это матери уже не понравилось, и она его перебила:

– Знаете, что они сказали?

– Я слушаю, слушаю.

– Они сказали, что не строят. Они сказали, чтобы я ехала к вам и у вас подала такое заявление.

– А вот это они молодцы! Надо же как лихо завернули! – и он впервые добродушно посмотрел ей в лицо. – Да они у вас просто бюрократы, я смотрю. Знают, что ответить, не подкопаешься.

Это ей опять не понравилось. Она опять перебила его:

– Так какой же будет ваш ответ?

– А вот это, милая женщина… Кто вы у нас по штатному расписанию?

– Весовщик с Ржевки. Выпхина.

– Ну, так вот. Мы ведь тоже не строим, как ни огорчительно бы это не звучало.

Она задохнулась от возмущения, хотела что-то пальнуть, но он её перебил.

– Ну правда, не строим. Ну вот честное слово. Хотите я вам выпишу машину угля? Антрацита? Будете всю зиму печку топить. Это самый лучший уголь. И вам положено.

– Я даже не знаю, – смешалась она.

– А что не знать-то? Есть склад у вас? В вашем городе паровозы есть?

– Есть.

– Значит и отпускной пункт есть. Берите квитанцию, я вам выпишу. И до свидания.

Так мать взяла меня на угольный склад. Там меня посадили рядом с шофером. Кран насыпал уголь, дежурная взяла накладную, и мы поехали к хозяйке. Ехать было недалеко. А после того, как остановились на хозяйкином участке, я, как и все взрослые, залез в кузов и кухонным совком тоже пытался сбрасывать уголь наземь.

Ночью мать не могла решиться ни на что. Но утром пошла в исполком, ворвалась, невзирая на бунтующую очередь, в кабинет и выпалила инспектору по жилому фонду:

– Они не строят!

Инспектор так же невозмутимо обернулся к ней и возразил, как будто они не прерывали своего позавчерашнего разговора, как будто это шахматная партия и каждый обсуждает свои варианты вслух:

– Но ведь мы тоже не строим.

Тогда вся кровь бросилась ей в лицо, и она, заревев, выбежала вон из кабинета. Фурией сделав несколько кругов по приемной, она нашла в дальнем углу стул, села на него и начала в голос реветь.

Несколько раз секретарша пыталась приструнить её, подействовать своим непререкаемым тоном, очередники жались к двери инспектора, пытаясь дистанцироваться от нее, а она ревела, ревела, но всё слабее и слабее.

Кроткое зимнее солнце в окошке ушло за горизонт, и в приемной осталась одна женщина, одетая, как религиозница, в платок и длинную юбку. Она подошла к ней, села рядом и стала говорить таким голосом, каким, может быть, в её детстве могла бы говорить добрая фея.

– Не плачь, моя сладкая. Я помогу тебе. Я знаю одного человека, который все твои проблемы как рукой снимет. Но только ты должна быть очень твердой и выполнить все условия. А они такие: нужно встать ни свет, ни заря и на первой электричке – слышишь? На первой электричке в 4.12 поехать в Кунцево. И там, сойдя с электрички, идти в промзону в сторону телезавода. Идти придется пешком, потому что автобусы ходят только с шести утра. А в шесть часов запись прекращается. Тебе, следовательно, надо пешком до шести утра подойти к приемной этого человека. Когда ты придешь туда – там будет стоять постовой милиционер у стола с раскрытой книгой, на которой написано: «Прием посетителей». Но он может принять только пятнадцать человек. Если твой номер будет до пятнадцати – то ты записана. Если пятнадцать уже записались, то ты должна будешь поехать ещё раз. Впрочем, – заметила религиозница, – сам постовой закрывает эту книгу после пятнадцати записавшихся, кладет эту книгу в несгораемый шкаф рядом с собой и закрывает на ключ до того дня, когда наступит день приема. Обычно это две недели. И если ты это сделаешь – твои проблемы будут решены. Он – всё может.

Может быть, мать слишком долго искала платок, чтобы утереть слезы, но она не заметила, как религиозница исчезла. Выйдя из исполкома и насухо вытерев глаза, мать сказала себе: «Я сделаю это».

Она поехала на первой электричке в 4.12 и прошла за сорок минут безо всякого транспорта до площади перед заводоуправлением. Милиционер записал её на прием к депутату Подгороднего района Московской области и лаконично сказал:

– Свободны. Теперь ждите повестки. Когда придет, вновь приедете сюда.

И мать вернулась домой ждать и подготовиться, как сказать кратко и содержательно. Постоянно она шептала про себя: «Я воссоединилась с мужем в Московской области в Подгороднем. Приехала из провинции с ребенком. Чтобы ездить в Москву на работу сняли в комнату в Подгороднем – тогдашней последней станции электричек. С дальних станций невозможно ездить в Москву – там останавливаются только поезда дальнего следования, а работы нет. Муж устроился в типографии одной из центральных газет и ему вскорости обещали квартиру. А в Подгороднем мы снимали частную. Но мужа сбросили с электрички. Я потеряла кормильца и очередь на квартиру мужа. Я потеряла прожиточный минимум, из которого я платила за частную. У меня нет денег ехать обратно. Я здесь работаю. Одна треть моей зарплаты уходит на съемную. Я пошла в исполком и попросила комнату по потере кормильца. А приемщик заявлений (не знаю, как его назвать) сказал, что исполком не строит и мне надо обратиться по месту работы. Я обратилась, и там объяснила свою ситуацию, что я потеряла мужа, что половина зарплаты уходит на съемную, а еще и за садик платить, а начальник сказал, что может мне лишь дать угля как железнодорожнице, а насчет комнаты помочь не может, потому что они не строят. Я не знала, что делать, но одна сердобольная женщина подсказала, что можно обратиться к вам. Ни от приемщика заявлений, ни от ее секретаря я такого не слышала. И потому, если я обратилась не по адресу, то извините. А если по адресу – то прошу помочь».

На прием к главному инспектору по жилвопросам мы поехали вместе. Когда мы сели в электричку, мать стала подговаривать меня сказать ему, если он будет спрашивать, как я делаю уроки, что я их делаю на чемодане. Мать сменила тактику взаимоотношений с властями и подготовилась серьезно. А я не понимал, что в нашей ситуации надо просить на бедность, и недоумевал. Ну да, пару-тройку раз я делал так уроки, получилось ситуативно, но зачем же незнакомым людям в каких-то там кабинетах весь наш реальный быт выворачивать? Она настаивала, а я возражал, должно быть, стесняясь перед взрослыми дядями говорить свою семейную правду-матку. Но, заведенный ею, пообещал, а сам еще три остановки до кунцевской – большой кусок земли земного шара – стал против воли вспоминать, как это пару-тройку раз я делал уроки на чемодане и почему.

Оказывается, когда хозяин попал на пять лет в тюрьму, в Мордовские леса или в Сибирь, точно не знаю, то хозяйка пожаловалась какой-то женщине, что у нее нет денег на посылки мужу. И вроде бы та женщина посочувствовала ей и сказала (а после выяснилось – схитрила) такую фразу: «Я тебе дам денег под роспись». Хозяйка подумала, что она дает по доброте душевной и деньги взяла. А теперь, и это совпало с приходом хозяина домой, эта женщина подала в суд, чтобы отношения с ней были четко квалифицированы судом как отношения купли – продажи недвижимости и оформлены незамедлительно, даже если хозяйка дома и будет оспаривать это и трактовать отношения как передачу денег в долг.

Еще когда муж был еще в тюрьме, хозяйка о чем-то догадывалась. Но ни с кем не посоветовалась, а про себя подумала: «Сдам эту комнату жильцам, а когда придут делить и увидят, что тут живут люди, то истице скажут – нет, как же, мы не можем жилье отделять, здесь люди живут». И хозяйка успокоилась такими соображениями, что при людях дом ломать не позволят. Когда была пустая комната, тогда – да, а при жильцах – как же ломать? Она дала объявление, и мы приехали жить на съемную. А суд решил иначе. Суд подтвердил, что отношения были отношениями купли-продажи и истица имеет право выделить свою долю в этом доме в соответствии с этой бумагой, и предупредил хозяйку, что такого-то числа будет произведен раздел.

Хозяйке пришло извещение, что такого-то числа состоится раздел недвижимости, обязываем быть дома во избежание конфликтных ситуаций. Хозяйка сообщила нам. Мы с матерью напряглись.

Ровно в десять часов нелицеприятный стук в дверь. Мать открывает – на нее как хоругвь угрожающе движется решение подгороднего суда о разделе недвижимости. Его держит решительная женщина средних лет и громко повторяет в устной форме письменное решение суда, пытаясь продавить наши ряды.

Позади нее стоит полк верных: cудебный исполнитель, сладкий и упитанный молодой человек, юрист, смотрящий вбок и не говорящий ничего, и четверо рабочих с плотницкими инструментами, понуро опустившие головы. Их дело – работа, и быть пушечным мясом в перепалках хозяев им не по нутру. Но работу дают люди, которые должны отладить свои отношения. И если затеется драка, то они вынуждены будут своими телогрейками оттирать работодателя от ответчиков по суду. То есть истица пришла вооруженная до зубов.

Мы молча потеснились, видя, что оппозиция не подготовилась к достойной встрече. Истица сразу убрала в карман решение и громким четким голосом воскликнула: «Так! Где ключ от следующей двери? Дайте ключ от следующей двери!»

Воскликнула, не поворачиваясь, удерживая нас взглядом. Напряжение ослабло, но не ушло. Хозяйка не появилась, но ключ поплыл по рукам. Старый, огромный, ветхозаветный. Когда им с лязганьем открыли следующие двери и быстро, буквально косметически обежали взглядом большую комнату метров тридцати, истица ещё раз воскликнула:

– Ну вот! Теперь меряйте и отрезайте! Ставьте стену, а я пошла. Мне некогда!

Когда рабочие смерили, оказалось, что половина дома – это как раз комната за нашей стенкой и половина нашей. Рабочие провели по нашей комнате жирную меловую черту. Видя, что никаких эксцессов нет и новая хозяйка ушла, незаметно исчез и судебный исполнитель, а мы с матерью начали переносить все вещи из одной половины комнаты в другую, искать старые тряпки, плащи, пальто, что там было в сенях ненужного, и этим закрывать вещи от пыли, побелки и опилок, которые сейчас посыпятся в нашей комнате.

Рабочие сменили без истицы свое настроение. Молча помогали всё подпихнуть, минимизировать свое рабочее присутствие, которое разразится вот сейчас. А хозяйка даже предложила переехать на это время к ним в гостиную, где стоял такой купеческий сервант с огромными розами на дверцах и лежали такие блюда-полотенца дореволюционной работы, что я всё время, когда заходил к ним, удивлялся: какие же были люди в своем ремесле хитрованы. Даже непонятно, из чего эти блюда-полотенца под пирог на двенадцать персон сделаны и из какого-такого дерева такие большие розы и чем вырезаны? Вот бы посмотреть и узнать и познакомиться с такими людьми?

Рабочие, наконец добравшиеся до своей работы, оставив за скобками нас и новую хозяйку, привычно и вожделенно начали пилить доски пола по отчеркнутой линии и даже довольно благодушно ответили на наш с матерью вопрос: если вы распилите пол, а за окном снег – мы сможем ночевать в этой комнате или нет? Мать никак не хотел ютиться в гостиной у хозяев.

– Да нет, а чего? Я думаю, мороз небольшой. Семь-десять градусов будет. Стены выдержат.

Мать сказала:

– Ну тогда я ночую здесь.

– Да мы быстро сделаем. Всего два-три дня. Только выйдите, мы стену сломаем, пыли много будет. А дальше – отпилим пол, прокопаем фундамент под стену и её кирпичную, да без двери, поставим максимум за три-четыре дня и уйдем.

– Ну тогда я вообще никуда не пойду, здесь пережду. А ты сядешь на стул и на чемодане сделаешь свои уроки.

Вот как всё было. Рабочие через пять дней ушли. Мать всё вымыла, и я сел за стол. Зачем теперь рассусоливать про чемодан главному инспектору по жилвопросам района? Нескромно как-то.

Глава 16. Человек, который может всё

Оказывается начальство нашего Подгороднего сидит в Кунцево, при заводоуправлении, перед огромной цветочной площадкой из огненно-красных цветов. И каждое перо цветка – как язык пламени.

Нас провели лестницей, вроде дворцовой, с коврами и двухъярусными пролетами в холл, тоже с коврами. Немного подождав, мы прошли в кабинет, который больше напоминал дворцовый зал с огромным окном, открытым на ту самую площадку с цветами, предупредительно политыми утром и сейчас благоухающими на всю приемную.

Зал был аккуратно разделен банкетками на две половины: на собственно кабинет и зал заседаний, в котором могло поместиться человек двадцать-двадцать пять без всякого нажима.

За столом в летней рубахе апаш сидел отдохнувший мужчина с приятным черноморским загаром. На него приятно было взглянуть. А когда он начал говорить, то был еще симпатичнее. Голос – ровный, располагающий, безо всякого нажима. Мать села напротив него, а мне предложено было сесть сзади на банкетку.

Поскольку он не походил на моего отца-смоленца (деревня отца находилась у Шевардинского редута), а походил на работника на шей хозяйки – воронежца дядю Лешу, я никак не мог к нему примениться.

– Приветствую вас, Лидия Васильевна! Разрешите предложить вам стул и узнать от вас имя вашего сына. Здесь в документах его нет.

– Акимушка, – польщенная, сказала мать.

– Садитесь, пожалуйста, и расскажите, что привело вас сюда?

Оторваться от него взглядом было невозможно. Невозможно было оторваться от его мягких слов, доверительной интонации человека, кровно заинтересованного во всех нюансах твоей жизни, с олимпийским спокойствием выслушивающего все и всяческие жалобы, истории, просьбы и просто разговоры.

Мать вкратце объяснила нашу ситуацию. Из нового она ввернула-таки чемодан, на котором я делаю уроки, как совершенно невозможное для матери, и что она просит хотя бы угол для ребенка. А он переспросил меня, действительно ли я делаю уроки на чемодане? И мне подумалось, что мать, наверное, не так уж неправа, как мне казалось вначале. Надо выучиваться просить на бедность. Люди и слушать тебя не будут, если ты не в аховом положении. Но согласиться с этим мне всё равно было неприятно, и я отвернулся к окну. Боже! Какие каллы за окном на светлой лужайке площади. Огромный квадрат пурпурных калл шеренгами и рядами торжествовал свое существование.

Он умел слушать жалующихся. Отвечая, он вежливо, спокойно, четко ставил слова, но я не мог уловить смысл его ответа. Оказалось, и мать не поняла и переспросила по завершению его речи:

– Так что же? Вы дадите нам комнату по потере кормильца или нет?

Ответ поразил нас обоих:

– Решаю не я. Я только даю рекомендации по уже решенному делу и высылаю их по месту разбирательства. Решают всё равно они.

Мать, ничего не поняв, рухнула в настроении. Как не дали – так и не дадут! Рекомендации… С жалобами надо заканчивать. Такую уйму времени и сил потратила. Все они хороши. С чего бы им друг другу глаза выцарапывать?

А меня всю дорогу распирала мысль: как это может быть, что хозяйский работник очень похож на этого начальника? Я не знал, что это называется просто: оба они – воронежцы.

В размере месяца почта прислала его ответ. Мать вызвали. Она опять оказалась в своем исполкоме перед инспектором с лошадиным лицом, и он, инспектор по жилвопросам Подгороднего, стоя зачел ей ответ кунцевского начальника: «Просим более внимательно рассмотреть решение по поводу жилвопроса гражданки Выпхиной».

В присутствии секретаря лошадиное лицо изрекло: «Мы, посоветовавшись, решили оставить свое решение без изменений. Без изменений потому, – повторил он, – что на изменение решения нет никаких оснований». Тогда мать, вдруг взорвавшись, соскакивает со стула, молниеносно подбегает к столу лошадиного лица и что есть силы ударяет своим кулаком по столу с воплем: «Долго вы еще будете мучить меня своими проволочками?!» Лошадиное лицо отпрянуло, побледнело и потопталось на месте.

Потом я читал, что за границей, когда нападают на банк люди с пистолетами, есть ножная сигнализация и надо потоптаться. Для нападающих этот непонятное движение, а для охранников – это звонок. Но, я думаю, что у нас всё это было допотопным. Наверное, секретарша незаметно кнопку нажала на вспомогательном столе, и в кабинет ворвался милиционер.

– Что тут у вас?

– Да вот гражданка буянит. Не согласна с выводами комиссии. Выведите её отсюда.

Мать с высоко поднятой головой, как политзаключенная, прошла следом за милиционером, красная и безмолвная. Милиция находилась в доме, примыкавшем к исполкому, и все ходили туда в обход по улице, кроме экстренных случаев, для которых всё-таки была потайная дверь в стене, так что её не сразу и заметишь. Милиционер выскочил из нее и повел мать по улице как арестованную. Тут она успела прийти в себя, и когда в милиции он выписывал ей штраф за асоциальное поведение в общественном учреждении – 50 рублей, – уже резанула: «Какого преступника нашли!»

Зло схватила квитанцию, вышла на улицу, дошла до почты, оплатила её, тут же разорвала и пришла домой очень воинственная.

Глава 17. Воронежский мужик

На дворе – минус сорок три градуса, Курская битва, вечер.

Алексей пролежал весь день в траншее, отстреливаясь, и сам пришел в лазарет.

«Как вы сегодня поступили – сказал военврач, откусывая щипчиками по одному пальцы левой ноги, предварительно разрезав сапог, – видно, что вас ждет нелегкая жизнь. Но вы пройдете её полностью и до конца. От рук матери до последнего «прости». А это ведь самое главное – пройти жизнь до конца. Всё, что тебе отпущено, испытать и обдумать. Это самый главный подарок жизни – прожить жизнь до конца.

У вас это получится. Вы – не фортунистый человек, не доверяете случаю, а отвечаете за сущность. Вы не завидовали разведроте. Вот уж кто фортунистые. Вы не ставили на случай, и, пройдя две войны, достойно проживете. Но – повторюсь – не надо играть с фортуной».

Когда Алексей оказался у Любки дома, он вспомнил, что ему говорил военврач в 1943 году. Любка с проходной наболтала своему мужу – мол, это брат мой, пусть он у нас ночует, сколько хочет, пока не оклемается здесь как приезжий. И тот ушел на работу, ни чего не сказав, то есть схавав эту фигню про брата.

А когда муж ушел, они возлегли, и у них было то, что положено, и он засобирался на работу, она и говорит ему:

– Вот видишь, всё нормально. Он у меня ручной. Будет так, как нам надо. Вечером тебя жду. Как брата! Ха-ха! Бутылку можешь не брать, он и сам на работе найдет, наклюкается, я больше чем уверена.

Алексей, бреясь, ответил: «Да-да, конечно», но уже что-то у него в душе поднималось. А когда он закрыл дверь её квартиры, то опрометью побежал из этого дома, из этой ситуации, вспоминая совет врача: «Ты проживешь свою жизнь, если не будешь вручать свою жизнь случаю».

Однако три дня его всё равно мутило. Через проходную-то мимо Любки идти. Брал другие заказы, на её площадку не ездил. А когда приперло поехать на Рижскую, решил отболтаться, мол, сейчас выгружусь и подойду, а после выгрузки опять её обмануть – мол, опаздываю, подойду завтра.

Пока он так по-детски, бездарно, сопротивлялся Любке, его и подхватила Катя Тимохина, старшая подруга матери. Углядела из окна дежурки весовщиц и попросту предложила серьезный вариант на дальнейшую жизнь. Без обиняков, как бы даже чувствуя его запарку в этой смешной ситуации, когда Любка фонтанировала. Да и трудно было не фонтанировать на таком месте: машина подъезжает, шофер Любке кланяется, даёт документы, она проходит в служебку, ставит печать, что он привез груз на грузовой двор, и возвращает документы. Что это за работа? Одна болталогия и флирт.

– Ты, Лёш, человек серьезный. Ты пойми, она ведь, шалава, и тебя подставит.

– Да я и не думал ничего особенного.

– Мне не жаль, что ты с ней гульнешь, но тебе надо серьезное что-то. А у меня женщина есть. Вон она сидит. Познакомься, приглядись. Конечно, она нашего поколения, не с небес свалилась. Ребенок есть. Хочет составить семью. По-серьезному. Я бы вышла из весовой, как бы по делам, а ты бы поговорил с ней. Мнение-решение мне сообщишь. Но не сразу, подумай, спешка тут тоже, знаешь, не нужна. Говорят, при ловле блох она нужна. И ручаюсь – здоровая, серьезно настроенная и хочет семьи. Ага?

– Может, присядете? – Лидка вежливо обратилась к Алексею, – хотя я знаю, вы в кабине насиделись. Стоя разговаривать неудобно.

– Ну я что? Я и присесть могу, – засмущался он. – Я что хотел сказать вам? Я сейчас ехать должен. Всё-таки это рабочее время. А вот, скажем, на днях, как у меня с Клином командировка сложится, мы бы утром с вами встретились? Утром, рано, чтоб к обеду мне успеть в Клин доехать, вы бы сели ко мне в кабину, и мы бы там обо всём, обо всём переговорили? Но вперед этого я хочу сказать, что вы мне понравились. И я надеюсь на продолжение знакомства с вами.

– Да, но как же мне быть с ребенком?

– Да, с ребенком… Вам его оставить негде? А вы возьмите его с собой. Если это мальчик – ему понравится. Мы будем ехать и разговаривать про нашу жизнь. А он будет рулить понарошку. Всё получится. Договорились? И привет Катерине Ивановне.

Захлопнув за собой дверь кабины и поехав в сторону проходной, Лёша всё повторял: «Бежать, бежать, скорее бежать, как я мог вчера согласиться на это? Это же черт знает что могло случиться. А убежать в серьезный брак – самое лучшее».

Поэтому когда Любка вышла на помост забирать документы, он не стал вытаскивать заготовленную фразу «Я спешу, потом приеду», а сказал ей радостно, в лоб, отомстил за вчерашнюю вакханалию с ним, серьезным человеком. Сказал ей в два слова:

– Женюсь, Люб.

– Как? – опешила та и посмотрела в сторону весовой. Так-так. Тимохина меня обскакала. Ну, я ей задам. Матушкой грузового двора быть? Распоряжаться чужими мужиками? Ну, я тебе задам, ишь, прыткая какая!

Глава 18. Алексей выписывается из общаги

– Что, Леш, поздно? – спросил Егорыч. Его все в автоколонне звали Егорычем и никто по имени.

– Работал, выписываться приехал, – скупо, по факту, ответил Алексей.

– Жаль, а я с тобой пожить собрался.

Алексей удивился, ведь никакой горячей дружбы между ними не было. Егорыч да Егорыч. Ни к радио, ни к газетам не пристрастен. Ничего особенного за ним не припоминалось. Хотя и плохого от него не было. Так что он не нашелся, что ответить. Наоборот, Егорыч за него ответил на свой же вопрос.

– Часто ведь горлопанов поселяют, людей несдержанных, пьющих. Сразу по приходе в общежитие норовят в женщин и вино окунуться. Тяжело с ними, хлопотно. А ты ни в каких пороках не замечен, в дебоширстве не участвовал. Я сам спокойный, тихий человек, и ты человек выдержанный. И оба мы – ветераны. Этим всё сказано. Ты – военный да две войны прошел – Финскую и Отечественную. Я, считай, тоже две – Халхин-Голл – Монгольская и Отечественная. Так что я тебя сразу приметил, и ты мне понравился. Что мне с ними? Я с тобой бы хотел продолжать жить. Мы ведь научились одному на войне: по-солдатски выживать. И нас уже не переделать.

И в мире мы будем жить, как на войне. Потому что все силы жизни мы оставили там и нас на мир уже не хватает. Прав ли мир в мире или не прав – я не знаю. Я привык только к одной правде и к одному порядку – по-солдатски выживать на войне. И всё. Мир для меня слишком шумен и бестолков в своей жажде жизни. Мы так никогда не жили. Мы были скромны в своей солдатской доле и в смерти. Когда лежишь в окопе перед атакой, ты знаешь, что тот, кто рядом с тобой лежит, не брат и не сват и даже не знаком тебе, но чувству ешь кожей: он родной мне, как ты сейчас, он поднимется и пойдет. И никакие слова не нужны были. Без них всё чувствовал. Вот и с тобой я, как на войне, не хотел бы разлучаться. Ведь на войне – с кем своевался, того и держишься.

– Но есть ведь и другие.

– Нет, они – люди мира. Они себя в нем хорошо чувствуют, пусть беспутные и шумные и разбрасывают себя. Но это – не по-моему. По-моему здесь – только ты. И мир, и война не прощает не последовательности. Мы три месяца с тобой прожили, даже не знакомясь. Нам это было не нужно. Мы знали друг друга и так. Ты хорошо подумал, куда ты пойдешь? Решил – иди, конечно, псковский ты или ярославский. Я привык к тебе, хотя по мирным меркам мы всего каких-то три месяца вместе. А на войне в три месяца вся жизнь могла уместиться. Тогда оба – солдаты, сейчас оба – шоферы. Ну, решил – иди, конечно. А куда?

– Я встретил хорошую женщину, почти ровесницу мне (мне – сорок), и она мне очень понравилась. В том числе и потому, что очень похожа на мою старшую сестру, которую я и всегда-то уважал, а после смерти матери считал, что теперь в моей жизни она – заступница. Она совершенно так же, как в детстве, взяла недавно меня за руку, посмотрела мне глубоко-глубоко в глаза и сказала с расстановкой: «Я знаю, ты одинок в жизни и душой. Тебе обязательно нужна женщина. Хорошая, серьезная, не гулёна и не пьющая, желающая создать семью». И у меня теперь есть такая хорошая женщина, это я знаю точно. Правда, у нее ребенок.

Напарник по общежитию долго и опасливо молчал, напрягая себя и краснея, будто получил похоронку, но всё-таки сказал:

– Женская душа – потемки, а чужой ребенок – и вообще мрак. И мне странно, как ты – опытный солдат, так легко поддался на уговоры. Сколько я видел после войны переломанных мужских судеб, переломанных именно из-за женщин. Спокойно ходили в атаку на войне, но их трясло в отношениях с женщинами. Они не хотели понять, что мы свое оставили на войне, у нас нет сил строить мир. Мы можем только в одиночестве, держась за однополчанина, доживать. Сколько я видел таких судеб мужских! Польстившись на семейное счастье и получив от женщины зуботычину, они быстро сгорали, спиваясь от произошедшего ужаса. Его, орденоносца, уважаемого всеми за подвиги, как мальчишку выставлять на улицу? Срамить при всех и вообще глумиться над его жизнью и личностью, и судьбой? Давить, травить, уничтожать морально? У нас нет сил на это – ты понимаешь, Алексей? А женщина – она этого знать не хо чет. Ей дай деторождение, хозяйство, достаток. Другого она ничего знать не хочет. А у нас на это нет сил. Но если решил, конечно, иди.

Собрав простыню, одеяло и наволочку в один узел, всё общежитское, а в другой – свои вещи, Алексей вышел, несколько обескураженный разговором.

Кастелянша Капитолина Ивановна – полная, приятная и разговорчивая женщина, всегда в новом хрустящем халате, сидящем на ней, как мундир, по моде 40-х годов, когда военное было и нуждой и модой жизни, встретила его опытно и умягчающее.

– Белье принесли? Ага, давайте! Бельё сдавать – хорошо. Алексей Михалыч, ведь, говорят, вы женитесь? Сознайтесь ведь, правда? Как это достойно и романтично! Белье сдавать общежитское, менять его на свой дом и семью – хорошо. Говорят, она хорошая женщина? Правда, говорят, у нее ребенок? Но вы же солдат, Алексей Михалыч, вы же солдат! К детям нужно относиться только с одной точки зрения – мужественно. И любая женщина будет в ваших руках. Знаете, Алексей Михалыч, женщины любят мужественных, но большинство мужчин почему-то пасует перед детьми. А ведь это неправильно, Алексей Михалыч! Вот спросили бы меня – какую бы женщину я выбрала? Ах, ну не буду, не буду, вы смущаетесь. Пожалуйста, ставь те узел сюда и – где ваш бегунок? Я подпишу и всего хорошего вам в семейной жизни. И знайте: мы, общежитские, существуем только для того, чтобы помочь всем одиноким мужчинам обрести семью. Я очень рада и горжусь, что вы один из них. Дом и семья всегда лучше, чем наше убогое заведение. Позвольте сказать вам «Прощайте! Не возвращайтесь сюда. Дом и семья всегда лучше!»

«Из огня да в полымя», – отирая вспотевшую вдруг шею и выходя на воздух, сам себе проговорил Алексей. Он не ожидал, что его обычная послевоенная история – прибиться к какой-нибудь вдовушке – для женщин будет как сладкое к чаю, а для мужчин – как горький наезд на их, мужчин, права. Всё общество тогда было расколото на одиноких мужчин и женщин, которые заново, далеко не юными, должны были вновь найти друг друга.

Глава 19. Поездка в Клин

Утром мать сказала:

– Дядя Леша хочет тебя прокатить в Клин на своей машине. Ты как?

А я догадался, что он хочет прокатить до Клина её, а я уж как довесок. Хочешь – не хочешь – придется брать. Но я даже не предполагал, что это будет грузовая бортовая машина, с двумя контейнерами в кузове, для государственной и гражданской перевозки.

Мне дядя Лёша купил книжку про козлика в соседнем ларьке, а я ведь уже первоклассник, но зато доверил ручку боковой двери, которая поднимает и опускает стекло сколько хочешь раз. А ещё мне можно было пользоваться бардачком перед собой – положить туда свои вещи и эту книжку, чтоб не мешали смотреть в окно.

Потом мы поехали, и я до одури глазел на проскакивающие дома, машины, зелень. А они разговаривали между собой про всякие дела на весовой площадке, где работала мать.

Часа через полтора мы остановились у больших заводских ворот, минут на двадцать, пока он выгрузится. Потом доехали до городской столовой, перекусили и обратно в Москву.

Это было единственное за последнее время моё путешествие, и оно меня вдохновило. А за Клином, когда я попросился нарвать букет барашков, то увидел, что они целуются в кабине, и подумал: нравится мне или нет, но отца не вернешь, а взрослые и дети не могут одни жить. Почему-то все они живут парами. Придется это принять.

Через день мать сказала:

– Дядя Леша будет у нас ночевать.

Я подумал: ну ладно, я уже принял это там, у Клина, хотя мне хотелось получить что-то не такое бестолковое в качестве знакомства. Да, дядя Леша улыбался при встрече, но как-то неестественно. Подарком он хотел показать, что будет со мной дружить, а за весь день ни одного слова мне не сказал. И в глазах что-то колючее. То ли неприязненное, то ли виноватое.

Поздно вечером он тихо вошел в плаще, теплой кепке, молча разделся, умылся, поел и лег спать, отвернувшись к стене. Без единого слова.

А в меня закралось впечатление, что это хозяйка наняла работника что-то по дому делать, но не захотела своих домашних ущемлять в их праве спать отдельно и пихнула к нам, в нашу комнату. Раз вы квартиранты, то и семейный работник с вами.

Человек пришел на место отца, в семью и молчит? Не сказал «здравствуй», за руку не поздоровался, не спросил – понравилось тебе в тот раз? Не сказал: «Мы с тобой еще съездим». Ничего.

И так он приходил каждый раз, каждый вечер. Каждый вечер раздевался, мылся и ложился спать. И так было всю нашу жизнь на Народной. Мало того – когда собрались переезжать в Отрадное, мать сговорилась с ним, а мне сообщила на следующий день, чего никогда не было.

Я обиделся. С момента смерти отца все хождения за положенной комнатой, все события с хозяйкой – обо всём мать советовалась только со мной. И вдруг как отрезало. Я не знал, что думать. А уж как действовать – по малолетству совсем не представлял.

Много позже я понял, что это был человек, остановившийся в своем развитии. Но не по своей воле, а по воле двух войн. После них этот человек, выживший в двух войнах, отдал столько сил и здоровья государству, что не смог себя связать ни с какой женщиной для семьи, для продолжения рода. Это же сколько сил требует!

Он вернулся в Москву как демобилизованный, поступил на курсы шоферов, а потом в Мосуктек – возить контейнеры по государственным надобностям.

Он проведал семью, вернее свою сестру в родной воронежской деревне и опять приехал в Москву, потому что невесты у него в деревне не было. До войны – потому что он был еще мальчиш ка. А теперь деревня не подходила ему по кругозору: и в Финляндии он воевал, и на Курской дуге в окопах лежал при минус сорок трех градусах. И единственное, чего он теперь хотел – это сменить деревенского коня на городской грузовик.

Ему положено было общежитие, где он – ну, радостью это не назовешь – испытал теплые чувства к тем, кто, как и он, воевал и окончил войну. Но вместе с войной окончились и их силы.

Они добросовестно выполнили свой социальный долг. Работали и обходились минимумом общения, в размере дружбы по интересам. Интересы ценились ими только одни: не курить и не пить. Потому что шоферу нужны глаза и выдержка. Рулить-то по десять часов. Все, кто не режимил, – дисквалифицировались. Его же начальство отмечало за терпение и давало поздравительные грамоты к празднику, что было приятно. Но ценней всего были путевки в профильный санаторий в Железноводск. В долину нарзанов. Он был там не раз, и знакомился там с женщинами два раза.

В Железноводске он выбирал тихих и спокойных женщин, в годах, и гулял с ними на балюстраде с чугунными орлами, объясняя им, что хотел бы дружить, переписываться, а семью заводить ему поздно. Такие женщины – не те, что яркие, которые ищут мужа в два дня, говорили ему: «Да, будем дружить. Мы согласны. Возможно, вам и не нужна семья. Будем переписываться». Но когда они расставались и ему на общагу приходило письмо, он его выбрасывал, зная, что это никуда не ведет, что он не сможет завести семью. Он остался там, на войне, выложил все нервы и силы. Он не сможет ни с кем ничего разделить. Ну да, ходил на экскурсии вместе с женщинами, а потом выбрасывал их адреса. Женщина никогда не сможет понять – как это он отдаёт всё не ей? Ей всё равно нужен супруг.

Глава 20. Благословение сестры

Приехав к Лидке, Алексей быстро выкинул все мысли про других и про государство, а занялся своими непосредственными делами, из которых первое было – идти в ЗАГС расписаться. Решили идти без ребенка, чтобы не дразнить гусей общественности.

После, как мать и обещала, мы поехали на главную улицу Москвы, в студию фотографии, делать семейное фото.

Какой-то вертлявый человечек сначала предлагал варианты:

– Вам коричневые или черные?

Потом повел в черную комнату, рассадил всех, как манекенов, меня в середину, по-семейному. И мы получились отвратительными муляжами самих себя.

А на главной улице города мне было совсем не интересно. И угловой гастроном, куда пару раз заходили мы с матерью за живой рыбой, когда ездили к ней на работу, на весовую площадку, – не по нравился. Не сам по себе, а потому, что дядя Леша не захотел туда заходить, и у меня испортилось настроение. Я в расстройстве даже любимое свое здание вокзала с его башенками и с большим витражом в одном из павильонов не рассмотрел.

Дома мать стала рассказывать, зачем эти фотки нужны: это будут верительные грамоты в обеих семьях, удостоверяющие ее как жену – в дедовой семье, а его – как мужа – в его семье. В деревнях принято дарить такие фотки, чтобы люди рассказывали друг другу, кто с кем в каком родстве состоит. Понятно?

А потом были письма к дядилёшиной сестре в Воронеж с просьбой принять их. И опять мать объясняла, что перед росписью в роду бывают смотрины. Потом еще, правда, свадьба положена. Но для нашего второго брака мы с дядей Лёшей решили ограничиться смотринами у его сестры. Она после смерти матери стала для него самым близким человеком, с ней он в больших делах всегда советуется.

Потом мы ждали две недели ответ. Сестра ответила, что она всегда рада видеть своего брата:

«Всегда хорошо, если ты приедешь в деревню и обойдешь всех родственников. Но сейчас, раз это случилось в конце мая, когда в деревне большая запарка – посевная, и все люди в полях, приезжать неблагоразумно. Такие дела в деревне делаются осенью, после сбора урожая, как ты знаешь. На это седьмое ноября есть, государственный праздник. Уже намечена свадьба племянника и хорошо бы вы подстроились со своим приездом, как почетные гости на свадьбе молодых. На деле же пройдут смотрины твоей жены. Пользуясь случаем, передаю тебе привет от дяди твоего, Николая Анисимовича, от тетки твоей, Варвары Петровны», – писала сестра и дальше шло перечисление тех, кто хотел бы послать ему привет – с полдеревни. Их он быстро пробежал глазами с хорошим чувством, что побывал на родине. Уделав все дела, он опять погрузился в работу по двенадцать часов через день, а иногда и на сутки.

Я спрашиваю мать:

– А где же дядя Лёша?

– Он много работает и копит на синий двубортный костюм, чтобы поехать осенью к сестре.

– А в чем же вы тогда ходили расписываться?

– Так, кое в чем, – уклончиво ответила мать.

Я, не умея выдвинуть другую версию, просто обижался на него. Вот отец так бы не поступил. А дядя Лёша исчез! Работа у него-не работа, а он исчез! А нам так нужна помощь. Мы сидим и избываем свое одиночество тем, что мать вышивает «Девушку с кувшином» – выкройку ей дали на работе, а я сижу рядом и выпиливаю. И конца края этому не видно. Что делать – я не знаю. И кто нам поможет – я не вижу. И я молчу, молчу вглухую, чтоб не расстраивать мать и самому не расстраиваться.

А действительно, благословение сестры подействовало. «Вот уж никогда не думала! – удивлялась мать. – Всё так умно сестра рассчитала».

Осенью молодежная свадьба племянника оказалась очень хорошей нишей для представления роду их позднего второго брака. Без шума, без назойливого внимания сестра устроила тихие смотрины: брат и Лида. На его вопрос: «Как тебе моя супруга?» – сестра ответила: «С такой женщиной хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди».

Лидка была польщена велеречивостью выражения и высотой смыслов. Такие слова не стыдно будет и внукам повторить через много-много лет. Вот какая я была! Вот как обо мне говорили!

После таких окрыляющих слов она, как молодица, влетела в их свадебное действо – в знаменитую воронежскую матаню. Всю ночь кругом стола ходят, держась за руки, друг за другом, поют и топочут. Сначала в одну сторону топочут, потом в другую. Потом перерыв на выпивку, тосты и здравицы жениху и невесте, родителям, родне, гостям и всем пришедшим, и опять поют и топочут, поют и топочут. И так – всю ночь.

Мать с отчимом ехали обратно в Москву возбужденные и настроенные на семейную жизнь. Они так наэлектризовались свадьбой и гостями, так переполнены были праздничными, легкими впечатлениями от деревни и людей, впечатлениями, представляющими весь цикл человеческой жизни, что уговорились жить дружно, сообща, во всем помогая друг другу. Обещали не иметь тайн друг от друга, а ребенка воспитывать трудолюбивым и ответственным перед семьей. Сговорились родить себе общего ребенка и завести хозяйство, то есть достаток в доме. Ему – как мужчине – завести поросенка, а ей – курей.

– Да-да, – отвечала она в поезде, радуясь. – Так и начнем. И про себя: «К гинекологу только схожу и начнем».

Глава 21. Инспекция

Когда всё наладилось, мать написала дядьке Алексею письмо, что она восстановила семью. Опустила письмо в ящик и стала ждать. Я не понимал: чего можно ждать? Но оказалось, я ошибся. Через некоторое время к нам пожаловала с инспекцией Мотя, узнать, действительно ли всё так, как написано в письме?

– У нас законный брак, – вынула мать свидетельство. – И нормальное воспитание ребенка. Мальчику ведь мужское влияние нужно.

Мать сказала, что дядя Леша, к сожалению, на работе, и накормила свекровь обедом. После этого Мотя, по своей привычке, отерла двумя пальцами губы, поблагодарила за обед и попросила дать ей внука на один день.

Мать немного опешила, но сдержалась и разрешила ей взять меня с собой. Ведь помимо всего она хотела помощи.

– Хорошо, пусть поедет с тобой, – сказала она несколько натужно, но в правильном направлении.

По детской наивности я ужасно обрадовался. Ведь в моем окружении не было опекающих бабушек. Вот у Крезлапа какая-то Кока какие-то конфетки привозит. Но я слышал о городских бабушках, которые берут внуков, чтоб свозить их в цирк или зоопарк, покупают сладкое. Мотя приехала из города – почему бы ей не быть такой же опекающей бабушкой?

Но как только мы дошли до станции и сели в полупустой по случаю воскресенья вагон – все пригородные сидят дома, это на буднях они шастают работать – она тут же, снова отерев двумя пальцами рот, спросила:

– А что, Акимушка, отчим бьет тебя ай нет?

Я вдруг понял, что правду говорить нельзя. Наверно, из-за резкой смены её настроения. Когда мать говорила, что живет с новым мужем, Мотя была благостная, со всем согласная, а тут её вдруг что-то взволновало. Я понял, что подведу мать, если пожалуюсь на отчима, и я сказал:

– Нет, что ты, бабушка!

Она опять, отерев пальцами губы, сказала:

– Да? Ну ладно.

А через некоторое время произнесла еще одну фразу, печально: «Вот такие дела, Акимушка». И больше в электричке не сказала ни слова.

Я надеялся – вдруг мы поедем в цирк или в зоопарк? Но мы почему-то вылезли на Беговой и пошли в гору к Ваганьковскому кладбищу. Не спрашивая меня ни о чем и ничего не говоря, она вошла в во рота и обогнула двухэтажный барак посреди кладбища. Там нелепо и совершенно невозможно шла обычная людская жизнь. Потом на этом месте поставили колумбарий, и все, кто радовался сносу дома, сразу опечалились, потому что убирать могилки стало некому. Весь дом специализировался в этом направлении и этим жил. А кто другим жил – здесь не удерживался.

От дома мы пошли к могиле моего отца.

Место неудачное, матерью не любимое. С ней никто не советовался про это место и вообще, она считала, это были даром выброшенные деньги, в угоду рейтингу деверя: своих министерских он не мог пригласить на поминки куда-то за Москву. А с документами и того хуже: захоронение было без права позже туда захоранивать.

Мотя что-то рассыпала по могилке, говорила мне, что я должен навещать её, что здесь похоронен отец. А мне было неприятно и отвратительно. Я и так знаю, кто тут лежит. Я только не знаю, зачем в 1955 году меня сюда привозили? Зачем вынимали из машины гроб с каким-то мертвым человеком, похожим на изуродованного отца? Весь какой-то синий, опухший, да еще в пиджаке, когда тут и в пальто замерзнешь. Морозина-то был жуткий. А потом эта белая тетка с крыльями в какой-то клетке. Как вцепится своими глазами, когда гроб к могиле провожали. Все взрослые чинно стояли, а Мотя заорала: «Иди с отцом прощаться!» С каким отцом? Я видел только смерть и больше никого. Что она ко мне пристала? Я схватился за соседнюю ограду руками и рыдал. И пауза тянулась долго, пока мать истерично не крикнула: «Да оставьте вы ребенка в покое!»

Но могилкой всё не окончилось. Конечно, Мотя повела меня в кладбищенскую церковь, где так же лежала смерть в гробах, ожидая своего отпевания, и люди отвратительно не замечали, что рядом с ними смерть, а ходили, как будто это их не касается, какие-то свечки покупали. Но как же? Это же смерть! На нее нельзя смотреть! Все должны бежать вон отсюда, а она меня сюда привела и тоже со свечками какими-то путается – что за здравие, что за упокой. Когда уж мы отсюда выйдем?

Когда мы вышли из церкви, то в ее глазах я не увидел ужаса встречи со смертью, что меня удивило. Я увидел желание на это смотреть, раз она сюда приехала.

– Бабушка, а что же будет с теми, которые в гробах лежат?

– Отпевать будут, а потом захоронят, – как об обычном деле сказала она.

«Но это же смерть! Как же ее отпевать будут и как же ее захоронят? Она же не птица, её ведь сеткой не поймаешь?» – так я думал, но спросить не решился. Потому что она старше меня, потому что мало знал ее, буквально два-три раза видел. А у чужого человека не спросишь.

Мне кажется, после кладбища я уже не мечтал о дальнейшем общении. Так разнился её план с моим. Но вот подошел трамвай, мы сели в него и проехали несколько остановок. Она, взяв меня за руку, вышла со мной как будто к себе домой. Сейчас мне кажется, это где-то на Шмитовском, недалеко от кладбища. Мы куда-то немного прошли и позвонили в какую-то квартиру.

Нам открыла очень полная, в большой белой кофте, женщина, похожая на Мотю, но больше, чем она, и сказала менторским тоном:

– Ну что? Привезла внучонка? Ну, покажи, покажи!

Но смотреть на меня не стала, повернулась и пошла в чайную комнату, затылком обинуясь к Моте: «На улице холодно, иди чай пить, а мальца пусть Катя Валерке подбросит. Он все равно следователем хочет быть, ему надо уметь вопросы задавать, пусть потренируется».

В проеме стоял чайный столик, чайный сервиз на четыре персоны и три пожилых женщины принялись разливать чай и беседовать. Меня, как заключенного, повели в противоположную сторону. Подневольно и молча. И пихнули в комнату с пятнадцатилетним подростком, который сидел за столом в позе грозного следователя. Перед ним был чистый лист бумаги, а справа учебник «Основы криминалистики».

Он вежливо, как взрослый, протянул мне руку, слегка приподнявшись на стуле, и сказал:

– Проходите, проходите, – сказал с той вежливостью, с какой шипят змеи, чтобы укусить потом насмерть.

– Да, я вас слушаю, – и он потянулся в кресле. – Ой, извините, извините, это из другого учебника, – вдруг перебил он сам себя. – Это из учебника «Основы юриспруденции». Это у нас необязательный предмет. Обязательный – «Что должен знать следователь НКВД по поводу своей работы». – Да, начнем. Так. Откуда вы?

Я назвал место.

– А папа и мама есть? У нас беседа, беседа! Энергичней! Дружеская беседа!

– Да. Есть.

А потом, сбившись, говорю:

– То есть мама есть, а папы нет.

– А кто есть вместо папы?

– Сначала никого не было. Дядя Леша ходил.

– Дядя Леша? Это кто?

– Дядя Леша – это папин друг.

– Папин друг? А что же папа?

– А папа погиб.

– Да? Погиб? А потом что?

– А потом появился дядя Леша-два. Наша соседка просила звать его папой.

– Да. А ты что?

– Я вижу, что это не папа. Я не могу его звать «папа». Поэтому я и спросил, нет ли еще какого слова, если «дядя Леша» – не подходит. Может, какое третье слово есть?

– Да, и что?

– Соседка сказала, что третьего слова нет. Но потом оказалось, что оно все-таки есть. Правда, я узнал это через полгода, случайно. Соседка спросила, имея в виду именно дядю Лешу, но назвала его третьим словом. Отчим – третье слово.

– И что теперь?

– Теперь мне стыдно за те полгода, когда я насильно называл его папой. Я никак его не называю. А другим говорю – отчим.

На этом дверь открылась, и Мотя позвала меня. Честно, если бы она не позвала, со мной случился бы коллапс. Я больше не мог в допросительном тоне разговаривать с человеком старше меня на восемь лет. Я постарался побыстрее перебежать к бабке.

– Ну, хорошо, хорошо, – потирая руки, как взрослый, удовлетворенный беседой, сказал Валера. – Хорошо поговорили. Вы заезжайте, заезжайте, еще поговорим.

Я зарылся от ужаса в свое пальто на вешалке и копался в нем столько, чтобы в открытую бабкой дверь сразу выскочить на улицу. Как мы ехали обратно – совершенно не помню. Зато я понял, что у нее было две задачи: узнать насчет брака матери и показать меня своим родственникам. Больше ее ничего не интересовало.

И больше мы не встречались.

Глава 22. Курганы

Отчаянно жаркий май первого года школы был торпедирован объявлением в предпоследний день: не учимся, идем в поход. И полетели наконец-то в тартарары и теплая форма, и набитый портфель. Налегке, в домашнем, как взрослые – руки в карманы, пришли мы загодя к школе и бурно стали обсуждать, куда нас поведут.

Одни говорили, что на север, там колхоз в деревне Акишево, а в колхозе конюшня и в ней лошади. Вот их и поведут смотреть. Другие возражали, что никаких лошадей, кроме одной старой клячи там нет. Всех татарам на мясо сдали, они едят конину. Третьи говорили, что нет, поведут на юг по главной – Интернациональной улице – до аэропорта, смотреть, как садятся самолеты на Внуковский аэродром. Четвертые говорили – ничего интересного там нет, поведут на запад, где кирпичный завод и огромные печи. Там машина кирпичей въезжает в печь и их обжигают. А пятые говорили, что нет, поведут, как и всегда по праздникам, только на восток, где у нас правительственный поворот на правительственные дачи. И там мы увидим, возможно, своих вождей и будем махать им рукой.

Потом подошли учителя. Наша – уныло пожилая первого «А» и их – первого «Б» – озорно молоденькая. Позже подошел географ – высокий представительный мужчина в шляпе. Он у нас даже не преподавал. Он в средних классах уроки вел.

Нас построили. Впереди нас встали учителя, позади – пионервожатая, и мы пошли. Ни на север, ни на юг, ни на запад, ни на восток – никуда из перечисленных мест в нашем споре. А сразу за школу, по тропинке, поросшей бурьяном, в направлении деревни Красная Горка, в поля. Не доходя до деревни метров триста, остановились в ничем не примечательном месте. Ну, может быть, только трава тут была как-то особенно зелена.

– Остановиться! – передали по цепочке.

И еще:

– Осторожно, не замочите ноги!

И мы в недоумении остановились.

– Для нормальной жизни человеку нужно надежное место и устойчивая дорога, – начал географ. – Место нужно для строительства дома и ведения хозяйства. А дорога, чтобы обмениваться с соседями товарами, навыками и мыслями. О месте вам будут говорить в четвертом классе, а о дороге мы будем говорить сейчас, – географ не разбирался в возрастах, как и все географы, и начал читать нам, первоклашкам, лекцию, как привык читать в среднем звене, без скидок на возраст.

– Место было найдено нашими предками в двадцати пяти километрах отсюда, в Москве. А дорога – вот она. Старый Смоленский тракт, в километре отсюда. Начиналась она так: выправляли и связывали охотничьи тропы от Москвы до Смоленска. При дороге стали появляться ямские деревни, где можно было нанять лошадей. Около одной из них мы сейчас и стоим. Это незамысловатое болотце впереди – главная ценность ямской деревни. Здесь бьют родники, и вода по канавкам сбегает в общественный деревенский пруд. Лошадь не может без овса, сена и чистой воды. Ни из какой мутной лужи она пить не будет.

Географ выглядел, как волк: седые волосы, крупный нос и узкое лицо. Бр-р-р.

– Далее, до следующего пруда идет сухое русло. Но это только летом. Следующий пруд весной наполняется талой водой. Его мы тоже сегодня увидим. Это так называемое Решетниковское озеро. Да, кроме воды для лошадей нужны овес и сено, и по первости крестьяне вырубали лес и сжигали его, чтобы получить поля для посева. И только со второго пруда начинается собственно река Самынка, местная достопримечательность. Протяженностью 8 километров, впадает в Москва-реку неподалеку от деревни Барвиха. А сейчас, с заходом на лесную поляну для игр, мы будем двигаться к Решетниковскому озеру. Да, мы будем проходить правительственное шоссе, так что, если проедет милиционер на мотоцикле или правительственная машина – не лыбиться, не делать рожицы, не показывать пальцем и вообще не своевольничать! А идти гуськом, смотря впереди идущему в затылок!

Самозабвенно любя свой предмет, географ не делал никаких скидок на возраст, а говорил, как по-писанному, одно содержание. Нам, первоклашкам, это было непривычно. Мы построились, ошеломленные.

Получалось, что из какого-то маленького болотца, он, как землекоп, но без лопаты, одними словами выкопал что-то такое большое и непонятное, которое назвал патриотизмом и что призвал иметь при себе всю жизнь, как одну из неукоснительных в жизни обязанностей.

Нас опять построили, опять приделали нам голову из учителей и хвост из вожатых, и мы пошли. Неожиданно поход понравился, хотя и не сразу. Идти по набитой устойчивой тропке рядом с шоссе, в тени больших дубов-гекатонхейров, обдуваемых легким, как морской бриз, ветерком, было приятно.

А вот игра на лесной поляне как-то не задалась. Как только вошли – стало парко и душно. Сухие опавшие листья таили под собой непросохшую влагу. Ни волейбол, ни штандер девочек, ни их букетики медуниц и желтых цветов вроде куриной слепоты, а равно как и мальчиковые залезания на упавшие деревья и перепрыгивания, не заняли никого надолго. То один упал и промок, то второй упал и испачкался.

Учителя и вожатые, начав с предупреждений, быстро перешли к запретам, а потом и сами поняли, что надо уходить, если они не хотят, чтобы дети вывозились, как поросята. Надо возвращаться на тропку. Собрали, утихомирили, построили, вышли. Пересекли шоссе, полюбовались у плотины, как маленькая плотвичка, смешно и задорно сверкая на солнце, перекатывается из озера по лотку, а дальше в речку и в туннель под шоссе, между ветлами плотины.

Прошли берегом озера, обходя хозпостройки, и вышли к старому выезду, он же въезд в усадьбу. Большая зрелая еловая аллея, еще аж с ХIХ века, конечно, уже никому не нужная, тогда как шоссе проложено в 30-х годах ХХ века. Все ахнули, увидев впереди под собой большое, чистое и гладкое зеркало воды. Спустились к нему бочком, увидели на холме большой двухэтажный усадебный дом, крашеный синей краской, большой квадрат лугового партера, спускающегося к озеру, и две колоннады больших зрелых елей, обрамляющих партер.

Мы впервые видели величественное и не знали, как к этому отнестись. Как к нецелесообразному? Как к страшному, если ночь, или как к отжившему, непонятному? Ну а дальше – как всегда в серьезных походах бывает. После трех четвертей похода кончаются силы, последняя четверть – тянись, как хочешь. Нотациями старших или противностью ко всему на свете, потому что ты устал, да еще под палящим солнцем, да еще по заливному лугу, да еще в город до первых домов под старыми липами… И потом повалиться в траву у изгороди и видеть, как побежали вожатые за водой. А после паузы, напившись, девчонки начали трещать, что им так и не дали по-настоящему, как следует поиграть, а сырость в лесу не помеха…

Мальчики долго молчали. Позже и у них возникло несогласие. Как же так? Во всем походе единственное достойное мальчиковое событие – курганы. И те мы прошли мимо, даже не остановились. И географ нам ничего про них не сказал, что бы там могло лежать.

Потом, еще немного посидев, пять человек из нашего класса хотели отчалить. Оказывается, они тут живут, счастливчики, рядом с лесной тайной: Шум, Зуб, Пригож, Гордеев, ну и конечно Крезлап.

Кстати, он – единственный, кто не согласился, что мы действительно ничего больше не можем сказать по поводу лесной тайны. У него было еще кое-что. Например, гипотетически предположить, что там могло лежать. И он сказал:

– Должно быть, в курганах остались лежать немецкие автоматы.

Все мальчики разволновались и воспряли.

– И замурованы там немецкие пулеметы. И где-то сбоку патронов много, – наяривал Крезлап.

Мальчики уже готовы были бежать к географу и просить вернуть их обратно.

– А каски и наградные кресты – обязательно, – не унимался Крезлап. – А без карт взятия Москвы и дензнаков диверсантам, помогающим немцам, курганов не бывает.

Тут уж, видно, он пересолил, так что все засомневались и решили пойти спросить у вожатых.

– Нет, – сказал вожатый, – немецкого там ничего нет, скорее там от первой Отечественной войны предметы.

– Какой-какой? – не поняли мы.

– Ну, с немцами мы дрались в ХХ веке во вторую Отечественную. А первая Отечественная была в девятнадцатом, с французом. Ну, Наполеона знаете?

– Так это еще лучше… – не сдавался Крезлап. – Там, значит, сабли, кремниевые ружья, кивера, барабаны, наградные звезды. Упряжь для боевой лошади. А еще франки.

Мол, всё равно есть смысл идти с лопатой и копать. Все вновь очень заинтересовались. И вновь от пересола охладели. Ну заливает! Как в кино! И все потихонечку начали расходиться.

Пожав плечами, вожатый пошел к себе. Пусть лежит то, что хотите.

Пять человек, живущих здесь, уже ушли, а мне еще переть и переть домой. А они рядом с тайной живут.

После отчаливания нижнеотрадненских, а именно так называлось это место поселка, идея курганов, такая большая и бурная, вдруг истончилась и стала заунывной точкой внутри меня.

Да-а-а, им-то хорошо жить с лесной тайной. Им-то хорошо всем вместе… А каково мне, восьмилетнему мальчику, одному на всю улицу? Да еще идти туда два часа. Короче, завидовал я им, шлепая по неизвестной пока мне местности: птицеферма, стог сена, конюшня с одной-единственной лошадью и густым запахом конского пота, школа. А потом известно – школьный пруд и наша улица.

Глава 23. Получение смотровых

Когда через два месяца пришла бумага явиться в исполком Подгороднего, мать была так обессилена и так устала ходить по учреждениям, что не могла взять в голову, зачем её вызывают? Еще что ли мучить? Я этого больше не выдержу. Но сила государственной бумаги все-таки заставила ее идти.

Она хотела было опять занять очередь к Брикетову, с которого всё начиналось и которого видеть она уже не могла, но секретарша вдруг расторопно завернула её и затараторила:

– Гражданочка, гражданочка! Вам сюда! Ко мне! Вот вам три смотровых! Одну из них выберете, две других нам верните.

Она пошла. Барак у железной дороги. А мужа ночью сбросили с поезда. Нет, я не могу на это смотреть каждый день.

Вторая – четыреста метров от правительственного поворота. Ах, какой домик! Вот бы мне такой! И с участком! Да, как раз он мне и записан.

Но когда вошла – печка развалена. Но мать не сдалась. Думает – замажу глиной, начну жить. Взяла лопату, вышла, начала огород копать. Слышит – смешок. Не придала этому значения. Копает дальше. Опять смешок. Оглянулась – никого. Копает дальше. Опять явственно – молодых ребят. Не может понять, откуда. Ясно – её спина их возбудила, она же разнагишалась. Поднимает глаза в сторону шоссе – а там, не знаю, как это называется, в общем, хитренько поставлена дежурка с кроватями. Вся в стекле. Трехэтажное стеклянное здание на взвод солдат – расширенный патруль на правительственной дороге.

Ну нет! Со зрителями она жить не захотела. Пошла к школе, забрала меня, и мы пошли по третьему адресу. Я был поражен. Мы идем сначала мимо деревни, пересекаем Самынку. Правда, я не понял, почему она сухая. Географ в походе говорил, что она вроде как течет. Я не сообразил, что воду забирает пруд, вокруг которого стоят дома. Нижний хозяйственный пруд забирает воду. Так что на лето русло остается сухим и по нему ходят в Нижнее Отрадное. А в Решетниковское озеро вода собирается ниже по течению ручьями и притоками. А уж весной вся уйма воды со всех полей, ломая плотины, заполняет всё русло.

А сейчас мы приходим с матерью на место, что рядом с домом Крезлапа в Нижнем Отрадном. И я так обрадовался, что буду теперь жить рядом с курганами и Крезлапом. Завтра же взять лопату, зайти за ним и бежать открывать тайну курганов!

На следующее утро я сходил в школу за аттестационным листом. Мда-а, так себе отметки, между тройкой и четверкой. И стал ждать мать у школьного пруда, потихоньку сосредотачиваясь на том, что она вчера сказала про переезд, и всё больше и больше раздражаясь по этому поводу.

Это что же такое получается? Такое важное, даже главное в нашей семейной жизни событие, как переезд, совершается без меня? Силами только взрослых – матери и дяди Леши с машиной? А я, вы ходит, никто? Я – ребенок? Я – ребенок, да. Но наполовину. А вторая моя половина – заместитель умершего отца в партнерских беседах матери. Почему-то мать раньше понимала это, уважала это и гордилась этим. И восхищалась этим. И жила этим, как и я. Без этого мы бы не выжили после смерти отца. А тут вдруг она проигнорировала меня как своего партнера, оставив меня только как своего ребенка. А мне этого мало. Я с этим не согласен.

И я так себя накрутил, что, когда мать пришла за мной, от обиды я и глядеть на нее не мог. Молчал и на все ее детские вопросы ко мне по поводу отметок отворачивался. На все ее попытки пойти напролом – «Ну что такое, Акимушка? Что случилось?» – я отмалчивался, дул губы. Потом она поняла, что напрямую не пролезет и догадалась сыграть в партнерство. Я никогда не мог противиться этому, был рад и признателен.

– Ах, это! Подумаешь событие! Кровать да два узла перевезти! Один с посудой, другой – с бельем. Тоже мне событие! А вот нас ждет событие настоящее, и мы поедем туда всей семьей! Ты, я и дядя Леша!

– Что-что? – спросил я обескураженно.

– Я прочитала на днях на столбе объявление, что продается шкаф. В воскресенье мы поедем за ним. Вот это будет настоящее семейное событие! В шкаф мы переложим в кои-то веки всё-всё, что постоянно лежит на подоконнике да на стульях, положим по полочкам, повесим, куда надо. И даже одну полочку я тебе выделю для твоего лобзика и фанерок.

Разговор как с партнером, как с заместителем отца – вот это мне всегда нравилось в матери и всегда окрыляло. Я признательно взял ее за руку, и так за руку мы и пошли в новый дом, в новые жилусловия. В семиметровую комнату. Но свою, а не съемную.

Глава 24. Шкаф

Сначала мне казалось, что дядя Леша – с материной работы. Один раз он приглашал нас с матерью покататься на машине в Клин, познакомиться. Потом он стал приезжать к нам на Народную поздно вечером, раздевался, умывался, молча ел, что мать подаст, и ложился спать. Со мной он уже не заговаривал, а утром уезжал к себе на работу, так что мне стало казаться, что он не с материной работы, а хозяйский работник, которого хозяйке некуда поселить, и она попросила мать, как свою жиличку, поместить его как-нибудь у себя.

А когда мать сказала, что нам дали комнату семь метров по потере кормильца и мы скоро уезжаем отсюда, я надеялся, что поедем мы с матерью, а его оставим здесь.

Утром я взял мать за руку, и мы пошли на железнодорожную станцию, в центр Подгороднего, где всё магазины, продукты, промтовары, керосин, и ходят электрички до го рода.

Мать шла, как это всегда в ней было перед большой семейной покупкой, заранее волнуясь, и потому молча и не мешала мне думать про себя.

Понятное дело, плохо столько лет не иметь женских хозяйственных полочек из-за неимения собственного жилья. Наконец его дали – семь метров в полуподвале, экая роскошь! С окном на корни георгинов, посаженных теми, кто живет выше. Зато свое, как говорит мать.

На переходе через шоссе, которое в Подгороднем идет параллельно железной дороге, мать остановилась:

– Сейчас дядя Леша подъедет, подождем.

Я согласно кивнул, не выпуская руку из руки матери. Так мы и стояли, держа друг друга за руки, в ожидании машины.

Когда машина подъехала – большая грузовая с контейнером за бортом, из нее вышел пожилой мужчина, усталый, в брезентовом халате и поношенной большой кепке. Я сначала даже не понял, что это дядя Леша. Так разительно он отличался от того дяди Леши двухмесячной давности, дяди Леши первой встречи в городе, в апреле. Мы вот так же с матерью стояли и ждали его на тротуаре. И он как-то залихватски подъехал, будто на тройке, на своем грузовике, молодцевато выскочил из машины, в темной робе, но улыбчивый, с чубом из-под кепки, и начал нас дружелюбно подсаживать в кабину, как будто это была, по крайней мере, какая-нибудь легковушка. Он широко улыбался, а мать скромничала и пунцовела, довольная. А мне он совал книжку-распашонку про козленка из киоска «Союзпечать». Мы тогда ездили, как мне сказала мать, кататься на машине в Клин, а вышло по взрослому – знакомиться.

Теперь, в Подгороднем, спустя два месяца, он вышел к нам буднично и рассказал, как трудно ему было получить путевку именно в эту сторону. У них в колонне с этим делом строго. Меня вот здесь на пятачке милиция проверила. Мать сказала ему в ответ: «Вот сюда, Лёш, езжай» и махнула в сторону железнодорожной станции, до которой мы не дошли метров пятьсот. А он возразил ей, не глядя на нее, распутывая какую-то веревку в руках:

– Видишь – знак висит? Проезд запрещен, придется в объезд.

– В объезд? – с недоумением проговорила мать, никогда не пользовавшаяся личным транспортом, а только электричкой «Ржевка – Подгородний». Ей было обидно, но он не стал ее утешать. Он был с ночи.

Потом мы усаживались. Сначала он обошел машину и сел за руль. Нагнувшись в кабине, открыл нам дверцу. И в кабину сначала полезла мать, в середину, потом полез я, чтобы сесть с краю, у бардачка – единственное, что я выучил из той клинской поездки на машине, с его подачи, конечно. Потом все захлопывали мою дверь.

В конце концов, это даже неплохо, что мы объедем весь Подгородний и увидим его с той стороны, увидеть которую никогда раньше не доводилось.

Железная дорога делила Подгородний примерно пополам, и мы всегда от железной дороги ходили только в свою правую сторону и никогда на противоположную. Посмотрим, что там за народ ходит, какие дома стоят, думал я, когда мы поехали. Но когда мы обогнули Подгородний, оказалось, что там, к моему разочарованию, ничего интересного, что там все то же, что и на нашей стороне. Всё те же заводские серые бараки кирпичного завода, и всё те же люди в телагах и кирзе. Поэтому, когда мы подъехали к какому-то серому, видавшему виды забору с глухой некрашеной калиткой, я и не ждал ничего примечательного, тем более что навстречу, на наш стук, дверь открыл маленький пожилой мужчина, почти старик, в серой телаге. Правда, вместо кирзы на его босых ногах были почему-то галоши. С первых его слов меня удивила в нем учрежденческая городская любезность, с которой он, непонятно почему, ласково встретил нас, обращаясь преимущественно к матери, молодой, здоровой, крупной тридцатипятилетней женщине.

– Да, да, проходите, пожалуйста, через участок и направо. Я сделал так, как мы с вами условились. Шкаф ждет вас. Нет, нет, дальше, в коттедж проходите. А это моя жена, она сейчас занята, – показал он на пожилую женщину, копающуюся в грядках и не обращающую на нас никакого внимания.

Мы прошли тропкой посредине участка, оставляя справа небольшой трехоконный, почти игрушечный, очень старый деревянный дом в деревенском стиле. Прошли почти до конца к новому, в функциональном стиле, никогда не виданному еще в Подгороднем коттеджу – легкому дому из струганных досок, с большими во всю стену окнами на южную сторону, где каждый сантиметр – только для отдыха. И вошли в дверь под навесом в дальнем от калитки углу.

Мать шла, немного волнуясь, как и всегда, когда большое дело вынуждало ее встречаться с новыми незнакомыми людьми. Мы трое вошли в коттедж и остолбенели. На нас смотрела (тоже виденная впервые) большая зеркальная стена во всю заднюю стену коттеджа. Она отражала во всю ширь (и это было самое непереносимое и восхитительное) голубое пространство неба в июньских облачках. В середине картины высокие мачтовые сосны величаво покачивали на ветру свои кроны, а внизу цвели роскошные бордовые и белые пионы. По всем-всем грядкам, что были на участке. И всё это заливало яркое, безудержное, задорное солнце.

От такой картины у нас захватило дух. Мы не могли ни слова сказать, ни шага сделать. Нам вдруг показалось, что вот она – семейная надежда, которую мы алкаем, вот что мы хотим построить и вот как должно выглядеть реальное семейное счастье уже сейчас, раз мы все трое хотим и согласны жить семьей.

А рядом у стены неуклюже и сумрачно, как бы вне теперешнего времени, стоял громоздкий и темный, никому не нужный шкаф и в новом времени остро ощущал свою ненужность. Всем своим жалким видом он как бы подталкивал нас к последней, самой дерзновенной мысли – вот где вам размещать свое семейное счастье. И оттого, что зрительный образ настоящего семейного счастья был нам только что явлен сейчас и здесь, мы не могли пошевелиться и стояли, как завороженные, будто перед каким-то откровением.

Пожилой мужчина, почти старик, в серой телаге и галошах на босу ногу и подскочившая к нему вплотную жена, некрасивая, потная, в безобразно домашнем, вылинявшем платье, с испачканными навозом руками, вдруг уловили свой промах, глядя на нас, наивных. Поскаредничали, не вынесли старый шкаф до калитки, а впустили людей сюда, в свое тайное. И пожилой мужчина употребил всё свое красноречие, чтобы сбалансировать ситуацию.

– Ну что вы расстроились? – заговорил он негромко и медоточиво, подвигая нас в обход горки свежих стружек посреди коттеджа – последнее усилие перед въездом. – Это ценой всей жизни получается. Выучиться, отработать в заводоуправлении, что напротив, получить участок, перевести жену из машинисток заводоуправления в семейные садоводы и десять лет, не разгибаясь, сажать, руки в навозе, цветы и продавать их на рынке. И только тогда … А вы еще в самом начале, как я понял? Вам еще над достатком трудиться и трудиться.

Он довел нас до вдруг ставшим неприятным шкафа, который еще утром был пределом нашего мечтания, и продолжил, положа руку на шкаф и похлопывая его легонько по боку, как верного конягу.

– Этот шкаф – отличный помощник. Верой и правдой служил нам всю жизнь, добротен и надежен, и мы никогда бы не решились с ним расстаться, если бы не новые времена и возможности. Думаю, он и вам сослужит верную службу. Для начала это очень хорошее приобретение. Здесь есть и зеркало, и отделение для одежды, и посудные полочки, и большой обувной ящик. Вот, вот, смотрите…

С его слов мы вдруг опамятовали. Нам стало стыдно за свои наивные, неуправляемые и ни на чем реальном не основанные мечтания. Мы застыдились, будто захотели чего-то чужого и будто нас даже уличили в этом. А мы ведь ничего плохого не хотели. Мы не знали, как это с нами получилось.

Поэтому мы быстренько-быстренько осмотрели шкаф и, положив его с хозяином на бочок, поспешили вынести. Взгромоздили в контейнер и, согласившись с хозяином, что да, на всякий случай надо колом закрепить его в контейнере, чтобы он не «гулял» при поездке, раскланялись и поехали. Хозяйка за калитку так и не вышла.

Дорога перемалывает всё. Дорога втягивает тебя в свое натужное ощущение пути, выпотрашивая из тебя горячее, остужая его, вводя в норму собственную суть. Пережив непрошенный эмоциональный подъем, пережив и виноватость за него, каждый из нас предался своим излюбленным на то время предощущениям начала новой семейной и обязательно счастливой жизни.

Может быть, каждый из нас арьергардно немножко понедоумевал, как это мы так, не сговариваясь и всё такое, были все трое зачарованы? Но накатил смешной грибной дождь, когда хочется крупные теплые капли хватать руками, заулыбалось промытое солнце, и на небо выпряглась царственная, ни с чем не сравнимая радуга.

В виду ничейной (таким образом и его) радуги, дядя Леша, руля, думал: «Что предложила Любка, привратница на Ржевской-товарне? Жить якобы братом, с ней и с ее мужем в их комнате, но в разные смены с мужем? Когда муж уходит на работу – мы с тобой занимаемся любовью. Это чистейшей воды авантюра. Авантюра замешана на обмане. А на обмане долго не проживешь. Не крестьянское это дело – обманом жить. Крестьянин должен не менее как на год свой севооборот рассчитать. И не менее чем на сто лет рассчитать дом. И на вечность рассчитать род. А она что? Вот такие они, городские, им бы урвать сегодня, а что завтра – их не волнует. Я ее спрашиваю – а завтра-то что? Смеется. Я говорю: рожа битая, задница поротая? А ей плевать. Ничего, говорит, проморгаемся. Ну, раз-другой по бьет, а раз-другой так побранится, да и отстанет.

Нет, разве это дело? Во всем нужна основательность, а тем более в таком деле, как брак. Вот Лидка. Я ей муж, она мне жена, мы вместе хотим поднимать свое хозяйство. Всё на законных основаниях. Никто шушукаться в подворотне не будет, нелицеприятные разговоры вести. Пусть и с ребенком она. Что ж, мужское дело я знаю. Опыт солдатский передам. Мальчонке это всегда пригодится. Хозяйством основательно займемся, как положено. Чтоб людям не стыдно в глаза посмотреть и себя показать. Хочу степенную жену и достаток, а не какие-то зазаборные шашни. Я уже не молодой».

Мать, глядя с надеждой и умилением на красочную, невесть откуда взявшуюся дугу, думала: «Я-то попалась, считала – раз друг мужа, значит во всем равен ему. А он – оказалось – полная противоположность мужу. Муж открытый, широкий и нерасчетливый человек. Всё бы ему с компанией. Всех бы ему веселить, радовать, устраивать праздники. А этот – нет, этот себе на уме. Муж всё совместные планы строил, общие с партнером, любил о них рассказывать. А друг мужа – нет, у него только свои планы и никогда о них не рассказывал и как ты будешь дальше жить – его абсолютно не интересовало. Он ни в чем помогать партнеру не будет и никогда не скажет, как поступить. А спросишь – или выкрутится или впрямую нагрубит – отстань. Разве это муж? И чего я, дура, с ним целый год проваландалась? Всё чего-то ждала. Правильно, что я с ним порвала. Конечно, в постели хорош. И себе хорош, и тебя не забудет. Поискусней и мужа будет. Тот горяч, но разбрасывается, а этот опытен и терпелив. Но забыть придется. Это не муж, которого помнишь всегда, хотя он и мертв.

А теперешний дядя Леша – прост и неискушен. Без любви, зато надежен, зато сообща своим горбом достаток добывать будем. А мне привыкать что ли? С детства отец к работе приучил. Да и мальчонке мужская рука нужна. Устала я одна с ним. И работай – я, и воспитывай – я, и хозяйство – я. Пусть мужчина тоже свою ношу семейную несет».

А я взирал, как и все дети взирают на радугу, как на нерукотворное чудо, которое никем не создано, но радует всех. Это же тебе не город, где сколько хочешь впечатлений: вышел на вокзале – вот тебе трамвай, поехал в парк Горького – вот тебе колесо обзора. Непредсказуемая радость, которой так мало в Подгороднем. И ничем не хуже, чем их американский пейзаж.

Да, я хочу дружить, но в садике не получилось. Был на Спортивной друг, но много ли надружишь, если ты в садике шесть дней, а один день дома? Всё спехом. А на Народной с хозяйкой все дома прошли – ни одного мальчика. А с девчонками я не хочу. Ну их, какие-то они не такие.

Да-а, вот бы здесь, на новом месте, ребят было много и мне бы друг заветный нашелся, чтобы дружить всегда-всегда, и ссоры, и невзгоды сообща и честно преодолевать.

В пути все молчали, и каждый говорил себе: «Ну я ведь не хотел чужого счастья, не хотел и своего даром. Почему же я так, как к чуду, прилип к виду чужого счастья?»

Ответа не было ни у кого. Реальность семейного счастья как процесса, который рисовался бы пошагово, была вдруг перечеркнута видением семейного счастья как итога. И мы не знали, что бороться с этим бесполезно. Подобное можно было только изжить со временем или вытеснить чем-либо другим. Молчали до поворота на свою дорогу. Молчали и до второго поворота.

Потом мы свернули с Красногорского шоссе – это дачная правительственная дорога – на Верхнеотрадненскую бетонку. Дальше правительственные и академические дачи до самого конца, до спуска, никак не оформленного. По нему ездили только в сухую погоду. И тут пошел сильный дождь, над нами высоко в небе и одновременно рядом (всегда как-то на большом бугре высокое рядом с то бой) висела черная туча, а позади кабины угрожающе нависал контейнер. Единственное, что можно было сделать, – это быстро и опытно спуститься в надежде, что земля еще не промокла, промок только верхний слой, и нам всё-таки удастся удержать машину в приемлемых рамках. То есть надо было проявить мужское и шоферское геройство. Дядя Леша напрягся, начал быстро перебирать руками всякие ручки, мы с матерью молчали, затаив дыхание, а машина медленно, но неуклонно начала ползти вбок и в яму.

Благополучно спустившись в зеленый дол с колодцем и дикой яблоней, который я сразу же узнал по походу с географом, мы перевели дыхание и весело погнали по ровному месту до Мурмана с большими липами, питьевым колодцем и лавочкой, на которой спорили о курганах.

Я помечтал тогда: «Вот бы здесь жить! И ребят много и тайна курганов в лесу интересна». Оказалось, именно здесь и дали матери комнату. Теперь как-нибудь дружбу изловчиться завести. Но я это не додумал.

Мы боком проскочили Мурман, потом дом одноклассника и вплотную подъехали к высокому холму, на котором стояла Донецкая дача. Нам надо было брать этот холм. Дорога сузилась до тропинки, дождь не переставал, и земля всё глубже и глубже промокала. Дяде Леше пришлось второй раз геройствовать, пришлось быть центром, опорой и властелином ситуации. Как это должно быть приятно мужчине, почетно и ответственно. Им можно было залюбоваться. Он опять напрягся, что-то быстро сделал руками, поджал ногами какие-то педали, машина взревела, пошла медленно, но неуклонно вверх, как бык, надрываясь, но таща себя, поклажу, ситуацию и взгляды всех ротозеев, которые с ужасом смотрели в окна, как машину болтало по тропинке, как колеса пытались ухватиться хотя бы за боковую траву, что зовется «гусиные лапки», то угрожая левому забору с кустами сирени у террасы, а то как бы страшась упасть в картофельную делянку и застрять там насмерть.

«Не лопнет ли от натуги мотор? И выдержит ли дядя Леша ту ноту, которую он взял?» – вот мысли, которые колом встали у нас в голове во время – не скажу работы, а священнодействия шофера. Потом машина бултыхнулась и въехала на поляну перед домом – Донецкой дачей.

Что-то сильно хлопнуло перед этим и сверкнуло сзади нас, но мы этого не слышали и не видели, мысленно помогая машине в её непосильном труде. Только почувствовали, что в лицах соглядатаев, с любопытством облепивших окна, отразился ужас произошедшего.

Седая Ариша открыла свое большое окно бельведерного этажа дачи и начала материться: «Да что же это вы нам наделали?! Вы же нам весь свет оторвали! Ах вы окаянные, да чтоб вам! Понаехали тут, прав еще не имеете никаких!» А мы, благостные в ту минуту, отпустили свои нервы, мысленно поздравляя себя: «Ура, одолели!», но пришлось вылезать и выяснять, что там случилось. Оказалось, в горячке подъема контейнером мы оторвали электрический провод. А провод в свою очередь на скорости не пустил контейнер, и тот перекувырнулся, вылетел из кузова и стоял сейчас в самом начале поляны сам по себе, перевернутый.

И теперь нам предстояло, как мы не мялись, пойти и посмотреть его, и узнать про шкаф – ведь он был с зеркалом. Но уже бежал оттуда, от тети Тани, с середины поселения, худющий и удивительно контактный мужик, мастер на всякие оказии, с кошками в руке, спеша «забить» свою халтуру. В народе звали его Тюремщик. И заводские мужики, расселенные в Донецкой даче, побросав своих жен, степенно подходили на поляну для большого мужского разговора – обсудить сложившуюся ситуацию с приезжими.

Тюремщик стрелой влетел на столб и начал ладить провод. Провод искрил и не давался. Мужики подошли посмотреть, прикинуть, можно ли чем помочь. Вот, например, если своими руками наклонить контейнер на подогнанную машину, а верх, который сейчас низ, веревкой зацепить за дерево в середине поляны и газовать задом? Подымет ли машина его сама обратно или нет? Должна поднять! Ведь мы же механический завод, а здесь сплошная механика. Но тут опять седая Ариша открыла окно: «Такую липу мне сломать надумали? Еще чего!»

Волнуясь, мы открыли дверцы контейнера. Оказалось, что хозяин шкафа, утром настоявший, чтобы мы колом закрепили шкаф в контейнере, был прав на все сто процентов. Шкаф стоял в нем, как одно целое, как родная ему часть. Когда мы открыли дверцы, на нас оттуда поглядела густая, немятая трава поляны Донецкой дачи, а на ней чьи-то ноги, много ног. Оказалось, это ноги наши и заводских мужиков. И зеркало было не тронуто. И мы рассмеялись облегченно и стали радостно слушать мужиков насчет их планов, как все остальное можно поправить.

Часть 2. Отрадное

Глава 1. Серебряковы

Утром мать встала и отдалась вожделенному долгомечтаемому действу: положить в шкаф всё наше белье, сваленное на стулья, подоконник и кровать. А я толком не успел еще встать и подытоживал в голове прошедший неудачный день. Я так долго мечтал о мальчиковой дружбе, и вчера был такой хороший случай начать ее, а вдруг не смог, почему-то зажался.

В это время в дверь постучали. Вошла очень высокая и худая, как жердь, женщина средних лет с некрасивым лошадиным лицом. Сатиновый цветной халат висел на ней, как на вешалке.

– Я – Степанида или попросту – Стеша, – представилась она. – Соседка ваша, через стену живу. Пришла знакомиться с вами и позвать в лес за грибами. А то я тут мест не знаю и боюсь заблудиться.

На что мать, назвав себя, ответила:

– Я ведь тоже мест никаких не знаю, еще хотела дела кой-какие переделать.

– Господи, да где это видано, чтоб у женщины все дела были переделаны? Пойдемте!

– Мы шкаф вчера привезли, хотела протереть его и всё белье уложить.

– А всё равно пошли, – не поддалась соседка, – мы тоже недавно здесь, раньше в гарнизоне в бараке жили. И если кто приезжал из новеньких, сразу со всеми без проволочек знакомился в первый же день. И я к такому привыкла – знакомиться в первый же день. Ну, пойдемте, я как в лес войду, так обязательно хожу по кругу и боюсь, что не выйду никогда. А вместе-то может чего и сообразим, как-нибудь выйдем.

И вдруг, увидев меня, безо всяких сантиментов она сказала:

– А малец что тут стоит? Между юбками женскими трется? А ну марш на улицу, к моим девкам играть!

Оскорбленно воззрившись на пришедшую, я ожидал от матери защиты. Что эта чужая женщина себе позволяет? Но мать нерешительно молчала. Для нее это было слишком быстрое знакомство, и мне ничего не оставалось делать, как демонстративно выкатиться во двор.

Я преодолел небольшой коридорчик с тремя дверями, массивную входную дверь, крохотную прихожую и вышел на улицу, то есть на небольшой, почти как женский платочек, земельный участок перед домом – под картошку, которую из-за смены хозяев в этом году никто не сажал.

На участке стояли две девочки. Одна примерно моего возраста, лет восьми-девяти, а другая чуть моложе. Я, по наивности, подо шел к ним.

Старшая канючила:

– Ну, дай хотя бы откусить!

Младшая, не доверяя ей и держа в руке карамель, сказала:

– Ну, хорошо, откуси, только половину, – и демонстративно отметила пальцами полконфеты. Но когда старшая нагибалась, чтобы укусить конфету, младшая быстро перебрала вверх пальцами, оставив старшей маленький кусочек, но старшая кусанула в том оговоренном месте, куда уже прицелилась, и кусанула по пальцам, зло и яростно. Ей, старшей, дают только полконфеты? Младшая оглушительно взвыла и заревела на весь двор.

В ужасе я отпрянул от них и побежал в комнату, твердо решив сидеть в углу, но не поддаться никаким уговорам взрослых, что девчонки якобы хорошие, что с ними можно играть. Я-то знаю, что с ними нельзя связываться, потому что все они – дуры набитые.

Но когда я дошел до нашей двери, мать уже закрывала её на ключ, ведро для грибов стояло у нее под ногами, а соседка Стеша договаривала:

– Володя у нас старший, скоро в армию пойдет, а среднему, Вите, тринадцать лет и две дочери – Света, постарше, и младшая – Ира.

– А у меня один сыночек – Акимушка. Так уж получилось.

Мать взяла ведро в одну руку, я взял её за другую руку, и мы пошли за грибами. Я все время старался идти подальше от чужой женщины и ее противных девчонок. Но когда пошли грибы и противные девчонки начали их находить, с радостным криком бросаться к матери, показывать найденное, бурно обсуждать, вести счет грибам, непрестанно заглядывать друг другу в корзинки, переговариваться, кто больше нашел, оказалось с ними совсем даже ничего, вполне терпимо. А их мать вовсе не за грибами мою звала, а чтобы выговориться. Волей-неволей нам с матерью пришлось это выслушивать.

– Ну ладно бы пропил двадцать пять рублей по старому, но и это для меня большие деньги. Я ничего не говорю, с получки – ладно, пусть двадцать пять рублей, но почему он пропивает ее всю? Пойдет в ресторан сидеть с друзьями, и раз, и другой, и третий, а на детей ему наплевать, а у меня их четверо, мне их кормить, одевать, обувать надо! Это только считается, что я офицерша, а без огорода и без грибков – никак не прожить. Я уж вас, Лида, прошу, при случае пристыдите его, скажите ему ясно и понятно, что на двадцать пять рублей с получки я согласна, но никак не на всю получку.

Когда мы решили вернуться домой, вдруг стало ясно, что никто из нас не замечал дорогу сюда, и, стало быть, мы заблудились. Мы попытались выйти на опушку.

– Да нет, это что-то другое, – сказала мать раздумчиво, когда все подошли.

Действительно, на небольшом поле, очень напоминавшем наше поле перед домом, находились строения, очень похожие на Акишевскую деревню. Вот тот сарай похож на птичник, а этот дом похож на дом многодетки, только стоит немного по-другому, не торцом, а боком, и между ними нет стога сена.

– А может, стог уже увезли? – сказала младшая, Ирочка.

– Ну, пусть увезли, а дом-то кто повернул? – резонно возразила старшая, Света.

– Да, опять заблудились. Я говорю, как я в лес иду, обязательно заблужусь, – сказала Стеша.

– Что ж, иногда и леший водит, – сказала мать. – Пойдемте, вон ту женщину спросим.

По полю, что-то высматривая, шла женщина в сером халате.

– Ого, какой вы круг дали, – выслушала она нас. – Это не Акишево, как вы думаете, это Красный Октябрь, в народе – Красный лапоть. А мы просто Лапоть зовем. У них полеводство, а у нас – клубника.

Да, мы и сами видели теперь, что сарай, который мы приняли было за птичник, был амбар с корзинами. Стог сена им не нужен.

– Как же нам теперь быть-то? – спросила Стеша. – Куда ж нам теперь итить-то?

– А вот идите прямо и так по тропинке и дойдете, – указала женщина рукой вперед. – Мы сами туда в Акишево ходим за хлебом, там тропинка есть.

Подходя к дому с другой стороны, сбоку и через тополевую аллею, страх отступил, и все уже смеялись, рассуждая, как это мы так обмишурились и дали такой круг, аж вон куда!

У дома нас ожидал подросток лет тринадцати с добродушным лицом, очень симпатичный, в отличие от своей некрасивой матери.

– Вы забыли ключ от двери под коврик положить, – сказал он матери противных девчонок.

– Действительно, Вить! Ключ у меня в кармане.

Искрометно, будто и не было тяжелого дня с покупкой шкафа, пронеслась мысль: «Вот он, вот! Мой старший друг! Немедленно к матери! Просить, чтобы она уговорила дядю Лёшу привезти баллон и позвать его купаться. Раз он старше – «достава» обязательна. Нельзя сказать мальчику старше тебя – «Давай дружить», а пригласить купаться, если у тебя есть баллон, – пожалуйста. Это уравняет нас, и мы подружимся».

Глава 2. Купание с баллоном

Одиночество длилось неделю, и две, и три. И если бы не старая подруга Пилецкая да не почтальонка, я бы даже и не знал, что делать. Было случайное знакомство с Можаихой. Но оно быстро закончилось из-за нашей кошки Марфени.

Пилецкая – женщина со Спортивной. Муж – железнодорожник, дочка – 18 лет и сын в одном классе со мной. Как встретится с матерью на рынке – всё одно и то же спрашивала:

– Ну что? Дали тебе комнату?

– Нет.

– А хлопочешь?

– Да.

– А ничего не известно, дадут или нет?

– У них ничего не известно.

Потом моя мать не упускает случая спросить:

– А что твоя дочка? Вышла замуж?

– Да нет.

– А что?

– Говорит – нет к этому интереса.

– А что же тогда?

– Говорит – учиться хочет в институте на строителя.

Мне это не интересно, но изумляет, как это мать, не сговариваясь с ней, идет на рынок и обязательно её встречает. Как будто заранее сговариваются.

А сегодня мать говорит другое.

– Ну что? – спрашивает Пилецкая. – Не дали комнату-то?

– Да дали, дали.

– Да не может быть. Да где же?

– Ну, там, через дорогу, если прямо идти.

– Где-где?

– Там, у школы, до деревни надо дойти.

– Акишево что ли?

– Да, но потом ещё овраг, первый дом после оврага.

– Это Донецкая дача что ли?

– Да, Донецкая дача.

– А где ж там?

– А там, как с торца зайдешь – дверь в полуподвал.

– Полуподвал? Это где Володька-сапожник, пьяница, что ли живет?

– Я не знаю. Там ремонт сделали. Нам ордер дали.

– А-а-а… Точно, это его квартира. Должно быть, преставился. И что? Ты согласна? Понравилась комната?

– Да ты же знаешь, мне не до выбора. Замучилась на съемной деньги платить.

– Да-да, ну всего тебе хорошего.

Это – встречи на станции. А почтальонка каждый месяц приносила ей домой пенсию по потере кормильца. Мать боялась ходить на почту. Боялась, что ославят: «Во! Ей государство платит, а она замуж выскочила!»

А тут почтальонка носит – и не надо краснеть, не надо думать, что они про тебя думают.

Почтальонка говорит: «Раз ты с мужиком-то расписалась, сын-то пусть отчимом мужика-то зовет».

Мать не была готова это уразуметь. Промолчала.

А тут Можаиха заметила ее с пяльцами. Мать вышивала. Хоть рукоделием украсить комнату. А Можаиха увидела и пригласила нас к себе показать её вышивки.

У нее был просто музей. По черному фону – диковинные цветы и райские птицы. Много-много, вся комната.

Она никуда не ходила, ничего не делала, только сидела и вышивала. А муж у нее – начальник паспортного стола – внешне – совершенная баба. Улыбался и ходил в гимнастерке, никогда ни во что не влезал и никогда ничего не говорил.

Мы надеялись, что подружимся и будем видеть её вышитые кар тины. А тут девки-весовщицы подбили мать взять кошку на новоселье. Мать принесла кошку. После этого наше знакомство с Можаихой рассыпалось.

– Твою кошку, – сказала Можаиха матери назидательным голосом, – надо убить.

– Это почему? – взъерепенилась мать.

– А потому что она с котами все мои грядки перевернула.

Мать и перестала с ней разговаривать. И больше уж знакомств не было. Я стал вспоминать Серебряковых, как отчим все-таки привез баллон, мы взяли у Можаевых автомобильный насос, накачали его и пошли все вчетвером: я, Витя и его сестры – на пруд.

Баллон мы катили. Это было что-то особенное для нас. При этом мы сделали одну ошибку: не пошли вправо на наш карьер – хороший маленький прудик для внутреннего пользования всей улицы. Никогда там никаких ЧП не было. Но с баллоном и со старшим другом мне захотелось чего-то особенного. И мы покатили его через лес на Решетниковское озеро. Конечно, на поляне у леса – другой коленкор, как говорится. Мы и купались, и загорали, и дурачились, и, наверное, позволили себе сильно перекупаться по поводу такого удачного мероприятия. И когда мы вылезли, всё никак не моги согреться.

Но тут показалась туча, и баллон, который мы оставили на пруду у бережка, вроде как колыхнуло. Мы оглянулись – баллон на месте. Опять залезли в полотенце, сидим, лялякаем. Это было вторая ошибка. Мы выпустили баллон из рук.

И вдруг огромная туча выскочила из-за ёлки. Но солнышко всё так же сильно грело, и ветер стих, и мы опять затеяли разговор и смех, кто как купался, кто как нырял, кто сейчас синий сидит, а кто нормальный. Но туча накрыла нас, вывалила дождь, рванул сильный ветер. Мы схватили одежку, нашли место под ёлкой. Не до баллона нам было, если честно. И вдруг видим – баллон, который стоял у берега, несется на всех парах посреди озера. И догнать не догонишь, и перекупались. Решили обежать озеро и встретить баллон на том берегу.

Но когда мы туда прибежали, то увидели легковую машину и двух мужчин, один из которых спешно раздевался.

Мы даже не поверили своим глазам – зачем он это делал? А он поплыл навстречу нашему баллону, ухватил его рукой и стал подтягивать к берегу. Вынес, и они вдвоем молча положили его в багажник. Мы стоим здесь в десяти метрах с ужасными глазами и ничего не можем промолвить, потому что мы никогда таких взрослых не видели. На улицах поселка – взрослые всегда остановят, дадут совет, поддержат. Никогда не было, чтобы они грабили ребенка среди бела дня. От ужаса мы не могли даже пикнуть.

Тот, кто раздевался, быстро оделся и, не глядя на нас, они юркнули в машину, завели ее и второпях уехали.

Как мы себя ругали, как мы себя кляли всю дорогу. Почему же мы не сказали им – «Дяденьки! Это наш баллон! Отдайте нам его!» Мы никак не могли понять, почему же мы молчали? Ведь это так просто было сказать!

Ну, дома, конечно, Вите и сестрам влетело. По-армейски, ремешком, всем троим. Сужу по тому, что Витя не подошел ко мне. Ни разу за две недели, которые они еще там жили.

А мне отчим ничего не сказал. Но матери высказал всё:

– Да знает ли он, сколько я ждал и лебезил перед начальством, чтоб такой баллон достать? А он его прокакал? А ему хоть бы хны.

И это была его ошибка: вместо разбора ситуации, что произошло, что можно было сделать – он огульно охаял меня.

Да, мы не знали ценности этого баллона. Если бы он привез старый, латанный, он был бы для нас таким же.

«Я им достал особый баллон! Это был новый баллон от «Победы»! Вот разиня! Что с ним дальше-то будет?»

Я проиграл. Четыре ошибки и одна. Четыре один в его пользу. Но по молодости лет я это переживал только эмоционально. Не исключаю, что Витю и сестер не били, а внушили – «не связывайся с этим мальчиком». Мне нужна была их дружеская поддержка – мне же предстояло отчитываться отчиму за баллон. Я считал нас всех четверых друзьями. Но ко мне никто не подошел. Зажались и молчали.

А их отец пришел как ни в чем не бывало к нам, постучался, представился, вынул лист бумаги, карандаш, улыбнулся матери приятной улыбкой мужчины лет 45, крепкого, симпатичного, и объяснил:

– Я зашел к вам вот по какому вопросу. Мы скоро уезжаем отсюда. Нам квартиру дают в Кунцево. Всё, что у нас из мебели есть, мы не возьмем. Там купим новое. А здесь, если кому что понравится, за небольшие деньги отдадим.

– Ну не знаю, – сказала мать. – Может быть, диванчик, на котором Витя спит? А то сыну спать не на чем. Это от меня. А вот сын сам захотел вашу солдатскую табуретку, чтоб выпиливать.

Серебряков говорит:

– Я согласен. – И назвал цену, вполне мать устроившую.

– Только вот я вас хотела попросить об одном деле, – робко начала мать. – Не знаю, правда, как начать. В общем, ваша жена недовольна, что вы столько денег тратите на вино. И я бы хотела вас попросить от себя и от ее имени.

– А… Это она вас просила?

– Ну да.

– Я бы не стал отвечать, но вы такая симпатичная женщина, что, пожалуй, я вам объяснюсь. Понимаете? У меня тяжелая работа.

Я молодых ребят в учебке учу два месяца и должен за них головой отвечать. Поэтому я взял себе в жены женщину работящую, домовитую и к материнству склонную. И она родила мне двух сыновей и двух дочерей. И я считаю – это нормально – четыре ребенка. Так и должно быть в семье. Но также считаю, что жена должна заниматься детьми и не работать. Работать должен один я. И я работаю, и мне трудно. И мне иногда хочется отдохнуть. Поэтому я никак не могу уместиться в три рубля, о которых она мне и всем остальным, и, видимо, вам, говорила. Я этим не занимаюсь – выпить вина за три рубля за углом. Я приглашаю понравившуюся мне женщину в ресторан. И мы проводим там вечер. Жаль, что мы уезжаем и что вы замужем. А то я бы и вас пригласил в ресторан. Вы мне тоже симпатичны.

Да, есть её жизнь – дети и дом, и есть моя жизнь – работа и иногда отдых с хорошенькими женщинами в ресторане. Поймите – я работаю на семью. Но и мне что-то нужно. Я дал детям хорошую мать. А меня критиковать не надо. Надеюсь, мы останемся с вами в приятельских отношениях.

Глава 3. Избавление от одиночества

Серебряков сдержал свое офицерское слово. Как и обещал, съехал с семьей через две недели. И мы быстренько, никого не оповещая, перетащили свои вещи в их комнату, которая была на четыре метра больше нашей. Потеряли, однако, обеденное солнце в окошке и георгины Потютюихи, разумеется, их нижнюю, видимую из нашего окна часть.

Ночью, в день привоза шкафа, была гроза, и я выбегал с ведерком отбрасывать воду из лужи, которая грозила перелиться за подоконник. А Потютюиха кричала со своего второго этажа: «Не лей грязную воду на мои георгины!» Она была пожилая татарка и молодая мать с грудничком, и ей были неприятны резвые мальчики девяти лет. А я был раздосадован – людям на пол льет, а им наплевать?

В одиннадцатиметровке солнца не было вовсе. В отдалении была видна серая изгородочка, верхняя её часть, а ближе к окну – грядки. Над ними жила Можаиха, которая, продолжая поливать грядки, кричала матери: «Убить твою кошку надо! Она с котами мне все грядки переваляла!» Этой претили молодые здоровые женщины.

Мать привезла кошку с работы, потому что старшая подруга сказала ей, что перед новосельем обязательно надо запускать кошку впереди себя в жилище, чтоб жизнь удалась на новом месте. Мать терпела, а вода с грядок доходила до наших окон и проливалась ручейком на пол.

В одиннадцати метровку вместился круглый обеденный стол – мне делать уроки. Опять за водку пришли мужики заносить его. В дверь стол не дался. Тогда Купреянов, один из мужиков, предложил расстроившейся матери чудное – «А давай его в окно занесем?» Это казалось нелепым, но его сантиметр говорил об обратном. Правда, ставни пришлось снять. Ставни потом привинчивали обратно. На радостях мать спросила его также:

– Что делать, если вода с грядок в окно течет?

– Отмостки сантиметров восемьдесят надо из цемента класть, – авторитетно ответил Купреянов.

Чтобы уж совсем покончить с трудными вопросами, мать спросила его:

– Вот я обои наклеила, а на задней стенке они не сохнут и падают. Что делать?

Он сказал, что дом врыт в начало холма, а полуподвал имеет заднюю земляную стену. Нужно фанерки вбить прямо в землю и тогда приклеить обои. Вода будет стекать на пол, тряпочкой её можно собрать. И не круглый год течь будет, а только осенью и весной, когда активизируются грунтовые воды.

На этом, получив на водку, мужики разошлись. А мы со всего размаха, что ни на есть со всей силы, ухнули с матерью в одиночество вдвоем, которого совершенно не ожидали и с которым не знали, как бороться. Оказалось – мало получить свою комнату. Еще надо было научиться выстраивать отношения с такими же собственниками.

Оказалось, что мать никогда не жила в своей комнате. Сначала всё детство провела в доме деда в селе Троицком под Ташкентом, а по приезде сюда со мной жила на съемных. А это особая песня. Ты приходишь по объявлению, тебе хозяйка дома показывает съемную комнату и говорит цену. А отношения с ней, её домочадцами и её участком ты просто наследуешь. Да, наследуешь радужно, как на Спортивной, где был мальчик-одногодка и улыбчивая бабушка, пытавшаяся организовать в доме мини-детский сад – «Сегодня вы, Лидия Васильевна, гуляете с детьми, а завтра – я».

Ситуации разные, но мы не учились выстраивать отношения, мы их наследовали. И теперь, не умея это делать самостоятельно, сидели в собственной комнатке дундуки дундуками.

И вдруг Груша – как благая весть, как избавление. Грузная, она быстро делает большой шаг здоровой ногой и медленно небольшой шажок – больной ногой и палкой. Так она двигается по водоносной тропе нам навстречу. Но речь её такая полноводная и ладная, что она невольно притянула нас в желании слушать и слушать её.

– Куда путь держишь, молодка? – обратилась она к нам, поравнявшись.

– За водой, – робея от неожиданности, сказала мать.

– ПО воду – надо говорить, молодка. ЗА грибами, но ПО воду. На это замечание мать смолчала, не зная, что ответить.

– А откуда вы? – не унималась бабулька.

– Да мы недавно здесь, всего месяц. Из четвертого дома, – растерялась мать.

– Да у кого ж там?

– Внизу нам дали комнату семь метров, в полуподвале.

– А… это где Володька-сапожник, пьяница, жил, что ли?

Боже! Свои жилусловия получили после таких мытарств! Какой-то Володька-сапожник, которого мы и в глаза не видели, да еще пьяница. Откуда мы? Мать приехала издалека за отцом, он из-под Можайска, почти тутошный, со мной годовалым на руках. Пилецкой, своей подружке по Спортивной, она говорила, что отец погиб. А почтальонке, которая приносила сироте, то есть мне, пособие за потерю кормильца, что умер. На самом деле – ни то, ни другое. Он в последней электричке неправильно себя повел с «Черной кошкой», его и выкинули. Он – жертва насилия. Эти слова я смог сказать не скоро, но чувствовал всегда. Мать стеснялась за жертву насилия ходить на почту получать деньги. За небольшую мзду пособие приносила на дом почтальонка.

Сами мы из заяицких казаков, из Ташкента. Если бы до революции мы захотели попасть в Москву, проблем бы не было. Приехали бы – сразу в заяицкую церковь на Софийской набережной, что против Кремля. Там приход и колония заяицких казаков. Как ни то помогли бы с постоем, с трудоустройством. Но я родился позже, в 1947-м, а мать в 1926-м. Это если бы мой дед захотел – он мог бы так сделать. Но он об этом тогда не думал. Замыслил это, правда, несколько позже, его старший брат. Но не в Москву, а в Петроград. Но это уже другая история. А так мать приехала за отцом, демобилизованным с южного (иранского) фронта, и потеряла кормильца, ей пришлось долго обивать пороги всяческих учреждений, чтобы получить семь метров в полуподвале. И то добром это не кончилось. Матери выписали штраф за хулиганство, потому что она ударила кулаком в исполкоме и сказала: «Сколько вы еще будете мучить меня?», а ответственный за жилусловия получил предынфарктное состояние.

Груша опытно взглянула на нас и, не слыша моего внутреннего монолога, всё поняла. Поняла, что все ходят грудью по улице, а мы с матерью – с пробоиной внутри. Пророчески сказала:

– Беседой утешайся, молодка.

– Да где ж её взять-то? Я тут никого не знаю, – простодушно выпалила мать.

– Мир не без добрых людей, – певуче продолжала Груша, – а вот хоть бы и я. У тебя чашка чая найдется?

– Да конечно, – вдруг заспешила мать. – Только вот незадача – воды у меня в доме нету, мы с сыночком как раз за водой идем.

– Это ничего, я тут тебя, в беседке Павловых, подожду. Ступайте, я подожду.

Глава 4. Груша

У флигеля Донецкой дачи тоже был свой летний столик с лавками, вдвинутыми в первую картофельную бейку. Мы пошли за водой, торопясь и недоумевая. Неужели правда, что с нами кто-то захотел дружить и стена молчания рухнула? Не то чтобы мы разучились говорить, но как трудно было войти в одиночество, так теперь трудновато из него выйти. И вдруг кто-то заговорил тобой дружелюбно. Так Груша оказалась у нас дома.

Груша родилась в 1900 году в крестьянской семье, здоровой и душой и телом. Только правая нога у нее была сильно короче другой и ослаблена. А потому Груша была вынуждена выучиться хозяйствовать по дому. А в виду зажиточности и огромности семьи её оставили в этом качестве: готовить, стирать, вытирать сопли малым и присматривать за старыми. Во взрослости нашелся ей жених – вести его хозяйство. Много старше её, зато тихий и совестливый. Городской типограф. Она родила ему дочь. Здоровую и характерную. Назвали Зина. И юность этой Зины совпала с тем пятилетием в государстве, когда победителям – пришедшим с войны солдатам – было разрешено всё по отношению к женщине. Он мог сочетаться с ней браком, но мог и в любое время уйти. И если женщина ждала ребенка, она не могла подать на алименты. Материнство оказалось не защищено. И многие так из победителей: поживут немного и уходят. С этим же столкнулась и дочь Зина. Очень уж она влюбилась в большого, красивого, широкого душой героя войны. Все девки ей завидовали. Но как только он узнал, что она беременна, как настоящий разведчик – исчез, никто не успел оглянуться. А она, не чинясь, как характерная, взяла со своего механического завода другого парня, по имени Николай, который признавался ей в любви не раз. И всё было хорошо. То есть его приняла семья, он расписался, и они ждали ребенка. Конечно, она сказала, что беременность от Николая. По-женски простительно. Что ей делать? Семью создавать для себя надо. Род продолжать надо. Материнство свое натурализовать надо. Да, немножко прикрасила свою ситуацию. И Николай согласился, всё хорошо, я тебя люблю.

Неудача получилась, когда она родила. Сама она белая и Николай блондин. А ребенок родился темноволосый. Если честно – того настоящего разведчика. Но Зина молчала. А женщины вокруг говорили: «Так бывает, Коля, не расстраивайся. Это аномалия». А мужики на заводе говорили: «Надувает тебя женщина! Не соглашайся! Вплоть до развода!» И Коля скис, и начал как-то вяло жить и поговаривать, что, наверно, он ошибся дверью, когда надумал жениться. Прямо он ей ничего не говорил.

Тогда Груша собрала семейный совет. Поставив на кон свой талант, она сказала: «Сломать семью легко. Сломать налаженную жизнь. А вот соберешь ли потом вторую? Это большой вопрос. И зачем это делать? Не лучше ли попробовать в такой сложной ситуации уместиться? Вы любите друг друга – это видно. Значит, вам семьей жить. Чего не хватает? Только двух вещей: жилья и чтобы кто-нибудь, как-нибудь освободил бы вас от чужого ребенка. Или хотя бы устроил его пропитание. Вы еще вполне способны быть семьей, если вам это кто-то предоставит. Не теряйте головы. Вот я вам и предлагаю: дед на пенсии занимается цветами. Эти деньги мы будем давать на чужого ребенка. Сам дед весь день с цветами. Ему нужна только кровать в углу. Вся комната ваша плюс терраска с пристройкой. Для вас двоих и двоих детей будет достаточно.

А я ухожу в калики перехожие – вот мой талант. Буду утешать людей своей беседой. Это раньше семья мне разрешала хозяйствовать, когда мы основательно стояли на ногах. А сейчас я за тарелку супа должна ходить в люди и утешать их разговорами. Много мне не надо – за печкой переночевала да опять пошла в люди. Так что я вас прошу не разводиться. Мы с дедом это выдюжим».

Ну, погоревал-погоревал, конечно, Николай. И себя жалко, и ситуация не простая. Да на его счастье была с ним гармонь, привезенная еще из деревни Ливенка. Ну и если он вина покупал – никто ему не перечил. Посидит на завалинке, попьянствует да поиграет на гармони. Народ вокруг с пониманием относился.

Глава 5. Первый мировоззренческий поход с Крезлапом

– Пойдем в дом Бога? Вдруг он там живет, и мы его увидим? А что мы тогда делать будем? Может быть, попросим его исполнить какое-нибудь наше желание?

– Нет, это же не дед Мороз, чтоб у него желание просить.

– А что? Бога ни о чем не просят?

– Да нет, просят!

– А о чем?

Крезлап пожал плечами.

– А он ест чего или нет?

– Мать яйца ему носила. Должно быть, он их ест.

– А еще чего?

– А… вспомнил. Когда на другой улице жили, мать туда к нему кулич носила.

– Ну, значит, он еще и куличи ест.

– Да нет, куличи он не ест, все куличи мы обратно почему-то принесли.

– А что, если мы придем, а его дома не будет?

– Сдурел что ли?

– А может, у него еще другой какой дом есть?

– Есть. Моя мать из Нижнего, там тоже дом Бога есть, так что, если его здесь не будет, возможно, он туда уехал.

– А что он еще делает?

– Кажется, его каждый год на кладбище относят.

– А как это может быть? Разве можно каждый год хоронить?

Крезлап опять пожал плечами, и мы пошли. Мне требовалась хорошая встряска вне дома, а на это был способен только Крезлап. И он не подвел, согласился.

Пошли мы через кирпичку – кирпичный завод. Второй микрорайон построили, и наши дома оказались позади кирпичного завода. Последняя стадия – обжиг и вытаскивание кирпичей из печи, которая тут же горела, очень нас занимали.

Только издали кирпичка казалась одним домом. На деле их было три. В первый дом подвозят глину с местных карьеров и сгружают в большой чан за воротами вместо двери. На пробу мы побежали посмотреть. Двери оказались открытыми. Воодушевленные, мы побежали по лестнице наверх. На втором этаже стояла тетка с лопатой и направляла падающую сверху на транспортер глину. Большие куски она разламывала лопатой. Увидев нас, она не удивилась, никак не прореагировала и ничего не сказала. При ней мы оказались предоставлены сами себе, но это не помогло нам обнаружить свой интерес в этом процессе. Поглазев некоторое время, мы спустились разочарованными. Не интересно. И вдруг нас осенило: глина по транспортеру идет во второй дом. И мы побежали туда.

Двери второго дома были также открыты. И мы также вдохновенно по ступенькам взбежали на второй этаж. Но, к сожалению, там тоже стояла тетка с лопатой. Глина по транспортеру двигалась с одной стороны, а сверху подавался песок. Всё это падало в чан с водой, а тетка поправляла два потока. И здесь мы не нашли ничего интересного. Но у нас уже была задумка сбегать в третий дом. Но двери третьего дома были закрыты. Мы постояли в надежде, что кто-нибудь войдет-выйдет, но прошел только дядька, и мы побоялись его спросить: «Дяденька, откройте нам, пожалуйста, дверь, нам интересно, как делают кирпичи!» Ясно, он бы не открыл. «Вырастете – вот и приходите работать, тогда всё и узнаете». А будешь проявлять нетерпение: «Ну, дяденька, нам сейчас интересно, а не тогда, когда мы большими вырастем» – он ответит: «Вот все вы так. Как интересно – покажите, а как работать – нет вас», и пошлет матюками.

Отойдя немного в сторону, мы начали сами думать, какие там машины стоят. Я говорю:

– Наверное, эта машина – как большой тюбик. На него нажимают, и он выдавливает один кирпич.

– Нет, – говорит Крезлап, – там второй транспортер, который ходит по воздуху, как самолет в мертвой петле. И что ему положили в форму, он потом с верхотуры сбрасывает на другой транспортер.

Моя идея была плоха тем, что не известно, кто и чем нажимает на такой большой тюбик, а его – не известно, будут ли падать с неба кирпичи. Поупражнявшись в технических возможностях своих голов, в поисках интересного мы побежали к переезду.

На переезде мы все-таки успели увидеть, как проходил литерный. Под абажуром за столиком молодой офицер подавал сигаретку даме в белом накрахмаленном платье, а она почему-то смутилась. Поезд поехал дальше, не показав нам ни начала, ни конца истории, а мы бы хотели, как в кино.

– Кыш, кыш отсюда! – зашикала на нас стрелочница, отгоняя метлой, как голубей. – Здесь геопатогенная зона. Кладбище, свалка, церковь, переезд. Не менее двух-трех мужчин бросается здесь под поезд. Не хватало еще, чтоб дети под него попали! Ну, что стоите? Кыш отсюда, вам сказано!

– Да не очень-то и хотели. Так, интересно было, как два фонаря перемигиваются и как звоночек звонит.

Оторопело выслушав ее, мы пошли дальше на железнодорожную станцию, бубня свое. Обойдя маленький домик билетной кассы и хозсарай и не найдя ничего интересного для себя, двинули к церкви, как и задумали с самого начала, да любопытство ко всему новому помешало сосредоточиться.

С церковной стены на нас по воздуху летел старик с бородой. Он ужаснул нас. Мы ничего не поняли. Позже стену со стариком закрасили, нарисовали иконы под Рублева. А зачем летел этот старик мы и во взрослости не могли понять.

На лужайке перед церковью мы сели в разных местах, настраиваться. Крезлап перекрестился, как, видимо, мать учила, оглянулся на меня, рыкнул: «Ну, чего смотришь?» и, красный от смеха, пытался сделать серьезное лицо.

Я понял: настроиться никому из нас не удалось. Пошли такие, как были.

Дом Бога почему-то был огорожен решетками, как от воров. А во дворике почему-то могилы и кресты, как на кладбище. Открыли тяжелую дверь – никого. И сразу нас обступили какие-то люди, да много, и все в царских и иных чудных нарядах. Со строг ими лицами, указующими перстами. Но все нарисованы на стенах, все молчат. Получается тоже школа, только другого мира. И сама школа – другая.

В нашу школу как войдешь – большие и светлые окна тебя выталкивают на улицу, к школьному пруду, дороге, прохожим. А здесь ты как бы собран в самом себе и никуда сам от себя не уходишь. Окошки маленькие, свет не пропускают. Бога не видать и не слыхать. Пусто…

Хотя вот спереди небольшая перегородочка. Может, он туда зашел? Прислушиваемся. Может, шаги какие или голос? Но нет – и там тихо. Хотя вот если говорит кто-то там или читает, например, вслух как-нибудь по-особому – за голос Бога запросто можно принять.

– Чего вы здесь? Чего надо? Служба кончилась! Вовремя надо приходить, нечего по церкви-то шлёндрать. Мне убраться надо.

Мы не знали, что на такой наезд ответить. Пристыженные, молча пошли обратно к выходу, замечая опущенными глазами, что действительно, на полу какие-то бумажки, фантики, пыль.

Опять тяжелая дверь. Вышли на улицу. Жаль. Бог отлучился или его нет. Есть только пожилая женщина с красным злым лицом. Говорит – Всенощная, ночь не спала. Ну, в общем, из числа тех, которые никогда нашему брату, девятилетнему мальчику, покоя не дают ни дома, ни на улице. Их хлебом не корми – дай только обругать.

Выйдя, мы еще раз посмотрели на картины над окнами. Там не беса, облака, из которых старцы смотрят с указующими перстами, что-то силясь нам произнести. Есть подписи, но странным почерком и их не прочтешь. Эх, и тут у нас облом.

– Ничего интересного, – сказал Крезлап, – пошли на кладбище! Там, говорят, мертвецы из гробов встают.

– А вдруг у нас не получится с ними сражаться?

– Ерунда, получится!

И мы погнали.

На кладбище было тихо и пустынно. С разгону мы даже как-то не могли в это въехать. И раз уж простого любопытства не уда лось удовлетворить, то захотелось вдруг авантюрности, вампиров, упырей. Рассказов о всякой нечисти. А тут ничего – тихо и пустынно. Только в самом конце кладбища, где был насыпан ряд свежих могил, в гробу лежал очень бледный, будто прибитый гвоздем к днищу мертвец, похоронную музыку играл маленький оркестр, и небольшая кучка людей плакала рядом с гробом. Это настолько не вязалось с нашим ожиданием поиграть с вампирами, что мы шарахнулись в сторону, как от прокаженных, и заговорили друг с другом лишь за двумя грядами вынутой глины для кирпички.

– А пошли на свалку? – сказал Крезлап. – Там моя мать работает. Поищем что-нибудь.

– Хорошо!

Куда деваться-то? День надо спасать. Еще ничего интересного не найдено.

Вырытые бульдозером квадратные ямы шли до самого леса, но в конце уже были заполнены мусором, который привозили из города на машинах. Рядом стоял шлагбаум и небольшой домичек приемщицы. Когда мы вошли, там сидела приемщица, она же мать Крезлапа, женщина лет сорока пяти, в платке и темном халате, и тракторист, который после нескольких машин сталкивал мусор в гряды. После тракториста кучи тлели и специфически пахли.

Мать Крезлапа ничуть не удивилась, что пришел сын и тем более с другом. Сразу посадила его есть и мне предлагала. Но по причине запаха я есть не мог. А он ничего. Сел и поел по-солдатски.

– Теть Марусь! А правда, что в церковь на службу надо идти, поголодав два дня?

– Правда! – не смущаясь, ответила она мне.

– Там попу говорят про тайны свои и секреты, какие бы в жизни ни были?

– Правда!

– А потом попу ручку целовать надо? И рис из чашки он тебе дает?

– Правда!

– Бр-р, а зачем это?

– Когда будет второе пришествие, умершие восстанут из гробов. Но только те, кто верит в Бога. Неверующие же останутся лежать там, где были. И все живые к Мессии обратятся. Но верующие. Их примет Спаситель, а неверующие – канут. А земля – рассыплется. А верующие со Христом пойдут в сады райские и будут вкушать яблочки райские и гулять там себе в наслаждении.

– А где же это находится, теть Марусь? Туда дойти, доехать или ещё как надо? Об этом-то ничего не сказано. Что же верующие на слово верят попам? Как дойти – не сказано, а верить надо?

– Да. Потому что Христос не обманывал. А другие – обманывали. Потому ему – вера, другим – нет. И всё!

Единственная религиозница, которую мы знали, – старушка Павлова. Лет шестидесяти, без зубов, в чем-то сером, давала нам на Спас по одному яблочку. Это единственное, что мы знали о религии. Давала с благостной улыбкой, не так, как другие взрослые. В гости пришел – на, иди, с праздником тебя, бери. Давала так, будто она совершает какое-то важное действие. Давала, вся сияя, и уходила куда-то с палочкой. Видимо, на службу, видимо, в церковь. Мы молча брали яблочко и хихикали за ее спиной, бурно обсуждая свое недоумение поступком взрослого. У нас сильнейший авитаминоз, мы уже два месяца обрываем все сосновые посадки в лесу с новыми побегами, едим всё, что есть можно, – барашки, щавель. А у нее целый сад. Это было непонятно и чудно. Мы бы в один присест десять яблочек съели. Уж лучше бы не давала.

А Крезлап спросил у тракториста:

– Дядь Вань, а научишь меня на тракторе работать?

– Да уж конечно, – ответил он, взглянув на его мать и широко улыбнувшись. – Если тетя Маруся нальет – научу.

Глава 6. Пионерлагерь «Орлята»

Мы так лихо и согласно провели первый мировоззренческий поход с Крезлапом, что мне захотелось пригласить его покататься на машине с отчимом и тем самым поблагодарить и продлить дружеское летнее времяпрепровождение. Одному с отчимом кататься скучно. Со старшим другом было здорово, но это кануло. А здесь по горячим следам продолжить бы наш общий успех.

Мы встали в четыре утра и два часа ехали до автоколонны, чтоб только покататься на машине, чтоб только поглядеть в окно, вобрать в себя все впечатления дороги. Постояли в Сокольниках у ворот автоколонны. Внутрь нас не пустили. Потом выехал отчим на автобусе. Мы сели и поехали как баре. Вот это да!

– Едем отвозить детей в пионерлагерь. Дали путевку.

Дети влетали, рассаживались, громко и возбужденно говорили, слышали только самих себя, ни на кого не обращали внимания, ну, как всегда ведут себя городские. Им же всё даром. И пионерлагерь, и автобус.

– А это чьи? – строгая учительница никак не могла понять, почему у нее расселось в автобусе не тридцать детей, а тридцать два.

– Ну, эти при мне, вы их не считайте, – ответил отчим.

Но она всё-таки пересчитала своих с ведомостью в руках.

А мы, кто прямо, кто исподтишка начали поглядывать друг на друга. Мы – на их фирменные атрибуты принадлежности к лагерю. Нас изумляли пилотки, знамена и дудки в руках, их фразочки – «А где председатель совета отряда?» – «Да там сидит».

Ничего себе, какие должности в таком возрасте. А они глядели – «На каком основании такие, прям с улицы, в нашем специальном автобусе в специальный лагерь? Как-то даже дворово одеты. Кто их сюда пустил?»

Наконец, мы нашли, что им противопоставить. Автобус Горьковского автозавода. В нем вместо двух рядов кресел один ряд полный – сразу за водителем, а второй ряд – на двойное кресло меньше, потому что там дверь. А значит, если мы сидим за шофером, то мы – первые и аналога нам нет. Все остальные – потом. Мы отвернулись от них и упорно смотрели на дорогу.

Они попытались этому противодействовать. Пробовали поиграть в дудки, постучать на барабане, но сопровождающая им это запретила. И все остались при своих. Никто не обижен. Мы отвоевали свое место, а они отвоевали остальной салон. Но каждый надеялся еще раз встретиться и устроить по приезде, как минимум, сатисфакцию. Но в советском пионерлагере не всё так просто. И первоначальный мальчиковый замысел уперся в реальность.

Сначала, съехав с дороги, мы долго кругаляли лесом, а потом остановились у ворот, которые никто не хотел открывать. Сопровождающая, держащая себя очень высоко, быстренько осадила вдруг вспылившего отчима.

– Я свое дело сделал. Вылезайте, я поехал обратно.

– Нет, вы никуда не поедете! А если там никого нет? И может быть, прибежищем на ночь будет только ваш автобус? Пока ворота не откроют, вы будете стоять здесь, как вкопанный! Или за ваше присутствие на автобазе в качестве шофера я не ручаюсь!

Оба выбежали красные из автобуса и разбежались в разные стороны. Сопровождающая побежала узнавать, где тут ближайший телефон, и стала звонить начальнику лагеря.

– Вы директор пионерлагеря «Орлята» московской областной железной дороги? – спросила по телефону строгая учительница.

– Да, а что такое? Кто вы такая, чтобы меня спрашивать?

– Отвечайте по существу! Со мной милиционер, и он всё запротоколирует. Если окажется, что вы виновны в халатности – пойдете под суд! Имейте в виду! Так, по существу: вы директор пионерлагеря «Орлята» московской областной железной дороги?

– Д-д-а…я…

– А где вы сейчас?

– Д-д-ома…

– А почему?

– Я ничего не знал.

– Срочно звоните секретарше, дайте ей нагоняй, и пусть она поднимет вам все входящие бумаги за последние дни.

Потом быстренько кто-то прошмыгнул мимо ворот в проходную, вроде женщина в халате. Через некоторое время в том же направлении пробежал мужчина в телогрейке с бутылкой, а когда от телефона пришла сопровождающая, женщина в халате уже открыла ворота, а мужчина с бутылкой растворился.

Детям разрешили выйти из автобуса, ещё раз пересчитали и, никак не обращаясь к отчиму и возглавив колонну, сопровождающая победоносно вошла в ворота. Сплюнув в сторону от невыговоренной досады, отчим зло и сосредоточенно сел на водительское место, как за штурвал самолета, имея в голове генеральный план. Эта начальствующая шмакодявка заела его личные сорок минут, и теперь надо было употребить всё мастерство шофера-аса, чтобы вернуть их скоростью. Потому что из Сокольников, где автобаза, надо было пешком дойти на последнюю электричку со Ржевки до Подгороднего. Успеть – вопрос его профессиональной чести.

Ну, мы, конечно, сглупили. Нам почему-то захотелось сразу кинуться на задние сиденья, как бы вдохнуть воздух свободы от этого пижонского коллектива, а заодно почувствовать себя на каком-то пиратском корабле, который несется сквозь шторм, пыль, гремят какие-то ведра, срываются какие-то лавки. Отчим ни на что не обращал внимания. А мы быстро смекнули, что нам надо возвращаться на двойное кресло, там самое приемлемое место.

Мы восхищенно глядели на отчима, как на героя, который переупрямливает время. Мы гордились им. Мы вкатили в ворота автобазы, поставили автобус в колонну на свое законное место и успели-таки из Сокольников на Ржевку до Подгороднего. И всё было бы хорошо. Правда, слипались глаза и тяжело шли ноги. Два кило метра от станции – отдай, не греши. Но тут на отчима нахлынула злоба, такая же, как и в феврале, когда мы тащили огромные сани с дровами (отчим сам их сварил и припер с работы, пять человек могли усесться).

– Чегой-то ты так вразвалку идешь? Смотреть на тебя противно. Вот – твой друг. Приятно смотреть! Идет, как танцует!

Я этого не понимал. Если бы я отказывался идти, капризил, просил о помощи. Но я же – иду. Молча иду. Никого не задеваю, не ною. Как могу – так иду. Какие вопросы? А сравнение вообще неэтично. Тебе я не нравлюсь, а нравится мой друг Крезлап? Так и иди к нему в семью жить. Чего ты к нам с матерью жмешься? Кого любишь – к тому и иди. Нет, он любит его, а живет с нами. Это чудно даже. И Крезлап тоже хорош. Нет чтобы за друга вступиться! Мол, ну чего, вы, дядя Леш? Мол, всё нормально, дойдем. Нет. Молчок – и демонстрирует свою бодрость. Тьфу на них!

Нет, мы, конечно, дошли. Но я понял: никогда отчим не будет мне отцом, а друг – другом. Надо с ними попрощаться. Знать их не хочу! И я действительно месяц не разговаривал с ними.

Глава 7. Разговор о ребенке

Отчим с нашим переездом в Отрадное вдруг стал главным в нашей тройке: я, мать и он. Из независимого, побочного, не вникающего в нашу жизнь человека – приходил поздно вечером, ел, ложился спать – вот все его обязанности по семье – вдруг стал главной фигурой. Привез матери подержанный шкаф и занялся своими неотложными делами: расписался с матерью, прописался вместе с ней в жилплощадь, полученную от государства по потере кормильца, и вернулся к своему прежнему графику, которым он жил с нами на Народной: пришел в десять вечера, лег спать, а утром рано уехал.

Я опешил. Он вроде с нами хотел жить, а оказалось – опять мимо нас живет. Конечно, он не отец, но какие-то функции со мной он должен исполнять? Дружелюбно гулять, например. Собеседовать.

– У него много работы, – сухо сказала мать, сама не ожидая такого поворота.

Я молча не согласился с матерью и два раза понуждал его к общей занятости. Первый раз упросил привезти баллон для купания со старшим соседом Витей (неудачная попытка), а второй раз через мать уговорил на поездку с Валерой в Москву, покататься на машине. Он рулит, а мы в кабине сидим, катаемся (удачная попытка).

Отчим даже вдохновился четырнадцатилетним Валерой, чего я не ожидал, и много рассказывал о своей жизни и о Москве. Я впервые увидел, что не каждый возраст ребенка подходит для мужчины. Матери я подходил таким, каким был, а мужчине нужно бы повзрослее, чтобы говорить про большие мужские дела, к которым старший подросток уже подготовлен.

Валера даже пришел к нам домой после поездки по Москве. Вот бы отчиму его заинтересовать на предмет дружбы со мной. А он удовлетворился разговором с ним и ничего не предложил. И старший друг ушел в школу, где его ждала первая любовь. А ведь мог годок со мной побегать в мальчиковой дружбе. Так я впервые увидел разницу между отцом и отчимом. Отец бы не отпустил моего друга. И правильно бы сделал. А этот выполнил просьбу, а остальное его не касается.

Второй прецедент был уже лет в девять. И был очень грозен. Мать пошла к гинекологу выяснять, почему, если она с мужчиной живет полгода, у нее не наступает беременность? Гинеколог посмотрел там что-то у нее внутри и сказал, что у нее заворот матки и что беременность может наступить, но надо особым образом лечь по отношению к мужчине, чтобы он был сзади.

– Как это сзади? – побагровев, спросила мать, ужаснувшись этой мысли.

– Да вот так, сзади, – гинеколог вдруг бросился поперек кушетки. И непонятно было – он псих или его достали? Поэтому она развернулась и ушла, не глядя, повторяя по дороге: «Ишь, чего выдумал!»

А врач сердито сказал медсестре: «Вот все они такие – сначала с беременностью бегут к повитухе и беспрекословно делают все, что она скажет, а потом приходят с заворотом матки ко мне и недотрог из себя строят. Хочешь ребенка – так уж постарайся. Тебе ж не отказано! Нет, она не такая, так она не ляжет, так её не учили ложиться».

В то утро мать отдернула занавеску с окна, открыла форточку, дверь в коридор и еще две двери – подвальную – в бывший погреб и входную уличную – и, проветрив таким образом, сколько могла, комнату, пошла разговаривать о ребенке теперь уже с мужем.

Она хотела рассказать подруге по дому Асе и подруге по работе Кате, даже хотела вернуться к гинекологу и ему рассказать о втором своем мальчике. Но в итоге поняла, что мужчинам это не скажешь – они не поймут, а женщины проболтаются, ославят. Решила – скажу Алексею – «гинеколог посоветовал заниматься пер венцем, второго ребенка не будет».

Она и сама догадывалась, что ситуация, бывшая тогда в государстве, – антигуманна. Что делать женщине, которая потеряла мужа и не имеет квартиры? Она помогла себе варварским способом, а государство медицинским – не помогло. В итоге – бесплодие.

Она приуготовила себя не разговаривать ни с кем о своем втором своем мальчике, но всё же вспомнила о нем и попрощалась с ним.

Всё это было год назад. Тяжело ей было без поддержки рода и с той, и с другой стороны. Плати за съемную, работай в смену. Ловеласов вел себя как балованный ребенок. Что ни спросишь – всё, как с гуся вода.

Правда, договорилась еще на год оставить меня в садике, хотя мне было уже семь лет.

Она спрашивала у девок-весовщиц – что теперь с беременностью-то делать?

– А что делать? В поликлинику не ходи. Всё равно откажут. У нас аборты запрещены. Иди к бабке.

Раздобыли ей адрес. Решилась. Шла какими-то дворами, изгородями, халупами, не сразу и найдешь. Хлам какой-то, полстены сломано. И вдруг – маленькая старушка с острым взглядом говорит ей безо всяких рецептов и предисловий.

– Вот ведро. Потом на него сядешь, – указывая пальцем на ведро. – А сейчас ложись на топчан. Деньги привратнице отдала?

– Да, – не своим голосом ответила она.

– Снимай штаны, – сказала бабка. – Ложись и поднимай ноги.

Влила ей что-то из лоханки и исчезла.

Сначала Лидка подумала – как быстро она исчезла. Потом подумала о себе – что же это я делаю? И вдруг острая пронизывающая боль в животе перебила все её мысли.

Потом бабы на работе говорили – это каустиковую соду льют, какой грязное белье отстирывают.

Она опрометью соскочила и села на ведро. Из нее полило в три ручья. Боль не проходила. Она только успела встать, оглянуться на ведро и заметить в жиже маленькое что-то. Существо не развитое, только половой признак был. Значит, это был мальчик, – подумала она, опять побежала на топчан и легла.

Тут же вбежала старушка и унесла ведро. Лидка перемогалась на топчане до самого вечера и еще некоторое время.

Потом вошла старушка и скомандовала:

– Одевайся, нечего разлеживаться. Ступай домой.

Она шла, как разбитая, и думала: надо хоть в церковь сходить, хоть в Ваганьковскую, и заказать по убиенному, что положено, – заупокойную молитву что ли или сорокоуст.

– Леш, – сказала она мужу и долго не могла произнести ни слова после такого видения.

– Леш, гинеколог сказал: удовлетворитесь тем ребенком, что у вас есть.

– Что-что? – отозвался теперь уже муж.

Он сидел за столом и как раз в это время писал сестре письмо.

– Сказал: что есть – то и берите, на другое не рассчитывайте.

– Да. И что? – не поворачивая головы, опять спросил муж.

– А если хотите – сказал, то только из детдома.

– Да. И как же ты поступишь? – всё еще не поворачивая головы, спросил он.

– Я думаю, что надо за своего браться, который есть. Не до чужих теперь, когда свой неухоженный имеется.

– Ладно. Я тебе давно говорил, что малый не туда двигается. Его надо укорачивать и поправлять.

– Ну хорошо, вот и займись его воспитанием. Я ведь тоже говорила, что мне трудно с ним. Ему мужское общение нужно. А у тебя всё работа на уме. Вот давай, берись за него, воспитывай.

– Да уж придется, а то малый совсем не в ту сторону уйдет, – и опять отвернулся, чтобы писать свое письмо – третье письмо своей возлюбленной сестре. Он давно его хотел написать, но как-то времени не было и не сосредоточишься. Об этом он думал всю последнюю неделю. Почему так происходит? И сейчас о том же думал.

Да, деревенские письма – пышные, большие, многостраничные. По сути – отчеты о посевной и сбору урожая. Плюс приветы родным. А их полдеревни. Наваристо и празднично получается. А что делать человеку, попавшему в город? О чем написать? Если написать, всё объясняя, то никакой бумаги не хватит. Да и не нужно это в деревне.

Вот у меня – работа. Сначала ехать на «Сакко и Ванцетти». Улица такая в городе. Везти им маленькие дощечки. Целый контейнер. Густо пахнут чем-то. По цвету – коричневые, мягкие, мягче нашей липы. Из Африки или из Азии – не знаю, но знаю, что из дощечек будут делать карандаши на весь город, на всю страну. Следующий день – ехать в однодневную командировку в Клин на стекольный завод. Там из местного песка, как мне говорили, делают стеклянное химоборудование. И его полный контейнер надо везти в город.

А на следующий день – послезавтра, значит, – моя заветная командировка в Кимры. Сутки с половиной, ночевка в гостинице оплачена комбинатом. Это за тверскими лесами город. А там – обувная фабрика. Обо всём этом не напишешь. А напиши я – они не поймут, о чем это. А про семью? Да в ней ничего не происходит! И ни опыта, ни вкуса к этому у меня нет.

Поэтому Алексей написал по-солдатски кратко: «Жив, здоров, чего и тебе желаю, дорогая моя сестра. Любящий тебя брат Алексей, сын Михайлов». И заклеивая конверт, подумал: «Давно я ей говорил: лупить его надо. А она всё миндальничала. Правильно, что я помолчал. Сама увидела – без порки нет воспитания. А теперь я за него возьмусь. Давно у меня руки чешутся балованному мерзавчику за капризы горяченьких надавать».

Глава 8. Зови папой

Это была катастрофа. Мать даже не спросила, на каких условиях состоится общение с ребенком, и не заметила, что те полгода, которые они жили нерасписанными на Народной, новоиспеченный муж ненавидел этого плаксу, лентяя и маменькиного сынка, совершенно непохожего на тех деревенских ребят, с которыми ему в тридцатые годы пришлось подниматься и вырастать.

Он не понимал, зачем этот ребенок всё крутится возле матери, домогается то её ласки, то сладкого, и у него давно чесались руки привести весь этот бардак в порядок. Объявить ребенку его место, его обязанности, а коридор положительных эмоций открыть лишь в том случае, если он выполнит всё, что ему сказано. Ведь как устроена жизнь? Два родителя работают на государство, а ребенок должен обеспечивать быт.

Мать побежала сговариваться с Асей, чтобы та подготовила меня к разговору с дядей Лешей.

Ася спросила меня:

– Сколько вы живете с дядей Лешей?

– Наверно, с год.

– И ты его всё дядей Лешей зовешь?

– Ну да.

– Нет, пора уже папой звать.

Я ничего ей не ответил, молча не согласился. Папа, по моему мнению, другое. Нерасторжимое с тобой и неслучайное для тебя.

Ася подтолкнула меня в комнату, где матери не было, а сидел отчим в позе деревенского учителя, в костюме, скрестив руки на животе.

Безо всяких предисловий, как давно выношенное, он сказал:

– Мы с матерью работаем на предприятиях, чтобы заработать на жизнь. А ты должен работать на семью. Лодырничать никому не позволено. В твои обязанности будет входить: первое – принести воды из колодца на Мурмане. В размере одной трети ведра. Второе: каждый день чистить картошку в размере одной кастрюли на всю семью. Третье: подметать полы в комнате, смочив веник водой. А зимой – со снегом. И выбить дорожку. Четвертое: каждую неделю мыть керосинку. Пятое: научиться завертывать портянки. С весны – кормить и прогуливать кур. А я съезжу и куплю поросенка. Его будешь кормить и чистить хлев. Всё, что непонятно будет, – десять раз объясню. Если что будет не сделано – будут применяться наказания. И не милицейским широким ремнем, который только гладит задницу, а магазинным, узким, чтоб как вдарил – так красный след. А если и это не поможет – придется мне сделать плётку. Я это делать хорошо умею. Это такая палочка, а к ней прибивается несколько сплетенных между собой кожаных ремешков. Но это не значит, – невозмутимо продолжал он, – что с тебя будут требовать то, чего ты не знаешь или не понял. Нет, я всё покажу. И как картошку в одну нитку чистить, чтоб вся кожура была спущена в один заход, и как портянки закручивать, чтоб потом мозоли не набить в валенках, идя в лес за дровами. И воду из колодца – сколько сможешь, допустим, одну треть ведра, принести. Покажу, как со снегом подметать комнату зимой.

– Сам? Один? – я это не мог себе представить. Мы же всё время с матерью по хозяйству.

– Да, сам, один. А я только проверять тебя буду. А за отлынивание – как сказал – ремень. Вот специально сюда, на видное место его повешу на гвоздике, чтоб ты хорошо его видел.

Не знаю, что там было правдой, а что бравадой, но я очумело выскочил из комнаты. Я не мог понять, куда же мать-то делась? По чему её нет? Почему соседка взяла её роль, почему я не вижу материного лица, чтоб понять, как мне к сказанному относиться? Я почему-то всё понимаю, только когда вижу её.

Всё внутри меня возмутилось такой оценке. Это я-то лодырь? Да я, если хочешь знать, за двоих тут пашу. За себя и за отца. Каждый день приходится разговаривать о нем с матерью, каждый день приходится ходить с ней в магазин и выслушивать её разговоры со старыми соседками всё о том же, об их отношениях. А второе – мы ходили, стояли и ездили по очередям, добивались этой комнаты. Вот ты говоришь, что ты воевал, защищал родину, а мы защищали по очередям наше право получить комнату по потере кормильца. Вот ты восхваляешь войну как время необыкновенного братства людей, что вы – семь солдат – могли за ночь картошку на весь полк начистить. А мы терпели Брекетова в его инсинуациях, почему нам не положена комната, отстояв два часа в очереди. Ты жил в войне и горд, что пришел с неё. А мы в мире радовались тому, что получили комнату. Ты говоришь – надо жить так, как жили в войну и тогда только выживешь, а я живу в мире и хочу жить по законам мира, а не войны. И нечего меня учить ни картошке, ни портянкам, ни керосинкам, ни нравственности. Мы разные и должны прожить разную жизнь.

Ты – человек войны и всё время будешь талдычить об этом. А я – человек мира и никогда не соглашусь, что в мире нужно жить по законам войны. И я тебя не уполномочивал быть моим лидером и не приму это от тебя. Что это за лидер, который в первый день знакомства подписался дружить со мной, а в следующие дни – а их уже 365 – про это забыл? Были посулы – результатов нет. Есть нужда в отцовстве – его нет. Ты живешь как квартирант, а лучше сказать – как положено солдату. Вперед не соваться, но и в конце не отставать.

Мое мнение: с левой стороны матери – я, с правой – ты. И не пересекаться. А если пересечемся – я нутром чувствую – ничего хорошего из этого не выйдет. Причем всем троим: тебе, мне и отсутствующей матери. Не знаю, почему её нет.

Чужой человек не оставил мне никакого шанса. Со следующего утра началась для меня «веселая жизнь», а мать так и не появилась. Вообще за все четыре месяца эксперимента – то её нет, то ей надо на работу идти, то ей некогда. Раньше такого не было. Наоборот, она рвалась ко мне.

– Мне некогда, – и ускользает, как рыба между рук.

День начинался с угроз: «Начинай!» Я с напряженным лицом, трясясь, подходил к кастрюле с картошкой.

«Делай!» – говорил он.

Как? С утра? Без матери? Без разговоров с ней?

Я брал нож и подневольно начинал мучить картофелину.

Глава 9. Инвалид первой группы

После похода к гинекологу мать кинуло в невероятную жалость ко мне. Она что-то тщилась о втором ребенке, а о первом совершенно забыла. А у него даже и пальто нет. А ведь осень. Не известно, в чем мальчонка бегает. А тут как раз Павлова навстречу идет, многодетка:

– Как дела, Лид?

Она и вывалила ей сходу:

– Да вот, не знаю, что с сыном делать?

– А что такое?

– Зима скоро, а у него пальто нет. И не знаю, где взять, чтобы так, по деньгам было.

А Павлова ей, маленькая такая, тихая женщина и говорит:

– А у меня как раз есть. От Виталика осталось. Как раз твоему Акиму подойдет. Я сейчас только до магазина, вернусь быстро и тебе его принесу померить.

Когда я пришел из школы, то увидел большое, длинное, тяжелое парадное пальто из солдатской шинели, перекрашенное в синий цвет. В таком с классом на Красной площади стоять на 7 ноября. Почетно. Но играть в нем нельзя, тем более пачкать, цеплять за изгородь, грязнить.

Вот у Крезлапа Кока (крестная мать) из старой шинели отца сшила курточку – порвать не жаль. Заштопал да опять играй. А тут такая подавляющая ответственность – не до игры. Но сказать матери я это не умел и думал: «Неужели она сама не видит?» Но сама она не видела, поэтому подстраховалась и пригласила Асю, подружку свою, нарядить меня в пальто для школы, чтобы я ходил, как приличные мальчики.

Это меня взорвало. Когда я был приличным мальчиком? Никогда я им не был. И не надо тщиться изображать его. Конечно, был бы отец, я бы посоветовался с ним или он бы просто сказал: «Вот тебе деньги, купишь, что надо».

А отчим даже не включился в это, его это не касалось. И я не мог к нему обратиться с таким вопросом. А потому они минут сорок давили на меня вдвоем – мать с Асей, выпотрошили меня совершенно с этой шинелью, и я сказал:

– Хорошо, я одену.

Одел и пошел. Их взяло недоумение. Как это я согласился? Мать вышла, а на входной двери висит пальто. Я ушел, плача, в гимнастерке. В ней я тоже мучился солдатчиной, но половина класса всё-таки ходила в гимнастерках. Деньги на нее дал мой дядька. А вот в шинели никто не ходил, и я не буду – шиш вам.

Растравил я себя в дороге и плакал. Уже опаздывал на свою вторую смену из-за разговоров с ними. А у Дома связи – бездельник Ермак, школьник постарше меня, в овчинном тулупе стоит. Они все там, приезжие из деревни, демонстративно носили тулупы. Как в деревне – так и тут. На работу принимали иногородних – тянуть провода, вот они сюда и приехали. И Дом связи – их общежитие.

Делать ему было нечего. А плачущих он и вообще не любил, поэтому он вышел за калитку и избил меня за то, что я плачу. В смысле – ты что? Не мужик, что ли? Плачешь? Вот тебе горяченьких.

Конечно, я опоздал на урок. Но когда я вошел, у меня было такое лицо, что наша опытная старая учительница не проронила ни слова. Я шел молча через весь класс, а тот, кто стоял у доски, заткнулся, и мне пришлось целый день, не слыша уроков, думать: как теперь вы браться из школы? Потому что битье без сдачи очень заразительно, и Ермаку может понравиться встречать меня и бить дальше. Кто-то должен защитить меня, если я сдачи дать не могу.

Валера – старший друг – не подходил. Он в первую смену. Оставался Крезлап, который сначала, при его появлении в школе, мне не понравился, а в мае, в походе с географом, понравился своим несогласием оставить курганы без объяснений. А в октябре во втором классе в нашем дворе он пытался оттеснить меня от Валеры, и я его толкнул. Была потасовка, но Валера не дал ей развиться. Разошлись ни с чем в разные стороны. А теперь выбирать не приходится. Придется его просить.

На последней перемене говорю Крезлапу:

– Поможешь, если что? А то тут один чем-то недоволен.

Его ответ сразил меня, Что значит человек характерный!

– Конечно, какой разговор!

И мы пошли домой. Никого у Дома связи не было, никто меня не ждал, зато Крезлап был в ударе. Учительница читала нам про крейсер «Аврора». Он сразу подхватил эту тему и начал хвастаться, что его отец на Балтийском флоте служил, чуть ли не на этой Авроре. По времени с революцией это не совпадало, но слушать про отца-героя, который на Балтийском флоте служил, было приятно.

А дальше мы обнаружили, что всё обледенело, и он предложил кататься по Пыльке – дороге по краю дачного поселка. Его хваткость на азартные авантюры мне понравилась. Я предложил санки пятиместные, сварные. Отчим притащил их с работы для дров. Крезлапу навязали младшую сестру, он сбегал за соседом, я взял свое старенькое пальтишко, перешитое из взрослого пальто, и мы чудно провели весь вечер. Крезлап умел рулить ногами и меня научил, и мы до упаду накатались от деревенского курятника и стога сена до Мурмана.

А потом мой друг Крезлап пропал, и мне не у кого было спросить о нем. Неделю или полторы я ходил в школу один. Потом подходит учительница и говорит:

– Отнеси задание Крезлапову, он болеет.

Я пошел. Вхожу в кухню – в глаза кинулось – прямо на противоположной стене – мытые алюминиевые миски. Да! Ведь отец Крезлапа – матрос Балтфлота. Но кок.

Сидит он в исподнем матросском белье – это белые брюки и белая роба – за столом. Над ним рядами висят миски, наверное, как самое драгоценное для инвалида. Снял со стены – и наливай половником. А слева на подоконнике – мытая стеклянная посуда для козьего молока прикрыта чистой марлечкой. Это материно хозяйство.

Я говорю:

– Принес задание.

Он:

– Проходи в большую комнату.

Я прошел. Там улыбающийся нетерпеливый Крезлап со своей младшей сестренкой. Я и ему сказал:

– Вот задание. И что с тобой? – говорю, чтоб учителю передать.

– У меня гланды. Будут делать операцию. Видишь – горло завязано.

Бросил бумажки на стол, и мы стали в салочки играть втроем. Конечно, мельком я увидел каноническую женскую кровать с подзорами, тюлями и подушечками. Даже притрагиваться нельзя. Слева – тахта без знаков отличия, наверно, Крезлап на ней спал. Но самое главное – над ней висела народная картина. А это вот что: собираются фотографии членов семьи, за разные годы, и наклеиваются на большую, в раме, бумагу. Там был, конечно, отец в полной матросской форме и пятилетний Крезлап на белом пони в зоопарке.

А на круглом столе лежала толстая книга старшей сестры Крезлапа. Называлась: «Тихий Дон». Мне показалось – в названии ошибка. Речку нельзя назвать тихой. Она разная – по моему тогдашнему мнению.

Мы начали по кругу гонять в салочки. Вдруг врывается отец и с матерком нас разгоняет. А мне – «Пошел-ка отсюда!»

Я ничего не понял. Меня прислала учительница. Друг затеял игру.

А что тут понимать? Отец Крезлапа – инвалид первой группы. Уже двенадцать лет после войны прошло. Никаких нервов на трех детей не хватает. Одного взял чужого, второго – Юру – сомневался, что от него. Сказал жене – запиши на себя этого ребенка, а будет паспорт получать – я посмотрю. Если увижу, что похож – дам для паспорта свою фамилию. Поэтому до шестнадцати лет Юру звали Крезлапом (по фамилии матери Крезлапова), а с шестнадцати лет вдруг стали звать Глебом (по фамилии отца Глебов). Но старые друзья все равно звали его Крезлапом.

Мать относилась к придиркам мужа стоически. Шестнадцать лет терпела. Ведь квартиру дали отцу как инвалиду первой группы. Большая комната для нее и трех детей, комната лично для него и кухня.

Я пошел домой в недоумении, решил – больше я к ним не ходок – выслушивать такое.

А через две недели, черт меня попутал, смотрю – все собрались у будки Байкала. Я обрадовался, что Крезлап выздоровел, что ему можно гулять и присоединился к нему. Ребята ладили упряжку, хотели сесть втроем в санки, чтобы Байкал их вез. Было ужасно смешно, что они на одну собаку втроем взгромоздились. Все развеселились, и я считал, что могу здесь играть, раз друг выздоровел и я вне их дома.

И вдруг на крыльцо выходит его отец в шапке с поднятым ухом и говорит:

– Подь сюда.

Ничего не подозревая, я подошел к нему.

– Подойди ближе.

И со всего размаха – мне по голове. Кулаком. Я заплакал и опрометью бросился прочь, негодуя на Крезлапа. Тот сделал вид, что ничего не видит. Играл, как ни в чем не бывало. Казалось бы – скажи: «Пап, это мой гость, как ты с ним поступаешь?»

Я не понимал логики его отца. А чего тут не понять? У вас один ребенок? Вам нужен друг? Берите его к себе и играйте с ним. А у меня их трое. И ты четвертым лезешь к нам? Берите! Чего вы не берете? А я больной человек, не надо меня провоцировать и перенапрягать.

Глава 10. Царь-горы

«Донецкая дача» – на горке, поэтому колодец там не прижился. Все ходили вниз на дачу под названием «Мурман», стоявшую перед заливным лугом. Так вот. Раз зимой во втором классе я взял ведро и пошел туда за водой по программе отчима. Сколько народу было на даче до революции – неизвестно, а сейчас там было женское общежитие ткачих с Красной Пресни. Человек тридцать-пятьдесят, наверное, поэтому ворота широкие. Как входишь справа – большая клумба, за которой они любили ухаживать летом и туда же смотрели зимой – ребятишки на ней играли в царь-горы.

И в этот раз играли. Не знаю, что меня толкнуло, но я вдруг увидел, что это мои ровесники, игра у них хорошая, интересная, а я тут полгода, а как-то ни с кем таких игр не имею. И я решил быстренько-быстренько сбегать на колодец, налить воды, бегом отнести её домой и вернуться сюда, потому что темнело, и я боялся, как бы они не разбежались.

Когда я прибежал обратно и увидел, что они всё ещё играют, я взобрался на клумбу и спихнул царя горы. Победившей на сей раз была девочка. Может, я хотел этим сказать – нечего хвастаться, и тебя есть кому победить, не всё же вам в школе на первых партах торжествовать, на улице, мол, и другой расклад будет.

А девочка эта, Лида Рулина, была внучкой комендантши общежития, жившей в пристройке дачи. Она не вступила в перепалку, развернулась, быстро пошла за угол к своей терраске, сунула руку за перила крыльца, где, она знала, у бабушки всегда лежит саперная лопатка (бабушка любила именно ею срезать со своих галош грязь, когда возвращалась домой), схватила её и, не медля ни минуты, побежала обратно до угла дома. Оттуда, никому ничего не говоря, она прицелилась и запустила со всего маху боевое оружие в обидчика.

Я еще разглагольствовал по поводу совершенной никчемности девочек в мире, как вдруг неожиданно потерял сознание и упал на горку. Раздался ли крик детей или уж такие были справные ткачихи, наблюдавшие в свое окошко за клумбой, да, по правде говоря, места наши захолустные и смотреть-то кроме клумбы нечего, только одна из ткачих побежала быстро к фельдшеру Володе. Уж не знаю, почему, но при женском общежитии положен был фельдшер. Не роды же принимать? Хотя байка говорит о том, что Шумова так и родила своего первенца – на кухне у ткачих.

– Помогай, Володь! Беда во дворе!

Тот оделся и выбежал. За руки-за ноги занесли меня на кухню, положили на разделочный стол. Он повернул меня набок, снял шапку, посмотрел.

– Ну что там? – толкались ткачихи.

– Сейчас промою рану, тогда скажу, – ответил фельдшер.

А когда все изнемогли от любопытства и пришла сама комендантша с волнительным выражением лица, без пальто, с накинутым на голову платком, он сказал:

– Ну шапка его спасла. А то могли бы быть большие неприятности. Порез, конечно, есть, но не глубокий. В больницу не нужно. А дома пусть недельку полежит. Легкая контузия налицо, конечно. В общем, жить будет.

– Боже святый! – сказала комендантша. – Какой случай! – и приказала ткачихам вести меня домой, а сама пошла следом переговорить с матерью пострадавшего.

Она заверила мать, что опасности для жизни нет, неделю нужен постельный режим, и она сожалеет, что это произошло на вверенном ей участке. Мать испугалась за меня и была тронута таким вниманием со стороны дамистой женщины, с которой она всегда хотела подружиться, да всё случай не приводился. С тех пор она никогда не пренебрегала поговорить дружески с комендантшей Рулиной. А та – женщина очень ответственная – всю жизнь, пока мы все жили в Отрадном, видя меня, мысленно крестилась: «Божья Матерь! Троеручица! Спасибо тебе, что не попустила и не сломала судьбу моей младшенькой. Лучшую, старшую дочь за мастера отдала. Любой ткацкий станок мог починить. Взглянешь на него – интеллигент чистой воды. Жить бы и жить ему и горя не знать, да сами девки и спалили! «Всего десять минут, магарыч за мной!» – вдрызг испортили человека. Старшая на себе его из крапивы вытягивала да несла на горбу домой. Двух разбитых судеб я бы не выдержала. Спасибо тебе, Боженька, за твое милосердие!»

А после шестого класса, в июне, иду я купаться и ничего не понимаю. Вместо того, чтобы прийти на пруд, раздеться, искупаться, одеться и уйти, Рулина Лида со своей подружкой Бабичевой Наташей какое-то одеяло положили на землю, разделись до купальников, но не купаются, а как малые дети в куклы, в какие-то вещички играют – в зеркальца, расчески, бутылочки, карандашики – и на взрослых парней глазами стреляют. Ну как же не глупые девчонки? Конечно, глупые!

Сердито, не зная почему, я разделся, искупался, оделся и демонстративно ушел. Детский сад на пляже устроили. Но, к сожалению, в моей теории их поведения один факт всё-таки был пропущен. На одного из старших ребят поселка вид этих девчонок оказал такое действие, что он, будучи за рулем велосипеда, забыл, что он за рулем, и прямо так и въехал в пруд на велосипеде. Все смеялись и долго потом ему вспоминали это.

Глава 11. Цыплята

В конце второго класса, в марте мать сказала, что в воскресенье мы пойдем на рынок покупать маленьких пушистых цыплят. Таких прелестных. И действительно, очень смешно и трогательно было смотреть на две сотни желтых шариков с крохотными клювиками, попискивающих в кузове машины.

Дома мы их посадили под лампу – им надо греться. Варили и резали яйцо – им надо питаться. А через две недели я побежал на пустое еще поле собирать первые веточки клевера – им нужны витамины. А когда у них пошло перо, они сильно погрузнели, и на всю комнату завоняло так, что мать быстренько перевела их в угол сарая, который достался нам по наследству от предыдущих жильцов. Сарай стоял пустым, до этого нам как бы нечего было туда класть.

Ну вот. Поселили их туда. А к маю они совсем выросли, и мать сказала:

– Хватит им сидеть в темном сарае. Будем их выгуливать днем для того, чтобы они начали нести нам яйца. А без прогулки у них это не получится. Я буду с ними гулять три дня, а на четвертый день, когда я работаю – будешь гулять ты. Получится три к одному. Согласен?

На такую арифметику я вынужден был согласиться.

– Теперь, – продолжила мать, вынося на пятачок перед домом раскладушку и раскладывая её, – оговорим, как это будет устроено.

Предыдущий жилец, про которого все знали, что это Володя-сапожник, пьяница, – точно копал пятачок под картошку. А теперь здесь было пусто. Только две старые сосны указывали его границу вдоль водоносной тропы, вниз, к колодцу на Мурман. Наш-то дом – Донецкая дача (по фамилии дореволюционных хозяев) – на самом холме.

Мать принесла с работы проволоку, натянула ее между двумя соснами и вывешивала там после стирки очень большие вещи – пододеяльники. Зимой эти замерзшие на ветру пододеяльники грозно шуршали, образуя внушительную преграду. Ну а летом – наоборот, безвольно, тряпично висели, подчеркивая домашность полудеревенской жизни здесь, в поселке-улице, с огородами, печками, тропками, прудом для купания и краем леса для грибов.

Напротив двери – тропка к следующему дому – ранее усадебному флигелю, а справа – ряд сараев. Всё, на что был способен советский человек в строительстве своей жизни, – получив от ЖАКТа комнату, – построить рядом сарай.

На пятачок мать вынесла раскладушку, разложила её, вынесла книжку Андерсена и отметила крестиком, сколько мне на сегодня прочесть.

– Здесь будешь следить, чтобы куры не переходили водоносную тропу. Прочитаешь, что я отметила, – и ушла на работу.

Было семь часов утра. Тихо и прохладно. Солнце как раз за домом. Куры, выпущенные матерью из сарая, спокойно возились где-то рядом, не проявляя никаких потуг отсюда исчезнуть.

Я посидел-посидел, да и завалился спать. Семь часов – это не мое время. И хорошо так на свежем воздухе, после комнаты, спалось. Без снов. Но, как часто бывает, если спать на улице, то совместно с видениями, пока ты спишь, сознание каким-то образом включает изменения природы. То зарницы – это солнце вышло из-за угла, а то вдруг пятна какие-то темные – это солнце опять за высокие тополя ушло.

А то вдруг пошли какие-то вражеские полки. И обступают, обступают. Но это уже точно не сон! – думаю я сквозь он. А оказалось – это студики. Так звали здесь студентов МИИТа из геодезического лагеря, что за домом. До революции это был участок в сто соток. Там стоят палатки человек на десять-двенадцать, и студики с утра, после завтрака, идут в лес на свою геодезическую практику, неся большие доски с иероглифами, теодолиты, топорики, готовые колышки. Часа два, по факультетам, спускалась эта процессия. И я опять успокаивался и засыпал.

И вдруг – точно, враг. Да не из сна, а наяву. Просыпаюсь я от того, что кто-то меня нещадно трясет, схватив за шиворот, и кричит в лицо что-то грозное. Ничего не понимая, вижу только усатую маленькую старушонку со злыми глазами в белом платочке.

– Какого хрена ты спишь, чертов сторож! – и все тормошит меня за шиворот. Чего я ей дался?

– Тебя поставили сторожить этих задрипанных курей, а теперь они все мои грядки разворошили и испортили. Столько труда псу под хвост! Редисочка, укропчик, лучок… Ты оставил меня без первой закуси к именинам моего сына-раздолбая! Он это не перенесет и не простит меня! Скажет – я нарочно это все сделала. Да его кондрашка хватит от возмущения! Сколько можно без закуси пить? А с закусью – весь вечер. И это – первая зелень!

Я ошалело смотрю в ту сторону, куда она показывает, и недоумеваю, зачем надо было нашим курам, находясь на нашем участке, переходить водоносную тропу и идти к трем бейкам картофельных наделов соседей? У нас ведь тоже усадьба – сто соток и за вычетом земли под постройки, все отдано под огород. И как они палочки оградительные перешли и нашли лазейку у такой карги?

– Ну, погоди! – кричит она без паузы. – Я это так тебе не спущу! Я твоим родителям скажу, какой ты сторож! И они тебя вздуют! Так вздуют, что ты лететь и пердеть у меня будешь! Я уж прослежу, чтоб тебя вздули, как следует! – и она исчезла в свой сарай за тюлевую занавесочку к своему крикливому внучонку. Всё задабривает его: «Ах, ты, мой сахарный!»

Я в ужасе. И чего этим курам приспичило туда лезть, меня подводить? Гуляли бы себе, где положено, на нашем участке.

Потом она еще пару-тройку раз приходила и жаловалась матери. Мать что-то пыталась мне сказать, мол, зачем ты меня, семью, самого себя подводишь? А я думал: зачем куры (вот если бы они увидели и узнали, как меня ругают!) так плохо себя ведут, бесчинствуют? Находись, где положено! А может, они все-таки видели, поймут, как мне плохо, и перестанут?

Но оказалось, и это из раза в раз – они не хотели считаться со мной. Меня ругали, переругивали и никуда это не сдвигалось.

Тогда мать, посуровев, молча закрыла сарай на щеколду, оставив небольшой проем для воздуха, да и уехала на работу. Тут еще отчим встрял со своим злорадством. Я, мол, тебе давно говорю, что он лентяй и бездельник. А ты слушать не хотела. Вот от чужих людей теперь послушай, каков твой сын.

В итоге в её рабочие дни никто не гулял. А в три других дня гуляла она. Ну, как гуляла? Вынесет таз с бельем. Постирает, повесит на веревку. Еще какие ни то дела найдет и посматривает, идут куры куда или нет? И так часа три утра, не кормя их, а потом: «Цыпа-цыпа», заведет в сарай, насыплет еды и закроет.

И все для меня стихло по этому куриному поводу. Но я боялся даже радоваться, не веря, что это надолго. И точно. Как в воду глядел. Вместо курочек пришло для меня время поросенка. А вместо матери автоматом попал я в пару с отчимом.

Глава 12. Поросенок

Конечно, я могу ошибаться. Но мне кажется, в жизни отчиму всегда снился один сон. Это сон о достатке. А в центре достатка всегда у него был поросенок.

Достаток в семье – это выращенная свинья. И это было совершенно заоблачное дело. И если это получилось – то ради этого стоило жить двум взрослым людям в 1956 году. Без любви, без дружбы, только ради достатка стоило жить. Оба они на это подписались и четыре года прожили только на идее достатка. Невероятно.

На рынок ездили в марте-апреле с первой электричкой. Далеко, в Подольск. И рынок, и покупка поросенка – всё-всё возбуждало крестьянские чувства отчима. Присматриваться, торговаться, если получится – выслушать, как доехали с разных мест хозяева, какой в этом году опорос, какая порода лучше идет в мясо, какая в сало.

Купив поросенка, он не мог отстать от этой крестьянской стихии и ездил на рынок каждый месяц за повалом (грубая ячневая крупа), пока не вырастала крапива и пока не подрос сам поросенок, который стал ходить с ним вроде собаки по вечерам после работы. Мать с удивлением и радостью говорила, мол, дело идет на лад, достаток будет: «Смотри, смотри, нога в ногу идет и не отстанет, и не отвлечется». Она даже любовалась им.

С поросенком для меня наступили сложные дни. В обед сходить в канаву за крапивой, нарезать ее и, залив водой, вскипятить. Туда же бросить комбикорм (он же повал), немного поварить, остудить и идти давать поросенку. В сарае он, придурошный, за изгородкой. Я ему даю таз через изгородку, а он рылом выбивает таз. Подни мается, хочет есть и выбивает. И так каждый раз. Ты ему на голову ставишь таз, а он опрокидывает. Не отходит, ревет – и всё. Или ему ничего не достанется или переваривай. Замучил меня. Ну, а раз в неделю – чистить навоз. Тебя рвет – а ты чисть. Да еще отчим выступает: «Сало-то, небось, любишь, а навоз убирать не любишь?»

Я молчу. Сало я не люблю, это он зря обо мне так думает. Ведь я – садовский, а там ни свинины, ни сала не дают. И я его крестьянского восторга, почти сакрального, оценить не мог. На этом месте у меня ничего не стояло. А у него, конечно, – вся деревенская жизнь в воронежской деревне и все связи с крестьянским родом.

Про деревню он почти ничего не рассказывал. А я прожил в детском саду на шестидневке, где вечером на ужин, пока нянечка, принеся поднос с нарезанным хлебом, уходила за кашей, мы успевали стырить по горбушке и съесть ее, забравшись под кровать. Два-три человека обязательно не выдерживали. А тут – свинью в собственное пользование? Это не могло поместиться в моей голове.

Когда его привезли и он, будто маленький, стал резко визжать и замолк только тогда, когда ему дали бутылочку с молоком, как маленькому ребенку, тогда да, он мне понравился, а потом стал резко визжать, и мне опять стал не очень нравиться. А ему опять дали бутылочку, он затих, и такое мучение длилось довольно долго. То нравился, то нет.

И вообще, лучше бы отчиму не дома со мной тягаться, а в бане с заводскими мужиками поартачиться. Там, в очереди, сразу видно, кто чего стоит. Там он ничуть не лучше меня. Там самое главное – пройти в раздевалку. И всегда-то они, кирпичники, банщика знают. Они и саму баню, и поликлинику для города строили, так что чувствуют себя здесь хозяевами. И отмазок много имеют:

– Петь, ну я с друзьями пришел, они уже там, – пролезая без очереди, говорил кирпичник.

Или:

– Они стакан мой забрали! Чего я теперь всю очередь ждать буду, чтобы выпить?

Кирпичники вели себя вольно, а очередь надо было держать. Отец бы лучше в драку полез, чем уступил. А отчим – нет, смалчивал, как и я, когда я один с Народной в баню ходил. Плотными рядами стояли компании, и дети также компаниями, а я один. Никаких драк не было, но давление было.

Хотя я и торжествовал, что через пять месяцев мать вступилась за меня и телесные наказания были сняты и я даже на ночь дезавуируюсь в сарай, мать, глубоко вздохнув, поняла, что планам воспитания мальчика, мужчины, этого мальчика – этим мужчиной – пришел конец. И она опять взвалила на себя этот не очень понятный и совсем не приятный труд.

Начала с книжки, отмечая крестиками на полях мне норму чтения на день. Но так как это была иностранная сказка о какой-то девочке, а я их вообще терпеть не мог, и написана она была каким-то слащавым стилем, про скорлупу, на которой девочка якобы плывет по ручейку, – то мне не понравилась. Ну совсем неправда! Тоже мне приключение! Мне нравились сказки про темный-темный лес, и как там всё происходит. Страшно, как у братьев Гримм. Жаль, что только две ночи мы читали эту книжку. Ну и еще нравилось читать, как мальчики с поисковыми собаками помогали воевать партизанам. Ну вот. Может быть, я не совсем это сам придумал, может, держал в памяти игры с собакой Крезлапа, но всё-таки сама мысль, вытекающая из этих книг, что с собакой можно играть, как с другом, так понравилась мне, тем более сейчас, когда кончилась школа и я часто опять остаюсь дома один, что мне захотелось попросить у матери завести щенка.

Я, конечно, не знал, что бывают взрослые, любящие собак, а бывают взрослые, которые мамы. Единственное, что мамы могут терпеть из живности – это то, что полезно их ребенку в смысле еды. Корова великовата, а вот курочки – в самый раз. И у нас были насчет этого перепалки. Мне хотелось друга, а ей – моего правильного питания.

«С утра ты должен прочитать отмеченное в книжке», – говорила мать. Потом я просил завести щеночка, потом мы рассоривались и расходились молча по разным углам. Конечно, взрослым, которые мамы, больше жаль детей, чем детям – мам. И мамы больше думают, как нести примирение, поэтому моя мать придумала очень жесткий и доказательный путь.

– Хорошо, – сказала она. – Я принесу тебе щеночка, раз ты так усиленно просишь. Но с условием кормить самому. Если кормить не будешь – увезу его обратно.

Поскольку я жил летом практически на улице – вышел из двери, ставь раскладушку, садись – вот и вся жизнь, – вопрос о выгуле щеночка не стоял. В запальчивости спора это показалось мне очень просто. Я твердо пообещал кормить, не догадываясь, что детей, а значит и меня, кормит взрослый. Хотя это было, в общем-то, очевидно. А друга-собаку должен буду кормить я. И это впервые – я, как взрослый, буду кормить ребенка.

Этой смене ролей должен учить опытный собачник и долгое время. Учить отдавать собаке свое время и силы, и только тогда будет толк. А раз такого взрослого в твоем окружении нет – то эта затея рухнет сразу.

Так и получилось. Пришла с ночной мать. А на раскладушке спим рядом – я и щенок. Мать спрашивает: «Кормил?» Я – озадаченно – «Нет». Видимо, я сам себе удивился – так хотел, так обещал и не справился.

– Ну, всё, я тебя предупреждала, – фыркнула мать, схватила щенка и унесла куда-то. Больше я его не видел.

Я так расстроился, что не плакал и не просил вернуть обратно. Сидел и молчал. До следующего заменителя друга – до велосипеда – оставалось три года. А до губной гармошки и поболее. Правда, там нашлись учителя, да и я старался.

Глава 13. Достаток

В сентябре мать сказала:

– Скоро, когда начнутся морозы, у нас будет большой семейный праздник под названием «Достаток». Мы зарежем поросенка.

Я, конечно, не слыхал про такой праздник и недоуменно спросил: «А что это?»

Мать сказала:

– Это много мяса на всю зиму и можно есть без оглядки.

Причем лицо её сияло. Я-то жирное не люблю, поэтому мне это было непонятно. Увидев мою реакцию, она подпустила педагогического флеру: «Для празднования, – поправилась она, – надо всё-всё вспомнить. Как мы кур и поросёнка растили».

Ну, это куда ни шло. Всё равно вечером делать нечего. Свет жечь – нам тоже не к лицу. Мы не баре какие-нибудь. А залезши в кровать, хоть в восемь часов, всё равно темно, поболтать – милое дело. Я согласился, и мы принялись вспоминать: сначала, как покупали курочек на рынке с машины. Шарики желтые. Одно у них на уме – «Пи-пи-пи да пи-пи-пи». Не очень интересно. Ещё сварить яйцо и порезать им, всех под лампу – пусть клюют. Тогда как отчиму с покупкой поросенка досталось поинтересней: на первой электричке до самого Подольска ехать, город Москву с Белорусским вокзалом проезжать и на подольском рынке поросёнка выбирать.

И дома он, смешной, бутылочку с соской, как ребенок сосет. А второй раз отчим ездил и подальше, чем Подольск. Тоже на первой электричке за повалом – так раньше комбикорм для поросят назывался. Мы его заваривали в миску и давали поросенку, а он вставал на четыре ножки и, опустив мордочку в миску, чего-то там себе проглатывал.

Все эти разговоры с матерью были возможны, когда отчим уезжал в Кимры в командировку до полутора суток. Там он ночевал в гостинице, а мы тут болтали. Так-то, когда он дома – не поговоришь. Они ложатся – и всё.

Уловив в разговоре неприятный для меня момент, мать быстро меняла его на более щадящий – про то, как подросший поросёнок с отчимом, что твоя собака, ходил гулять. Шаг в шаг с ним. И не отходит, как другие свиньи, и не дурачится. Её это очень удивляло. Потом всё равно говорилось о том, что я не очень люблю чистить навоз в хлеву по воскресеньям. «А кто любит-то? Воняет ведь», – смеясь, отбивался я. «А вот отчим равнодушен к запаху, – размышляла мать. – Поросёнок напоминает ему деревню, и запах напоминает ему о ней. В деревне он жил бы и жил, никуда бы не ездил, но он был призван на две войны. А после восьми лет войны – куда ж он поедет? Остался в Москве возить контейнеры на машине».

Нет, это что-то для меня заумно. Поросенок напоминает деревню, а запах – поросёнка. Нет. Мне запах ничего не напоминает. Запах есть запах. Ну, посмеялись да легли.

Утром пришли двое Павловых – отец и старший сын. Старший сын показал нож и ещё один тайный нож и объяснил мне: «Если будет промах первым ножом, то я беру второй. Острый, как шило, и втыкаю его прямо в сердце». С этими словами они пошли в сарай. Хотя нет, он сказал, что их двое потому, что он держит поросёнка за задние ноги, чтобы тот не убежал и не перепугал бы всю округу.

Да, потом они вошли и всё стихло. Кто-то тихонечко пискнул и опять тишина. Потом вместо живого вертлявого поросёнка вытащили из двери тяжелую бесформенную тушу. Я не понимал – как такая в нашем сарайчике пометилась?

Связав задние ноги, они начали поднимать её у изгороди на липу. Располосовали живот и выпустили все кишки в несколько тазов, специально подготовленных матерью. Начали палить паяльной лампой шкуру. Потом освежевали тушу. Не знаю почему, но одновременно надо было ставить антенну к телевизору. «Когда же еще? Пока они здесь – и поставят. Всё равно ведь вызывать», – сказала мать.

Я никак не мог приладиться ни к туше, ни к антенне, но на всякий случай полез вверх по лестнице. Сразу выскочила в окно соседка Купреяниха и стала кричать, чтоб на крышу мальца не пускали. Он будет прыгать, продавит крышу и крыша потечет. А ремонтировать вас нету!

Павлов вежливо так ей:

– Ладно, ладно, женщина, мы ему сказали, он сейчас слезет.

И мне – «Ну ты, это, давай слезай, видишь – женщина не в себе, не раздражай попусту!» Понимал, что дело к застолью идет и концы с концами надо свести.

И меня спустили обратно. Но я уже разошелся и не унимался. Побежал в нашу комнату, где стоял накрытый стол, а с краю – включенный телевизор, к которому старший сын Павлова приделывал эту антенну. В выстуженной комнате все ходили взад-вперед, потом сели и разлили водку. Мать с восторгом несет полную сковородку парной свинины и говорит: «Ну когда мы так жили?» Все, подняв свои рюмки, несколько опешив от такого признания женщины, говорят: «Да, Лида, да, конечно».

А я, прибежавший сюда с крыши, всё силился понять: как же так? Ведь вы же убили? И я сказал: «Дяденьки! А как же поросенок? Он же теперь мертвый?»

А они как раз по второй налили и тоже опешили. То женщине отвечай, теперь ребенку. Но Павловы – тертые мужики, знают, что ответить ребенку.

– Да, – сказал старший Павлов, – есть такая присказка: когда хозяин петуху голову рубит, то петух радуется. А вот почему? – обратился он ко мне.

– Чему же он радуется? – воскликнул я в ужасе.

– А тому, – тут он с удовольствием проглотил кусок свиной печенки, – что хозяин его выкормил, дал ему жизнь, а теперь он собой будет кормить хозяина, дает ему жизнь. Ты понял? – и как положено старшему по роду, он временно отказался от следующей рюмки, показывая тем свой статус и уважение к хозяину.

– И они в расчете, сынок, – повторил Павлов, – крестьянин за работал себе право съесть животное тем, что он его вырастил. – И он спокойно пропустил свою рюмочку.

Не знаю, удовлетвори ли меня этот ответ, но что-то поколебал во мне.

Глава 14. Три смерти

А после поросенка уже много лет никогда не подходивший ко мне старший друг детства Валера подошел и сказал: «А поехали кататься на коньках?»

«Я его так долго ждал. Он тогда ушел и не извинился. Но всё-таки он вернулся и предлагает дружбу», – противореча сам себе, подумал я. До этой минуты я не хотел его видеть, а тут миролюбиво говорю: «А куда?» Ведь у нас только пруд, его чистить надо большими силами, а мы – вдвоем. Но когда мы выехали, оказалось, что его самого друг гораздо старше пригласил. И сама идея была этого друга. А меня Валера взял для компании. Тогда почему-то не так остро возрастное размежевание было в мальчиковой среде.

Ну и намучились же мы! Тропинка обледенела. Коньки соскальзывали с нее, крутобокой, в снег. А у школы – другая беда. Там лошадь возит хлеб на санях. Посередине разбито копытами и добавлено навозу, а по бокам дорога пробита полозьями возка с хлебом. Катиться ничем не лучше, чем по тропке. Еле до станции добрались. Там по мороженому купили, съели, а как уж обратно ковыляли на этих коньках – и говорить не стоит. Словом, намучились – да и только!

Но всё равно, раз старший друг зашел, я был доволен. Конечно, в лежку лежал, переутомился, но всё-таки друг пришел – лежу себе, думаю. А тут приходит его мать Ася и говорит: «Лид! Там Федорович убился. Пойдем, посмотрим, я одна боюсь».

Мать инстинктивно не стала её спрашивать, что там произошло. У самой ведь сын, как бы не накликать чего. А та спроста сама и выложила: «Он ружье отцово чистить собрался и, говорят, почистил, да напоследок в дуло посмотрел. Может, посмотрел, чисто ли вычистил? А в это время предохранитель-то и соскочи с курка».

Мать:

– Нет, ты мне такие вещи не рассказывай. Я никуда не пойду. Хочешь вот – бери Акима и идите вместе. А я никуда не пойду.

– Всех звали проститься, весь поселок.

– Нет, нет, я не могу это видеть. Бери Акимушку и иди, если одной неудобно.

Ася не стала оспаривать решение матери, и мы пошли, как мать сказала. Я, конечно, как сомнамбула шел, в ужасе от этой истории. Кому я мог возразить? Матери? Асе? Я совершенно потерялся. Десять лет, наверное, мне было. Зачем я иду, куда я иду – я даже не думал. Я шел со своей второй мамой, которая нуждалась во мне. Наверное, так. Она в первое наше лето здесь, в Отрадном, ходила со мной за грибами и рассказывала о них, и показывала, какие съедобные. Я не мог её ослушаться.

На углу, как поворачивать к дому, был брошен провод-времянка и висел большой фонарь. Под ним стоял совершенно потерянный отец, и все пришедшие говорили одно и то же: «Соболезнуем вам» и проходили дальше в дом. Он ничего не мог ответить и только указывал, куда пройти. Перед крыльцом также висел фонарь и стояла мать, скорбно, вся в черном. И ей говорили соболезнования, и она всем кланялась и благодарила. И люди проходили дальше в комнату.

Так сделали и мы с Асей. По коридору прошли до двери комнаты, в которой стоял гроб.

Тот парень, который буквально несколько дней назад – уже не мальчик, а парень, которому бы жить и жить, трудиться и радоваться и детей растить – канул. Что ему приспичило в это дуло посмотреть? Даже язык не поворачивался самого себя спросить. Было ли это случайностью или искушением – тем более нельзя было спросить.

Он лежал к двери вперед ногами весь в белом, а пол-лица закрыто картонкой. Зачем мы сюда приходили – у меня не возникло вопроса. Потому что сюда пришло очень много людей. И они по считали, что они обязаны сюда прийти и что-то сказать родителям. И то, что люди пришли и выразили соболезнование, не давало усомниться в том, что и мы здесь должны быть. Для всех – и для родите лей, и для пришедших – смерть оказалась большим горем.

Как же так? Одним смерть в радость, как смерть поросенка, другим – огромное горе. Ничего я не понимаю в этой жизни с этой смертью.

А еще была смерть Байкала, чтоб избавиться от него, старого.

Примчался ко мне Крезлап: «Бежим скорей! Там Байкала сейчас поведут застрелить! Скорей, а то не успеем!» А я не готов был сказать – хочу ли я это увидеть или нет. Но, видимо, на всякий случай побежал вместе с ним. И как раз вовремя: отец Крезлапа с Тюремщиком вели Байкала в лес.

Отец Крезлапа рассказывал Тюремщику, почему он хочет застрелить Байкала. Мол, старый, людей не останавливает, проходной двор с ним. Зачем он мне нужен?

А мне слышалось, что он хочет застрелить Байкала, чтобы нарочно досадить мне. Вот ты ходишь к нам, Байкал тебя не останавливает – вот мы его и уберем. Нечего к нам ходить! У нас и так три ребенка, еще четвертый навязывается. Чего к себе-то не ведешь? Ты один у матери!

Тюремщик (так звали сына старой лесничихи Тани, потому что он то придет из тюрьмы, побудет немножко дома, то опять в нее почему-то попадает) говорил отцу Юры, что у него часто изжога бывает, но к врачам он не ходит, а тем более там, в тюрьме. Он просто пьет соду, и изжога перестает его мучить.

Я же помнил его по такому эпизоду: когда мы привезли шкаф в первый год нашего житья здесь и оборвали провод, зацепив за него контейнером, он очень бодро прибежал и за красное вино подцепил Арише, старшей по дому, этот провод. И меня всегда удивляло – такой бодрый, охочий на работу, смекалистый – и не работает нигде? Сидит дома и перебивается случайными заработками? Вот и сейчас отец Юры его вызвал, чтоб застрелить Байкала.

А дальше ничего интересного не было. Вошли в Решетниковскую аллею, привязали ничего не понимающего Байкала к первым кустам и пальнули из двустволки. Говорят, у Тюремщика отец – лесник, а леснику положена двустволка. И только тогда, когда я увидел, что Байкал упал, как подкошенный, я понял, что не должен был сюда приходить, что я не хочу это видеть, раз я ничем не могу воспрепятствовать этому убийству. Из чувства молчаливого протеста я пошел прочь, не оглядываясь, не думая о том, идет за мной Крезлап или нет.

Три смерти. Это не помещалось в моем сознании. И я жил с этим с декабря по конец февраля.

Месяц спустя мне показалось, что в моей голове забрезжило – что делать и как быть. Это когда учительница громко, на весь класс (или я так услышал?) сказала: «Теперь мы будем вести классную газету. Объявляется конкурс на написание художественного заголовка».

Еще ничего не сообразив, я понял, что это – мое. Я стихийно всё-всё выплеснул из себя, что мог сказать про этот ужас – смерть живого существа. Нашел темноту ужаса в темном предвечернем лесу, а огонь – в печке, когда мать готовила обед. Так родился образ траурного факела. И этими факелами я выписал название стенгазеты.

Смерть близких – друга, собаки, поросенка – пробудила у меня тягу к учебе и творчеству. Я захотел продолжить это и замыслил себе побег из детской дружбы с Крезлапом к тому, кто разделил со мной первое место в этом конкурсе, – к Офицерову.

Глава 15. Прорыв к саморазвитию

Придя осенью в комнату из своего летнего сарайчика, где я был предоставлен сам себе, я уже в первые дни стал чувствовать сдавленность нас троих: матери, отчима и меня. Попривыкли за лето – прибежал, пообедал, да и всё. Некое напряжение в отношениях с отчимом всегда оставалось, даже и тогда, когда с утра я все задания его – начистить картошки, принести воды, вымыть керосинки, подмести пол – исполнял. Я стал думать – как ещё можно разойтись, чтобы этого не испытывать?

Сначала ничего не получалось. Одна комната, как отгородишься? И всё лезло в голову: надо же, он после двух войн приехал в Москву, работал и жил в общежитии, где каждому положена только койка. И ещё: никогда-никогда, даже если к слову, он не рассказывал – «а вот был у меня на первой финской такой друг…», хоть о ком-то – «встретился товарищ, сильно мне помог…». Никогда, ничего. Как он прожил? По его философии – солдат дол жен думать только о себе и ни о ком больше. Иметь друга – значит зависеть от кого-то. Не будь нуждающимся – и ты выживешь. Как при этом могли существовать трогательные, хотя и заочные отношения к сестре, испытываемые им, – не знаю.

Сам я так себя никогда не ощущал. Я всегда ощущал себя только с матерью, а отсутствие её – как катастрофу. Все пять лет детсада на шестидневке. И никогда не тяготился ею дома.

А он, видимо, к своей сестре-бесприданнице Власии Михайловне относился как к иконе, издалека. Не пришел и не сказал, будучи в мире: всё, хватит этих семи или одиннадцати метров. Что я, не мужик что ли? Здесь, в Отрадном, в сдавленном состоянии жить с женой и пасынком? Я – победитель! Поеду к сестре, рядом с ней дом поставлю! Ведь люди там как-то живут? И мы проживем.

Никогда-никогда у него насчет самостоятельных действий никаких проектов не было. Мать согласилась с ним расписаться, он вписался в то, что она получила по смерти мужа, да и всё. По сути – женщиной жил, по-общежитски, а с меня требовал солдатчины. Требовал, чтобы я полюбил солдатчину, и дальше нее никуда не рыпался.

Он всегда помещался в госусловиях. Солдатом на Курской дуге лежал весь день при 43 градусах мороза в сапогах в окопе, а пришел в лазарет – ему, как орешки, с левой ноги пальцы щипчиками откусывали. Даже и не чувствовал их. И после войны госусловия: общага для шоферов. К нам он пришел в том, что было на нем, и со справочником «Как проехать по Москве» 1947 года издания. И я, полностью зависящий от матери и её эмоциональной сферы, мог только раздражать его.

И я придумал: надо выйти в коридор кухни. Там простора не густо: три стола, три умывальника и три помойных ведра, по ведру чистой воды на столе и по керосинке. Но всё-таки это за дверью. За дверью от человека, который лично тебя не переваривает. Это уже кое-что! Конечно, я, как ребенок, был самонадеян, думая, что это будет моё пространство. На счастье, соседи ни матери, ни мне этим не тыкали.

До революции наше жилье было подвалом дачи золотопромышленника. Там хранили картошку, бочки квашеной капусты и огурцов. Это было умно и расчетливо. Второй этаж – бельведер с огромными окнами, с большим парадным. Там золотопромышленник и жил. Как входишь – налево несколько анфиладных комнат заканчивались большой террасой. Справа – сейчас это было заложено – в отдельной комнате жила его мать-старушка. А вверх по лестнице, в мезонине, жили дети. В одной комнате они, а в другой – бонна.

Девятиметровку рядом с нами, слева, занимал плотник исполкома Дозоров. Понятно, что временно. Он, хотя и шел на поводу у жены, отмостки, чтобы в окна дождь не заливал, нам сделал. Считалось, что это полуподвал. На уровне подоконника была уже земля. Без отмостков бессовестно лило на пол. И печку он прямо в комнате сложил. Ну раз жена брюхата – как не идти на поводу?

Так вот. Если входить в подвал, где картошка, то справа и слева были комнаты для бакалеи, где висели копчености. Эти две комнаты были холодными, то есть не отапливались и нам не принадлежали. А принадлежали Можаеву, начальнику паспортного стола Подгороднего, ходившего всегда гимнастерке, и на работе, и дома, а на работу еще и в военной фуражке. Совершенная баба был по характеру и на лицо. Они с женой имели в бельэтаже две больших комнаты. Жена его – женщина болезненная, нигде никогда не работавшая, но характерная, крутила мужем, как хотела. А он только молчал, как василек в поле. На удивление, у нее была огромная страсть к домашнему вышиванию. Один раз она пригласила мать к себе и всё-всё показала. «Войти – ахнешь» – рассказывала мне потом мать. Всё – черный фон, а на нем райские цветы и птицы невероятных расцветок.

Мать некоторое время занималась вышивкой, то есть украшением своей новополученной комнаты, но фон сменила. Её фон был белый или светло-серый. И любила она вышивать крестиком розы – большие, страстные, тяжелые. Или гладью – ромашки. А Нитки, наверное, тогда были китайские, и не выцвели они до сих пор.

И был у них один сын, который работал на механическом заводе в Подгороднем. Он сразу стал занимать у моей матери на водку до получки. Но она его уважала за то, что, если у него не было чем от давать, то он не исчезал, как другие, а приходил и честно извинялся, что сейчас отдать не может.

А меня всегда удивляло: как это технически возможно? На нашей печке стоит их печка и только потом труба выходит на улицу и к ней еще присоединился Дозоров со своей печкой? Печное отопление, которое мать сделала, находилось во второй комнате, а в первой жила Кулагина. Как раз ей мы оставили семиметровку за выездом Серебряковых.

Кулагина – женщина лет пятидесяти пяти, седая, лицом похожая на Екатерину Великую, изображенную на старой бумажной денежке, неизвестно откуда взявшейся. Понятно, что когда мать топила, она прогревала и верхних, и Кулагину, лишь бы нагреть себя. А та в очередь протопит, чтобы у нее тепленько было – и ладно. Кулагина недотапливала, но молчала, что я вломился в коридор-кухню.

Поговаривали, что Кулагина убила свою дочку, а потом якобы лежала в сумашечке. Но я в это не верю. Может, спровоцировала смерть дочери невольно? Словами или буйством своим? Это возможно. Пару-тройку раз они сцеплялись с моей матерью в соседской рукопашной, но моя мать– женщина крупная, буйная, так что побеждала боевая ничья.

А вообще Кулагина была очень предана своему гвардейцу. Его внесли в комнату раньше, чем она туда вошла, без головы, с одной ногой и широченной грудью. На него она ловко набрасывала ткань, ласково поглаживала, поворачивая сшитое заказчику и так и этак. Имя ему было – граф Орлов. Но это был, конечно, манекен. А еще она умела шить одной рукой, потому что вторая рука у нее была занята другой работой – крутить ручку этой самой машинки, которая так и называлась – ручная швейная машинка. Я удивлялся, как она могла делать два дела одновременно? А Кулагина – ничего, все ночи напролет крутила её. И мать жаловалась мне, что ей слышно машинку, и из-за этого она спать не может. А я – то ли по-детски, то ли из-за того, что мой диванчик стоял у другой стенки, – ничего не слышал и матери по этому поводу ничего сказать не мог. А что скажешь? Человек был завотделом ателье. Всю жизнь прожил с машинкой.

Нет, я думаю, что она не убивала, потому что ко мне, как к ребенку, она никогда не приставала, кроме одного раза, когда мать уехала в Воронеж на пять дней, а я сильно поранил ногу о стекло. Она всё совала мне таз с марганцовкой, чтоб я поставил туда ногу, а я кричал, как резаный, а матери не было.

Теперь, взяв серебряковскую табуретку и отчимовский складной стульчик, я вышел в коридор. И, когда я сел, то сразу почувствовал, что детство с выпиливанием и выжиганием, к которым я хотел обратиться, прошло. И главная задача сейчас – продолжение борьбы за независимость своего местонахождения в семье. За самостоятельное поведение. А самостоятельное поведение должно быть первым шагом к моему саморазвитию. Но в чем это саморазвитие сейчас состоит – я самому себе сказать не мог. И я думал об этом и два, и три дня. А ответа всё не находил.

Услышав про стенгазету, я вдруг понял, что это, может быть, то, что мне нужно? Я ведь два года не включался в школьную жизнь. А тут меня что-то толкнуло в ней участвовать. Я очень обрадовался, что могу и должен участвовать. Ведь про другие предметы я не мог ничего утешительного сказать, а по рисованию у меня были хорошие, устойчивые отметки. Надо участвовать.

Но это было в школе. А когда я пришел домой и сел в коридоре на стул и подумал – а как же это должно быть сделано? – не сразу мне представилось решение. Оно помучило меня, помучило. И вдруг – представилось: лесок превратился в черную полоску, а её потом его накрыла черная масса. И вдруг захолонуло в душе. Смотреть туда было невыносимо. Всё кажется, сейчас волки завоют и глаза их загорятся. Потом я пришел домой, и мы с матерью сидели у печки, ожидая пока сварится суп и картошка, и огонь был яркий, насыщенный.

Ну, конечно, потом получилось, что к концу листа места не хватило, и я невольно начал сжимать буквы и делать их поменьше.

Но я понял, что ни за что это исправить не смогу. Это как наитие. И очень возбужденный, бегом принес заголовок в школу.

Учительница, конечно, педагогически правильно сделала, что не ознакомила нас со списком участников конкурса, и мой рейтинг от того не пострадал. Я и сейчас не знаю, нас было двое или нас было двадцать человек?

Учительница очень отчетливо и дидактично на весь класс произнесла, что первое и второе место поделили Выпхин и Офицеров. Показала мою работу – мрачную и депрессивную, но с каким-то напряженным огнем внутри, и его – светлую, ясную, почти игрушечную. Он тоже выдумал себе образ: некая единица из дров. Потому что по-русски это плохо звучит, а в печи оно хорошо. И на её ярко-белой березовой коре был небольшой, позднего мая, листик. И вообще, если бы я не знал, что он из офицерского дома и у них в семье всё очень серьезно, я мог бы подумать, что это почти насмешка, веселая насмешка. Тогда как это была стихия оптимизма. Мне и свой труд был дорог, и его понравился. И я подумал: вот если бы сейчас к моему шагу в саморазвитии – этому конкурсу – да приплюсовать бы творческую дружбу с ним? Мы могли бы творчески беседовать по следующим нашим рисовальным проектам и вообще… Но я абсолютно не знал, как это можно сделать? Он сидел на каком-то третьем ряду от меня. У него были свои друзья. И хотя я знал, что он с Красногорского шоссе, но там своя жизнь и мы туда не вхожи. И всё застопорилось примерно на недели две.

А Крезлап уже проворачивал другую авантюру. Из тех офицерских домов его любимцем был Арюлин. И один раз Крезлап прибежал ко мне в октябре и позвал играть к школе, раз уж в Отрадном темно, а там свет под большими окнами второй смены. Понятно было, что школу так просто не разыграешь. Такое здание – ни в прятки, ни в салки не обежишь без потери интереса к игре. Но тогда я пошел за идеей. Надо же! Человек пытается сопротивляться темноте. И мы пошли.

На месте, у школы, действительно мало что получилось. Палисад, где нигде не спрячешься, а за школу бежать далеко. Ну, так, по стояли, поговорили, немножко побегали да вернулись. Но школа – это на полдороге к офицерским домам. А про Арюлина и жажду дружбы с ним Крезлап сказал как бы между прочим. И теперь как раз решил идти к ним играть в хоккей. Осенью-то у нас полно прудов, снега мало ещё: расчистим да играем, а в зиму столько наметает – чистить это никому не хочется, народу мало. А если туда пойти – там всего один прудик примерно как хоккейная площадка. Зато ребят со всех домов – предостаточно. И я смекнул: если он к Арюлину собирается – вот бы и мне Офицерова зацепить. Наверняка он там будет. И всю дорогу, пока Крезлап рассказывал о том, как здорово будет там, в многочисленной компании играть, я всё думал – как здорово будет, если мы подружимся с Офицеровым, и он расскажет мне, как он к образу полена-то пришел, такого поэтичного?

Когда мы нашли этот прудик и я увидел Офицерова, то мне показалось, что он должен был сразу всё оставить: игру, ребят по команде и, подбежав ко мне, взять за руку. И мы вместе бы пошли гулять, ну, там, где у них гуляют. И он бы рассказывал о своей дружбе со мной, творческой дружбе, а я бы рассказывал о своей дружбе с ним. Но вместо этого он, как ни в чем не бывало, едва бросил на нас взгляд (это в лучшем случае) и продолжал играть в хоккей. И это меня ошеломило. Как? Во мне кипит целых три дня, и я всё время об этом думаю, а его это не касается?

Я стоял на берегу, смотрел на игру, смотрел на бурное братание Крезлапа с Арюлиным, а потом мы пошли домой. Нет, немножко, конечно, поиграли, но совершенно не так, как хотел Крезлап – много, вкусно и чтоб его все видели и чтоб его видел друг и говорил – да, это мой друг, он умеет играть в хоккей. А мне и того, сколько мы там сыграли, было не нужно. Так что Крезлап всю обратную дорогу возбужденно рассказывал, о чем они с Арюлиным болтали, а я всё никак не мог понять, почему я сам к нему не подошел? К Офицерову, к Офицерову! А потом – уже почти перевалили за школу и до дома оставалось немного – я задумался: а телепатия существует? Но оказалось – ни то, ни другое. Ответ лежит далеко, за двумя драка ми. Одна – через полтора, а другая – через два года.

А сам отчим оказался довольно далек от правильностей, которыми пичкал меня постоянно. Например, привез дрова зимой, забыв свою ошибку в прошлом году с санками. То есть сделал еще одну ошибку.

Машина дошла только до школы, дальше он вывалил дрова в сугроб и уехал. Нет, он, конечно, вернулся домой на электричке, отогнав машину обратно в Сокольники, а мы с матерью таскали дрова на санках от школы. А это около километра. Народ смеялся: шофер, а лета ему не хватило дров привезти. С электрички он шел вместе с Потютюем, тоже шофером, и каждый взял по вязаночке. Отчиму положено, а тот из шоферской солидарности. Отчим говорил ему как бы в свое оправдание:

– Понимаешь – бесплатные дрова и такие хорошие. Ну как не взять?

– Да, да, конечно, – нейтрально отвечал Потютюй. И у дома пригласил его к себе посидеть, познакомиться семьями.

Столько раз к школе мы не ходили никогда. И мать не выдержала, таща санки: «Зимой привез! Таскай теперь, надрывайся! Туда-сюда ходим. Глаза стыдно на людей поднять, обсмеют! Чего придумал!»

А в гостях у Потютюя ей не понравилось.

– А что? – спрашиваю.

– А они – татары. Я не знаю, как с татарами жить, разговаривать. С татарами у нас никто в Ташкенте не жил, – побаиваясь проблемы, сказала мать. Однако это не мешало ей посылать меня к Потютюихе за яйцами. Ну а после того, как всех выселили в новый дом, мы и вообще родней стали. Но через двадцать лет.

Мне-то не нравилось у Потютюихи потому, что их ребенок – маленький, года три что ли, а мне – десять. И конечно поздно, очень поздно мы познакомились. Через два года. А надо бы на следующий же день идти и знакомиться. Отец бы так и сделал. Он бы сразу сбегал в палатку за водкой, подошел бы к доминошному столу и сказал бы: «Давайте, мужики, знакомиться. Приводите своих жен, детей, будем жить вместе, и будем все знакомы». Насколько нам в то лето было бы легче жить. А отчим – через два года. Да, они случайно шли вместе, и отчим дождался, когда тот его пригласит. И никак иначе.

Я не догадался, что он всю жизнь прожил один и не мог разделить свою жизнь с водкой. Дома мог рюмочку пропустить, но только с гостями. На двое суток уезжал в Кимры. Кто бы его оттуда вернул, если бы он привез товар и напился? Шофер, который жил один, принудил себя не пить. Получалось, что мне был ближе отец, который мог быстро познакомиться со всеми, но погиб от водки, и не нравился трезвенник, который не мог завязать отношения с соседями по дому. Из пятнадцати соседей можно было кого-нибудь выбрать? А он отсутствовал. Работал, приезжал домой спать, а утром опять уезжал.

Этот парадокс в свои десять лет я никак не мог переварить. Но уж когда он приезжал и у него был свободный день, с высоты пройденных километров он никак меня в покое оставить не мог. Чего я тоже не мог понять. Он не мог простить мне свою жизнь, что она такая тяжелая, а я не мог ему простить отсутствие моего саморазвития. Ну что это за вопрос «Как запрягать лошадь?» Кому она нужна, эта лошадь? Вон она ходит в колхозе одна. Они не знают, что с ней делать, в овраге пасется. На ней нечего возить, и сорок хомутов в конюшне висит от прежних лошадей.

Или: «Назови три фамилии трехкратных героев-летчиков Советского Союза». Их уже всех сократили, поставили вместо аэродромов ракеты, уже первый и второй спутник и третий спутник запустили. В каждом кинотеатре на вентиляторе эти спутники висят и крутятся. Мол, вот как вокруг вентилятора наши игрушечные вертятся – так и там вокруг Земли. С минуты на минуту человека запустят, а тут ка кие-то летчики. Кроме раздражения у меня это ничего не вызывало.

Нагрянуло лето после третьего класса. Я даже подумать не успел, что же дальше насчет разделения меня с родителями? Вернулся в сарай и доволен? Ан нет. Две девочки-соседки, почти ровесницы, пригласили меня на новую, детскую, специально выстроенную их отцом Павловым, по просьбе дочки Тани, терраску.

Он работал в московской школе столяром. Тогда в школе столяру много работы было. Все сдвоенные парты – деревянные. Стулья, учительские столы, шкафы, полы, двери, окна – всё было деревянное. И чинить ему приходилось очень много. Дочь же на даче нудила, что двум старшим братьям отец построил гараж с сарайчиком для отдыха (они смеялись – караван-гараж), а мне отдельную терраску не можешь? И он выстроил им небольшую, но очень удобную для настольных игр на трех-четырех человек терраску.

В настольные игры и во всю эту комбинаторику я не большой любитель играть, но лето было сплошь дождливым. А в терраске – это просто дождинки по стеклу. Это первое. А второе – я увидел: если требования отчима выполнить и уйти на весь день из дома (за исключением обеда), то ему будет просто легче. Когда он один и я рядом без всякой цели, без всякого смысла, – он раздражается. Видимо, две войны оставили его в живых, но сильно попортили нервы.

Так что задружился я у девочек с одной игрой. Ну, вы, наверно, и сами знаете, с какой? Конечно, это «Приключения Буратино». Там, на картонке все картинки про него были нарисованы, как в мультфильме, одна к одной, что было очень приятно. И как от папы Карло уходил и как его в дороге надували якобы друзья Лиса и Кот. Ну и дальше по тексту. Не нравились мне эти книжки про девочек, которые мать меня заставляла по абзацам читать. Про мальчиков на войне будет попозже, а сейчас Буратино как раз.

Глава 16. Письмо

«Любезная Александра Прокопьевна! Сестричка моя троюродная! Пишу тебе после Успения владычицы нашей, пресвятой Богородицы. Сначала о делах крестьянских, которые нам, конечно, никто не отменял. С уборкой урожая в основном справились. Картохи запасено довольно, хотя сенца в этом году наготовлено маловато, и боюсь, к весне придется подкупить. Марютку свою (ну ты знаешь, у меня две коровы) я покрыла. Теленка ждем о следующем годе. А Катька, вторая корова, – нетеля. Ну и шут с ней. Для того двух и держим, чтобы перебоев с молоком не было. Ни грудным детям, ни молодняку скотскому. Кур летом держали до сорока штук, а к зиме сократили до двадцати. Овец – восемь, и три поросёнка держим на четыре дома в отдельном, недавно выстроенном общем загоне. Так что к зиме подготовлены. Голодать не будем.

А во вторых строках моего письма у меня к тебе серьезное дело. В позапрошлом годе брат мой с молодой женой объявился. Ну, как молодой? Тридцать лет, вдовушка, ребенок. Это для него самое хорошее. У такой женщины и намерения уже серьезные и в сердце всегда найдется еще одно место. Да и сам он уже тридцать восемь годков. Всё-таки жизнь помотала, две войны прошел. Я их приняла, как мать благословила. Понравилась она мне. Серьезная, видная, за мужа держится. Теперь они в Подмосковье остановились. И ты там живешь. Теперь бы хорошо немного на люди их выводить, чтобы они в ещё неокрепшей семье от хозяйства, от забот и работ немного отвлекались и по праздникам выходили бы на люди, и вспоминали бы на людях, что они дали завет друг другу жить супругами, а не закрывались бы у себя в доме.

Вот я и думаю: сюда-то в Воронеж приглашать далековато. А вот если бы ты их к себе в Химки пригласила при удобном случае? Как бы ты меня выручила! Неустойчивой первоначально семье – в люди нужно. Это я, душа, точно знаю. Чтобы себя показать и на других посмотреть. На празднике люди родовыми чувствами и новостями живут. Это и хорошо. Выручи меня при случае, ладно? Привет тебе от Прокопия Александровича и старушки Петровны.

Писано в сентябре 1959 года в деревне Замарань Воронежской области».

Нам же пришло другое письмо: «Уважаемый Алексей Михайлович! Пишет вам Александра Прокопьевна. Троюродная сестра вашей ненаглядной сестры Власии Михайловны. Приглашаем вас с супругой на проводы любимого нашего старшего сына Владимира в Красную армию.

Я, урожденная А.П. Кузнецова, Воронежской обл., дер. Замарань, а по мужу Доронина. В просьбе моей прошу не отказать. Писано в октябре на день рождества Богородицы в дер. Химки Московской обл.»

И отчим загорелся ехать. Но мать ему напомнила о своем слове сыну, которое она дала два года назад – никуда больше без меня не выезжать. У отчима испортилось настроение. Он-то думал, что они одни съездят, а тут такое! Но мать начала его убеждать в том, что так не получится. Мы на праздник, а мальчонка дома? Взаперти? Один, как звереныш? Отчим нехотя, но согласился после такого красноречия. И мы поехали.

Наконец-то я увидел реликвии, в наследство мне оставленные отцом и столь дорогие моему сердцу: большой, нет, огромный Белорусский вокзал, с верхним, какого нет ни у какого другого здания, светом. И как туда люди забирались, чтобы окно сделать?

И любимое мое метро. Правда, не Комсомольская и не Новослободская. На переходе на Комсомольскую – две обманки. Ты идешь около стены, а сверху подсвечено и тебе кажется, что за стеной – улица. А на Новослободской цветные стекла так выложены и подсвечены, что кажутся драгоценными камнями. Нет, в маршруте с отчимом их не было. Зато был непревзойденный «Сокол». Эта станция, впервые виденная, с её блеском стальных линий и динамикой конструкций напомнила мне отца, его главное настроение в жизни. А главное настроение в жизни у него было – догнать свое время, которое война, а это четыре года, так бессовестно украла. Догнать тех, кто не ходил на войну, догнать в саморазвитии и карьере, в получении благ и денег.

Я ведь никогда не был здесь, а теперь это был для меня его портрет. Какая разность с отчимом. Отчим из-за двух войн безнадежно остался там, в военном времени, отдав там все силы, все нервы «за нашу и вашу победу». А в мир он вступил уже на дожитие, хотя был еще не старым человеком. Хотел скромно, по-солдатски, в общежитии при автобазе дожить свой век.

Мне, наверное, никогда с ним не сойтись. Его мир остановился, а мне нужно развитие. Ну что это? Уже три года живем – нику да не выезжали. С отцом при его занятости на трех работах – одна за квартиру, другая – за деньги, третья – для души – и то успевали каждый праздник съездить к дядьке и показать мне большие сооружения: метро, вокзал. Да, косвенно показать, но это будило моё воображение.

Выйдя из метро, мы побежали на автобус, да еще переполненный, довольно долго ехали, поэтому, когда приехали – смех разобрал. Такие всё маленькие-маленькие домики. И что там может поместиться? Две горошины? Но потом почему-то в обнадегу кинуло: а вдруг тут всё будет хорошо? Вдруг и родительский праздник состоится и мой, ребячий? Немного смеха, немного интересного, а главное – чтобы их мир и мой мир не пересеклись. Этим я в одиннадцати метровке сыт по горло. Я бы предпочел праздновать в разных мирах.

И вы не поверите! Всё-всё, что я намечтал, – получилось! Мало того – была еще объединительная сцена, находясь в которой, я подумал: «Всегда бы так! Я уж не говорю в полгода раз, путь хоть раз в год – вот в такие гости на праздник. Глядишь – мы бы притерлись к друг другу в обыденное время, ощущали бы себя семьей и терпели друг друга. Здесь наметилась согласительная ситуация, когда я как бы в его роду и под его верховенством, но в то же время мы в разных категориях. Он – в родительской, я – в детской.

Значит, если род и поездка к нему будет давать такие возможности, хотя бы раз в год – я соглашусь терпеть нас троих как семью. Хоть один раз в год какое-то саморазвитие в поездке.

Но это было всего один раз.

Глава 17. Торжество рода

Когда мы вошли в низенький дом, он оказался довольно поместительным, с небольшой кухонькой-прихожей. Сразу из нее, по приветствии родителей, нас провели во внушительную залу, где в два ряда сидели уже русские семьи одного рода. Всё пожилые пары. А дом, стало быть, был родовым собирателем семей русских. Когда отчим с матерью вошли, то аттестовались как муж и жена, семейная пара, и поздоровались. А родственница отчима, написавшая ему письмо, оказалась этой деятельной старушкой. Она была главой всего этого процесса – маленькая, в белом простом платочке, в бумажных чулках, в тапочках, темной кацавейке и такой же юбке. Немного даже согбенная.

Я и представить себе не мог такую духовную силу в таком тщедушном создании. Именно она встретила отчима и мать, препроводила в залу, представила их русским семьям, мирно и благодушно беседовавшим друг с другом о том, кем некто Петр Степанович из Лобни приходится Степану Петровичу из Зарайска, а также о том, что в письмах писала Власия Михайловна из Воронежской области. Старушка представила их, усадила в греческий амфитеатр в два ряда и пошла по своим хозяйственным делам дальше.

Поскольку раньше, до отчима и без отца, я занимал две роли перед матерью – мужа и сына одновременно, то, будучи оставленным в кухне под присмотр молодого человека, Виктора, сильно засомневался, то ли это место для матери на этом отчимовском празднике? Ему-то, понятно, сорок лет, он был польщен, что его посадили в такое высокое собрание. А вот что касается матери, молодой еще женщины? Это родовые посиделки на завалинке, только внутри дома. Я очень сомневался, подходит ли это ей? Я полагал – ей подошла бы молодежная сходка с вином, танцами, застольными песнями. Всё, как было при отце. По субботам, когда я с шестидневки детсада возвращался домой, отец приходил позже, всё сразу преображалось. Он же был человек-оркестр. Один заменял целую компанию. То петь, то пить, то с матерью заигрывать, а то со мной, семилетним, на бокс возиться.

Что делать, время шло, а я всё никак эти сцены, давно канувшие, из себя выбросить не мог. И это было, как мне кажется, лучшее время для матери. А потом она пережила крах с записным ловеласом, с которым хотела устроить семью, а он этого не хотел. А теперь она живет пуритански с отчимом. Такие чинные торжества чужого рода подойдут ли ей? Не случится ли что-нибудь плохое, непоправимое, в чем я вряд ли смогу ей помочь, раз я оказался за дверью? А я должен ей помогать, потому что я за двоих в этой семье – и за сына, и за мужа.

Время шло, а я всё никак не мог передать эти свои обязанности отчиму. Мать же попривыкла с отцом к шуму и блеску застолий всем семейством, которые ушли с ним и которые ей нравились. Я это знаю точно. Шумные компании сменить на смиренное, благообразное собрание пожилых чопорных людей? Она что, не знала, куда едет? Обольстилась приглашением? Вот уже три года замужем, взаперти. Работа, дом и обратно. Всё это меня очень волновало, но я не решился идти ей это всё высказать, как непременно сделал бы дома.

Но если мать восприняла ареопаг как неожиданность, всё еще надеясь, что дальше будет что-нибудь посимпатичнее, танцы, например, что-то раскрепощенное, компанейское, то отчим, напротив, воспринял это как честь – посидеть чинно и побеседовать чинно, в соответствии с возрастом и опытом, конечно, к сорока годам немалым. Он знал, что будет дальше, после этих разговоров. Только триумф рода, когда все родственники встанут и будут чествовать молодого члена рода за его готовность послужить государству и родине в рядах Красной (теперь Советской) армии.

Дальняя родственница вызвала его по просьбе сестры на проводы своего сына в армию. Сын встал на самую первую ступень ответственности пред родом, и род его за это чествует. Род будет дарить подарки и провожать до военкомата. Больше не будет ничего. И к этому отчим, дважды призывавшийся за свою жизнь, был готов. И чествовать такие праздники был готов вдвойне.

А я, шляпа, не сказал матери ничего, а отпустил её как бы под поручительство отчима и старушечки-хозяйки, которая весь день на ногах и в делах, всё досматривает.

Но мне подфартило с братом новобранца Владимира, Виктором. Если честно, мы так самозабвенно провели это время, что я даже обо всех и забыл.

Да, Виктор. У матери два сына и всегда они были в сцепке. И на длинной дистанции – ну вот, когда вырастете, и на короткой – что-то вы сегодня у меня плохо едите. И вдруг, совершенно ни с чего (подумаешь, забирают в армию!) брату устраивают такую помпу! А я куда? А мне что делать? Все про меня забыли, я никому не нужен! А самое главное – своему родному брату совершенно не нужен. Он получает поздравления там, в зале, а ты тут сиди, как пень. Ну и наиглавнейшее, чего он не ожидал: он даже не знал, чем ему заняться, и вдруг я, мальчик, с которым особенно нечего делать, но всё-таки шанс. А он – вроде экскурсовода. Куда ни шло! Ведь он когда-то увлекался часами и был поражен тем, что внутри часов живет живая кукушка, и она умеет каждый час сказать «который час». Ему было интересно, какие гирьки, куда тянуть для того, чтобы отстающие часы поторопить вперед и для того, чтобы они ушли назад. Всё это он продемонстрировал не раз и не два, и даже кое-что дал потрогать мне. Мальчик ничего, не настырный, не понимает и хочет, чтобы ему еще раз повторили. Но потом Виктору это немножко надоело, и он показал «гвоздь программы», когда спокойно так (а что? 16 лет, я уже взрослый!) взял сигарету, закурил, вдохнул в себя дым, потом быстро подошел к кошке, которая забралась на подоконник, и выдыхнул ей в нос. Кошка очень смешно отворачивалась, фыркала и не хотела иметь с ним никакого дела. Мы оба смеялись. Но я не догадывался, почему это ему так нравится, и он мне не объяснил этого в отличие от часов, про которые он объяснял мне всё, что знал. Здесь он не хотел признаться и самому себе, что он также делает это в школе девушкам, и очень рад, когда им досадно. Ведь для того, чтобы полюбить, надо выйти из нормального состояния в некое пограничное состояние, а чтобы определить, насколько оно погранично, надо всегда опираться на противоположное чувство. Надо научиться нравиться и научиться не нравиться, чтобы понять объем выхода из нормы. Всё это было мне немножко рановато, и поэтому разбираться я в этом не хотел. И он это понял, и всё осталось как шутка над кошкой. Видя это, он предложил последнее, третье отделение нашей программы:

– А ты знаешь, где наша матуха спит?

Я отрицательно покачал головой.

– Вон в ту маленькую дверочку войди – и увидишь.

Не то чтобы я пошел храбро, плевать я на ваши подначки хотел, но интересно, когда тебя предупреждают. А что если там что-то страшное или невероятное? Поэтому я не спеша открыл дверь в каморку и прошел туда. Там, в крохотном помещении находилась кровать, аккуратно заправленная рукой женщины, столик с какой-то толстой книгой и стул. Больше не помещалось ничего. Но почему-то какое-то мерцание заинтересовало меня. Оказывается, это была лампада, которая висела в правом углу перед лицом ка кой-то благообразной женщины в длинных одеждах с ребенком на руках. И по всем стенам шли какие-то блики. И все стены были завешаны, а частью обклеены странными мужчинами, сосредоточенно глядящими на тебя и даже подымающими руку в каком-то молчаливом послании. Год назад мы бегали в дом Бога, где меня удивили взгляды мужчин значительно суровее наших учителей в школе, и мне было как-то не по себе. А здесь, из-за бликов что ли, всё выглядело терпимей, личностней, приятней. Сам я, пожалуй, не смог бы спать в такой комнате. Но если бабушка спит – странно, конечно, но ладно.

Ну вот. А потом был главный момент собрания семей: выход новобранца Владимира. Всех позвали к кульминации: дарению и прощанию. Я быстро вышел из каморки, и мы с Виктором присоединились ко всем.

На середину залы, как выходят в первый раз на сцену, вышел старший брат Владимир. Стройный, бледный, пассионарный, с темными кудрями. Он не мог произнести ни одного слова. Все сразу полезли к нему с подарками для новобранца: перочинный ножичек, платки, набор конвертов, зеркальце. Среди всех и подарок отчима: авторучка и автокарандаш в наборе и блокнот бумаги для писем. И все пошли собираться на улицу – одеться и проводить его до военкомата. Владимир даже благодарить не мог, молчал. Перед ним расстилалась вот уже завтра совершенно не известная жизнь. Эту он уже оттолкнул от себя. После этого все родичи с большим энтузиазмом оделись и очень представительно вышли на улицу.

Погода, конечно, такая бывает, но очень редко: снежок, два-три градуса мороза. И вся деревня парами, тройками, четверками и до пяти человек – рука об руку, степенно, распевая песни, идет в три часа ночи к военкомату. И мы с отчимом и матерью шли и пели эту знаменитую песню: «Речка движется и не движется, вся из лунного серебра…»

Мне всегда было непонятно: так она движется или не движется? Зачем тут два глагола? А сегодня я не обращал на это внимания, всё смотрел – вон и слева идут, вон и справа идут в военкомат в три часа ночи. И все идут степенно, и все поют. И что-то такое полнилось во мне в этой степенной гармонии мира с людьми, а людей с миром. И мне подумалось: вот бы так, ну не раз в полгода, а хотя бы раз в год. Вывозил бы он нас из дома на люди, может быть, мы и притерлись бы друг к другу и стали бы семьей, да и ладно. Не получился достаток, ну и Бог с ним. Зато мы в один день увидели весь мир. Я вспомнил отца и посетил родительские места – вокзал и метро. Всем надо жить вместе. И мы уживемся.

Это было на 7 ноября. До него всё было так мучительно. А вот мы приехали на праздник, и все люди радуются, и тебе хочется праздника и радости, и главное – надежды, что дальше будет хорошо.

Глава 18. На клубнике

А в начале июня следующего года всё было перечеркнуто. Пришел отчим, спросил: «Кончил школу?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Всё. Кончил – иди работать».

Я выбежал из комнаты со слезами. Как работать? Никого-никого не посылают. Вон старший друг Валера в седьмом классе и то его не посылают. А меня после четвертого? Меня охватил ужас и паника. И Крезлапа не посылают! Я же не догадывался, что посылают только отчимы, чтоб с глаз долой. Как черт из табакерки! Ведь не слышал же он, что я сам себе говорил про Крезлапа, а перечит мне, будто слышал: «А что, что Крезлап? У него по хозяйству много дел! Он вовсе не аргумент в этом вопросе. И косит, и траву таскает скотине. Он не аргумент!»

Я не знал, куда деться. Едва дождался матери, когда она с работы придет. Та растерялась, услышав, не могла переварить. Согласиться – сына обидеть. Не согласиться – такой грай поднимется. Пошла к соседке Асе, моей второй маме. Увидев её понурый вид и услышав, в чем дело, Ася так и налила спокойное добродушие в сердце: «А и пусть идет, а и хорошо. Я его с собой на Лапоть возьму, клубнику собирать».

Вообще-то это был совхоз «Красный Октябрь» по выращиванию ягодных культур. И было у него четыре-пять полей, одна лошадь, пять наемных работниц и один директор. Всё это действовало только летом. Работницы были по найму, приезжали из провинции, жили в доме, что им выстроили на Центральной поляне. Жили семьями, а приписаны были, раз это сезонная работа, к Горкам-2. И было это на краю леса и недалеко от нас. Как-то бродя за грибами, я натыкался на них. Но вот случай такой вышел – пришлось идти с Асей на работу. Мать не без тревоги – «А что, возьмут мальчонку-то?» – «Возьмут, возьмут, там много таких! Я Кондратия Степаныча хорошо знаю. Возьмут!»

Никогда не слышал, чтобы она в каком-то совхозе работала. А оказалось – «Я и всегда работаю и варенье из их клубники варю себе на весь год. Возьмут, возьмут!»

По тропке я шел нехотя, всё боялся – завернут. Стыдобища будет! Но смотрю – действительно, и другие дети идут, с дальних улиц. Тем более, думаю, почетно такое упорство.

А Кондратий Степаныч – человек очень сложной физиономии. Но всех детей, кто пришел утром работать, он занес в ведомость. В конце пообещал записать, кто сколько соберет. Все дети закивали головами. Он дал нам из постоянных работниц бригадира. Всё серьезно, как со взрослыми. А мы всё равно не верим, что нас пустят клубнику собирать. Да мы же ни одной не оставим, всю съедим!

– Всем понятно?

Все дети опять кивают головами. Дали нам по корзинке, сказали, где брать следующую, если наберешь полную, и куда отнести, чтобы взвесили. А мы всё равно не верим. Как это нас пустят? Это всё равно что козла пусти к капусте. Пришли с бригадиром на поле, она расставила каждого на отдельную грядку и сама себе последнюю взяла, присматривать за нами.

Все нагнулись и начали. Но думали, что это будет, как в лесу земляника: одна-две ягодки, походишь, опять одна-две. А тут полкило с одного куста. Все сразу замолчали, стали одну в рот, другую в корзину. Сначала оглядывались на старшую, потом оглядываться перестали. Но на середине у каждого жор пропал. Пришлось изменить тактику: пять в корзину, одну-две в живот. Так что к обеду у нас и животы были полные и несколько корзинок каждый набрал. Кто хотел, конечно, работать. Да, я думаю, что женщина, которая нас неплотно опекала и замечаний не делала, всё-таки следила достаточно профессионально. Сразу видно – ты втянулся и работаешь или поел и тебе больше ничего не интересно, кроме бузы. Таких быстро отсекали, их сразу видно было. Все шли большим гуртом, не останавливаясь и не разгибаясь, без понуканий. Остановиться нельзя, и до обеда всё вплотную. Кончили эти гряды – идем на следующие. Всё собранное сдаем, уходим на обед.

И вот тут начиналось самое главное. Прожаренные с утра на солнце в поле, мы шли всей группой купаться на карьер у нашего посёлка. И конечно, это были не прежние купания со сверстниками – вышел из дома, покупался и домой. Здесь купались отчаянно, как бы добирая то, что можно было бы сделать, если бы не работали.

Самозабвенно плавали, ныряли, обливали друг друга, подолгу не выходя из воды. И никогда не было перекупа, когда ты вылезаешь и дрожишь.

Потом все вместе, одеваясь, клялись после обеда ни за что на работу не выходить. Потом я приходил домой один (с Отрадного никто не работал, все с дальних улиц), ел один и вдруг понимал – а куда мне еще как ни на работу, в коллектив идти? И время как-то веселей идет, и купание после работы азартнее. И я снова шел на работу, и опять ел и собирал клубнику. И опять шли гуртом купаться. А после работы уж недолго мать ждать, если она на работе. И день без отчима проведен.

Он не волновался, ничего не говорил мне и не предлагал. Считал, что всё нормально. Если он был дома, то сидел на стульчике и читал. Неизменно в хорошем настроении. Раз меня нет – раздражаться не на кого.

А на клубнике от старших ребят я услышал, что в пятом классе помимо школьных уроков и кружков предостаточно. Кто хочет – после занятий может на них ходить. И я решил: если это подтвердится, то с осени после школьных уроков буду приходить домой, обедать и до вечера уходить в школу на кружки. То есть буду пересекаться с родителями раз в неделю и тем самым освобожу себя от недружелюбия и раздражения отчима.

Глава 19. К «Василию Блаженному»

Где-то в апреле нас стали готовить к выпускной аттестации. Проблемной оценкой у меня была оценка по рисованию. Учительница сказала: «Я поставлю тебе «4», но если хочешь – можешь попробовать на «5». Принеси что-нибудь из нарисованного». Оценка по рисованию для меня была делом престижа, и я принес недавнее – «Две яблони». Получилось здорово. То есть не детский рисунок, когда дерево определяют по листьям или иголкам, а рисунок, в котором можно узнать дерево по стволу. Я вдруг увидел и зарисовал яблони. И так ярко видно, что это очень большие труженицы и матери. Столько выдержать на себе груза. Ведь каждый урожай – это невероятная нагрузка на ствол яблони, и яблоня никогда не бывает прямой, но всегда как-то пыжится, старается удержать всё рожденное. И всё это видно в её теле – стволе.

Учительница сказала: «Листьев мало. Пойди, добавь листьев». Нехотя я пошел за парту. Посидел там, конечно, ничего не выдумал. Прихожу, говорю – ставьте «4» и ушел. Потом, когда я шел по дороге домой, я вновь взял себя в руки и подумал: если листья мешают выразить идею ствола, который несет идею материнства, то зимой получится ствол без листьев. Но тогда выветривается идея материнства – как яблоне трудно рожать, как это отражается во всем её теле. Значит, я действительно не знаю, как это совместить.

Учительница сказала: «Я поставила тебе все четверки, включая и прилежание. А по рисованию ты можешь больше, но не прилежен. Попробуй четыре исправить на пять. Принеси что-нибудь нарисованное тобой».

Потом нам сделали культурную программу для выпускников начальной школы: свозили в детский театр на «Сомбреро», в ДДК на лекцию о книге, в Исторический музей и, наконец, в Архангельское.

В детском театре мне не понравилось, что какая-то тетя, играя мальчика, якобы знала, что мальчики думают. А я так совершенно не думал, как она говорила, и мне это не понравилось. Почему нельзя вывести на сцену мальчика, и он бы рассказал, о чем он думает? Тетя пусть про свои думы рассказывает. А мне они не интересны. Мальчики так не думают.

А в ДДК, несмотря на то, что кто-то стоял на сцене (я и не видел, кто там стоял), откуда-то из очень дальнего далека звучал невероятный голос сирены. Она так сладко рассказывала, будто пела. И во всё это неправдоподобное так хотелось верить, что после лекции я дошел до Белорусского вокзала вместе со всеми, сел в электричку, и только когда мы проехали несколько станций, я начал возражать сирене. Ну что она говорит, что все книжки, которые вам понравятся, мы вам дадим читать? Это же неправда! Попробуй в нашей библиотеке попросить книжку, которую ты хочешь. Тебе скажут – нету. Чего она говорит! А чтобы еще в городе Москве, где мы вообще никто, нам дали такие книжки? Смешно даже надеяться.

Конечно, Архангельское с нашим любимцем-географом не могло пройти для нас бесследно. Конечно, он привез нас туда имен но тогда, когда там выходные дни. А в третьем классе привозил на ледоход, которого не было. Правда, там была могила погибшего летчика. Её следовало мальчикам показать. Тут спорить нечего. Ну не двигались в тот день льдины, что тут сделаешь? А позвонить в Архангельское, оказывается, тогда было нельзя. Бог с ним, с этим музеем. Рядом с дорогой стоит театр ХVIII века, мы прошли, а нам его не показали. Только и удовольствия, что воды попили у колодца, придя по жаре из похода. А вот в Историческом музее нас обоих, Крезлапа и меня, отметила провиденциальность. Просто невероятно!

Приезжаем. Входим. Что-то начинает говорить экскурсовод в первом зале. Потом во втором, в третьем. Бах! Кинулись – нет Крезлапа. Учительница побледнела, говорит – ищите. Где-то здесь должен быть. Все кинулись на поиски. Искали-искали – всё без тол ку. Пока не дошли до самого начала. До первого зала. Там, как вы помните, на стене около входной двери нарисована сцена, где яко бы глупые древние люди глупого мамонта в яму загоняют.

Крезлапа нашли, уговаривали вернуться, но он выдергивал руки и стоял, как вкопанный. Сжимал кулаки. И у него был такой вид, что он сам готов хоть сейчас забросать этого мамонта камнями. Теперь ученые говорят, что всё было совсем не так. Но там нарисовано очень красочно и убедительно, что это было именно так. Он смотрел на картину и стоял до тех пор, пока сама экскурсовод и с ней учительница не подошли и крепко не взяли его за руки и не повели с того места. А все дальнейшие залы ему были не интересны. Он вёл себя тихо, спокойно.

А у меня – наоборот. Те волосатые, в звериных шкурах люди, которые бросались камнями в мамонта, оставили меня почти равнодушным. А вот когда мы пришли в зал ХVIII века и там была картина, где на черном фоне изобразили Пугачева, а из-за его го ловы другое лицо выглядывает почему-то. Екатерины II или наоборот? В общем, два портрета в одном. И я всё никак не мог понять, какова мысль художника? Что он изобразил? Ну хочешь двух людей изобразить – изобрази рядом. Зачем же голову одного над головой другого изображать? Мне было непонятно. И внизу вроде небольшой городок, под ним ленточка – Оренбург.

Но я не стал спрашивать у экскурсовода, зачем это. Вдруг и он не знает? Конфузливая ситуация будет и для меня, и для нее. Но потом она сама сказала, что художник хотел изобразить политическую проблему таким способом. Пугачев – кто он? Разбойник или царь? А царица? Украла, как тать, царство или всё-таки царица? И конечно, еще там стояла чернильница ХVIII века и гусиное перо в нее было вложено. Кажется, я стоял бы и стоял бы около этой картины, ничего другого бы и не смотрел. Но не в ущерб, конечно, экскурсии по всему Историческому музею.

На выходе мы с Крезлапом спросили учительницу: «А почему же нас не ведут вон в то нарядное здание?» Мы не знали, как сказать правильно про него. Такое странное здание. Ведь Исторический музей – величественное спокойное здание, а в том есть что-то детское или насмешливое. Учительница, может быть, переутомленная, излишне ответственно ответила нам: «Мы привели вас по программе в Исторический музей. А дальше – сами приезжайте, смотрите».

Мы, конечно, расстроились. Нам бы хотелось, чтобы еще туда нас сводили сразу. А если нет – поедем домой. Хотя каждый из нас помечтал – вот бы сюда вернуться!

Да, в школе нам выдали аттестационные листы. У меня, как уже сказала учительница, – все четверки. Пригласили нас на торжественный утренник в актовый зал. Там, когда сели, завуч зачитывал поздравления и награждал памятными подарками тех, кто преуспел в начальной школе, достойно проучился. На удивление, я услышал свою фамилию и какие-то абстрактные большие слова «За хорошую успеваемость», которую, уж точно, я сам к себе не прикидывал, ни от кого другого раньше не слышал. Но пришлось идти и получать книжку. Называлась она «Лесные поделки». И я сразу влюбился в эту книжку. Представляете? Лес – это не только грибы с моей второй мамой Асей. Но и всякие сучки, пни, коренья, в которых можно обнаружить сходство с человеческой жизнью. Один грустен, другой смеется. А потом еще герои книг. Ходишь по лесу и думаешь – где, из чего тебе взять Дон Кихота? А Россинанта? А Санчо Пансо? Такой подход к лесу меня очень удивил. Это было так неожиданно, что я, быстро перелистывая книгу, чуть было не пропустил главный номер утренника: две девочки из параллельного класса, в нарядных платьицах, с замысловато зачесанными волосами, подвязанными бантами, играли на трофейных, сверкающих красным перламутром аккордеонах какой-то прелестный вальс. И так захотелось пойти в музыкальную школу, что после утренника я дошел до дома и всё вывалил матери, прося её купить инструмент и отдать учиться музыке. Мать, наверное, растерялась и подождала ночи, когда можно будет переговорить с отчимом. А на следующее утро она ничего не сказала, а передала мнение отчима, что это совсем-совсем пустое и неуважаемое занятие – ходить по деревне с гармонью и за стакан водки играть всем, кто нальет.

Я очень на отчима рассердился. Речь о музыке, а не о водке. Чего он такое говорит? Но им я ни одного слова не сказал, потому что от обиды мог расплакаться, а возражать не умел. Но мечта осталась. И когда нам выдали деньги за клубнику на Лапте (Красный лапоть – так дразнил народ этот совхоз) я поехал в «Детский мир» и купил там немецкую губную гармошку. Сделал по-своему. Жаль только, что никто в округе ею не владел. И я подудел-подудел в разные дырочки да так и оставил её, как тупиковый вариант своего саморазвития. Никто не помог научиться на ней играть. Не было таких. Так и пришлось её оставить.

Зато сейчас, как только отзвучали звуки моего любимца Штрауса «На прекрасном голубом Дунае» в исполнении двух девочек на аккордеоне, я сразу побежал домой, переоделся и погнал к Шумову, который мне был позарез нужен как молчаливый помощник в моих интеллектуальных потугах. Проверено на пленэре после второго класса. Да, побеждали мы с ним с ножичком и пилкой по бабысашиной горке, по второму карьеру и через мостик за Самынку, краем того берега, где поднимался березняк. Нашли корень под названием «человек» и отпилили сучок под названием «балерина». И еще много всяких замысловатых корешков, на что-то похожих сучков принесли ко мне домой и начали мастерить малую скульптуру. И начали с балерины, которая только прикидывалась простодушной и покладистой, когда мы там, в лесу, отпиливали этот сучок. Но у нее была одна нога. Нужно было приделать вторую. Но как только мы подставляли какой-нибудь сучок, она тут же всё выбрасывала. Оказалась строптивой, вздорной и своенравной. Все мои расчеты насчет второй ноги отвергла: ни маленькую ей не надо, ни большую, ни толстую, ни тонкую – вообще никакую. Я не мог понять, что ей нужна полетность ноги, чтобы она была как пьедестал для больших порывов. Получалось, я не мог дойти до её мечты, а она не умела быть со мной снисходительной. Поэтому я покрутил-покрутил её, да и бросил в угол. И как раз вовремя. Ну что мне делать, если из моих рук балерина выходит каракатицей?

За этим занятием и застал меня прибежавший ко мне Крезлап: «Ой, не могу, надо ехать, поскорее побывать там!» – «Да где же?» – «В соборе Василия Блаженного!»

А вот тут я понял друга. Мне и самому туда очень хотелось. Как нас учительница туда не повела? Да, говорю, едем. И, спросив у матери денег на билеты, мы погнали в город. От Белорусской до Маяковки гнали без остановки на своих двоих. Там зашли к его матери на работу. Она в туалете Военмина уже работала, рядом с кинотеатром «Москва». Конечно, для нас это были просто апартаменты. Пять позиций в списке оказываемых платных услуг: щетка обувная, одежная, полотенце, салфетки, дезодорант.

Мать спокойно отнеслась к нашему походу и покормила Крезлапа в отдельной комнате за стеклом и занавеской. Тот не отказался. Потом мы зашли к нашей дачнице Тане Павловой, в комнату, где они жили – выше знаменитого магазина «Колбасы». Таня обрадовалась нам, сразу начала наливать половником из большой семейной кастрюли две тарелки супа для поддержания такого большого похода. Ведь мы же никогда к ним не заходили до сих пор. Но я не смог есть ни в общественном туалете, ни в комнате у дачницы Тани и убежал на улицу. Я же ведь никогда не ел в чужом доме.

Через некоторое время приходят они. Крезлап там поел, а со мной Таня схитрила – сунула сделанный дома бутерброд с сыром. И мы пошли дальше до Кремля без остановок. Крезлап много болтал от избытка чувств после двух обедов сразу, а я молчал оттого, что мы проходили магазин «Радиотехника». Вторая работа отца, откуда он ушел и домой не вернулся. Я всегда помнил об этом. Ну а теперь самое главное, бурное, о Соборе Василия Блаженного.

Купив билеты, мы вошли, почему-то по кругу, в большое помещение. Внизу справа была церковь, слева были какие-то окна. В окнах была выставка оружия ХVI века, как сказал экскурсовод, времен взятия Казани. И первым себя нашел в этой ситуации Крезлап. Он начал бегать по кругу, мгновенно всматриваясь в окно с оружием – сабли, ружья, доспехи, потом отворачивался и бежал дальше. Он хотел трогать это оружие, а стекло не давало. Поэтому он делал так. Смотрительница не сразу прореагировала и разрешила ему два-три кружочка так пробежать. Сообразив, что он надирается на «кучу малу» в музее, смотрительница погнала его: «Хотите смотреть – смотрите! Нет – ступайте отсюда!»

Но как только мы пошли на выход во второе большое крыльцо, ближе к Спасской башне, и начали спускаться по лестнице, вдруг и я себя нашел в Соборе. На потолке крыльца – татарская восхитительная вязь из листьев. У русских такой нет или она пропала в древности. На светлом фоне (светлое небо?) очень декоративно, геометрически – округлые черенки листьев, внутри которых сам лист. И всё это бесчисленное число раз повторяется. Очень красочно, как покрывало. Сколько мог, я задирал голову вверх и медлил с выходом.

Глава 20. Сочинение

В класс вошла учительница русского языка и литературы и довольно миролюбиво сказала: «Как я вам и обещала, сегодня пишем сочинение на тему: «Вид из окна». Посмотрев за окно, положила свои ручные часы на стол и для вящей надобности сказала: «Пишем на время. Изложение и сочинение пишутся на время».

Мы все посмотрели в окно. А там была полная экологическая катастрофа, которую никто ликвидировать не собирался. И уж тем более объяснять учащимся, что это такое. Каждый на свой лад, молча, и я тоже, начали писать о том, что еще сохранилось, несмотря на экологическую катастрофу. Это был поместительный палисадник у стен школы с клумбой для цветов, деревянная изгородь, огораживающая школьный участок, дорога, идущая параллельно школьному зданию и изгороди, небольшая лужайка перед пожарным прудом, который звался «школьный». А далее все останавливались: «Как бы это определить и что бы про это написать?»

Но знания и понимание в этом вопросе остались на детсадовском уровне: есть кубик «А», а за кубиком «А» лежит палочка «В». Ничего дальше не наблюдалось, что-то неопределенное, что не передать. Все чесали затылки. Я даже и много позже не знал, кто бы в школе мог нам всё это объяснить. Может, всё-таки географ? Ведь он таскал нас в походы. После первого класса – на ледоход на Москве-реке. А в 4 классе повез нас географ в Архангельское, во дворец. А там как раз выходной день. Ручку двери, так сказать, поцеловали и домой. Ну что же, спрашиваем, если телефон дорого, здесь многие в Подгороднем работают, попросили бы их узнать, чтоб проколов не было.

– Нет, – отвечала учительница, – у меня таких знакомств нет.

Ну что ты скажешь! Отложил я решение на некоторое время. А уже во взрослости, ну просто из упрямства, написал сам конспект того сочинения. Вот он: «Поначалу это были поля тех крестьян из деревни Акишево, которые занимались извозом. Земли не шибко плодородные, так что только на пропитание себе и лошади. А на строительство дома, ведение хозяйства – всё извозом. Да на беду этих полей нашли в начале ХХ века какую ни на есть глину на кирпичи. Поставили заводик на краю Подгороднего – сейчас это платформа «Отрадное». Грейдером с поля соскребли плодородный слой, поставили драгу. Это такая штука, которая под наклоном держит совочки на цепи и, двигаясь, они выбирают землю. Потом её переставляют, она опять выбирает землю. И так несколько десятков раз. В итоге получается глиняная волна. Потом драгу переставляют чуть дальше, и она проходит тот же цикл. Получается вторая глиняная волна. И со временем, так действуя и выбирая всю глину на самосвалы, позади школьного пожарного пруда образовалось большое глиняное море – до самого леса, до горизонта. Здесь вмешалась природа: летели семена с деревьев, ползла трава, немного места занял самосев. Дожди опять всё размывали. Летом в кустиках купающиеся переодевались, подростки покуривали тайно, а мужики выпивали. Брошенная, в общем, земля была. Её по кругу обходили. Кто по улице, а кому не терпелось – мог и по тропке пробежать напрямки.

А вот около леса дела были похуже. Там пытались организовать свалку из города, засыпать эти глиняные волны и закатать трактором.

Слева – кирпичный завод и старый дореволюционный дачный поселок, справа – Дом связи. По лимиту приезжали мужики тянуть провода по столбам. Тогда и освещение, и телефон по столбам шли. Мужикам давали комнатки, так что они жили особняком. А дальше уже были огороды деревни Акишево. Так что это был пейзаж мини-Сахары в Африке, которую человеческая цивилизация превратила в пустыню».

Не справившись с сочинением, после первого вразумительного куска я сдал его, нервничая, но надеясь, что хоть кто-то из класса сможет как-то это описать и изобразить. Учительница долго тянула с проверкой. Мы ведь не знали её нагрузки, не знали, каким еще классам она задавала сочинение на время. Но всё-таки такой день наступил, и она принесла сочинения обратно.

Мы думали: хорошо, сейчас мы узнаем, как это описывается. Но учительница, на наше удивление, и сейчас не стала смотреть в окно, что нас даже обидело, но акцентировала внимание на другом. И мы, как наивные и податливые, все, хором, вошли в следующую тему и забыли про ту.

– Я удивлена, возмущена и не понимаю, как можно рисовать пейзаж без людей? Их что, нет в жизни? А раз в жизни есть, раз пейзаж – отражение жизни, значит и в пейзаже должны быть люди. Но никто-никто из вас, ни один, не изобразил ни одного человека, – энергично корила она нас. И мы с изумлением обнаружили – как мы могли это пропустить?

Да, подумал я, маму, идущую на работу, я хотел бы нарисовать. Но она уходит в шесть утра в своем полосатом пальто в сторону железнодорожной станции. Её здесь не могло быть, когда мы писали сочинение. Неужели нужно обязательно какого-нибудь чело века? Можно, конечно, лошадь. В противоположную сторону, в сторону продуктовой палатки в деревню Акишево она проходит в двенадцать часов. А мы писали это сочинение в 10.30. В это время вообще безлюдье: взрослые на работе, мы в школе, домохозяйки принялись варить обед. Никого. Я это точно знаю, точно это видел. А раз я видел в жизни, что есть пейзаж без человека, то почему пейзаж в картине не может быть без человека? Мало ли что Левита ну советовали по поводу «Аллеи в Сокольниках». Я считаю: может быть пейзаж без человека!

Но, если совсем честно, то хорошо, что учительница завела этот спор. Теперь я, если и оставил бы пейзаж без человека, то лошадь пририсовал бы обязательно, хотя она, безрадостная и понурая, про ходит мимо нас в двенадцать часов. Везет свой возок с хлебом, ни на что не обращает внимания. Грузчик, он же экспедитор, несет поводья как никому не нужные веревочки. Она сама знает, куда идти.

Может быть, мне, если совсем-совсем честно, хотелось бы еще нарисовать самого себя. Но не в качестве персонажа, а в качестве зрителя. Но как это сделать, я пока не догадался. Нельзя же рисовать себя с затылка. Ты смотришь на пейзаж и попадаешь в картину затылком. Я на это отважиться не мог. А Шагал – хитрый художник, придумал своего зрителя. Из-за занавеса люди смотрят – только лицо и глаза. Но Шагал был тогда запрещенным художником. Я не мог у него поучиться, как мне себя позиционировать в картине. Словом, по-тихому всему классу поставили неуд. Но неофициально. И дали второе сочинение. И тоже с преамбулой.

– На следующей неделе, – сказала учительница, – мы будем писать сочинение на тему картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Репродукция этой картины у меня есть. Я принесу её вам и приколю к доске. И всю перемену каждый сможет подойти и рассмотреть её. А когда начнется урок, то тоже можно будет встать, подойти к доске и дополнительно рассмотреть, если кто забыл и что-то нужно к своему сочинению.

Такой вольности, чтобы во время урока можно было встать и ходить по классу, нам еще никто не позволял. И мы сразу загордились, какие мы взрослые, что нам разрешено. А во всем остальном совершенно та же история, что и с первым сочинением, когда учительница не хотела видеть реального школьного окна.

Эта картина Шишкина была метафорой старости, показывала, как старость тяжела и никому не угодна. Как всегда у Шишкина, человека психологически здорового, это было сбалансировано некоей утренней зорькой. Он ведь художник не социального плана, но и не копиист природы. Он пытался увидеть в природе некие аналоги человеческих состояний и проблем. И здесь то же самое – открытая полновесная метафора. Если не объяснить ребенку, что такое метафора – то о чем там писать? О поваленном дереве?

Значит, учительница не объяснила нам законы восприятия картины художника?

Итоги этого сочинения я даже не хочу воспроизводить, так как весь класс даже не догадался, какой это прием и как это называется в картине. Все толкались вокруг эпитетов к поваленному дереву и снегу. Но вместе с тем эта её задумка одарила меня ослепительным подарком. Первым и единственным равным другом, которого я по малолетству, а скорее по слабохарактерности, не смог удержать около себя.

Глава 21. Пятый класс

В пятый класс я попал спустя две недели после начала занятий, из-за нелепого гриппа. Мы с матерью ездили в Ташкент к деду, с верификационными фотографиями материного восстановленного брака, где я купался, как мне показалось, в реке. Но вот что значит географию не изучал. Это оказался арык, вода которого едва ли не вчера была льдом в горах. На дворе плюс сорок, а вода ледяная.

Войдя в класс, я сразу увидел, что да, изменилось всё. Действительно, та школа с одним учителем и четырьмя уроками и своим классом кончилась. Бродячие классы, на каждый предмет свой учитель. Привыкай к каждому, знай, куда идти после перемены.

Девочки, на удивление, как-то уже успели приладиться, даже хорохорились и гарцевали, рисовались в глазах других. Отрезали волосы, самодеятельно упростили форму, бросили портфели, накупили папки, учились тусоваться, подавая голос, что-то совместно обсуждать, втихую шептаться о личном.

А вот мальчики не совсем себя нашли. Кто оказался в гордом одиночестве. Кто неприкаянным, а кто не совсем искренне делал вид, что всё нормально и ничего не произошло. А кто и совсем убежал в какую-нибудь спортивную секцию, видя, но не думая о переменах. Я же, придя, понял, что мне без сопроводительной беседы в кружках не разобраться. Ведь они все были первого числа на каком-то собрании, где им кто-то всё объяснял, на каких принципах и как будут существовать, какие поддержки будут.

А меня, как кота в мешок, сунули без объяснений. Я так не могу. Я болел, пусть мне индивидуально расскажут. Но никто не рассказывал. И я две недели угрызался, что мне не помогли, и незаметно откатился в упрямство. Не буду вообще с вами общаться! Дома ничего не объясняют, только спрашивают. Не буду – и всё! А через две недели начали спрашивать по пройденному материалу, а я упрямлюсь и тупо молчу. Не разбирались, почему я молчу(это же поток) и я нахватал двоек.

Я упрямлюсь, молчу. Они продолжают ставить двойки. Я молчу. Наконец, математичка (как я после узнал, она была классный руководитель класса) написала в дневник, что вызывает родителей. Мать сразу насупилась, услышав это от меня. Потом, прочитав в дневнике, что вызывают, молча пошла получать педагогический прописон. Маменькин сынок да в неполной семье тогда был редкостью. Нормой было – кто-то учится в другом классе – брат или сестра. Поэтому для педагогов это была проблема. И математичка эскизно набросала матери мой портрет: бука, непонятливый, отказник, скорее всего – лентяй, который ждет накачки, чтобы сдвинуться. За тем, мол, я вас и призвала.

Мать молчала, только сильно-сильно покраснела. Ничего не сказав математичке, она вернулась домой и буквально ткнула отчима словами: «А теперь ты иди, хватит с меня одного и того же. Как ни придешь на родительское собрание – всегда говорят – Выпхин хуже всех. И ясно почему! Как не понять! Вон Зубова – в родительском комитете. Как будут её сына ругать? Да еще подарки носит! Значит, есть время и деньги туда ходить. В общем, так: вызывали две. К одной я сходила, а к другой ты иди. Хватит с меня педагогических экзекуций».

Почему-то отчим не стал отнекиваться, а принарядившись, пошел какой-то другой, молодцеватой даже походкой, будто артист какой. А когда там, в школе, учительница русского языка и литературы, ничем не примечательная, пожилая, сказала ему к слову, что она из Воронежа, то он как жених расцвел перед ней и с гордостью поддержал разговор на литературные темы. Да, он шофер, но шофер читающий! И может такую беседу поддержать.

Учительница тихо, по-домашнему, жаловалась на меня, тогда как математичка громко рубила, тыча мне пальцем в лоб. Посмотрев на меня, литераторша продолжила, что ничего плохого она мне не желает, две недели дала на акклиматизацию, а он всё не отвечает и не отвечает. Я – к вам.

Отчим зарделся букетом роз и дома матери не сдержался, высказал, что литераторша – очень приятная женщина, не знаю, чего Аким строптивится. Мать люто на него посмотрела.

Пройдя эти две отчитки, я подумал, что, добиваясь объяснений и помощи (без них я не хотел входить в среднюю школу), я добился антиобъяснений, да еще с родителями. Ну и достаточно. Надо начинать.

Математика – явно не моё. Но на четыре надо выучить? Это мне по силам. А вот литература неожиданно зацепила. Да так, что я следил уже не за предметом, а за мыслью литераторши, желая впитать в себя какой-то странный её говорок. Она ничего не доказывала, а как бы размышляла.

Да, её уроки меня удивили. Она рассказывала, как хорошо иметь свой дневник и записывать туда освоенное, прекрасное, понравившееся выражение, свои и чужие мысли, которые помогли в трудную минуту. Можно и важные события. И что в нашем классе есть уже одна такая сверхзамечательная девочка, что сама ведет такой дневник. И зовут её Нина Лысенко. Вот. Приводила примеры. Про осень: «Трава помертвела». Ей это казалось сильно и неожиданно. Или вспомнила важное событие, достойное дневника: «Вдруг разнесся слух в военном Воронеже (я из Воронежа родом), что к нам пленных немцев пришлют. И каждый, кто это слышал, пошел на вокзал встретить их, взяв кто что мог – кто об рез, кто кусок трубы. За их злодеяния. Про наше всё хорошее. И вот поезд подходит. Народ напрягся – ну сейчас выйдут, а мы их тру бой по голове. За их злодеяния, про наше всё хорошее. Открывают двери товарняка, а из него никто не выходит, Побежали смотреть, не пусто ли? Оказалось – не могут выйти. Ни у кого нет сил, у всех дистрофия – не кормлены. Побросали все обрезы да трубы и начали думать – плакать или ненавидеть? Подумав, решили – времена голодные, и врага, видать, тоже кормить придется».

Глава 22. Второй мировоззренческий поход с Крезлапом

Походит ко мне Крезлап: «А поехали в большой поход к моей родне в Кунцево?»

У нас-то с матерью никого нет, думаю, а у него какая-то Кока. Маленькая старушка подходит к нам, играющим, дает ему конфеты, идет к его матери, поговорит там и уходит.

Я говорю: «Это кто?» – «Кока» – «Какая Кока?» – «Ну, крестная мать». – «А чего она ходит?» – «Меня навещает». – «А чего она тебя навещает?» – «А я не знаю».

А я как раз теорию выстраивал, что делать после дружеской катастрофы? Ведь в психологической яме сидеть не будешь. Надо скорее выбираться. А чтобы выбираться – нужна идея, куда себя деть. И эту идею я сам выдумать не мог, значит, нужна помощь кого-то другого. Своего друга я предал, он мне помочь не может, а Крезлап мне враг, потому что он заморочил мне голову тем, что мой друг как бы виноват перед ним. И мы вместе с Крезлапом пробовали избить его. Но это уже прошло, теперь мне надо выбираться из психологической ямы и кроме предложения Крезлапа у меня на руках ничего нет. И мне приходится сказать, что он мне враг по той ситуации – как был, так и остался. А по новой ситуации он мне друг, потому что пришел с серьезным предложением. Ни родни, ни друзей у меня нет. А у него есть предложение и Кока. Его Кока – это старое мое любопытство. Мало того, что у него есть мать, у него есть еще какая-то крестная мать. Всё это выглядит довольно смешно. Конфетки, какая-то старушка, но километраж как раз велосипедный и на весь день. И мы ударили по педалям в Кунцево из Подгороднего. А это, я вам скажу, маршрутец тот ещё.

Сначала надо было привыкнуть психологически держать рядом с собой фуру на шоссе и ехать так, чтобы от страху не свернуть в кювет, но и не наехать на нее. Ехать так, как будто ты сам себе хозяин и такой же автомобилист, как и эта фура. А что? Маленькое, но всё-таки дорожное геройство.

У Немчиновки мы впервые увидели современную автомобильную развязку. Ах, хороша! Это когда все плавно и умно разъезжаются в разные стороны без перекрестка и светофоров, но с указателями. Одни на мост, другие под мост и движение не прекращается. Тут мы, конечно, помечтали, у нас родилась совместная идея по ехать далеко-далеко, куда указывал баннер, в Киев. И мы крутили педали и кричали друг другу, как потом во взрослости будем туда ехать. Придумывали, как будем ночевать, увидим Киев. Кроме на звания на баннере мы ничего о нем не знали. И всё так позитивно, будто это обязательно будет и обязательно получится. При взгляде на эту фантастическую развязку, у которой всё есть, всё умно, и всё получается.

Не взирая на то, что там уже построили московский лейпцигский магазин по типу гэдээровского – «Минск» – с большими светлыми холлами, с выносными витринами, чтобы, не заходя в магазин, можно было всё рассматривать, за ним еще сохранилась обыкновенная деревенька на реке Сетунь. Слегка под горку, на приятном мостике сидели и ловили рыбу ребята. О такой рыбалке в двух шагах от дома можно было только мечтать. Всё так зелено, солнечно. Конечно, мы посмотрели, позавидовали их идиллии. Но и погордились своим туристическим геройством – это ж надо куда до ехали! Зашли за калитку и втащили велики.

Тут выскочила старушка в платочке и сразу к Крезлапу. И сразу целовать и конфетками угощать. И сразу повела его в деревенский дом и там закрылась с ним. Я подождал в недоумении. Ждать пришлось долго. Когда он вышел – я спросил: «А чего так долго?» – «Да она всё про мою жизнь спрашивала» – был ответ.

Я удивился: что можно о нашей детской жизни так долго рассказывать? Даже не догадывался, что можно.

– Как там отец-то?

– Что?

– Отец-то как к тебе относится?

– Хорошо!

– Не обижает?

– Всяко бывает.

– Ну да он известный буян. Но ты всё-таки ладишь с ним?

– Да, лажу.

– А мать?

– А что, мать?

– Ну как ты с ней?

– Не знаю, ей некогда всё.

– Да ведь и ты не сосунок, чтоб при матери-то всё быть.

– Это конечно.

– Так, значит, с матерью не часто видишься?

– Да, можно и так сказать.

– А помогаешь им, если что просят?

– Да, делаю.

– А сам на работу не напрашиваешься?

– Да как-то нет.

– А старшая сестра ушла от вас после школы или дома?

– Да, замужем она, ушла. Где-то здесь, в Кунцево живет.

– Ну, ты был у нее ай нет?

– Нет, не был.

– И они не приезжают?

– Редко.

– А дитё есть?

– Да вроде пока нет.

– А чего? Она вроде как беременная была?

– Да, была.

– А чего?

– Да не знаю я.

– А мать ничего про это не говорила?

– Да нет, говорила, но не мне.

– А чего?

– Да там какими-то словами сложными, я не запомнил, по-врачебному.

– А с младшей сестренкой, как? Не ссоритесь?

– Да нет, как же, ссоримся помаленьку.

– А почему помаленьку?

– А не знаю, с ней всё как будто помаленьку. И ссора, и дружба.

– Ну ничего, ничего, она ведь маленькая, все её переживания – тебе пустяк. Вырос ты.

– Не знаю, не думал, может быть.

После свидания Крезлапа с Кокой нас позвали обедать к дядьке. У него полная семья: он, жена и три дочери. Дядька очень похож на отца Крезлапа. Он ещё работает, а в свободное время делает тумбочки по новому образцу и продает. Он и Крезлапу в дом привез таких парочку. Очень они мне нравились. Старые – с дверцами или без ничего, а у этих – одна дверца с наклоном и запонка. Приятно за ручку взять, потянуть вниз и открыть.

Крезлапу очень нравилась его старшая дочь. Он, видя её, тыкал меня в бок, мол, посмотри, и всегда рассказывал, что она подавала на стюардессу заявление, летать на ТУ-104, и её взяли.

Миловидная, с хорошей умной головкой, спокойная. А вот средняя – безудержно энергичная и с такими озорными глазами, что ей просто не о чем с нами было говорить. Ей бы только пикироваться с мужчинами своего возраста. А младшая была ближе всех к нам, с еще не прошедшей подростковостью, грубила по всякому семейному поводу, имела большой нос и наглые глаза. И надо было знать её, чтобы удержаться от скоропалительного мнения о ней.

А вообще чувствовалось, что сейчас этому дому (чувствовалось даже нам, подросткам и очень сильно) нужны женихи, женихи и много женихов. И свадеб, и детей, и счастливой жизни, и хорошей семьи. Все три – на старте. И это начнется уже завтра.

Но нам до этого было ещё рановато. Мы поспешили обратно, чувствуя серьезную усталость. Не рассусоливать, чтоб хватило сил вернуться. Но где-то в середине обратного пути в глазах уже засвербило. А в конце, слезая с сёдел, мы пошли покачиваясь. Мы не знали, зачем мы поехали, но чувствовали, что нас распирает, что мы взрослеем, что мы уже много можем. Только пока не востребованы социумом и сами себе дела никакого не нашли. Поэтому, отдохнув, мы ничего лучшего не придумали, как повторить поездку, сменив адрес.

Оказывается, и в другую сторону у Крезлапа есть родня. Обычная тетка. Кока ведь необычная тетка, она ведь прожила без семьи. А эта – обычная. И мы уж при повторе больше держались за сам маршрут, чем за его родню. Поехали в Ильинское на Москве-реке. Там очень красивый и очень долгий спуск к пойме. Всё едешь соснами, пока спускаешься.

Правда, Москва-река – большая. Я такие реки не очень люблю. Вот река Сетунь в Кунцево – ручная. Она для тебя лично. А здесь Москва-река – как бы для всех, для коллектива, и тебе лично не достается. А ручная река принадлежит тебе, твоему другу, вашей дружбе и больше никому. Вы можете купаться, ловить рыбу, дурачиться и всё это будет тебе по размеру. А здесь – нет. Заехал, искупался как член коллектива – и всё.

Да, поехали искать дом тетки, удивляясь, что дома стоят в три ряда к реке. Вот это деревенька! Нашли, постучались, женщина с трудом подошла к нам, не открывая калитки и не веря, что это к ней. Потом вроде признала Крезлапа, но с трудом. Как бы нехотя повела на терраску. Говорила медленно, что-то необязательное, общее. Потом вроде ничего, вроде даже про мать и отца стала спрашивать. Как они там? И вдруг, заплакав непрошенно, сбилась на разговор о собственном сыне.

Такой хороший, ласковый, приветливый, работящий, а вот на беду пошел на танцы и что-то там не поделил. То ли его самого, то ли его девушку оскорбили, он не стерпел, завязалась драка. Получил два года, теперь сидит.

Разразилось гнетущее молчание. Мы совсем не знали, что сказать, не умея ни пожалеть, ни успокоить, ни даже заверить, что такой сын, как она обрисовала, не пропадет и там, в тюрьме. Вернется обязательно, и всё у них, у матери и сына, будет хорошо. Пусть даже не сомневается.

Глава 23. Свадьба младшего сына

После проводов в армию старшего сына мы приехали в семью отчима на свадьбу младшего. Два года назад, на 7 ноября, всё было хорошо и даже замечательно. И люди понравились, и время, проведенное там, было невероятно высоким, а в первой половине дня – шуточное. И я подумал после этого праздника совершенно ошибочно, что так бывает всегда. Вот придешь в следующий раз, если пригласят, и всё будет так же хорошо.

Видимо, мы тогда в школе теорию множеств не проходили, и нам не объясняли, что каждый праздник – это случай, который может быть разным. Хорошим, плохим, ужасным. Так что в первый раз я попал на хороший праздник, а сейчас – на ужасный. Но ехал я на него благодушно и вспоминал проводы. Как здорово это было! Родители чествовали старшего сына, уходящего в армию. Наверное, и сейчас будет что-то в том же духе.

Тогда мои родители пошли встречаться с родом, а меня оставили со вторым сыном, который оказался неприкаянным. И он всю энергию неприкаянности на братнином празднике, раз у него еще не было девушки, вкатил в меня. Демонстрировал мне все шутки своего дома, которые по возрасту ему уже положено было рассказывать девушке – демонстрировал кошку, умеющую курить, часы-ходики, оклеенную иконами материну спаленку.

Когда мы вошли, на том же месте, как и два года назад, стояла бабушка-мама. Они раньше старились в том поколении. Тот же белый платочек на голове, серая вязаная кофта с длинным рукавом, юбка, бумажные чулки, домашние тапочки.

Рядом стояла другая такая же бабушка, её сестра и соседка по второй половине дома, примерно так же одетая, в присутствии молодого человека старше меня всего лишь года на два. В кожа ной куртке, очках, коротко стрижен. Они обсуждали, куда его деть. Увидев нас троих, пропихнули его прямо ко мне, забрали родителей и ушли.

И тут началось светопреставление. Этот хлыщ с большим стажем, совершенно измучивший своих родителей, начал вываливать все гадости своей души на меня.

Сначала он рассказал по-скромному, что на праздники больше никуда не поедет, а останется дома, потому что сыт по горло всеми общественными праздниками, которые только и могли придумать в советское время.

Но родители знали, что дом без их присмотра – самое опасное место для него. Как только они уедут – в доме начнется вакханалия. Он уже один раз притаскивал девок в квартиру, А это может кончиться большими неприятностями для него. Будучи несовершеннолетним, он мог соблазнить какую-то девушку, а она могла подать за изнасилование. А это от 5 до 10 лет. Зная это, родители ни за что на свете не соглашались оставить его дома. Они были очень высокопоставленные люди и не знали, что с ним делать. Все варианты были опробованы. И тут позвонили с предложением приехать к родственникам на свадьбу. Это привлекло их по двум причинам: есть куда пихнуть – ну как же родственников не уважить? Семью просят почтить. А второе – свадьба – дело веселое, косвенно – педагогическое. Вот что с девушками надо делать, вот что социум велит: выбирать и вести в ЗАГС, а не портить по углам. Поезжай и посмотри.

И он всей массой, поклявшись отомстить им за то, что они привезли его сюда насильно и умчались отдыхать, навалился на меня. Первое дело мщения – отмстить тем, кто играет свадьбу. Но это, конечно, был не Арбенин. Жениху с невестой он не догадался отомстить. У него мысль так не работала, он еще недавно был ребенком и полет его фантазии, хотя и изобретательной, был отвратительно невелик.

Мы вошли в комнату, он глянул на стол и сразу обнаружил трогательные усилия двух бабушек через себя переступить, но сделать свадьбу на уровне. А осенью это означало только одно: достать венгерских яблок и положить в вазу в достаточном количестве, чтобы это было символом изобилия. Ничего супер ординарного не было – вино, закусь. На виноград никто и не замахивался, а вот чтоб яблоки были. Тогда ни одна старушка в деревне Химки не посмеет упрекнуть, что свадьба была дешевкой. Матери это хотелось ещё и потому, что старший ушел в армию (вы не поверите!) без девушки, а младший – наоборот, сказал:

– Не пойду в армию, пока не женюсь. Почему? Потому что я её сильно люблю и боюсь, что она меня не дождется.

– Да ты что, сын! Если любит – дождется.

– Нет, мама, не уговаривай. Пока не женюсь – не пойду в армию.

– И что? Она тебя три года будет ждать?

– Ну почему три? Семейным – я узнавал – отпуск каждый год положен. Десять календарных суток.

– А если не дождется?

– А это, мама, её выбор. Я свой выбор сделаю – женюсь на ней.

– Но за три года ты можешь измениться и изменить свое к ней отношение.

– А вот этого, мама, не может быть никогда. Потому что я её люблю.

– Ну хорошо, сын… Хоть и тяжело мне было без отца одной вас поднимать, а раз любишь – придется засылать сватов. Я сделаю свадьбу.

Марк, присутствующий здесь за свои мучения от родителей, для полноты чувства мести нуждался только в одном: в сотоварище содеянного. И судьба-таки в самый последний момент пихнула меня к нему. План его был такой: все сидят и выпивают, чествуют, потом ставят пластинку. Они же молодые – чего им сидеть? Они в подпитии идут танцевать, а тут мы, трезвые – ширь-ширь по столам, по яблочку в карман и убегаем в гардеробную.

Я выслушал это довольно спокойно. Я не помнил таких случаев, чтобы меня приглашали зимой на свадьбу с яблоками. А если бы и пригласили – то я бы смотрел на них, как на картинку. Не подошел бы, не взял. Потому что это был страшный дефицит, и все бы смотрели, кто что берет.

Да и он-то при своем нахальстве всё-таки заручился кем-то, чтоб не одному воровать. И когда в гардеробной он начал плотоядно уничтожать своими крепкими зубами краденное, то мне стало плохо. От авитаминоза, а не от совести.

Последние рыночные антоновские яблоки кончались где-то в конце октября. И до Нового года, до двух мандаринов в новогоднем подарке – ничего не было. Я пошел за ним и посмотрел, как он это делает. Скопировал его, когда молодые танцевали. Как бы берешь и как бы в карман, и как бы ничего не ел. Гуляешь, а потом в гардеробную. Под гардеробную в деревне отдали кухню.

И всё сходило хорошо. Мы и раз, и два, и три так сделали. Даже в животе заурчало от перееда. Вот что такое страсть – остановиться не могли. Но одно мы всё-таки не учли: что бабушки очень быстро заметят непропорциональное исчезновение яблок. Никто не ест, а яблоки куда-то деваются. Куда деваются?

И вот тетка была послана на разведку, она и доложила, кто и куда их девает. Сразу встал вопрос: что с этим делать? Это же гости. Скандал на свадьбе нельзя поднимать. Тогда решились на хитрость. Улучив момент, с двух сторон подошли к нам две бабулечки и мягким приветливым голосом сказали: «Ребята! Уже поздно, вам спать пора. Пойдемте в ту половину дома. Там мы вам постелили».

И я ужасно обрадовался, что смогу, наконец, прийти, плюхнуться в кровать и ни с кем не разговаривать. Своим типажом и бессмысленными деяниями Марк мне ужасно надоел. Но не тут-то было. Во-первых, бабулечки перетопили печку, во-вторых, я в жизни не спал на перине. Мне казалось, что это усиливает жару. А в-третьих, и самое главное: мы не выпивали и не работали, нам не с чего было свалиться и заснуть богатырским сном. И Марк начал разговаривать со мной. И всё походило на то, что он, может быть и бессознательно, искал следующую месть в лице приставленного меня. Он просто измучил меня рассказами, как он портил своих девок, когда родителей не было дома.

А у меня как раз в шестом классе проснулись какие-то чувства к противоположному полу. Всё это началось с летнего урока по геометрии, когда нас вывели на стадион провешивать вешки, как в Древнем Египте. И мне почему-то захотелось, когда я догадался, как это можно сделать, сделать это ради девочки. А этой осенью на уроке ботаники все массово повторяли одно и то же: пестики, тычинки, смеялись и задирали друг друга. Правда, были и драматические обстоятельства: мы не понимали, почему девушки в шестом классе стали носить брюки. А ещё я гадко здоровался с ними: «Здрасьте, бабоньки», и сильно дергал за руку, потому что не хотел впускать в себя чувства к противоположному полу, а хотел остаться в абсолютной мужской дружбе, при своем саморазвитии.

Я и сейчас не знал, что делать – и спать не могу, и драться по-взрослому не могу, и кусаться по-детски нельзя. На мое счастье за мной пришла мать. Но лицо её было катастрофическим.

Мы молча пошли в гардеробную и стали одеваться. По тону матери я понял, что ничего спрашивать не надо. Вышли из избы, ни с кем не попрощавшись, ничего никому не сказав, только мать растерянно спрашивала у людей, как до автостанции дойти.

Толком никто ничего не ответил, и мы шли наугад. Было темно. Как-то странно, инфернально прошел на некотором отдалении от нас отчим. Так, будто он нас не знает. А мать дважды крикнула ему: «Лёша!», в смысле – «Остановись!» А он не остановился, как будто не слышал.

Потом откуда-то из-за кустов выскочил подполковник и с возгласом «О, Лидка! Ты! А поехали ко мне домой, у меня квартира пустая!» – прямо к ней. Всё пытался её обнять, а она всё отталкивала его, спрашивая: «Как к автостанции-то пройти?»

Он спьяну – «Да я не знаю» и опять её уговаривать. И вдруг лесок поредел, и мы увидели какие-то огоньки. Мать ему – «Да не до этого мне сейчас!» и, держа меня за руку, бегом в сторону огней. Сели мы там на автобус и доехали до станции Химки. А на платформе опять столкнулись с отчимом. И опять мать его звала, а он не подходил и делал вид, что не слышал. Так мы одни сели в электричку, даже не зная, на ту ли мы сели. Куда весь народ повалил, туда и сели.

Да, подполковник был бравый служака, дуэлянт, скандалист и бретер. Собственной жене сказал:

– Мало ли что тебе не нравится, когда я выпиваю. А производство в следующий чин? А движение по службе? Друзей без вина в армии не будет. И я на это не пойду! Нравится – не нравится, а должна принять, если ты за офицером замужем.

– А я не согласна. Мне такой муж не нужен, я ухожу.

– А пожалуйста, а ведь квартиру я заработал. И на пьянках, к тому же.

И стал он вести разгульную и веселую жизнь с вином и компаниями. Но со временем от радости мало что осталось, а росла в душе ненависть к супружеским парам и жажда мести.

А на этом празднике получилось смешно. Давно и прочно порвав все родовые отношения, именно в этот день он не знал, куда себя деть. И вдруг от бабулек-мам из Химок приходит приглашение. И он едет, потому что ему некуда. А еще он жаждет мести за то, что все со своими женами приедут, а он один. Один – потому, что красиво пропил свои зрелые годы. Кто был оглядчив – имеет жену, а он – никого. И он не хотел с этим считаться, хотел только мстить. А тактики военному не занимать. Его в академиях этому учили. Поэтому из ареопага рода, который восседал там, он выбрал себе приемлемую женщину и подчеркнуто культурно пригласил её на танец, обращаясь, конечно, к мужу: «Вы позволите?»

И тут, конечно, образование и кругозор офицера в этой дуэли не оставили солдату шанса. Он прошел тур вальса, муж кивнул согласно, но не догадался, что после окончания танца подполковник придет еще раз с тем же подчеркнуто культурным вопросом.

Вопрос безупречный. Именно это обмануло солдата без образования и не такого уж прыткого. Все две войны его философия была: от приказов не отказываться, вперед приказов не лезть. А подчеркнутое обращение – это почти социальный приказ. На этом офицер его и поймал. Ему надо бы сказать: «Благодарствую, но я сейчас сам выйду и с женой проведу тур вальса». А он сказал: «Пожалуйста».

А мать уж и загорелась. Ей всегда в жизни нравились начальники и офицеры. На работе она была подчиненной, а муж ни начальником, ни офицером не был. И она ни о чем не думала в первом танце, а во втором это ей вскружило голову. Оказывается, у людей есть праздники, и они танцуют. И я! Замужняя жена! Имею право быть на празднике и танцевать! В обществе даже принято, если кавалер спросит мужа, можно ли пригласить жену на танец. Как это хорошо устроено, а я и не знала. Пять лет о таких вещах не помышляла, занималась достатком, поросёнком, курями. Да тьфу на них! Когда-то и мне надо станцевать с офицером! Вот он меня и выбрал! И у нас вроде получается! Ах, как хорошо!

И когда офицер проводил её по окончании танца и усадил возле мужа и некоторое время дал на паузу, она всё никак не могла прийти в себя. Поставили третий танец. Её партнер-подполковник опять нарисовался перед мужем и спросил разрешение на танец. Она замерла от восторга. Муж затравленно сказал: «Согласен».

И она в танце летела так, что все родственники пососкакивали в возмущении со стульев. Как? Замужняя женщина? При муже да при свидетелях так разнузданно себя ведет? Забыла свою честь, забыла свое достоинство? Она на глазах у всего рода уронила себя фривольным поведением.

По недоуменным взглядам родственником солдат понял, что приказ дали такой: «Доколе, Алексей, ты будешь терпеть это безобразие?» И он, не дожидаясь конца танца, пошел к паре. Но за несколько метров до жены танец прекратился, и он увидел счастливое, совершенно восторженное лицо Лидки и безмятежное лицо подполковника. Он прошел мимо них, не останавливаясь, не слыша вопроса одной и любезность другого, с неподвижным лицом и не откликающимися глазами.

Подполковник подошел к столу, выпил еще стопочку и подумал: «А теперь всё равно. Согласится на постель – хорошо, не согласится – я буду дальше бузить, так не оставлю. А с ней пересплю сегодня. Месть зарвавшейся жене – это уложить другую женщину в постель или драться с ее мужем. Но он же струсит и убежит. А я танкист, я не отступлю».

А что ему было волноваться? Тактика военного и бретёра говорит – бери нахрапом. И пусть женщины будут доведены до истерики, а слизняки-мужчины катятся в реанимацию.

Мы ехали и глядели на огромные бульдозеры, которые ровняли землю в бывшей деревне, оставив несколько домов и чахлые березки. Строить тут что-то будут? Так вокруг всё раздолбали, что кажется, на полстраны размахнулись. Хорошо, что огоньки сверкали, а то бы мы с матерью заблудились.

По приезде мать хотела еще раз попробовать объясниться с отчимом. Пусть ночь, пусть что угодно, но объяснить, что она ни в чем не виновата.

– Он попросил тебя, ты ему разрешил, – спокойно, ладя, начала она.

– Ну раз, а то ещё и ещё, – буркнул из угла отчим.

– Я ничего не хотела, – вдруг подхватилась мать, – и не сделала ничего предосудительного. В чем, ну в чем я виновата?

Из угла слышалось сопение и тяжелое молчание. Мать опять осела в тяжелое и непонятное, когда ни дружбы, ни вражды, ни правды, ни откровенности, ни простого-распростого разговора. Только тяжелое молчание.

Он не слышит её. Не хочет слышать. Но она не виновата, и ничего не было. Почему же он дуется так, как будто что-то было и она виновата? Это её так обескураживало, что она не могла найти себе места и спать не могла. Еле-еле дождалась утра, хотя бы выйти к людям на воздух.

А отчим первое дело, что сделал, когда она ушла на работу, – разбудил меня как свидетеля случившегося и начал с пристрастием:

– Что делала и что говорила мать, когда вы ушли из дома тетки?

Я отвечал неумно и нелепо, потому что впервые был на допросе. Не знал, что надо знать предмет с юридической стороны, знать, кого защищаешь, кого останавливаешь в его претензиях к другому субъекту. И даже не знал, что можно и нужно отказываться разговаривать с обвинителем без присутствия юриста или взрослого человека.

Он спросил, а я ляпнул:

– Ничего. Только он наваливался на мать.

– А она что?

– Она спрашивала, куда нам на автобус идти. В гости её звал.

– А тот что?

– А он всё наваливался.

– А она что?

– Некогда, говорит, мне с тобой разбираться, мне домой на электричку надо, не знаешь, где автобус останавливается?

– А он что?

– А он сказал – «Не знаю».

– А вы?

– А мы огонечки увидели сквозь березки и догадались, что там город, что оттуда автобус придет и туда пошли.

– А больше ничего не было?

– Нет, там сразу оказалась остановка и сразу же автобус подошел. И мы уехали.

– Ну хорошо, иди.

«Что делать? Надо верить партнеру на слово в каких-то вещах. Она же его останавливала. Трижды. Говорила, что не виновата. А он не верит, всё какую-то причину ищет. Всё червь подозрения в нем вертится. Пять лет человек никуда не ходил, а он какие-то подозрения выдумывает. Разве так можно?» – подумал я и опять плюхнулся спать.

Через день отчим пошел на работу с решением: сам я, быть может, смолчал и потерпел бы это, но как я могу объясниться и смотреть в глаза родовому ареопагу? Нет, я так не могу. Все видели публичный флирт в танце, а я пропущу? Надо людей спросить, как мне поступить.

Отчим спрашивал родных, но ни один ответ не удовлетворил его. А вот молодой парень, его сменщик, хотя они и не часто встречались (один вечером машину ставит в колонну, а другой утром берет), зацепил его самолюбие. Отчим подзадержался специально, чтобы его выслушать.

– Что делать, если жена изменила?

– Да, это дело серьезное, – сказал тот, а потом, нехорошо улыбаясь, добавил:

– Поучить надо, – закурил и, зло поиграв глазами, хлопнул дверцей.

– А как поучить?

– Да уж ясно, как. А поучить-то надо! – и захохотав, угнал.

Оказывается, поучить – это избить. Через некоторое время, может, через неделю, сплю я ночью, чувствую ногами – кошка – ширь с моей кровати. Она у меня в ногах почему-то всегда спала. И слышу охи какие-то сквозь слезы. Встаю – точно. Мать плачет в темноте на кровати. А отчим руками размахивает что-то. Вдруг меня ожгло. Догадываюсь, что бьют её. Встал и четко, громко, на всю комнату говорю: «Ничего, ничего, теперь-то уж бить не будет». Падаю опять в койку и засыпаю мертвецким сном.

На родительской кровати недоумение и пауза. Мать потом часто хвалила меня. Мол, заступился, мол, вот молодец. А я не считал, что заступился. Я считал, что поставил ему на вид, что взрослому негоже партнера рукоприкладством угощать, и думал, что этого взрослому будет достаточно. Ан нет. Её благодарности напомнили мне, что дело обстояло гаже. И не один раз. После того, как он навешал ей синяков, она пошла на работу в платке, и все девки-весовщицы (обычно это приезжие, провинциалки) с патриархальными семейными нравами знакомые, молчали. Все, кроме старшей подруги Кати Тимохиной. Та и постарше, и подольше в Москве, и поопытнее.

– Что это ты, – говорит, – в платке-то?

– Да вот холодно вроде как.

– Да ладно! Холодно тебе! Будто я не знаю. А ну-ка, покажи!

Ну, мать и показала.

– Да, плохи твои дела, – помрачнела подруга. – От этого есть только оно средство.

– Какое?

– Подпои его, а когда ляжет спать – навались всем телом и души. Только по-настоящему, двумя руками. И кричи благим матом на всю комнату, чтоб страшно было. И грозным голосом скажи: «Будешь еще меня бить или нет? А не то сейчас же, на месте тебя заду шу. И пусть суд меня потом судит». Но ты должна знать, что, если ты его не напугаешь, если ничего не получится, – он со света может тебя сжить и тебе лучше этот рецепт не пробовать.

– А как же тогда? Лупить что ли позволить?

– Ну, это да… Это да… В общем, решать тебе самой.

Приходит мать вечером, чего-то говорит – ля-ля, ля-ля, а саму трясет. Надо же ведь начинать.

– А давай, Лёш, выпьем на пробу?

– А с чегой-то?

Потомственный шофер со стажем, десять лет – с 1945 по 1955 – вообще один жил. Если бы понемножку прикладывался – давно бы уже спился. Поэтому он выработал себе трезвую программу: пил по большим праздникам, понемножку и только со знакомыми людьми. Мать засомневалась. Вот черт, еще и не захочет.

– Скоро праздник, а у меня на него рабочий день выпадает, хочу выпить заранее, – что-то сляпала она, не больно умное, но отступать было некуда. Слава Богу, ничего не заметил и выпил.

– Ну, теперь, Лёш, давай спать. А то завтра рано вставать и тебе, и мне.

Сама, разумеется, тоже выпила с ним, для храбрости. Душить человека – занятие не из приятных. Еще разозлить бы себя, конечно, по-настоящему. Да злости-то у нее столько скопилось за эти дни и вечера, что её останавливать надо было. А как легли – навалилась всем телом, схватила его за горло двумя руками и как закричит истошным голосом: «Что, твою мать, думаешь на тебя управы у бабы нет? Задушу к чертовой матери! И никакой суд меня не засудит! Говори: «Будешь драться или нет?» и даванула ему руками на горло.

– Говори, а то тотчас отправлю к праотцам, скотину такую!

А сама-то и не догадалась, что сказать-то он не может. Шея руками перехвачена. Смотрит – в глазах испуг, а рукой машет – мол, не буду, не буду!

– Ну, смотри, Кузнецов, последний раз тебе поверю! – слезла, отпустила. Теперь умыться, в себя прийти.

Еще недельки две прошло. Сижу я за уроками вечером. Мать разобрала новый стол, а то я, у кухонного стола сидя, ноги в крупу ставил. А теперь я с подстановочкой, разложил на новом столе учебники, сижу, а дверь в коридор открыта. Солнца-то у нас не бывает весь день, а вечером, если хорошая погода, оно заглядывает часиков в 20 с улицы, со стороны коридора. И когда дверь от кроешь – на двери зарево. Даже как-то легче от этого, когда уроки делаешь. Сижу я – вдруг входит отчим, и лицо у него всё сияет. То никогда не сияло, а теперь оно сияет. И говорит какие-то неестественные слова: «Вот тут у меня письмо для матери. Когда придет с работы – передай ей».

Я никогда от него таких слов не слышал. Он что? Сам передать не может? Но я ничего ему не говорю. Угу. Он положил письмо на новый стол. На новом столе места много. И ушел, ничего не сказав. Такой добрый-добрый, а не так, как в детстве, когда с ремнем за мной бегал и злился на меня каждую минуту.

Через какое-то время приходит мать «со дня» – с дневной смены.

– А где отчим?

– Не знаю. Был тут. Вот бумагу тебе оставил. «Передай, говорит, матери».

На бумаге – две фотографии. Одна – с его паспорта, а другая – с её сезонки. Чего написано – я не знаю, у него почерк непонятный, с росчерками. Нас в школе учат аккуратному почерку, а его непонятный.

Мать брови зачем-то накрасила, вид такой волнительный. Тут же схватила бумагу, раскрыла её и стала внимательно читать. Дочитала-не дочитала – я не знаю. Подхватилась и куда-то убежала.

Искать, что ли, она его побежала? А где человека искать? Он что – адрес оставил? Я бы адреса не оставил, если б собрался куда бежать.

Потом, смиренная и молчаливая, возвратилась мать.

– А где отчим? – я ей.

– Сейчас придет.

Через какое-то время и он пришел. Вместо сияния на лице его была какая-то виноватая улыбка. Они оба как-то тихо и слаженно легли спать. Ну и я оттолкнул учебник и завалился, долго не раздумывая. Ну что я мог ему сказать? Ты что? С жизнью прощаться ходил? Я же чувствовал, что он что-то героическое для себя решил. И точно. Уже потом он рассказывал, какое дерево выбрал и где чего думал, когда собирался вешаться.

«Он, наверное, протреплется в школе, что я его мать бил, – решил он про меня. – Как же я литераторше, моей землячке, в глаза смотреть буду? Меня же вызовут в учительскую на педсовет и будут срамить. Как вы могли допустить такое антипедагогическое поведение в семье как избиение собственной жены? А мы на вас так надеялись. Вы так много читали художественную литературу. Нам литераторша об этом рассказывала. «Я от вас этого не ожидала», – скажет литераторша-землячка. Этого я не переживу, лучше повешусь».

Вот как высоко он ценил литературу.

Но когда он пришел на место действия, взяв предварительно веревку, как сам потом матери признавался, и встал возле той ёлки в начале решетниковской аллеи, и посмотрел на тот сук, на который он забросит свою веревку, ему стало жаль жизни. Себя в ней, всего лучшего в себе – например, трогательных отношений с сестрой. Она ведь тоже не переживет, если ей пришлют письмо-похоронку.

Он немного помедлил, раздумывая над вечными вопросами, что нас держат в жизни, и пришла темнота, а с ней успокоение, что жизнь всё-таки дороже, чем нескладывающиеся отношения. Постояв еще немного после таких высоких чувств, вызванных экстремальными обстоятельствами, он спустился в сферу обычных чувств и прошелся немного в сторону дома. Не то чтобы загадав, но всё-таки полюбопытствовав: не ищет ли кто его? Не нужен ли он кому-нибудь здесь?

И с удовольствием увидел собственную жену, разыскивающую его на заливном лугу за Мурманом. Они обменялись ничего не значащими короткими репликами, обозначив друг другу надежду и желание продолжения отношений, и пошли вместе домой, чуть ли не взявшись за руки.

Казалось бы, истории этой конец. Ан нет. Было и продолжение. Спустя некоторое время отчим опять почувствовал себя обиженным, одиноким, опустился до низких чувств и стал ловить себя на мысли, что он хотел бы после работы зайти в палатку в соседней деревне и выпить по-плебейски с кем-нибудь на двоих бутылочку.

Там же ведь пруд, плотина, палатка и большой зеленый луг. И каждый мужик может туда прийти и спокойно выпить в центре деревни. И так ему захотелось побыть в мужском непритязательном братстве, что, посопротивлявшись несколько дней, он всё-таки туда зашел, присмотрел симпатичного мужчину средних лет и предложил ему выпить напополам. Тот согласился.

А выпив, они разговорились. А когда поговорили, тому мужчине показалось, что может быть, новому знакомому приятно будет продолжение? И он сказал отчиму:

– Сейчас дело к закрытию палатки. Может, нам еще скинуться на двоих? Но с тем, чтобы пригласить продавщицу Надю, да и выпить у нее. Вечерок провести.

– Ну, я не знаю, согласится ли она или как?

– Да я знаю, согласится.

– Ну, хорошо, давай скинемся, пригласим.

Конечно, продавщица ему всегда нравилась. Нравилось, как она умеет со всеми разговаривать, как она умеет считать деньги, остановить зарвавшихся, привечать симпатичных ей мужчин. И он чувствовал, что он ей симпатичен. И она действительно не отказала им в просьбе распить по стаканчику у нее дома. Закрыла палатку, и они прошли на край деревни.

А тут прибегает к нам, как ошпаренная, Ася, подруга матери, распахивает настежь дверь:

– Лида, твой-то у продавщицы! Водку пьет!

– Да ну! Не может быть!

– Выследила. Как это не может быть? Беги скорее!

– А куда бежать?

– На краю, увидишь, её дом последний.

– А она что? Не замужем?

– Нет, у нее только ребенок, муж ушел.

– Ну я ему задам! – и побагровев лицом, мать выскочила на улицу.

Через овраг, через поле бежит Лидка, подбегает к дому. Терраски нет. Недостроенная, что ли? Почему-то дверь выходит на улицу. Рванула на себя ручку. Ха! Сидят голубчики все втроем за столом. Чтобы не миндальничать и не ругаться – сходу: «Сидишь? Ну сиди, сиди».

Без здрасьте, без привета.

Захлопнула дверь и убежала домой. Некому было её спросить – чего ты решила? Некому ей было рассказать, чего теперь держаться. Поэтому она вбежала в комнату и вывалила всё на меня. А я как раз собирался уроки делать.

– Придет – скажу: «Если хочешь жить дальше – брось эти блынданья. Не веришь – уходи. Веришь – оставайся. Но мне чтоб было Черное море. У меня бесплатный билет каждый год, а я, живя с тобой, ни разу не воспользовалась им и всё равно была дурой. Больше этого не будет! Это – первое. А второе: баян к осени сыну! И чтоб пошел в музыкальную школу!

Часть 3. Юность и любовь

Глава 1. Поездка на море

Не добившись гладиаторскими методами семейного решения в свою пользу (полтора года драк и удушений) мать поставила отчиму ультиматум. Отчим тоже хотел бы поставить ультиматум, но на то время у него не было советчика. И пока он согласился на её условия.

Мать с помпой объявила мне как о последней победе, что мы едем на море, побежала на работу за билетом, вписала в него меня, шестнадцатилетнего, взяла за руку и побежала на вокзал.

Там уже стоял поезд. Мы радостно сели на удобные маленькие стульчики, даже не соображая, что это боковые места, которые ночью будут наказанием, и мать стеснительно стала слушать челночниц с юга, которые в Москве сбрасывали овощи и фрукты. Они лежали утомленные, с чувством выполненного долга и нехотя перебрасывались с матерью словами:

– На юг едете? Отдыхать?

– Вот с сыночком, – с готовностью начала она свой рассказ. Видимо ей не хватало такой беседы дома. – У меня-то – бесплатный железнодорожный билет, казалось бы – бери да пользуйся раз в году. А муж – он сыну моему отчим – билета не имеет, и я стеснялась его брать. Так он у меня и пропадал. А тут мне кто-то на работе сказал, что сына можно вписывать только до шестнадцати лет, дальше нельзя, и я – как подхватилась. В последний раз ребенка можно свозить и показать ему море. Расшибусь, а повезу его! Ну, муж, конечно, недоволен был, но я всё равно настояла на своем, и вот мы уже в поезде, сейчас поедем.

Бабы со своих мешков лениво:

– Да, да, показать-то надо!

В голове-то крутится – продала я все, а выручка средняя, цены московские кусаются. Хотела бы каждому в роду по подарку привезти, а вряд ли получится. Поневоле через одного надо будет одаривать, а в следующий раз обнесенных одарить.

А что мать говорила – это у них на десятом месте.

И тут появился Коля, да запальчиво так, спеша, начал выговаривать радостную тираду, ни с кем в купе не считаясь, будто он материн хахель или, во всяком случае, она обещала ему.

– Фу, Лидка, умаялся, даже сам не знаю, как успел на этот поезд. И билет взять, и вас найти! Теперь гульнем! Фу! Ад! Запарился! Только с проводничкой договорюсь, чтобы в этот вагон перевели меня, а то в соседнем неудобно. Как же! Вместе едем, вместе и ночевать должны и разговаривать!

Мать обомлела. Догадалась, что на радостях, получая получку, громко разговаривала в очереди в кассу, а электрик Колька услышал и на ус намотал. Историйку придумал, что у него с ней будет. И когда услышал отказ, всё равно держится теории, что он в чине хахеля едет с ней на курорты отдыхать и любовью заниматься.

Когда она всё это промыслила, то ужаснулась. Что подумают о ней окружающие люди? Что она не женщина с ребенком, а какая-то б…? И так ей стало стыдно за себя, будто она не замужняя женщина, а какая-то б…, умыкнувшая семейного человека от его законной жены и подговаривающая его на проделки, что она готова была сквозь землю провалиться и казнила себя за одно: нечего среди напарниц в очереди хвалиться, что ты едешь на юга. Вот человек подслушал – и воспользовался.

Он только не услышал номер вагона. И потому есть время организовать отпор ему. Но в какое же он меня положение поставил! Все эти женщины думают, что я продажная. Да не нужен ты мне совершенно. У меня свой гамай есть! Не знаю, откуда я это слово взяла, но муж у меня – гамай. Я бы с тобой и рядом не села, а по твоим речам получается, что чуть ли не мечтала вместе поехать.

До вечера Николая не было. А потом все-таки пришел и сказал:

– Проводничка говорит – нет возможности обменяться. Если только за отдельную плату. Но я подумал – это слишком дорого.

А я, наверно, просек отношение матери к нему и убедительно так говорю:

– А что вы, дядя Коль, переживаете? Поезд идет, и лишние деньги не надо раскидывать. Завтра придете чайку к нам попить, да и всё. Не расстраивайтесь, идите спать.

Ну, мать обрадовалась. Вот сын вырос, стал защитником, и от женщин нареканий не будет. А утром пришел Коля – и опять горячится:

– Ну что за безобразие! Уже сутки еду, а не могу передвинуться к вам, а я железнодорожник, мне льготы положены!

А я опять:

– Да не расстраивайтесь, дядь Коль! Хороший чай, что хорошая беседа – утешает. Осталась всего одна ночь. Утром на море будем. А там, кто как хочет, тот так и поселится.

Опять Коля ушел.

Не люблю я таких, неопределенных. Что-то хочет, а всё по минимуму. Я считаю так: если с женщиной что-то надумал – покажи свою широту. А эти фигли-мигли её только задевают. Следующим утром всё бегал – когда мы выходим? Всё боялся, что мы раньше. А когда сошли в Гудаутах, мать рванула от него в сторону и поскорее к хозяйкам, что предлагают комнаты. Пока выбирали, кто кого, к нам подошла полная, пожилая абхазка в платке:

– А вам что?

– Да мы вот с мальчонкой вдвоем. Комнату нам.

А она спрашивает:

– А это кто? Тоже с вами?

Оглядываюсь – а Коля уже за нами стоит со своим чемоданом.

Я говорю:

– Нет, он сам по себе.

Да что-то меня злость разобрала. Трижды сказал – имей совесть. Чего навязываться-то?

– Он себе дальше там найдет, он не с нами, и мать пошла, не оглядываясь. Ну, сколько можно?

Пожилая абхазка повернулась и повела нас к себе домой, на второй этаж. А там всё мокрыми простынями занавешено, да молодые девушки лежат, две что ли.

Я говорю:

– А почему вы не на море, а здесь в темноте лежите?

Они ничего не отвечают.

Прошли в следующую комнату. Там две кровати. Абхазка сказала, сколько за сутки, мать сказала, на сколько дней, потом передала ей деньги, мы поставили свои вещи и побежали на море.

Но не успели мы выйти со двора, как нас встречает улыбающийся Коля-электрик.

– О! А я у соседки снял и скорей к вам, на море идти!

Мать мне тихо:

– Вот черт навязался и не отделаешься от него.

Пришлось нам терпеть его компанию до пляжа, где он сдался. Увидев, что мы расположились одни, с расстройства купил в палаточке водки, сел в одиночестве, раз нет товарищей, всю её уговорил на пляже, лег на полотенчико и уснул.

И получилась странная штука. Мать – взрослый человек. Может быть, за свое необдуманное поведение она раскаялась. Может быть, оно привело её в дальнейшем к разводу, безусловно, нужному, и не только для нее. А вот зачем я согласился ехать на море именно тогда, день в день, когда я определился со своей любовью во дворе?

Я второе лето искал место для нашей любви, и все шло к тому, чтобы мы телесно объединились, почувствовали бы неразъединенность друг от друга и невозможность родителям влиять на наши отношения. В первое лето мы отъединились от соседки-подруги. А во второй год нашли место, где можно без соседки гулять, то есть объединиться в пару. Подруга не давала нам это сделать. В первое лето мы не только не могли без подруги играть в волейбол во дворе, мы даже не могли оставить этот волейбол и найти место, где можно остаться одним.

Сначала все вместе ездили на велосипедах, очень далеко, за десять километров. Там за Медвянкой был очень красивый закат. А когда мы приехали без нее, то настроение ушло, и оказалось, что нужно найти свое место-настроение. Поэтому мы залезли сначала в сад сталинской дачи (это только она могла залезть за яблоками в сад сталинской дачи), а потом, спустившись и пройдя Медвянкой, перешли на другую сторону Успенского шоссе и нашли там несколько заасфальтированных дорожек к усадьбам в орешнике. Метров 250–300 – совершенно идеальная обстановка гулять с велосипедом и объясняться в любви. Гуляй, пари, влюбляйся! А навлюбяешься – объяснишься. И вот в такое время, когда у меня уже было всё готово, мать увезла меня на море.

Будь у меня хоть малость ума, я бы понял: море – и объяснение в любви – несопоставимы. Объяснение в любви – это скоропортящийся продукт. Но я умел мечтать и умел оценить материны старания достать сыну мечту, и обрадовался поездке. Но, к сожалению, я забыл две обязанности. Ведь в шестнадцать лет ты уже имеешь две обязанности. Первая – предлюбовь. С ней в это лето впервые надо было что-то делать и делать безотлагательно. Для себя, отдельно от матери. И второе – онанизм, который нельзя принижать, отделять от предлюбви, считать чем-то постыдным, противопоставленным предлюбви, как будто одно – высокое и нужное, а другое – низменное и лучше бы про него забыть.

Когда я оказался на пляже, где в двенадцать часов дня сплошь были карапузы со своими молодыми мамами и бутылочками с сосками, принимающие строго по часам солнечные ванны, меня тотчас же кинуло в напрочь забытое. Я нырнул в теплую, как московская ванна, воду моря, и сразу захотел запретного, недостойного, низменного, о важности которого в будущем не хотел знать.

От безвыходности я решил резко уйти в море и там как-то себе это всё соорудить, даже не предполагая, что я кого-то этим зацеплю.

Отплыв довольно далеко, я начал это делать. Дома я решил, что это не нужно, а море – нужно, а здесь – море не нужно, а это нужно. И вот в таких амплитудах на меня несется на всех парах спасатель на лодке.

Сначала я думал – проплывет, да и ладно, я же ведь не тону, я умею плавать. Может, у меня какое-то дело тут? А он на меня прет да орет во все горло:

– Ты чего тут? А ну марш на берег! Мать твоя кричит – он сейчас утонет, его надо спасать, он что-то там себе придумал!

А чего я мог придумать? Я придумал, что мне любовное самоутешение не нужно, а мечта о море – благородна. А на море я понял, что предлюбовное самоутешение тоже нужно и от него не отделаешься. Ну, рукой отогнал понятно что, чтобы спасатель не насмеялся надо мной, и поплыл в обратную сторону.

Матери сказал:

– Пойдем в город! Слишком яркое солнце, надо вечером пойти купаться.

Из-за своей юношеской занятости я даже не подумал о том, что там, на пляже, остался материн электрик Колька, выкушавший всю бутылку и заснувший. Вот бы нам додуматься да разбудить его! Но я был так погружен в свой собственный сексуальный узус, что даже не подумал о нем. Да честно говоря, и не знал, что можно за два часа, которые он там пролежал, превратить свою спину в матрас.

Самонадеянно оставив предлюбовь дома, а взяв вместо нее некие алые паруса замыслов, предложенных матерью, но еще мутноватых, здесь я понял, что самоутешение не подойдет и очень серьезно задумался, чем его заменить.

Попробовал что-нибудь посмотреть. Но оказалось, в областном провинциальном городе смотреть нечего. Самому – нечего. Тогда мы с матерью стали спрашивать других людей:

– Что тут можно посмотреть?

Может быть, мы слишком молодых спрашивали или случайных, но никто нам ничего вразумительного не сказал. Выходило – смотреть нечего. Тогда мы с матерью начали спрашивать каждого, кто проходил мимо нас:

– Так есть тут что посмотреть или нечего?

Двадцатый спрошенный нами человек сказал:

– А как же! Тут очень много интересного.

От удивления я посмотрел, как этот человек выглядит. Это была моложавая старушечка с очень бодрым шагом, спортивно одетая и в белой шляпе а ля грузинские пастухи.

– А что же конкретно нам посмотреть?

– О! На это есть туристическая касса. Там вывешен прейскурант всех походов к достопримечательностям. Я только скажу вам адрес, а вы сами во всем разберетесь. Позволю себе только одно замечание, которые многие пропускают, а потом сильно жалеют: жемчужиной всех просмотров является озеро Рица. Но продают на это путешествие билеты за десять дней. И многие, не зная это, оставляют Рицу на последние дни, а потом железнодорожные билеты не позволяют им подождать несколько дней, когда совпадет десятидневка с календарным числом. Мой совет – возьмите сначала билеты на Рицу, а потом ходите в любые другие походы. Оно вам улыбнется, и вы успеете.

Придя домой ободренные, мы тут же увидели нашего горемычного Колю, не знающего чего делать с подушкой на спи не. Ну что делать? Пошли к хозяйке-абхазке, наверно она подскажет, опыт жизни у нее большой.

Сняв рубаху и посмотрев на вздутую спину, она сказала: идите на рынок, покупайте три литра кислого молока и два-три раза в день мажьте. За неделю-полторы должно пройти.

Получилось так: жили мы порознь, а мазали его сами. Часто пожилым женатым мужчинам такой вот любовный отпуск достается. Терпеть от пассии своей протирку вздутой спины – и всё. Ну и хватит про Колю, даже не смешно.

Глава 2. Танцплощадка

Я никак не мог согласиться на закрытую комнату с панцирной кроватью и нашим чемоданом, и в тот же вечер, уже один пошел в ночной город. Не нравился мне он днем, маленький какой-то и пыльный, никого на улице нет, кроме детей в колясках и диетических столовых для них, а вечером какая-то таинственная теплая тишина, повсюду стоят величественные магнолии, включившие свои лампы-цветы. Красивые молодые женщины в светлых нарядах под руку с молодыми людьми в пиджаках идут, как в Мекку, в од ном направлении – на танцплощадку.

Я догадывался, что на танцплощадке буду в одиночестве, но все равно ждал какого-то исключения.

И действительно, когда я подошел к танцплощадке, летнее кафе «Ветерок» было закрыто, но при нем почему-то сидел повар – большой и полный, в белом поварском кителе, по возрасту выбывший из действительной армии любовников, но по характеру своему и остаткам здоровья все еще не желающий оторваться от всегда происходящего вечером на танцах пира любви.

Увидев меня, робкого и алкающего зрелищ, он начал мне живописать нерушимые законы игры между мужчинами и женщинами.

– Э… Да кто ж такую полную и томную быстро ведет? Всё растрясешь в ней. Такую надо вести плавно, аккуратно. Она мелодраматична и сентиментальна и таких виражей не приемлет. Куда гонишь-то? А эта – худая и натренированная, самому мужику даст жару, только поспевай. Ну, ничего, прикинет еще не раз, ту ли выбрал, стоит ли с нею связываться? Да куда он наивную, впервые вышедшую на откровенный флирт, на середину вывел? Похвалиться? Она ж лицо потеряла! Ей нельзя сразу-то всё! Окстись! Она смущена! Познакомился и тут же повел? Надо уважать женское смущение, обнадеживать. Повести самому, но культурно, а не так – хлоп-цоп. Деликатность надо проявлять.

– Ты, главное, знай, – повернулся он ко мне, – танцы – это большая прелюдия перед отношениями. В идеале ты должен вести партнершу самозабвенно и героически, то есть без колебаний, надежно, как капитан дальнего плавания. Это руками и лицом. А твое бедро должно быть между ее ног и при резком повороте ты должен касаться её интимного места. Но так, чтобы не выронить партнершу и чтоб она не догадалась. Это фокстрот, танго, вальс.

В паузу он поведал о себе: жаль, мужская жизнь позади. Но если он рассказывает кому-то про это – ему легче. Даже примиряет.

Я поблагодарил его за науку и поплелся домой.

Вхожу в сени, а там что-то света нет. То ли я не знал, где выключатель, то ли они не слышали – вдруг свет зажегся, и я вижу сына абхазки – молодца лет двадцати пяти, упрямо раздевающего курортницу-армянку.

Они, конечно, не подростки, не смутились, она взяла кофточку, приложила к грудям, а я отвернулся и прошел мимо. Решительности в нем было много. Я, пожалуй, не способен на такое.

А утром к нам, уминающим бутерброды с минской колбасой (так, по случаю досталась матери в гастрономе на Рижской площади, она специально два килограмма взяла, чтобы не бегать на море по столовым) пришел хозяин-абхазец. Седовлас, одет в черное, небрит. Но небритость у русских – ляп, а у него выглядела как мужская гордость. Вот он и говорит матери:

– Я вас приглашаю на стакан вина.

Мать говорит:

– Не знаю, я у вашей жены спрошу.

Пошла во двор к тагану, где стояла его жена-абхазка, дородная, в темной юбке, темном платке. Такая, что и мужичонку за грудки взять может.

– Знаете? Ваш муж меня пригласил на стакан вина. Не знаю, как поступить.

– Это мужики себе выдумали, что у них есть такой закон – с гостьей в первые три дня «сходить на стакан вина». А иди, иди, это недалеко, на углу, – сказала она сурово, но в бытовом плане.

Мать, взяв меня, пошла. У калитки спрашивает:

– А его-то взять можно?

– Можно, можно.

Прошли мы дома два-три по той же стороне. На углу улицы небольшой шалманчик, как в Москве обувные будочки. Два стула, маленький столик. Сам продавец – касса в кармане – и несколько ящиков крепленого вина «Букет Абхазии» с Гудаутского завода.

Хозяин пришел показать свою мужскую силу и нормальность в хозяйстве и выслушать комплименты продавца на свой счет. Продавец переговорил с ним и похвалил гостью. Была ли эта традиция раньше или нет – для хозяина сейчас это была приятная формальность выпить. Выпив, мы пошли обратно.

На следующий день хозяйка сказала:

– У нас гость обязан заказать хозяйке обед. А к обеду гость может выбрать любую женщину из нашего дома и пригласить её на обед. Он выбрал вас. И я прошу вас на обед спуститься в сад.

На обеде в саду сидел очень представительный и экспрессивно-разговорчивый красавец-армянин. Обедая, он долго и вкусно рассказывал о своей профессии, о своей жизни в Ереване, о том, что ему здесь всегда оставляют комнату для проживания, а сверх платы он заказывает хозяйке один обед на двоих с любой понравившейся ему гостьей.

Мать, конечно, была польщена таким приглашением, и так как она не умела соблюдать политес, но и молчать было неудобно, она спросила его напрямки:

– А правду говорят, что курить – вредно?

– Что-что? – не понял он.

– Ну вот у меня сынок подкуривает. А я говорю – это вредно. А вы как думаете?

– Ах, это! Ну почему же вредно? Если хороший обед человек покушал, то совсем не вредно сигареточку выкурить.

Больше общих тем не нашлось. Правда, еще он сказал, что домой везет хозяйские груши, не покупает на рынке. Но он идет на это, потому как отдых в этом доме всегда спокоен и хорош, даже если груши на рынке лучше, чем хозяйские.

На этом обед закончился, и мы пошли готовиться к самому главному событию в этой бездарной поездке на море.

Глава 3. Озеро Рица

Утром мы поехали в турагентство, куда должны были подать автобус на Рицу. Сначала автобуса не было. А потом когда приехал небольшой пазик, все побежали драться у дверей.

Мы с матерью посчитали, что, если билеты именные, а сиденья просчитаны, какой смысл драться? Всем должно хватить. Но оказалось, можно дать взятку кассиру и он выпишет билет на тот же автобус, а ты будешь недоуменно стоять перед занятыми местами.

Но пожилая грузинка-экскурсовод (всем провинциальным областям великой Грузии присылали интеллигентные кадры и вся интеллектуальная элита была грузинская), сочувственно поглядев на нас, сказала здоровяку-абхазцу, шоферу в полтора Ивана:

– Арно! Дай мне ключи от кассы.

И спокойно вынесла оттуда стул кассира.

– Он сядет в проходе на этот стул, а вы, девочки, – она подошла к сидящим сзади на пятиместном сиденье – ну-ка, подвиньтесь. Впустите в свою команду еще одну милую женщину, и мы поехали.

Долгое время я робел при каждом повороте, когда внизу глубже и глубже образовывалась пропасть, домики были всё меньше и меньше, а море всё дальше и дальше. Боялся – вдруг колесо отвалится, и мы не успеем повернуть и свалимся туда, в смысле под гору. Но потом я стал пристально глядеть на руки абхазца Арно. Нет, думаю, с такими руками – довезет, ничего не случится.

Там на шестиместном заднем сиденье и встретились две матери. Сидя бок-о-бок и разговаривая с моей матерью, женщина всё по сматривала на девочку на кондукторском месте. Тихая, молчаливая, младше меня, в детском сарафанчике, на голове такая же косыночка.

Ну, это невозможно! Провинциальность какая-то! Я не могу знакомиться с ней, потому что с первого сиденья, повернутого в зал, простреливала всех своим взором девица в ярком «кубинском» платье, искавшая себе твердого напарника, с которым она слезет на озере и пойдет в ресторан. Она шерстила весь автобус, кто же будет её избранником. По наивности я не мог вынести таких взглядов, всё пыхтел и недоумевал: «Неужели это мне? Нет, не может быть! Ведь она на пять лет старше меня. Почему же тогда она не отвернется, а продолжает пристально смотреть? Ведь любовь – штука прихотливая, значит, надежда, что меня полюбят, – остается?»

А матери изнывали от сдавленности своих чресел и вели вечный материнский разговор о своих чадах:

– А мой сын в музыкальной школе будет учиться, – сказала с гордостью моя мать.

– А моя дочка уже три класса окончила.

После такого обмена любезностями они поняли, кто с кем будет разговаривать весь день. А я, даже когда мы вышли у озера из автобуса, не догадывался, кто же будет мой собеседник. Мне было обидно, что та, восемнадцатилетняя, под ручку с крепким мэном пошла в сторону ресторана, а нам в столовой дали размазанную по тарелке манную кашу.

Но матерей это не смущало. Они утвердились в семейной теме и рассмотрении своих ситуаций. А потом все пошли кататься на катере.

Сразу сложилось так, что мать девочки-подростка начала разговаривать с моей в монологическом стиле. А моя чуть ли не подобострастно принялась слушать. Девочка шла со стороны своей матери. А мне было скучно.

Когда нас отпустили немножко погулять после водной прогулки, я пошел купаться и стал демонстративно геройствовать в воде, чтобы привлечь к себе внимание. Потом Роза говорила, что боялась за меня.

А в обратную сторону, когда нас высадили по туалетным делам, меня расперло лезть в гору. Вдруг там какой-нибудь красивый цветок? Но кроме кустов и камней там ничего не было. Тогда я спустился с горы и, перейдя шоссе, пошел к речке.

Речка была быстрая, горная. Я подумал: раз на горе ничего нет, то за речкой обязательно будет что-нибудь выдающееся, и храбро вступил в воду. Течение с легкостью сбило меня с ног и у автобуса закричали: «Тонет! Тонет!»

– Чей ребенок тонет? – кричала пожилая грузинка-экскурсовод.

– Никто там не тонет, он умеет плавать, – упрямо сказала мать.

Действительно, я отдался на некоторое время течению, а в затончике, где вода не столь бурлила, легко вышел на берег, очень довольный, что привлек всеобщее внимание, и дальше мы доехали до города согласно и без происшествий.

Подсознательно, не думая, я «поставил голос» в нашей четверке и произвел впечатление на девочку-подростка. Однако это ничего не значило на следующий день. Две мамаши – вещатель и её адепт – моя мать, как и вчера, были сосредоточены на педагогике. Нам предоставлялась дитячья роль сопровождать их.

Правда её мамаша несколько раз отклонялась в тему ознакомления с городом:

– Как? – восклицала она. – Быть на море и не попробовать хачапури?

Или:

– Нет, мы только в молочную кухню ходим, вот сюда. А в другие столовые мы не ходим.

Наше положение было жалким. Мы безмолвно следовали за ними до самого вечера, пока не пришли на пляж и не стали купаться. Но и купание в такой компании не развлекло нас и не подвинула никуда, что и понятно.

Развлечением были шутливые вставочки ее матери. Как женщина крупная, яркая, не лишенная шарма, она не могла себе позволить время от времени не напоминать о себе:

– Вот пригласил меня в кино абхазец. Бородатый такой, представительный. Рыночный торговец. Ну, я думала ему лет тридцать, хотя бы. Говорю: «Сбреешь свою бороду – тогда пойдем». Прихожу на другой день – сбрил. Но ему не больше двадцати пяти. Нет, говорю, не пойду с тобой. С мальчишкой я не могу пойти. Но не сказала, конечно, это.

Мы – дети, слушая энергичный, плотный, воспитательный разговор двух мам, бездарно подчинились и уныло ходили за ними. А они всё разговаривали на педагогические темы. Хотя надо отдать должное: её мать организовала нам экскурсию по вечернему морю на катере, и мы смотрели, как издали выглядит город на фоне гор и бейки моря, свозила нас в Новый Афон, где Аллея грешников, Лебяжье озеро и все на их фоне снимаются группами.

И вдруг они заговорили о том, что завтра им уезжать. А мы с Розой уже составили пару. И у нас с матерью после знакомства с ними образовалось осмысленное поведение, пусть и поведение отдыхающих. Нам стало жаль такой компании, и мы горячечно поехали с ними вместе за билетами, и как закадычные друзья сладострастно толпились в очереди.

А на следующий день пошел проливной дождь, было холодно, они стояли у вагона поезда, и нам надо было прощаться. Я не выдержал и почти расплакался. Её мать была польщена этим и начала меня утешать:

– Ну что ты, Акимушка, это не навсегда, вы же с Розой переписываться будете, а через год встретитесь. Не правда ли, Лидия?

И моя мать была польщена тем, что такая интеллигентная женщина, видная и образованная, предлагает дружбу семьями. А уж про её воспитательную теорию и говорить не приходится. Она обеими руками – за.

Работая в Москве, мать всю жизнь хотела познакомиться с дамистой женщиной, и никак ей это не удавалось. А тут вроде как совершенно случайно такая дружба состоялась.

«Надо же какая мне женщина встретилась, – умилялась она, – дома я не знала, что со своим шестнадцатилетним сыном делать, а у нее целая программа для моего сына. Что значит интеллигентка! Вот не было у сына ровни его устремлениям, и я боялась за него. Вокруг всё какие-то соседки. А он музыке хочет учиться. И я не знала, где такую девушку взять, чтоб сразу с музыкой-то. А на отдыхе сама попалась. А мать-то у нее какая умненькая. Всё-всё мне на десять лет вперед расписала, что у пары будет, если они последовательно будут двигаться по её программе. Нам-то, как женщинам с одним ребенком, надо выстроить своим детям правильную будущую семейную жизнь. Любовь – каверзное чувство, особенно для молодых. Им нужно руководить. Её план: весь год дети занимаются музыкой, только порознь. И пишут письма каждый месяц. А на двенадцатый месяц летом – две недели встречаются у них в Нижнем Новгороде».

Мать распирало от гордости: «Как бы мне это подошло! Я бы всех соседок разогнала! Как я люблю своего сына! Я бы хотела жить с ним весь год спокойно. Сын бы знал, что в далеком городе у него есть девушка и не рвался бы каждый день куда-то, а сидел бы со мной и тихо занимался бы музыкой. А на две недели летом под материн присмотр я бы его туда отправляла. И она обещает десять таких спокойных годов. А что с соседками? Через два года ребенок будет. И что я тогда буду делать? Ах, как складно она говорит! Еще десять лет безо всякой любви, только с любовью матери прожить. Даже не верится! А соседка наша – как приказала сыну. Он начал грубить, отпихивать меня. Никогда не возьму ее в невестки, раз она настроила сына против меня. Но раньше у меня не было кандидатуры на примете, а теперь есть. И такая покладистая, приветливая девочка. Вот кого я хотела бы себе в невестки. Как приеду – сразу дам отворот поворот той соседке и всей ее родне, а сыну дам денег приехать к девушке через год».

Так мы стояли перед отходящим поездом. Я чуть не плакал, что не догадались с ними железнодорожный билет оформить. Тогда бы еще целые сутки до Москвы вместе ехать. А мать радовалась, что нашла своему сыночку невестку, нашла себе сватью и теперь остается прожить хороших десять лет, а после уж – как знают.

Глава 4. Заключительный аккорд

Когда мы поехали на море, я даже не представлял себе, что к морю надо готовиться, как и ко всему большому и вечному.

Я поступил легкомысленно, поддавшись на уговоры матери, которая была в шаге от развода с отчимом и для того, чтобы окончательно решить с ним вопрос – жить дальше или нет, по совету старшей напарницы срочно поехала на море, чтобы испытать его, чтобы понять – кто ты такая? Нужна ты ему или нет? Если нужна – просьба уважать, а не лупить, как сидорову козу из-за того, что какому-то хлыщу и бретеру пришло в голову посмеяться над институтом семьи, потому как свой развален и надоел.

Мать согласилась со старшей напарницей и для подстраховки взяла меня, чтобы соседи не думали, что она поехала встречаться с кем-то, а не сделать паузу, чтобы муж почувствовал, как это – одному жить?

– Это лучший рецепт, когда в семье есть неурядицы, – заключила старшая напарница. – Мужчина делается, как шелковый. Потому что мужчины привыкают к хозяйству женщины, её ласкам, а потом забывают об этом, думают, что так положено. Нет! Это всё ручками и трудами женщины делается! И хорошо бы об этом вспомнить. Вот он и подумает эти две недели. Уже год прошел с вашей поездки к родственникам, ну станцевала пару раз. И что? Нет, не может забыть, и мстит, и мстит. Надо укорот мужчине дать. Пусть почувствует, каково одному.

А вышло совсем по-другому. Оказывается, он слабохарактерный. Совсем раскис, как мы уехали. Так что, когда мы вернулись со своими итогами, он ждал нас только за тем, чтобы отдать ключ и еще раз повторить матери сладкие для него слова:

– С таким пасынком я жить не буду. У него скоро мох на яйцах вырастет, а ты его всё балуешь, как маленького.

Старшая напарница не угадала.

На каком-то из своих маршрутов он несколько раз здоровался с поварихой в столовой, а сейчас вдруг пожаловался ей на жену. А та вдруг возьми да и пожалей его:

– Да, Леш, в тяжелой ты ситуации. Она – танцевала, да она же еще поехала на море? Я бы так не поступила. Мужчину надо жалеть. А если она еще и с пасынком поехала – то и вдвойне нужно жалеть. Ты же работаешь, а она там отдыхает? Нет, Леш, тебе нужно хорошенько подумать, стоит ли с такой жить? Мужчина, тем более мужчина за рулем, дома должен качественно питаться и отдыхать, а не ссориться. А о себе скажу: живу в однокомнатной квартире и телефон есть. Если будешь нуждаться в жилье – угол тебе найдется.

Это его ошеломило настолько, что он ездил по улицам, рулил, а сам все думал о ее словах: «У меня бы так мужик не жил. У меня всегда обед горячий на столе. И ванна, и горячий душ после смены. И телефон городской».

«И отсутствие – прибавил он мысленно – чужих детей. Паши на них! Все равно один почет! И свои деньги я у поварихи не буду тратить. Всегда лишний раз можно съездить на родину. Поклониться могилкам отца с матерью. Встретиться со старшей сестрой».

И так он за две недели, которые мы отдыхали на море, разнежился у поварихи, что когда мы вернулись, не мог въехать в семейную кабалу. Всё его злило и сердило.

Мать пошла в суд подавать заявление на развод. А там ей почему-то сказали:

– Ждите два месяца.

– А почему?

А секретарь:

– Для проверки истинности ваших чувств. Может быть, вы передумаете, а мы вас невольно поторопим. Мы стоим на страже социалистической семьи. Нам не нужны разводы. А тем более скороспелые. У нас для первичных заявителей срок – два месяца.

– Это что же? Мне еще раз приходить к вам, когда он уже к другой ушел жить?

– А откуда вы знаете, куда он ушел?

– А мне напарница по работе сказала, что он, скряга, польстился на бесплатный угол у нее.

– Вы понимаете, мы не можем в их отношения входить, даже если она пригласила его домой жить. Мы должны сохранять букву закона.

– А какая же ваша буква закона, если человек откровенно пошел к ней жить, а меня в дурах оставил? Должна же я перед общественностью защищаться? Вот я и подаю на развод.

– Закон есть закон. Вам придется подождать два месяца.

– Черт знает что! Муж живет с другой, а тут сиди и жди, пока их назначенные сроки пройдут! Да я бы ему сегодня же морду набила за такое поведение, да перед ребенком неудобно.

Но когда два месяца прошло, уж не знаю, как мать дотерпела, она пришла на суд с горячим желанием услышать его покаянные речи, что да, мол, уходил, погорячился, у пасынка трудный возраст, а теперь возвращаюсь.

А отчим выступил с пафосной речью:

– Отец или отчим – глава семьи. Что он скажет – так и будет. Я ей тысячу раз говорил – милуйтесь где-нибудь без меня, а при мне не надо. Но разве она слушает? А мне это обидно. Я, может быть, главенства хочу в семье, чтобы все слушали меня и держали себя, как положено. А тут – пасынок молчит, а жена бросается защищать его по любому поводу, совершенно не считаясь с моим мнением.

– Ну, хорошо, – сказала судья. – Мы вас выслушали. Теперь ответьте на вопрос: после всего прожитого и всего сказанного – вы хотите дальше продолжать брак с Кузнецовой Лидией Васильевной?

– Остаться в браке я хочу. А с ним жить не хочу. Он всё мутит. В музыкальную школу хочет ходить – барчук какой! Да что это за профессия такая? В деревне, откуда я родом, на громазе играли – на стакан водки зарабатывали.

– Простите, мы с вами сейчас не жилусловия обсуждаем. Если у вас одна комната – приходите мириться к жене или снимайте двухкомнатную и так решайте вопрос пасынком. Или вы за пасынком не видите жену?

– Ну знаете, я не Ротшильд, чтобы снимать квартиру. Я простой человек. Я зарабатываю не такие деньги, чтобы снимать.

– Но вы все-таки хотите с ней жить или нет? Вы ушли от ответа.

– Ну, если бы этого засранца кто-нибудь куда-нибудь дел, и она была бы одна, то, наверное, да. А так я восемь лет его терпел, а больше у меня сил нет.

– Ну, хорошо, – сказала судья. – Мы вас выслушали. Теперь мы должны переговорить с вашей женой. Внушить ей, что советская семья не должна по каждому чиху распадаться. Мы попробуем убедить её.

Но тут Лидка заметила, что у входных дверей суда сидит повариха. Взяла стул, преспокойно села и ждет, уверенная, что она пойдет с ним обратно домой. Ах ты, такая-сякая! Еще суд ничего не решил, а ты уже уверена, что он теперь твой? Да разорви вас обоих! Повернулась, подошла к секретарю и бросила:

– Вот вы спрашивали – хочу ли я продолжения брака или готова развестись? Напишите – я согласна на развод.

И в раздражении прошла мимо обидчицы.

Да, он встретил другого типа женщину. Она переиграла и мать, и его. Круг знакомств матери – шоферы. А у поварихи – высший комсостав. Они же всё и принесут, а ей только готовь. Ей надоели краткие знакомства. Она уже перешла возраст гуляний и пьянок. Теперь ей нужен был верный и не пьющий товарищ. А отчим действительно был не пьющий.

А когда он прожил некоторое время с ней, оказалось, что Лидка – такая-сякая, но характер и здоровье у нее – другие. Повариха смогла вытянуть его из брака с матерью, но обнаружилось, что она, прожив одиноко, не умеет терпеть мужа. А он в мирное время умел терпеть только своего однополчанина. И потому они сидели в разных углах квартиры и дулись друг на друга. Ведь горько же человеку в пожилом возрасте оказаться без детей. А без внуков – и еще горше.

Глава 5. Две поездки в Нижний Новгород

Весь наш восьмой класс «А» весной засел за зубрежку трех предметов: математика, русский язык и сочинение. Математичка, она же наша классная, сказала: «Всё наизусть. Все вопросы я вам даю, все ответы записываем, и вы их учите наизусть».

– А как же понимание? – возразил кто-то робко.

А она браво так:

– На это уже нет времени. А отвечать вы должны четко и громко.

Все, затаив обиду, впряглись переписывать. Ну это, конечно, было не для Крезлапа. Подхватив с собой младшего Шума, хулиганистого подростка лет десяти, он смылся на второй карьер к бывшему охотнику-сибиряку, живущему в крайней к лесу избушке непонятно на каких началах. Охотник исправно ходил по утрам в магазин за чекушкой, а если к нему подкатиться часам к одиннадцати, то можно послушать, совершенно даром, у печки, всякие охотничьи прибаутки, назидания и просто рассказы.

Нам было обидно, что мы потеем и записываем «Что есть квадрат? Квадрат есть кружок из четырех палочек». Везет же людям.

Кто-то в школу не ходит и не потеет, не отвечает на вопрос «Что есть круг? Круг есть квадрат из одной палочки».

Мы ему завидовали, а он чихать на нас хотел и на школу тоже. А меня вызвала химичка и сказала:

– Ты знаешь, где Крезлапов скрывается?

– Знаю, – лопоухо так говорю. Мне без объяснений, и я без объяснений. Нет, чтобы сказать «Вот у нас какое несчастье» или что-то в этом роде. Так, просто, по-житейски сказала, ну и я ей по-житейски ответил. Я думал, она поправится, а она – нет.

– Пойди к нему и попроси прийти, мы ему поставим отметки.

«Как? – вскипел я взглядом. – Когда мы потеем вот уже два месяца, он получит их даром? А где же педагогическое наказание? Муштра, проработка, призывы одуматься, не портить себе жизнь?»

– Мы ходили на первый карьер с Любовью Ивановной и не нашли его там, поэтому мы посылаем тебя на второй карьер, чтобы ты его нашел и привел сюда. А мы оформим на него бумаги. И чтобы он – паразит! – не смел портить нам процентовку!

Но так как я безмолвно стоял и требовал с нее отчета, она добавила: «А настоящее наказание он получит там», имея в виду следующую его занятость, то есть ПТУ.

Я категорически не поверил ей. «Это уловка!» – твердил я, уходя, так и ничего и не сказав. Но не далее чем через два с половиной года её предсказание в точности сбылось. И это меня всю жизнь поражало. Через два с половиной года мы все загремели по инициативе Крезлапа в тюрьму. В очередной раз он доказал мне, что никого не потерпит около меня, а принудит считаться с ним как с главным другом и лидером в нашей двойке.

После школы мы с Крезлапом оказались порознь. Он ушел в ПТУ, я в училище. Прошлое отлетело от нас, а будущее предполагалось разное. И тут мать мне говорит: «Как мы и договаривались с Анной Федоровной из Нижнего (надеюсь, ты помнишь) вы оба – ты и Роза – напишите друг другу двенадцать писем по числу месяцев, а потом встретитесь недели на две в Нижнем».

– А как же мой друг Крезлап?

– Ну, пригласи его с собой. Вы же пока ребята, он побегает там вместе с вами.

И я пошел к Юре. Он засомневался, что его отпустят. Вернулся я домой – бежит Юрка:

– Мать сказала, мать сказала, ну в общем, там у матери тетка, мы поедем к ней, она меня отпускает к тетке под то, что они меня вырастили и дали мне образование, а сверх того дают деньги на костюм. Неприлично без костюма ехать к тетке в гости. Рубашку, ботинки и деньги на дорогу дают. «Но это всё, что мы с отцом можем для тебя сделать, – сказала мать. – Больше ни рубля. И ни о чем нас не проси. Потому что у нас большая семья, отец плохо себя чувствует, младшая сестра не вылезает из Елизаровского центра. Просто и не знали бы, что с ней делать, если бы не дивная девочка-одноклассница. Ходит к ней каждый день и все-все задания ей передает. Это нам Боженька послал такую терпеливицу. А у старшей твоей сестры очень крупный ребенок и трудные роды. Выживет или нет – мы не знаем».

Юра был счастлив.

– Бежим скорее на вокзал!

Выйдя из вагона в Нижнем, я выслушал горячий рассказ Крезлапа о том, что он прямо сейчас, забежав за поезд, увидел Розу с подругой, которые направлялись в другую сторону.

– Бежим скорее! Они там, в вагоне, едут в Москву!

– Этого быть не может, им высылалась телеграмма, что мы выезжаем. Как ты мог их видеть?

– Их окно остановилось прямо перед тамбуром, где я курил. Я побежал тебя растолкать, но ты не хотел подниматься. Поэтому я побежал один и вбежал в их вагон и в их купе.

– Ну и что ты им сказал?

– А что я им мог сказать? Я смотрю на них и молчу. А они смотрят на меня и молчат.

– И что потом?

– Потом я побежал за тобой, чтобы разъяснить ситуацию.

– Да нет, не может быть, им посылали телеграмму, они не должны были никуда выезжать.

– Ну бежим, посмотрим.

Но когда мы забежали за наш поезд, на следующих путях ничего не было. Никакого второго поезда.

Мне показалось это утренним наваждением. Примстилось человеку, он и рассказал.

– Ну вот, я же тебе говорил – бежим быстрее, – сказал Крезлап. – А ты-то как её узнал?

– Да ты же мне фотокарточку показывал.

Оставив этот вопрос без разрешения, мы вышли на площадь и спросили, как нам попасть на Интернациональный проспект.

– Вон мост, за ним и будет проспект.

Но оказалось, что перейти по мосту нельзя. Он был весь забит народом, плотными рядами шедшим навстречу.

Я не мог понять, откуда столько народу и почему так плотно? Мы постояли в растерянности минут пять, из упрямства никого не переспрашивая. И вдруг народ кончился. Абсолютно пустой мост. Это показалось вторым наваждением за это утро. Мы перешли мост в звенящей тишине, одни.

– О, смотри, частники, давай наймем и доедем? – кивнул мне Крезлап.

– Может быть, подождем? Спросим, как дойти до гарнизона, далеко ли?

– Ну вот ещё! Нам зачем давали деньги? Дали – и поедем.

Выяснилось, что нас прокатили двести метров и взяли аж три рубля.

– Может быть, мы погорячились? – спросил я. – Какие мы, однако, неловкие, на пустом месте вляпались.

– Да плевать я хотел. Дали деньги – я и трачу.

Мы постучались в большие зеленые ворота с большими красными звездами по обе стороны. В окошко солдат спросил: «Вам чего?» – «Да нам тетю Тоню Суворову. Она такой адрес нам дала».

Думали, он откажет, но нет – сказал: «Проходите. Вон за проходной её домик».

«Домик» для навеса со стенами было громко сказано.

Мы вошли, поставили вещи, и я взглянул на её жалостное и податливое лицо. Это был совершенно бесхарактерный человек. Он мог только услужливо улыбаться людям и со всеми ладить.

Я чинно поставил свой чешский пластмассовый чемодан, размалеванный почему-то в шахматном порядке. Неужели для чехов это не крикливо? А Крезлап поставил на лавку отцовский вещмешок времен войны. Вот так наши родители снарядили нас во взрослость. Одному слишком современный чемодан, а другому допотопный вещмешок.

Тетя Тоня сделала нам бутерброды и чай и хотела уложить спать в семь часов вечера, но мы запротестовали: «Куда уж? Мы лучше го род поедем посмотреть».

Ей очень трудно было рассказать нам о своей судьбе, потому что мы были шестнадцатилетними мальчиками, а она слишком давно о своей судьбе не рассказывала, так что попробовала выговориться.

– Была война и был колхоз. Здесь, недалеко, километров тридцать, в лесах. И мы с твоей матерью загадали, как нам поступить со своей молодостью, с желанием любви? Я сказала: я сирота, я поеду в город, устроюсь уборщицей. В колхозе надо за мужиков пахать, уметь отказывать председателю и никакой любви в перспективе. Я и так сироткой выросла. А если кто меня погубит? Я этого не вынесу, я в речку брошусь. А твоя мать, Юра, – женщина норовистая, характерная, – сказала: «Мало ли какие горя в государстве делаются? Ты себя не забывай! Я – только в Москву! Как только приеду – выйду за моряка Балтийского флота. Нарожаю детей и не поддамся унынию». Вот наши дорожки с ней и разошлись. А потом она родила тебя. Письмо мне написала, что родила. А теперь ты кончил школу и хочешь посмотреть свой город и проведать свою тетку? Так ведь?

– Да-да, теть Тонь, мы побежали, ладно? Интересно, какой он, ваш город?

Мы вернулись пешком на вокзал – там останавливались разные автобусы и трамваи, выбрали один из трамваев и сели в него. Так, наобум для начала. Он что-то недалеко покрутился да через мост на тот высокий берег и рванул. Смотрим – а слева, на высоком берегу – Кремль стоит. А нам в школе никто не говорил, что кроме Москвы еще где-то Кремль есть. И мы так удивились и так во все глаза смотрели на него, пока трамвай поднимался, что решили обязательно сходить и посмотреть поближе, погулять по всей территории Кремля. Только вот по-маленькому сходим.

Когда мы вышли из трамвая – это была конечная, тут же стояла уборная. В ней на стене висел желоб человек на пятьдесят. Все расстегивали свои причиндалы и вытаскивали их. А мы-то были воспитаны матерью Крезлапа, работавшей в туалете военного министерства на Триумфальной площади в Москве. Когда мы к ней приезжали на Триумфальную площадь, то там для всех было отдельно. И когда Ленина ходили смотреть – там у кремлевской стены туалет – тоже все отдельно. В Подмосковье у нас были отдельные скворечники для каждой семьи. А здесь желоб на пятьдесят человек у одной стены? Выливалось на виду у всех. Это нас ошеломило и отрезвило. Мы подумали – может быть, нам не надо в Кремль? Может по прямой линии искать дом Розы?

Поэтому мы сели в первый попавшийся трамвай, он случайно поехал с горки, потом через мост, потом опять покружил около вокзала и поехал по той улице, которая была в письмах – Третьего интернационала. И мы так обрадовались своей удаче, что это опять показалось наваждением. Ну не может же так быть!

А чего не может? Автозавод стоит на берегу Оки, а город – на противоположной стороне. Значит девяносто процентов транспорта идет на автозавод и туда тебя привезут обязательно.

Нам это показалось везением. И мы с трепетом смотрели на цифры, чтобы совпало с адресом. Так совпало! Мы, радостные, позвонили в этот дом и в эти двери.

После недели в Нижнем я отвез Юру обратно домой, еще раз испросил денег у матери и опять поехал в Нижний, уже один. Поступил как трусоватый человек, который испугался ехать один в чужой город, в чужую семью, а обкатал это с другом. Друг был – любитель тира. Стрелял в любую цель. Легко приехал, легко уехал. Побыл с очень серьезной девушкой из Богородска, побыл и с шалавой при гарнизоне несколько дней и так же легко уехал со мной обратно. Но я-то понял, что ехать и искать с другом – удобно, а в семье-то он – лишний. Его надо возвращать, а самому вновь приезжать и провести с Розой вторую неделю так, как ты хочешь. Ровно неделю.

Моя мать вытаращила глаза, когда я, не успев приехать, опять попросился в Нижний. Денег, по серьезному размышлению, дала, ничего не спрашивая, веря, что у меня серьезные намерения.

У матери Розы, когда она меня опять увидела на пороге, случилась смешливая истерика. Она первый раз видела человека, который так преданно служил её идее: вы оба выучитесь, получите образование, а мы, родители, отойдем от дел. Все же отворачивались долгие годы от нее и от её идеи. И может быть, она истосковалась сердцем по таким людям, кто бы ее понял и привязался бы к её дочери с необыкновенно высоким музыкальным образованием.

Мы с Розой еще не умели разговаривать друг с другом, но нас это и не тяготило. Мы были обихожены нашими двумя мамами и постарались не выходить за рамки этого. Конечно, это воспринималось как сказки Андерсена. Мы спокойно ездили к ней на дачу, качали воду из колодца, в перерывах целовались, а вечером возвращались домой, садились в выгородку для её занятий, и она играла моих любимых Ференцев и Фредериков, а я слушал готовую музыку, до которой её мама гнала её вот уже семь лет, а я так толком и не добрался. Всё кусками. А большая музыкальная форма и тем более не поддалась мне. А тут я сидел у готового блюда и лакомился целую неделю. О чем мне было волноваться? Я и так первую неделю только и делал, что волновался за Крезлапа, найдет ли он свою девушку? А он нашел и забыл её, с другой связался, да еще сообщил, что уже попробовал её.

Я был в ужасе. У нас всё было благородно, устраивало родителей – дедушку, бабушку и одинокую маму. Одинокую по идейным соображениям, как последовательницу идеи: «Никакие мужчины наших усилий не стоят. У всех водочка на уме. А супруг и отец Розы – тем более».

Я был преданным другом её дочери. Но это не значит, что я мог разделить ею сотворенную идею. Не думаю, что мать была неопытна и не видела, что преданным я быть могу, а обеспечить со временем будущее дочери – вряд ли. В её голове складывалась такая картина: дочь – концертирующая пианистка, у тебя есть в запасе восемь-десять лет, и ты вполне можешь себя выучить, занять достойное место в обществе и приходить с предложением руки и сердца. Но место чтоб было – не менее ведущего инженера большого завода!

А у нас никаких средств не было. Никаких дедушек из НКВД. Мы были в лучшем случае – бедные мечтатели.

Дед Анны Федоровны пришел из деревни, взял в жены свою, деревенскую, сделал карьеру в НКВД – был главным оперуполномоченным в войну по заготовке дров на весь город. Чин очень большой. Когда надо – выпьет водочки, но всегда скажет присказку: «Да, крепка Советская власть!»

Сама Анна Федоровна – женщина яркая, крупная, с хорошим компанейский характером. Наверно, и отец, и его образцовый брак катастрофически повлияли на неё. Из-под своих родителей хотела она сделать карьеру городской дамистой женщины. Умела на фортепьянах на уровне аккомпанемента подыграть в компании. Но риск у женщины был большой. Если бы промахнулась в выборе – с ребенком уже никто из кандидатов не взял бы. Никто. А она, видимо, влюбившись в миловидного татарина и узнав, что он выпивает, не смогла отдернуть себя от него. Родила в надежде, что он бросит пить. А потом вся эта жалкая канитель со спивающимся человеком привела ее к айсбергу, половина которого – я докажу, кто я. И пусть через двадцать лет, но буду на афишах нашего города. Или будет моя фамилия. А вторая половина айсберга – она заточила себя на двадцать лет в большую железнодорожную кассу аж всей западной Сибири, чтобы выучить дочь, которая все-все её ошибки превозможет. Выучить её музыке и сидеть в том зале, где будут звучать прежде живущие. И все они поклонятся её дочери и ей самой за такой подвиг – женщине, которая образовала себя сама. Пусть у нее не получилось, но она передала дочери, как надо делать карьеру, чтобы прославить себя и свою семью.

* * *

А со мной произошло то, что и должно было произойти и что всегда происходит с маменькиными сынками. Дворовую любовь маменькиного сынка маменька не захотела. А ту, что назначила она, – городскую, средневолжскую, которую я, правда несколько позже, на манер Бетховена, называл «далекой возлюбленной», удержать на таком далеком расстоянии не удалось. Что письма, что фотки? Последнее даже опасно. Начинаешь даже фосфоресцировать, взывая. Что же остается? Ничего, кроме одиночества.

После восьмого класса мать повезла меня в техническое училище и выспрашивала у секретарши: действительно ли ваше училище так хорошо для моего сына?

– Если у него отметки в порядке – безусловно. Он может претендовать на отделение радиоэлектроники.

Я никак не мог согласиться на училище. Видя, что со мной происходит, мать еще раз спросила секретаршу: хорошо ли ваше училище?

– Вот сейчас я узнаю, свободен ли директор – пусть он вам расскажет.

После этого секретарь вышла из кабинета и позвала нас.

Мы вошли. В очень низком кресле по-чиновничьи важно сидел строгий старик. Он очень авторитетно сказал:

– Наше училище – лучшее. Из нашего училища люди работают аж на Кутузовском проспекте. Как раз там, где памятник герою войны Валентине Гризодубовой.

И я понял, что не могу больше сопротивляться. Прощай, моя музыка, прощай!

А мать, всё утряся, занялась главным делом своей жизни. Она потеряла мужа в самом расцвете лет и целых восемь лет прожила с сухарем и скаредой. Теперь, отправив сына с девяти утра до трех часов дня учиться, она заимела привычку ездить с работы не до Подгороднего, а до Отрадного и идти по асфальтовой дорожке мимо мужского общежития, где она и нашла горячего азербайджанца Володю Джафарова.

Не любила она в эти восемь лет, и сейчас, когда сын был пристроен, хотела опять нырнуть в это блестящее море любви. Потому что оно в Каспийском море, а не в Черном. А Каспийское море – блестящее. Вот сами съездите и посмотрите.

Рассказы

Освобождение по УДО

Глава 1. Бугорство

У большого окна за решеткой стояло дерево-цветок и тихо источало для всех обездоленных, пригнанных сюда, в Матросскую тишину, сладковатый запах черемухи. Это не было утешение, это был намек на него.

Перед родительским днем по отделению пронесся слух, что можно, если у кого есть, привезти сюда музыкальный инструмент. По наивности я так и написал матери, что можно. И она с Таней Павловой, черт знает, откуда притащила сюда мой баян. Но то, чему меня учили в музыкальной школе, в отделении оказалось никому не нужно. Всякие Фредерики и Ференцы, и Петры Ильичи. Отделение сказало – мы тут это слушать не будем, иди в ленкомнату, там играй. А в ленкомнате сказали:

– У нас тут передача «Служу советскому союзу!» Можно мы её посмотрим? Оставь нас со своими музыкальными школами.

Тогда с расстройства я сел в коридоре отделения. Но дежурный сказал:

– Здесь не положено вальсы всякие. Вот бы ты «Мурку» сыграл.

– А куда же мне в таком случае?

– Не знаю, может, на лестничную площадку тебя устроит? Перед воспитательской? Там не моя зона ответственности, пойди, попробуй.

Ну, я пошел, поставил табурет, разложил ноты на лестничной площадке и опять начал седьмой вальс Шопена, до какого места я его тогда выучил.

Пару раз воспитатели проходили молча мимо меня, но потом всё-таки вышел воспитатель нашего пятого отделения и сказал:

– А что это ты тут делаешь? У нас стол есть в воспитательской, ноты можно разложить и поиграешь в спокойной обстановке.

Я не поверил. Но пару раз действительно я туда приходил, он открывал ключом тумбочку, доставал мне инструмент и ноты и так мы друг против друга сидели. Он смотрел донесения воспитателю о жизни пятого отделения, а я что там у Шопена написано в нотах.

Но на третий раз он сказала:

– Ты немножко это отодвинь в сторону, мы давай с тобой поговорим. Понимаешь, мне нужен хороший, добросовестный, гуманитарно заточенный лидер, чтобы возглавить пятое отделение. А у меня такого до сих пор не было. Ты не можешь возглавить? А я всех воров на взросляк отправлю. Остается только Лаврухин, его не могу отправить, ему восемнадцать через полгода будет. Но ты не спеши с решением, с друзьями переговори, поддержат ли они тебя? Тогда и решишь.

Всю ночь мне снилась Великая французская революция, где народ, по свидетельству историков, выгнал Бурбонов и взял власть в свои руки. Вот и нам бы так. Взять власть в свои руки и провозгласить равенство всех друг перед другом и законом. А воров декретивно лишить этой власти.

Когда я переговорил со всеми своими знакомыми, все сказали:

– Да, начинай, мы тебя поддержим. Бери руководство в свои руки.

Но утром, когда всему отделению надо было выйти на построение, чтобы идти на завтрак, все тихонько собрались и молча вышли, а Лаврухин как лежал в свой кровати, так и лежит.

– А мне плевать, что вы решили. Я может быть тоже по одной трети хотел уйти домой в свое время и держал всех в узде. А кто строптивился, того поколачивал для общего дела и для своей одной трети. А один пожаловался своим высокопоставленным родственникам, те приехали в зону, устроили дебош начальству – ведь наша зона показательная, там сынков московских начальников – ой-ой сколько! Меня с руководства сняли, с одной трети на освобождение сняли. Ну что ж – я перешел в категорию воров, которые никаким порядкам не подчиняются, кроме своих представлений. И ничего вы со мной не сделаете. Вот я как лежал, так и буду лежать. И когда захочу на завтрак – пойду. Ты думаешь, ты первый, кто захотел порядка? Так Колесов у нас такой был. Без кулака порядка не построишь. А Колесов – он мягкий. Кончилось его правление тем, что по утрам посреди отделения была большая куча мусора и воткнутый вверх ногами веник. Ну так, для издевки. Зачем тебе это повторять?

Я пошел в раздумьях на улицу, чтоб вести отделение в столовую.

Как же это я забыл? У Французской революции ведь террор был, они друг другу головы рубили и вешали. Точно я не знаю, но вроде так. Значит, надо мне решить, что делать. Головы рубить я не могу, но и свою одну треть тоже никому не отдам.

Выходит, что единственный мой путь здесь, в зоне – это то, что я на добровольных началах буду встречать следующие и следующие этапы. Новенькие, не зараженные воровскими порядками, еще только с судебной скамьи, переживающие о себе, как о единственной вселенной – вот мой контингент, который я могу курировать и как-то влиять на него. Я должен вкладываться в них, а сам уйти на лавочку у третьего корпуса, не участвовать в драке воров за свои привилегии в отделении. Они меня сомнут, а я останусь голословным со своими воззваниями в духе французской революции. Пусть отделение, которое согласилось на человеческие порядки, тоже задумается – куда нам идти, как нам идти? Пусть воспитатели тоже задумаются, как реально двигаться. Не только же решением, что руководить теперь будет Выпхин.

И мне посчастливилось в первый, самый первый этап на зону, встретить двух ленинградцев и переговорить.

Сын профессора Мяздриков такой был. Мяздриков сказал, что никаких теорий у него нет, кроме одной: я всегда сам за себя. И действительно. Вечером подошел Лавруха, как ни в чем ни бывало, взял его тапочки и пошел в них к своей шконке.

Мяздрик его окликнул:

– Ты не ошибся?

А Лавруха как ни в чем не бывало: «Вору положено у простых людей взять, что нравится, и не твое собачье дело мне указывать».

Тогда Мяздрик соскочил со своей кровати и бросился на Лавруху, потому что он сам от себя, никогда никого не боялся и большой тяжеловес. Мог влепить. И у них завертелась драка, а все стояли и в изумлении смотрели.

Позже Мяздрик говорил, что ему в принципе никаких тапочек не жаль. У него отец профессор и, если он только напишет ему, то тот вышлет пятьдесят пар тапочек. Но он из принципа не хочет свои вещи отдавать тому, кто даже не спросил его.

Когда же я по наивности подумал – вот бы герой революции вышел из него хороший, Его бы ввести в комитет по сохранению правопорядка в отделении в присутствии и в отсутствии членов комитета. А он говорит – я не буду в этом участвовать, потому как его взросляк – через неделю, и здесь он уже вне закона. Но даже если бы был у него не взросляк, он никаких организаций не приемлет. Он – сам за себя.

Ах, как жалко! Он бы был хорошим стражем. Но вот у него другие представления. Где теперь взять нового бугра? И что делать мне, который не справился с этим? Я не знал ответа на этот вопрос, но воспитатели оказались мудрее и внимательнее меня. Пока я сидел у третьего корпуса на лавочке и раздумывал, как бы не напортачить, они взяли мой первый встреченный этап, который был из Ржева.

Оттуда тоже пришло два парня две недели назад. Я им говорил:

– Давайте за равенство всех в отделении?

А старший из них и говорит мне:

– Знаешь, я, может быть, разделяю твою идею коллективной безопасности простых правонарушителей от произвола воров. Но меня привезли сюда чисто символически. Через 21 день меня обратно увезут на взросляк.

Мне понравилось, как он ответил, но их было двое, и я не проявил педантичности – второй-то за мою идею или он тоже через 20 дней поедет на взросляк? Постеснялся со вторым говорить. А у воспитателей – все анкетные данные и они проявили принципиальность – кого-то надо назначать. Оказалось, что Бакаут из Ржева – самая перспективная кандидатура. Он был согласен на мою теорию равенства между заключенными, но он был не музыкант, как я, а боксер. Пошел на танцы и не уступил выбранную девушку по грубому окрику – это наша и отойди от нее.

Но ситуация для воспитателей была неблагополучная. Я так и не знал, к какому решению они пришли, и точно ли вновь прибывший воспитатель согласится на подобную довольно сложную модель: соединить два элемента – мое хорошее отношение и силу Бакаута. А Бакаут мог за порядок постоять. Понятно, что за одну треть по УДО.

А этапы всё прибывали и прибывали. И пришел некто Полозов – первоклассный боксер. Когда в таком возрасте боксеры режимят и делают зарядку, едят то, что надо, то из них бывает толк. Это уж я знаю по Крезлапу.

Он был мне симпатичен, и мы с ним стали на лавочке у треть его корпуса заниматься гимнастикой. Но вдруг он – такой преданный гимнастике и мне, и нашим занятиям у третьего корпуса, – ни с того ни с сего в отделении саданул мне по физиономии и принял боксерскую позу. Мол, драться с тобой буду. Меня это оскорбило. Человек получил год, человек даже не представляет, какую здесь ситуацию надо вытягивать и лезет с дракой? Это же все погубит.

Пришлось простить ему его мальчиковую выходку ради общего дела, ради того, что Бакаут будет руководителем отделения. Надо удержать ситуацию равенства всех, а от Полозова опять разбой. Он по-мальчишески считает, что может мне врезать. А я уже не мальчик. Я не собираюсь здесь три года сидеть. Я собираюсь отработать одну треть и пойти домой.

Больше я к нему не подходил.

Старый воспитатель, прощаясь со мной спросил:

– А как там Лавруха?

– Я ничего не знаю о нем.

Сам уходит на повышение и я еще чего-то должен доносить? Мы договаривались играть в открытую, а в тайные доносители я не играю. Демонстративно ушел и стал в строй.

А новый воспитатель пришел – сразу сказал:

– Я донской казак. Люблю свободу. Кто со мной пойдет к праведной жизни в отделении, того освобожу по УДО.

Все встрепенулись, слушая его разнарядки. Мне досталось оформлять в отделении большой ватман с красочным названием «Кодекс строителя коммунизма». И в школе наконец-то стали изучать что-то стоящее. Про одного чиновника, который ездил в своей бричке по Руси, пересекая поля и леса, и разговаривал с хозяевами имений. Это так увлекало! Люди ездят по рощам, смотрят на поля и разговаривают Бог знает о чем с кучером своим Селифаном. Так что я не сразу заставил себя выслушать математичку, нашу классную, которой пожаловались ребята из нашего отделения, что я всё-то читал в этой книжке, а мог бы своими словами им рассказать, чтоб им двойки не хватать. Она меня обязала, я послушался и рассказывал про похождения Чичикова, что сам понял.

То есть случилась передача власти, но так как это был мой друг, никакой драмы не произошло, а литература нашла мне применение внутри отделения. Я не смог быть руководителем, но имел какие-то направляющие идеи. Пригодился в отделении при подготовке заданий. Поэтому для меня было полной неожиданностью в начале декабря увидеть на сцене нашего кинотеатра зеленый стол, судей и выведенного на авансцену рязанца, с которым мы ехали одним этапом из Матросской тишины, и он всё нашептывал – давайте бежать! Как приедем – давайте бежать!

Я ехал с Милеем, который сразу из зала суда был отправлен в зону, а другие по два месяца перед расследованием провели в следственной тюрьме. У Милея в глазах были слезы.

Месяц или два спустя рязанец встретился мне у парадной двери в первый корпус:

– Ну что? Бежим?

Я отшатнулся. Тут столько дел утрясать, а он на одном месте остановился. А еще через месяц он уже, чуть ли не рыча, прохрипел:

– Ну ты что? С нами? Бежим? Приходи сегодня вечером к этой лавке! Не забудешь?

Я как-то не мог себе представить здравомыслящим человека, который гоним Амоком, как писал Стефан Цвейг. Вот вбил себе в голову. У меня три года. Я двадцать минут побуду за изгородью колонии, пока меня не разыщут, и получу еще три года. Из чего сыр-бор? Или он считает, что он умный и сможет их обмануть? Они охранники, они на этом собаку съели. Вряд ли это серьезно. Я не мог ему поверить, хотя играл он очень натурально.

А дальше я забыл про него, не до того было, но вот через полгода, в декабре, он на сцене, как ответчик суду по поводу собственного побега. Суд показательный, для всей зоны. Нет, я, конечно, отдал должное тому, что он обманул охранника, смог разобраться с колючей проволокой и уйти в луга. Это делает ему честь, но только в мальчишеских играх. А дальше-то? До станции, если он доберется и сядет на поезд-товарняк, который везет его в Рязань – это еще одно геройство. А дальше мать поселит его в сарае на всю жизнь? И зачем тогда бежать? Нет уж, лучше, пока молодой, сосредоточься на том, чтобы, как положено отсидеть и с поправкой на это достойно прожить жизнь. А не укрываться в сарае и трястись. Довольно странное для мужчины целеполагание. Я не могу это с ним разделить, это какое-то детство.

С какого-то момента сердце мое будто замерло. Никаким думам я не позволял подступиться до мартовского выездного суда по поводу досрочных освобождений. Да еще мастер так странно сказал на эту тему: «Ну если кинут, не расстраивайся, на следующий месяц представим».

Я воззрился на него: он что? Не понимает? Это же еще тридцать один день такого напряжения, чтобы никто ничего и нигде. Целый месяц удерживать отделение от мало ли каких обстоятельств. Нет, я это не выдержу.

А когда всё-таки представили на УДО и я вошел в комнату выездного суда (оказывается в промзоне, рядом с музеем, есть для этого отдельное помещение вне жилого сектора зоны) и понял, куда я попал, то потерял дар речи. Хорошо, что мне зачитали их бумагу:

– Руководство зоны представляет вас на досрочное освобождение. Рекомендует вас как перевоспитавшегося. Ответьте нам на один вопрос: «Вот Лаврухин из вашего отделения. Он убирается по очереди в отделении? Он участвует в бытовой жизни?»

– Нет, – говорю. Меня сразу всё отрезвило. Если я сейчас буду идти у них на поводу – может случиться непоправимое. Здесь играют в истину. Якобы здесь она изыскивается. На самом деле всё давно решено между администрацией и выездным судом, поэтому я решил с ними пошутить. Сказать-то нечего.

– Нет, в бытовой жизни отделения он не участвует.

– А почему? – спрашивают меня с предвкушением, что я что-нибудь солененькое да выдам.

– А потому, что у нас нарушителей порядка много. До него руки не доходят, чтобы вставить в список.

Все вытянутые лица расплылись в улыбке. Шутка прошла.

Выскочил, благодарил мастера, благодарил воспитателя в кулуарах. Осталось немного. Всего пять дней.

Вечером того же дня Бакаут на всю спальню сказал перед отбоем:

– Если кто-то нарушит хоть что-нибудь в распорядке дня за эти пять дней – всех переушибаю.

Отделение почтительно молчало. А нарушили мы сами. Да так бездарно. Ни с того ни с сего на пятый день, день нашего отъезда, что-то нам впало в голову, что мы – свободные люди. И дождавшись, пока все выйдут из отделения, мы как свободные люди пошли умываться и собираться на вахту, где с нами должны были попрощаться, вручив документы.

Мы уж были под умывальниками, вдруг влетает Рог (начальник отряда), у которого десять лет за его дела и который подписался три с половиной года ежедневно уходить на завтрак из отделения самым последним. А тут вдруг два мэна позволяют себе, когда он уже идет с последним проходом, игнорировать его и все порядки, которые не он придумал, а перенял от предыдущего Рога: «Проверяй всё сам, чтобы не было ни одного прокола и через три с половиной года тебя отпустят».

На наши неуверенные блеянья, что мы освобождены и теперь нам осталось только умыться, одеться и идти на вахту за документами, чтобы отвалить отсюда, он не слова не говоря, берет табуретку и со всего маха одевает ее на голову Бакауту.

Старый воровской гадкий прием. Никогда его не видел и думал, что в наше время он изжит. Но нет. Где большие ставки – там и большие гадости происходят. Только считаю: на свободе он качал шею бычью, и она у него выдержала. А так бы могла быть клиника.

Как ни в чем не бывало, даже повеселев, Рог повернулся и пошел по коридору на выход. Он свою миссию выполнил.

Когда приехали родители первый раз, они ахнули: это как же наши дети живут! Это почти пионерлагерь! Как все чисто, как безукоризненно помыто, выутюжены одеяла на кроватях, никаких шатаний непонятных личностей. Но всё это держится на беспрецедентной муштре и личных договорах по УДО. На три с половиной года ты лично подписался, что никого не будет без четверти девять.

Когда нам выдали документы, и мы расписались за них, нам положен был дежурный офицер, которому предстояло препроводить нас до ближайшей железнодорожной станции и купить нам билеты до Москвы. Наверно, это был продуманный шаг. Возможно, у нас не хватило бы терпения ждать электрички, и мы выкидывали бы какие-то коленца или побежали бы куда-нибудь на радостях. А тут, вручив нам билеты, он сунул нас в электричку, и мы так ощутили близость всего народа, который помещался в вагоне, их разговоры, что онемели от такого счастья и полтора часа привыкали к нему. Не пользовались им, но привыкали, что в любой момент ты можешь с каждым поговорить, что-то спросить, посоветоваться. И это было невероятно.

Добравшись до Ржевки к вечеру, я проводил Бакаута на Рижский вокзал к поезду, а сам вернулся на сквозную на Ржевку. Всю электричку, полтора часа, которые я ехал до Подгороднего, мне казалось, что возвращение домой после тюрьмы – это приехать, сесть напротив матери и слушать ее разговоры.

Глава 2. Встречи

Я пришел домой вечером и не заметил, что палисадники – для каждого соседа свой – сметены. Дом стоит голый и бесхозный. И мать подтвердила, что микрорайон продвинулся вплотную и его улица прямо за нашими стенами. Ей пришлось нанимать мужиков, чтобы они сварили решетки и повесили на наши окна, потому что основная масса жителей выехала в новый дом. Не выехали только те, у кого были несогласия с домоуправлением – она и Ася.

– Я ждала тебя и не могла взять комнату с подселением, которую мне навязывали. А у Аси муж был репрессирован, а на репрессированного дают дополнительные метры. Но бумажка эта потерялась. Не то, что потерялась – она с расстройства её разорвала и выбросила, когда Хрущев давал такие бумажки. А народ ей говорил – не бросай, еще может пригодиться. А она выбросила. А теперь со слов, что у нее была такая бумажка, никто ей не хочет давать однокомнатную. А она не соглашается на комнату с подселением. Ну, раз ты вернулся – всё у нас будет хорошо, ты пропишешься и двухкомнатную, как ни крути, нам обязаны будут дать.

Когда я шел с электрички, думал: что такое вернуться домой после тюрьмы? Наверное, вот так сесть в своем доме и слушать, что рассказывает мать. У нее тоже было хорошее настроение, и она мне тоже наговорила, что не могла одна жить и устроилась на ВДНХ подрабатывать мороженщицей после работы.

Наверно, пошла оптимизма занять у такого оптимистичного места в Москве, где одни лишь блестящие победы нашего государства. Наверно, ей казалось, среди них она будет легче себя чувствовать.

Взять-то её взяли продавщицей мороженого, но старые кадры заняли главный вход и главный проспект, по которому двигаются посетители, а ей предложили где-то в конце, где и народу поменьше и не так помпезно. Но уж очень она хотела переломить свою судьбу и не хандрить. Засучила рукава с мыслью – в работе мне будет легче дождаться сына – и начала фланировать от павильона «Охота» до изгородочки и обратно. Крепилась. Ездила, предлагала.

А тут мужичок, выпивши, начал с ней разговаривать, мол, кто ты такая, да нельзя ли к тебе с предложением семьи подкатиться?

Она говорит:

– Нет-нет, у меня много работы, мне некогда с тобой заниматься.

А он не отстает. Она думает, ну ладно. Походит, отстанет. А тут кто-то мороженое её спросил, она руку туда сует, где мороженое, ну и слева там деньги лежат. А он руку тоже туда сует.

– Ах ты, говорю, кавалер! Воришка! Замуж меня зовешь, а сам руки тянешь на мое доброе к тебе отношение? Да пошел ты! И не далась ему.

– Иди, говорю, пока я милицию не вызвала да тебя в кутузку не посадили. Иди и иди! Так что мы теперь с Асей как два часовых. Был на тринадцать семей дом, а теперь она с той стороны, а я с этой. Нам хоть винтовки выписывай. Ходят, шакалят по выселенным домам, только смотри. Ну теперь, коль ты вернулся – всё будет хорошо, и я спокойна и не одна. А как же ты вернулся в такое время?

Я говорю:

– Я по УДО пришел, вот бумаги.

– Ну ладно, главное, чтоб бумаги были, а не сбежал. А то потом и вернуть могут.

– Ну как же! Вот бумаги, там написано, что освобождаюсь по УДО.

– Ну ладно. Пришел – и хорошо. Главное, чтоб не сбежал.

Понравилось мне так сидеть часов до двух ночи. Каждый день с матерью сиди и разговаривай. Вот, думаю и жизнь настоящая. И, счастливый, лег спать.

А на утро встал темнее тучи, пробежался, как положено было в зоне, кружочек, и ни на что смотреть не могу. Переел, значит, вчера в общении с матерью. А вернее сказать – не знаю, что дальше делать. Ну да, освободили, встретился с матерью – а дальше-то что? Наверно, привык, что взрослые моим целеполаганием занимались. А тут я сам должен из себя целеполагание выдумать. А я и не знаю, какое оно.

Но мать догадалась:

– Знаешь что? Я сегодня в ночь на работу пойду, а там моя старшая напарница – она всегда знает, кому чем заниматься. Она и присоветует. Не расстраивайся, завтра я тебе с ночной все расскажу.

Сутки я подождал. Приезжает.

– Да, это обычное дело – сказала. Вот что вам надо сразу сделать. Я имею знакомство в брачном магазине, где свадебные наряды продают для расписывающихся. Ты туда съездишь с ним да приоденешь: костюм, рубахи, башмаки. А второе – какие друзья у него остались здесь? Пусть он с ними поговорит, как они устроились, что предлагают ему.

– Да какие друзья? У меня здесь никого не осталось.

– Почему ж? – вдруг вывернулась мать. – А Наташа? А Гена?

Надо же, подумал, и правда. Есть такие.

– Ну вот, сходи и вновь задружись. Наташа была у меня. Переживала, когда с тобой случилось. Всё говорила, как жалко, какой Аким хороший. Теперь вот день рождения у нее, вот и сходи. И самое главное – старшая сказала – это подготовиться к празднику возвращения. Купить вина, гостей пригласить, её с мужем пригласить, и с друзьями на свежем воздухе триумфально отметить. Не давай загнить молодому человеку, буди в нем оптимизм, нахрапистость.

Я подумал: «Гена – это хорошо. Это музыкальная школа, это наш дуэт – «Если бы парни всей земли!» – на слова Евтушенко. Мы его недоучили, но все-таки выступали на майские праздники на Баковке в парке. Это напарница матери дело сказала.

И я пошел на ту сторону Подгороднего, куда-то за прудик с уточниками, третий-пятый дачный дом, там спрошу. И мне даже вспомнилось тусклое зеркало платяного шкафа у них в комнате и полное собрание сочинений на шкафу, завязанное тесемками. Шолом-Алейхем – героический подвиг всех евреев, которые вытащили его произведения подпиской. В долговой тюрьме он был, и все евреи подписывались, чтобы это собрание сочинений случилось.

Когда я узнал это, я просто принял к сведению. А сейчас мне показалось, что это какие невозможные отношения личности с автором. Не знаю, способны ли русские вытащить тексты своего гения или у них все кончится демагогией?

Очень большой, в шляпе – вспомнился папа его. Он не разговаривал со мной, но и не отталкивал. А смог, не мешая нашей дружбе, профланировать по своим делам в саду, когда Гена, заинтересованный своими химическими опытами, объяснял мне, какая бомбочка сейчас рванет, какой он в нее химсостав запузырил.

Тогда я горел только музыкой и никакое бомбометание мня не интересовало. А сейчас, пожалуй, умилило. Гений химии. В детстве мы баловались выдумыванием взрывчатки из подручных средств.

Но я не успел додумать. На меня по тропке шла, видимо, его мать. Я ее раньше не видел. Пожилая, моложавая, энергичная, с приятным лицом еврейка.

Спросив меня о причине прихода, она живо выдала мне все-все подробности своего теперешнего положения:

– Я на пенсии. Мне говорят – уходите. Я думаю – куда я пойду из КБ? Я всю жизнь там проработала, я еще в силах. И куда я уйду? И как я уйду? Не горшки же продавать в цветочном магазине? А начальство настаивало: вы – пенсионер, занимаете ставку. Уходите на пенсию! И вдруг я подумала: а чего я боюсь? Я же всю жизнь дома занималась цветами. Пойду-ка я в цветочный магазин, хотя бы сохраню свое лицо, а там будь что будет. И вы знаете, Аким, у меня пошло! Я именно горшков-то и накупила в магазин. И всяких компостов, и новых цветочных предложений. И народ откликнулся! Вот это да! Пенсионерки, оказывается, такие активные люди, такие энергичные, разбирающиеся, требующие к себе внимания. Я даже открыла «Листок садовода» в своей резиденции. А вы-то как?

– А я вот пришел пригласить на встречу вашего сына.

– А…хорошо, оставьте адрес, я ему передам.

А через неделю, там же встретившись мне, сказала строго и неподкупно:

– А почему вы утаили, что вы из тюрьмы? Я не разрешила бы сыну общаться с вами.

– Простите, а что предосудительного я себе позволил? Мы ходили на пикник, муж материной напарницы немного перебрал. Мы с Геной за руки оттащили его обратно домой. Он не сопротивлялся, не дрался. Послушно лег, три часа поспал и уехал восвояси.

Но она была непреклонна.

– Сами-то мы не пили, пригубили немножко за компанию, – начал было я, но, увидев, что она уходит – бросил. Вот на каких подступах женщины отметают все проблемы – подумал я, идя домой. То-то он производил впечатление большого ребенка – открытого, искреннего, но ребенка.

– Ладно, говорю матери, – вот не знаю, куда пойти.

– А что знать? Тебя Наташа приглашала на день рождения. Она единственная приходила, переживала, смотрела твои фотографии. А теперь ты к ней сходи.

Эту Наташу я года три не видел. Она не ровесница, а класса на два младше меня была и очень пиететно ко мне относилась с того времени, когда в седьмом классе я был победителем конкурса города по пению и меня посылали с учительницей на кустовое соревнование в Видном. Восторженно как-то относилась. А тут я не понял жанра. Отчасти мать меня завела, что она ждет– не дождется, чуть ли не с материнскими чувствами ко мне.

Или она подыгрывала, когда приходила? Теперь я попал в совершенно противоположную ситуацию. Причем долго не пони мал её.

Она устроила на свой день рождения в апреле смотр женихов богатой невесты. Ни много ни мало – была дочкой главного бухгалтера Подгороднего. Кто проявит себя, того я и выберу в ухажеры. А что? Я богатая невеста. Поборитесь за мое внимание.

Я хотел тишины и сострадания, а тут какофония претендентов.

«Ну, Выпхин, давай, чего ты наготовил к встрече со мной? Мы всё обсудим, насколько это серьезно? Давай, давай, коль пришел на амплуа соискателя моего сердца! Ах, это наверно так романтично – влюбиться в разбойника, который ночью вертит делами и судьбами! Его любовь меня манит, мне надоели мои одноклассники! Хочу разбойной любви!»

А мне рисовалось, что в тихой полутемной комнате я исповедуюсь ей, а она великодушно жалеет меня. За этот год, за безумства разбойной жизни, за все эти суды, милиции, следственные тюрьмы и наконец, зону.

Но никто не хотел считаться с тем, что я пришел как частный человек к частной женщине. Она во весь опор неслась со своей свитой, наверное, пробуя себя в жанре амазонки: «Сейчас мы объявляем конкурс на лучшего кавалера для нашей именинницы. Кто хочет потягаться, должен тянуть фант. На нем написано, что он должен сделать для соискания».

У меня был только один, как мне показалось, приемлемый путь, Я ведь только и делал на зоне, что выдавал и выдавал, чтоб не упасть, чтоб тебя не растоптали, чтобы ты в конце концов вернулся. У меня был один вариант – уйти в другую комнату этой двухкомнатной квартиры, и я надеялся, после беснования мы переговорим спокойно: мы нужны друг другу или нет?

Но там сидел телохранитель. Да, из её класса, из дзюдо-клуба, нахальный тип, который сразу начал меня стращать, что он не потерпит никаких вмешательств извне и она останется только в их кругу. Почему он не был за общим столом – я не знаю. Может быть, дифференциация компании была уже серьезная и не представимая для меня? Может, я держал их за детей, а тут такое разделение, даже если и половина его угроз ко мне – болтовня.

Я пришел отдохнуть, я не пришел сражаться. Теперь надо как-то выбираться отсюда. Мне показалось альтернативная форма ухода – потанцевать раза три-четыре подряд с ее подругой и уйти. Но и это оказалось глупейшее в этой ситуации.

За девушкой после первого танца пришел молодой человек. Они собрались и, ничего не сказав, пошли восвояси. Он зашел, оказывается, после работы, и она пошла вместе с ним домой, потому что у них была подана заявка на бракосочетание. И она ждала мужа у своей подруги. Всё по часам, никаких отклонений.

Мне не оставалось ничего, кроме как одеться и пулей выскочить без объяснений. Трижды провал. В этой компании на подъеме – оптимистичной, жаждущей иметь такую королеву, я был лишним, ненужным звеном.

Я очень жалел, что пошел на поводу у предложений матери. Мать вложила в Наташу свое представление о сыне. А у Наташи свой сюжет – выйти замуж. Как я этого не понял, зачем я туда ходил? Когда девушка добивается первого из равных – ей не до сожалений. А я свое отрыцарствовал. Так что мы не могли сойтись. А до сочувствия ей еще ох как далеко. То есть ни себя показать, ни добиться сочувствия от женщины мне не удалось.

Я чувствовал себя полной развалиной, которая тычется в надежде на сочувствие, но ничего не получает. Ужаснувшись этому обстоятельству, я поскакал в училище и вдруг ободрился: у меня кроме матери и рассыпавшихся теперь прежних знакомых есть училище! Да, только училище. Ну ладно, хоть оно, может быть, пожалеет меня?

– А… вернулся? Молодец, – бодро и ласково сказал зам по учебной части Хиршман. – Давай мы с тобой так поступим. У Смыкова сейчас основной курс. Езжай прямо к нему, в помещение практики – знаешь где? Сразу и начинай. Успеха!

Деловой стиль, может быть, хорош тем, что не вляпывает тебя ни в какие излишние нюансы. И мне это понравилось.

Я взрыл порог первого этажа, там, где металличка, иду между станков на втором этаже.

– Привет! – сказал какой-то лысый хрен.

– Привет, – говорю.

– Ты в тюрьме был, мне сказали. Я тоже там был. Давай ты на лекции сходишь, а я поинструменталю. А потом мы на пару ко мне завалимся. Водочки попьем, покурим.

– Ага, – говорю, – почти не останавливаясь. Но внимательно осмотрел боковым зрением все окна металлички на предмет, нет ли где разбитого или выставленного стекла, чтобы на обратном пути выскользнуть, не доходя до любезного мэна. Я отсидел свое и не хочу больше ни тюремной, ни обсценной лексики, я устал от нее, я имею право это не слушать и с такими людьми не общаться. Я заработал это право, весь год трудясь на свое освобождение. Я там на сто лет вперед наговорился с такими типами и больше не хочу.

Но на втором этаже, где Смыков читал основы радиотехники, мастер, бывший матрос Балтфлота, настращал курс словами: «Сейчас к нам придет человек из тюрьмы, и он должен будет с нами рядом сидеть и учиться. И я всех прошу оказывать ему всемерную помощь в учебе и в моральной поддержке».

Они не стали слушать лектора, а приклеились лицами ко мне, надеясь увидеть, как я прямо на уроке откушу кому-нибудь ухо или тут же начну бегать с ножом, расстегнутой ширинкой и безумными глазами по коридору. Бедный Смыков два часа отсылал свои слова в пустоту.

Мастер предупредил всех потому, что боялся быть непонятым родителями. Мало того что не запретил, а не предупредил, что с моим сыном сидит тюремщик, которому ничего не стоит встать среди лекции и напугать моего сына. А я откуда знаю – чем? Предупредить – дело воспитателя, мастера.

Потом на перемене ко мне подошли два юных помощника милиции (один из них – Веклич) и предложили играть с ними в пинг-понг. Я было согласился. В нашем детстве это была непозволительная роскошь – иметь теннисный стол. Но когда мы пришли туда, я подумал, что хоть в моем положении толку мало, но всё-таки это не до конца пустое поведение. А этот пустой шарик – ну совсем пуст. Уповать на него как-то глупо. А что две дылды мне подыгрывают – противно.

Я не поверил в их искренность. Никогда не думал в юности о другом человеке как о предмете воспитания. А если я буду думать об этом целенаправленно и буду для этого долго-долго учиться? Что получится? Большая профессия – милиционер? Я не верил в это и отказался.

Но май месяц быстро кончился, едва начавшись, и я очень пожалел о своей скоропалительности по поводу Веклича. Я вспомнил, что мое дело в милиции год назад (или уж полтора) вел не Веклич, но в какие-то смены, когда меня в кутузку на мороз бросили и две недели таскали по адресам, Веклич дежурил и был в курсе. Неправдоподбно, но это наверно, его сын, полюбивший радиодело, видимо, продолжающий профессию отца.

Я раздобыл адрес и пошел к Векличу, чтобы извиниться и подружиться. Теннис – нет, но дружить надо, а то я совершенно один. Я хотел опереться на него. После учебы я окажусь в одиночестве на три месяца.

Мне открыл отец, чего я не ожидал. На удивление, не сразу, но он узнал меня и в совершенно шизофренической форме заорал во всю глотку матом:

– А ну дуй отсюда! Нечего сманивать моего сына!

Он выглядел старым, слабым. Успел родить, воспитать, передать профессию, а если сына сейчас сманивать начнут?

Я сразу представил себе сына – каракатица, но с удивительно большими женскими ресницами. Невероятные ресницы! Я и не верил, что он собирался помогать мне. Плюнул и ушел. А потом в октябре сильно жалел. Но время дружбы с ним было пропущено.

На третьем курсе нам читал черчение фантастический человек. Стареющий принц. А все его фройляйн в большом количестве, те, которые преподают швееведение, поварокухарство для девочек, любили к нему заглядывать и дарить цветы. Он ставил цветы на стол, благодарил фройляйн и передаривал следующей фройляйн, которая интересовалась, как у него сегодня идут дела.

Одет он был с иголочки. Речь его была отточена. Я впервые подумал: в этом что-то есть, когда мужчина так себя держит в обществе – импозантно, строго, ответственно.

Месяца полтора он объяснял нам, как оформить чертежный лист на аттестационную комиссию. Почему-то нас было уже мало, и в аудитории беседа была задушевной. Он, наверное, умел влюблять в себя молодые таланты. Не знаю, как получилось, он куда-то вышел или подосвиданькался с нами, народ попер домой, а мы почему-то с Векличем продолжали чертить.

Правда, после июня, когда я был у двери Веклича-старшего и он выгнал меня, я понял, что надо было задружиться. И сейчас делал в этом направлении извинительные реверансы, в надежде, что мы будем ближе друг к другу. Хотя всё говорило о том, что через две недели нас отправят писать дипломы и всё.

Или кажется, пара кончилась, а мы что-то рисовали? Не знаю, как он, а мне спешить было некуда. И вдруг приходит в стельку пьяный мэн. В шубе, шапке. Оказывается, училище врезано в жилое строение, и все, кому не лень, могут зайти. Ни контроля, ни отдельного входа. И он сразу ко мне:

– Дай три рубля!

Что с ним делать? Драться не будешь, тебя же и пришпилят, скажут – вот, видели – опять за старое взялся! Я был в ужасе, не знал, что делать. Я даже как бы стал отступать и медлить, не то что на кого-то надеяться. Может, какой-то вариант выскочит, всё лучше, чем прямое столкновение в учебном заведении. Ни быть битым, ни бить кого-то я не хотел – всё это ужасный скандал.

И вдруг Веклич встает и делает ему мельницу. Ни слова не говоря, не убеждая, потому что слова уже были давно сказаны. Мельница – это очень красиво. Я впервые видел это. Это когда человек во весь свой внушительный рост, как бы по мановению волшебной палочки переворачивается по отношению к своей голове на 360 градусов, грохается на пол и отключается.

Мы собираем свои манатки и дуем оттуда. Сам напился – сам получи и нечего третировать других людей. Понятно, что нам это сошло с рук. Также понятно и то, что мы некоторое время выжидали, чем там все закончится. Он протрезвеет и вернется домой с синяками или затеет какое-то дело?

А я после училища пошел прямым ходом в вечерку, и дописывал диплом уже параллельно. Вечерка меня захватила как страсть.

Глава 3. Вечерка

В тот день после «мельницы», которая успокоила нахала, я хотел было продолжить дружбу с Векличем, но тут же одернул себя, поняв, что время дружбы с ним ушло. Я вспомнил, что сегодня 5 октября и нужно идти на первое занятие в вечерку.

Мне техническое образование нравилось своей дотошностью, достигательностью, но в нем не хватало полета – куда человек движется, зачем? Мне казалось, гуманитарные науки больше мне подойдут, и я решил не пропускать занятий.

Этот октябрьский порыв был не первым желанием пойти в вечерку. Уже в апреле мне не хватало атмосферы школы, где открытия или знакомства или поворот судьбы тебе даны потому, что ты здесь учишься в большом коллективе и идеи от учителей, от одноклассников сыплются на тебя в большой количестве. Мне не хватало в училище гуманитарных идей. Еще в апреле я задумался – а где же вечерка? Должна быть! И вдруг на меня набежал одноклассник Шибков:

– Как там Семён-то?

Они все в школе только так спрашивали. Кто я, как я себя чувствую – их не волновало, но всегда было интересно, где Семен и чего еще он выкинул в своей жизни. Я скромно говорю – живет в Ельце, строит новый город. Не докладывал, что он там в тюрьме сидит и дерется за свое мужское достоинство. Воры хотели его распочать, и он дрался с ними. А потом бригадир согласился на его предложение – ему работать ночью, а днем, когда вся бригада выходит на работу, спать.

– Не знаешь, где здесь вечерка?

– Как же, есть, и мы в ней учимся. Можешь приходить и устраиваться. Только приходи в среду в шесть часов вечера. В это время директор всегда у себя в кабинете.

– А ты как?

– Я после школы карщиком работал на заводе. И влюбился там в одну девицу и стал с ней жить. Даже кримпленовый костюм ей купил. А она кричит: «Денег, денег!» Измотала меня совершенно. Я развелся с ней и возобновил свою подростковую мечту: раз нет в России любви, то хоть поеду мир посмотрю. Вот как я решил это сделать: возьму отсрочку для окончания вечерки, а потом поеду в Таллин и подам документы на морского кока. По окончании намереваюсь с военными кораблями попасть в разные страны мира. Так вот. А коллектив наш в классе заводской, хороший. Приходи, не пожалеешь. Но не забудь – в шесть часов в среду.

– Ладно, – говорю, – понял.

Прихожу – точно. Директор на месте.

– Слушаю вас, – говорит. Седовласый, благообразный.

– Я из мест лишения свободы, – говорю. – Там я в девятом классе учился. А придя домой по УДО, хотел бы в школе продолжить учиться. У вас это можно?

– А что вы в девятом по литературе проходили?

– «Грозу» Островского.

– «Грозу» Островского? В девятом классе?

– Да, а что такого?

– Кто «Грозу» читал – уже в десятом должен быть.

Промолчал я по поводу разных сеток в разных школах. Как бы мне на орехи не досталось. Берут – и хорошо.

Он что-то молча пишет.

– Вот вам записка. Передадите её Диане Гурьевне, в десятом классе.

– Хорошо, – и я пошел ждать звонка.

Звонок прозвенел – выходят две учительницы. Одна средних лет, упитанная, с приятным лицом, на затылке пучок, выдержанная. А вторая – с серой кожей, маленькая, короткая стрижка и что-то не в духе. Уж не зловредная ли?

На всякий случай я представился.

– Диане Гурьевне записка от директора, чтобы она меня в 10 класс поместила.

Как эта маленькая накинется на меня, ну просто Гаврошка кой-то:

– Да как он смеет? Вы пришли 30 апреля, за месяц до окончания 10 класса.

– Ничего не знаю, говорю, это было его решение.

– Ах вот как! – выдернув руку из-под локтя товарки, – тогда я сама с ним разберусь!

И фурией побежала в дирекцию.

– Что это вы себе позволяете? Ведь еще недавно на оргсобрании учителей вы говорили, чтобы все уроки были наполнены, а теперь принимаете за тридцать дней до окончания учебного года человека в десятый класс?

– Вы сядьте, пожалуйста.

– Нет, я скажу! Я не против его, но пусть он приходит в начале следующего года, а не за тридцать дней до окончания.

– А сколько до следующего года?

– Как сколько? Четыре месяца подождать – и пожалуйста!

– Вы понимаете. Человек из мест лишения свободы. Он сам, собственноручно пришел к нам учиться. Если мы скажем ему – подожди четыре месяца – он уже будет в известной компании, и мы потеряем советского человека. А он к нам пришел. И у меня нет другого такого учителя, которому я доверял бы так, как вам, Диана Гурьевна! Только вы умеете влюбить учеников свой предмет – литературу. И я прошу вас лично взять под контроль этого человека. Потому что он канет для школы, если мы сейчас не проявим чуткость.

– Ну хорошо, только я уж с него не слезу, я потребую все задолженности сдать. Может быть, всю «Войну и мир» за майские праздники прочитать.

– Это ваше право. Я в задания не суюсь. Что скажете – то пусть и выполняет.

– Ну, хорошо. Я его беру. Но это в последний раз. И пощады в заданиях не будет.

Вздернув маленький носик, она ушла.

– Так, идите в аудиторию, а заодно приготовьтесь прочитать четыре тома «Войны и мира» и не позже десятого мая ответить мне на вопросы по роману.

Надо же, думаю, вдруг спросит меня – в каком томе встреча Пьера Безухова с масонами? Я знаю, что во втором томе, а как масона зовут – не знаю. А если спросит про их мировоззрение – то и вообще пропал. Ну, побежал читать.

Математичка дала тригонометрию и какие-то графики. Это туповато, но концы с концами сходятся.

И вот я пошел десятого мая сдавать ей Толстого, думая – что же все-таки попадется?

Она посмотрела на меня внимательно:

– А вы точно читали все четыре тома?

Я так опешил, что начал бурно:

– Да, да, все четыре тома, от начала до конца прочитал.

– Ну хорошо, я беру вас в свой десятый класс, идите.

А математичка все-таки спрашивала меня и про тригонометрию, и про графики. Но там я немножко соображал. А тут – дались мне эти масоны! Ничего не могу сказать! Чего они хотели для народа – я так и не понял из их встреч. Хорошо, что она меня не спросила, я бы наверно, забуксовал.

После двадцать пятого мая нас отпустили до пятого октября. Может быть, в это лето что-то и было из позитивного, но кроме школы, свалившейся на один месяц и давшей знакомство с людьми, с книжками, с комментариями о них, – ничего позитивного в жизни у меня не было. Я ждал осень, когда вернется школа. Как это замечательно, когда ты собственными руками под руководством старших товарищей начинаешь добывать интеллектуальную собственность. Скорей бы она начиналась, школа! Скорей бы мы продолжили учиться! Прямо терпения никакого нет.

Я сам книжки выбирать не умею, пока кто-то не расскажет об их значении для всего человечества или для тебя самого. Как приятно начать читать книгу, если сказано о её большом значении. Непонятно только, к чему эти каникулы? Так бы и учили без перерыва, чтобы опять в серость не уходить. Нет, придумали какие-то каникулы! Кому они нужны?

Наконец-то мы дождались пятого октября. Все пришли отдохнувшие, ободренные. Девушки подкрашенные. А Миша Мишин, с которым я сидел, возбужденно так говорит:

– Пошли со мной!

– Зачем?

– Ну там увидишь!

Смотрю – мы лезем на чердак школы, он вроде бы на замке, но можно отодвинуть, замок и не работает. Залезаем туда – на переборках стоят человека три-четыре. Держат в одной руке бутылку, а в другой руке стакан, наливают мне – давай за начало учебного года – красного!

Я говорю – ну давай! А сам думаю – если каждый раз мы будем лазить на чердак за красным, то может сразу убежать из школы? Как бы в пьяницы не попасть! Ладно, на первый раз выпью. Там видно будет.

Трудно слушать, когда ты выпивши. Кто-то что-то говорит, а у тебя одно в голове – да-да, правда! А что – да-да, а что – правда – ты даже не отдаешь себе отчет.

А как раз у Дианы Гурьевны была фантастическая лекция – какой художник лучше? Европейский Леонардо да Винчи, выросший в просвещенной Италии, или африканский художник, который ничему не учился, а слушал только природу и верования племен и все уложил в мифологию поминальной маски? И вытаскивает она эту маску из своей сумочки и показывает нам.

Ну что же! Это произвело впечатление! Я не знал, что её отец копирует африканские маски на пенсии, но мысль я уловил: неважно, где художник родился, важно, чтобы он отражал свое племя, их художественные верования и задачи.

Для меня как для человека из пригорода это было особенно важно и особенно уязвляло. Я думал: хорошо им в городе, легко учиться, они всё знают. А как быть тебе, которого никто не учит, и ты сам всё своим лбом прошибаешь? А из этой лекции выходило, что художник всё равно сможет реализоваться, сможет отразить чаяния народа, если он не отвлекается на мишуру, а упорно трудится в своем направлении. Его, правда, еще надо найти.

Даже будучи пьяным, я изо всех сил старался это запомнить. Очень мне не хотелось в следующий раз опять напиваться. Но оказалось, что следующий раз – это двадцать третье февраля. Через три с половиной месяца. А через два с половиной месяца – новогодняя пьянка, которую все организуют исключительно дома. Это семейный праздник. Так что мы многое еще успеем узнать и послушать и побыть в молодежной компании и, может быть, с кем-то из девушек познакомиться.

Вот одна – глазастая татарка, а другая – крашеная русская. И кого лучше выбрать, чтобы прогуляться?

А прогуляться не предложишь. Ты банкрот в свидании, у тебя нет даже постоя. А что это за молодой человек, у которого нет постоя? Разве это свидание в двадцать лет? Можно, конечно, пойти погулять и что-то посмотреть социально приемлемое. Например, есть два железнодорожных пути: на Москву и обратно. А есть третий путь – туда загоняют электричку минут на двадцать, пока она переформируется и пойдет обратно. В нее можно забраться и целоваться минут пятнадцать в тепле. Но после электрички у меня уже не было идей, и я очень неубедительно сказал русской крашеной – до свидания. Даже не смог спросить – тебе далеко или нет от станции? Оборвал и ушел. Ну стыдно же – нет постоя!

А через неделю или две, обнаружив социально приемлемое место, я пригласил другую девушку. А что если туда, куда ребята меня звали по стаканчику пятого октября, затащить девушку целоваться? Там тепло! Ну, прогуляем один урок.

Но потом оказалось – нет. Там пыльно, не развернешься. Так, не больше десяти минут мы там провели, и я, ничего не обещая, слез, ссадил её, и мы расстались. Встречались потом в классе, но я не стал объясняться, что у меня дома нет места.

Какой-то непреодолимый тупик. И все дотянулось до двадцать третьего февраля, когда ребята уговорили Диану Гурьевну встретиться всем классом у нее дома.

И туда эта девушка приходит с другим. А он только-только к нам поступил. Чтобы спасти свою шкуру, я разыграл, что кто-то чего-то не понял, я хотел пригласить девушку сюда, но кто-то поторопился, это моя девушка, и я ему морду набью. Нас стали растаскивать, а я все равно пытался его ударить. А он кричал – я ничего не знал, я думал, что она свободная.

Что-то накрыло меня, когда я стал учиться в вечерке. До тюрьмы в училище я был отделен от женской половины общества. Потом зона. То есть женщин я не видел вот уже три года. А тут и женщины-учителя, и ученицы стали по отношению ко мне так, как это было в школе, и так, как я привык.

Я хотел целоваться с Белянкой в электричке, потом хотел целоваться с Верой на чердаке школы. Но возраст мой был уже не юношеский – двадцать лет, все поцелуйчики вели к тому – так найду я место для секса или нет?

И вот двадцать третьего февраля у Дианы Гурьевны на съемной я уже задрался, как бы ничего не добиваясь, из чувства протеста. Ну не могу выдумать место для секса!

И то, что Вера пришла с новым ухажером, недавно пришедшим в класс, даже не обидело меня, но показало мою куцую линию. И я уже спасал только свое реноме, которое никому было не нужно и мне самому в первую очередь. Из чувства протеста, что не могу выдумать, но могу притвориться, будто я что-то недоговорил, недознакомился или меня не так поняли.

Мне стало еще хуже. Я позорно убежал с твердым намерением больше никогда не появляться в вечерке. И скандалил, и дрался, и врал, и обманывал. И даже – так и не нашел места для секса.

Но долго, естественно, я не мог усидеть в пустой комнате. Я поехал на работу в телеателье и еще раз присмотрелся.

Все мастера были стариками. Они очень радовали меня сначала, когда я пришел. Они опекали меня, подбадривали меня, даже нравились своими разговорами про старое. Например, про то, что у одного все лампы – с начала их производства – в сарае штабелями, и он может любой старый телевизор починить.

А сейчас мне это надоело. Я не хотел это слушать.

В телеателье я увидел линейного мастера, который был переведен в стационар. Он был значительно моложе остальных. Мы очень быстро с ним подружились и ходили по всему району метро Молодежная, пока не наткнулись на молодую особу, которая цвела, потому что её парень ушел в армию, а она с ним уже восемь месяцев жила. Я делал какие-то реверансы, желая удержать её, говорил, что я хотел бы с ней познакомиться, и единственная возможность нам встретиться будет завтра. Культурных прогулок у нас не получится, поэтому я приглашаю вас послезавтра к себе.

Она не только согласились, но и сама нашла время для секса, потому что я, как наивный, обещал ее матери, что мы встретимся только вечером, в компании.

Она приехала утром, мы возлегли, и я должен был решить проблему, что же мне делать, когда наступит семяизвержение – соскочить или что-нибудь другое придумать?

Она маму перехитрила, приехав утром, в обход компании, а я природу не перехитрил. Соскочил, но беременность всё равно была. Пришлось мне уговаривать её делать аборт. Наверно, я не догадался, подо что она согласилась сделать аборт, обрадовался, что нас больше ничего не разъединяет. Но тут приехала ее мама с грозным вердиктом, что в сложившейся обстановке дочь будет жить у меня до исполнения ей восемнадцати лет, а потом с ребенком сможет приехать в деревню.

Мне показалось, это ни к чему не обязывающие фантики. Я выслушал мать и та уехала. Но вот отношение Лены меня задело. Я начал рассказывать ей про странных людей, умненьких еврейских мальчиков, которые хотят дальше учиться в университете. Рассказывал с большой долей симпатии и надеялся, что подведу ее к мысли, какие они молодцы – упорно учатся и хотят себе высокой профессии. Рассказывал в надежде, что она отзовется и скажет мне: «Да ты и сам, видимо, хочешь такой же участи? Иди и занимайся, сдавай экзамены. Какие они молодцы, что тебя сподвигли на это».

Но Лена сказала другое. Она сказала:

– Мы теперь хорошего ребеночка будем делать.

То есть рули в семью.

Как в семью? Мне же надо готовиться к университету! На лекции ездить!

– А я думала, ты коляску возить будешь с нашим ребенком.

– Ну нет, я всю жизнь я мечтал об университете, и у меня всё не получалось. И когда у меня стало получаться – я это не могу зарезать живьем. Тем более сейчас, когда каждый учитель в вечерке на три головы выше себя, понимает, что мы – выпускной класс. На этой волне я должен подготовиться, на этой волне я должен сдать вступительные. Я надеялся, что наши отношения не будут препятствием для университета. Я мечтал о любви, а вовсе не о каких-то детях, если честно.

– Очень жаль, что я в тебе ошиблась. Тогда я ухожу. У меня остается всего четыре месяца, чтобы разобраться с твоим другом Милеем, со своим первым парнем из Шатуры и со своим хозяином магазина «Спорт».

– А это что еще?

– Хозяин магазина «Спорт» хочет меня бесплатно иметь как свою сослуживицу. А я на это не согласна. Твой друг Милей зовет меня кладовщиком на завод. Но что-то мне говорит, что семью я с ним не смогу обрести. И я решила написать своему первому разгромное письмо с призывом вспомнить нашу первую любовь. Пусть он приедет и возьмет меня к себе в Шатуру.

Наверно, я поступил малодушно. Ну ладно, раз она нашла выход из положения – пусть идет. Мне ведь нужно в университет. Именно сейчас, когда нас учителя подняли на невиданную высоту подготовленности к вступительным.

А далее был большой праздник. Её шатурский приехал за ней на такси в военной форме, в её деревню Ковригино, посадил её, как невесту, посадил её мать как будущую тещу и отвез к себе в Шатуру. Там они расписались и пошли вместе работать на шатурский мебельный комбинат, пообещав теще вскорости ляльку, чтобы нянчиться и чтобы одной в Ковригино не жить. Та, на радостях, что не будет она одиноко жить в родовой доме, уехала к себе в деревню.

А у меня было большое горе. Мать, узнав, что я распрощался с Леной, быстренько сочинила письмо в Нижний Новгород.

Ей бы очень хотелось написать такие слова: «Вот вы там сидите и ничего не знаете про нас. У нас все хорошо, наконец-то сын отделался от приблудной. Спешите, мы должны устроить смотрины и обо всем договориться. Я теперь работаю на хорошей работе, получаю много. Могу оплатить половину свадьбы. Так что будем сговариваться».

Но на всякий случай она написала другое: «Как вы там живете? Мы живем хорошо, чего и вам желаем».

Обратное письмо не задержалось. Выдержано оно было в обычных тонах. «Я всегда говорила, Лидия Васильевна, что наша материнская дружба, если мы научимся сдерживать своих детей, должна пройти хороший испытательный срок. Сейчас этот срок только на половине. Поэтому мы имеем право сказать друг другу: мы рады, что в августе едем, как и положено, на море, будем проездом в Москве, а если Аким хочет увидеть нас мельком, то вот число и время, когда мы там будем».

Ну конечно, человек я наивный. Воспитывался одной матерью, которая была без образования, а потому верила, что лучшее достижение в жизни – это любовь. А её мать потолкалась в свое время в кругах высших военных чинов своего города и на своих ошибках знала, что лучше всего на свете – это хорошая денежная профессия, А если с элементами славы, как например, концертирующий пианист, то и совсем хорошо. Из нее не получилась пианистка, ну не сложилось, но дочери она решила непременно дать эту профессию и ежедневно по семь часов лично занималась с ней на пианино.

А раз я – воспитанник матери, верящий, что самое большое благо на земле – это большая любовь, то я поехал в Долгопрудное, чтобы встретиться с Розой, и как человек наивный надеялся на серьезные отношения.

Но когда она уехала, меня взяла такая тоска и бездеятельность, что я не мог удержать себя в рамках. Не знал, что придумать, не знал, что делать. Поэтому осенью я побежал к Диане Гурьевне, чтобы хоть кто-то меня стабилизировал. А то просто беда! И предложение не сделаешь, и бросить – не бросишь.

Мне жалко было первой моей работы. Так ловко меня зам по учебной части внедрил в телеателье. Но я не выдержал. Стал жалеть клиента, идти ему навстречу. А этого делать нельзя. Есть четко прописанные рамки. Телеателье – не благотворительная организация, а жесткий контроль над очень большим количеством людей и телевизоров. К сожалению, я об этом не догадался.

Зам по учебной части, как волшебник, второй раз нашел мне работу, и ох как я благодарен ему за нее. Это была самая лучшая интеллектуальная работа для обретения интеллектуальной собственности филологом.

Я не догадался, что серьезное музыкальное образование Розы не подразумевает любви. Оно подразумевает только работу: заниматься музыкой надо по пятнадцать часов в день. Брак может быть, но он фиктивный – муж есть и от этого мужа ребенок. Больше ничего не положено.

Но я как-то без любви брака для себя не видел. И с Розой не кончилось ничем, кроме нескольких нервотрепок. Роза не только не выручила меня, но и запутала мои отношения с женщинами.

Наверное, я сделал неправильные выводы из всего этого. Я решил, что, если нет целой женщины, которая все нити жизни держит в своих руках, мне надо добирать по частям от разных женщин. И долгое время я придерживался этого правила: симпатизировал одной – далекой, недоступной, интеллектуальную собственность добирал от двух моих ровесниц, жен двух Славиков, а бренное материальное досталось Ксении Пчелкиной. Вынужденно. Сама домогалось. И это было самое ужасное. Пятнадцать лет прожили и ничего хорошего, кроме рождения детей, друг другу не подарили.

Наверное, наивные мальчики у одинокой матери заслуживают такой участи. И сами мучаются, и других мучают. И сами жить не умеют, и другим не дают, потому что их, видите ли, не учитывают во всех их многоаспектных разнообразиях.

Жизнь Ксении Пчелкиной

Глава 1. Баба Шурик в молодости

Старое трактовое село по пути на Волоколамск. Домов триста. А на правом берегу небольшой речушки Нахабинки, напротив колодца – старый, уже ветхий родительский дом. Там во время войны сиротами остались три сестры.

Старшая – Клава – в 1946 году потянулась за своим женихом, а потом мужем, ближе к Москве, на военный завод, чтобы сначала получить квартиру, а потом родить ребенка и в городских условиях его воспитать.

Средняя сестра – Настя – искать лучшей жизни из деревни не поехала, а пошла работать в войну на хлебопекарню городишка. Пекарня размещалась в то время на левом берегу той же речушки Нахабинка в бывшей церкви. И в той пекарне, понятное дело, не переводились дрожжи и сахар. А потому самогон всегда гнали. А где самогон – там и мужички попасываются. И Настя, никогда толком не выходя замуж, имела трех детей: Ивана, Володьку и дочку Веру. Как многодетная, она получила жилусловия в Павшино и оставила старый родовой дом без сожаления.

Вся забота о родовом доме легла на плечи младшей сестры – Шуры. Она еще девушкой была, а ей уже досталось – крыша течет, в углах зимой задувает. И бросить жаль, и чинить – ни мужика, ни средств нету.

А тем временем в 1946 году по тракту двигался полк солдат и заночевал в их селе. Каждый дом получил по два, по три солдатика. Покормил, положил спать. В то время патриотизм был очень высок – год назад только немца прогнали. Поэтому Шура имела интимные отношения с одним из солдатиков и понесла.

Полк наутро ушел по распоряжению командира на Волоколамск, а она каким-то образом смогла, когда обнаружила, что беременна, списаться с той частью, где солдатик служил. И всё как есть рассказала в письме: что она его очень полюбила и теперь носит в себе ребеночка и что когда он кончит свою службу, то она его просит приехать к ней для создания семьи.

К её удивлению, на её письмо пришел ответ. И в армии, оказывается, патриотизм был очень высок. В письме солдатик писал, что помнит её и даже полюбил и хочет чтобы она приехала к нему домой в Украину, поскольку он украинец, и что его родители примут её хорошо.

Но она не могла оторваться от своего дома и бросить его, старика, на произвол судьбы. И решила Шура: значит не так любит, что родину и свой дом не забыл, значит, и я его не так сильно люблю, если не могу свой дом оставить.

А тут дело к родам подошло, некогда уже было письменно в любви объясняться, надо было думать, как прокормить ребенка, потому что родить вне брака тогда считалось – позор. Об этом она думала длинными ночами. Если я появлюсь на деревне – меня запрезирают. Что же мне делать? Роддом у них стоял в городе. И придумала она после выписки поехать по другой дороге, в Павлов Посад, где у нее была замужняя, но бездетная тетка, и сговориться с ней, чтобы она некоторое время, а именно до того, как Шура найдет себе мужа, подержала дочку Ксению у себя.

Тетка согласилась. А Шура, потыкавшись туда-сюда в смысле работы и не найдя ничего приемлемого в своем городке, а более всего она расспросов не хотела – взяла да и мотнула в Москву на продуктовую базу работать грузчиком, а заодно искать себе мужа. Подумала так: работа серьезная, если мужчина её выполняет, значит, вполне в мужья сгодится, ведь в деревне надо будет хозяйство вести. А второе: если вместе работать – знакомиться не нужно, уже человека знаешь, знаешь, нравится он тебе, хочешь с ним семейную жизнь вести или нет. Так она и познакомилась в бригаде с Лешей из Кирова.

– Чего, Леш, ты мотнул сюда? В Москву-то? Не ближний ведь свет?

– А там работы нет, Шур! Было у меня две сестры, и мы решали, куда нам ехать. До Москвы и до Ленинграда – одно и то же, ну немного ближе Ленинград. Сестры захотели в Ленинград. А я как чувствовал, что тебя встречу. Уперся – поеду только в Москву. Правда, сначала попал на стройку в Новогиреево. Но там очень жесткие условия: спать на полу в бараках, а поворачиваться с боку на бок по свистку – столько народу приехало строить Москву. Мне это не понравилось. Пришел сюда – а тут ты. Я и доволен.

– Что доволен – хорошо, Лёш. Не буду от тебя скрывать: у меня старый дом, его еще поднять надо.

– Ну будем что-то думать, Шур, будем думать.

Глава 2. Тетка Ксении

При рождении Ксении был составлен изустный договор её матери с теткой Лизой о том, что мать отдает ей, тетке Лизе, своего ребенка на полное содержание до тех пор, пока не найдет себе мужа. И тогда она заберет ребенка у вышеозначенной тетки Лизы без разговоров и каких-либо препинаний с её стороны. Действительно, после войны девок на выданье много перестаивало, женихов-то война повыбила. С ребенком шансов было мало.

Возможно, по молодости Шура считала договор вполне реалистическим. А тетка Лиза считала, что нет. Подергается девка, попробует кое-чего, наконец, сойдется кое с кем, а девчонку так при ней и оставит. Женщина она была одинокая, но сердечная. Но, хотя прошло немало времени, Шура-таки явилась пред очи тетки своей и сказала сакраментальные слова: «Я нашла себе мужа, отдай теперь мне ребенка, по нашему с тобой договору».

Тетка, как одинокий человек и нерожавшая женщина, видимо, хотела помочь матери, но в то же время хотела и сама быть матерью. И на словах выходило, что все довольны: и мать пошла работать и искать себе партнера, и тетка, севшая кормить, пеленать и воспитывать ребенка. Но когда прошел не год и не два, а пять лет, когда тетка уже и забыла думать о том, что где-то на свете есть еще одна мать, претендующая на этого ребенка, та вдруг появилась на пороге и бодро так сказала: «Ну вот, работать я работаю и серьезного человека теперь я нашла. Хочу забрать своего ребенка и устроить свою семью».

– Как? – сказала тетка, опешив, – я не могу отдать ребенка. Это мой ребенок. Я его воспитывала, кормила, прогуливала, клала спать. «Как я теперь могу отдать?» – кричало всё внутри её. Но матери она сказала:

– Нет, я не могу отдать. – И замолчала. Села и заплакала.

– Как? – сказала Шура. – Мы же договаривались! – и в гневе бросилась на тетку.

– Не знаю, не могу отдать – и всё. Не спрашивай меня. Я не могу. – И залилась слезами. – Я забыла всё, я породнилась с ней, я даже тебя не ждала. Я не понимаю сама, как это получилось и что мне теперь делать одной?

Сколько бы с ней мать ни говорила, она не уступила ей ни сантиметр, а только молча плакала. Как? Я пестовала её, недосыпала, недоедала, а при болезнях ребенка и жилы тянула. Я всем сердцем срослась с ней, и она меня знает как маму. Да, старенькую маму. Так она меня и зовет. И теперь, в пять лет – отдай? Не могу, ну вот как хочешь – не могу.

Шуру взорвало. Она тетке наговорила многого. Что в том, что ты воспитывала? Родила-то – я. Была сцена взаимонепонимания, каждая женщина злилась на другую, привезенные гостинцы остались на столе у Лизы, а сама мать ушла. Ребенок, поняв инстинктивно, что произошло что-то непоправимое, расплакался и убежал в угол. И так было трижды. Мать и тетка то мирились в слезах, то ссорились, потом плакали вместе и тут же расплевывались. И опять мать уходила. Именно в эти три дня Шура и надумала весь устный договор с теткой о своем ребенке перевести на бумагу с помощью нотариуса и прочитать тетке. И забрать ребенка, а в случае её отказа передать дело в суд. Сама ли Шура до этого дотумкала или ей кто присоветовал, но только прочитанная бумага возымела действие.

Выслушав, тетка не выдержала, подбежала к Шуре и красная-красная вскричала: «Не могу я больше, сил моих больше нет. Твой ребенок – бери, но глаза мои чтоб ни тебя, ни её больше не видели!»

И они поехали в родовой деревенский дом, плача и смеясь одновременно. Так, женской хитростью мать одолела её. И вот с тех самых пор в дамской сумочке, возможно, только для того письма и купленной, в шифоньере это письмо находилось всегда. На случай, если какие недомолвки поднимутся, чтобы все знали: по договору – она – мать Ксении, Шура, отдавала свою дочь, а как нашла себе Алексея, мужа, то сразу же приехала за дочерью, и, ни минуты нигде не медля, забрала её от тетки Лизы.

В детстве Ксения вроде даже читала это письмо, но по малолетству не запомнила. Но всегда твердо знала, что потом, когда-нибудь, если понадобится, прочтет. Большое письмо всегда лежало в большом пакете, в дамской сумочке матери, в которой та привыкла хранить немудреную косметику того времени – помаду, пудру, духи и черный карандаш. И сумка эта всегда стояла в платяном шкафу. Она не помнила, чтобы мать носила эту сумку с собой. Только в платяном шкафу.

И вдруг однажды Ксения полезла посмотреть его наличие, а письма-то и не оказалось. Она не стала расспрашивать мать, по какой причине. Возможно, смерть тетки Лизы и совершеннолетие дочери подтолкнуло Шуру избавиться от него, как от излишних теперь разбирательств, которые ни к чему уже не вели. Ведь прошло пятнадцать лет. И мать посчитала, что она сидела больше, а потом, что и вообще это глупость. Есть дочь и мать, какие еще тетки.

Глава 3. Добровольная народная дружина

Сразу после звонка в класс вошла Надежда Петровна, химичка и их классная, а за ней милиционер. Все инстинктивно напряглись. Но милиционер, представленный классной по имени-отчеству, добродушно улыбаясь, сказал:

– Вы – восьмой класс, вам пора уже задумываться о будущей профессии. Возможно, не всех, но тех, кто любит порядок у себя дома и следит за ним, мое предложение заинтересует. Я предлагаю вам быть помощниками милиции.

– Что? Воров и хулиганов ловить? – сострил кто-то с последней парты.

– Пока нет, – отвечал он по-серьезному, не обижаясь на шутку, – пока только поддерживать порядок в городе. А конкретно – сопровождать как уполномоченные местную электричку до Павловской слободы. Проверять наличие билетов и ссаживать, у кого их нет, смотреть, чтобы окна были закрыты, ну и больших бумаг нигде не валялось. Но хочу сразу вам сказать, какие блестящие перспективы откроются для того, кто поработает вместе с нами пару-тройку лет. Целевое образование в юридическом институте, где широкий спектр занятости как юношей, так и для девушек. Ну, а также хорошее распределение в Москве или здесь, по месту жительства. И зарплаты неплохие. Подумайте. Если что – приходите записываться. Адрес у Надежды Петровны.

Все едва дотерпели до перемены, побросали учебники и стали обсуждать.

Домой Ксения шла огородами показательного колхоза Совпартшколы – учреждения союзного значения, где учили на председателей колхоза выдвиженцев с мест по ходатайству парторганизации. Поэтому на территории был порядок, так же, как и в их школе, принадлежавшей не администрации поселка, а Министерству сельского хозяйства. В этой школе они учились в первую смену, а председатели колхозов в это время расставляли бирочки по своим грядкам, сдавая практику по агрономии и полеводству, а вечером в школе председатели сидели за марксистко-ленинской теорией.

Везде был образцовый порядок. Не сравнить с деревней, где она жила на взгорке. И в душе у нее был с детства порядок. Может, от характера, а может от тетки, которая её воспитывала, а может быть, от первых впечатлений от матери с отчимом, от их работы в паре на продуктовой базе. Поэтому они с подружкой, идя огородами, не стали обсуждать, как другие в классе, что такое милиция, они «за» или «против» неё, они сговорились идти в милицию записываться, в том числе и потому, что был случай. Ездили они на велосипедах в сторону Павловской слободы, на Нерские озера, с солдатами покупаться, позагорать. Там тоже какая-то деревня. И лежат они так переговариваются, и вдруг с белым лицом бежит её мать. Как она сюда добралась, как узнала, что они здесь?

«Вот чумовая!» – сказала подруга.

– Ты что здесь? – мать сразу начала кричать на нее.

– А что?

– Да здесь же вокруг лес и никого.

– А кого нужно-то? – подруга встряла вместо нее. Но мать не дала себя сбить.

– От гарнизона два шага. За изгородью, наверное, солдаты сбежались подсматривать за вами, маются да изнывают, а вам и нет ничто! Разлеглись тут! А ну, марш домой!

Пришлось подчиниться.

А теперь они поняли – в электричке они на законных основаниях будут рядом с гарнизоном, и мать ничего не сможет возразить.

Когда они с подругой вошли, озираясь, в милицию, тот же милиционер мыл под умывальником руки.

– Проходите, не бойтесь, здесь не кусаются. – Он сухо-насухо вытер полотенцем руки. – Пришли, значит? Молодцы! Пишите заявление: «Я, Пчелкина, – взглядывая на меня, – и я, Сидорова – на подругу, – прошу зачислить меня в дружинники, помощником милиционера по поддержанию порядка в поселке. Всемерно обязуюсь выполнять все поручения».

– Ну что, написали?

– Сейчас, сейчас!

– Ну вот и хорошо, – проглядывая оба заявления, сказал милиционер и положил их куда-то на полку, – теперь вам осталось познакомиться с нашим Алмазом, сторожевой собакой. Она тоже не кусается, если вы не правонарушитель, но в чувство приводит.

И подвел их к вольеру.

– Не правда ли, хороший? Каждого сотрудника собака должна обнюхать, то есть признать своим. Понятно?

– А мы с вами пойдем к электричке? – спросила подруга, ободренная его балагурством.

– Нет, сейчас придет Вальиваныч. Так-то он Валентин. Но все привыкли звать его Вальиваныч. С ним пойдете. А мое дежурство на сегодня кончилось.

– А может быть всё-таки с вами? Мы к вам привыкли уже.

– Да не волнуйтесь, у нас все люди хорошие. Мне сейчас, если честно, на вызов идти. Я же ваш участковый.

Стали ждать Вальиваныча. Оказался высок, молчалив и исполнителен. Взял папку, и они пошли к электричке. Если что и говорил по ходу, то это звучало как отрывистые команды. «Входим в вагон, отсекаем безбилетников, разбираемся с ними вежливо, но без жалости, чтоб неповадно было. Всё понятно? И последнее. Входите в вагон обе, одна быстро проходит в другой конец вагона и оборачивается на подругу, потом вместе идете навстречу друг другу, проверяя билеты, никого через себя не пропуская. Не ведитесь на хохмы. Молодые люди это очень любят. Не срывайтесь на крик. Девушки, особенно вначале, пытаются его применить. Я буду издали всё контролировать.

Когда она вошла, сначала никого и ничего от волнения и напряжения не видела. Позже начала различать отдельные личности и проблемы. И много позже она уже умела, войдя, сразу окинуть взглядом весь вагон и как бы увидеть всех разом. Кто где сидит, кто куда сразу сорвался от дружинников. И кто доволен их присутствием – «Ого, порядок, давно бы так». И кто недоволен – «А, черт, опять они, дружинники эти…». И пришло состояние восторга и ответственности за выполняемую работу, когда ты можешь всё и делаешь всё, что от тебя требуется, и так, как надо.

– Ваш билетик. А ваш билетик? Так, хорошо, – обращалась Ксюша к пенсионеркам и дачницам.

– Твой билет! Твой, говорю, билет!

– Тетенька, а он у меня его отобрал.

– Сейчас получишь за тетеньку. Где твой билет? А приятеля твоего сейчас ссажу с электрички! Пусть пешком идет до своего Веледникова.

– Тетенька! Скажите ему! Он опять меня бьет! – и парень повис на поручнях, когда отъехала электричка.

– А его мы в милицию сдадим! Они там с ним быстро разберутся.

– Да-да, тетенька! В милицию его! – все веледниковские, ехавшие из сельхозучилища, в котором учились на трактористов и шоферов, смеялись и были очень довольны своей поездкой. Оказывается, тут молодые девушки теперь билеты спрашивают. Почему бы не приколоться? Но Ксения выдерживала серьезный тон. Ей нравился строгий образ юного милиционера. Она о будущем ещё не думала, а потом, кто знает, может, и пойдет в школу милиции.

Курирующий милиционер наставлял её:

– Ветка наша маленькая, но важная. Во-первых, стратегический военный завод. На подступах к нему – если электрички просматриваются юными помощниками милиционеров – неназойливо, но всё замечая, отслеживаем, отсекаем странных личностей, если они едут с грузом – чемодан, большой сверток. Отслеживаем и докладываем. А в бытовом плане главное, чтобы вы пошли по электричке. Народ ждет, что вы придете и спросите у них билет. И народ подтянется – будет покупать билеты. Сразу не одолеть подхихикиванье, смех. Надо проявить терпение, выдержку, волю. А на горло не берите. И обижаться нельзя. А народ подтянется. Русский народ испорчен собственной безалаберностью, ему надо противопоставить порядок. Создать привычку – долгое время требуется. Но неукоснительно. Сразу ничего не получится. Только постепенно и вежливо.

Среди будущих трактористов Ксения отметила парня, который выделялся среди других лидерством и коноводством. С Ксюшей он больше молчал и краснел на радость своим сотоварищам, и они вместо него во всеуслышание рассказывали ей, как он в неё втрескался.

– Вы у него билет не спрашивайте! Он всё равно вам ничего не ответит. Вы мне скажите! Я у него из кармана выну и вам покажу. Он втюрился в вас, вы его не трогайте!

Так между ними жаворонком зазвенело предзнакомство. Установилась молчаливая игра: как он будет выглядеть, что скажет она, что она ему ответит, будет ли он дерзить ей или врежет товарищам за подначки, будет ли она спрашивать билет, протягивать обратно и говорить – «Выйдите из вагона, гражданин, если вы не оплатили проезд». Было приятно чувствовать свою власть над партнером и видеть, как он смущается.

В итоге он стал приезжать к ней в деревню на танцы. По теперешнему раскладу деревня её была краем городка. Поскольку милиция – люди грамотные, отделение милиции находилось рядом с танцплощадкой. Всё было в центре – и библиотека, и поссовет, и магазин, и чайная, и танцплощадка. Даже церковь была. Но ей поломали купола, и теперь в ней была пекарня.

Да, он стал ездить. Но не на электричке, а на своей, как тогда говорили, мотоциклетке. Понятно, что в Веледникове на ту пору была целая «банда мотоциклистов» – так они себя пижонски называли.

Ксения привыкла к его персональным приездам и ждала их, придя на танцы. Чувствовала себя влюбленной в него и могла отказать парню в танце в ожидании своего ухажера. И всё ближайшее окружение знало это и объясняло парню:

– Ты не волнуйся! У нее парень, она должна строгость соблюдать. Пригласи другую.

Мол, тебе это ничего не стоит, а у них может семья сложиться. В их деревне это был весомый аргумент. Потом приезжал он со своей кавалькадой. Въезжали прямо на танцплощадку, включали фары. Народ сразу возбуждался. Девушки хотели сесть непременно на заднее сиденье, обязательно прокатиться, обязательно познакомиться.

Он ставил свою машину на прикол, снимал краги и приглашал её на танец. И была у них любимая пластинка. Всё на иностранном, но про любовь. И без языка всё понятно. Кто-то пел о том, что напоминало им общее. Очень небольшое, но уже отложившееся в памяти: как он приехал и шел снег, и они танцевали, а потом он приехал – лето, но мы помним тот снег, и то первое чувство, у нас целых полгода любви, ожиданий и встреч, вот она какая чуткая – любовь, без неё жить нельзя.

Всё казалось так складно, просто, счастливо и как положено: работать в городе, жить здесь на земле, построиться, родить детей и всё держать в идеальном порядке. Разве это не счастье?

Но в один вечер, когда она ждала его, он не приехал. Как приедет – загадала – объяснимся и подадим заявление в ЗАГС. Но солнце зашло. Ну вот сейчас. Моторы загудели. Это приехали веледниковские. Ну вот сейчас. Вошли на танцплощадку. Его среди них не было.

– А где же Николай?

– Сами не знаем, – и отводят глаза. – Вроде собирался. Может, чего надо поделать дома.

И отводят глаза.

Тогда Ксения решила сама ехать в Веледниково. Побежала на станцию. Но они догнали её на мотоциклах, перерезали ей путь и сказали глухо:

– Он разбился. Что с ним – мы не знаем. Может быть, тебе не стоит туда ездить.

И опять отводили глаза.

Тогда она пошла домой, не спала всю ночь, а с первой электричкой всё равно поехала туда, всё еще надеясь, всё ещё давая себе зароки, если что-то понадобится, она бросит всё и будет ему няней. Да не может быть, чтобы сразу и навсегда.

Но когда она вошла в калитку, не решаясь войти в дом, долго стояла у крыльца, через какое-то время вышла его мать и ледяным голосом сказала:

– Дева! Оставь нас! Ему, кроме матери, больше никто не нужен.

Развернулась и как сомнамбула, ушла обратно в дом.

«А как же я?» – медленно идя до конечной станции, думала она. – Что мне-то делать? Почему меня-то к нему не пустили? Может быть, я смогла бы чем-нибудь помочь, чтобы он выздоровел?»

А через несколько дней ребята из Веледникова приехали к ней на мотоциклах и сообщили, что Николай умер, его уже похоронили. Таково было веление матери – никого из девушек не приглашать.

И Ксюша вновь поехала в Веледниково, не зная, на что решиться, не зная, зачем она туда едет. Она поняла, что сказала ей его мать, не обидев, но и не обнадежив ничем.

Когда она приехала и прошлась по их лесу, она поняла, что ей делать. Поняла, что её дело теперь – ехать в военкомат и проситься на войну помогать раненым.

В военкомате пожилой седовласый майор сказал:

– Слушаю вас.

– Я вот на войну собралась, то есть не знаю, как сказать.

– Он легонечко прояснил:

– Вы добровольцем хотите?

Ксения кивнула.

– Так-так. И как же называется та война, на которую вы хотите идти?

– Про нее по радио говорят, где Фидель Кастро участвует в освобождении Латинской Америки от американского империализма.

– Нет, милая девушка, сейчас не Карибский кризис в предмете, – серьезно сказал майор, вставая. – Сейчас у нас арабо-израильская война идет. Слышали о такой?

Ксения молчала.

– А на чьей стороне выступает наше государство? Кому оно помогает?

Ксения потупилась.

– Вот что. Послушайтесь моего совета. Если вы хотите на войну – пожалуйста. Но сначала нужно приобрести военную профессию. Самое лучшее – идти в медучилище. А по окончании – вы нам очень нужны. Приходите, мы вас возьмем. А до этого – никак.

А когда она уходила, добавил:

– Узнавайте, на какую войну вы собираетесь, в будущем вам пригодится.

Пришел помощник:

– Что тут новенького? Что это за девушка приходила?

– Девушка, у которой поражение на личном фронте, просится на войну.

– Что прописали?

– Я бы хотел прописать: девушка, вы не знаете ещё, с какими горями столкнетесь. Чего уж так сразу под пули рваться?

– И что же? Сказали? – забирая бумаги, спросил помощник.

– Как я мог ей сказать? Ей даже восемнадцати нет. Ей бы только доказать себе, людям, что она крепко и глубоко полюбила. А я её не могу взять до восемнадцати лет. Мы же не отделение исполнения прихотей. Мы кадры в горячие точки должны готовить.

Что ж, раз некуда теперь, Ксения последовала совету и подала документы в медучилище. А так как она была девушкой из скромной семьи, то по совету новой подружки пошла вместе с ней зарабатывать на пропитание в Медцентр. Недалеко от железнодорожной платформы Гражданская, в Зыковском проезде, мойщицей медицинской посуды. Тогда еще кровь у доноров забирали в стеклянную посуду. Там и медучилище недалеко.

Подружка тоже была из скромной семьи. Вот и подрабатывали они на пару. Навалтузишься с посудой, наглядишься, как кровь в воде бледнеет и уходит кругами – вроде легче становится. Все эти сгустки – прочь, прочь, как тяжелые мысли из головы. Зато учителя по обществоведению она всегда подкалывала:

– Скажите, какая у нас сейчас война и на какой границе? Мы им помогаем или вместе воюем? И как ехать на эту войну? Далеко? И за что они там борются?

Ну и латинский язык, конечно, учила. Студенты смеялись: ди таблетка – таблетка, ди табуретка – табуретка.

Готовилась, в общем, ответить в военкомате после медучилища.

Глава 4. Ксеня настаивает на дружбе

Два раза молодой человек в Медцентре задирал ей юбку и молчал. Один раз ездил на смотрины к своей провинциалке. Она провожала его. Мало ли, как там сложится, а у нее тоже чувства и тоже много вложено. Она надеялась на свою планиду. А далее не знала, как быть. Чего-то он стал сторониться её.

– А ты к себе пригласи, – сказала старшая двоюродная сестра. Простая такая.

– Это не скромно.

– А если у тебя насморк и ты дома – очень даже скромно. Ты ведь навещала его? Навещала. Пусть и он тебя навестит. Я даже берусь позвонить ему и напомнить: «Как тебе не стыдно! Видишь, что человека нет на рабочем месте и не интересуешься? И не навестишь его?»

Любила старшая двоюродная сестра приехать в свою родовую деревню, в которой она ни дня не жила, а поучать сестру – хлебом не корми. В любовных делах продвинутая, как же, городская!

Лучше бы ей помолчать, но очень уж остра была на язык, не утерпела. Не с кем ей было эту проблему обсудить. Оставила её любимая верная подруга. С ней она всю школу прошла и после школы душа в душу они работали на родной мебельке. Фабрика такая была в их городке. Выпускали на ней трехстворчатые шифоньеры с зеркалом. Мечта каждой девушки – получить такой шкаф в качестве приданого. Были они в цехе лакировки готовых дверок. И Ольга любила эту работу за то, что доводила дверцу до блеска и совершенства. Виделось ей в этом свадебное торжество. Сюда – костюмы и платья, сюда – маленькое, детское, а уличное – вниз.

Она думала, что с подругой всё хорошо. Они еще с молодыми людьми из сборочного цеха пикировались. Но вдруг подруга приходит и говорит тихонечко на ушко:

– Ты знаешь? Мне Прокопий Булатович предложение сделал.

– Ну да, старый хрыч! Молодую захотел? – ответила Ольга ей в прежних, критических тонах, привычных для них.

А подруга вдруг обиделась.

– Как ты смеешь о пожилом человеке так говорить? Ну да, в годах. Зато обязательный и порядочный. Обещал меня перевести в ОТК, со штампиком ходить. Пришел, оглядел шкаф, всё нормально? Поставил штамп – и вся твоя работа. Может, мне надоело лак весь день нюхать. У меня от него голова болит! Пообещал, если будет ребенок, то он наймет няню, чтоб мне самой не сидеть. А так же поклялся, что никаких абортов не допустит.

Так и потеряла Ольга подругу. Ушла она из мебельки. Больше они не дружили. Да, хороша молодость. Не то, что детство. Однако уже потери есть: одно неловкое слово – и нет подруги. С кем же теперь обсуждать любовные истории, как не с двоюродной сестрой?

– Это всё запросто, даже не думай! – затараторила Ольга в ответ на Ксюхино нытьё. – У нас в Жуковском – городе лётчиков, между прочим, – все девки так живут. Какой летчик нравится – такого и выбирают и живут с ним на полную катушку. А когда забеременеют – ставят условия: сейчас делаю аборт, а если вторая беременность – женишься без разговоров. И распрекрасно в течение следующего года беременеют, и он уже никуда не девается. Потому что он честный человек, дал обещание. В общем, мы с тобой договорились. Я ему звоню, накачиваю, он к тебе приезжает, и у вас всё нормально. Как действовать дальше – я тебе объяснила. И последнее. Решила – не отступай! Не отступай! Всё, я пошла!

Позже Ольга перезвонила.

– Заупрямился! Да не на такую напал. Не отставала я от него – езжай, да и всё. Сказал, что приедет. Жди! – и она положила трубку.

В общем, растерялась Ксения, не верила. Кажется, приедет и что-то ужасное случится. Казалось, кинется, как зверь, и растерзает. И будет с ней что-то странное, и она не будет знать, что делать. А ещё мучилась она тем, что не решила – нарядиться или нет, сидеть за столом или наоборот – ничего не делать и как бы до последнего не знать, что случится.

Так и осталась она стоять у окна в халатике, когда мелькнула сбоку тень в окне и послышались его шаги. Открылась дверь, и он с порога спросил: был ли врач, есть ли температура, лечилась ли сама и чем?

Она молчала. И вдруг – она даже не ожидала – он развернулся и побежал прочь из дома.

– Ничего, – всё так же жестко улыбаясь, говорила старшая сестра на следующий день. – Боится, вот и всё. Ничего странного.

Хочется и колется. Его толкает что-то к женщине, а он со своим мужским одиночеством не может расстаться. Помогать малому нужно, что тут понимать! Без помощи – никак! Да они все такие. Все – маменькины сынки. Чего ты тушуешься? Привыкли, что мать всё на тарелочке подносила. Думали, что так всю жизнь будет. Ан нет! Лафа кончилась! Бери всё в свои руки и не далее как восьмого марта устраивай ему половую встречу.

Глава 5. Свадьба Ксении

Я считала, что жених должен сам устроить всё для свадьбы. Тем более, что я это заслужила таким страшным образом – абортом. Но он не сделал ничего. Машину не заказал, гостей не назвал, цветов не купил. Нехотя, из-под палки, отдал паспорта работнику ЗАГСа. Своей матери – и той! – сказал в самый последний момент, так что она и переодеться не успела. Была дома в мужской рубахе, в ней и пошла.

– Куда идти-то?

– Куда-куда – в ЗАГС, расписываться. Свидетелем пойдешь.

Жадничал или стеснялся – я не знаю. Будущая свекровь всё бубнила по дороге, что она не успевает за нами и что с бухты-барахты свадьба не делается.

А он ей в ответ:

– Если готовиться – то и вообще не пойду. И так иду в омут головой, пока настроение есть.

Свекровь опять:

– Нет, не делается так! Так не делается! Я и Лёве говорила (будущему свекру) – поедем, узнаем, может быть пополам с Шурой (будущей тещей) всё организуем.

– Ещё чего! Тогда пусть чемодан свой берет и катит отсюда с глаз долой!

Так, споря, мы и вошли в ЗАГС – двухкомнатную квартиру блочного дома пятиэтажки, где в одной комнате поздравляли очередную пару с тем, что они муж и жена, во второй записывали это в бумаги, а потом возвращались в первую комнату и пили шампанское. И работник ЗАГСа тоже.

Мы встали в очередь за последними на поздравления. У невесты – шесть месяцев беременности. Дотянула! Я опять вспомнила свою так и не рожденную дочку. Первая беременность – и аборт. И опять мне стало нехорошо. Я про нее только и знала, что это девочка.

Ну, поздравили их, они выпили свое шампанское. Начали нас поздравлять, вести в соседнюю комнату, выводить оттуда, поить шампанским. Интересно – как работник ЗАГСа не спивается при такой работе?

Я себе говорила: «Ты должна всё это выдержать ради следующего ребенка. Кто он будет – мальчик или девочка – я еще не знаю, но он уже есть. Под эту беременность мы и расписываемся. Под честное слово».

Не успели мы выйти, новоиспеченный муж убежал.

– Я к Диане Гурьевне! Идите домой! Мы придем вместе!

Это его старая учительница по вечерке. Ещё свекровь (теперь уже свекровь) плюс Оля – моя старшая двоюродная сестра, которая не отказалась приехать свидетельницей с моей стороны.

В такой разрозненной компании, понятно, что единственным разговором мог быть разговор о том, как его учительница не ожидала, что он придет и позовет её на свою роспись. Притащил её с пятилетним сыном. Но невзирая на краткость нашего сидения в полуподвале в Нижнем Отрадном, его учительница успела прожечь мне фату своей папироской.

Оля нервничала, что её летчик поедет прямо в Нахабинку, к ней домой, а сюда не приедет, а она мне его обещала. А он согласился заехать сюда, имея в виду, что они пешочком дойдут до следующей станции и окажутся у него на даче.

Дома я решила хоть кого-то заставить уважить свой женский праздник. Нажала на мать, чтобы она выставила самогон. Молодой человек Оли приехал всё-таки. С другом и уже под шофе. Когда они порядочно набрались – оставалось только одно: идти пешком на дачу, чтобы они протрезвели. И я в первой половине дороги спросила Ольгу, как она относится к тому, что лётчик её набрался?

– А он не летчик. Он – ИТР аэродрома в Жуковском. Из обеспеченной семьи. И я в лепешку расшибусь, но заставлю его жениться, пьяный он или не пьяный.

А вторую половину дороги я всё слушала, о чем говорят между собой молодые люди. Они без зазрения совести сговаривались напоить моего мужа (им же теща с собой дала самогон), чтобы самим возлечь с двумя сестрами. И полночи я волновалась, что это серьезно и будет потасовка. Но они пришли и свалились замертво. Слава Богу, что это оказалось мужской болтовней.

А на моей работе в Донорском отделе Медцентра массово уволили мойщиц медпосуды, потому что стали закупать пластиковые одноразовые стаканчики для забора крови. А меня с одной девочкой перевели на вахту по утрам оформлять документы доноров. Здесь пропуск выписывают – они входят, там бумаги на них оформляют – они выходят. То они приходили к нам свободно, а теперь построили проходную. Они там толкутся с полдесятого. Нужно выписать пропуск каждому. Потом они проходят в Донорский, а мы оформляем документы. А главврач говорит:

– Выходите за час до начала работы, чтобы не было толчеи в проходной.

Я говорю:

– Тогда больше платите!

А он:

– Вы и так с полдня сидите, ничего не делая.

В общем, я с ним не согласилась, а он со мной не согласился.

А тут муж стал тяготиться мной и дома, и на работе. Куда бы тебя деть? Ну, дома еще понятно, а на работе-то мы вместе зачем?

К вечеру прибежал первый наш совместитель – Маслов. Давно не видели! Проведать начальника, что ли? Он уже давно не работает у нас. Муж его и попросил:

– Нет у тебя работы для жены? А то она с главврачом рассорилась. Нужна работа.

– Кладовщиком, может, и могу.

– А еще что-нибудь?

– А чем тебе кладовщик не нравится? Кладовщик – хорошая работа. А она у тебя женщина аккуратная. Не сомневаюсь даже – ей подойдет.

Оказалось, правда. Мне подошло. А в коллективе – как всегда. Кто-то тебе подходит и на него можно положиться, а кто-то филонит, долго к нему приглядываешься и не поймешь, за что его держат? Что он может? Кажется – не за что держать и ничего он не умеет. Такова Лелёка. Ну, начальству виднее. Раз держат – знают, за что. Я в это не суюсь. Я свое дело делаю.

А тут приходит Маслов и говорит:

– Ну как дела? Я слышал, у тебя плохо с мужем? На грани развода? А хочешь не работать? Я тебе в Москве квартиру сниму. И деньгами буду соответствующие вливания делать. С тебя только встретить меня, моих друзей и хорошо провести время.

Женатый, детный, работающий. Меня объял ужас. Быть неизвестной хозяйкой для неизвестных людей – это не для меня. Я привыкла, чтобы всё было мною заработано и мне принадлежало.

А это что ж? Позвонит жена – что я ей скажу? Да и чудно это. А что чудно – скорее всего – красивая болтовня и ничего путного не получится. Нет уж, лучше я своей семьи держаться буду.

– Нет, – сказала я ему. – Можно я кладовщиком останусь?

– Конечно, конечно, это твой выбор.

Глава 6. Суд развода

Муж не замечает меня, не разговаривает со мной, уходя на работу и приходя с неё, делает вид, что меня не знает и не нуждается во мне, сидя в соседней комнате свекрови. Сама свекровь отбыла на принудительные работы на автозавод в Нижний Новгород. Проштрафилась у себя в магазине.

Но каждую ночь, как только я ложусь, он врывается ко мне, молча накидывается и домогается меня. Я отбиваюсь, как могу, не желая отдавать себя кому-то враждебному и не помогающему мне с ребенком. Резко выпихиваю его из комнаты. Я приняла твердое решение не подпускать его ночью, раз он ничего не понимает, и сопротивляться навязанной мне роли девки-чернавки.

И так продолжалось долго. Днем – молчание, ночью – приставания. Пока я не врезала замок. Пару раз он пробовал постучать, но, видя, что никто не открывает, бросил эту затею. Но тут же нашел новую: подал в суд на развод. Не понимаю. Не хочешь – не живи, хочешь – живи. А почему одновременно – и хочет, и не хочет?

Повестка в суд ужаснула меня. Это конец, подумала я. Конец браку. Это испугало меня. Хотела заплакать, но только рассердилась. Чего только я ни делала в браке, и всё оказывалось против меня и против ребенка. Пришла в суд и молча села на указанное место.

– Ну-с, начнем-с, – сказал, потирая руки, судья с хорошим, даже отличным, пищеварением. Как у них получается при таких скандальных делах иметь такой цветущий и упитанный вид?

– Итак. Первоначально положено выступление истца. Но в виду его особой просьбы, в качестве исключения, его слова в письменном виде за него прочтет секретарь. Все согласны?

«Я как человек стеснительный, – начал секретарь, – и публично никогда не выступавший, о себе могу написать следующее: я с детства привык думать, что, если мужчине дана потребность половой надобности, то ему нужно жениться и в браке подобную потребность удовлетворять».

Врет он! Всё врет! На себя сладкий кисель льет! Суд разжалобливает! Я лучше других знаю, что никогда он не хотел жениться и считаться со мной как с женой никогда не хотел. Допускал к себе, как чернавку, заставлял делать аборты. Никогда не прощу ему свою первую дочку!

Но развод отложился. Муж потребовал перейти работать в домоуправление, по месту жительства – я перешла. Деньги такие же, а до Физприбора проезд – пять часов туда и обратно, а здесь та же работа плюс ребенка из школы встретить и покормить можно. А сам для себя муж решил, раз эта квартира неразменная – еще одна проба и он оказывается на улице – он воздерживается от разъезда и, следовательно, от развода. Если разменяться, то жене с ребенком и мужу с матерью – две однокомнатные нужно. Такого никто не дает за малогабаритку двухкомнатную. Только комнаты в коммуналке.

И он перешел к другой тактике: пусть жена в домоуправлении получит квартиру, а тогда разъедемся. Понятно, что это было умственное решение, а на деле – чего он не очень заметил – он повернулся лицом ко мне и к ребенку. Я перешла на работу у дома. С неудовольствием, но послушалась. Всё-таки в Физприборе был коллектив, привычка, Миша Маслов подбрасывал нам премиальные.

Глава 7. Дорохин и Аксенов

После новоселья, когда я её втащил в автобус, Ксюха была совсем невменяемая. И я поклялся, что больше она на Физприборе работать не будет. Одно дело – принудительно жениться, а другое дело – когда брак разваливается из-за каких-то пьянок.

Я там оказался только потому, что на новоселье ей было неудобно идти без мужа. Маслов, наверно, не ожидал, что я приеду, а кладовщицы хотели меня увидеть в этой интриге. Они догадывались, что он симпатизирует Ксении, и им хотелось посмотреть, что на что она меняет.

Раз я там оказался случайно, результаты для меня тоже были случайны. Я допускаю, что они её уговаривали выпить, но я этого не видел. Значит, накачали её за моими глазами. Дома отчим на смотринах смеялся, что я не пью, а все пьют за меня. И она была нормальная. А здесь в умат просто. Я едва мог поднять её в автобус. И поклялся – больше этого не будет.

Получилось, что я повернулся к жене, а она повернулась ко мне: купила мне «Свадебку» Стравинского и «Жаворонок» Ануя. Разговаривала в книжном с продавцами, что это такое – интеллектуальная собственность? Чего он добивается? Я хочу ему подарок сделать. Они заверили: это – супер. Покупайте смело.

А также она пригласила меня сходить в гости к одному местному художнику, о котором узнала в домоуправлении у плотника Дорохина. В качестве презента мужу, который развелся, хотел разъезжаться, а теперь устраивает работу ей и обеды ребенку. Что у нее попалось из интеллектуальной собственности, то она мне и дала.

Художник Аксёнов – чернявый, с козявистым лицом, с фигурой ходока-отшельника – был родом из деревни Красная Горка, что на правительственном шоссе. Дом его сломали, потому что это мешало строившейся горбольнице. Он упрямился переезжать вместе с матерью и сестрой в двухкомнатную квартиру в пятиэтажке. Настаивал на том, что он – дипломированный художник и нуждается не только в жилье. Ему ещё положена мастерская. Или – по бедности исполкома – однокомнатная квартира на себя. Нехотя и не очень удобную, но ему дали. На втором этаже, как раз над продуктовым магазином.

Над магазином был выступ, как бы отделяющий в здании его массу. На козырьке этого выступа он спокойно положил военный ящик, приспособленный для снарядов. Нашел его в лесу по случаю. А так как денег у него никогда не было, он использовал его зимой в качестве холодильника. Когда кончалась еда, он шел в магазин и предлагал свои услуги в качестве грузчика. Очереди на такую должность в советское время не было, он разгружал машины, таскал мешки, ему выделяли за это некоторое количество еды и он уходил обратно в свою квартиру, чтобы творить. До тех пор, пока еда не кончится или пока не купит кто-нибудь картину.

Но так было не всегда. Дорохин работал художником-оформителем на Баковском мебельном комбинате. К одной из годовщин Октябрьской революции начальство дало ему задание переоформить все патриотические лозунги, выходящие на дорогу: «Вступайте в ряды КПСС!», «Выполним пятилетний план в четыре года». Он подумал, что это будет многовато одному и попросил помощника. Начальник сказал: «Найдешь помощника – я заплачу». И тот позвал Аксенова, который, понятно, бедствовал. Грузчиком хорошо, но по профессии лучше. Когда они сделали эти плакаты, им аккуратно выплатили деньги. Увидев такую кучу денег, их понесло на художественные подвиги.

– Давай, – сказал Аксенов, – на все эти деньги сходим в магазин, купим красного, принесем в цех и будем ковшиком наливать каждому, кто захочет.

И они сделали это. Напились сами, напоили весь цех, и все выходили, как раки – задом и пятясь. Начальство схватилось за голову: «На ковер! Выгнать!»

Они уходили, смеясь.

– Как мы эту советскую власть сделали! – говорил Аксёнов.

Конечно, хорошо идти полтора часа до своей квартиры сытым, пьяным и нос в табаке. Но наутро – да, один вернулся к своей спорадической работе грузчиком в магазине, а второй, у которого была жена и ребенок, исхитрился, раз у него трудовая на руках, перескакать в домоуправление плотником.

Когда он туда пришел, то очень быстро понял, какая подработка может быть тут. И объем её был таков, что ему опять понадобился помощник. В первый же день начальник домоуправления вызвал его и сказал:

– Знаешь, это… у меня друг есть. Нужно помочь, чтобы похоронные принадлежности были – ленточки, покрывала. Ты можешь? Все ритуальные услуги я передаю тебе. Ты согласен?

А так как начальник домоуправления был полковник в отставке и заведовал всем строительством второго микрорайона, то он был абсолютный хозяин в своей епархии.

– И вообще я тебя прошу. Можешь взять это в свои руки? Чтоб они мне не звонили.

И Дорохин понял, что дорожки их опять сошлись и пригласил Аксенова.

– Что? Думал, что совсем со мной расстался? Ан нет! Подработка нас ждет. И деньги неплохие.

Только Дорохин схитрил:

– Начальник просил флешмобов больше не устраивать. Там, знаешь, похоронные дела. Смеяться не подойдет.

А про себя подумал: «Хорошо, что ты холостяк. А я вот женат. Жена подработку требует. Что это за плотник, который 85 рублей получает?»

– Да разберемся! Говори, что делать?

Так они прожили безбедно довольно долго. Может, года три или даже – боюсь сказать – пять. Но вдруг на этот бизнес налетели братки. А они настолько втянулись в это – заказы, сроки исполнения, каким коленкором чего шить, что не знали, что делается на кладбище, что и братки нашли ту же жилу, что и они вдвоем. И как будешь обращать на это внимание, если ты весь в работе и это всегда кормит? И вдруг кто-то приходит и говорит: «Теперь мы будем кормиться здесь, а вы пошли к такой-то матери». И вот тут-то широта друга подвела Дорохина.

Когда я пришел к нему в квартиру по приглашению жены, Аксенов жил один и любое женское общество воспринимал очень остро. Я удивился, что у него нет женских портретов.

Войти в его творчество было не просто. Его творчество казалось какой-то детской игрой, потому что основным предметом его был его величество подмосковный лес, взятый, однако, не в форме натуралистического пейзажа.

Это поставило меня, честно говоря, в тупик. Я думал, что это будет Шишкин. Ан нет. В середине комнаты на высоком месте стоял «Летучий Голландец», сделанный из обрубка ствола, который видимо, давно упал, но не хотел умирать, а выбросил несколько ветвей почти перпендикулярно к стволу. Из ствола он сделал корабль. А ветви превратил в мачты, одев их в полотнища парусов. Сразу показалось – как хорошо бы это выглядело в лесу туманным утром, когда идешь за грибами.

На том месте, где в обычной комнате стоит кровать и висит ковер, была большая картина. Вы будете смеяться: про эти самые грибы, за которыми ты пришел в лес. Но нарисованы они были каким-то ужасно смешным образом. Подсветка что ли была такая, я не знаю, но выходило, что это и настоящие грибы и какие-то детские сущности. Как будто ты находишься в веселой компании. Шляпы у всех разные, костюмы (ножки) как-то так подкрашены, что ты догадываешься, что это осмысленная сущность, а не просто гриб. Вместе с тем не пересахарено, а весело. Тихая детская радость.

Но мнение свое, которое я сейчас изложил, я вывел много позже. А тогда мне показалось – приятная пустяковинка. И я сглупу сказал ему:

– А нарисуй мне в подарок вот такой пустячок.

А он довольно мрачно сказал мне:

– Это же год работы.

Но потом было всё хорошо. Мы пошли на кухню. Наверное, выпили. Кто там заведовал столом, я не помню. Может, Ксения принесла в счет того, что мы пришли изучать интеллектуальную собственность художника. Там на кухонном столике стоял единственный портрет.

После выпивки стали говорить о грибах.

– Я хожу в лес и собираю на всю зиму грибы. Хорошие – белые, подберезовики, подосиновики – себе, съедобные – сыроежки, дуньки, волнушки – гостям.

– А это кто нарисован? – спросил я, указывая на портрет, где мужчина на берегу, пытается выпить озеро водки.

– А это Дорохин нарисован.

Как потом я понял, это был род шутовства по отношению друг к другу. Дорохин принимал это спокойно. Мол, обещал познакомить с художником и выполнил. Он при деле.

Сам Аксенов стал рассказывать о том, как он служил в армии. И рассказал случай, как разводящий офицер гнобил солдата и как солдат выдумал отомстить ему: и что-то получилось там лермонтовское, как в «Фаталисте». Надо было стреляться, знали, что там нет патронов, офицер выстрелил и убил.

А также на засыпку Аксенов назвал свою любимую книгу, стоявшую у него на полке – «Русская сатира ХVIII–XIX века» и тут же начал из нее читать.

Второй его сюжет: в 1957 году, когда был фестиваль молодежи и студентов, он нарисовал портрет Гагарина и очень хотел вручить это подарок американцам.

Для дружбы я посчитал достаточным время, проведенное в гостях, пора было уходить домой. Я даже не предполагал, что это первая и последняя наша встреча с ним.

Лучший памятник Аксенову сделала его сестра. После его смерти она выбрала небольшой эскизик и прибила намертво к парадной двери подъезда. На нем был нарисован лесной пенек, на котором расположилась восхитительная семейка из пятнадцати особей поганок, певуче и доказательно изображенных, как сама природа умеет расположиться в пространстве: без толкотни и давки.

Окружающее ходит только по квадратам и по прямым улицам и никуда из них выйти нельзя, тогда как природа показывает, и художник это подчеркнул, как нетривиально и просто можно расположиться своему роду и по своим правилам. Он абсолютно точно изобразил код их расположения на стволе. Вот у кого учиться.

Получился народный музей в частной квартире его матери и сестры.

Аксёнова нашли за недостроенной многоэтажкой, где поселился местный бомжатник, и куда удобно было приносить вино из близлежащего гастронома. Никто из милиции не заморачивался на его счет, потому что – сами понимаете – нигде не работал, не женат, детей не имел, мать умерла, сестра не общалась.

Описали: колотая рана на горле. Похоронили в соответствии с регламентом там, где хоронят бездомных. Так бы всё и осталось. Но в милицию пришло письмо с требованием о пересмотре следствия и указанием на якобы истинного убийцу.

Ну что сказать? Убит в пьяной ссоре с другими бомжами. Разве не ясно? Чего их ловить? А в письме требование – эксгумировать труп. Подпись – завгорбиблиотекой.

Она инициировала пересмотр дела. Ну что же? Подчинились. Эксгумировали. Ничего дополнительно не нашли. К Дорохину сходили на дом. Допросили. Никаких зацепок обнаружено не было. Наоборот, обнаружено было, что завбиблиотекой была односельчанкой Аксенова, симпатизировавшей ему. У них что-то было навроде большой привязанности. Каждый мечтал о большом образовании, большом поприще, а потом пожениться. Но библиотечное дело не подразумевает какой-то конфронтации к власти, а у художников начиналось диссидентское движение. Они питались случайными заработками и своего поприща в этой стране не видели.

Дорохина вызвали, спросили, есть ли у него какие-то наметки, представления о том, как мог его напарник оказаться в кустах с перерезанным горлом.

Дорохин рассказал, что пять лет назад они пришли на брошенное кладбище. А потом уже пришли братки и заявили им – «Валите отсюда». А Аксенов не стерпел. Они не раз ему грозили. Он не раз с ними ссорился.

– Сам я – человек семейный, весь вечер дома с ребенком. А тут, видимо, надоело браткам его уговаривать уйти, а Аксенов остервенился. Вот и нашла коса на камень.

– А что хотела его подруга, обвиняя вас в убийстве?

– Я его и её хорошо знаю. Еще с молодости, когда они влюбились друг в друга и дали зарок стать профессионалами в своем деле. Но, как мне кажется, на филфаке библиотекарям легче жилось, чем художникам. Художники уходили в диссидентство, и пути их разошлись. Он не видел идеала в ней, как в женщине. И сам похвастаться ничем не мог. Как создашь семью без работы? И она, понимая, что он не может быть отцом её детей, начала отдаляться от него. Но когда его убили, она не могла с этим согласиться, искала виновного, хотела его найти. Обидно ей было – такая любовь, такие мечты.

А мне нечего у него взять и нечему завидовать. У нас было общее дело – подработка. Одному не с руки, трое – много, а двое – в самый раз. И то, что она на меня подумала – это бред. Мы работали вместе и никогда не ссорились.

Да, у меня есть одна проблема. Но она этого дела не касается. Я неудачно женат. Но ребенка не бросаю. Ищу вторую жену. Пока не могу найти. Вот всё, что я могу сказать по этому поводу.

– А кто, по-вашему, мог убить?

– Я же вам говорил: на кладбище пришли братки. И я ему несколько раз говорил «Не задирайся с ними» – «Нет, мы раньше пришли и своего не упустим». Он не слушался меня. Я думаю – поэтому.

– Что поэтому?

– Ну как? Пытался на горло взять их. Широковат он был в своих мечтах. А они ему не простили, я так думаю. Да и никто не знал, кто это такие – братки, что они никого не пожалеют. Думали – поговорят и бросят.

И закопали обратно Аксенова, и отпустили Дорохина. И остался один эскиз аксеновский. Всегда он мне нравился. Аксенов подарил его жене моей.

И замысел хорош, и в хорошем месте он висел – на кухне, под самым потолком.

Народная идея такая: папоротник цветет раз в сто лет, и тот, кто увидит его цветы, – будет счастлив всю жизнь. И в этом наброске он нарисовал цветок счастья – папоротник. Это что-то беленькое, а внутри – огненно-красное, а вокруг рядами – темно-зеленые листья. Хорошая работа. Видать, от души дарил и хотел поразить её воображение. Это я понимаю.

Глава 8. Новый Иерусалим

После того, как муж повернулся ко мне с предложением работать в домоуправлении и кормить в обед сына-первоклассника, я тоже повернулась к нему и летом мы поехали в Охабень помогать родителям.

Сначала муж взял бревно у отчима и стал его рубить в щепы. Думал, что получится карельский божок. Мы прошлым летом ездили в Карелию, и вот он в это лето вздумал повторить его как свое произведение.

Не получилось ничего, кроме щепы. Подошел к нему отчим и с большим сожалением сказал:

– Эх, какое бревно загубил. Из него знаешь, что могло бы выйти? Оно бы сто лет прослужило. А теперь только щепа. – И, заплакав, отошел.

Тогда муж взял карандаш и бумагу, сел напротив материных цветов под окном и стал их рисовать.

Мать набросилась на него.

– Другие мужья молодые огород копают! А этот бездельничать взялся! Смотреть противно.

Тогда муж взял меня и поехал на электричке в Новый Иерусалим разобраться – чего, собственно, хотел Никон в ХVIII веке? То дружил с царем Алексеем Михайловичем, то ссорился с ним и зачем такую махину понастроил в подмосковной глуши?

Но не поддался Новоиерусалимский монастырь, не объяснил мужу, чего Никон хотел.

Поехали второй раз. Там недалеко, всего час езды. Стало ясно, что это копия церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Больше ничего не поняли. Обратно на электричке муж говорил, что надо в третий раз ехать, может, тогда поймем.

А у калитки мать нас встречает.

– Сколько можно ездить? Ну раз, ну два, посмотрел – и хватит! Работать тебя нет, так хотя бы в огороде помогай. Что это за муж? Другие уже новый дом начинают. Радуют жену перспективами собственного хозяйства. А тут нет ни черта!

Тогда муж, никому ничего не говоря, сорвал старый отчимовский велосипед и погнал, куда глаза глядят. А глаза его глядели на Черную деревню. Якобы разобраться, почему так странно она названа? Да нарвался там на психованного старикана, потому что погода была плохая, дачники не ехали, и старикан подумал, что он просто болтает, чтобы что-нибудь стибрить у него из избы. Но всё-таки в самый последний момент старикан сказал, почему так деревня названа, и муж, обрадовавшись маленькой интеллектуальной собственности, развернулся и поехал в противоположную сторону.

Черной деревня, оказывается, названа так потому, что там жили ассенизаторы Москвы. В бочках они везли содержимое выгребных ям. А поехал он в Козино, надеясь, что за совпартшколой сохранилась церковь. По приезде в Козино он увидел, что ничего не сохранилось. Бурьян, груда кирпичей. Взыскующему смысла духовной жизни некуда было притулиться. Постояв-погоревав, что церкви нет, он поехал дальше, в Нефёдово – спросить дорогу на Сходню, разработать маршрут на Ленинградское направление, где деревня его отчима. И уже были первые дома, только пустырь проехать, как навстречу ему два деревенских амбала с недружелюбными выражениями лиц. В их расхристанной жизни им сразу не понравился экскурсант.

– Тебе чего тут? – сжимая чешущиеся кулаки, спросил один.

Муж догадался, что правду сказать нельзя – побьют. Первый дачник приехал, вот бы его ухайдакать, а что после будет, – не важно.

– Я из совпартшкоы с занятий еду. Курсы председателей колхоза слушал.

И рубаха-апаш отчима как раз подошла. А они уже кулаки подняли с вожделением. А тут такое. Всё равно не смогли удержаться от досады, что бить нельзя, и со всей силы ударили ногой по велосипедной звездочке. Обнялись и пошли в сторону совпартшколы.

Пришлось искать камень, бить эту звездочку, чтоб как-нибудь до дома доехать, а то цепь соскакивала на каждый оборот педалей.

Кое-как поправив звездочку, он заторопился обратно, пока еще не огреб. Понял, что свободному художнику в деревне на престольные и прочие праздники лучше не появляться.

Вернувшись в Охабень, муж еще постучал молоточком по звездочке, повесил велосипед на стену и решил добывать интеллектуальную собственность, не выходя из нашей деревни: начал рисовать наличники трактового села. Это обычно гирлянда цветов, прихотливо перевитая другой гирляндой. Скрывает жесткость четверика окна, и даже не замечаешь их. И ловко так у него стало со временем получаться.

Охабень свою церковь тоже потерял. Там сначала, сбив купола, хлеб пекли, а в войну младшая сестра матери там работала. К сожалению, спилась – сахар и дрожжи дармовые.

Тогда же в войну старшая сестра матери (мать Оли) глотнула каустика. Тогда не мылом стирали, а каустиком. Хорошо ещё кое-что во рту было. Успела выплюнуть, а то было бы чего в желудке лечить. Лишнего она никогда не пила.

Уже давно они тут не живут, а в праздники мы собираемся. Особенно мне жаль младшую тетку – Настю. Все её трое детей – запойные. Моей матери они нравились. Приезжают да, на самогон, зато копают огород самозабвенно, забыв про семьи и свой дом, без роздыху и до конца копают. Потом напиваются, и кто куда делся – не важно.

А мой муж не угоден ей своими причудами.

Что еще хорошего в трактовом селе? Только библиотека – интеллектуальная собственность. И книжки всё хорошие, и никто их не берет, не читает. А он бы хотел почитать, да не умеет. Вот, например, Пастернака читает и не понимает – «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну…», а дальше – «Ты времени заложник, у вечности в плену…»

Мои старшие женщины

1

Диана Гурьевна и Раиса Федорова гуляли вдвоем плюс две собаки по собачьей тропе. Дорожка эта шла от моего дома между двух детсадовских участков к Поплавскому пруду с островком и ажурным мостиком, перекинутым посредине. Вокруг – меланхолические ивы усадьбы-коттеджа начала ХХ века. От усадьбы остались в памяти народной только фамилия хозяина, а сам коттедж развалили в семидесятых, когда микрорайон отделил это место для собственных нужд. Ивы пообломали раньше, мостик утащили ещё в революцию, а элегический прудик полчища алкающих выпить за открытым невдалеке магазином затоптали ногами, превратив в бесформенную лужу.

Неожиданно домоуправление собралось обустроить этот прудик для колясочных мам. Поставили лавочки в субботник. Но мам туда даже не подпустили. Это осталось за людьми алкающими, что и понятно. Агрессивные, они потеснили колясочных мам. Однако собачья тропинка устояла. Соседство, не больно дружелюбное, состоялось.

Вдруг мне приспичило проведать Диану Гурьевну и, не обнаружив её в квартире, я понесся на собачью тропу (а где ей еще быть вечером?) и нагнал как раз в точке прилегания собачьей площадки к этому самому прудику.

Беседа двух женщин была многоаспектна, и я не мог вставить ни одного слова. Сначала они спорили о том, можно или нет брать подарки учителю? Раиса Федоровна говорила: нельзя учителю брать подарки. Какой пример он подает этим? Он обессмысливает этим собственную работу с детьми. А Диана Гурьевна возражала: «Я столько отдаю этим детям, что зарплата вкупе с подарками не покрывает истраченной на них энергетики. Брала и буду брать подарки, никого не принуждая к ним, но и не отказываясь».

Зарплата у Дианы Гурьевны – от Министерства просвещения, а у Раисы Федоровны – от строителей-монтажников. Я учился у Дианы Гурьевны и знал, что это правда. Учителям недоплачивают. Весь класс вечерней школы – класс тихих улыбчивых пьяниц, – приходил к ней после работы как на приятный междусобойчик в переменах, а на уроках она была примой домашнего крепостного театра по программе великой русской литературы. О Наташе Ростовой она рассказывала часами. Домохозяйки из простых успокаивались и вдохновлялись на ее уроках. Они приходили сюда тоже после работы, но находились, в отличие от сидящих рядом мужчин, в диком раздрае. Им нужно было сидеть вечером с детьми, а политика партии настаивала на том, что потихонечку, не спеша, советский рабочий должен осилить 11 классов вечерней школы. Иначе он со своего места будет попрошен за несоответствие. И меня Диана Гурьевна приняла и стала тянуть по деликатной просьбе директора работать с оступившимися в обществе, чтоб на её уроках я приобщался к культуре и собеседовал с великими писателями. Ведь наша советская школа всемогуща и может бороться и побеждать дурные наклонности человека. Не так ли, раз государство всё оплачивает?

В этом споре я был на стороне Дианы Гурьевны. Да, если подарок бескорыстен, то он приемлем. Всё-таки зарплаты строителей-монтажников и Министерства просвещения ощутимо разнятся. И не в пользу Министерства просвещения.

Потом речь зашла о детях. Диана Гурьевна говорила о том, что жизненное назначение женщины – материнство, без него для женщины жизни нет.

Убежденность Дианы Гурьевны была похвальна. Учительская, позитивная, располагающая к общению тренированная улыбка являла её хороший характер и хорошее здоровье. А если взглянуть на Раису Федоровну – печальное грустное лицо, всегда затемненное какой-то дымкой, – свидетельствовало о человеке в настроениях неустойчивом, с проблематичным здоровьем. Та узкая профессия, на которой она держалась, заключалась как раз в отсутствии психологической нагрузки социального общения с людьми. Приходя на работу, она брала свои карандаши и бумаги и уходила на трассу фиксировать сделанное бригадой. Бригада тянула телефонные кабели по городу, а она ее работу документировала и сдавала в архив, для того, чтобы телефонный узел по бумагам, сделанным ею, планируя что-то, мог судить о своих возможностях в районе. И такая работа, Раиса Федоровна это чувствовала, – почти всё, на что она психологически была способна.

Обречь себя на маленького ребенка, на связь с ним в условиях тотального одиночества, которое ей выпало в жизни? Она не чувствовала в себе столько сил, чтобы тянуть ребенка одной и постоянно психологически контактировать с ним. А ведь надо еще будет воспитывать. А ведь надо еще будет удерживать переходный возраст с его обвалами, войной с родителями, с демаршами в шестнадцать лет – «я сам буду жить своей головой», как сейчас это происходит у Дианы Гурьевны с её сыном. Нет, она этого не выдержит. А если ребенок будет спрашивать, почему она обделила его отцом? Это и вообще мрак. Такого судилища от собственного ребенка она не хотела: моему здоровью это запредельно, тогда я сама развалюсь и попаду в ПНД, а я этого не хочу.

В этом вопросе я был на стороне Раисы Федоровны и против Дианы Гурьевны.

Раиса Федоровна жаловалась на одиночество, на крупное предательство подруги, на неожиданный возврат соседки в квартиру, где та была прописана, но не жила лет десять потому, что имела где-то в области деревенский дом. Единственная родственница – племянница соседки, раз старушка была еще бодра, сделала обоюдоприятный подарок: она содержала старушку у себя в квартире с тем, чтобы та подписала ей деревенский дом. И вдруг неожиданно для всех у старушки поехала голова. Конечно, племянница обращалась к врачам и те выписывали ей какие-то таблетки, что, конечно, задержало процесс дальнейшего исчезновения разума, но всё-таки этот момент наступил. И племянница не пошла на радикальные меры, не отправила её в дом престарелых, как ей советовали врачи, не отправила потому, что высоко и милостиво хотела додержать её до последней черты.

И никто бы её не упрекнул, если бы она пометила ее в дом престарелых, но она сама не могла так закончить со старушкой. Она посчитала, что пока нужно вернуть её в семиметровку и задружиться с Раисой Федоровной для того, чтобы та присматривала за ней из другой комнаты, а племянница навещала бы её по выходным, привозила бы продукты. Она даже смогла договориться с Раисой Федоровной вместе мыть и купать старушку один раз в неделю.

Раиса Федоровна согласилась на это предложение племянницы благодарно, потому что и сама получила вольную на целых десять лет на проживание в этой квартире. В эти годы она жила душа в душу со своей подругой по работе. И ей невыносимо было думать теперь в одиночестве, как подло предала её подруга. Пусть будет хоть какая-то живая душа, если уж судьбой ей не назначен ребенок, отвернулась подруга, а сверх того именно в это же время пришла совершенно нереальная, ни для социума, ни для нее самой ничем не обоснованная, упоительная любовь к раздолбаю-сантехнику из домоуправления.

Всё это сгрудилось в её душе, и она, чувствуя безвыходность своего положения, спрашивала Диану Гурьевну, как учителя по профессии и опытного педагога, правильно ли она мыслит? Нужна ли ей собака в ее положении? Она была безмерно счастлива, что судьба свела её с таким необыкновенным человеком, как Диана Гурьевна, и спрашивала её совета как опытного собачника.

– Да, Раюнь, – сказала Диана Гурьевна, – в твоем положении собака – первое дело. И я помогу тебе в её воспитании и обрисовке всех требований, которые предъявляются новичку.

Вообще-то я думал, что Диана Гурьевна в квартире или здесь, на собачьей площадке, одна. Но я никак не предполагал, что у них столь бурная беседа. Я даже забыл, что именно хотел обсудить с Дианой Гурьевной по нашей традиции обсуждать вечером какие-нибудь литературные темы. Я ждал паузы, чтоб хоть что-то сказать, а паузы всё не было и не было. И вдруг у Раисы Федоровны сверкнуло в разговоре название деревни – «Раздоры». В том смысле, что там её родовой дом.

Диана Гурьевна закурила, мельком посмотрела, где её Катя, которой она никогда, как благовоспитанной девочке, не делала никаких замечаний, и пошла дальше, не реагируя на мой восторженный вопрос, обращенный к Раисе Федоровне: «Вы родились в Раздорах?»

Мы тут все приезжие: мой папа из деревни у Шевардинского редута чуть ли не в Смоленской области, мама – из посёлка оренбургских казаков под Ташкентом, Диана Гурьевна – совершенно обрусевшая якутка с Тунгуски, да и не жила она там никогда, это отец её жил там в молодости, значит она – московская якутка. А тут, в пятнадцати километрах от микрорайона, у человека родовая изба. И в паузу, вместо того, чтобы сказать что-то Диане Гурьевне, я говорю Раисе Федоровне: «Вы собираетесь в выходные в свою деревню? А возьмите меня с собой! Мне интересно было бы посмотреть!»

Раиса Федоровна переводит взгляд на Диану Гурьевну, мол, не будет ли каких-либо комментариев? Но та – как в рот воды набрала. Тогда она уже от себя лично, в свете выученного назубок в московском КБ поведения отвечала: «Да-да, конечно, звоните мне, мы сговоримся. Это дело посильное. Поедем».

Не знаю почему, но Диана Гурьевна опять не прореагировала, а в воскресенье вечером, после моего возвращения, разразилась руганью:

– Ох, и подлый же ты, Акимка, ненавижу тебя. А её презираю. Как вы могли одни, тайком, ничего не сказав, уехать без меня?

– Вас предупреждали.

– Я не слышала. Если бы вы позвонили и сказали, что едете – я бы обязательно поехала.

2

Во как мне повезло! После вечерней школы я оказался в одном доме со своей учительницей. Она заработала квартиру от завода, поскольку учила его рабочих, а наш старый жактовский дом сломали, и мы с матерью – десятипроцентники – вселились в тот же заводской дом.

Раиса Федоровна жила в пятиэтажке напротив, ей дали от Московского телефонного узла комнату в двухкомнатной квартире. И эти два адреса стали моим Новым Отрадным в интеллектуальных попытках поступить в университет.

В назначенный день, скатившись на лифте с девятого этажа нашего общего дома, я забежал за Раисой Федоровной и Чебурашкой, и мы потопали по нашей Парковой улице до конца, то есть до пересечения с Красногорским шоссе. Перешли его тропочкой по дубраве у Подушкинского шоссе. Оба шоссе начинались не вдалеке от правительственного поворота с Можайской трассы и лучами расходились в разные стороны. Раиса Федоровна взяла на руки Чебурашку, чтобы не нервировать шофера, мы вошли в автобус и поехали строго на север, обгоняя в скорости направляющуюся туда же своими путями по лесу нашу знаменитую речку Самынку, о которой в первом классе нам говорил географ.

Проскочив Подушкино, а потом и замок с санаторным посёлком Барвиха, мы подъехали к одноименной железнодорожной станции, развернулись на конечной и вышли из автобуса, значительно опередив движение Самынки, которая примерно в том же месте впадала в Москву-реку.

До этого места мы дошли с географом во втором классе посмотреть ледоход, но неудачно. Приехали, а лед стоит, не идет никуда. Двести метров вспять – могила неизвестного летчика. К нему мы тоже ходили во втором классе, что произвело на нас, мальчишек, сильнейшее впечатление. Пусть неудавшийся ледоход, зато здесь был прибит к столбу настоящий винт от самолета и сам летчик стоял в полный рост в унтах и меховом комбинезоне с волевым сосредоточенным лицом и с официальным планшетом на боку. Географ рассказывал, как он бился в неравном бою с немецкими самолетами, не пропуская их бомбить Москву.

Пока Чебураша, недавно взятая умная дворняга, отбегал по нужде, Раиса Федоровна заметила мне на мои детские воспоминания: «Куда летел летчик – никто не знает, потому что он летел по линии фронта, не нападая и не защищая никого, а видимо, с каким-то другим отдельным заданием, и скорее всего сшибли его наши зенитчики, которые действительно стояли на подступах к Москве и не давали бомбить город. Какое было его задание – неясно».

Шоссе «Подушка» вливалось здесь в «Успенку», идущую по правому берегу Москвы-реки. Раиса Федоровна опять взяла на руки Чебурашку, чтобы не нервировать сидящего в стаканчике правительственного милиционера, и опустила только на тротуарчике сбоку. Дальше мы пошли вдоль Успенки.

В преддверии университета мне очень хотелось найти тот участок в дачном посёлке Барвиха, где Алексей Толстой писал своего Петра, и читать там его текст. Ах, как здорово у него написано о первой поездке Петра в Европу. О встречах с европейскими монархами, о нравах. Молодо, задорно.

Ай-яй-яй, торопыга! Тебе придется остановиться на своем тексте, а не вдохновляться чужим.

Это был самый северный край моего детства. Дальше я никуда не ходил. И надо же – как раз здесь было начало детства Раисы Федоровны. Стык-в-стык. Меня это поразило. За этим виделся какой-то большой смысл.

– Вся земля у нас была раскопана и засажена картошкой, – сказала Раиса Федоровна, указывая на маленький клочок земли рядом с изгородкой. – В войну и позже везде была такая бедность, что ничего не оставляли. А это бывший наш объединенный сельсовет, на несколько деревень, – показала она на поместительный, аж в пять окон, деревянный дом, теперь довольно ветхий. Да и то сказать – машины снуют, всё на дороге. За ним уже выстроили небольшой дачный домик, а этот и ломать жаль, и жить непригодно. Стоит себе вроде муляжа.

– А это, – пройдя несколько вперед, сказала Раиса Федоровна, – наш новый сельсовет.

В противоположной стороне в конце выгороженного заборами коридорчика виднелось белокаменное одноэтажное добротное строение, являвшееся новой экологической постройкой для власти.

– А это наш памятник погибшим в войне односельчанам. Там и папа мой записан. Серов Федор Иванович.

Когда дорога была тележная, подумал я, дом ставили рядом с дорогой, чтоб сбрасывать мешки. А в машинное время у дороги строить нельзя. Вот дом властей и передвинули, а то задохнешься.

Что-то невероятно оазисное зазеленело вдали, а в середине – огромный белоколонный дворец.

– А это Архангельское, – поймав мой взгляд, сказала Раиса Федоровна.

– Надо же! Никогда с этой стороны его не видел и даже не узнал. Как он странно выглядит оттуда!

– А я со школой в детстве туда ходила в музей. И там было написано, что хозяин усадьбы был страшный крепостник и замучил десятки своих крепостных крестьян. А недавно я пошла в тот же музей со своей подругой – написано, какой Юсупов просветитель, как он заботился о русском усадебном искусстве, какой он замечательный собиратель картин и скульптур. Ничего не понимаю! Как так можно об одном и том же человеке?

Дальше, выйдя за пределы Барвихи, мы пошли в сторону Москвы роскошным садом по обе стороны дороги. Какой прекрасный образ обещанного коммунизма был найден Хрущевской оттепелью! Вот едешь ты домой с работы, вкушаешь яблок прям тут же, на дороге, без магазинов, продавцов, очередей, денег, а потом едешь дальше. И так по всем направлениям. Как приятно было надеяться лет двадцать назад, что это всё-таки будет. Главное – образ найден. И народ поверил в реальность мечты о счастливой жизни.

А через двадцать лет появился в противоположной стороне от Москвы, у станции Усово, тут недалеко, – второй образ в том же духе. Мол, остановишься ты и подойдешь к молочной ферме. Выйдет доярка – предложит тебе кружку молока. А заодно дети твои посмотрят на коров – холеных, сытых, рекордсменок по надоям.

Яблони выдержали двадцать лет без ухода и без подкормки, а коровы – нет. Пустой коровник стоит, бурьяном всё поросло. Две башни вроде средневековых для кукурузного силоса – тоже пустые. И чтобы не смотреть на такой разор, а может быть, выучившись в других походах не отчаиваться от несовпадения газетного и реального, я принялся думать о своем тексте. Не надоедать же на походе человеку. Он сам должен сказать, что хочет, вспомнить свое.

Я ведь как думал? Большая река, на берегу много домов – это деревня. А тут ни реки, ни домов нет, одна дорога, один бурьян. Как в Знаменском или Ильинском по этой ветке.

– Я сейчас к тетке зайду, – сказала Раиса Федоровна и ушла на сорок минут.

Я даже понять не мог – чего там сидеть сорок минут? Вот я подошел к своему дому в микрорайоне. Там лавочки. Старики сидят. Здрасьте, здрасьте, что спросят – ответишь и домой идешь. Это всё. А здесь – иначе. За всё то время, которое она отсутствовала – месяц, три месяца или три года – неважно, она с теткой должна была обсудить все деревенские новости. Я-то на лавочке никого не знаю, а они – всех жителей тридцати пяти домов не только знают, но и живут всеми жизнями всех домов. И своими жизнями, и жизнями родителей и жизнями детей других домов. Да и правда – полдеревни родственников. Кто – по отцовой, кто – по материнской линии, а кто и между собой породнился.

А потом бывает, что у человека склад характера к беседе приспособлен. А к старости да на пенсии такие способности обостряются. Ну, если Раисе Федоровне – сорок, значит тетке не меньше шестидесяти. Значит, огородничает и тоже выбирает, с кем обсудить новости деревни. Наверное, одинокая, и Раиса Федоровна тоже одинокая и в отрыве от своей деревни. Да еще так далеко, что доехать можно только в выходные. А если цепляются соседние события – сорок минут еще очень скромно, чтоб не обидеть того, кто всегда дома и всегда в курсе деревенской жизни.

Ничего этого я в голове не держал. А ведь это огромная словесная культура, ритуал – прийти и причаститься к новостям деревни, чтобы всех-всех деревенских увидеть, как в волшебном зеркале – кто, как и с кем живет, по каким правилам и прочее, прочее, прочее. Ведь телевизор пришел во второй половине их жизни. Они привыкли весь мир передавать через слово, а следующее поколение перекладывает общение на радио, телевизор, смартфон.

Тогда я так рассердился за эти сорок минут на нее, что некоторое время не хотел с ней разговаривать. А теперь жалею: видимо, я сказительницу пропустил. Не сказочницу, но всё-таки сказительницу. А если бы я догадался тогда, что это сказительница, только догадался бы – я бы попросился во второй раз поехать именно к тетке. А так Раиса Федоровна, выйдя, извинилась, и мы вроде бы двинулись дальше.

И тут почему-то на глаза непрошено выскочила деревня, да вплотную, да перпендикулярно к дороге, с деревенскими синими лужами в автобусных промоинах, с комарами над ними. Я даже не успел опомниться от лобового удара с ней.

– Вот он, наш дом, – сказала Раиса Федоровна.

И я обмер. Боже мой! Дома-то нет! Я-то ехал к старому, деревянному, с большими окнами, наличниками, с просторной терраской, с мезонином, с трубой на крыше и вычурным дымоходом над ней. Это всё, оказывается, сломано, а я не удосужился спросить до поездки. Сломано, выкинуто, в лучшем случае – только использован старый фундамент. А то и он не пригодился. Словом, стоял очень практичный, ремесленно выверенный сарай с окнами, ни к какой деревне культурно не относящийся. Это было так обидно. Но ситуация не жалела меня и дальше.

– А! Приехала! Сестра моя старшая! Да еще с молодым ухажером! – прозвучал напористый женский голос, и мы, почему-то с угла, вошли в калитку.

Раиса Федоровна, так же, как в первую встречу с Дианой Гурьевной, строго держалась выученной где-то старомосковской манеры общения и ни на какие колкости не ответила.

Не люблю я угловых калиток. А если это на своем участке – это даже нелепо. Какая-то кособокость. Но внимание мое привлекли пышные парковые дорожки, выложенные безукоризненными дерновыми квадратами по бокам и густо посыпанные желтым речным песком посередине. Младшая сестра Раиса Федоровны, по-деревенски обеими рукам опершись на лопату, продолжила свои ядовитые речи, нахально глядя на нас во все глаза и намекая тем самым, кто в этом доме хозяин.

– И сестра-то ей не сестра, и здороваться-то она не здоровается, и не знакомит, с кем пришла, чего пришла!

Раиса Федоровна шла спокойно, глядя впереди себя, и ни на какие реплики не отвечала.

– Нет, ну ты посмотри! Идет – как в рот воды набрала, – не унималась младшая, как бы приглашая всю улицу и всех соседей рассудить их. – И не поздоровается, и не познакомит! И слова лишнего не скажет!

Раиса Федоровна упорно молчала, идя куда-то за дом, не останавливаясь и глядя перед собой. Я подумал, наверное, зря я сюда приехал, зря напросился. Стал невольным катализатором их резких отношений. Надо было сначала подготовиться, спросить, есть ли дом, спросить, ладит ли она с сестрой, спросить, не отягощу ли я её своей просьбой, а не нестись с бухты-барахты. Может, и вообще лучше было пригласить её в город в музей Тропинина? И полюбоваться там на идеально красивых, благонравных и улыбчивых крепостных крестьянок ХIХ века, одетых то в туники древне-греческих цариц, а то в одежды барынь, трогательно сидящих с букетами цветов или канарейкой в клетке. Потом прогуляться по набережным и всё о деревне поспрошать. Зачем в эти скандалы влезать? Женщина просто ярится, надирается. Что может быть после этого в её доме, кроме открытого скандала?

Но оказалось, я ошибся. Как только мы зашли за угол, перед нами предстала вне всякой логики пристроенная к дому комната Гретхен. Я сразу её узнал, хотя входная дверь находилась с противоположной стороны. Я узнал её раньше, чем мы подошли к двери. Да, это комната одинокой Гретхен из «Фауста». Комод, перенесенный каким-то чудом сюда из старого дома и на нем женское зеркальце, впитывающее всю светоносность и благоухание июльского полдня, когда солнце пробивает яблоневые листы и одновременно излучает всё это обратно в природу, но уже в мистическом ключе, как у Тарковского. Кровать, стул и больше ничего.

– Я сбегаю, поздороваюсь, узнаю, что да как. Ты здесь пока посиди, а потом мы с тобой на усадьбу сходим, – в жанре своей комнаты Гретхен, легко проговорила Раиса Федоровна и убежала.

Из малинника вышел очень рослый, губастый мальчик с удочкой, восклицая: «Тетя Рая, тетя Рая! Смотри, сколько я рыбы поймал!» и исчез за углом. Потом с корзинкой в руках мелькнуло девичье личико. Проворковало: «Раюнь! Раюнь! Малины хочешь?» и опять скрылось в кустах.

Прибежала Раиса Федоровна:

– Сестра зовет нас чай пить. По-деревенски отказываться не положено.

Мы пошли в дом. Там, как я и думал, вся домотканая рукодельная крестьянская культура – всякие подзоры, занавески, полотенца – давно уже были выброшены на помойку и заменены удобным ширпотребом – мягкий диван, телевизор на тумбочке и стол под клеенкой.

Хозяйка дома, младшая сестра Раисы Федоровны, продолжала бросать взгляды громовержицы, но уже в мягкой гостевой форме, как бы озадачившись: а вдруг Райка действительно спятила и проваландается с этим не пойми чего лет десять? Прости мою душу грешную! На серьезный брак это не тянет, а придется как-то все десять лет к нему обиноваться? Не лучше ли подать к чаю несколько льстивости? Выспросить заранее у него самого – что он за человек?

– Вы что, работаете или учитесь? А мама у вас есть? А приводов в милицию нет? Ах, женаты? А развода с женой нет? Или, может, врачи вам что говорят нехорошее? – поставив локти на стол, пытала она меня. А что делать, если я ей за мать теперь? Да, Райка у нас такая, за ней приглядывать надо, она у нас слабохарактерная. А может, вы пьющий? Может, вас на порог нельзя пускать, а мы с вами тут миндальничаем? Может, вы загубите её? Она у нас за глазами. Приехать к разбитому корыту? Мы не согласны.

Ну, и всё в том же духе, немного завуалированно, как бы шуткой. Ведь если по-серьезному – Рая возмутится, а тут как бы деревенский разговор к чаю. Всё и сошло вприкусочку.

А так как я не первый год собираю культурные артефакты, привык уже: как ни подходи к людям – никогда не угадаешь. Вот у жены моей – большое трактовое село, невероятной красоты наличники на домах. Я специально выучился рисовать наличники. Там мотив интересный был – лилии. И так плавно одна в другую переходят.

Стою на дороге в трех метрах от изгороди. Рисую. Выходит хозяйка: «Чего ты стоишь?»

Я говорю: «Рисую наличники».

Не верит. Стою, упрямо рисую, понимаю, что по её логике – я должен был зайти в дом, постучаться, объяснить, что я хочу рисовать наличники. И была бы немая сцена взаимонепонимания: «Ты всё врешь, ты не за этим пришел, ты спалишь мой дом!»

Другого в деревне я не слышал. Поэтому я стою на дороге, ни с кем не разговариваю и талдычу: «Я рисую ваш наличник». И люди уходят в дом и из-за занавески наблюдают, когда я закончу и куда пойду.

И здесь я молча пью чай, не обинуясь к Раисе Федоровне ни с жалобами, ни с беседой. А потом мы уходим. Это единственный момент, когда мы порознь. Но как только мы выходим, меня сразу обуревает радость. Как хорошо, что мы всё преодолели! Слева прямо на нас глядит восхитительный дровяной сарайчик, который я в этих местах не видел. Вот это да! По габаритам он напоминает обычный городской платяной двустворчатый шкаф. Может, чуть-чуть поглубже, чтобы вошло две поленницы (в платяном – полторы), из досок, и немного повыше. Понятно, стоит на ножках – на случай половодья. Две дощатые некрашеные дверцы с восхитительным рисунком пропиливанием. Краска-то быстро слезет, а тут вентиляция воздуха – дровам сохнуть надо.

Дальше через сад, к самому заднику – всё так, как я сказал: посреди изгородки – задняя калитка. Стало понятно, почему деревня стоит к трассе перпендикулярно, а не вдоль нее. Оказывается потому, что там течет речка. Она такая же маленькая, как наша Самынка, но покороче раза в три. Словом, речками их называют только местные, а в картах они значатся притоками Москвы-реки. Речка небольшая, из нее берут воду для полива огородов. Она течет из Ромашковского пруда, большого, как озеро.

– Воду для питья мы из нее не берем, потому что ниже пруда стоит районная больница и в речку сползают всякие бяки, – сказала Раиса Федоровна.

– А когда мама умерла, – вернулась Раиса Федоровна к комментариям по чаепитию, – сестра предложила мне старый дом сломать, а новый поставить пополам. Конечно, ей хорошо было рассуждать за таким-то муженьком. Тихий, работящий да профессия – шофер. Всё сам привезет, всё сам построит. А мне одной? Тогда я уже на узел перешла работать, мне дали комнату в пятиэтажке напротив вас. И я рада была не знаю как, что наконец-то свое отдельное жилье получила, ни от кого не зависящее и прежде всего от деревни. В МИИТЭПе, где я сначала работала – подавай-не подавай заявление – не строят. Получишь к пенсии, никак не раньше. А тут дали через два года, да у меня как раз подруга в Узле образовалась. А тут еще соседку Ольгу Ивановну взяла к себе племянница. Никакого полдома в деревне я не хотела – это же опять выстраивать какие-то отношения с сестрой, в каком-то смысле опять возвращаться в зависимое детство. А я этого не хотела. Хотела жить на своей жилплощади и своей дружбой. Я была уверена, что дружба меня не подведет. А об Ольге Ивановне я думала не больше, чем её племянница. Успокоится старушка – да и всё. Однако прошло не так уж много лет, как дружба меня подвела. И Ольга Ивановна вернулась от племянницы. Там еще кой-какие вопросы с мужчинами совпали, и я поняла, что мне срочно нужен какой-то выход. А куда? Санатории я не люблю. На море – не тот возраст, на дачу – не о чем говорить – денег нет. Пришлось позвонить сестре и поклониться.

– Нельзя ли, говорю, какую пристроечку мне сделать к вашему дому? Я на дом не претендую и на участке мне ничего не надо. Раза три-четыре в месяц приеду, вам не помешаю. Ну, нехотя, согласились. А муж даже взялся помочь эту самую пристроечку наладить в свой отпуск. Милостивый поступок. А так как я не злоупотребляла своими поездками в деревню, то они перестали подозревать меня в каком-то тайном умысле и даже стали помогать доезжать туда на их машине. Они на Рабочем посёлке живут. Через Ромашково или через Одинцово – примерно одно и то же. Так я и вернулась в свою деревню. Эта роща – бывшая усадьба Поповка и её парк. В революцию её растащили и подожгли. Хозяева убежали. И всё это за 70 лет одичало и стало выглядеть некоей рощей. Хотя и сейчас можно найти когда-то посаженные кусты крыжовника. Он тоже одичал, но ягоды всё еще съедобны. В детстве нас посылали летом ягоды собирать. Пока бидон не наберешь – не приходи домой. Голод, нигде ничего нет. А с этого крыжовника делали варенье на всю зиму. Возможно, купаться тут было хорошо. И от города не так далеко. Но теперь поставили рублевский коллектор для города – вода поднялась и затопила все пляжи. И купаться не разрешено – санитарная зона. Мутить воду нельзя перед коллектором. Милиционеры на моторных лодках ездят и в громкоговоритель кричат об этом.

– Да, в деревне без купания летом – как-то странно даже.

– Да ничего, взрослым не нужно, в душе обольются. А дети на велосипедах на Ромашковский пруд ездят.

– Да, парки, усадьбы пропали, а подъездная аллея, – вновь продолжила она свою мини-экскурсию, – сохранилась, хотя и одряхлела. Её в фильме «Анна на шее» снимали. Наша достопримечательность. Сама я теперь люблю приехать сюда и загадать: какой будет год для меня? Если увижу цветную бабочку – то год будет хороший. А если белую – то плохой.

На этом мы развернулись и инстинктивно пошли задами деревни до железнодорожного вокзала, невольно перекидывая взгляды на ту сторону железной дороги, где город, не знаю – арендовал или завладел? – несколькими крупными лесными массивами под зоны отдыха западных районов Москвы. А что? Железная дорога не перегружена. Очень удобно. И как это по-советски! Человек не связан ни с недвижимостью, ни с далекими переездами в санаторий или на Черное море, а просто, если он здоров и хочет поддерживать здоровье, то выезжает на выходные на целый день один или с семьей в группы по интересам. Чаще всего это волейбол или обед на костре.

Приезжали целыми проектными институтами, учебными заведениями, школами. У всех были свои места, облюбованные десятилетиями. И казалось, не могло такого быть, чтобы Раиса Федоровна не заходила туда и не попытала там своего городского счастья, само приехавшего в деревню.

Но чувствовалось, что сил прогуляться по этим местам или хотя бы обсудить такие темы – у нас уже нет. Во всяком случае, на этот день. Да и Чебурашка устал с непривычки. И мы вернулись домой.

Правда, Раиса Федоровна успела рассказать про довоенный еще вокзальчик «Раздоры», в котором для дачников устраивались фото – и художественные выставки. Теперь-то там никакого вокзальчика не было. Так, небольшая кирпичная касса. И я успел сказать ей, что, видимо, это еще традиция ХIХ века, когда в Царском Селе на вокзале в ожидании паровоза устраивались музыкальные концерты для высшего общества.

Дома у Раисы Федоровны мы поставили чай. А тут звонок от Дианы Гурьевны:

– Как вы могли? Нет, как вы могли, ничего не сказав?

Раиса Федоровна:

– Мы говорили, что мы поедем.

– Нет, как вы могли? Если б я знала!

Я встал, не дожидаясь чая, и пошел к Диане Гурьевне узнать, что там.

Диана Гурьевна лежала в кровати с оскорбленным видом.

– Ладно, – сказала она, – я тебя прощаю, а её – никогда в жизни.

Я вернулся к Раисе Федоровне, и мы начали пить чай. Вдруг звонок в дверь. Раиса Федоровна пошла открывать. Вбегает в куртке Диана Гурьевна и начинает опять свое: «Как вы могли!».

В конце она строго, по-учительски сказала Раисе Федоровне, чтоб больше этого не было, постояла немного и ушла.

Мы попили чай с Раисой Федоровной, и она пошла извиняться и пить чай к Диане Гурьевне. А я пошел домой.

Дома я еще раз, немного нервически, поел и лег спать, жалея, что я не спросил ее ни о дедушке, ни о бабушке, ни что об их роде было слышно и запомнилось. Я даже не спросил, тетка-то ваша – с какой стороны? Со стороны отца или со стороны матери? Но что-то говорило мне, что, скорее всего, тетка – со стороны отца, раз он, отец, любил старшую дочь, и она помнила, как он в холодной талой воде весной 1941 года пускал бумажные кораблики перед окном, чтобы развлечь их, детей, чтобы они не выходили на холодную улицу.

А потом он ушел на фронт и даже прислал письмо, что всё нормально, идем бить врага. На фото – он с жителями прифронтового села, лошадь, телега, поклажа. Все очень благодушны, думают, что это, скорее всего, – недоразумение, а не какая-то война. А потом пришла похоронка.

3

– Знакомый моего знакомого – всегда мой друг, – сказала Раиса Федоровна свой первый афоризм на собачьей дорожке после того как я сумасбродно спросил ее позволения, раз у нее где-то рядом ее деревня, свозить меня туда. Мне нужно было представить образ живой деревни именно в то время, когда многие в литературной среде рассуждали о деревне абстрактно.

А в самой деревне Раиса Федоровна сказала второй свой афоризм – «Даже родная по крови сестра – мне не друг».

Приехав домой, по инерции одинокого человека, радующегося незаинтересованной, немеркантильной беседе, она продолжила разговор об отце.

– Я лицом в него. Бесхитростный и бескорыстный человек был, а мать – наоборот, была властная, корыстная. Любила младшую сестру – та в нее и видом, и характером. А меня недолюбливала.

Судя по картине, висевшей на стене ее комнаты: паровоз на фоне украинских хат, её мать была с Украины.

Значит, она была солдатской дочерью, а Диана Гурьенва была дочерью полковника? Как сойдутся на собачьей дорожке – так друг друга не понимают.

Третья собачница – Юля со своей собачкой Ингой – была уборщицей у первого секретаря горкома партии Чистяковой и с ними никогда не гуляла.

Я сидел по вечерам у Дианы Гурьевны и как картежник в карточном клубе слушал ее истории одну за другой, не зная меры. Но потом ее сын женился, жить ему было негде, и на первый случай он с женой стал жить у Дианы Гурьевны на кухне.

Я перебрался к Раисе Федоровне, чтобы слушать ее истории. А истории её были про три попытки выйти замуж и про три женские дружбы.

Слушал я, видимо, не зная меры, чем раздражил Диану Гурьевну.

– Что ты в ней нашел? Чего ты туда ходишь? Я тебя не понимаю. Конечно, мне надо с ней дружить, раз мы собачники, но все ее рассказы – это такая тоска. Как ты можешь это слушать?

Да, конечно, Диана Гурьевна была звездой. И ее уроки в вечерней школе были незабываемы, и все заводские ребята, приходившие после смены на ее уроки, видели это. И она продолжала дружить с ними после окончания вечерки. А поскольку у нее не было мужа, она советовалась с ними по поводу памятника отцу-полковнику, похороненному на аллее славы в Подгороднем, и заводские ребята всегда приходили ей на помощь.

Если что нужно было Раисе Федоровне, то с большими оговорками и резкими выражениями сестра привозила своего мужа. На кладбище в Ромашково много дел было. Но сестрин муж – не дойная корова. Единственное, чем могла Раиса Федоровна отблагодарить сестру – это заняться племянником, пока он был в школьном возрасте. Высшее её достижение – возила племянника в Петербург и знакомила с Авророй. А высшее её достижение в его армейский период – слала ему посылки в Германию, в надежде, что после демобилизации он продолжит с ней дружить семьей. Женится, родит ребенка и будет некоторым образом относиться к ней, как и к матери, на равных. Она ждала этого. Но получилось другое. В Германию попали наркотики. Племянник вернулся из армии полной развалюхой. Его и отец с матерью добрым словом и крепким ремнем не могли привести в чувство.

Тогда она взялась за племянницу. У племянницы, как только она заневестилась и вышла замуж, случилась беременность. Муж сказал:

– Делай аборт.

Все были в ужасе: и ее мать, и Раиса Федоровна. Все отговаривали ее.

А племянница стояла на своем:

– Раз муж просил – я сделаю.

Все подумали – либо она чокнулась, либо она потеряет мужа тут же, как сделает аборт.

Но все ошиблись. Действительно, с ней он закончил телефонное образование в техникуме, и их, как молодую пару, пригласили в Ирландию. Работать. Они работали там по контракту, а Раиса Федоровна посылала им детские книжки. Тогда с детскими книжками было плохо, и она просила своих знакомых достать их для ребенка, чтоб не забыл русский язык. Прогнозы родителей не оправдались. Жили они хорошо, и всё у них сложилось.

Это была хорошая страница семейной жизни Раисы Федоровны по сравнению с прежней, не удавшейся с племянником.

Исчерпав всё в семье, она вынуждена была перейти к своей дорогой (когда та отсутствовала в этой квартире), а последнее время проклинаемой (когда присутствовала) соседке. Но Ольга Ивановна не только досаждала ей, но и выучилась гулять с её собакой Чебурашкой.

Я ехал, чтобы услышать историю её жизни в деревне. Это не очень получилось, зато я внимательно проследил городскую жизнь Раисы Федоровны. А именно: три с половиной ее любви.

Начнем с половинки. Она – уже в девушках, уже училась в телефонном техникуме, социальное положение незавидное – студентка, маленькая стипендия. А он – по деревенским меркам – большой чин – землемер. От него всё зависит – какая твоя усадьба будет, какую усадьбу тебе можно заполучить, если ты будешь дружить с землемером и класть ему на ладонь. Правда, он пожилой и для Раисы Федоровны – не интересный собеседник, потому что ему вся жизнь – стара и понятна. Эта жизнь – деревенская. А ей хотелось новой жизни. А новая – только в городе. И потому не хотела она слушать его.

А он за чаем, поставленным младшей оборотистой сестрой, уходившей, чтобы не мешать предсвадебному монологу пожилого человека, объяснил ей концепцию обеспеченной жизни в деревне:

– Если ты за меня выйдешь – будешь иметь свой дом, свою прислугу. Стирку да уборку не будешь своими руками делать. Найму. По деревне за три рубля удавятся. А я им платить буду. В шелках у меня будешь ходить.

Землемер предложение сделал за чаем, а она, не допив чай, встала и ушла. По деревенским нравам того времени (50-е – очень махровые времена) – этого было достаточно, чтобы человек, уважающий себя, больше не настаивал.

Это не освободило ее от неудовольствия младшей сестры.

– Богатый жених! Жить будешь хорошо! Чего строптивишься?

Раиса Федоровна и здесь промолчала.

А сестре нельзя было смалчивать. Так в деревне нельзя, надо глаза выцарапывать – тогда отстанут. А она этого не сделала, ее и попрекали потом всю жизнь.

А у Раисы Федоровны перед глазами стояла руководительница из телефонного института. Бог знает, из какого далека она приехала! Сама всего добилась!

Так считала Раиса Федоровна. Но руководительница как раз по шла на сговор со стариком. Он ее сделал и начальницей и женой. Но на одном условии: в субботу-воскресенье он будет кататься лыжах.

Однако начальница влюбилась в своего подчиненного Васю. Его она постоянно задирала, хотела, чтобы он всегда был при ней. А на Васю украдкой глядела наивная деревенская девушка Рая и надеялась, что тот сам ей всё предложит.

Раиса Федоровна обожглась и в дружбе и привязанности. Все видели её обожание и похохатывали. Вася был первой её любовью.

Со стыда она написала заявление об увольнении по собственному желанию и быстро убежала работать на телефонную станцию.

А потом перешла через рельсы на сторону, противоположную деревне. Там несколько километров леса городское начальство выделило всем районам Москвы для волейбольных площадок.

Интересное там было: городские на отдыхе. Там она познакомилась с офицером, который говорил, что любит спорт, но также не равнодушен и к ней, но что он все-таки женат, но жену не любит, а хочет любить ее, невинную девушку, и много бы за это дал.

Но Рая не чувствовала в себе сил быть чьей-то соперницей. Это ей претило. Хотя он долго настаивал. Но потом все-таки исчез.

Поэтому всё сосредоточилось на том прозаическом месте, которое называется Телефонный Узел в городе. И надо же было такому случиться, что туда же пришла новенькая, и они как бы взялись вдвоем руководить отделом – телефонистками, монтерами.

Они безбедно жили, душа в душу, года два. Но у них была разница в том, что одна была не замужем, а другая была в браке.

Поначалу это даже не замечалось. Они часто проводили время вместе. А когда Раисе Федоровне дали комнату в коммунальной квартире в Подгороднем, то они проводили у Раисы Федоровны праздники, потому что соседка была увезена. И когда солнце в четыре утра выходило, и еще не была выстроена прачечная, они встречали рассвет вместе. Очень ей нравилось дружить и на работе, и в свободное время.

Казалось бы – работа есть, дружба есть. Что еще для счастья надо? Но тут оказалось, что в другом отделе появилась вакансия. Вывесили объявление – требуется. Но никто не пришел на эту должность. Тогда начальник вызвал их обеих и предложил одной из них остаться, а другой перейти на новое место.

Они обе бурно отказались, не желая ломать свою дружбу. Другой отдел – другие требования, а здесь всё под дружбу заточено – работа, и подмога друг другу. Начальник сказал – не хотите, как хотите, я буду искать туда человека. Но человек не нашелся. И добродушного начальника начала «кусать» эта вакансия. И он, вызвав подругу, сказал ей:

– Хочешь улучшения жилусловий? Бери этот участок. А по-другому – не получишь никогда.

А у той – муж и дети растут.

Предложение подруга приняла. А куда деться?

Для Раисы Федоровне это был страшный удар, и она не простила ей до конца жизни.

Пообижавшись, Раиса Федоровна оставила свою подругу в покое и влюбилась. А что еще делать одинокому человеку?

Он любил помпезность.

Прийти в ее большую комнату в пятнадцать метров, сесть на стул, смотреть на всё начальническим взором и перебалтываться о том о сем. А она мечтала кинуться ему в ноги и сидеть, преданно глядя ему в глаза. И больше никого и ничего, кроме него, не знать.

А он спрашивал в такие минуты:

– Ну что ж? Сватов засылать?

– Да подожди ты, – вдруг опамятовав, испуганно говорила она.

Женат. Денег безмерно. На любом углу, в любой квартире, где засор, дают деньги, потому что он – безотказный слесарь. Взять деньги его просто умоляют. Правда, прийти надо всегда сейчас и срочно, а то их заливает.

Женщины сами вешаются. И баловник он. Поэтому она любила его инфернально, не в конкретном контексте, а как свою мечту. Может быть, не исполнимую. До первого случая, до первого столба, когда жизнь встряхнет ее, и она поймет, что даже заявку на такого мастера в домоуправлении ей не дадут оформить. Жена выдерет волосы.

Она некоторое время, принимая его ухаживания, выучилась думать, как придут и будут выдирать волосы. А потом и это ей надоело. Она сделала решительный шаг и рассталась с ним. Вернулась к себе на телефонный узел и, чтобы прекратить жуткий раздрай со своей подругой, с которой начальник их рассорил, не стала тягаться, кто больше виноват, а попросилась к одному мужичку.

Этот мужичок был единственный человек в Узле, который мог сказать начальству – «Вот этого – ко мне!» И того человека переводили. Потому что их распря с подругой, устроенная начальником, перешла в очень взрывоопасную зону.

Он был начальником над новой территорией телефонной станции. Тогда это было Строгино. То есть они клали кабель по всему району, и им нужен записатор – что сделано. Эту бумагу сдают в архив, чтобы когда заселят район и жители будут нуждаться в телефонах, знать, с какого кабеля надо тянуть, какие их возможности. Это очень ответственная работа и ставка только одна. Он долго подбирал такого человека и взял ее за большой опыт. А характер ее был ему безразличен. Он перемалывал всех.

Такой тихий человек, как Раиса Федоровна, ему очень подходил. Пьянство было поголовным. А тут в единственном числе человек делает уникальную работу и не пьет. А уж когда на Новый год она позволила себе какие-то вольности – в стенгазете нарисовать их тройкой – два инженера и начальник, то он сорвал газету и выбросил. Не по делу выступаешь, не по делу меня с каким-то инженером сравниваешь. Знай свое место.

Трудно сказать, догадывалась она или нет о последней своей привязанности. Но это дорого ей стоило. Привязанность до подобострастия была к Диане Гурьевне. А Диана Гурьевна с ней рассорилась, потому что она увела меня.

Раиса Федоровна перешла на роль бабушки для чужих внуков. Она взяла уже внуков своих знакомых. Но ей не разрешили самоуправствовать с ними.

А потом у нее нашли нехорошее в груди, и она уволилась. Изнурительная кончина. За что ни возьмись – всё не так. Она начала искать доктора, который вылечит ее. И доктор нашелся, и хороший. И деньги хорошие.

Она успела, правда, все свои вещи раздать по своему указанию. Швейную машинку подарила племяннице. Нам достались лыжи. А потом благотворительность Иеговы скрасила ее жизнь. Женщина ходила, давала ей еду в кровать, поила чаем.

Всегда говорили, что Иеговы забирают квартиры. А так ли это? Мы не знаем. У всех свои дела, и никто, кроме Иеговы, не помогал ей. А Иегова помогала до конца. Раиса Федоровна даже успела передать мне через нее «привет» и сказала, что она видела меня во сне.

Я тоже передал ей привет, но мысленно. А что можно сказать в таком положении? Жизнь кончилась.

Младшая сестра приехала со своим мужем на микроавтобусе, выдвинула из багажника выпивку и закусь. Если кто подойдет из соседей – выпить за упокой души. Вынесли гроб, люди, что пришли, простились, внесли в автобус, пригласили всех, кто хочет присутствовать на похоронах и поминках, сесть в автобус. Но таких не оказалось. Закрыли и уехали.

Потом у меня было желание найти ее могилу в Ромашково спустя два-три года, но когда мы поехали навещать тещу от первого брака в кардиологический центр, то я увидел, что найти могилу невозможно. Это теперь районное кладбище, а не сельское. Неделю будешь ходить и не найдешь.

Я пришел к ней случайно. А она случайно сказала о деревне. Меня удивило, что в литературе это что-то далекое, а в ее словах – близкое. Вот на автобусе доехать. Я был в простое, у меня не было темы, а тут я узнал деревенскую женщину и какое-то время мы дружили.

Поминовение

Утром на кухне сидит дядя Дима в пижаме и трусах. Накурил и тем выгнал меня на улицу, выгнал возможность мужского разговора.

Принудительно выбежав на холодный, еще ночной воздух – с листьев винограда стекали холодные капли, солнце еще только-только собиралось согреть их своим присутствием – я попал в готовую женскую тему. Мать с тетей Таней разделывала на садовом столе курицу.

– Ну как? Можно мне с тетей Таней о дедушке поговорить? – обратился я к матери.

– Не получится, – сказала мать, – мы сейчас на кладбище к Павлушке уходим.

Понятно, первый день был – «мой дом – полная чаша», торжество материнства. Сегодня – скорбный долг.

Когда же книжку писать? Такие причины и не обжалуешь, все неудовольствия будут кощунственны. Придется идти и вспомнить тоже. Значит, курица у них – поминальная.

К отцу я не хожу в Москве на Ваганьковское кладбище, на Беговой. Помню и хочу его воплотить в тексте живым, а поминально ходить к нему не могу.

После завтрака надо переступить через вежливость, сдернуть матрас на пол с их софы и перелечь на пол, по-туристки – от пружин спина болит. Будет неплохо, если выдержишь неудовольствие хозяйки.

Дядя Дима молча достал свой выходной костюм, надел его, скрепя сердце, надел плащ и шляпу и вышел со мной за калитку подождать женщин.

– Собачка наша – черненькая с беленьким, под заднее колесо попала. Всегда выбегала, когда мусорщик приезжал. Мы выбежали, кричим, а мусорщик: – Ну что? Давай, бросай в машину! Я ее на свалку отвезу! Капут ей.

А нам через десять дней в отпуск – мы её молоком отпаивали. С год она жила. Правда, отрыгивала часто, наверно, кишочки переехало ей, – договаривала тетя Таня матери, подходя к нам.

Все пошли на автобус. Книжку опять забросил на вечер – мысленно.

Сначала автобус привычно ехал по живому зеленому городу людей и их трудам – домам и зелени. Потом по пустой, выжженной солнцем земле, где не было ничего – ни домов, ни деревьев. Человек ничего не делал здесь, кроме высоковольтки, монотонно и безропотно тянущей свои троссы на мачтах. И вдруг подъехали к городу мертвых, где меру своей скорби люди пытаются мерить социально, по материальным и посадочным затратам.

– Вот тут у нас аллея славы. Только недавно разрешили имена на памятниках ставить и выделили специальное место. А раньше нельзя было – хорони безымянно. А теперь памятники афганцам военкомат ставит.

Прошли к Павлушке. Единственной, материнской, тети Таниной дорожкой. Пронзительно глядел на нас с фотографии семилетний ребенок.

Все стали обмахивать листья от пыли, носить воду, раскладывать еду и выпивать. То есть удостоверять себя живыми перед лицом мертвых, ощущая самое большое противопоставление в жизни, достигаемое маленькими мелкими действиями, как всегда в подобных случаях делается – по рюмочке и по второй у могилки.

– Я его Павликом в честь своего старшего брата назвала. И дед его очень любил. Я к отцу в Луначарское теперь редко езжу, раньше чаще. Теперь как к Павлушке приду – так здесь же отца и Максимовну помяну. А туда ехать далеко, много не наездишься, – как бы оправдываясь, сказала тетя Таня.

– Вот сирень от деда привезла, прикапывала. Не взялась. Дима-то цветы не любит, жасмин выкорчевал и яблони порезал в ого роде. Вот тужу, что место себе не отгородила. Тогда места много было, сын крайним был, дальше поле, сколько хошь городи. А теперь вон уж сколько нахоронили. А многие догадались и так сделали. Я бы хотела с ним по смерти лежать.

Все опять помолчали. Ей никто не пенял за усечение обряда. Дядя Дима лишь молча сопел.

– А теперь придется в другом месте мне одной лежать.

Мы с дядей Димой отошли. Женщины должны выплакаться.

– С ним хотела, когда умру, лечь, – слышалось издали.

Молодые ясени подросткового, как и Павлушка в день смерти, возраста, хорошо принявшиеся, тихо ответствовали ей легким трепетом листвы. Русская фотка и дата смерти – не для слабонервных. Какая-то неправильность, тщание остановить всё, какой-то надрыв.

Может, узбеки были более щадящи к живым, когда насыпали холмик и ставили бунчук рода. Память о человеке потихоньку сходила «на нет», так же, как потихоньку выветривался холмик. И ничего внутри человека и вне его не останавливалось. Стихия стирает, делает общими мгновенья. И никаких оград, никакой вечной памяти в беспрестанно меняющемся мире.

А у нас – вечный укор. К чему? Только сердце матери надрывать. Мать заслужила успокоение, а не вечный раздрай. Узбеки это понимают, а мы – нет.

С кладбища, увидев, что оно недалеко от дома – уперся, не захотел ехать на автобусе. Пойдем пешком, хоть в себя придем.

Дядя Дима посчитал свою миссию выполненной и пошел на автобус. А тетя Таня уважила гостей и пошла с нами пешком. В который раз воспользовалась отсутствием дяди Димы и вытащила следующую женскую тему. Тут же, двух шагов не прошли. Что моя книга? Мираж! Не удалось про свое спросить.

– Дима был дома, когда Павлушка погиб, но не почувствовал, что с ребенком что-то случилось, не вышел. Не верю, что если бы я была дома, то не почувствовала бы, и не вышла бы, не остановила бы. Я знаю, будь я дома, этого бы не случилось.

– А что же там случилось-то с Павлушкой? Ты писала что-то, но я так толком и не поняла, – спросила мать.

Наступила непростая для матери минута рассказать всё, как было. У нас отец тоже трагически погиб, но разве такое в один присест расскажешь? Я бы не взялся.

Она долго шла молча, тяжело косолапя.

Видишь ли, – по– девичьи, как бы силясь взлететь, взглянула она на солнце. – С друзьями-одноклассниками повадился он за машины грузовые сзади цепляться. Еще с зимы, когда талый снег лежал. Рукой за борт держатся и на ботинках едут по снегу. Далеко можно проехать. Мне потом один из этих ребят говорил, я спрашивала. Снег скользит хорошо и упасть не больно с разгону, когда машина уже набрала скорость и ты отпускаешь руку. Один попробовал – научил другого. Другому понравилось – рассказал третьему. Знаешь, как между мальчишками-подростками бывает? Объяснили, как можно, не уклоняясь от маршрута из школы домой, погеройствовать. Это им только дай. Ну и до поры до времени им это сходило, может потому, что их много бывает у школы и шофер, видя такое, гонял их. А может, они только начинали, опыта не было. Схватился – и тут же отпустил. А тут не знаю, что. Почему-то он один вдруг вышел. Я, грешным делом, на дядю Диму думаю. Я его потом всё спрашивала: «Ну что у вас? Стычка или скандал что ли был, почему он один из дома ушел? Заесть что-то обидное хотел?»

– Нет, говорит, ничего не было.

А я не верю. А он не сознается. Я материнским сердцем чувствую это. Он же ему отчим. Я его трижды спрашивала. Может быть, возбужденный из школы пришел или ты ему резкое что-то сказал? – Нет, говорит. Сказал только – «Уроки я сделал, дядь Дим, пойду, погуляю» – и всё.

А я не верю.

– Да не растравляй ты себя, Таня. Дальше-то что было?

– Пошел он на улицу, а там соседи мебель привезли. Разгружали. Не знаю, следил что ли он, когда они закончат, и прицепился. Мне шофер потом говорил: прицепился так, что он и не заметил. Если бы Павлушка за угол схватился, то шофер бы обязательно увидел, но они специально цеплялись за середину заднего борта, чтобы обмануть. Единственная в этом случае возможность – отпустить руки и выскользнуть под машину между колес. А у него, видимо, со страху руки оцепенели. Ну и машина поехала назад до стены вплотную, чтоб развернуться можно было. Улица-то узкая. Я иду с работы, а навстречу мне на мосту через арык наша заводская медсестра: «С сыном твоим плохо».

– Что? Умер? – выкрикнула я ей в упор.

Она ничего не ответила на это. Сказала: «Пойдем домой, я тебя провожу».

Бухарка, ветеранка из Сызрани

Она села где-то после Волги. Сказала, что из Сызрани и потом еще раза три-четыре повторила, чтобы все запомнили это название: из Сызрани. Скромно полезла на вторую полку и там затихла.

Одинокая, пожилая женщина. Она любила время войны, когда шла ее молодость, когда она была плотно, по-военному пригнана в коллективе своей войсковой части, и у всех была несокрушимая идея и личная мечта дойти до Берлина. Ну да, уставали, тяжело было, хотелось, чтобы хоть какой-то насморк пристал, чтоб отдохнуть немножко. Ничего подобного. За все четыре года гонки не пристало ничего. А после победы, когда по времени самое-самое партнерство должно было начаться, самые-самые личные чувства и взлёт, тут, как и многим после войны, достался ей надорванный, все силы отдавший войне мужчина. Те, что остались – вином залиты. Да и нельзя с такого человека, которого четыре года вели наркомовских сто грамм перед атакой, требовать трезвости.

Пришлось ей отдать все силы, сколько хватит, на его поддержание. Какая уж там любовь! Только на зачатие ребенка. Муж почти тут же и умер. Два-три года и пожил всего. Потом она воспитывала сына одна и всё надеялась, что ей согласно очереди, как ветеранке, дадут отдельную квартиру, и она воспитает сына так, что доберет в своем небольшом материнском счастье, не случившемся в партнерстве.

Квартиру, не сразу конечно, какую-никакую, а всё-таки дали. А вот с сыном всё пошло под откос. Она надеялась, что сын не будет похож на мужа, который ничего не дал, а только обрюхатил, а будет в её родню. А вышло наоборот. Не успел толком вырасти – стал нещадно пить.

«Во передалось-то как, а!» – обмирала она по ночам. И что только она ни делала. И к кому только она ни обращалась. Ничего не помогло. Как взялся пить, так и продолжал. Так что так надоел, так надоел, что по окончании школы, когда он уже стал законченным алкоголиком, она разменялась и уехала в другой конец города.

Ох, тяжела же она, материнская жизнь. Но видеть каждый день мурло вместо лица и слушать пьяный дебош – «А я тебя ножичком сейчас за это, а? Ишь ты, мать, на бутылку занять не можешь!» – уже сил не хватало.

Новую квартиру с помощью сердобольных соседей сын быстро вычислил и, придя туда, начал звонить, стучать в дверь, браниться, бросать записки под коврик, встречать мать у парадного и вообще ломиться в квартиру.

«Я, мать вашу, вам всем покажу!» – грозился он пробить свою долю и свою комнату с подселением. А она стояла за дверью, трясясь от страха и ненависти.

Она перепробовала всё: от окончательного разговора с ним до жалоб участковому и наконец поняла, что ей надо еще раз обменять квартиру, но уже в другой город.

Так она оторвалась от сына и попала в совершено другой мир, который сильно изумил ее. Мир переписки с чужими людьми, где, как ни странно, сначала она нашла странные слова, которые окружали суть проблемы – обмен, а потом вдруг поверила в эти слова и начала жить их значением.

Ведь в письмах всё было этикетно: «Сердечный друг, пишу Вам с большой надеждой и упованием, с самыми искренними заверениями, с честными помыслами обращаюсь к Вам и т. д. и т. п.» Всё это любезное контрастировало с ее жизнью, а кроме того межгородской обмен невольно растягивался, иногда даже на встречи.

Словом, пристрастилась она к ласковым, сердечным словам, к самому процессу обмена, который давал ей хотя бы иллюзию социальной и семейной жизни. Иногородний обмен – дело громоздкое, и она выучилась этим жить. Как только заканчивалась переписка, и люди въезжали в ее квартиру, а она – в их, ей становилось одиноко, уныло. Некоторое время она сопротивлялась этому, перечитывала письма и понимала, что её семья теперь – они. Хоть временно, но любезно. Потом наступал день, и она шла в обменный пункт для того, чтобы найти новый адрес, новую переписку и новые слова. Всё положительное, любезное, приятное. И так она поменялась уже несколько раз, прежде чем войти в наш вагон с документами на руках, с намерением обменять Сызрань на Бухару.

Когда мы, мать и я, голодные до впечатлений туристы, вышли в девять часов утра из ее квартиры вместе с ней (она пошла относить документы в домоуправление, а мы на рынок), за углом гоняли груженые МАЗы. А что она хотела, заглазно меняясь?

Я сердился на мать, на конторскую Клаву и на себя. Шли мы по транспортной улице с деревянными ящиками под лук – великая идея Клавы, материной подруги по работе, мол, лук-то там есть, только ящики возьмите.

Черта мне в этих ящиках, раздражался я, когда мне нужны байдарочные резиновые матрасы. На них бы лечь, а то вошли в квартиру – одна кровать, на ней пожилой узбек. Я, говорит, специально здесь у вас ночевал, потому что были случаи махинации квартирами.

Ну вот, на эту кровать легла ветеранка, а мы с матерью на то, что она с собой привезла – две простыни на пол. Не выспались, конечно.

Только увидев дворец, я стал уговаривать себя, что Насреддин уже приехал в Бухару, и мы в великом городе.

Сейчас, впрочем, на нас пёр крытый рынок – белое современное сооружение с покатыми возвышениями посредине. Что-то среднее между мечетью и несколькими шатрами.

С задором мы вошли в него: просторно, прохладно, народу почти никого. Сейчас мы загрузим этот лук в ящики, да и дело с концом. Подходим к первой попавшейся узбекской тетке и заказываем сорок килограммов лука. Вообще-то жена заказывала красный лук, но, видимо, у нее плохо с географией. Здесь только белый. Ну что ж, тоже хорошо.

Узбекская тётка отвешивает, мы загружаем, и она требует денег за сорок пять килограммов. Ужас! На пустом месте, с пол-оборота, захотелось обидеться, сказать, что мы приехали по железнодорожному билету, хотели видеть ваши великие культурные строения, что, поехав с матерью в такое далекое путешествие, я оставил дома разобиженную жену, сгоряча пообещав ей этот чертов лук, который и так мне плешь переел. А также, что у нас в Москве есть цена – сказал, и всё, а не так – ценник один стоит, а когда загрузил – цена поднялась. Ну что мне теперь вываливать этот лук на прилавок и устраивать скандал?

Что я такое говорю, пусть и про себя? Здесь пятьдесят километров до границы. Там идет война. Что может подумать человек, который получает с бухты-барахты такое мое предложение? Да, может, завтра по двести рублей будут спрашивать за килограмм! Еще присовокупить тот срам, когда я буду лук вываливать. Сбегутся мужики узбекские, сбегутся бабы узбекские да поднимется хай, вой. Откуда я что знаю? Тебя научили – и утрись. Да, конечно, меня подвело мое новеллистическое сознание.

Всё-таки я вынес ящики без инцидента, но сердился ужасно, пока не перешел дорогу и не втащил их на почту. Все три ящика, с помощью матери.

И тут вдруг меня взяла такая легкость, как в университете на лекциях была только два раза. Это когда нам объяснили, как представлял себе любовь Данте и что написал Катулл в своем стихотворении к Делии.

Передо мной явно в самодельных, под узбекскую традицию, тюбетейках и в длинных платьях с полным рукавом принимали заказы узбекские девочки лет двенадцати, очень гордые, что им доверили такую работу на каникулах и что они принесут домой деньги. Всё-всё они аккуратно заполнили, всё высчитали до грамма и сдачу дали до копеечки. Устыдившись такой юной тщательности, я молча восхитился этому и выскочил на улицу.

Всё, теперь великий город – и мы.

Судьба пэтэушника

1

В семье Алеша был вторым ребенком. Первым был его брат и красавец-курсант Высшего военного ракетного училища в Харькове Андрей.

Как последний ослабленный ребенок, Алеша любил свою маму, которая много возилась с ним, любил свою бабушку по матери – Шуру.

Шура грозила ему пальцем и читала нравоучения:

– Ты, наверное, не слушаешь свою мать? А мать надо слушаться.

– Да я бабушка, слушаюсь, слушаюсь.

И та, вытянув положительные слова, плакала и умилялась, и тыкала его указательным пальцем в лоб:

– Вот так-то! Люби свою маму, люби свою бабушку!

Алеша соглашался.

Но самую большую симпатию испытывал он к соседу, у которого была личная машина. Машину ставили по утрам к ним под окно, сосед начинал ее чинить, а потом с женой, с Алешиной мамой и с Алешей ездил в правительственный магазин за молоком. Больно там хорошее молоко продавали. Но все это было в детстве.

В своей пэтэушной жизни Алеша любил своего старшего брата Андрея, блестящего курсанта военного училища, к которому они ездили каждую зиму. Конечно, он хотел бы представить себя таким же бравым курсантом, как его брат, но даже в мыслях он себе этого не позволял. Он соглашался с бабушкой по отцу, что здоровье его слабое, а потому он должен найти себе жизнь щадящую, а воинское звание обязывает быть всегда в форме и тотчас же выполнять приказ командира. Значит, лучшее его дело будет – простая и основательная работа у станка в цеху и, конечно, проведывание бабушки в деревне. «Вот мы будем с тобой сидеть, – говорила бабушка, – и сладкую водичку пить, и называется она «Кока-кола».

Алеша был покладистым мальчиком, поэтому дружба с бабушкой его устраивала, а любил он в свой жизни только одну женщину – жену своего папки. До нее, правда, сложно было добираться и никак нельзя было скрыть поездку. Не так, как в микрорайоне – забежал и всё. Ехать было далековато, и за каждую поездку мать строго от читывала.

В квартире новой жены сначала надо было пройти фейс-контроль: зайти в детскую и переговорить с дочерями от первого брака. С очень заносчивой старшей – Пашей и младшей – Настей.

Паша всегда резала ему: об этом ты неправильно думаешь, а это не так делается, как ты говоришь.

Ну, конечно, она городская, себялюбивая, но ради тихой и согласной дружбы с Настей он терпел эти наскоки и защищался, как мог, практическим умом пэтэушника. Прибить полочку или сменить электрическую лампу – это всегда пожалуйста.

Словом, старшая могла дружить, любить и уважать только тех, кто значительно взрослее ее, а младшая умела дружить со всеми возрастами, но любить хотела, конечно, того, кто старше. Одной было неприятно, что Алеша опять нагрянул к ним, а другая всегда была рада. Одна говорила – ну вот, мешаешь мне тут, и так сестра надоела, и ты еще приехал. А другая смотрела преданными глазами: ну ты и выручил меня, а то бы съела заживо, хоть с тобой поговорю, от нее ни одного слова не добьешься.

– А что такое? – спрашивал он наивно.

– Вот, говорит, что я не убралась на своей половине. А я ей говорю – ты за своей половиной смотри. А моя половина – убираюсь я или не убираюсь – это мое дело!

А Паша возражала:

– Нет! Я свою убрала – и ты убирай, у нас должна быть прибранная комната. Я не люблю беспорядок. Нечего комнату в хлев превращать!

Помирить он их, конечно, не мог, но как починить стул или розетку мог сообразить, и потому родственный настрой к нему существовал.

Он быстро переходил в кухню, освобождал себе табуретку от детских распашонок, садился у стола на табуретку и сажал к себе на колени первую дочка отца – Катеньку.

Гладя ее по головке, он неотрывно смотрел на тетеньку Киру, которая готовила еду и педагогически любезно разговаривала с ним про его житье-бытье в техучилище – успевает ли, дружит ли с ребятами, какие отметки приносит домой, есть ли какие проблемы в коллективе.

Он отвечал, что ребята в группе не позволяют себе разболтанность и недружелюбие, потому что мастер у них – как отец родной. Скоро они пойдут в настоящие цеха, где будут вытачивать настоящие запчасти к самолетам. И там с предыдущей старшей группой могут быть стычки, он про них слышал, но сам еще не сталкивался. А скоро они поедут на сельхозработы, далеко – в Ростовскую область. Жить будут в палатках, как настоящие солдаты. Пока норму не сделают – никого спать не отпустят.

И хорошо ему было так сидеть и смотреть на женщину, которую полюбил его папка и которую полюбил тайно и он, и хорошо гладить по головке младшую сестренку. Единственно, чего не хватало ему, и о чем он всегда печалился – что здесь нет его мамки.

Когда они вылезали из-за стола и шли с отцом вдвоем гулять по городу, он всё думал – как бы так соединить за одним столом всех, кого он любит? Чтобы никто ни на кого не обижался, чтобы все были вместе. Ну вот как улицы в городе – все разные, а всё-таки в одном месте и не ссорятся друг с другом. И даже с ними вместе гулять можно. Прошел их несколько, а считается – погулял по городу. Так бы и свои привязанности в семье объединить, да никак не получается.

Ходил он с отцом по городу долго-долго, утомлялся даже. Расставались они у метро, и он говорил папке:

– Вот бы всех нас собрать вместе и поехать бы к моей мамке.

Отец безнадежно махал рукой и уходил.

2

В первом микрорайоне первоначально и базово жили метростроевцы. А потом все остальные, включая и ОМЗ – механический завод Подгороднего.

А вот во втором микрорайоне, который поставили позже, селили только военных. В смысле офицеров и их семьи с Власихи – закрытого военного городка. Через лес идет к нему тропиночка. Потом всех прочих. Например, домоуправовских.

Все главные улицы названы по фамилии маршалов Второй Отечественной. А в школах – их же портреты. Поэтому решение Андрея пойти в военное училище меня не удивило. Хотя до этого я хотел, чтобы он занимался музыкой, как я. А его школьный друг Миша уговаривал бегать вместе на лыжах в спортклубе. А сам он позже немного погонял на мопеде и уехал поступать в харьковское ракетное училище.

Все мужья-офицеры служили на Власихе, а их жены работали в домоуправлении. Поэтому Ксении, как хорошему кладовщику, хотелось образования для старшего сына Андрея сына на офицерском уровне офицерских жен. Его послали в Харьков сдавать экзамены, он сдал, и каждые зимние каникулы они ездили его проведывать. Разговаривали с ним о том, как он полгода жил тут и как питался.

Он отвечал, что всё хорошо, что он с большим интересом проходит военное дело по такой сложной специальности, как ракетостроение и обслуживание полигона дальнего базирования, которые стоят сейчас на вооружение у государства. И так как он хотел еще в школе этим заниматься, то занимается с большим интересом.

И младший брат Лелик восхищался им, но сам, конечно, про себя понимал так: мне это не осилить. Я уж пойду токарем в ПТУ. Эти самые снаряды делать к ракетам. Вот мы и будем два хороших брата, нужные другу другу не только в быту, но и на боевом посту.

А мать во время поездок была значительна и строга с Леликом. И это ему тоже нравилось. В армии и вокруг нее, думал Лелик, всё должно быть очень строго. И у матери была эта строгость. И она была на месте. Поэтому он ожидал эти поездки с большим нетерпением.

А мать ожидала, что вот старший сын кончит учебу и так же, как сыны итээровских женщин в домоуправлении получит распределение на Власиху. Будет на Власихе работать, а не гонять в Москву. И она сравняется со всеми женщинами, и ее, хотя бы в шутку, будут в доме называть «госпожой офицершей». И всё в ее семье поправится после развода с мужем. Она опять гордо будет входить в домоуправление, мол, старший сын исправил ее положение и судьбу, и всем сможет открыто говорить, что ее сын – блестящий офицер Советской армии.

И все будут поздравлять ее с таким замечательным сыном, а сына с удачным окончанием училища и устройством на работу в саму Власиху – гарнизон в лесу, рядом со вторым микрорайоном. Все итээровские женщины поздравляют друг друга с местом работы сыновей, а разведенный муж, всё еще пребывающий в том же домоуправлении в дворниках, не имеет к ней никакого отношения. Она его не знает и знать не хочет.

Старший сын первое время в Харькове горячо взялся за учебу, с большим жаром. Но через два года летом его с товарищами послали строить дачу преподавателю. В урочное время.

Они взбунтовались, их расформировали, но в последний момент отправили не в Афганистан, который уже шел, а в заштатную часть дослуживать солдатами. И вон из офицеров, раз вы не понимаете законов внутренней жизни училища.

Они бесславно там дослужили, мстить им никто не стал, но карьера их канула. А Лелик уже вырос и пошел в техническое училище, в промзону, учиться делать снаряды. И, наверное, год-полтора прошло, все уже привыкли, что и второй сын что-то значит из себя, ходит в техническое училище, посещает авиационный завод, где проходит практику, и вообще ощущает себя рабочим классом. И тут с ним переговорил его крестный отец.

Он сравнительно недавно выиграл конкурс на покупку в Подгороднем автозаправочной станции и как нареченный родственник пригласил Лелика к себе работать.

– Не хочешь ли ты, Лелик, ко мне пойти? Работа несложная. Даже может показаться – пустяковая. Ну подумаешь там – бумажку поднять или забытую канистру отнести в служебную комнату или справку кому-нибудь дать, куда ему обратиться. А на самом деле – ты вроде как дирижер всей этой массы людей, бумаг, канистр и количества бензина.

Я понимаю, тебе чудно слушать это, и боязно начинать, но я дам тебе время, чтоб ты это уразумел. И у тебя получится. Через два-три месяца ты уже будешь разбираться в людях, в качестве бензина, в привычках автомобилистов, разгильдяйстве на автостанции. Всё-всё это будет у тебя как от зубов отскакивать. Ты станешь большим специалистом. Капельмейстером этого оркестра. Но надо проявить выдержку. Раз ты начал свою рабочую деятельность я тебе предлагаю быть дежурным по автостанции.

Но Лелик не смог. Ну как же! Он столько времени мечтал быть в группе себе подобных ребят и заниматься конкретным делом – в бригаде и одновременно самостоятельно. И у них такой хороший мастер. Учителя ему в школе надоели, а мастер говорит немного, но по существу.

Крестный отец отступился:

– Ну как знаешь, я тебе предложил.

А это была, к сожалению, единственная возможность ему выжить. Потому что у него было слабое сердце, а у семьи был огород, и морковку не успели выкопать до дождей. Выкопали в дождь. А приехавший на машине старший брат Андрей сказал, что он сегодня в ночь на своем телевидении – он после армии на телевидение пошел – и не может таскать мешки с морковкой. А квартира их была в пятиэтажке без лифта. Не всё, но многое досталось Лелику поднимать на четвертый этаж.

Вечером он почувствовал себя плохо, но объяснить матери ничего не сумел. Сказал:

– Чего-то мне колет. Нет у тебя какой-нибудь таблетки?

Она что-то ему нашла, дала, он лег спать. А среди ночи умер.

3

Дети и безвинно умершие имеют хорошую ауру, и похороны их становятся невинным праздником их друзей и знакомых.

Пришла группа во главе с мастером. Пришел крестный отец. Была заплаканная бабка, пришел разведенный муж со второй женой в качестве свидетелей ночной смерти. Чтобы не объясняться в милиции ночью, откуда у вас труп, они были вызваны, и сейчас пришли со свекровью провожать Лелика на кладбище.

Но главным персонажем для молодых людей оказалась Настя, сводная его сестра, которую вся группа восприняла как его невесту. И обзавидовалась ему. Вот повезло человеку, отхватил такую!

И Настя им подыграла. Не стала их разубеждать в их уверенности, что она невеста. Настя вела себя как опытная женщина. В меру и со всеми разговаривала, держала тон.

– Он жаловался мне, что ноги болели, тянет ему. Ему бы врачу это сказать, а он, видимо, стеснялся. А так – был мировецкий парень, давайте за него выпьем.

Всем захотелось влюбиться в его невесту и тем закончить этот день. О свиданиях они еще боялись думать, но не возражали бы, если бы им предложили.

Что-то сбалансировал мастер Иван Петрович. Дали ему слово. Он сказал:

– Все ребята, как один, приехали, узнав о таком горе. Хороший он парень был, безотказный. Жалко, что умер.

Все были тронуты этой речью, как будто каждому медаль «За отвагу» дали. Испуг в их глазах сошел за горе. А Настины слова: «Он всегда мне настольную лампу чинил, и мы вдвоем отбивались от Паши, старшей моей сестры» совсем их растрогали.

Настя обладала сочувствием к словам собеседника, восторгом от нахождения в большой компании и могла праведно говорить прописные вещи, сама в это время в них полностью веря. Она могла легко и приятно подхватить тему и продолжить её, что восхищало мальчиков и будило их фантазию до невероятных размеров. Они все краснели перед ней, щебечущей на такую очень сложную тему как преддверие любви. Каждый думал: ну, может быть, не совсем такую приму, но хоть что-то от нее будет в девушке, которая для меня? Может быть, когда-нибудь и мы встретим такую? Трогательную и легкую, сочувствующую, но радостно, выпивающую, но в меру, говорящую, но так полетно, что голова кружится.

Она умела своими разговорами вызвать симпатию к себе. А они могли сказать только то, что и он говорил: «Ну, я только Настьку люблю!»

Немного грубовато, но всё-таки с какой-то нежностью.

Через пять лет Катя – тот маленький ребенок, что сидел на кухне на коленках у Алеши, – восторженно говорила:

– Сейчас люди так просто не общаются, обязательно через интернет. В интернете большие возможности. С кем бы ни задумал – с каждым можно встретиться. Вот я задумала себе одну мысль: я не одинока. Почему мне Паша говорит, что я одинока? У меня брат есть! Брат Андрей. Он сводный, но все-таки – брат. Это когда папа один, а мамы разные. Я нашла его в «Одноклассниках», позвонила ему и сказала, кто я и зачем звоню. Хочу познакомиться со своим братом. И он спросил:

– Кто-кто?

– Сестра твоя сводная.

– Ну ладно, тогда приезжай! Мы тут по 12 часов на телевидении работаем, а иногда и сутками. Приезжай прямо на работу. Познакомимся.

Ей, наверно, надо было молча поехать и познакомиться, никого не ставя в известность. Но она была так ошеломлена своим от крытием, что рассказала это все отцу. А тот сказал: «Попроси его пригласить тебя домой, официально. Как бы от себя лично, потому что его мать может понять твой приезд на работу превратно – мало того, что младший сын умер, еще и старшего увести собираются. Я тебя прошу это не делать. Или тебя приглашают домой или никак».

Дочь послушалась на какое-то время, а потом вроде жалела, что послушалась, говорила – они там на телевидении все вместе живут, он ночует там со своей женой и они выезжают по очереди домой качать маленького.

Уверенности, что она правильно сделала, у нее не было. Подчинилась, но без энтузиазма. А спустя некоторое время, когда распространилась манера разговаривать по интернету письменно, они все-таки стали переписываться.

Брат ей стал присылать пейзажные фотоэтюды, а она передавать ему написанные отцом книжки. Скорее не для него, а для матери, испытывавшей горькое любопытство, не написал ли он что плохое о ней? В каком это свете подано? Не честит ли он ее за прожитую вместе жизнь и не выгораживает ли себя? Тем самым она продолжала диалог – кто прав и кто виноват в их браке.

Дальше по интернету Катя узнала, что старший брат женат, что у него двое детей, что они собираются ехать в отпуск в Испанию. А потом пошли одни городские пейзажи, а потом – при встрече в микрорайоне – она узнала от него, что он развелся, что ему уже пятьде сят, что в семью он ездит, чтобы качать внука, а живет у матери один.

А у нее самой такая чехарда началась с партнерами, что прошлый интерес: а как это там у взрослых? а как у старшего брата? – сменился апатией. А… у всех одно и то же, все разводятся, и слушать об этом неприятно, лучше я закадычной подруге позвоню, с которой дружба еще держится. Еще держалось ее материнство. Еще с детьми можно поговорить. А дальше – только в психотерапевты для таких же потерянных для любви.

4

В 1983 году я не представлял себе жизни без университета. Десять лет интеллектуальной жизни с поводырями, а теперь – иди сам. Десять лет тайной любви – а тут объясняйся сам. Я ужаснулся и поехал в Амбар детских книг забрать с собой в партнеры Киру – сердцевину университета. С работой – понятно: я остаюсь на старом месте, которое давало возможность учиться, а сейчас, я надеюсь, даст возможность написать свои тексты.

А вот переход из семьи в семью? В обеих – дети. Как все получится – я не знал. Но решился на первый робкий шаг – встретиться со старшим сыном и познакомить его с мачехой.

Мы встретились у метро ВДНХ, чтобы идти на негритянскую культурную программу, приуроченную к каким-то летним соревнованиям. После 1980 года – после Олимпиады – в спайке со спортивными мероприятиями стала обязательна культурная программа других народов. Мне показалось, что мальчику двенадцати лет это будет интересно.

Назвать ему партнершу по имени я не решился. Мы по-подростковому встретились у метро ВДНХ и пошли.

Программа была интересная: негритянские танцы в национальных костюмах. Но интересная для меня, а у него я не спросил. Так же я не спрашивал его в семь лет, когда отдавал в музыкальную школу, хочет ли он заниматься музыкой.

А после представления мы молча разъехались. Он – к себе домой, а мы по своим надобностям. Дома как такового во втором браке у меня еще не было.

Это было летом. А зимой первая жена Ксения попросила встретиться с сыном на каникулах и сводить куда-нибудь.

Я пошел с ним через лес, на Уборы. Там церковь красивая XVIII века за речкой. Летом туда и не доберешься, а зимой по льду – милое дело. Я не люблю с детьми ходить просто так. Если на прогулке есть достойный памятник, то мне это всегда дорого.

А Андрей ничего. Мочал или терпел километров десять. Только потом у церкви, сев в автобус, чтобы ехать обратно, спросил:

– Как там Юра Шеваренков из нашего седьмого дома?

А Юра Шеваренков был сирота, в смысле – один у матери, безотцовщина. Дом был заводской, и все получили от завода квартиры, как работяги. А мать Юры их всех переплюнула. Она была образцовой посудомойкой – мыла котлы в столовой. На двух работах работала и буквально заваливала Юру игрушками. Она очень была рада, что он подружился с Андреем и ходит к нам в дом. Приносила гостинцы – пусть они дружат, только воспитывайте моего сына. Вы воспитывайте, а я вам обед принесу, а то мне некогда, я в педагогике ничего не понимаю, могу испортить.

Уже в университете шло большое строительство второй семьи. Уже у Киры был развод, надо было удерживать ситуацию. Дело шло в направлении второго брака, но об этом говорить было еще рано. У меня своих два ребенка и трудности с первой женой. Ей не нравилось мое филологическое образование – книжки читать – и она демонстративно игнорировала это, хотя и разрешала покупать какие-то книжки в магазине «Кругозор».

Все тогда жили на копейки. Поэтому я никак не мог Юру Шеваренкова взять в старшие товарищи для своего старшего сына. Но и сказать его матери – извините, не возьму – не мог. Долго объяснять, почему я все время дома, а с детьми не занимаюсь.

Ну и никто ничего не говорил, и мальчики были предоставлены сами себе. Сидели перед домом на лавочке и играли. Лавочку с четвертого этажа, где жил Юра, хорошо было видно.

А сам Юра оказался мальчиком сметливым. Даже поддаивающим свою мать. Все время у него появлялись новые игрушки и игрушки дорогие.

В итоге получилось, будто бы мы не хотим брать Юру в свою квартиру, как бы оставляем на улице, как бы он нам не по рангу.

У меня была другая мотивация, но и о ней я тогда рассказать не мог. Поэтому мальчики остались на лавочке, и Андрей то и дело приносил те идеи, которые ему демонстрировал старший друг. То он какой-то портативный магнитофон предлагал, а мама ему получше купит, то у Юры уже собака, и сын приходит и клянчит собаку. А мы ему родительское: у тебя младший брат есть, вот с ним и играй, какую еще тебе собаку?

А потом Юре купили в «Маринке» пластмассовых индейцев. Они были так возбуждены, что побежали вдвоем и не доплатили или свистнули вторую коробку. Поднялся шум, матери возвращали вторую коробку, квалифицировали, что мальчики не разобрались с ценой.

Я понял, что такую дружбу ничем не перебьешь – нужно чем-то занять ребенка. И так как я всегда хотел заниматься музыкой, то, не спросив его, купил ему пианино. Он этого не хотел. Он хотел вернуться на лавочку и играть со своим другом Юрой.

Уговаривали сына хотя бы начать. А Юра сбагрил куда-то свою собаку и занялся портативным магнитофоном. Мы настаивали на музыкальных занятиях как родители, а сын стал проситься в лыжную секцию, потому что туда пошел один мальчик, с которым сын хотел дружить. Чтобы быть ближе к другу хотел пойти туда.

Я говорю: лыжи – очень большая работа и не каждому подходит, даже очень здоровому. Лыжи ничего не дают для карьеры. В микрорайоне, где живут офицерские дети, нужно делать карьеру. Завод поставил в середине микрорайона рабочий дом, но это ничего не значит: карьеру надо делать интеллектуальную.

Недели две, а может, месяц у нас был напряг в разговорах с сыном. А потом он сам подошел ко мне:

– Друг бросил лыжи, потому что это очень большая нагрузка, он спал днем на уроках, а вечером бегал, а на домашние задания не хватало времени.

И эта дружба рассосалась.

Андрей нашел себе еще одну дружбу с одним еврейским мальчиком из семьи журналиста. Я не стал ему говорить, что мне будет очень приятно, если у него будет друг-журналист. Это всегда очень сбалансированные люди. Всегда у них есть чему поучиться, есть что послушать. Но я бы предпочел, чтобы ты с ним дружил, а музыкой все-таки занимался.

Примерно так Андрей и сделал. Может, без большого энтузиазма, но сделал. А Юра Шеваренков, так как он был намного старше моего сына, пошел в армию.

И вот теперь я приступаю к рассказу о том, что с Юрой было в армии и после армии.

Как и многие сыновья горьких пьяниц, Юра был терпимым моряком Черноморского флота. Там, на корабле нельзя было пить водку. Но когда он вернулся – запойность, что была у отца, – открылась и у него. То он ходил устраиваться на работу, то пил дома, то бросал эту работу, устраивался на следующую, опять бросал ее и некоторое время, как это ни удивительно, – продержался в милиции. Его взяли по оргнабору после армии. Потом он был выгнан из милиции и уже никуда не уходил из дома, а только орал матери: – Иди за водкой! – и сгорел за четыре месяца.

Мать его выходила по вечерам на балкон, напивалась и кричала на весь двор:

– Люди! Какие ж вы все сволочи! Я вас ненавижу!

Дом мертвенно молчал. Такая труженица, кто ей что мог сказать?

И я в автобусе ничего не рассказал сыну о Юре. Думал только: слава Богу, что он ничего этого не видел.

Больше мы с сыном не встречались. Он приходил с матерью ко мне за согласием на мотороллер, и я поехал с ними в магазин на «Рабочий поселок» подтвердить это документально. Потом он катался по микрорайону, здоровался, когда встретит, но у меня уже была большая история со вторым браком, и я думал: решил подросток свои интересы – и пусть пока побегает с ними.

А уж когда Андрей решил стать офицером, что не удивительно, то это делалось без меня. И проведывать его на Украину ездили без меня. Денег, чтобы посылать ему, у меня не было, а бабка ему как курсанту посылала.

А вернулся он солдатом. И сошелся с ребятами – довольно приличными, и влюбился в телевидение. Ездил на праздники ко второй бабке в Нахабинку, в комнату, которую она получила от милицейского ведомства. И бабка обменялась с ним квартирами: сама прописалась в материну, а его вписали в Нахабинку, чтобы он там жил и работал на телевидении вместе со всеми. Такая большая компания – не подступишься. Мне они понравились.

И он с этими ребятами так и остался на телевидении. А это – как театр, как море. Он – в команде. У них свои планы, свои разговоры.

Да и разговаривать мне с ним было не о чем, после того, как мы перенесли Лелика с четвертого этажа в похоронную машину. Так что и женился он, и детей рожал, и жил с женой – без моего ведома.

Баба Шурик имела свой интерес при обмене. Да, развелась дочь, да – горе, одна сидит. А я много лет сижу одна! Внук вышел человеком армейским, с друзьями постоянно. Вот и пусть соседу моему на нервы действует. Пусть как солдат с солдатом с ним поговорит. А то сосед пьет без просыпу и дебоширит, будто он ветеран, будто все его должны поздравлять на 9 мая, а в остальное время любезничать. Будто я сама не жила в войну и сама не страдала.

А у внука – друзья. Справятся с одним спившимся орденоносным хулиганом. А я – не сирота, у меня дочь есть и поеду я к ней, и буду там жить, воспитывать и поучать младшего внука.

Недолго Андрей поездил в Нахабинку. Работа, мать и старая квартира – еще успевал. А женился – дети пошли, никак Нахабинка не получалась. Третье место – никак. Решили копить Андрею на машину, а бабушкину квартиру в Нахабинке обменять на гараж с доплатой. Так родовое место Груздевых было потеряно.

Пару лет гараж просуществовал в черте города, а потом заставили его перенести, потому что собрались строить башню, а для гаража дали место в области, а это далеко и неудобно. Ближе на электричку пойти. Покупали-то городской гараж, а вышло – областной. Прогадали, в общем. Ни за что отдали квартиру.

Вот все, что я знаю о старшем сыне теперь, будучи разведенным отцом. Сначала Лелик умер, а потом баба Шура. Всё у нее в последнее время сердце схватывало, так что врачи послали ее в Ромашково – специальную больницу. И мы ездили туда с бабушкой Лидой и двумя падчерицами от второго брака.

А Андрей на машине приезжал за нами по просьбе матери, мы молча ехали от Ромашково до Подгороднего. Говорить как ни в чем не бывало невозможно, а начистоту – тем более. Ведь Андрей женился на религиознице, как было слышно, и работал вместе с ней на телевидении. Родил мальчика и девочку вместе с ней. Оба они работали и жили в телецентре, а детей в квартире кормили поочередно. Один работает, другой едет кормить, потом пересменка: второй работает, первый едет кормить. Потом, слышал, что они ездили отдыхать в Испанию всей семьей и что сына зовут Тимофей.

* * *

Включаю я телевизор, а там идет фильм о любимце нашей юности – о великом клоуне Енгибарове. И всё-всё прослежено, почему он умер от сердца. Я даже изумился. А в титрах стоит, что это делала команда Андрея. Он как бы послал мне весточку: бывает так, что никто не виноват или все виноваты, и с этим ничего не сделаешь.

Сосудистый хирург

1. Упрямая жена

Стоял сентябрь. Время радостное и печальное одновременно. Нужно копать картошку и собирать яблоки. Но жена напомнила: когда мы поедем в город, не забыть зайти к кардиологу.

Нехотя, но я зашел.

– Я, – сказала жена, оттеснив меня от кардиолога и сама беря в руки мое недомогание, – увидела, как у него ходит взад-вперед его живот.

– Минуточку, – сказала кардиолог и выставила меня за дверь. – Итак. Я вас слушаю.

– У него колышется там, в животе.

– Хорошо. Не волнуйтесь. Я посмотрю.

Но потом и сама испугалась. Начала за столом быстро строчить рекомендации, опять выставила меня и сказала жене:

– Так. Жить осталось вашему мужу пять или шесть месяцев. Это называется расширением брюшной аорты. А если вы хотите, чтобы он прожил раз в десять больше – пять-шесть лет – ищите деньги на операцию. И сосудистого хирурга. У нас только поликлиника, а вам нужен стационар.

И мы помчались на первой электричке в Москву, вспоминая свои геройства в СМ-клинике. Первое было – пятно на коленке. Мне приход туда не понравился. Дали мазь – и хватит. Чего еще тянуть? Деньги не маленькие за прием. Нет, идите, все анализы сдайте.

Вторая история – с глазом. Дали капли – не помогают, а ходи к ней. А это же всё деньги. Потом врач вдруг сказала, что у нее есть подруга – хороший врач, онко-специалист. Словом, сказала, сейчас приведет подругу, завалит меня вот тут и вырежет лишнее.

Да куда ж тут заваливать, подумал я, но действительно, меня взгромоздили с ботинками. Тут народ ходит, медсестры всякие, а они наяривают.

А теперь что-то посерьезнее, в ботинках не полезешь.

В Москве ходили в платные клиники три раза. Жена звонила по смартфону и узнавала, где делают операцию аневризмы. Мы опять запутались. Спасла дальняя знакомая, которая на днях выписалась из больницы, где ей бесплатно, как пенсионеру города, сделали операцию. Когда мы прошли в этой больнице все анализы, выяснилось, что бесплатно – это по такой модели: с первого января составляется список тех, кто желает получить государственную квоту на операцию. Называется операция – эндоваскулярная. Гарантии обычной – 50 на 50, а при эндоваскулярной – 95 процентов. При простой операции – разрезали, фрагмент поросенка вставили, а организм может его не принять. А здесь – 95 процентов выживаемости.

– А когда же на очередь становиться?

– Сейчас у нас октябрь. Вот с первого января будем составлять очередь на квоту в один миллион рублей на операцию аневризмы.

Как-то странно. Обещают сегодня, а приходи через два месяца? А почему нельзя сейчас вести эту очередь? Подтверждать свою готовность к операции? А что если сто человек придут и будут драться за место? Может быть, это грамотный фильтр за скромные пятнадцать тысяч консультации? Мол, мы вам пообещаем половину из этих денег, а вы уж меня не обидьте. И проведут они в январе безналичную государственную квоту, поставят третьими или десятыми в зависимости от того, сколько мы заплатим из своего кармана? Составляется открытый, какой угодно, список на тысячу человек, а закрытый – кто и сколько дал. Это уже их список, но тайный. Дал три рубля, тысячу, на половину операции, на всю операцию – миллион рублей, а квотный список будет драться за бесплатную операцию там, у дверей, на подступах ко второму отделению?

Поблагодарив за науку, мы поехали к себе домой обсудить, сколько у нас в наличии денег. А денег у нас нисколько не было. Потому что мы – госслужащие. И пенсия наша – на прожиточный минимум. Сыт будешь, за квартиру заплатишь, а больше ничего не спрашивай.

Но раньше, в мятежные времена перестройки, мы тоже были служащими. И нас попросили освободить помещение. То есть продать его. Хорошо, что коллектив прошел большую революционную школу выживания. Сначала боролся с головным учреждением, а потом, оторвавшись от него, через суд – за наличные продал свое помещение и по-братски-сестрински разделил деньги поровну.

И все разошлись, кто куда смог. Не подставлять же свой лоб банди там под пулю.

И как раз тогдашнюю сумму пришлось примерить на теперешнюю операцию. Конечно, денег не хватало. Младшая дочь взяла в банке кредит. И поехали мы в СМ-клинику.

А там нам сказали:

– А пожалуйста! Платите миллион.

А мы засомневались. Так ли нас учили в школе? Учили – ты работай, а государство о тебе позаботится.

Но здоровье – дороже денег. Это еще хирург в пенсионной поликлинике сказал. Один миллион сейчас нужно на здоровье. А после нас эти деньги никому не будут нужны.

Потом в СМ-клинике сказали: мы послали вашу кардиографию в Америку. Мы своих стентов не производим. Мы пользуемся любезностью Америки, где врачи открыли другой способ борьбы – не вырезать больное место, а укрепить его.

Ну, выложили, заплатили, обрадовались, побежали домой. А наутро нам сказали – на таможне застрял ваш стент. Россия как-то воинственно настроена к Украине. Мы – врачи – ни в какую войну не верим, мы верим американцам. У нас с ними хорошие дружеские врачебные отношения. У вас сложный размер – девять сантиметров расширения. Они специально под вас сделали стентграф. Мы думаем, что через некоторое время на таможне всё разъяснится, и мы приступим к операции.

Надо же какими словами уже бросаются. Разве что молитва справится с этим фактом? А поделать ничего нельзя.

Боженька, отведи от меня эту войну, дай моему стентграфу пройти через украинскую таможню, мне так это нужно! Я так в этом нуждаюсь! И деньги-то жена нашла, и дочь добавила, и врачи готовы мне его поставить. И люди-то там его делали в этой Америке и сюда слали. Ну сделай так, чтобы он переехал через таможню.

Но у Бога людей много. Придется всё-таки подождать, пока он выслушает все мольбы. А мне три операции предстоят. Одну сделали, а вторую – ждем.

Отпустили меня для ожидания домой, а аорта давай буянить. А мы не знаем, что делать. Раздувается, толкается, как у женщины при беременности, кажется – вот-вот лопнет. Мы с перепугу скорую вызывать и с врачами разговаривать. Две скорые и две больницы прошли.

* * *

Утро московской городской больницы. Двое слева лежат, раздетые, отвернувшись к стенке, а справа, скорчившись под дерюжкой, лежит таджик Салах. Меня уводят в палату, указывают на пустую кровать – ложись.

Через некоторое время входят три дежурных врача. Обращаясь к дедку у окна спрашивают:

– Ты с чем сюда?

– Я в деревне праздновал свой день рождения с друганами, потом они ушли, потом была ночь, я с кровати свалился, а подняться не мог, чтобы телефон взять, жене позвонить. Так лежал несколько суток, потом жена догадалась и позвонила сама в скорую, мол, езжайте, человек умирает. Ну вот, приехали, а я уже никакой. Сюда привезли.

– Ну понятно, – отвечают врачи, вкатывают ему молча положенную дозу и назначают кислород в нос.

– А ты? – поворачиваются ко второму.

– Я вчера за столом сидел всей семьей и объявил наследника своего дома. А старший сын не согласился, подошел ко мне и влепил в ухо. А мне говорит: «Я же тебе помогал чинить дом и хотел услышать, что ты меня наследником назовешь. А услышал неприятное». Я упал, ну и отключился.

Этому тоже сказали – «Понятно» и тоже дали дозу из таблеток, но кислорода не назначили. Сказали – «Сейчас с нами пойдешь».

А проходя третьего – нераздетого, завернутого в кожушок Салаха – другим тоном сказали – «Вставай и на выход. К вечеру придешь и ляжешь, а сейчас обход будет».

Тот пробурчал – «Понял» и, не поднимая головы, стал собираться и медленно уходить.

Он, должно быть, тут свойский, часто ночует, и его не ругают за это. Уже давно отругано с милицией. Милиция говорит – у нас приказ: чтобы все ночью были дома, у кого травма – в больнице, а нарушителей – в милицию. А кто не имеет дома, не имеет травмы и не сделал преступление – в приказе не прописаны. Вот Салаха и не знают, куда деть. Он тут пару часиков поспит, и его опять выгоняют. Ему ничего из таблеток не дали.

И только после этого повалил народ на собственных ногах в следующую палату на диагностику. Кто с подбитым глазом, у кого руки трясутся, кто вне себя – успокоиться не может. Они за мелочёвкой медицинской пришли.

Меня оставили без внимания, и это меня возмутило. Я по-тихому оделся и решил, что сейчас выйду, объясню медсестре, что у меня всё хорошо, и пойду домой. О вздутии живота я уже забыл, потому что скорая выстрелила мне в живот, и он как-то безболезненно опал.

Однако вышла крутая, характерная, средних лет сестра-хозяйка и спросила:

– Куда это вы собрались?

– Домой, тут мне делать нечего, я кажется, не туда попал.

– Нет, пока Елена Юрьевна не придет и не посмотрит вас – никуда не уходите, – велела она.

Не соглашаясь, я принялся ходить взад-вперед по длинному коридору, изумляя и сотрудников, и пациентов, сидевших вдоль стен коридора.

Когда уж я совсем намозолил глаза своим туда-сюда, повелительница сказала – идемте! Вас ждет Елена Юрьевна. И провела в следующую, третью палату, где у противоположной стены стояла женщина средних лет. Она как-то горделиво сказала мне:

– Я – сосудистый хирург.

Ну и не правда. Такие сосудистые хирурги не бывают и не могут быть – подумал я. Потому что сосудистый хирург – это последнее слово современной медицины. Его несут как приз, как победу, как невероятное волшебство. Бытовой человек не может обладать этим званием, не может его нести.

И второй прокол – она не кинулась мне объяснять, что такое эндоваскулярная медицина. А кокетству тут не место. Это попросту не умно! А мне уже дважды про эндоваскулярное вмешательство объясняли. Я видел эти горящие глаза, эти вдохновенные руки. Правда, это стоит один миллион. И я ей всё это сказал.

Она тут же парировала:

– Я составлю вам бумагу на государственную квоту.

Я понял, что у меня остался всего один аргумент, чтобы отделаться от нее:

– Тогда просто отпустите меня, пожалуйста, я ошибся адресом и не туда попал.

– Я обязана составить на вас бумагу, позвонить вашей жене, чтобы она вас забрала, а пока нужно соблюдать правила и вернуться в свою палату.

Часа через два за мной пришли и отвели на второй этаж, где мне была предоставлена в личное распоряжение целая палата с холодильником, телевизором и большим холлом. Я понял, что эта женщина хочет оставить меня за собой. Судя по большому холлу с художниками-передвижниками и фланирующими пенсионерами с уличными травмами, это было шикарное травматологическое отделение, которое именно в эту суровую зиму должно было быть переполнено, но благодаря разворотливости мэра, который в громадных количествах навез соль, здесь было уныло и малолюдно.

С полным ощущением, что меня водят за нос, я побежал искать её. Нашел в перевязочной. Она старательно перевязывала старушку.

– Я не могу таких апартаментов принять. Отпустите меня домой! Я не туда попал! Я уже договорился с людьми, что они будут мне делать операцию. Эндоваскулярную операцию.

При старушке она сказала:

– Я не могу вас отпустить одного. Я закончу перевязку и позвоню вашей жене, чтобы она получила на руки ваши медицинские документы и препроводила домой.

Я вышел из перевязочной, сел на стул в позе обиженки и сидел до тех пор, пока она не перевяжет и не составит медицинскую бумагу, пока жена не выйдет из дома, не разберется с их новым и старым входом, не дойдет от нового к старому входу в больницу. Потом врач передумала и послала вместо себя заместительницу передать бумаги лично жене. И мы, наконец, уехали.

Ура! Если не будет войны – я еду в «Текстильщики»! Войны еще нет, но есть её угроза, а стент, который плывет из Америки в Россию, застрял где-то в Украине. А он – индивидуальный, другой не подойдет.

2. Три операции

За стеклянной ширмой в торжественной обстановке эндоваскулярный хирург поздравил всех с последним стентом, привезенным из Америки для их уникальных операций, и приступил.

Операция продолжалась три часа. А потом меня вывезли в реанимационную комнату отдыхать еще два часа. И все эти пять часов я лежал с привязанными к двум разрезам картонными кубами. Там две дырки у мочеточника. Вставать нельзя. После двух часов реанимации повезли в палату, а там начали меня медсестры гонять – не вставай. Врачи приходили – не соскакивай. И лечащий врач, и дежурный. Ругали меня – нужно лежать, так нельзя себя вести. А я чувствовал – у меня раскалывается голова, и я не могу больше лежать. Мои отношения с врачами стали напряженными. А еще надо было ехать в рентген-кабинет посмотреть изнутри, как там все уложено, срастается ли, не забыли ли чего, да не появилось ли чего лишнего. Почему-то надо было идти по лестнице, вставать. Первую лестницу смолчал. А на второй говорю – «Может, не надо? А то опять кровь потечет».

С трудом и недовольно нашли какую-то старую каталку, вкатили её в лифт и еще раз проверили. А потом три часа держали пальцами выходы артерий.

Сосудистый хирург сказал – это нормально – три часа держать. Дежурный врач держал два часа двадцать минут – больше не смог. Я тоже не мог это видеть и по обоюдному молчанию мы бросили это.

Потом прибежала упрямая жена и сказала:

– Ты не там сидишь! Почему убежал? Я должна еще со всеми переговорить.

– Могу я на первом этаже подышать воздухом с теми, кто еще ничего не знает и еще очень оптимистичен? Да, я хочу подышать и посмотреть, как они вешают пальто, надеются, стоят в очереди на прием. Я вот это хочу посмотреть. Я же не мешаю тебе оформить мои бумаги.

Когда я совсем надоел врачам своими вскакиваниями после операции, меня вышибли домой доперевязываться, и я до дури накатался на такси по Златоглавой. Тут тебе Кремль, тут тебе Замоскворечье.

Ездили к Большакову, мастеру перевязки. У него руки – ранозаживляющие. Как кошку гладишь. Пяток раз мы ездили к нему. То на такси, то на метро, побираясь: «Граждане, кто может, встаньте, пожалуйста». Есть же знаменитая фраза – «Подайте, кто может». Народ нового словосочетания не понимал и пугался. Вскакивал, как ошпаренный кипятком, и думал: «Что это всё значит? Может, война пришла в Москву?»

Тихонечко дырки, куда затаскивали в меня провода, поприжались, и если не брать никакие сумки, а перевалить их на упрямую жену, то можно выехать из города. И я ни дня не стал сидеть в Москве, а погнал в деревню заново обосноваться.

Это обидело упрямую жену.

– Я на тебя целый месяц потратила, а ты самовольничаешь? С такими замашками всё может разъехаться и до больницы не довезут – кровью истечешь.

А меня сердило, что ей не понятно, что старшая дочь приняла меня на лечение, а не на постой. А раз лечение окончено, то все должны вернуться к своим баранам. Я добровольно отдал свою квартиру дочери и переехал круглогодично жить в деревню. Дочь на время лечения согласилась меня поместить, но это не значит, что я теперь остаюсь в Москве. Потому что нас, стариканов – двое, мы прожили семейную жизнь, а она одна и живет тем, что помогает разведенным не упасть в этой жизни. И сама она разведенная. Терпеть временно она нас может, а на постоянной основе – будьте любезны вернуться к своему выбору. Не хочет она этих мужиков видеть, ничего о них знать не хочет, а хочет видеть и знать свою науку – как женщинам с одиночеством справляться.

На вокзале объявляли о прибытии поездов на трех языках – на русском, английском и украинском. А что вы хотите?

Когда я пришел в СМ-клинику на третью операцию, то согласился, что оперирующий врач Антон Васильевич на консультацию не придет, будет ресепшен, которая оформит все мои документы. Делала она это медленно, повторяя по нескольку раз данные предыдущей операции, а потом ворвалась в кабинет жена с возмущением – почему так долго? А потом жена выбежала из кабинета, и я рассмотрел в кабинете первую от окна картину. Быстрым почерком, эскизно, на ней была нарисована сексуальность женщины, а рядом статуарно нарисована сексуальность мужчины и фундаментально нарисован ужас мужского согласия – комок половых причиндалов, огромные очки и в ряд стоят три оберега: «нельзя», «можно, но…» и «категорически нельзя».

На следующем плакате была нарисована система кровоснабжения человека – эндовскулярные каналы, по которым работает сосудистый хирург. И стало понятно, зачем почку выделили в третью отдельную операцию. Выходят сосуды не в бок, а опять-таки в левую руку. У кисти вскрывается сосуд, гонится шнур до плеча, а потом опускается по туловищу до пояса. Получается такая же трудоемкая процедура, как и при первой операции, на которую хирург потратил полтора часа. А я думал – сбоку отколупнешь – и все. Оказывается, я думал, как простой хирург: где болит – там и режь.

Значит правильно, что мэтр не появился. Документы оформят и без него. Если распыляться на любезности – не хватит сил тащить этот кабель полтора часа. Получается, что вся его любезность – в работе, а документы – помощникам и секретарям.

После консультации мы понеслись по своим делам на Пушкинскую, на Большую Бронную, где у нас были свои большие открытия.

Во-первых, я увидел, что памятник Высоцкому задвинули. Почему? Он же не так стоял. Раньше он стоял спиной к Петровке-38. Сам внимал небесам, сам делал посыл к небесам. За ним стоял Екатерининский госпиталь, куда я ездил в 1972 году спрашивать деньги на университет у второго отчима. Отчим там лежал планово, ежегодно, как ветеран войны. Ветеранам было положено там лежать для поправки здоровья. А теперь на месте вывески «Екатерининский госпиталь» написано – «Московская городская дума». Особнячок ХVII века себе прихватила. Сидит там себе и думает. Это – я считаю – вопиющее безобразие. Дело было хорошее, пусть бы там ветераны и оставались. А глоток свободы – скульптуру Высоцкого, демонстративно сделанную в размер человеческого роста, – затолкали с бульвара в кусты. Зато во всю ширь на противоположной стороне магазина вставили бегущую строку – «СВО выгонит нациков из Украины».

На Большом Каретном напротив дома Высоцкого – магазин. Как только жена зашла в магазин, ко мне подбежал прохожий и начал риторически спрашивать:

– А почему в соседнем доме на фронтоне изображены не русские? Ведь это же русская страна?

– Они греков рисовали в начале XVIII века, а своих-то выучились рисовать на сто лет позже.

– Не разговаривай с ним, им важно агентурное собирание сведений, – сказала подошедшая жена и мы ушли.

А сегодня идем по Большой Бронной – маленький человечек стоит на пьедестале. Я думал – это актер с Таганки, что «Федота-стрельца» сочинил. Может, он в попал в памятники? Оказалось – Шолом-Алейхем. Ни много ни мало. Что он на проезжей части делает? А рядом, за углом, зачем-то Блока огромного поста вили. Как бы даже назло. Вот вы хотели Шолома, а мы вам своего Блока поставим в солдатской шинели. Да не было никогда у него солдатской шинели! А Шолому поставили от благодарных москвичей. Ну и уступили бы. Блока вон в Петербурге много, чего его здесь ставить?

А дальше Алексея Толстого в кресле посадили перед церковью Большого Вознесения.

А еще дальше – с пухлыми ручками, с большой лирой – пианистка. Может, Гнесина? Может быть, это её лира? Всё так нескромно, вызывающе. Ты входишь – на тебя рояль толкают и эту женщину. А неподалеку Бунин маленький стоит. Может, он такой и был, но зачем ему эта простыня на руку повешена, как половому? Не найден образ – зачем же фотографию копировать?

Из новых памятников осталось рассказать только о Бродском на площади Восстания, плодовитого нашего Франгуляна. И политического деятеля он поставил у МИДа, и поэта. Ну что ж, концепция у скульптуры Бродского есть: тот соотносит свою жизнь со звездами. Это романтично. А картонные противники наушничают, ревнуют.

А на Садово-Самотечной стоит Калашников со своим автоматом в натуральную величину. Всё, как в жизни. И притянуло-таки СВО на наше государство. А не надо технического инженера с фотографической точности Калашниковым на улицу выпускать. Вот и расхлебывай теперь, и замиряйся с целой нацией. Сможешь? Мы с немцами только-только замирились, а уже восемьдесят лет прошло. Когда теперь с украинцами замиримся – не известно.

* * *

Ранней весной здесь, в Текстильщиках, была толчея и вырытые ямы. Я помню, как мы с лыжными палками, скользя ногами по щитам, шли сюда, неся мешок денег, как нищенки-побирушки. Глаз радовали только оптимистичные плакаты-билборды, стоявшие вдоль забора: «Ты идешь в правильном направлении», «Осталось три метра». А теперь над нами брутально, в полнеба висит мостовая. Ничего себе, большущая. Если прихлопнет – то как муху, и мокрого места не останется. Но вроде держится.

Теперь в подземном переходе толчеи нет. «Рено» ушло, но градоначальник выкрутился – будет новый «Москвич» выпускать на этих площадях.

В субботу нам на КТ и ПЦР, чтоб в понедельник лечь на третью операцию. Народу мало, все поехали на дачу. А в окно кабинета прет и прет вечно молодая зелень.

Во дворе тоже есть уголок памяти павшим, и тоже стоит человек с ружьем, только маленький в отличие от Калашникова на Садовой. Но ружье размеров настоящих. Как тут люди на праздник кладут цветы под дулом автомата? Хоть и бронзового, а все равно – автомата.

Когда всё было готово к третьей операции и я лежал на операционном столе, вдруг выскочило поверх заградительного экрана лицо школьника и спросило:

– Как настроение?

– Отлично, говорю.

Я узнал его и поразился. Вот это форму человек держит. Только в школе можно так равновесно держать две равновеликие части – интерес к внешнему миру и выполнение в нем определенного жизненного задания. Это держит только школьник и, оказалось, он. В фойе, где вывешены медицинские предложения, есть его фотография. Спокойное, уверенное лицо человека средних лет, успокаивающее страждущих, говорило о том, что он – мастер своего дела. А здесь, в операционной – о том, что мир ему всё так же интересен и радостен.

Сколько людей собралось мне помочь! Какое у меня еще может быть настроение? И они приступили без промедления – дерзать, священнодействовать и собеседовать друг с другом. Ну совершенно в духе российских атомщиков, выписывающих формулы у студенческой доски.

Мэтр стоит у монитора. Потом – операционный стол и Фаррух-ассистент, назначенный в любимчики. Остальные ассистенты далее стоят по рангам: первый, второй и третий ряд.

– Так, считаем: два, четыре, шесть, восемь. Подправить… Далее – десять, двенадцать – пробуравить. А что, Фаррух, дошел наш стент до цели?

Фаррух моложе своих лет, в лице его надолго задержалась мимолетная юность и блеск гениальности, что видно сразу. И конечно, мэтр с удовольствием с ним собеседует. Всю вторую операцию, когда левый мочеточник не слушался и мочился, он, зашивая его, иголкой как будто гладил его и ни разу не уколол.

– Нет, Антон Васильевич, еще поупрямиться надо. Туда не менее двадцати нужен стент. Мало еще, двенадцать мало, столько не может быть.

– Да? Ты считаешь? Ну что ж, пойдем дальше! Считай!

– Два, четыре, шесть, восемнадцать, двадцать.

– Отрезай!

Мгновенно – звук отпиливаемого стента. Ну и реакция у этого Фарруха.

– Да, хорошо, здорово вы прошли.

– Ты так считаешь?

– Да, да, здорово!

Настроение у всех хорошее.

– Ну как, коллеги? – перебросил к ним реплику мэтр. Плечистый, ну просто какой-то Али баба в халате. – Достаточно?

– Да, да, хорошая работа, – три ряда одобрительно загудели.

Третий ряд почитателей его таланта не имел стройности, так как был постоянно спрашиваем по поводу – принеси то, отнеси это, но тем не менее участвовал во всем действе.

Стент на месте. Прошел через локоть левой руки в правую почку.

– Всех благодарю. А теперь мы должны подготовить операционную для следующего пациента.

Начали подсаживать пожилую женщину, которая совершенно растерялась и повторяла одно и то же:

– Я таблетки забыла в палате, боюсь, что во время операции мне надо будет их выпить. Не можете ли вы за ними сбегать?

– Ничего, Лариса Капитоновна, у нас тут всё есть, укладывайтесь поудобнее.

Сначала мой курирующий врач с Фаррухом в четыре руки подержали мою пробоину на локте поочередно минут по пятнадцать. А это трудно – удерживать открытую артерию, чтобы она не брызгалась, А потом уже в предбаннике Фаррух схитрил и приложил рядом с этим местом картонную коробочку, туго забинтовал её, а к ней начал ладить бинт на рану. Так как я ужасно намучился после второй операции именно с этим вопросом, я хотел что-то такое придумать, чтобы не ждать, когда рана заживет, но ничего не придумывалось, и я это бросил. А вот Фаррух-то и придумал: если выше плотно привязать коробок и к нему уже ладить всю перевязку, есть надежда, что кровотечение не откроется. А после второй операции восемь раз не могли остановить. Там место немного сложнее.

Вечером ко мне пришли врачи, а я их прогнал. Говорю – до следующего утра точно заживет, коробок сработал. А тогда-то просто беда была. На метро не поедешь, такси кровью залито. Большаков из третьего ряда почитателей его таланта сам вызвался мне помочь с кровотечением, мы к нему пять раз ездили. У него рука без изысков, он не увлекается прожектами, а делает конкретное дело. Не подошло – перезаклеить, не подошло – снова перезаклеить. Терпением брал, не отчаивался, нас ободрял.

Ложась на третью операцию, три минуты я виделся с напарником по палате. Он с ужасом успел рассказать, куда ему затаскивали пушку и через какие каналы били прямой наводкой по камням в почках, а они осколками вместе с мочой и кровью выливались – ужас, да и только. А всё потому, что это – эндоваскулярная хирургия – новый метод борьбы за наши внутренности, чтобы они были в порядке.

– Ну, деньги, конечно, большие, а где их не нужно? Зато здоров будешь, – сказал он. – А правда, зачем мы зарабатываем? Чтобы потратить на себя же! – и пошел домой, утешая сам себя.

Так я и не понял – он доволен или как в сказке? Сделано по волшебству и ничего с тебя, мил человек, не причитается?

Я думаю – плохое затрется, забудется, зато будет жизнь без камней. Но я ошибся. Эндовасакулярая хирургия – это не так, что тебе сделали – и гуляй. Эндоваскулярная – это после того, как тебе сделали – наведывайся и принимай таблетки, потому что внутри – свой микроклимат, делающийся таблетками, и за ним надо постоянно следить. Мы к такому не привыкли. А надо!

Три девицы

1. Лаборатория

Когда я пришла в лабораторию к своему рабочему месту, где делается гуманитарная наука, помощница руководителя, которого я и в глаза не видела, что тоже поначалу меня удивило, дала мне пленку и листы бумаги:

– Представь, что ты смотришь диафильмы, а результаты записывай. Всё понятно?

Я согласно кивнула, но долго мне казалось это неоправданным. Ну какая тут наука – высчитывать секунды, пока длится гласный звук? Хотя должна была потом признаться: да, наука. Вот во времена Шерлока Холмса (уже рассуждаю по-научному) был невероятный расцвет письменности: книги, газеты, письма, мемуары. В итоге это дало научное представление о том, что по почерку можно определить личность. Люди догадались, что почерк индивидуален. И даже в том случае, если личность пытается подделать чужое письмо.

А через сто лет, когда развилась звукозаписывающая техника, ученые поняли, что голос тоже индивидуален, что по нему тоже можно идентифицировать личность. И этим занимаюсь я. Для криминалистики. И это одновременно суть науки о языках, где русский язык – не Богом дан народу, а является продуктом всего человечества. Именно фонетика доказывает, что все языки пришли из одного корня. И как частность – английский и французский, где есть долгие и краткие гласные, косвенно доказывает нам смыслоразличение долготой и краткостью.

Потом я встала, захлопнула свой отчет и пошла на первое занятие в университете на заочке. Настроение было так себе, швах. Потому что мне не удалось поступить на очное, хотя много сил вложили и семья в лице мамы и Матильды, и я сама. В какой-то магазин бегала за книжкой Лотмана, про которого мне сказали, что это последнее слово в нашей науке. И представляете? Сейчас, спустя сорок лет, настоящая филологическая наука идет тем же путем. Его никто не переплюнул, хотя желающих было очень много.

Ну так вот. Раз не очное, а заочное, то я решила себе сделать презент. Загадала: вот как войду в аудиторию, сразу увижу своего мужа. И больше мне об этом гадать не придется. Я просто подойду и поговорю с ним. И всё у нас получится.

А когда я вошла в любимейшую десятую аудиторию, то действительно, увидела его и переговорила. Это был действительно он, я это поняла. А вот он, кажется, не понял. Был в недоумении. Он не догадался, что это я, его жена. Или ему было некогда? Или у него была причина не соглашаться со мной? Или просто, как и я, он слишком предан был науке? Хотел сначала услышать взошедшего на кафедру Льва Владимировича и его рассказ о том, что же такое филологическая наука, хотел влюбиться в лексикологию. Ведь по-русски говорят «накрыть поляну», а по-узбекски – «раскинуть дастархан». В первый Новый год в лаборатории мы были все вместе: Василиса, я и Марина. В смысле отмечали.

А потом Василиса как-то быстро ушла с заочки, буквально через две-три недели. Видимо, дипкорпус зарезервировал себе на всякий случай место, а потом от него отказался. Когда Марина ушла на очное – не помню, но тоже быстро, на испанское отделение. А мне, чтобы меня перевели на очное по просьбе руководителя, как примерного студента, пришлось доказывать свою состоятельность два полных года, а это два года фольклорного семинара и два года фольклорных экспедиций. Это было не просто.

Потом я пригласила однокурсницу и его (мною выбранного мужа) на французское кино. А будущий муж опять ничего не понял. А на третьем курсе мы вдвоем с ним ходили на факультатив французского. Изюминка была в том, что это было добровольно, до начала университетских занятий и платно. То есть мы совсем уже были отделены от учебного процесса. И я уже не поняла, что ж он всё молчит и молчит? Собрала манатки и уехала в следующую фольклорную экспедицию. А как еще? В техвузах девушки выходят замуж после сдачи сопромата, а филологи – после сдачи старославянского. Так положено. Он что? Не понимает, что ли?

Ну и там выскочила я замуж и родила двух девочек. А муж не соглашался на второго ребенка, ну и развелись. Передала детей бабушке и её двум сестрам – воспитывать, а сама продолжила учиться.

Извините, вы, наверное, думаете, что я жестокая мать и не любила своих детей? Ошибаетесь. Я как раз их очень любила. И оба периода непосредственного их кормления провела сама. А потом, как все студентки, сцеживала бутылочку маме, чтобы та их в обед покормила, а я вернулась к лекциям в университете. Так что всё сурово, но всё детьми было получено.

Сладилось у нас с намечтанным мужем после устройства моего на работу в «Амбар детских книг», куда я попала по рекомендации университетского научного руководителя. Но тут моя мама перестала меня понимать.

– Раз ты замужем, – сказала, – вот и сиди со своими детьми сама. А я не для того с ними сидела, чтоб ты ещё раз замуж вышла.

– Как же так? Я думала, ты сидела потому, что хотела быть им бабушкой.

– Нет, я хотела с тобой жить и чтоб между нами мужчина не стоял. Я скорее с детьми одна буду жить, чем с тобой замужней. И общую квартиру верни. А сама к нему езжай.

Вот теперь уж настало время мне удивляться. Всех и себя в этой ситуации я терпела, а что мать мне так говорить будет – не ожидала. Да еще тетки ей поддакивают.

2. Претенденты

Нас было три подруги в лаборатории прикладной лингвистики. И мы там чего-то к чему-то прикладывали, но думали только о поступлении. Стоял 1973 год. Старшая из нас, Марина Перепелкина, поступала на испанское отделение три раза. Но каждый раз её срезали, потому что без верительных грамот, без соответствующих бумаг советская девочка не имела права иметь такой интерес. В этот, четвертый раз, в 1973 году приехал к Брежневу Фидель Кастро, и они в приемке боялись, что девочка психанет и выскочит на Красную площадь. И её пропустили на всякий случай на испанское отделение, чтоб не было инцидента в русско-кубинской нерушимой дружбе.

Марина успешно окончила испанское отделение, не забыв при этом познакомиться во время учебы со студентом-латиноамериканцем из Патриса Лумумбы, что разрешалось тогда властями. Она подхватила его чуткой и властной рукой художницы и, выслушав его заверения перед росписью о доме терпимости в Эквадоре, что да, заходил в такие дома, но только для того, чтобы выпить там кружечку пива, – улетела с этим латиноамериканским мазуриком, которому она поверила на слово.

В те времена не было ни переписки, ни телефонных разговоров, и мы боялись, что она уехала навсегда. Нам оставалось только вспоминать её рассказы.

Погоревали мы, погоревали, да стали жить своей жизнью, вдвоем, я и Василиса. Конечно, втроем было веселее. Но что делать? Василиса осуществила не менее оригинальную задумку и поступила на сербское отделение. Практику она провела в Белграде ещё при Броз Тито. И даже один серб, в надежде попробовать русскую, как это в народе говорится, катал её на машине. Они проехались по многим религиозным памятникам Сербии, очень близким к нашей православной церкви. Он намекнул на пробу. Она отказалась. Серб отнесся к этому прагматично. Решил, что мало покатал. Надо покатать больше – и тогда. Но когда он ещё покатал, она опять отказала. Он впал в ступор от этих русских непредсказуемых баб, и, расплевавшись с ней, уехал в Белград. А она шла по улице, твердо зная, что религиозной женщине, каковой она себя начинала считать, такие анафемские предложения не делают. Она была ученицей новой православной религиозности, которую втемяшивал ей старший брат, в ней она делала первые шаги, а по новой православной религиозности свободная любовь не разрешалась.

И тут она увидела большой баннер, на котором было написано: «Вы хотите в Рим на три дня? Нет проблем. Заходите к нам в офис. Стоимость – срок динаров».

Сначала она быстро, как это делают с ГУМе, проверила свой кошелек, есть ли у нее сорок динаров, чтобы оплатить это предложение. Да, деньги были. Но тут её пронзила мысль о Лубянке, после чего она опустила руку с кошельком и сорок минут соображала. Ведь советский человек никогда, а тем более за границей, не должен забывать о Лубянке. А значит – внимание! У меня советская путевка до Белграда. Если я подаю сорок динаров на выезд в Италию – что не будет? Мне будет – jes, madam или придет гэбэшник и скажет: «Пройдемте! Вы превышаете свои полномочия. У вас билет до Белграда. А в Италию у вас нет пропуска. Нашего пропуска».

И ей пришлось расстаться с этой мечтой и доказать свою благонадежность, даже будучи за границей. Советское благоразумие взяло верх. Она положила кошелек в карман и продолжила свои изыскания по теме диплома.

Когда она вернулась в Москву, старший братец опять на неё насел:

– Ну что сидишь? Что сидишь дома, куксишься? Пошла бы в церковь! Лоб перекрестила!

Братец умозрительно в свое время отдал должное интересу к западной философии, а потом будучи в университете раньше её, резко переменил направление интеллектуальной деятельности. Задумался о корнях своего рода, сам крестился и сестру принуждал. А Василисе хотелось замуж. И братец долго не понимал этого. А мама вне веры, за мужем-кинематографистом, была в ужасе, что она родила двух детей, а они не могут столковаться.

Но потом брат понял и начал искать для нее такие религиозные связи, где есть молодые религиозные люди. И нашел-таки. И были смотрины. Она была ошеломлена, какой гренадер ей попался, да еще имеет сан священника. И священника мать уговаривала не глупить, ведь в советской России религиозных девушек мало, не остаться бы тебе бобылем в своем Вятском приходе с необразованными крестьянками. А тут – и университет, и религиозная. А что постарше – ничего. Крепче будет семья. У женщины постарше семейный ум нарождается.

Василиса и сама удивлялась, что свекровь её опекает, и не смогла удержаться от искушения выйти замуж не просто за религиозного человека, а аж за попа с приходом. Но тут же почти сразу ей, как замужней женщине, пришлось дать первое сражение женщине случайной, но настырной, религиозной, но не их прихода, пришлой хористке, которая позарилась на гренадёра-попа.

Василиса побежала к духовнику: «Как же так? А где таинство брака?»

Духовник был старый человек, тертый калач, понимающий, что жизнь далеко ушла от заветов и что не надо сейчас, когда пара вместе живет всего ничего, будировать каждое событие. И он сказал ей:

– Милая девушка! Ничего страшного нет, что к нему обращаются с разными вопросами и ничего страшного нет, что он их решает. Не зацикливайтесь на этом. Если будете многотерпеливы, то он вашим мужем и останется. Без терпения нет брака, потому что в современном обществе каждый наклонен в свою сторону. И переламывать это не надо. Идите с Богом!

Но Василиса побежала домой возмущенная, стала высматривать каждый приход хористки. И как та встанет и как поет, и как смотрит на её законного мужа, когда он полностью отдан работе и думает только о Боге. Что она творит! Она руладами своего голоса возвращает его взгляд к себе, отвращая от икон! Что она творит! Моя месть будет ей и ему, раз он потворствует ей. Они оба не слушают службу, а слышат только друг друга! Я это так не оставлю! Я это разобью всё вдребезги! Это несерьезно с вертихвосткой из Гнесинки связываться! Семья – это навсегда! На всю жизнь! Как он этого не понимает?

А потом она решила позвонить его матери. Приехала свекровь и стала уговаривать обоих, стала спрашивать, а муж ничего сказать не может – так арии вертихвостки его зацепили.

– Ты рукоположен! Добился! Теперь тебе надо добиться протоиерея! Расти дальше, а не на вертихвостку смотри! Мало ли какая мадам сладкоголосая, что ж теперь? Ты – мужчина! Призови свою волю!

А Василисе она сказала:

– И не вздумай ему потакать. Он в отца. Слабохарактерный, впечатлительный. А долг женщины – всё это в семье удерживать, а не потакать. И вообще: вы давали обет Богу? Давали обет жить вместе навсегда?

Муж ничего не ответил и уехал в свой Вятский приход.

– Ничего, – сказала мать, – одумается. Не в первый раз. А ты сиди тут и не дергайся. О ребенке думай больше. Ничего. Спесь спадет – вернется.

Но отец Никодим (а был когда-то Васей) вернулся из Вятского прихода по другой причине: его уволили.

Надо же! И попов увольняют! Вернулся в Москву и занялся странным делом, не без пикантности. Тогда на кассетные магнитофоны мода пошла. И он смикитил: есть еще спрос на сербские песнопения. Мы, начиная с Никона, немножко не то поем. А вот их никто не переделывал с того самого дня, когда их крестили. Так вот. Если мы хотим слушать истинную православную музыку – сербские песнопения надо слушать. И у него хорошо пошло.

Он занял комнату безумной тетки, которая умерла, и там устроил себе лабораторию. Василиса осталась в своей комнате, а в материной ребенок стал жить. Братцу же пришлось выехать к жене своей, где он, еще дочитывая Гегеля с Шопенгауэром, наделал аж три аборта жене, а потом настрогал пятерых детей подряд. Не знаю, как выдерживают русские женщины такие перепады в мозгах мужчины и в своем организме.

Брат запросился опять в квартиру. Столько детей – где ж ему жить? Пусть ему выделят половину. Жена не может спокойно сидеть в туалете. Она сядет, откроет дверь и кричит: – Вот! Смотрите! Мне негде жить!

Правда началась перестройка, и немцы захотели, очень захотели, чтобы о православии в Гейдельбергском университете рассказали сами русские. И многие бы хотели за дойче марке съездить. Но взяли только брата. Потому что он один знал немецкий язык.

Его спросили:

– Можешь им в совершенстве объяснить?

Он говорит:

– Пожалуйста! Я им всё про русскую философию расскажу по-немецки.

Так к Германии приплюсовалась ещё трехкомнатная квартира, раз у него негде жить. Как съездил – так и дали.

А он опять приходит к сестре и говорит:

– Неправильно разделили. Половина квартиры – мне!

Но Василиса ему ничего не выделила.

– Да, неправильно разделили. Когда делили, я была одна. А сейчас нас трое. И ничего переделывать я не буду. Обижайся– не обижайся, а переделывать не буду. Комната мне, комната Никодиму, комната ребенку. Видишь?

– У жены живот на нос лезет. Я буду жаловаться.

– Ну жалуйся!

3. Отец Никодим

Уволенному в Вятке и занимающемуся коммерцией попу, мужу Василисы, патриархия прислала приглашение на собеседование и поговорила с ним о его взглядах, планах, семейной жизни. И пообещала ему, раз он с московской пропиской и женат, рассмотреть его кандидатуру в качестве священника в столице.

– Что это вы, милостивый государь, своими обязанностями манкируете? – любезно сказал архипастырь, секретарь патриархии.

– Так ведь уволили же.

– Да, но время-то какое было. А сейчас властям, как никогда, сказать нечего, и они просят церковь выступить. А мы – в годах. Молодым слово-то сказать надо, а не нам. Не робея и не стесняясь, идти к народу, к интеллигенции. Воцерковлять. Идите и дерзайте!

– Я что! Я – пожалуйста, я даже «за». Дадите место – я – пожалуйста.

– И место дам. И хорошее место дам. И бойкое, и туристическое. Конфетка. Только разговаривай с иностранцами. Дерзай и не думай! Народу нужно Божье слово. Не теряй времени. Даю тебе церковь Святителя Николая. Пусть заморский люд от простого попа знает, как наша церковь живет. А что ты спорил с никонианцами – это мы с тобой после разберем.

Для отца Никодима настали новые времена. А что? У храма Святителя Николая в Старом Ваганькове вид богатый. Это рядом с Музеем Пушкина, то есть музеем Владимира Ивановича Цветаева. Подходи, иностранец, общайся! Сами видите – зажимают у нас церковь или представляют ей возможности. Гляди, как русская православная церковь себя ощущает.

На радостях от такого назначения плюс праздник какой-то был, наверное, Пасха, и в обществе был подъем, Василиса с супругом решила пригласить всех своих знакомых. И еще как бы в миру, но уже сказать собравшимся проповедь. А в обществе, даже обществе интеллектуалов, такой настрой был: всех встретим, всех покрестим и заживем в ладу с Богом. Виделось – заживет многострадальная Россия, наконец, непротиворечиво, нескандально. Всегдашняя в России жажда веры в чудеса. И в научных кругах тоже. Веру все восприняли как новое в жизни. Особенно молодежь воцерковление человека восприняла как новую категорию, ни разу не слышанную. Оказывается – родиться, воспитаться родителями, образоваться в институте – еще не все. Оказывается, есть большая категориальная сущность – воцерковление человека.

Предчувствуя это, всех пригласили, и все ждали особой минуты. Отец Никодим встал и как православный священник еще раз на «ура» растолковал эту категорию. А потом просил записываться на исповедь и воцерковление в его приходской церкви Святителя Николая, что у Цветаевского музея. Тогда многие интеллектуальные учреждения массово воцерковлялись, с большим восторгом.

В данной встрече всё было немножко скромнее. Основу приехавших составлял семинар по древнерусской литературе в университете, где гостем присутствовала небезызвестная Варвара, которая удачно вышла замуж за болгарина из дипкорпуса. Приехав в Москву, она привезла статью «Сто лет болгарской литературы», которую даже сама «Литгазета» разрешила опубликовать на своих страницах.

Варвара восторженно узнавала, как будет происходить крещение. В рубашках или голыми? Или в лифчике можно? Не пробовавшие заграницу молча решили, что будут креститься в ночных рубашках.

Девушки немножко искоса посматривали на Варвару, а она немножко фанфаронила с отвычки видеть свой народ. Но потом к ручке отца Никодима подошла.

А вторым пришлым был дипломант сельско-хозяйственной академии. Мама у него была сотрудником исторической библиотеки. С ним познакомил Василису старший брат. Дипломанта послали на практику на свиноферму в Калужскую область. Он отличался тем, что геройствовал на ниве вероисповедания: храбро входил во все знаковые рестораны Москвы и храбро знакомился со шведами на предмет притеснений православных в советском государстве, обещая предоставить доказательства притеснений, если вам это интересно и если вы действительно из свободных стран – передайте в своих странах в газеты этот материал.

Больше его не приглашали, потому что старший брат сказал в семейном кругу: «Он получит десять лет. А потом с тем же рвением ему захочется получить 10 тысяч. Лучше держаться от него подальше. Да, я сожалею, что приглашал его, но теперь я беру свои слова обратно».

4. Увольнение отца Никодима

В церкви святителя Николая в Старом Ваганькове отец Никодим пробыл недолго. Он опять стал объяснять чадам своим, какой оригинальный выход он придумал из Никонианской ловушки. Он сказал им:

– Одни хотели по-старому, а другие требовали проводить службу по-новому. Там, в 17 веке. Нам не надо сейчас доискиваться, кто прав, а кто виноват, как делали два века после них. Внимание! Мы будем отправлять службы по старым книгам, по которым не было еще разделения народа. Это значит, что мы все теперь вместе и ничто нас не разделяет.

После его обращения в приходе осталось тринадцать человек. Он принес им решение столетие мучившего вопроса, а никто не захотел его слушать. Его опять уволили. Но он опять не дался. Воспользовавшись своими знакомствами, что делал впрок, даже предполагая отчасти, что его оригинальную доктрину не примут, он поехал за границу по связям РПЦ с заграницей. Был такой отдел. Ему удалось получить на это визу. Василиса поехала с ним.

За границей он нашел себя: у него оказалось много серьезных знакомств, и никто из знакомых не отказал ему в ночлеге. Ни один из его пунктов не был опротестован. И Василиса подумала, что дело это стоящее и серьезное – ездить за границу. Но нужно решить два вопроса. Первый: где взять деньги? И она их нашла. А второй: какую цель выдвинуть ей за границей, как филологу и радетельнице русской культуры?

По первому вопросу она пригласила некоего саратовского мужичка, который сумел сбить ящик для вертепа, а также сумел вести в вертепе мужскую партию. Женскую она выучила сама и пригласила его поехать в Германию. Раз там не умерло такое явление, как площадной театр, и милиция за ним не гоняется, то должно всё получиться. И получилось-таки!

Василиса была счастлива, что половина замыслов сделана. Но недоумевала, почему в её стране все знают о том, что эмиграция – это философский пароход, Берлин, Париж, интеллигенция. Это да, это да. А где же низовая, кондовая культура фольклора и религиозных отправлений? Она же никуда не делась. Значит, её надо искать.

В советском государстве это запрещалось, а если в Европе не запрещалось, значит, они – единственные, кто наследовал низовую патриархальную культуру. Но где? Она объездила многие страны со своим мужем, прося его менять маршрут, хотя он был склонен не менять маршруты: что не подвело – пусть и дальше работает, а в новом месте могут быть неожиданности, зачем на них нарываться? А её распирало. Она хотела найти свое место в изучении русской культуры, которая пропала из-за негативного отношения государства к религии.

Пропала в метрополии, но не пропала здесь, она это чувствует кожей. Надо найти Атлантиду, и пересылать в Россию. Потому что она не знает, будет ли она с ним жить – не будет, будут ли у них деньги или не будут, но она точно знает, что она должна за двадцать лет всё записать и переслать. Эти бабки умрут. Медлить нельзя. РПЦ и РПЦ за границей могут объединиться, и тогда будут посылать только начальников и телеграммы выполнить реляции. Ходоки уже не нужны будут, как мой муж с его бескровным обходом Никона. Я еще не знаю, какая это страна. Муж – буржуа, а я аскет, религиозный фанатик. Я хочу выполнить эту задачу, раз это ниспослано мне Богом. Я должна выполнить его завет, который я чувствую в своем сердце.

И вдруг в какой-то Румынии всё предстало перед ней: бабки, поющие на клиросе, тексты, идущие аж с XVII века. И ей за хотелось стоять, плакать, петь и впитывать, впитывать.

По приезде в Москву их накрыла вторая волна религиозного чуда: была разрешена детская воскресная школа. Они отдали туда дочку в надежде, что её выучат светским наукам и хотя бы привьют вкус к религиозной исповеди. Но ничего не оправдалось. Она не знала ни одного человека, кто с ней занимался, не знала их биографий, да, занята была делом. Может быть, из-за этого потеряла дочку и мужа. Зато свекровь пришла к своему бывшему мужу и сказала:

– Так, любезный алкоголик. Свою шалаву-алкоголичку – вон.

– А я плохо себя чувствую, она мне помогает по хозяйству.

– А я это знаю. И потому я здесь.

– Но я же плохо себя чувствую.

– Я тебе помогать буду.

– Но ты же не выдержишь. Ты же сто раз говорила, что со мной жить не будешь.

– Я выдержу. И твою болезнь выдержу, и твои похороны.

– Откуда такие милости у моей жены? Я что-то не понимаю.

– Пить надо было меньше, тогда бы больше понимал. А теперь я тебе скажу, что происходит. Вот ты пил – теперь у сына характер – дрянцо. И смазлив, и строен, и гардемарин. А не выдерживает. Характера не хватает. Удача не дается ему. Из-за тебя, пьющий ирод!

– Чего ты несешь? Почему все грехи на меня сваливаешь? Я не виноват в ваших отношениях. Я туда не суюсь.

– Я не закончила. Буду ухаживать, похороню. Но недаром. Я не такая дурочка, как была в юности, чтоб на свою шею пьяного ирода сажать. Ты подпишешь свою квартиру внучке. Она сейчас в прорыве.

– А почему в прорыве? Я вам не мешал. Ты же своей головой там рулила.

– Дурья твоя башка! Пьянство – не на одно поколение действует, а на весь корень. Не понимаешь? Внучка асоциально себя ведет. О чем это говорит? Только об одном. Что ты, ирод, пил. И что она ни в коем разе на квартиру себе не заработает. Твоя подпись обязательна. Больше ничего и слушать не хочу. С завтрашнего дня я к тебе прихожу. А эту лживую мартышку чтоб я больше здесь не видела.

– Ну хоть поцелуй меня на прощанье.

– Сдурел что ли? Так обойдешься.

5. Из дневника Марины

Раз я лидер среди самостоятельных девушек (всё смеялись: мы девушки самостоятельные, нам ничего не скажи, мы сами всё знаем), то я должна первой рассказать, как прорывалась на испанистику в университет. Ну про то, что, если ты без блата, то три года тебе придется доказывать свою приверженность выбранному пути.

Это вы, конечно, всё знаете, я даже останавливаться не буду. Эти унижения: «Как? Вы без рекомендации дипкорпуса? На испанистику? Довольно странно. У нас с рекомендациями приходят. Ну хорошо, рассказывайте, что там у вас в билете». А по выражению лица видно: да ты хоть тресни, я тебя всё равно не возьму. Потому что такие отделения не для всех, а для избранных.

По окончании университета я перешла ко второму вопросу. Понятно, что это – жених, с которым надо будет выехать за границу.

Я уеду, не взирая ни на что. Как это делалось у меня? Приходит домой Проталин – поэт, переводчик (чуть не сказала с латиноамериканского, с испанского, конечно), а заодно и мой отчим. При чем – заметьте! – любимый отчим, что, говорят, редко бывает, и приводит с собой группу латиноамериканских студентов. Намеренно. Зная, что, как в университет не поступишь без блата на испанистику, так и за границу с готовым языком не выедешь собственноручно. Нужно иметь отмазку, например, выйти замуж за студента-латиноамериканца. Вот выбирай. Я специально привожу в гости. Мне и самому, конечно, интересно, но и ты не дремли. Кандидата подыскивай.

И я остановилась на Мигеле.

– Ну ты как?

– А что как?

– Там, говорят, у вас публичные дома есть. Ходишь туда или как?

– Я, – говорит он, сморщившись, – захожу туда иногда, там пиво хорошее и подешевле.

– Ну ладно. А не обманешь, говорю, если серьезное дело у нас с тобой будет?

– Я – нет. Я верный. Если меня девушка полюбит, тем более русская, я никогда не предам. Я мягкий, покладистый, но верный.

– Ну, смотри, говорю, – если что – убью. Я такая. Я измены не потерплю. А публичных домов тем более.

И я вышла за него замуж. Хотелось бы, конечно, сразу уехать, но сглупила. Закончить университет надо? И кто там будет с моим ребенком сидеть? Тут русская мать-то со мной не сидела. Ну как же! У поэтов «оттепель»! Они стихи должны писать. Все площади внимали их слову. А вечером всех в квартиру – поить, кормить. А то, говорит, не опубликуешься (это муж – матери). Да какого ж ей ребенка? Еще такую толпу кормить. Я в Красноярск – к тетке. Та меня растила, а когда я родила первого, сказала ей:

– Подымайте. Я университет должна окончить.

– Ну что же, – сказала тетка. – Тебя подняла. Подыму и этого. Знаю, куда метишь. Но не осуждаю.

Я в Москве задыхалась с ребенком в 70-е. Подобные интернациональные браки как народ воспринимал? «Ничего себе! Высшее образование государство ей дало, а она одно б*** с иностранцами разводит? Ничего более. А еще туда хочет! А там дома терпимости! И как же мужа с этими домами делить?»

А то и так: «От чучмека родила и довольна. Как ни в чем не бывало ходит. А ведь она – предательница, мешает чистоту русского народа своими половым сумасбродствами».

И я осталась в Сибири, пока подымался ребенок. А Мигель не дурак, в холодную Сибирь не поехал. А поехал к себе жить, в теплые края.

Когда я закончила образование и подала заявление на воссоединение с законным мужем, чиновники пограничной службы говорили вслух:

– Мы тут социализм строим. А дети наши бегут. Запретить это б***, куда только правительство смотрит!

Ненавижу их, самодовольно изрекающих свои домыслы! А денежки-то давай!

– А может быть, я его люблю?

– Тем более запретить!

– Тогда не берите денег! Зачем же деньги берете? По-социалистически отправили бы через океан. А то что? И нотации, и деньги берете? Это как-то не вяжется.

Прощай, Кира, со своим троететием и двумя детьми, прощай, Василиса, еще не выбравшая себе попутчика в жизни, что и не удивительно – сербы легкомысленны насчет женщин, серьезного между ними – найдешь ли, еще не известно. Прощай, родина. Навсегда.

* * *

Мама у меня хорошая, а папу я не знала. Даже не видела. Но мама привела отчима. Он оказался милым и даже симпатичным для меня человеком. В своем ключе заботился обо мне и щадил. Не терроризировал меня, а наоборот симпатизировал мне как маминой ипостаси, которую он не видел в детстве.

Я расширила его любовь к маме, может быть, потому, что он был поэтом. Писал приличные для того времени стихи. Псевдоним его был в духе того времени – Проталин. Со мной он разговаривал деликатно. А в то время в обществе для неродных детей воспитательные нравы были крутеньки. Я не испытала той драмы, которая была повсеместно для неродных детей. Обычно отчим отторгал ребенка от матери и от себя, а он наоборот, заботился обо мне буднично и на перспективу.

Рассказывал мне, чем он занимается – Латинской Америкой. Давал основы испанского языка, рассказывал об их культуре и литературе. Я даже не представляла, что сейчас, в семидесятых, латиноамериканская литература – одна из важнейших в мировой литературе. Кортасар, Маркес. Невольно еще в детстве он мне привил вкус к этому далекому материку. И я, став девушкой, поклялась (отчим в ту пору уже умер) исполнить его мечту и поехать туда жить. Что он не смог в 50-е, я смогу в 70-е: поступить, выучить язык и уехать. Оставить советский режим и уехать в свободную страну.

Я всю жизнь любила бабочек. Еще по атласам, что покупал мне отчим там, в России. А теперь я их могу коллекционировать сама. Но зрительно. Представлять, а не засушивать, как Набоков. Мне достаточно и этого. И еще я люблю теплое море и чтобы тепло было – круглый год. И мне приятно, что вокруг меня латиноамериканцы, их яркие одежды, их наивный оптимизм.

Мама лояльно относилась к моему желанию изучать в университете испанский язык, даже сочувствовала воздвигнутым препонам, но она категорически была против брака с латиноамериканцем.

– Я и на порог его не пущу! Меня ославят! Ты в своем уме такое предлагать, чтобы на нас все в доме пальцем показывали и говорили: «Вот. Не может ни с кем! Заграничных ей подавай! Ишь, какая цаца!» Он тебя обманет, если богатый, а если бедный – будешь с чашкой риса, как китаянка, сидеть.

И мне пришлось упрашивать тетку, чтоб выехать к ней в Красноярск, потому что я уже была беременна. Та согласилась, и я поехала во внутреннее изгнание по России.

Мне повезло. Тетка с удовольствием меня приняла. Но только потому, что это был их старый с мамой спор: как жить двум девушкам в Красноярске? Себя помнить, по-сибирски, или понестись, как оглашенная, после какой-то писательской встречи за каким-то поэтишкой в Москву? Якобы он предложил ей руку и сердце и зовет в столицу. Это полное безумие. А если обманет? Тогда ты здесь за последнего извозчика не выйдешь замуж, а то, гляди, и дверь смолой намажут. Сестра всё-таки уехала, и брак получился счастливым неожиданно для тетки.

А тетка вышла замуж в Красноярске по своей формуле. Но не было у нее ребенка, не было соревновательности с сестрой. А тут вдруг реальная возможность доказать сестре: «Говорили тебе – не выходи, у тебя не получится. Вот теперь ясно, что во втором поколении у тебя не получается. А я племяннице помогу». Ну, женская такая логика – всю жизнь разбирать, кто первый, кто последний в таких делах.

Когда я приехала в Эквадор и вошла во двор, меня встретила матушка Джо и объяснила тут же, не отходя далеко от ворот:

– Любовь мужчины у нас, в Латинской Америке, – дело неверное. Мужчина – это цветок. Сейчас цветет, потом завял. А женская дружба – на всю жизнь. Женщина с женщиной никогда не враждуют, а только терпят друг друга. Легко и празднично. Сумеешь так – будешь нашим другом. Нет – тяжело тебе придется. Я бы тебе не позавидовала.

– Я вам не малайка, – резанула я ей. – Я свободная женщина, буду зарабатывать сама и ни в ком не нуждаюсь. Если эта местность не подойдет, чтобы прокормить трудящуюся женщину с двумя детьми и мужем, то я уеду в город и там себе заработаю. А малайкой ни у кого не буду. Двадцать лет паши и улыбайся всей женской ораве с детьми и лентяями-мужчинами, а следующие двадцать лет гнобь сама таких же, как я сейчас? У меня бабка такая была. Слава Богу, что это кончилось для нашей семьи. А с меня вполне хватит Красноярска. Да, одной трудно. Но можно ставить цель – как ты хочешь жить, что ты хочешь. А в общей когорте ничего нельзя: ни быть смелым, ни быть трусом, ни работать, ни лентяйничать.

– Подожди, я тебя не понимаю.

– А я не нуждаюсь в вашем понимании. Важно, что я для себя это поняла. Я не буду эти глупости ни слушать, ни делать. Прощевайте. Но сын – твой. И внуки наши общие – на тебе, пока я не заработаю квартиру в городе.

Мамаша Джо не нуждалась в больших интеллектуальных размышлениях. Она всё это делала в беседе со своей товаркой и родственницей.

– Зачем так далеко ехать? – говорила она подруге. – А приехала – зачем о том месте думать? Не лучше ли согласиться и не раздирать детей на две семьи? Ничего из этого не выйдет. Человек силен семьей. То ли дело первый мой внук – Фернандо. Приехал, вошел в женское общество и думать забыл о какой-то там России. А второй – Федя. И к бабушке его возят, и письма туда пишет на русском, и подбивает его там жить. Зачем? Ребенок должен напитаться соками своего рода. Только тогда во взрослости он может что-то выдать свое. А так он будет перекати-поле. Невестка рвется туда и его приучает рваться. Ты приехала? Живи спокойно по нашим законам. Не надо туда рваться, если ты здесь. Смирись и не дергай детей. Я так считаю.

В городе я устроилась дизайнером. Может не сразу, но удачно. Меня хвалили за русские узоры, так как они освежили палитру типовых лейблов. Потом я даже вступила в поэтический кружок и была секретарем его. Младшего своего сына отправляла в подростковом возрасте в Россию к бабушке. Он там жил лето или немного побольше. В Эквадоре никто особенно не требует, чтобы вы непременно в школу ходили, как у нас. Там годок-два и пропустить можно по семейным обстоятельствам. Но будет недовольна миграционная служба. Свои пожелания она вам выскажет. Была я и сама раза два-три в Москве.

Первый приезд, в перестройку, грохочущий был. Я не только остро хотела видеть свой класс в переломный для России момент, но и померить свой интеллектуальный уровень, свою по отношению к одноклассникам карьеру. То было время новых текстов. Свои, накопленные, где запечатлена была относительная мера правды, безнадежно устарели. Теперь понадобилась как бы вся правда о себе, о России, о прошлом России, о связях с другими странами. И потому меня зацеловал класс, затаскали по всяким мероприятиям. Везде были рады и удивлялись. Надо же! Наши, оказывается, где-то за границей живут и приехали к нам, и рассказывают об этом. Такая бурная встреча и внимание со всех сторон мне были приятны. Меня засыпали предложениями писать в советские журналы, и я писала сама или совместно с кем-то из одноклассников. Особенно дорога мне была статья, в которой я поправила Маркса: неверно, что капитализм родился от пролетариата. Мол, вот, народ согнали на фабрики, он такой хороший и сделал капитализм. Рабочий есть рабочий, не надо к нему привязывать гегемонию в обществе. На самом деле согнанный на фабрики народ мог сделать своими руками продукт, а капитализм в собственном смысле слова могла сделать рыночная цепочка бизнесменов, которые это всё регулируют.

В первую встречу с Москвой я отдала кота на дачу, а он залез на самую высокую ель и оттуда не слезал и в руки не давался. Летя обратно в Эквадор, я обрадованно решила: «Значит, еще приеду. Большой кот ждет меня».

Эквадор – сплошной офшор. Живи – не хочу. Но никто не ожидал перестройки и уж тем более не ожидал следствия её – открытия внешнего мира и возвращения моего возвращения. Думалось, в гости. И я себя позиционировала как гость.

Второй раз я приехала по своим делам – проведать мать, попробовать поговорить с ней о том, чтобы прислать сына Феденьку в Москву на полгода. Одной мне там трудно с двумя детьми. Первый – Фернандо – сразу ушел в латиноамериканскую диаспору, а Федя был со мной. Я его учила русскому языку. Он уже подросток, ходить с горшком за ним не надо. Может быть, ты, мама, возьмешь его месяца на три? Мне кажется, он в нашу семью. Мне всё там легче будет.

Так как мать осталась одна и случилась перестройка, когда на многие вещи стали смотреть проще и надо было просто выживать после дефолта, мать согласилась. Возможно, она сможет теперь внука обиходить. И получилось хорошо. Федя приезжал к ней не один раз, по полгода жил, а потом всё переписывался и переписывался с бабушкой.

И я затеяла третье дело: съездить в Красноярск и поблагодарить тетку за то, что она в кондовое время мне помогла. Просто так меня бы не выпустили, выпустили только с двумя детьми.

Тогда иметь детей от иностранца было тяжело. В Москве была махровая ксенофобия. Чистили политические кадры, а заодно запрещали въезд иностранным агентам и дожили до того, что чужой человек стал чудным и неприятным на улицах города, чуть ли не врагом.

Мать работала в титульном учреждении советской системы и не могла позволить, чтобы в нее тыкали на улице пальцем и насмехались – какую ты дочку-то воспитала. Все иностранцы – засранцы. Поэтому мы спешно догадались про Красноярск, и я вылетела самолетом туда, уж сроки подходили. Не то чтобы там лучше было, но в Сибири жили казахи, китайцы, маньчжуры, монголы, поэтому резкого отторжения человека с другим цветом кожи не было.

И тетка нуждалась в материнстве и была счастлива, что ей предстоит роль матери для племянницы, раз такое вышло в семье. Тетка счастливо вышла замуж, но не имела детей.

Да, дважды я летала в Красноярск. Потом меня выпустили, и я спешно улетела с детьми на воссоединение с семьей. И теперь, спустя годы, я благодарила тетку за всё, а та подбадривала меня: ксенофобия пройдет, связи наладятся, будете чаще приезжать. У нас вот дружба с Кубой налаживается. Все любят Фиделя Кастро, обожают его. И ксенофобия пойдет на убыль, особенно к латиноамериканцам. Твой же латиноамериканец? Ты даже сможешь с мужем и с детьми приехать сюда жить.

И так получилось, что к университетским подругам я приехала в самом конце поездки. Мы переговорили, как раньше жилось, и я открылась им, что буду еще приезжать, раз уж у вас перестройка и никакие мы не изгои, а гости.

Прощалась я с Москвой, уезжая в Эквадор, на большом подъеме. Ощущала, что нужна России. Планы роились – вместе, не глядя, кто где сейчас живет, – двигаться далее по пути общечеловеческих ценностей. И я была горда своей стезей в жизни: я им несу общечеловеческие ценности, а они теперь могут и хотят это воспринять, чего я не ожидала. А это так приятно – трудиться на благо родины, на благо своего народа, и я буду это делать.

О своей семейной жизни я помолчала. Муж, вернувшись в Эквадор, бросил на полку свой советский диплом и пошел к женскому родовому обществу. Там и пропал. Эквадор – это же тепло, женские родовые законы. Можно не работать и не бедствовать. Можно иметь жену, можно не иметь жены, можно иметь детей, но он за них не отвечает. За них отвечает материнский род. Хорошая жизнь у латиноамериканских мужчин, хорошая. А вот что делать русской эмигрантке – где я буду работать, с кем я буду жить – эти мысли я откладывала.

Мои поездки в Россию в семье мужа никого не интересует. Муж объелся груш, так это по-русски. Полностью погрузился в многосоставную семейную жизнь человек эдак в сорок.

Никаких моральных оценок поведению женщины – «Ах, ты, мать твою, приехала откуда! Черт тебя куда гонял!» Куда гонял, ка кую мать – ничего. Это вне понимания. Приехала – будто вчера виделись. Без удивления, без требований, без бунта. Со стороны всё очень даже мило. Ты должна сдержаться и уехать в свою квартиру, ничего не говоря, но поулыбавшись всем. А приедет ли муж вслед за тобой – это уж на его усмотрение. И тебе надо смиряться, чего он соизволит решить для себя. Приедет – значит приедет, не приедет – значит не приедет, пуэбло. По поводу детей говорить надо, как сегодня, как будто вчера не было Москвы. И следить, что мамаша Джо скажет им – отпустит к матери или оставит в роду. И подчинись безмолвно.

И отойдя, подумаешь: будем вместе жить или не будем – это тоже не вопрос. Главное – каким тоном, с каким прицепом скажет мамаша Джо.

– Иди к ней, съезди к ней в её квартиру, приласкай её, пусть с нами останется.

Всё это не обязательно словами и не обязательно выполнять. Ребенок может встать и убежать. И ему за это ничего не будет. Никто не шевельнется, не будет выговаривать, как надо поступить, что они думают об этом, как это чрезмерно развито в России. Будем жить – не будем жить – для них не вопрос. Для них: будем жить в своем пуэбло.

Это вовсе не то, что в Москве сказать: всё, я ухожу. В Москве это значит, что ты сразу лишен постоя, детей, секс-здоровья. Всё под ударом. А тут – нет. Всё плавно, необязательно, не спеша. Так колоритно, как эта женщина сочинила: «Бесса ме», что означает «Целуй меня крепче».

Словом, из регламентированного советского, где всё разделено, расчленено, разложено по полочкам, в латиноамериканскую свободу попасть – это не для слабонервных. Криком, гневом, располосованием ты тут ничего не добьешься. И я уехала в город в свою квартиру одна. И у меня здоровье поехало и приходится лечиться. А лечиться – за деньги, их надо заработать. Муж ничем не обеспечивает. Врач-психотерапевт говорит мне: «У вас менталитет другой, вам трудно прижиться здесь. Вам нужно выучиться ставить себе конкретные посильные цели, а не тот беспредел, который заложен в европейской максиме, – давать клятву жениху, что будешь любить его всю жизнь. От этого надо отходить, а то вы себя загоните».

Первый муж растворился, как кусок сахара в горячем чае, в женской общине, и я подумала: хорошо бы мне на производстве познакомиться с каким-нибудь бизнесменом, чтобы он организовал со мной серьезную семью. Так есть у них бизнесы, с которыми можно связать свою жизнь или нет? О Феде я уже договорилась с матерью.

Оказывается, нет. То есть бизнесы есть, но когда они хотят связать свою жизнь с женщиной – это совсем другое. Они сразу морщатся и предпочитают брать своих, которые знают свое место и знают свою компанию, А это – материнская семья. А сам он, что неоднократно демонстрировали бизнесмены, – пожалуйста. Любовь со свободной женщиной – в самом лучшем виде. А жена тут ни при чем. И подарки, и подношения будут. Но неофициально.

– Как же неофициально? А завтра-то что делать?

– Ну заведешь себе другого. В чем проблема?

Не приняв такую философию партнерства, я резко развернулась в другую сторону. Стала выжимать из себя, русской, всё испанское и на испанском языке. Я пошла в наш столичный клуб поэзии и попыталась решить женскую судьбу интеллектуально. Связаться с каким-нибудь Гарсиа Маркесом и преуспеть в этом. Меня выбрали секретарем клуба испаносочиняющих поэтов и сама я выучилась писать стихи на испанском.

Но выяснилось, что все они с рубля на рубль или с песо на песо перебиваются. И я что-то отчаялась. А тут здоровье покачнулось, о чем я не хочу говорить, и я решила, что самое лучшее – поступить по-капиталистически. Не платя за два месяца за квартиру хозяйке, взять два билета себе и с Леонардо (вторым мужем) съездить в Россию. Пусть порадуются мне, а я порадуюсь их радости. А то что-то здесь невмоготу.

Вторая поездка была скромнее. Никто не встречал бравурно, никто не домогался слушать мои речи. У всех советских на языке были слова «бартер» и «дефолт».

Вот когда кстати пришлась университетская дружба. Я посетила Киру и Василису, а также сдала свою картину «Две думочки на канапэ» в выставочный зал художников на Беговой. Её приняли. Ну, там две розы 50-х годов, вышиты крестиком. Так я вспомнила о своем детстве. И что мне особенно понравилось: мою картину повесили рядом с картиной «Лужковские голубятни», где была нарисована радуга и крыши старых сараев где-то на окраине города.

Узнала я, что котик мой умер. Опять вспомнила материнство в изгнании, в Красноярске, но в этот раз я не поехала туда, не было времени.

Приехала к университетским подругам. Сидели, вспоминали, как учились в университете, какими молодыми были, мечтательными. И я немножко оттаяла, стала подумывать: может быть и хорошо, что я в свой женский кризис оперлась на свою родину и на подруг? Школа от меня уже отвернулась, потому что был дефолт, никому не до празднеств. Только подруга Кира устроила вечер.

Ну так и хорошо, хоть вечер праздничный! Нет, на тебе! Приходит её муж-лох и всем своим видом говорит: «Я тут муж, валите все в кухню со своими иностранными праздниками. У нас дефолт, мы уж тут давно ничего не празднуем, а перетаскиваем сами себя из одной системы в другую. Кто заработает «на покушать» – тот и будет капиталист. Словом, девочки, давайте в кухню, а то я усталый, с работы. Теперь это страшно важно, что ты работаешь и можешь кормить детей».

Нахал какой! Он что? Не знает, кто я? Я – подруга из-за границы. А он ко мне так? Но это еще ладно, в конце концов, чужой человек. Но тут свой – Леонардо-альфонс отчебучил. Им-то до альфонсов еще лет пять-восемь. Еще придет эта мода из Берлина. Я его привезла за свои деньги сюда, да, пустить пыль в глаза, как я там процветаю. Плюс соседка всегда говорила: чтобы было за что подержаться, а то настроение съезжает. Так вот, я это оплатила – какая богачка! – захожу в комнату, а Леонардо там с дочерью подруги любезничает.

– Собирайся! Уезжаем! – прикрикнула я на него. Не буду же я объяснять ему, что нашу хорошую девическую компанию разбивает лох-муж. В чужом доме не будешь скандалить. Это уж её дело – какой он ей муж. А какой муж ты – я знаю и говорю тебе по-человечески:

– Собирайся, уезжаем! Разве не ясно?

Но ему не ясно.

– Да подожди ты! Видишь – я тут со Светочкой разговариваю.

– Мы едем домой!

– Оказывается, она кое-что по-испански говорить может. Слышала от заезжего боливийца. Ты представляешь? Мы-то думаем, что мы одни такие тут латиноамериканцы, а их тут пруд пруди для следующего поколения. И мне это так чудно, что хочется со Светочкой еще поговорить. И потом, может быть, она мне здесь переночевать предложит.

Сказала ледяным голосом:

– Я пошла собираться и жду тебя на выходе. А если нет – я тебя палкой погоню. Ты слышал?

– Это она шутит, Светочка, это она шутит. Не слушай её. Она мне говорила, что в Москве ни единого латиноамериканца нет. А я вижу – она и тогда шутила.

Пока мы пререкались, муж успел перекусить наспех и был при исполнении, так сказать, проводить нас до метро и культурно отомстить за такую встречу. Нас в своем дому осуждать не надо, ка кие мы.

– Чего-то у тебя Леонардо некомплект имеет в исторической реконструкции советского гражданина? – выпихивая меня из лифта, подколол муж. – Шапка – соответствует, пальто – соответствует, а сигареты – никак не соответствуют. Что это? С фильтром, современные. Тебе надо идти в табачный киоск и купить ему «Приму». Вот тогда он будет вылитый советский поэт.

Подействовало. Я расцвела, глубоко вздохнула в первом угловом зальчике нового Смоленского метро. Как я скучала по нему! В России мало брендов, а это уж бренд из брендов. В Эквадоре нет та кого. И я подумала: «Пусть уж подруга живет с ним, раз уж выбрала такого» и молодо, по-студенчески, улыбнулась им.

* * *

Сам Леонардо не аттестовался как поэт. Но Марина рассказывала о нем, как о поэте. На меня он произвел впечатление «своего в доску» в любой компании. Стало быть, у нас поэт – это гражданин, а у них – компанейский человек.

* * *

Второй раз я приехала в Москву, чтобы продать родительскую квартиру на Войковской, поделить вырученные деньги на три части и вручить: одну – своему первенцу Фердинанду, чтобы он, наконец, бездельник этакий, начал свой бизнес, а не болтался бесконечно по материнскому клану. Пора уже стать мужчиной и отцом для своих детей. Вторую часть – отдать второму сыну, Феденьке, который сейчас в Москве. Владеет русским, поступил в большой немецкий автоконцерн, поработал и ушел в автоконцерн поменьше. Тоже дизайнер, как и я, женат на украинке, есть ребенок. К сожалению, ему только на однокомнатную. Но они её быстро сдали в аренду и переехали во вдруг образовавшуюся областную столицу – Красногорск. Так ближе к работе. Ну, их дело.

А себе я взяла третью часть. Себе – в Видном. Матерясь на московских чванливых чиновниц – грубые, нахальные, завистливые – я заставила себя купить квартиру в Видном, чтобы затвориться одной. Я уж старуха, мне 65 – о ужас! У меня эмоциональное выгорание. Я ничего не могу. У меня плохо со здоровьем и даже нет возможности с подругами встретиться. Жду, когда молодые дадут внучку ненадолго. Надолго меня не хватает. Я понемногу буду учить её русскому языку и русской литературе. И не надо бросать её на меня и заниматься своими молодежными проектами.

Федя укоренился, не сдается. Приятно смотреть. У него мой характер. Я тоже такая была. Уж если что решила – добивалась. Всё-таки Россия для него во многом чужая страна, и расхлябанность здесь будет наказуема. Женщина-то ему нужна. Случайная потянет не в ту сторону, а жена будет прислушиваться к его работе.

Но как я ни старалась переломить его на европейское представление о мужчине, всё-таки латиноамериканец в Феде победил. Развелся, стервец, со своей украинкой. Ну и что ж, что у них отделение от России? Ты решил, где жить, пусть и она решает, где жить. Она в России решила жить – так пусть тебе не указывает, солидаризуешься ты с мнением её родины или нет.

Ей нужна была в России солидарность с Украиной, а он не хотел в это интеллектуально ввязываться. Вот и распались, как говорят сейчас. Это раньше говорили – развелись. Украинка вызвала мать воспитывать ребенка, так как он ничего не дает жене. По-латиноамерикански.

Я в бешенстве, я кричу – везите внучку ко мне, в Видное, я буду сидеть! Живите по-европейски! Чтоб жена работала, чтоб муж работал, деньги в общую копилку. Не будете же вечно в однокомнатной жить!

Но никто меня не слушает. Все живут латиноамериканской колонией «на выезде» и чихали на русскую мать. С «Мерседеса» ушел, в той квартире, которую я купила, жить не стал. И я близка к тому, что и знать их не хочу. Да! Раз не по-моему – и знать не хочу! Мерзавцы!

Моя сущность образовалась здесь. И я не позволю никому, даже сыну, чтобы её, русскую и европейскую сущность, меняли. Я буду драться за неё. Я что-нибудь да придумаю. Я так этого не оставлю. Я обязательно что-нибудь придумаю. Оставляют меня одну в Видном – «нам далеко ехать, мы лучше Анечку в садик сдадим».

Как я любила и люблю море, бабочек, когда круглый год тепло. А здесь один июль теплый, а остальное – не спрашивай. Пальто, шубы. Надоело. База русского человека непересоздаваема. На том стою и не допущу изменений её в своей внучке.

6. Кандидатская Киры

Мы так любили нашу перестройку. Мы отдали ей столько сил. Мы надеялись, хоть теперь будет справедливый строй в России. Но получили потерю работы. Правда, коллектив заплатил всем, кто на то время ещё был активным членом коллектива, тогдашнюю цену. Пенсионеров, конечно, успели вывести, что я считаю незаслуженно. Они держали всю советскую детскую литературу, ну да ладно. Речь о том, что дальше было.

А был такой прекрасный писатель Андрей Платонов и был такой смешной-смешной латиноамериканский внучок у меня. И мне хотелось в его классе и для него самого рассказать про этого писателя так, чтобы это была кандидатская диссертация. И была хорошая учительница, которая умудрилась выучить всех моих детей – Баринова Инна Валентиновна. И Габриэля-внучка учила.

В её классе я всё это и расположила. Идея была такая: защититься и уйти в пединститут. И по-честному защититься. Перед тремя столпами: писатель, старший товарищ-педагог и внучок.

Однако время было новое, незнакомое. В столичном пединституте меня тут же надули. Слямзили внаглую мои лекции и, пообещав защиту кандидатской, пытались на пять лет всучить секретарскую работу. Ну, муж вступился. Сказал, что это надувательство и, видимо, надо искать другое место. С готовым материалом, четырьмя детьми и уже двумя внуками секретарство как нагрузку не потянуть.

В столичном педе я еще раз убедилась, что русскому истовому человеку деньги застят всё. Это был элитный педагогический вуз, опекаемый лично Лужковым, и чтобы тут остаться и защититься, нужно было заработать все это особым чинопочитанием. Сначала поработай на престиж начальницы, а потом свой потянешь.

Страшась, я пошла в федеральный пединститут – нищий, с большими научными светилами. Кафедру там возглавляла необыкновенный человек – Ольга Вадимовна Сосновская. Как это говорится? Апостол веры в профессию.

Она, будучи завом, ни одной перспективной личности не оставляла без кандидатской. Отдавала всю душу и силы работе и сотрудникам. И, как позже выяснилось, ну да, куда от этого деться женщине, – своему внучонку Вадику, которого ей отфутболивал женатый сын. Ей приходилось сидеть с ним самой.

Ольга Вадимовна очень поддержала меня. Мы оговорили рабочий план защиты моей кандидатской, а заодно я познакомилась с прекрасным стилистом Тахер-заде, совершенно влюбленным в классическую русскую литературу и её язык. Он дружески помогал мне вычитывать работу.

По наивности я думала – теперь-то все проблемы решены. Занимайся научным предметом – и кандидатская у тебя в руках. Оказалось – нет. Новое время подарило научному обществу сволочизм безудержного плагиата. За деньги можно было не только быстро защититься соискателю кандидатской, но и увидеть, что все те столпы науки, которыми я восхищалась и работы которых были безупречны, вдруг быстро перешли на чистоган и даже не подразумевали, что я действительно буду писать эту работу, читать этого автора и заниматься восприятием этого автора детьми. Они просто не хотели видеть настоящую работу, а хотели видеть то количество денег, которые сейчас положено им дать за прочтение, и из-за этого мурыжили меня с моей действительной работой, называя ее незрелой, чуть ли не фиктивной и измочалили меня совершенно. И всё такие знаменитые личности. Ну хоть бы Напраслину взять. На нее я даже подумать не могла. Я пришла с коробкой конфет, а она крутила перед моими носом пустым фантиком и повторяла одну и ту же фразу: «А откуда вы знаете, что мне надо? Это я вам, может быть, конфетку дам».

После такой сцены со знаменитостью, восьмой раз подавая свою работу на прочтение её приспешнику Вальцову, восьмой раз писавшему: «Работа не вычищена», я стала искать других референтов. Ездила в Петербург, ездила в Тверь, дозревая, что теперь – всё на продажу. Даже и научные работы. А я в свою вгрохала столько сил и времени.

Мне кажется, в Петербурге я стала понимать, что происходит. Там предположительный референт без тени смущения сразу спросил меня: «А у вас сертификат есть?» Я не могла включиться. Переспросила: а что это такое? Но, кажется, в кулуарах, а не её саму. Оглядчивая стала.

Оказалось, северная столица значительно дальше продвинулась на пути героев «Ревизора». Она придумали слово, которое обозначает взятку, но красиво и нейтрально – сертификат. Ты его покупаешь в качестве презента и даришь референту. Это же не деньги. Это так, пустячок, который она относит в магазин «Злато-серебро» и набирает злата на указанную сумму. И ей не стыдно.

Тогда я начала искать другие пути. Например, защититься в провинции. Но защититься по-честному, по возможности без денег. Конечно, это был миф, который тут же рассеялся. Словом, вышла та же сумма, только в рассрочку и с моим присутствием там семь раз. Ну и, конечно, хоромы и покои иерархов, куда пригласили научное сообщество. Белорыбица и всё такое. Маменьки моей деньги на проезд, официантство моей дочери на фуршете по случаю защиты. Да, еще полурелигиозная женщина приезжала пару раз и ночевала у меня в доме. Так я поняла, что русское православие всегда будет сыто и с белорыбицей. Ну ладно, я не осуждаю, пусть будет торжество православия. Всё-таки я защитилась и дала бой Свентицкой с её идеей выкинуть к чертовой матери всю науку и оставить голубые поля, электрическую указку и презентации. Я говорю – это средство для науки, а где же наука? Она говорит:

– Вы не современный человек. Вы, наверное, Толстого читаете? А надо читать Стивена Кинга.

– А я не хочу, чтобы мир превращался в тотальный фильм ужасов. Я хочу, чтобы это был мир Толстого. Его богоискательства. Его представления о литературе.

Да, как жаль, что Ольга Вадимовна теперь гуляет только на балконе и у нее от перегрузок и ночного составления графиков – деменция. Она как маленькая сидит в квартире, а внук сидит с ней до вечера, пока родители не приедут.

В Ярославле у меня украли мой титульный костюм, ну да ладно, не жалко, я защитилась. И мы с Тахер-заде и с математиком Валерием Михайловичем поехали приветствовать присоединение Абхазии. Там хирург за деньги остеохондроз мне растаскивал, который я заработала, сидя за диссертацией. Сейчас вроде полегче. А в Крым я слала учебники по русскому языку. Ах, какие там тигры в заповеднике «Тайган». Говорят, их скоро разгонят. Потом было время отпора засилью РГГУ в пединституте в лице Свентицкой и ее мужа. Слава Богу, нас возглавила Марина Викторовна.

Я успела достойно проводить троетётие и гуляю с внучкой Люсей по деревне. Теперь бы мне не падать на дороге и ходить без палочки.

7. Прощание с Василисой

С какого-то момента Василиса поняла, что жить на свекольном отваре – её годовой пост, её последняя надежда, другое не пройдет. Уж не со смерти ли в 74 года старшего брата? Хоть и не иерарха русской православной церкви, но уважаемого русского православного интеллектуала.

Год назад предлагали «химию», и она было согласилась, но Никодим не одобрил – «это не по-божески». А теперь всё оформил, и они полетели на интенсивную терапию. Выбирали что-то щадящее, и вышло в Казахстане, когда-то нашей союзной республике, где был знаменитый каток в горах, а теперь здравница. Ну сколько можно жене ботинки завязывать перед гуляньем?

Звонила Василиса из аэропорта дочери Оле, фрилансеру. Квартиру ей подписала бабка, а на проед она выучилась требовать с родителей. Чем живет – не известно, но десять раз была на Курилах и один раз на озере Байкал. Очень это её восторгало. Василисе уже было поздно в такие путешествия ездить, да что не сделаешь для дочери неприкаянной? Там, на Байкале, она и сломала руку.

Образование у дочери – православная воскресная школа, потом золотошвейкой при церкви была – плащаницы вышивали. Потом захотелось вон из церкви – на воздух. Пошла на геофак, много путешествовала с матерью. Потом неожиданно для родителей уехала в Краснодар по адресу с сайта знакомств. Хорошо, те родители смогли её перехватить и переубедить.

Пришла Оля в комнату – там женщина сидит.

– Я по объявлению в интернете.

– Какому объявлению?

– Ну что он хочет любви, и я хочу того же.

Вот тут мать и прорвало на высокое.

– Куда ж вы, девушка православная, приехали? Он же – мужик-балабон сорокалетний. Написал невесть что для хохмы. Возвращайтесь домой. Свою честь поберегите. Он завтра вас выгонит, а с меня попросит деньги на билет, нет уж, езжайте на свои.

Ну что делать – вернулась. И больше уже никаких попыток заручиться в жизни семьей она не делала. Что думает дальше – мать представить себе не могла. Как это? Жить, чтобы жить? А где цели?

Но Василиса поняла, что всё это не для последнего разговора. Может быть, надо прощаться с дочерью. Как пойдет лечение – не известно. Может быть, это последний разговор. Есть у нее в жизни цель или её нет – пусть будет по данности, а не по нашим соображениям.

Вот и с братом не могла проститься. Сначала золовка умерла, которая была вечно недовольна, потом брат. Факт, но надо замаливать. Невозможно ведь с родными в таких отношениях состоять.

– Я – твоя мать, – сказала она дочери. Я уезжаю в Казахстан. Последствий не знаю. Но я тебя люблю, за всё прощаю и, возможно, прощай. Да, папа едет со мной. Если что – он тебе напишет.

Да, позвонила Василиса своей студенческой подруге и попрощалась.

– Может, еще позвоню. Но точно не знаю. Если что – тебе позвонит Никодим.

Когда он позвонил Кире и начал рассказывать, какой страшный холод в Казахстане из-за ветров, как жена была плоха и врач сказал – надежды мало, и завтра он приглашает Киру на Пироговку проводить Василису в последний путь. На Пироговке Никодим был измотанным, с каким-то капюшоном за воротником, что мешало сосредоточиться на разговоре, и Кира не стала добиваться его внимания, а стушевалась в общей массе провожающих. Решила, что и без нее достаточно у него проблем с похоронами жены.

Потом он прислал из своего Вятского пристанища фото, как это всё выглядит – могилка, крест, снежок. Но образа не складывалось. Какие-то одинокие автобусы, неприкаянные дома, дезадаптированные люди. Так по фотографиям.

И странно было читать: «Мы с дочерью решили в Вятском уезде пожить в память о жене моей, приснопамятной Василисе». Всё это он писал довольно искренне, но без обращения. Ну ладно, ему виднее. Может, у попов такое обращение к пастве – неличное. Откуда ей знать?

Утром, уходя на кафедру, Кира попросила дочь позвонить Марине и передать ей скорбную весть о том, что их общая подруга Василиса ушла в мир иной. Марина не могла взять в толк – её разыгрывают или как? Всё-таки по теперешним меркам 66 лет для женщины – не такой уж большой возраст. Потом Марина так давно уехала из России и так привыкла терпеть отсутствие в своем сердце России, что не могла принять, что её подруги уже нет на свете. Подруга – это чуть ли не пол-России для нее. Нет подруги – нет для нее пол-России. Это невозможно представить тем, кто в России живет.

Её чувства взыграли, и она срочно побежала в православную церковь, достала там попа и срочно заказала поминальную службу по своей подруге. А так как она давно уже была участницей хора этой церкви, она стала петь вторым голосом, тут же включила смартфон и попросила Киру выслушать панихиду.

Хорошо, что у Киры был прогал между одной презентацией и другой. Вдруг выскочившая энергетика поминовения шла по университетским коридорам. А вечером, когда Кира приехала в деревню, панихиду досталось выслушать и мужу. И он сказал:

– Да, я догадывался, почему Василиса подарила нам в конце жизни Поленова «Пейзаж иудейской пустыни», но молчал все эти годы. Значит, она тогда уже поняла, что дни ее сочтены и оставила нам Иудейскую бесплодную пустыню, этот ужас бесплодного песка на берегу Мертвого моря, как памятку о себе. Она, стало быть, с нами, своими друзьями, простилась.

Недавно баба Кира вновь перезнакомилась с бабой Мариной через книгу-дневник, который та издала в России. Да, Марина хотела приехать сюда в перестройку и жить в России. Но потом поду мала, что не может оставить свою новую родину эмигранта и будет жить в Эквадоре, а детей посылать в Россию к бабушке. Из этого ничего не получилось, кроме одного: младший несколько раз был в России и успел в нежном возрасте перехватить русский язык, а по том и жить переехал сюда на долю бабушкиного наследства. Потому что он еще в подростках сказал матери, что Эквадор – это страна не для карьерных людей, а он – человек амбициозный и хочет жить там, где карьера для мужчин является смыслом жизни в какой-то степени.

Вот и получилось, что дочь звонила в Видное, а попала в Эквадор. А Кира её числила по Видному, думала встретиться, поплакать по закадычной подруге, а она, оказывается, в Эквадоре.

Марина никому свою новую родину не собиралась отдавать. Она её выстрадала. Но потом всё объяснилось. Уехала молча потому, что обижена была на ситуацию с сыном. Некогда ему было возить к ней внучку. А няней в его маленькой квартирке она быть не захотела. Конечно, она же лидер. Она в молодости в текстильном производстве Эквадора была дизайнером, а потом секретарем поэтического клуба, издавала поэтические сборники.

Пришлось плакать о третьей подруге по телефону. Потом поговорили об издательствах в Москве и Марининой книге под названием: «Русские в Латинской Америке», в которой первый том занимал её дневник.

После разговоров о типографских делах с бабой Мариной баба Кира ужаснулась тому, что архивы бабушки Василисы не изданы. А ведь Василиса собирала всю свою сознательную жизнь по Западной Европе песнопения русских крестьян, бежавших от революции 1917 года в разные страны, но больше всего почему-то в Румынию.

Правда старшая кирина дочь устроила Василисе презентацию части песен в интернете. И когда та явилась на пороге Александро-Невской Лавры, её приветствовали большие иерархи и благословляли на дальнейшее религиозные подвиги по возвращению устного наследства из-за границы.

И мы все радовались за нее, а подготовить тексты и опубликовать не успели. Кто бы это дело продолжил – мы не знаем. Подумалось – может быть, та женщина, с которой Василиса пела на два голоса на концертах? Муж у нее в Можайске свой приход имеет. Может с ней ходить по инстанциям? Кто бы на себя взял публикацию архива? Как хорошо, что дочь записала их пение на два голоса. Это и всё, что у нас есть.

8. Из дневника Марины

Думала – приеду в Россию и осчастливлю ее своим страданием о Родине, одарю её своим восторгом: сколько людей в мире и насколько будет радостней, если все будут дружить и ездить к друг другу.

Я хотела проследить в сыне, сколько в нем от меня напористого, что работает на благо Родины, сколько мыслей я наготовила сказать соотечественникам. Но это дружеское состояние полыхнуло буквально за пять-семь лет. Я дважды была в России и видела: Россия опять погрузилась в холод, мрачность и отвратительное политиканство. Не знаю, это привычка к политическим дрязгам или это черта характера России?

И я вынуждена была вернуться на новую свою родину и смотреть, сколько меня воплотилось в моих внучках, дочерях Фернандо. И я увидела, что ничего. Они стесняются этой культурной тети, которая дарит им книги и говорит с акцентом.

И я поняла: они правы. Пусть будет моя новая родина такой же, как рисовал её мне мой отчим, лирический поэт оттепели – Проталин, и какую я рисовала себе в мечтах, будучи студенткой в Москве, понимая, что только брак с иностранцем даст мне возможность увидеть этот мир – теплый, солнечный, райский.

У внучек такие радушные, жизнерадостные улыбки. Женское окружение их настолько полно, что они во мне и не нуждаются. А я, как закаленный боец за счастье всего человечества, не обижаюсь на них и припадаю к ним в их латиноамериканском женском счастье. Нет у них конфликта между детьми и матерями, как у нас. А во все мире нет столько бабочек и таких разнообразных расцветок, как в Латинской Америке. Они дарят одинокому русскому сердцу отраду. Я хочу жить только здесь со своими латиноамериканскими внучками и бабочками, о которых мне в детстве рассказывал мой отчим.

Content

Владимир Дмитриевич Авдошин
Отрадное

Отрадное

Часть 1. Три улицы детства

Глава 1. Из Басры

Глава 2. Кубинка и Фифа

Глава 3. Спортивная

Глава 4. Поездка в Клязьму

Глава 5. В палате Боткинской больницы

Глава 6. Переезд на Народную

Глава 7. Разрыв с Ловеласовым

Глава 8. В первый класс

Глава 9. Пигалица Танька

Глава 10. Безумная старуха

Глава 11. Хозяин и хозяйка

Глава 12. Поп

Глава 13. Галя, дочка хозяев

Глава 14. Шляпная мастерская

Глава 15. Хождения за комнатой по потери кормильца

Глава 16. Человек, который может всё

Глава 17. Воронежский мужик

Глава 18. Алексей выписывается из общаги

Глава 19. Поездка в Клин

Глава 20. Благословение сестры

Глава 21. Инспекция

Глава 22. Курганы

Глава 23. Получение смотровых

Глава 24. Шкаф

Часть 2. Отрадное

Глава 1. Серебряковы

Глава 2. Купание с баллоном

Глава 3. Избавление от одиночества

Глава 4. Груша

Глава 5. Первый мировоззренческий поход с Крезлапом

Глава 6. Пионерлагерь «Орлята»

Глава 7. Разговор о ребенке

Глава 8. Зови папой

Глава 9. Инвалид первой группы

Глава 10. Царь-горы

Глава 11. Цыплята

Глава 12. Поросенок

Глава 13. Достаток

Глава 14. Три смерти

Глава 15. Прорыв к саморазвитию

Глава 16. Письмо

Глава 17. Торжество рода

Глава 18. На клубнике

Глава 19. К «Василию Блаженному»

Глава 20. Сочинение

Глава 21. Пятый класс

Глава 22. Второй мировоззренческий поход с Крезлапом

Глава 23. Свадьба младшего сына

Часть 3. Юность и любовь

Глава 1. Поездка на море

Глава 2. Танцплощадка

Глава 3. Озеро Рица

Глава 4. Заключительный аккорд

Глава 5. Две поездки в Нижний Новгород

Рассказы

Освобождение по УДО

Глава 1. Бугорство

Глава 2. Встречи

Глава 3. Вечерка

Жизнь Ксении Пчелкиной

Глава 1. Баба Шурик в молодости

Глава 2. Тетка Ксении

Глава 3. Добровольная народная дружина

Глава 4. Ксеня настаивает на дружбе

Глава 5. Свадьба Ксении

Глава 6. Суд развода

Глава 7. Дорохин и Аксенов

Глава 8. Новый Иерусалим

Мои старшие женщины

1

2

3

Поминовение

Бухарка, ветеранка из Сызрани

Судьба пэтэушника

1

2

3

4

Сосудистый хирург

1. Упрямая жена

2. Три операции

Три девицы

1. Лаборатория

2. Претенденты

3. Отец Никодим

4. Увольнение отца Никодима

5. Из дневника Марины

6. Кандидатская Киры

7. Прощание с Василисой

8. Из дневника Марины