Герои Аустерлица

Пролог

Голова ужасно болела и одновременно кружилась так, что я не мог не то, что встать, а даже и немного приподняться. Запомнил только вспышку. Ракета, должно быть. Чертов «Хаймерс» в командирский блиндаж неожиданно угодил, что ли? Вроде ничего не предвещало. Два разведывательных дрона с утра успешно сбили над позициями. Даже не знаю, что именно произошло. Не успел ничего понять, как после этой вспышки, когда глаза открыл, то оказался лежащим на спине на каком-то небольшом холмике в незнакомой местности.

Тело мое не слушалось, но глаза поворачивались. И, скашивая взгляд, я с изумлением наблюдал вокруг вместо позиций своего батальона нечто невообразимое. Вокруг вовсю свирепствовали люди в антикварной военной форме разных цветов с киверами и рейтузами, да со старинными армейскими ружьями с примкнутыми штыками, которыми они азартно друг друга кололи, бросаясь стенка на стенку после того, как делали залп по противнику. Еще и старинные пушки на больших колесах с деревянными спицами виднелись чуть поодаль.

По-прежнему лежа, я все гадал, что же такое происходит? Кто и зачем меня сюда перетащил? Ни то реконструкторы исторических битв здесь какие-то невменяемые слишком разыгрались, ни то кино тут снимают эпическое, но только очень уж все правдоподобно выглядит. Словно и вправду вокруг бой идет и кровь проливается настоящая. Да и лица такие у всех яростные, что сыграть так только талантливые актеры могут. А где же их столько взяли талантливых в такую большую массовку? Еще и резкие запахи пороха, крови и мочи я чувствовал отчетливо. Отметил машинально, что порохом стреляют тут исключительно дымным. И дыму уже сколько в воздухе, что в даль плохо видно. Будто бы дымовая завеса повисла…

Черт, в голове крутятся какие-то чужие воспоминания. Вот я хватаю знамя и бегу вперед к батарее старинных пушек, которую атакует неприятель. Вот какой-то рыжий артиллерист возле орудия пытается отбиваться от врагов длинным орудийным шомполом, который еще банником называют. Но того артиллериста на моих глазах закалывают штыком. Правда, тот, кто заколол его, тоже сразу падает, попав под пули. Вот кто-то из своих выхватывает у меня знамя. Кто-то падает справа и слева. По нам стреляют, но мои бойцы уже отбили наши пушки… А французы все напирают. Потом удар в голову…

Да что со мной творится такое? Какие французы? Чьи это воспоминания? Явно же не мои! Я же позиции своей роты инспектировал, проверял, насколько грамотно вырыты капониры и как техника замаскирована. А тут такое! Ничего не пойму. Наверное, от контузии просто сошел с ума. Говорят, что иногда и не такое мерещится. Подумав так, я почувствовал ужасную слабость, что даже косить глазами сил не осталось, потому просто уставился на небо. А там в вышине мирно ползли под легким ветерком облака…

Глава 1

Вдруг снова свет померк, и я отключился, а очнулся, когда вечерело. Боль же, которую я ощущал с самого начала, стала еще сильнее. Голова моя просто раскалывалась, словно готовая вот-вот взорваться изнутри. А я по-прежнему лежал на спине, настолько ослабев, видимо от потери крови, что и глаза уже в сторону скосить не мог, лишь бессильно смотрел на небо. А там закатное солнце золотило облачка в вышине лучами начинающегося заката.

Все звуки после контузии доносились до меня как-то приглушенно, словно через вату. Но, тем не менее, слух я не потерял. Как и обоняние, он подсказывал мне много чего интересного о том месте, куда меня, как я предполагал, зачем-то перенесли после ранения. Звуковой фон, пока я лежал без сознания, совершенно изменился. Вблизи больше не грохотали орудия, не стреляли ружья, и солдаты не выкрикивали ругательства. Канонада сместилась куда-то дальше. И там вдалеке по-прежнему грохотало, а здесь, вокруг меня, слышались лишь какие-то стоны. Похоже, что их издавали другие раненые.

В воспаленном моем мозгу по-прежнему крутилась мысль: «Черт возьми, куда же меня занесло все-таки? И, раз я контужен, то какого лешего мне не оказывают помощь? Или они ждут, когда совсем ласты склею, чтобы и возиться со мной не пришлось?» Вдруг я уловил французскую речь. Я в школе учил английский, а французским не владел никогда и даже не интересовался этим языком, но почему-то сейчас чужую речь понимал очень хорошо. Тут на меня внезапно нахлынули воспоминания. Вернее, их какие-то бессвязные обрывки. Но, они не были моими! Хотя я это все почему-то именно помнил сам!

Оказывается, я с самого детства французский учил! Вот только, это не мое детство было, а какого-то другого человека. Еще из памяти всплывали непонятные старинные пейзажи и интерьеры, похожие на дворцовые, обставленные антикварной мебелью. Только не музейные, а вполне жилые, населенные мужчинами и женщинами, с которыми я был, оказывается, знаком. И даже с некоторыми очень близко…

Что самое удивительное, я вроде бы точно знал, что и у меня, и у всей моей семьи и у друзей такие роскошные дома! То есть, самые настоящие дворцы в собственности. Бред какой-то! Да такие апартаменты стоят миллионы долларов! Даже сотни миллионов, наверное. Откуда у меня, у простого лейтенанта из обычной питерской семьи, недавно окончившего училище и сразу отправившегося на СВО, может взяться такая недвижимость? Что за дела?

Успокоил нервы только тем, что этот навязчивый бредовый мираж памяти, наверняка, является одним из последствий контузии. И, вроде бы, убедил себя. Сразу стало немного полегче, поток непонятных чужих воспоминаний, которые навязчиво маскировались под мои собственные, пока прекратился. И мое внимание переключилось на приближавшиеся звуки голосов, разговаривающих по-французски.

Они говорили друг другу о победе в сражении, что противника одолели, а еще о том, что пушки этой вот батареи им удалось у русских захватить. И это была новая странность моего положения: не только, оказывается, я контуженный лежу в неизвестном месте, похожем на какой-то грандиозный фестиваль клубов реконструкции исторических сражений, но и французы какие-то тут, при этом, шастают и глумятся, что уже нас они победили, оказывается! Вот сволочи! Ярость придала мне сил, и я хотел крикнуть им: «Врете вы все! Даже если и захватили батарею каких-то старинных пушек, то вам все-равно никогда не победить нас!», но из горла вырвался только стон.

Те люди, которые говорили между собой на французском, судя по звукам, ехали на лошадях. И, видимо, мой стон они услышали, поскольку спешились недалеко от меня, и вскоре надо мной наклонился человек, удивительно похожий на Наполеона. То есть, даже не только лицом похожий на портреты Бонапарта, а и одетый так же, как тот, настоящий, в непременной своей черной шляпе с углами по сторонам. Впрочем, какой же Наполеон без подобного головного убора? Но, у этого не только шапка на голове была наполеоновская, а и выражение лица какое-то такое надменное, словно он, действительно, император всех французов. Талантливый, конечно, артист, раз так здорово в образ вошел.

Тут почему-то вспомнился мне наш питерский знаменитый реконструктор наполеоновской эпохи доцент Соколов, который расчленил и выбросил в Мойку свою аспирантку. Тогда мы эту историю всем курсом, помнится, обсуждали. Тот тоже очень любил Наполеоном прикидываться. Только на лицо не слишком на него походил, а этот — прямо копия. Еще один знаменитый реконструктор какой-нибудь, что ли?

Возвышаясь надо мной и загородив мне вид на закатные облака, он пробормотал что-то о том, какой славный народ эти русские, но французы, конечно, покруче. Тут кто-то другой, кого я не видел, сообщил, что боеприпасы к орудиям закончились. На что человек, удивительно похожий на Наполеона, приказал немедленно доставить боепитание из резерва. Да он у них, похоже, за главного! Ну да, Наполеон все-таки. Это же главная роль во всей этой реконструкции, понятное дело. Вдруг, показав на меня пальцем, он что-то восторженно произнес на французском. И я отлично понял, что он считает меня мертвецом, и что мой труп выглядит прекрасно. Потому я снова сделал над собой усилие, пытаясь прокричать:

— Твою мать, реконструктор международный, да ты даже трехсотого от двухсотого отличить не можешь! Медпомощь срочно позови, клоун ряженый!

Вот только, у меня снова получился лишь какой-то нечленораздельный хрип. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы человек, похожий на Наполеона, услышал и сказал кому-то:

— Эй, да парень живой! А ну-ка, тащите носилки сюда! Пусть его отнесут на перевязку!

После этих слов предводитель реконструкторов отошел от меня, а вместо него возникли рожи каких-то людей, изображающих, видимо, французских гренадеров. Они так встряхнули меня, когда поднимали, что я снова вырубился. А очнулся уже с перевязанной головой. Причем, так повязку криво наложили, что и глаза мне завязали. Потому я ничего не видел, но зато снова все слышал, еще раз порадовавшись тому, что слух от контузии я все-таки каким-то чудом не потерял. И сделался он на этот раз уже почти нормальным, без той «ваты», которая сначала была. Вот только в ушах звенело, да голова болела по-прежнему, а слабость в теле ощущалась в прежней поре. Но я прислушивался.

Кто-то рядом говорил, опять же, на французском языке:

— А давайте устроим смотр пленных русских! Тут знатные попались. Скоро мимо нашего госпиталя император проедет. И это должно ему понравиться! Может, он наградит и нас, простых лекарей?

Другой возразил:

— Так наши тут чуть ли не всю русскую армию в плен взяли. Потому, я думаю, что императору уже вряд ли эти пленные очень интересны. Их же не только лечить, но и кормить чем-то придется! Вот уж у монарха нашего забот прибавилось!

Из этого разговора я сделал вывод, что дела русской армии как-то слишком уж плохи для реконструкции какого-нибудь исторического сражения. Да и несло тут, в этом их госпитале, совсем по-настоящему. Похоже, что кто-то рядом сходил под себя. А еще и свежей кровищей пахло тоже, и этот запах спутать нельзя ни с чем. Да и какой-то мужик чуть подальше орал во всю глотку:

— А-а-а! Моя нога! Зачем вы мне ее отпилили, изверги?

Между тем, французские лекари продолжали общаться между собой:

— Русских, конечно, в плен взяли очень много, но такие, как у нас здесь, все-таки редкость. Например, вот этот, раненый в руку, командовал гвардией русского императора! А вот тот, с повязкой на голове, знаменосец самого Кутузова! Наши видели, как он возглавлял атаку, чтобы отбить батарею и храбро бежал впереди всех со знаменем в руках, пока пуля ему в голову не угодила.

— Хм, а кто же этого знаменосца так неумело перебинтовал? Жак наш криворукий, что ли? — спросил собеседник.

И в этот момент чьи-то пальцы дотронулись до меня, убрав белую ткань повязки с глаз. После чего я смог окинуть взглядом место, где находился, поскольку глаза мои вновь обрели способность скашивать взгляд до бокового зрения, хотя все остальное в моем теле по-прежнему не желало слушаться, а любая попытка пошевелиться отдавалась в голове жуткой болью. Оказалось, что весь госпиталь находился под открытым небом, а солнце уже совсем садилось, превратив свои золотистые лучи в красноватые. Повсюду прямо на земле лежали раненые. Рядом со мной стояли два усатых мужика в длинных кожаных фартуках, забрызганных кровью. Эти двое между собой и разговаривали. А один из них поправил мою повязку.

Чуть поодаль стоял видный рослый мужчина в архаичной белой военной форме. И память внезапно подсказала, что это же кавалергардский мундир: характерный колет из белого сукна с воротничком-стойкой, с обшлагами, с обкладками фалд и с красной отделкой пройм, сочетающийся с узкими лосинами из беленой кожи, заправленными в высокие черные сапоги с раструбами сверху, называемые ботфортами. Края воротника и края обшлагов были украшены узкими серебряными галунами, обозначающими звание. Такой же галун, нашитый вдоль погона на левом плече, являлся отличием должности. Все указывало на то, что мужчина имел звание полковника и должность командира эскадрона.

«Черт, откуда же я все это знаю, если никогда не интересовался этой их долбанной реконструкцией?» — пронзила мысль. И тут этот мужчина неожиданно улыбнулся и сказал мне по-русски:

— Слава Господу, вы пришли в себя, князь Андрей!

То, что я Андрей, так это понятно. Меня, действительно, так назвали родители. А вот то, что князь, сильно удивило. Хотя, если меня притащили сюда участвовать в этой их идиотской реконструкции, то ничего нет удивительного, что и князем назначили. Только нафига им здесь настоящие раненые? Для полноты антуража, что ли? Я хотел спросить об этом мужика в костюме полковника кавалергардов, но опять лишь нечленораздельно прохрипел. А он проговорил, по-прежнему улыбаясь мне:

— Отдыхайте, князь, набирайтесь сил. В плену все равно делать нечего. Врач сказал мне, что с вами все будет в порядке. Только полный покой нужен на пару недель.

И тут я, скосив глаза еще больше, разглядел, что в десятке метров за спиной кавалергарда двое других лекарей, забрызганных кровью и похожих на мясников, возятся с человеком, у которого только что отпилили ногу. И эта его нога валялась рядом с деревянным столом, на котором он лежал. А они старались сшить культю из ошметков мяса. И меня пронзила мысль, что просто не может быть настолько реалистичной реконструкции исторических событий! А что если, на самом деле, я каким-то чудом перенесся во времени назад после попадания вражеской ракеты?

Полковник кавалергардов тоже был ранен. Правый рукав его формы почти полностью отрезали, а перевязанная до локтя правая рука в окровавленных бинтах лежала в перевязи, надетой на шею. Должно быть, она сильно болела. И, тем не менее, человек в мундире полковника превозмогал боль и улыбался мне. Что все-таки вселяло в меня сомнения в реальности происходящего. А вдруг все это какие-то спецэффекты? Возможно, что здесь не просто исторические реконструкторы собрались, а фильм про старые времена с размахом снимают?

Тут послышался лошадиный топот. И лекари зашептали друг другу:

— Император едет!

Лошадь фыркнула, остановившись. И вскоре в поле моего зрения снова появился тот самый человек, удивительно похожий на Наполеона. Заметив знаки отличия полковника, он направился прямо к нему, сказав по-французски:

— Я полагаю, что вы здесь самый старший по званию среди пленных?

— Полковник кавалергардов Николай Репнин к вашим услугам, государь, — представился этот человек.

— Вы хорошо сражались, — заметил тот, который разыгрывал из себя Наполеона.

— Приятно услышать похвалу от такого великого военачальника, — проговорил Репнин, учтиво поклонившись.

А в моей голове заметались мысли: «Да у них тут все-таки настоящее представление! Ишь, какие манерные! Неужели же, если все это по-настоящему, то стал бы русский офицер так расшаркиваться перед вражеским полководцем? Или в эти времена так было принято?»

Глава 2

Но, больше всего меня смущала даже не обстановка вокруг, а эти чужие воспоминания, которые время от времени накатывали, захлестывая мой разум. И я лихорадочно рассуждал об этом явлении, пытаясь найти ответы: «Что же получается? Если это все просто бред и последствия контузии, то откуда же я тогда знаю французский, если я его никогда не учил в своей жизни до момента попадания ракеты? Стоп. Если ракета в меня попала, значит я умер, так получается? Но, я же жив, вроде бы, хоть и контужен? Или…» И тут мои рассуждения прервались, поскольку Наполеон снова навис надо мной, спросив, как я себя чувствую, на что я опять лишь слабо прохрипел. А он, распорядившись, чтобы пленникам вернули их личные вещи, оказали всю возможную помощь и накормили, снова вскочил на коня, немедленно ускакав по своим делам.

Я же в этот момент подумал: «Вдруг этот Наполеон все-таки настоящий? Тогда получается, что я во времени провалился на пару веков, что ли? Но, такого же не может быть! Впрочем, почему же не может, раз столько книжек про разных попаданцев написано? В интернете я очень много прочитал на эту тему. И все по-разному попадали. Большинство, кстати, после смерти проваливалось в другие времена или даже в иные миры, но кто-то из книжных героев и вовсе во плоти перемещался. А раз так много пишут писатели про попаданцев, то, наверное, причина какая-то есть в основе их выдумок. Ведь хорошо известно, что даже писатели-фантасты пользуются для своих сочинений какими-то фактами. Ну, как Жюль Верн, например, про свой 'Наутилус» писал, пользуясь материалами о разработках подводных лодок. Это же факт.

Значит, имеются, наверное, какие-то научные изыскания и на тему «попадания». Возможно, засекреченные, к которым далеко не у каждого допуск есть. Но, информация потихоньку просачивается к общественности. Пусть даже через дурацкие фантастические книжонки. Людей много каждый год пропадает на нашей планете в неизвестном направлении. Это тоже факт. Может, раньше просто не обращали ученые внимания на подобное явление, а теперь, с развитием технологий и озаботившись демографией, наконец-то обратили? Да и кто его знает, что там на самом деле происходит после смерти с человеческим сознанием? А вдруг оно, действительно, куда-нибудь переселяется? Ну, например, списывается куда-то в информационную систему космоса, как с флэшки в компьютер? И, если тело, допустим, флэшка, то почему же нельзя данные на другую подобную флэшку переписать, когда это нужно для чего-то космическому разуму?'

Тут, снова сбив мой поток сознания, ко мне подошел усатый французский лекарь и, приподняв своей рукой мою голову, влил мне в рот какую-то микстуру. Горьковатую, но с явным привкусом не только спирта, но и каких-то трав. Что-то вроде рижского бальзама. Горло приятно обожгло, а в голове немного даже прояснилось. Напоив меня, лекарь вынул из своего кармана золотую вещицу, подвешенную на золотой цепочке, и положил ее мне на грудь. Ни то прикарманить сначала решил, ни то просто сохранял. Теперь и не понять. Но, раз вернул, так и на том спасибо. Вещица же явно недешевая.

Взглянул на штуковину, и от этого снова нахлынули чужие воспоминания. Эту ладанку подарила мне моя сестра княжна Марья. Но, у меня же никакой сестры нету, и никогда не имелось! Тем более, княжны. И тут явно крылось такое глубокое противоречие, что впору было самому себе поставить диагноз о раздвоении личности. Либо я сошел с ума, либо, действительно, сделался попаданцем. Впрочем, фактов в пользу второго предположения накапливалось все больше.

Но, тогда сразу возникали вопросы о том, куда же я перенесся после взрыва ракеты? В своем ли я теле или в чужом? Что за место? Что за время? С последним, если принять версию с попаданием, кое-что прояснилось в силу того, что тут присутствовал Наполеон и его армия. И мы, русские, получается, бились с ними, только что проиграв какое-то сражение. Но вот какое? Сражений русской и французской армий в начале XIX века состоялось немало.

Я все это время еще и ужасно мерз, приписывая это последствиям кровопотери. Но, как выяснилось, остальным тоже было совсем не жарко. Адъютант накинул на полковника шубу. Я же лежал на носилках, укрытый теплым одеялом. А вокруг зажгли костры, которые согревали раненых и лекарей. Значит, точно не лето. Скорее, даже, зима. Но не русская с суровым морозом, а такая, как бывает в центре Европы. Довольно мягкая.

Что же получается? Неужели Аустерлиц? Да еще и я князь Андрей! Прямо «Война и мир» Льва Толстого разворачивается вокруг меня, не иначе! Правда, я книгу так и не прочитал, только, помнится, начал, а потом пролистывал объемные тома из книжного шкафа моего деда, да краткое содержание выудил из сети, чтобы написать сочинение на тему по-быстрому, когда в школе нам задавали. Но, тем не менее, про то, что князь Андрей лежал на земле после контузии, глядя на небо и рассуждая, я помнил.

И неужели же это теперь я сам сделался этим книжным князем Андреем? Но, если я очутился внутри сюжета книги Толстого, то это уже даже не совсем реальная история, а какое-то искаженное, частично выдуманное, переданное читателям автором «Войны и мира», отражение реальности. А это означало, что провалился я не только во времени, но и в параллельный мир попал. И тут возникал еще один вопрос. Получается, что граф Толстой миры создавать умел, раз все здесь существует, как самая настоящая отдельная реальность? Впрочем, с попаданцами и не такие приключения случаются, если судить по книжкам о них. Вот и меня угораздило.

Если я, на самом деле, сделался попаданцем, то мне придется навсегда забыть о прошлой своей жизни, обо всех родных людях, оставшихся в двадцать первом веке, и пытаться вжиться в этот чуждый мир ожившей истории Отечества. Я успокаивал себя: 'А если бы меня совсем убило, то есть, навсегда? Так, чтобы никуда моя душа, или как там называется уникальная информация, списанная с моей личности, уже бы не переписалась? Получается, мне еще очень повезло, что космический разум решил дать мне новый шанс пожить. Погиб я там без мучений, мгновенно. И не беда, что в незнакомом месте очутился. Продолжаю все-таки жить, пусть и в другом теле! И потому грустить не имеет смысла. Надо просто смириться со своим новым положением.

А еще сильно повезло, что не забросило меня куда-нибудь к первобытным людям, а оказался все-таки среди своих. Пусть и на два века раньше, пусть и пленником, но все-таки не холопом, а сразу российским князем! А в таком статусе выживать, конечно, будет гораздо проще и приятнее. Да и перспективы отличные имеются. Я же теперь целый князь, а не дворник какой-нибудь! А перед князем все пути открыты. В этом времени аристократия пока что вовсю рулит историей. И куда эта аристократическая элита, к которой я теперь принадлежу, повернет, туда и история пойдет.

Значит, я и саму историю смогу повернуть на иной путь, если очень этого захочу и приложу определенные усилия! Например, возьму и запущу в производство пулеметы для родной армии на десятки лет раньше! Или, хотя бы, винтовку-трехлинейку. Или изобрету динамит. Или придумаю танк с паровым двигателем! А, может, построю подводную лодку, или автомобиль, или даже самолет! Как интересно! Шансы сделаться знаменитым изобретателем и двигателем прогресса открываются впечатляющие.

Я воодушевился и обнаружил, что могу уже немного поворачивать голову. Потихоньку пока, но уже получается! То ли настойка на травах подействовала, то ли позитивный настрой влияние на мое состояние оказал, но только впервые после контузии я почувствовал свои пальцы. Правда, пока слушались они плохо, да и силы в них никакой не осталось. Но, они шевелились! Сгибались и разгибались по моему желанию. Причем, как на руках, так и на ногах. И я обнаружил, что вовсе не парализован, как думал сначала, предполагая худшее.

Тут снова в моей голове закружились обрывки воспоминаний. Но, теперь уже я четко понимал, что все эти фрагменты памяти, хоть и не мои, но и не совсем чужие, а того самого князя Андрея, который жил в этом теле до меня. Вот только, его самого точно больше в теле не было. Остались лишь воспоминания от него, да и то какие-то рваные и неполные. Погиб он, похоже, когда пуля в голову попала. Что ж, буду считать, что я тут вместо него. Как запасной игрок, которым подменили его сущность, чтобы все семейство княжеское не расстраивать, наверное, смертью наследника.

Или его сознание тоже куда-то еще переписали? Впрочем, неважно. Раз его здесь больше нет, то буду считать его двухсотым, оставившим мне свое тело в наследство, словно пустую флэшку по каким-то неведомым соображениям высших сил, желающих зачем-то переписать данные с одной флэшки на другую. Впрочем, к черту всю эту образность! Ни черта все равно не понятно в этом переселении душ! Ясно только, что теперь надо мне не пытаться отвергнуть остатки воспоминаний покойного, а, наоборот, постараться впитать их, поскольку тогда они помогут мне прижиться здесь побыстрее.

Решив так для себя, я с этого момента начал просматривать остатки памяти внимательно, словно нарезку кинохроники, пытаясь разобраться. И это у меня получилось: вот, например, моя младшая сестра Маша, которую окружающие сейчас чаще зовут княжной Марьей, поскольку она уже достаточно взрослая двадцатилетняя особа. Правда, не особенно красивая, темноволосая и кареглазая, с удлиненным лицом и впалыми щеками. К тому же, весьма набожная, но меня любит вполне искренне. Вот и ладанку золотую подарила, когда я на фронт решил пойти.

А вот мой отец, старый князь Николай Андреевич, ворчливый старик, но человек заслуженный, генерал в отставке, друг Кутузова. Не просто так, короче, я должность адъютанта при Кутузове получил, а в силу родственных связей. Я тут и женат, оказывается, на племяннице великого полководца!

Да уж, у меня есть, оказывается, жена Лиза, невысокая шатенка. Она, наверное, для кого-то довольно симпатичная, вот только такой типаж совсем не в моем вкусе. И как теперь я буду жить с этой женщиной? Я же ее себе в жены не выбирал, а это тот Андрей, ныне покойный, до меня ее себе в жены выбрал. Или и он не выбирал, а просто отец взял, да и заставил в приказном порядке жениться на племяшке своего друга?

Вообще-то эта семья, которая теперь моя, очень знатной считается. Идет их род, то есть, мой, от самого Рюрика! Правда, мы князья Волконские, а не Болконские. И в этом я тоже усматривал противоречие. Ведь если я определил этот мир, куда попал, как чисто книжный, созданный писателем Львом Толстым, то тогда просто не могло произойти с одним из главных героев романа подобных изменений.

В книге же «Война и мир» князь Андрей Болконский не умер после Аустерлица, да и никто его личность своей не подменял. А здесь я очутился на его месте. Он же, похоже, погиб. К тому же, заметна и разница в фамилиях. Да и моя здешняя жена Лиза не брюнетка, а шатенка! Значит, этот мир все-таки не совсем книжный, а просто напоминает его. Как-то непонятно все это. Хотя, что мы знаем о параллельной Вселенной? Даже в двадцать первом веке ничего толком не знаем!

А, может быть, граф Толстой и не придумывал своих персонажей, а просто списал их с натуры, каким-то образом заглянув в этот параллельный мир, существующий сам по себе? Вдруг талантливые писатели, когда пишут свои тексты, умеют перемещаться между мирами или, хотя бы, заглядывать в другие реальности, чтобы потом отразить их в своих книгах? Я-то не писатель, потому и не знаю, как творческий процесс происходит. Но и мне понятно, что хорошие писатели способны создавать целые миры с помощью текста. Ведь отдельная реальность разворачивается всякий раз перед твоим сознанием, когда читаешь интересную книгу. Причем, без всяких технических средств в мозг проецируется, наполняясь образами. Разве это не чудо?

На этом поток моих мыслей о всяких абстракциях снова был прерван самым наглым образом. Носилки со мной опять подхватили французские гренадеры и куда-то их потащили. А потом носильщики запихнули меня в какую-то телегу вместе с другими ранеными. Возница крикнул команду, взявшись за вожжи. Лошади зафыркали, тронув повозку с места, и мы медленно поехали в быстро густеющую темноту вечера.

Глава 3

Телега равномерно покачивалась на скрипучих деревянных колесах. Но те несколько раненых, которых везли куда-то вместе со мной, лишь постанывали, лежа ничком, как и я, когда какое-нибудь из колес подпрыгивало на кочке или проваливалось в очередную дорожную рытвинку. Похоже, в эту повозку собрали только тяжелых. И куда нас везли, было непонятно. Но, я старался настраиваться на позитивный лад, успокаивая себя тем, что, когда выздоровею, то смогу в новом своем положении принести намного больше пользы Отечеству, чем раньше. Ведь возможности здешнего знатного князя, близкого к самому Кутузову, намного превосходят те, что имелись у меня, когда был простым лейтенантом в двадцать первом веке.

Да только пора уже мне распрощаться с той жизнью. Привыкать, конечно, буквально ко всему заново придется. Тут, понятное дело, совсем иные условия существования, гораздо более суровые. Нет ни электричества, ни авиации, ни даже железных дорог. Да и просто нормального транспорта пока нет, кроме гужевых повозок на суше, да парусного флота на воде. И, разумеется, никаких тебе компьютеров, смартфонов и прочей электроники. Но, зато натуральные продукты тут везде, да и экология не загаженная. Так что свои плюсы в окружающей обстановке тоже найти можно.

Вот только своих родителей, оставшихся, получается, в далеком будущем, мне очень жалко было. Не хотелось даже думать о том, что будет с ними, когда получат на сына похоронку. Впрочем, мой отец и сам человек военный, хоть и в отставке давно. И я надеялся, что он сумеет это принять и пережить. Он же сам готовил меня с раннего детства к военной карьере. А профессия военного опасная по определению. Маме труднее будет. Но и она видит смерть почти каждый день, поскольку старшая операционная медсестра. Да и младший брат Павлик у меня там остался. Так что вся родительская забота на него перейдет.

Хорошо еще, что ни жены, ни даже любимой девушки у меня в той реальности не осталось. Были, конечно, отношения с девушками, начиная со школы, только все поверхностные какие-то. Секс без обязательств, но и без любви. Не то я законченный эгоист, не то просто пока не встретил ту, которую смог бы полюбить. Но, как-то так уж получилось. И это сейчас к лучшему. Во всяком случае, глубокими чувствами я ни к кому не привязан. Так что нет никаких препятствий к тому, чтобы начинать новую жизнь в новом теле. А что тело не мое, так я убедился сразу, как только голову смог немного поворачивать, да пальцами шевелить. Не те они. Не было у меня таких длинных, тонких и холеных пальчиков никогда. Впрочем, не особенно и удивился. Аристократ же я теперь, все-таки!

Насколько я понимал, прежний Андрей Волконский был тем еще избалованным эгоистом, который никогда не работал физически. Вот и пальцы себе отрастил, как у пианиста. Теперь я очень жалел, что не прочитал знаменитую книгу графа Толстого. Но, к счастью, краткое содержание романа я все-таки помнил, да и кино смотрел. Хоть там и про Болконского говорилось, а не про Волконского, но параллели есть. Пусть и со смещением каким-то непонятным, но они просматриваются буквально во всем! Из обрывков воспоминаний это вполне очевидно. Вот, например, лучший друг Андрея тоже Пьер, как в книге. Только не Безухов, а Безруков, но какая, в сущности, разница? Внешне же похож этот полноватый увалень в очках с маленькими круглыми стеклышками на тот книжный образ! Нелинейное какое-то у меня попадание в искаженную книжную реальность…

Размышления мои снова прервались, поскольку телега остановилась возле немаленьких ворот, проделанных в каменной стене и освещенных светом факелов, вставленных в железные настенные подставки справа и слева от створок. Пока мы ехали, вечер уже приблизился к тому незаметному порогу, за которым плавно начинается ночь. И наш возница кричал кому-то в темноту, чтобы ворота поскорее открывали.

Наконец-то ворота открылись, и телега проехала во двор, где мои носилки сразу сгрузили. Только не наполеоновские гренадеры на этот раз понесли их, а какие-то другие люди, мужчины в гражданской одежде. Причем, говорили они между собой не на французском и не на русском, конечно. Местные жители, не иначе. Ведь Аустерлицкая битва проходила, насколько я помнил, где-то в Чехии, в окрестностях города Брно. Значит, на чешском местные говорят. Ничего, найдем с ними общий язык. Западные славяне все-таки.

Но больше, чем братья-славяне, меня заинтересовали запахи еды. Пахло жареным мясом, тушеными овощами, только что выпеченным хлебом и еще чем-то вкусным. И есть мне захотелось ужасно. Ведь принимал пищу в последний раз утром перед сражением. А наступление французских войск на Праценские высоты началось в девятом часу.

Это я уже вспомнил не своей памятью, а памятью моего предшественника в теле, погибшего в бою, с удовлетворением отметив, что остатки его памяти, похоже, все-таки постепенно сливаются с моей собственной. Причем, я обратил внимание, что здешние воспоминания делались ярче, словно проявляясь все четче с каждым часом, в то время, как мои собственные, наоборот, тускнели.

Еще я четко вспомнил, что до атаки на батарею, которую я возглавил, схватив знамя и кинувшись вперед, а потом получив пулю в голову, я находился рядом с Кутузовым при его ставке. И Кутузов злился, что наш император выбрал для битвы не его план, а план австрийцев. Ведь то было сражение трех монархов. Наполеон под Аустерлицем схлестнулся с союзной армией двух императоров: российского Александра и австрийского Франца.

Вообще-то, численное преимущество было на нашей стороне. Наполеону под Аустерлицем противостояли русская и австрийская армии с общим количеством личного состава в 85 тысяч человек. В то время, как у самого Наполеона имелось не более 75 тысяч бойцов. Просто он действовал гораздо решительнее и хитрее, угадав или же получив информацию от своих шпионов, что австрийские генералы, предложившие план битвы, захотят первым делом отрезать французов от дороги к Вене и еще от Дуная, а потом попытаются окружить или оттеснить к северу, к горам. А ради этого союзные войска совершат широкий обходной маневр левым флангом против правого крыла французской армии.

И Наполеон учел, что при таком маневрировании фронт армии союзников неминуемо растянется. Потому император Франции сконцентрировал свои войска по центру, напротив тех самых Праценских высот, создав у командования союзников ложную уверенность в возможности быстрого окружения французской армии, и одновременно приготовив стремительный удар по растянувшемуся противнику. В итоге получилось, что план Наполеона сработал, а союзные силы попали в ловушку своей собственной самоуверенности. Обидно, конечно, но ничего уже не поделаешь. Остается только смириться с этим позорным разгромом.

Впрочем, запахи еды отвлекали меня от мыслей о досадном поражении наших войск, заставляя живот урчать, что, наверное, было неприличным для князя. Ведь здесь же повсюду соблюдается чопорный этикет. А территория Чехии, то есть королевство Богемия, как подсказывали воспоминания прежнего князя Андрея, входит сейчас в состав Священной Римской империи. И этой самой империей формально руководит тот самый наш союзник по антинаполеоновской коалиции Франц II. Его полные имя и титул Франц Иосиф Карл Габсбург-Лотарингский император Священной Римской империи, император Австрии, король Богемии и Венгрии. Вот только владения эти Наполеон у Франца постепенно отбирает.

Между тем, меня внесли на носилках в дом с богатым интерьером. Картинами внутри все стены увешены, а потолки украшены лепниной. На полу хороший паркет. Длинные бархатные шторы бордового цвета на высоких окнах. На первом этаже довольно просторный зал с двумя солидными каминами в торцах, освещенный люстрами с множеством свечей. Кованые перила широкой парадной лестницы, ведущей на верхний этаж. Не совсем дворец, конечно, как те, что у прошлого князя Андрея в воспоминаниях засели, но не меньше, чем какого-то местного помещика особняк. Впрочем, понятно, почему нас сюда привезли. Здесь же устроен госпиталь! Не полевой, а, так сказать, стационарный. И в госпитале как раз раненым ужин раздают.

Ну и нас всех, новоприбывших, кто в сознании был, угощать пытались. Мне повезло, что мои носилки поставили в тепле напротив камина, приподняли тело, подсунув под спину большую подушку, и здешний лекарь, на этот раз безусый и моложавый, кормил меня из серебряной ложки бульоном. А я заново учился в этот момент глотать. Впрочем, бульон оказался вкусным, да и жрать хотелось чертовски, потому научился владеть своим новым ртом и глотательными мышцами достаточно быстро, лишь пару раз поначалу срыгнув, словно беспомощный младенец. Но, лекарь проявил удивительное терпение, вытерев тряпкой результаты моей конфузии.

В зале стоял гул от голосов, словно на рынке. Более легкие раненые ужинали в другом конце зала, сидя на лавках за длинным столом и разговаривая. А тяжелые лежали вокруг меня. И я обратил внимание, что здесь почти нет пленных, а, в основном, находятся на лечении офицеры французской армии. Мне же, как выяснилось, вместе с несколькими другими тяжело ранеными высокопоставленными русскими пленными, была оказана честь уже тем, что нас доставили сюда, где лечебным делом заведовал сам Доминик Ларрей, главный хирург армии Наполеона.

Съев целую миску бульона, я почувствовал себя немного получше. Вкус крови, который все это время ощущался во рту, пропал. Язык тоже начал слушаться, и я смог с его помощью провести инспекцию собственного рта, обнаружив, что зубы у меня все на месте и даже без всяких пломб. Болевые ощущения в голове локализовались. Теперь сильнее всего болела область левого виска, а также затылок, но почему-то справа. Левое ухо полностью заложило. И я почти перестал им слышать. Но правое пока слышало хорошо.

Вот только голову я по-прежнему мог поворачивать лишь самую малость, поскольку усилия отзывались резкой болью еще и в правой стороне шеи. А все мои попытки поднять руку, чтобы ощупать свои больные места, пока не приводили к результатам. Сил в руках хватало лишь на то, чтобы приподнимать их сантиметров на пять, да пошевеливать пальцами. Но я помнил, что несколько часов назад не мог даже этого, а теперь могу. Значит, не все так плохо. Выздоровление после ранения идет, пусть и медленно. Тут главное, чтобы инфекция в рану не попала и лихорадить не начало. А то ведь никаких антибиотиков здесь нет и в помине.

Вскоре после ужина врачи начали осмотр пациентов, лежащих в зале, который представлял собой нечто вроде импровизированного приемного покоя. Доминик Ларрей проводил обход вместе с помощниками, чтобы отсортировать раненых после предварительного осмотра. Оказавшись в тепле и подкрепившись бульоном, я начал проваливаться в сон, но меня растормошили, бесцеремонно содрав с головы повязку, пропитавшуюся кровью. Когда главный хирург и его помощники склонились над моей головой, осматривая рану, озабоченное выражение их лиц не сулило ничего хорошего.

— Пулевое ранение в голову сквозное. Входное отверстие под левым виском ближе к левому уху. Выходное отверстие под основанием черепа с правой стороны. Канал раны проходит наискось, — высказывал главный хирург свои наблюдения, его помощники кивали, а писарь, который тоже был с ними, тут же записывал диагноз на бумагу гусиным пером.

— Отнесите его в операционную, — приказал Ларрей санитарам по поводу меня, переместившись со всем своим консилиумом к следующему раненому.

Глава 4

Местные гражданские, которые помогали французам при госпитале в качестве санитаров, опять подняли меня и понесли куда-то от уютного камина, возле которого я уже намеревался заснуть. Пока несли, меня одолевали тревожные мысли о своем положении: «Черт возьми! Вот же угораздило! Да и в двадцать первом веке после ранений подобной степени тяжести лишь единицы выживают! А тут как я выкарабкаюсь без продвинутых лекарств и медицинских технологий? Даже самый примитивный рентгеновский аппарат здесь еще не изобрели!»

Успокоил себя лишь тем, что вспомнил про Кутузова, которого тоже ранили в голову подобным образом. К тому же, не один раз! Впервые еще во время кампании в Крыму в правление Екатерины Великой, а потом, через 14 лет, при штурме крепости Очаков. И ничего, выздоровел стратег, хотя все думали, что раны смертельные. Да еще, вроде бы, даже военная гениальность проснулась в нем именно после этих ранений. И он не только выжил, но и прожил весьма долгую жизнь для полководца, находящегося во время битв не в командном центре далеко в тылу, а руководившего войсками непосредственно на передовой.

Потому я приказал себе отставить панику и ориентироваться на Кутузова. Да и князь Андрей в книге Толстого тоже, помнится, не умер, а поправился и благополучно вернулся домой после Аустерлица. И это вселяло в меня некоторый оптимизм. Хотя ощущение было странное. Ведь одно дело, когда ты читаешь книгу или смотришь кино, снятое по ее мотивам, и совсем другое — когда ты сам вдруг начинаешь жить жизнью кого-то из книжных героев, чувствуя всю его боль в полной мере.

Санитары принесли меня в просторное помещение со сводчатым потолком, освещенное масляными лампами, и взгромоздили на длинный деревянный стол, оборудованный ремнями для фиксации пациентов. И я, скашивая глаза, с ужасом смотрел на примитивные медицинские инструменты страшноватого вида, разложенные вокруг на тумбах. Вскоре пожаловали и хирурги. Один из них сразу вынул из шкафа графин с какой-то коричневой жидкостью, пахнущей маком, заставив меня выпить эту горькую настойку. После чего я через несколько минут снова впал в забытье.

Сколько провалялся без сознания на этот раз, я не знал. Вот только очнулся я уже обросший настоящей бородой. Значит, прошли не сутки и даже не двое, а гораздо больше. Боль в голове осталась. Она была ноющая, тупая, неприятная, но терпеть можно. Уже не жгло так сильно огнем, как в день ранения. Похоже, операция все-таки прошла успешно.

Я лежал в отдельной комнате в деревянном доме совершенно голый под грубой холщовой простыней, покрытой сверху серым шерстяным одеялом. Как глаза продрал, так сразу и огляделся. Вокруг стены из тесаных бревен. За окошком, составленным из небольших стеклянных квадратиков, втиснутых в оконный переплет, падал снег с тусклого неба. Из мебели рядом с кроватью стоял лишь стул, да неказистый комод напротив в углу.

Еще приметил на окне занавеску из холстины, подвешенную на простую веревку, натянутую между двух ржавых гвоздей, а в дальнем конце комнаты из стены выпирала боковина печки из красного кирпича, откуда чувствовалось тепло. Бедняцкая меблировка какая-то. Не княжеская совсем. Да и не тот это госпиталь для офицеров, в котором мне операцию делали. То было солидное здание из камня. Где же это я? Понятно только, что не у себя дома.

Впрочем, я решил, что во всем разберусь постепенно. Начал с того, что попробовал приподняться на локтях. И, удивительное дело, это у меня получилось! Мышцы тела теперь слушались, хотя слабость и головокружение по-прежнему присутствовали, но уже значительно меньше. Отлежался, похоже, и пережил кризис, впав в кому. Что тут еще можно предполагать? Мой организм как-то выкарабкался из объятий смерти. И это самое главное.

Попробовал сказать что-нибудь на пробу. Крикнул в дверь:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Звуки получились сиплыми, чуть громче шепота, но и это уже хорошо. А то помню, что и вовсе не мог после ранения говорить. И все равно, пока криком позвать кого-нибудь у меня не получится. Тут мой взгляд остановился на грубо сколоченном стуле, стоящем возле кровати. «Интересно, а если попробовать уронить этот предмет мебели, то на грохот кто-нибудь прибежит, или нет?» — подумал я, попытавшись дотянуться правой рукой до спинки стула. Конечность пока слушалась с трудом, но все-таки кое-как подчинялась. Потому с третьей попытки стул смог опрокинуть. И он с грохотом повалился на дощатый пол.

Тут за дверью затопали, и через несколько секунд в комнату заглянул какой-то усатый мужик, уставившись на меня, приподнявшегося на локте в постели, так, словно видел впервые. Удивленно моргая глазами, он произнес на чистом русском:

— Пришли, значится, в себя, ваше высокоблагородие?

— А ты кто такой? — спросил я.

Усатый вошел в комнату, сильно хромая на правую ногу. Одежда на нем сидела гражданская, но, остановившись, он вытянулся по-строевому и отрапортовал:

— Разрешите представиться, ваше сиятельство, рядовой 2-го взвода 3-го эскадрона Конного полка лейб-гвардии Степан Коротаев. Назначен вам в денщики.

— Кем назначен? — поинтересовался я.

— Французами, — пробормотал он, потупив взор. Но тут же добавил:

— Мы же с вами в плену находимся, ваше высокоблагородие. Не обменяли нас, а тут оставили.

— А что, других наших обменяли уже? — удивился я.

— Точно так. Обменяли намедни, — доложил пленный лейб-гвардеец.

— Чего же нас с тобой не обменяли тогда? — поинтересовался я.

— А про нас забыли, наверное, — пожал плечами Коротаев.

Оценив ситуацию, я дал указания:

— Ты вот что, рядовой, подними стул, садись и рассказывай.

— Про что рассказывать, ваше высокоблагородие? — не понял Степан.

— Ну, начни с того, как в плен попал, — подсказал я.

Он кивнул, поднял стул, уселся на него и начал:

— В день битвы утро выдалось ясное. Конь подо мной был добрый, Сивкой звали его. На сердце радость разливалась, что идем в бой за государя-императора нашего против поганых этих французишек. Командовал нашим полком генерал-майор Иван Федорович Янкович, храбрый командир. Сначала мы стояли в резерве. Потом стрельба началась из ружей и орудий. Она быстро усиливалась, сливаясь в канонаду. Тогда слух кто-то пустил панический, что французы наш центр смяли и уже занимают Праценские высоты…

Я перебил:

— Это не слух был. Я сам находился там, в центре позиции, и видел, как стремительно французы поднялись по склону, сходу захватывая наши батареи. Тогда я схватил знамя и возглавил атаку пехотной гвардии. Бежал на французов, пока пуля меня не свалила.

— Простите, ваше высокоблагородие, но я же не знал тогда, слух то или правда, потому что рядовым никто не докладывает. Я только приказы исполнял, как положено. Когда наш Конный полк выдвинулся из резерва, нам дали приказ выручать пехотинцев, которым туго приходилось под натиском кавалерии французов. Ну, мы переправились через ручей и атаковали супостатов, отогнав их легкую кавалерию от нашей пехоты. Потом нам дали приказ рассеять и пехоту противника. Дело происходило под плотным вражеским огнем из ружей, когда мы врубились в пехоту французов. Не знаю, скольких пехотинцев я точно убил в тот момент и конем затоптал, но пять или шесть, не меньше. Но и мы своих теряли. Я видел, как падали вокруг лошади с всадниками. Но вражескую пехоту мы потоптали изрядно и потом все-таки сшиблись с кавалеристами из французской гвардии, которая на выручку к своим кинулась. И, точно помню, зарубил я в той свалке двоих насмерть своим палашом, пока коня моего не убили. А когда пушечное ядро Сивке голову снесло, и он опрокинулся на скаку, так мне ногу и придавило его мертвым боком. Да еще и в левое плечо мое пуля попала, отчего кровь вытекла вместе со всеми силами. Оттого меня в плен французы и взяли, что сопротивляться уже никак не мог. А то я еще положил бы нескольких врагов, наверняка положил бы! — глаза лейб-гвардейца сверкнули недобрым огоньком. И я даже не сомневался, что рядовой кавалерист говорит чистую правду. А если и привирает немного, то совсем чуть-чуть. Сражение при Аустерлице, на самом деле, получилось весьма кровавым.

Выслушав Коротаева, я сказал:

— Теперь мне понятно, что в плен ты попал почти таким же нелепым образом, как и я. А сейчас расскажи, почему мы здесь оказались и в списки на обмен пленных не попали?

Он ответил:

— Ваше сиятельство, я думаю, что забыли про нас по той причине, что вас отправили сюда умирать. А раз меня при вас определили, то и меня позабыли заодно.

— А с чего ты решил, что меня умирать оставили? — спросил я.

— Так ведь главный французский хирург сказал, что вы, скорее всего, не выживете. Вот и определили вас на попечение местных жителей, как безнадежного, — ответил Коротаев честно. Потом добавил:

— Вы долго без сознания были, в лихорадке сначала горели, а потом еще две недели холодный лежали, но все-таки дышали. Потому вас не хоронили. Но все думали, что очень скоро преставитесь. А вы возьми, да и воскресни! Удивили вы меня, признаться, ваше высокоблагородие!

— Еще и не так удивить могу! — попытался я улыбнуться. Потом попросил:

— А скажи, что это за место такое? Где мы находимся?

Коротаев объяснил:

— Тут моравская деревня. Нас местный мельник на попечение взял. Ему французы что-то там заплатили за наш постой. Но я не знаю, сколько. Он же все время жалуется, что денег ему на нас дали мало, а едим мы много. Хотя вы и не ели вообще ничего за все эти дни. Вон, как отощали, ваше высокоблагородие, только кожа да кости остались.

Я приказал:

— А ну-ка позови ко мне этого мельника!

Когда мой новый денщик ушел, я рискнул спустить с кровати на пол свои голые ноги. И они, действительно, выглядели сильно отощавшими, словно бы я провел все это время в каком-нибудь концентрационном лагере смерти в плену у немцев во время Великой Отечественной. Но, зато такое значительно облегченное тело мои ослабленные мышцы могли теперь кое-как ворочать!

Хотя головная боль, головокружение и ощущение слабости никуда не делись, но к ним добавилось лютое чувство голода. А это обнадеживало. И когда наконец-то Коротаев привел мельника, сухонького старичка в серой суконной шапке-колпаке и в синем камзоле, испачканном мукой, я не стал с ним ругаться, а просто сказал ему по-французски:

— Не беспокойтесь, моя семья компенсирует вам все издержки, понесенные ради моего содержания. Даю слово русского князя. А сейчас велите выдать мне одежду и подать обед. Я хочу хорошо поесть.

Как я и ожидал, старик прекрасно понял меня. Он явно неплохо знал французский, раз сговорился с оккупационными властями на мой счет. Дед не стал артачиться. И пошел отдавать распоряжения своим домашним работникам. А вскоре до меня донесся запах какой-то вкуснятины. Поскольку для того, чтобы идти к общему столу я был еще слишком слаб, Степан притащил из кухни еду на большом медном подносе, поставив его передо мной на тот самый стул возле кровати, который оставался единственным в этой комнате.

А сама пища мне показалась удивительно вкусной. Хоть она и была слишком простой по меркам аристократии и совсем недостойной княжеского стола. Тем не менее, мне все понравилось: и картофельные кнедлики с рагу, и клецки-страпачки в мясном супе, и картофельные блинчики-локши с вишневым вареньем, и круглый сладкий грушевый пирог-фургал. Ну и фруктовое вино, которое выставил хозяин, оказалось весьма неплохим. Разумеется, я после своего вынужденного голодания пробовал с каждого блюда всего лишь по чуть-чуть, чтобы не перегрузить желудок с непривычки, а остальное отдавал Степану. Глядя, как он уплетает все за обе щеки, активно запивая вином, я думал о том, что неожиданно обзавелся верным человеком.

Глава 5

Пока любовался тем, как Степан с аппетитом поглощает пищу, раскопал в воспоминаниях, доставшихся мне в наследство от покойника, что Конный полк лейб-гвардии не обыкновенная воинская часть, а очень даже элитная. До 1796 года этот полк оставался единственным регулярным кавалерийским гвардейским полком. Хотя основали его давно, первый состав сформировали еще при Петре Великом, в 1721 году. А в 1730-м окончательно утвердили название. Причем, Конный полк сразу организовали, как регулярный и состоящий исключительно из дворян, в то время, как даже кавалергарды оставались тогда еще нерегулярной частью. Боевое крещение конногвардейцы приняли в 1737 году во время Русско-турецкой войны, неплохо показав себя во время взятия Очакова и в сражении при Ставучанах.

Еще со времен императрицы Елизаветы Петровны, которая и сама имела почетный чин полковника Конной гвардии, лейб-гвардейцы Конного полка носили красные камзолы, красные штаны, а также шляпы-треуголки с золотыми галунами. Каждому в полку полагались тогда еще белый галстук и белые перчатки с обшлагами. Но, времена менялись, и внешний вид полка со временем сделался иным. В правление императора Павла I для конных лейб-гвардейцев утвердили форму, а также конную сбрую и вооружение, подобные кирасирам. Согласно Уставу 1796 года, им были положены: колет, камзол, штаны, сапоги, штибель-манжеты, перчатки, треугольная шляпа с султаном, плащ, фуражная шапка, китель, фуфайка, палаш с темляком, портупея, ташка, кушак, кираса черного цвета, погонная перевязь, лядунка, укороченное ружье без штыка и пара пистолетов. А еще колет с застежкой на крючках, короткий суконный камзол, штаны из белой лосины и высокие ботфорты с накладными шпорами.

Вот только за короткое царствование Павла мундиры Конного полка изменяли почти десять раз. Интенданты даже ездили в Лондон, чтобы скопировать форму английских гвардейцев-кирасиров. А в январе 1800 года Павел утвердил в Конном полку лейб-гвардии трехэскадронный состав. Лишь с того момента государь разрешил набирать в полк не только дворянских отпрысков, но и детей из других сословий. Но, эту лазейку тут же использовали богатые купцы и дворяне, имеющие незаконнорожденных отпрысков, чтобы пристроить на государеву службу своих чад. За вакантные места существовала негласная конкуренция, вроде подпольного аукциона: кто передаст нужному человеку взятку побольше, того и место. Так что даже любой рядовой в этом полку имел происхождение отнюдь не из бедняков.

В заговоре с убийством Павла в марте 1801 года Конный полк участия не принимал, наоборот, заговорщики постарались обвинить командование полка в якобинстве, чтобы отстранить лейб-гвардейцев от охраны персоны государя. Иначе внутренний караул Михайловского замка, состоящий из 24 бойцов полка, наверняка помешал бы заговорщикам осуществить задуманное. А когда переворот состоялся, многие конногвардейцы отказались поначалу присягнуть новому государю Александру. И все-таки они присягнули. Но с большим опозданием, и лишь когда им предъявили труп Павла. Тем не менее, некоторые офицеры полка еще долго бросали обвинения в лицо участникам заговора и даже вызывали их на дуэли.

— Ты чьих будешь? — спросил я, выждав, когда Степан прожует пищу и запьет вином.

— Уральский я. Сын купца Демидова. Незаконнорожденный. А фамилия по матери.

— Ишь ты! Непрост, каналья! — впрочем, я так и думал.

Манеры его сразу не показались мне аристократическими. Выдавало заискивание перед высшим сословием: это его «ваше высокоблагородие» через слово. Но речь была правильной, даже образной. Потому я поинтересовался:

— Ты грамоте, случайно, не обучен?

Он кивнул, пробормотав:

— Обучен, ваше сиятельство. Батюшка для меня учителей нанимал. И аттестация даже имеется.

Я сказал:

— Что ж, это к лучшему. Значит, меня понимать лучше сможешь, когда изобретательством заняться пожелаю. А теперь докладывай диспозицию. Что тут, да как устроено у этого мельника и в окрестностях. Небось, пока я болел, ты уже везде полазил, все разведал, да со всеми здешними девками перезнакомился?

— Увольте, ваше высокоблагородие. Какие девки на хромоногого польстятся? Я едва хожу, да и то боком. Мы же с вами теперь два инвалида! — искренне сказал Коротаев.

Но, выражение его лица сделалось вдруг испуганным. Понял парень, что, напившись вина, сболтнул лишнего, вот и подумал с опозданием, что князь может обидеться, раз неосторожно инвалидом обозвал его, дворянина, сравнив с собой увечным и безродным.

Впрочем, я и не думал обижаться, наоборот, подбодрил бойца:

— Ерунда! Мы с тобой никакие не инвалиды, а раненые герои Аустерлица! И потому просто обязаны перебороть свои болячки и сделаться примером для всех остальных.

А Степан смущенно пробормотал:

— Как же я болячку переборю, ваша светлость, ежели у меня правая нога, которую Сивка под себя подмял, умирая, не ходит больше, как положено? Мне ее и совсем отрезать хотели, потому что вся распухла, да только этот французский хирург, что вам операцию делал и потом вас осматривал, сказал, что кость не повреждена, а только мышцы расплющены. Он мне мазь какую-то выдал. Я мазал, как он велел, и опухлость уменьшилась. Но и теперь мне каждый шаг болью отдается…

Я перебил:

— Нечего себя жалеть, солдат, мышцы восстановятся. Реабилитационные упражнения с тобой освоим, да вернемся в строй.

— Про рекреационные упражнения я ничего не знаю, ваша светлость. Но нога болит, а боль не проходит никак. Когда лежу, то затихает. А как снова пойду, так и болит снова, — пожаловался Степан.

Как только я утолил голод, настрой у меня сделался боевой. Да и голос потихоньку прорезаться начал. Заметил, что чем больше я разговаривал, тем меньше хрипел. Спросил рядового, вспомнив кое-что:

— А скажи-ка, братец, оставили нам французы какое-нибудь имущество, например, форму нашу военную?

— Все, что осталось, здесь у вас в комнате в комоде сложено, — поведал денщик.

А я приказал:

— Так вытаскивай, тащи все сюда, раскладывай на кровати. Надо имуществу смотр устроить.

Вещей оказалось маловато. Белый колет моего мундира был безнадежно испорчен пятнами крови, которые не отстирались полностью. А штаны-лосины и вовсе оказались рваными. Видимо, они лопнули по шву, когда их в спешке стаскивали с меня раненого. В отличие от моей формы, белая конногвардейская куртка-колет Коротаева сохранилась неплохо, а вот серые суконные рейтузы с отрезанной правой штаниной совсем не годились для носки. Разглядывая форму Степана, я вспомнил, что при императоре Александре форма лейб-гвардейцев Конного полка снова поменялась, сделавшись похожей на форму кавалергардов.

Головных уборов, положенных к форме, не обнаружилось. Хорошо еще, что хоть вернули нам французы и это. Причем, вместе с сапогами вернули. Мои ботфорты и короткие сапожки лейб-гвардейца находились в полном порядке. Но, кроме этих предметов гардероба, больше в комоде не обнаружилось ничего. Ни нижнего белья, ни ремней портупеи, ни оружия.

Впрочем, ничего удивительного. Мы же в плену находимся. Хорошо, хоть враги проявили благородство, оставив мне золотую ладанку, подаренную сестрой. И я поинтересовался еще одной очень важной вещью:

— А что у нас с деньгами?

— Ничего. То бишь, нету ни копейки, ваше высокоблагородие. Не оставили французы нам денег, — пробормотал Степан.

Отсутствие денег было проблемой. Тем более, что в моей голове уже сложился план немедленно ехать домой, наняв какой-нибудь гужевой транспорт. Но, вряд ли кто-то в такое неспокойное военное время среди зимы рискнет повезти пленного русского князя через границы под честное слово расплатиться по прибытию в пункт назначения. Да и лошади в дефиците, все мобилизованы, наверняка. Даже непонятно, как и на чем возвращаться в Россию. Потому закрутились сразу в мозгу всякие нехорошие мысли, что рискую застрять здесь надолго. Вон, в книжке Толстого Андрей Болконский, кажется, месяца четыре после Аустерлица добирался до дома.

Пока Степан убирал остатки формы обратно в комод, я обдумывал сложившееся положение. Мне очень хотелось постараться быстро прийти в себя за несколько дней с хорошей кормежкой у мельника и затем, немного окрепнув, сразу пробираться домой. Поскольку я четко осознавал, что чем раньше начну свою прогрессивную деятельность, которую я задумал на благо Отечеству, тем лучше результаты будут. И, если все задуманное получится, то русская армия встретит в 1812 году французов уже совсем с другим вооружением, которое не оставит Наполеону никаких шансов победить на поле боя!

Да, так и будет, если я за семь лет, которые есть у меня в запасе, создам свое оружейное предприятие и вооружу хотя бы несколько пехотных полков пулеметами и винтовками, пусть на уровне максимов и мосинок, то нечего будет ловить этому корсиканскому чудовищу в противостоянии с русской армией! Нет, какие, к черту, максимы и мосинки? Лучше назову волконы и волконки! Волконский я, или кто? Надо же теперь и свой род княжеский увековечивать, раз в шкуре князя оказался! А в историю оружие моего производства точно войдет, если с его помощью русская армия победит Бонопарта и сделается сильнейшей в мире!

До сих пор я вспоминал с ненавистью надменное выражение лица Наполеона. Ни один артист так не сыграет тихое торжество самоуверенного военачальника над поверженным противником. С другой стороны, приходилось признавать, что именно этот корсиканец спас мне жизнь. Не набреди он на меня совершенно случайно, да не прикажи доставить к Ларрею, я бы умер здесь во второй раз после своего «попадания». Хм, двойственная какая-то ситуация получается: главный враг России спас меня от смерти…

Мои рассуждения прервал топот шагов снаружи комнаты. И вскоре в мою комнату снова вошел мельник, а за ним шла какая-то женщина средних лет, несущая в руках тючок непонятного тряпья. Она была одета в длинное серое шерстяное платье, в белый чепец и в замызганный белый фартук, а ее круглое простоватое лицо не выражало эмоций. Служанка, похоже.

— Вот. Вы просили одежду, пан княжич. Могу предложить только это, — сказал старик на русском, которым тоже, оказывается, неплохо владел.

И служанка, размотав тюк, выложила на мою кровать крестьянские штаны и рубашку из холстины.

— А лучше ничего у вас не нашлось, чем это рубище? — спросил я, давно обратив внимание, что и Степан носит подобную одежду.

Мельник покачал головой:

— Другого нету, пан. Мы бедные крестьяне. Откуда у нас лишняя одежда? Зато есть у меня к вам просьба подписать вексель. Я учел все расходы на ваше содержание. Вот здесь, пожалуйста, подпишите, раз уж вы в себя пришли.

— Но, вы же получили от французов деньги за наш постой, разве не так? — попытался я возразить.

Но, дедок гнул свое:

— За постой получил. Но не за содержание.

Он протянул мне бумагу, свернутую трубочкой и составленную на французском языке. Заглянув в нее, я обнаружил, что старичок отличался педантичностью прямо-таки немецкой, содрав отдельную плату не только за прокорм, а еще за покупку мази у аптекаря, за кусок мыла и за свечи, которые использовали за это время. Впрочем, Чехия расположена совсем близко от Германии, значит, можно предположить, что чехи недалеко ушли от немцев в вопросах стяжательства. Да и просил мельник всего какие-то тридцать рублей серебром. Сущая ерунда для аристократического семейства, владеющего многими тысячами крепостных крестьян и дворцами. Потому я, прикинув, что сумма, которую старикашка запрашивает, не сделает дыру в княжеском бюджете, все-таки подписал вексель, не желая ссориться с хозяином мельницы.

Глава 6

Подписывая долговую бумагу гусиным пером, обмакнув его в маленькую оловянную чернильницу, которую тут же услужливо из другой комнаты принесла женщина, помогавшая мельнику по дому, я поймал себя на том, что мышечная память тела никуда не исчезла. И я, несмотря на слабость в руках, старательно вывел на векселе замысловатую княжескую подпись. Это обнадеживало, значит и фехтованием, и здешним примитивным огнестрельным оружием, дульнозарядным с кремневыми замками, сумею овладеть быстро. А еще и верховой ездой, как навыком не менее важным в этом времени, чем умение управлять автомобилем в двадцать первом веке.

Как только мельник с его прислугой ушли, я проворчал:

— Наверняка, этот скряга цены раза в полтора завысил. Не меньше! Каков хитрец!

— Они тут все скупые, ваша светлость. Лишнего никому не дадут, а сами ничего не упустят. Хваткие люди эти моравы, — поделился Степан своими наблюдениями. И добавил:

— А еще этот дед заставляет меня вместо истопника печи в доме топить и дрова для растопки рубить, хоть и видит, что я сильно хромаю, да и левая рука моя после ранения силы лишилась.

— Рану на руке покажи, — попросил я.

Коротаев взглянул удивленно, но стянул рубаху через голову. А в левом бицепсе у него имелась широкая выемка, через которую проходила красная полоса зашитой кожи. Впрочем, вражеская пуля задела парня возле плеча лишь по касательной, вырвав кусок мяса, но не достав до кости.

— Болит? — спросил я.

— Побаливает, — кивнул Степан.

— Тогда не понимаю, как же твой форменный колет сохранился в целости? Подумал я даже, что ты про рану в плечо мне соврал, — честно высказал я свои подозрения.

— Как можно-с, ваша светлость! То французы перепутали-с. Когда из госпиталя меня выписывали, так другой конногвардейский колет случайно отдали с чужого плеча. Я сразу не посмотрел. А потом заметил, что он мне маловат немного. Ну, не проситься же поменять обратно целый на тот, что на левом плече разодран? Так и остался этот у меня, — оправдывался Степан.

Я сказал:

— Ладно, с этим теперь понятно. А скажи-ка, братец, какие вести доходят сюда о войне? Не слыхал ли о том, что после битвы случилось?

Коротаев кивнул, помрачнев:

— Слыхал кое-что, ваше высокоблагородие. По деревне слухи ходят, что двадцать тысяч наших попали в плен, десять тысяч погибли, а вся остальная армия разбежалась. Еще говорят, что австрийский император Франц предал нашего императора и переметнулся к Наполеону на следующий день после сражения. Не знаю, правду ли говорят. Ясно мне только, что потерпели мы поражение весьма разгромное.

И тут мне почему-то вспомнилось, как в высшем свете, где в своих салонах фрейлины императорского двора, вроде Анны Павловны Шерер, принимали гостей, уже заранее устоялось мнение, что Австрия обязательно предаст Россию. И в этом, как ни странно, посетители светских салонов оказались абсолютно правы! Да еще эти самые австрияки подсунули нашему государю императору негодный план сражения. И Александр, вместо того, чтобы выслушать план Кутузова накануне битвы, пошел на поводу у австрийских генералов.

А еще, помнится, на посиделках у Анны Павловны все дворяне выделывались друг перед другом, кто лучше похвалит государя. Но, хвалить Александра, получается, особо и не за что, поскольку генеральное сражение при Аустерлице он проиграл, имея численное преимущество над французскими войсками в десять тысяч солдат, как минимум. Да еще и репутация отцеубийцы за Александром водилась. Если он и не сам лично угробил императора Павла, то, во всяком случае, знал о заговоре, приняв власть после убийства своего отца, как ни в чем не бывало. Ходили, правда, слухи, что Екатерина II мечтала, якобы, передать престол любимому внуку, потому заговор и созрел постепенно. Но, это, конечно, заговорщиков не оправдывало.

К тому же, вместо того, чтобы попытаться заключить с Наполеоном союз континентальных держав против властителей морей англичан, Александр выступил вместе с англичанами против Наполеона. Что же касается австрийцев, то они предавали Россию не в первый раз. Еще во время знаменитого альпийского похода Суворова австрийцы вовремя не предоставили свои войска для укрепления флангов. Из-за чего Суворов оказался в трудном положении, поскольку угроза окружения со стороны французов была тогда вполне реальной. И только мастерство и мужество гениального полководца позволили ему избежать ловушки.

Обнаружив, что союзники ведут себя вероломно, император Павел I начал подумывать о том, как бы из антифранцузской коалиции выйти и, возможно, заключить союз с Наполеоном. Вот только его планы очень не понравились Великобритании. Ведь по дипломатическим каналам уже начали обсуждаться идеи совместного с французскими войсками похода в Индию. Узнав об этом, английская монархия сразу же усмотрела в попытках сближения России с Францией реальную угрозу своим интересам. И потому английские шпионы при русском дворе сделали все возможное для того, чтобы ликвидация Павла состоялась.

Александр I, заполучив власть, сразу же снял все ограничения на торговлю с англичанами, установленные Павлом. И вскоре новый государь России выступил против Франции, отказавшись от нейтралитета, которого придерживался в отношении Наполеона отец Александра в последнее время перед своей гибелью. Получалось, что Александр втянул русских в войну на стороне англичан и австрийцев. Непосредственным поводом для вступления в третью антинаполеоновскую коалицию и войну с Францией стало для Александра I возмущение казнью по приказу Наполеона герцога Энгиенского, планировавшего свержение Наполеона вместе с другими заговорщиками. Раздражение убийством чистокровного аристократа высокого ранга во Франции явилось для Александра достаточным поводом для войны, которая велась, скорее, ради союзников, чем ради интересов России.

Причем, хитрые англичане старались поберечь в этой войне собственных солдат. Они обязывались помогать союзникам по коалиции своим флотом, а также предоставить финансирование. Таким образом, основное бремя боевых действий легло именно на русскую армию, которая выдвинулась к границам Австрии и Пруссии, пытаясь очистить от войск Наполеона территории, занятые ранее французами. Своей конечной целью коалиция ставила низложение Бонопарта и реставрацию Бурбонов на французском престоле. Вот только было непонятно, какие же выгоды от этого получит Россия? Фактически выходило, что русским солдатам приходилось воевать за чужие интересы.

Я вспомнил, что после Аустерлица война вовсе не прекратилась, лишь Австрия признала разгром. А Россия продолжала воевать дальше, уже вместе с четвертой антинаполеоновской коалицией. Пусть я и не прочитал полностью «Войну и мир» Толстого, но самим временем наполеоновских войн я достаточно интересовался, чтобы помнить, что и в 1806 году, и в 1807-м бои русских с французами продолжались. И состоялось еще несколько тяжелых сражений до того, как Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир летом 1807 года.

А пока война продолжалась. И путешествие домой из плена представлялось мне мероприятием весьма небезопасным. Еще я, как назло, очень ослаб после ранения. Сомнения начинали одолевать меня. Смогу ли я изменить что-нибудь так, чтобы Отечество наше избежало потрясений? Под силу ли одному человеку изменить течение истории, или она подомнет под себя любого одиночку? Конечно, у меня было преимущество, что очутился в теле князя, но много ли сможет даже князь, если он не имеет единомышленников?

И что если меня занесло не в мир книжного отражения реальности, как я сначала подумал, а в самый основной ствол истории? В этой связи, очень интересно, существует ли тот самый «эффект бабочки»? Ведь он вполне может привести к тому, что, изменив естественное течение событий здесь, я просто уже не появлюсь в будущем! А произойти такое может легко в силу изменившихся обстоятельств жизни моих родителей, которые, допустим, никогда теперь не встретятся из-за моего собственного влияния на исторический процесс! И, в результате, возможно, тогда и я здесь исчезну, однажды растворившись в воздухе?

Я вздрогнул от того, что имел уже возможность изменить этот мир очень сильно. Но, я не использовал ее. Я же мог бы убить Наполеона, будь у меня побольше сил! Впрочем, в том состоянии, в каком я находился, получив пулю в голову, надо радоваться уже тому, что не умер сам. Что касается убийства Бонапарта, то еще неизвестно, что может случиться после этого. Разумеется, если он умрет, то сразу вздохнет с облегчением Великобритания, а вот вся Европа может, наоборот, погрузиться в хаос и быть перекроена совершенно непредсказуемым образом!

Вполне возможно, что недавние союзники перегрызутся между собой за наполеоновское наследство, развязав новую череду войн! И неизвестно, какую выгоду тогда получит Россия, и получит ли? Нет, кровавый хаос не нужен. Историю следует менять с умом, стараясь просчитывать каждый шаг. Надо действовать постепенно, и не убийством исторических фигур, а развивая свою страну, чтобы она получила серьезные технологические преимущества над другими странами. Проект развития, устремленный в будущее: вот что нужно России!

Вот только сначала самого себя растормошить надо, чтобы развить свои собственные мышцы хотя бы от состояния практически инвалидного до нормального! Задачка, правда, совсем не простая для такого дистрофика, которым я тут сделался, пока в коме валялся. Но, ничего. Все преобразования необходимо начинать с себя. А для этого надо не быть размазней, а собрать силу воли в кулак. Потому я приказал денщику:

— А ну-ка, Степан, помоги мне одеться!

И рядовой тут же начал выполнять команду, помогая мне натянуть на себя холщовые штаны и рубашку. Крестьянская одежда оказалась сильно велика, что при моей нынешней дистрофичной фигуре было неудивительно. Штаны, чтобы не падали, Степан подпоясал мне куском обыкновенной веревки. Одеваясь с помощью денщика, я кое-как поднял руки, осторожно ощупав через повязку свою раненую голову. Между левым виском и левым ухом под пальцами ощущался грубый шрам там, где находилось входное пулевое отверстие, а кожа на него была натянута хирургом со скулы, что само по себе создавало неприятное ощущение постоянного напряжения с левой стороны лица. Но то, что влаги я в этом месте на повязке не ощутил, уже радовало. Похоже, что эта моя рана затянулась полностью. Чего не сказать было про выходное отверстие на затылке справа под самым основанием черепа, где явно до сих пор собиралась на повязке сукровица. Да и боль чувствовалась в том месте сильнее. Тем не менее, я распорядился:

— А теперь помоги мне подняться на ноги!

И осторожно, придерживаемый денщиком, я сумел встать с постели. Голова закружилась, конечно, от слабости, но не так сильно, чтобы это состояние нельзя было перетерпеть. И я перетерпел, постояв с минуту на месте, а потом сделал первый самостоятельный шаг после ранения, с радостью обнаружив, что ноги меня все-таки не только держат, но и слушаются. Сказал Коротаеву:

— Принеси-ка мне зеркало. Хочу взглянуть на себя.

Пока Степан ходил к мельнику, чтобы выпросить у жадного старика зеркало, я пытался передвигаться самостоятельно, придерживаясь за спинку стула и делая маленькие шаги вокруг него. И я преуспел в этом, довольно быстро поняв, что мой опорно-двигательный аппарат все-таки сохранился в относительном порядке, за исключением того, что мышцы ослабли во время болезни. Но, главное, что тело меня слушалось! Следовательно, можно будет продумать комплекс упражнений для скорейшей реабилитации.

Глава 7

Когда я встал, голова закружилась так, что вся комната поплыла перед глазами куда-то влево. Но, исхудавшие ноги моего нового княжеского тела все-таки выдержали вес плоти, хотя сначала и задрожали в коленях. Конечно, здорово помогло, что Степан в этот момент поддерживал меня. Усилием воли уняв дрожь, я сделал первый робкий шаг в свою новую жизнь, которую мне предстояло прожить в этом времени. Пусть я еще совсем недавно и считал эту реальность, окружающую меня теперь, далекой историей, но, раз угораздило попасть в такую фантастическую передрягу с перемещением между временами и телами, значит, придется превозмогать свою немощь и бороться с обстоятельствами.

Чувства бродили во мне двоякие. С одной стороны, мне было страшно навсегда распрощаться с прошлой привычной жизнью человека из двадцать первого века. Но, с другой стороны, проснулся у меня интерес к этой эпохе, в которой я очутился, смешанный с пониманием того, что здесь, обретя новый статус, я смогу принести больше пользы, послужив Отечеству. Будучи сыном военного в третьем поколении, я еще с детства среди школоты прослыл чудаком, поскольку определял целью своей жизни не накопление и потребление, а именно служение родной стране. Если я и играл в компьютерные игры, то всегда про войну и за наших, а всякую фантазийную чепуху не любил.

А тем одноклассникам, кто не разделял мои взгляды, я, бывало, вдалбливал их силой. Потом, когда всерьез занялся боксом, меня перестали задирать. Вроде бы, даже зауважали. Вот только, я все равно чувствовал, что многие сверстники просто боятся меня, сторонятся и не хотят общаться. А в друзьях у меня были ребята, увлеченные поисками реликвий Великой Отечественной…

Вырос я, короче, патриотом. Потому и в военное училище поступил вполне осознанно. И вот сейчас понимание того, что именно мне почему-то выпал уникальный шанс попробовать ускорить развитие России в девятнадцатом веке, давало силы преодолевать боль и слабость. Начинающийся XIX век давал надежду на грандиозные перемены во всех сферах жизни Империи, если только я все-таки сумею подхлестнуть прогресс…

Сделав еще один шаг, я приказал Степану не придерживать меня. Убедившись, что могу не только стоять самостоятельно, но и перемещаться маленькими осторожными шаркающими шажками, я велел денщику принести зеркало. Вскоре он приволок небольшое в медной рамке, позеленевшей от патины. И я впервые увидел себя другим. Из отражения на меня смотрело лицо сильно осунувшегося и обросшего бородой брюнета. Скорее молодого, но давно уже не юнца. Впрочем, я в своей прошлой жизни тоже был брюнетом, вот только глаза мои были карими, а не серыми стального оттенка, как у Андрея Волконского. Да и лицо у меня раньше имелось более круглое и простоватое, а теперь стало удлиненное с прямым носом, а не с курносым, как раньше. Рот несколько уменьшился, а губы теперь у меня стали более тонкими. Зубы порадовали, потому что сохранились ровными и белыми, несмотря на то, что, лежа в коме, я их, конечно, ни разу не чистил.

Мою новую внешность нельзя было назвать какой-то уродливой или отталкивающей, если не считать уродством левую скулу, натянутую хирургом в сторону раны, отчего казалось, что левый глаз у меня окосел. Впрочем, косящий глаз можно будет скрыть за очками. Здесь они уже не диковинка, раз их носит, например, мой дружище Пьер Безруков. А сам шрам от раны можно потом попытаться замаскировать, отрастив густые бакенбарды, которые, кажется, тут сейчас в моде. В целом же, правильные и вполне мужественные черты княжеского лица меня устраивали. Так что никакого шока от новой своей внешности я не испытал, будучи уже готовым морально к подобным изменениям собственного облика. Далеко не худший вариант. Женщинам понравится.

Немного приободрившись, я снова вернулся к мыслям о побеге из плена. Бросив взгляд в окно, я заметил, что хлопья снега, касаясь земли, тают, не создавая настоящего снежного покрова, а лишь размачивая почву. Земля пока еще здесь в Моравии не подмерзла. И потому передвигаться на санях пока не представляется возможным, даже если удастся каким-то чудом раздобыть лошадей. Да и обычная телега в распутицу неминуемо завязнет. Если только верхом попробовать отсюда уехать?

Вот только я еще слишком слаб, чтобы удержаться в седле, да и война продолжается вокруг. Так что трудности предстояли немаленькие. Хотя, с другой стороны, я все-таки не был заперт в темнице. Да и не один я здесь оказался, а с верным человеком, обладающим опытом боевых действий. Пусть Степан тоже подранок, но сейчас он может больше, чем дохляк, вроде меня, только что вышедший из комы. И потому я подозвал его и шепотом рассказал про необходимость побега.

— Не знаю, ваша светлость, как такое получиться может. Надо бы нанять людей и лошадей раздобыть, да и провизию нужно прикупить на дорогу, а денег нету. Еще и подорожную грамоту какую-нибудь хорошо бы найти, чтобы на заставах показывать, когда будем проезживать, а то тылы французской армии повсюду на перекрестках дорог, да возле мостов инвалиды охраняют, — проговорил Степан.

— А если нам не по дорогам пойти, а через леса напрямик попробовать? — предложил я.

— Тогда и через здешние горы перебираться придется, ваше высокоблагородие, а горные перевалы тоже охраняются французами и их союзниками, — сказал Коротаев.

И я вспомнил, что здесь в Моравии вокруг нас находятся Судеты. Горы, конечно, не самые высокие. Тем не менее, некоторые их вершины на полтора километра возвышаются. И в моем нынешнем состоянии такие преграды я вряд ли преодолею. Ведь пробираться придется горными тропами в обход перевалов, охраняемых войсками противника.

Как ни крути, а получается, что надо сперва мне сил набраться, а уже потом о побеге думать. К тому же, имелась и надежда, что обменяют меня на какого-нибудь француза, угодившего в наш плен. Вот только для этого надо известить французские оккупационные власти о том, что я все-таки не умер, а, наоборот, выздоровел. Потому я приказал Степану снова найти мельника, чтобы попросить у него канцелярские принадлежности для написания писем.

Мельник ушел работать на свою мельницу. Он пришел только часа через три, когда уже за окном потемнело, неожиданно сообщив, что какая-то местная пани Иржина желает видеть русского князя. Удивившись такому известию, я спросил:

— Кто такая?

— Она вдова здешнего помещика, живет в замке на горе над деревней, — сказал Степан.

— И как она узнала, что я пришел в себя? — удивился я еще больше.

— Деревня маленькая. Слухи быстро разносятся. Слуги вдовы сегодня брали муку с мельницы, а работники мельника только и говорят между собой о том, что вы пришли в себя, ваше высокоблагородие. Им уже служанка мельника сказала, Регина, которая одежду вам приносила, на мельнице ее братья работают, — объяснил Степан.

— А ты что же, уже и моравскому говору научился, раз понимаешь, что именно про меня они говорили, а не про кого-нибудь другого? — задал я вопрос денщику.

Он ответил, немного смутившись:

— Они же ваше имя называли, а другого человека по имени Андрей в этой деревне нету. Тут всего две дюжины дворов.

— Интересно, зачем я понадобился этой особе? — снова спросил я.

— Этого, ваша светлость, я не знаю, — пробормотал Коротаев.

Я поинтересовался:

— А что эта женщина собой представляет? Какая она, молодая или старая?

Степан ответил:

— Средних лет особа. Я однажды видел ее издалека, когда она, сидя в своей бричке, разговаривала с нашим мельником. Недурна бабенка на вид. Она богатая, всеми окрестными землями владеет. Мельница тоже ей принадлежит, мельник наш аренду платит.

— И все-таки, я не понимаю, чего ей от меня надо? — снова высказал я вслух свое недоумение.

Коротаев предположил:

— Скучно ей, наверное, ваша светлость. Одинокие женщины часто скучают, особенно зимой.

— А ты откуда знаешь? Женат, что ли? — спросил я.

— Нет, не женатый я, ваше высокоблагородие, а просто помню, как моя матушка всегда скучала, когда к ней батюшка подолгу не приезжал. У батюшки своя семья, а с моей матушкой он во грехе жил. И я во грехе родился, получается, — ответил денщик, смутившись и покраснев.

— Подумаешь! Все земные люди грешны, кроме праведников, но и те давно в раю. Нет на земле ангелов. Так что не раскисай, братец, а то киселем станешь, — сказал я бойцу.

А сам про себя думал о том, как самому бы не раскиснуть, а то, как только встал на ноги, так голова снова сильно заболела. Но, преодолевая боль, я все-таки не садился, продолжая мерять комнату маленькими шажками и разгоняя кровь в руках, сгибая и разгибая пальцы, начав, таким образом, потихоньку разминать мышцы, совсем отвыкшие от работы за время моего вынужденного лежания. Жаль, конечно, что здесь нету никаких тренажеров, да еще и тело теперь с другими мышечными рефлексами. Не боксировал этот князь никогда, другим спортом занимался: верховой ездой да фехтованием. Да и руки его, то есть, теперь мои, не для бокса: маленькие и слишком беленькие ладошки с длинными тонкими пальцами пианиста…

Мои мысли прервал Степан:

— Ваша светлость, пани Иржина слугу прислала. Он ждет вашего ответа, изволите ли вы завтра к полудню принять его хозяйку?

«Однако, навязчивая бабенка! Впрочем, от меня не убудет, если погляжу на нее, а то мне уже любопытно, что за мадам меня домогается», — подумал я, а вслух сказал денщику:

— Ладно, передай, что соизволю завтра принять ее в указанное время. Только тебе придется до этого привести меня в порядок: наладить помывку в бане, побрить и по поводу одежды, подобающей князю, позаботиться.

— Помилуйте, ваша светлость! Баню и бритье сумею наладить, а вот одежду, какую просите, взять негде, — проговорил Коротаев.

— Так уж и негде? А как же мундир? — сказал я.

Степан пробормотал:

— Вы же сами сказали, ваше высокоблагородие, что мундир испорчен безнадежно.

— Так почини! Ты денщик или кто? Найди нитку и иголку, да зашей мои лосины и ботфорты почисти! Не понимаю, почему ты не сделал этого до сих пор? Времени у тебя полно имелось, чтобы форму хоть как-то в порядок привести, пока я без сознания валялся!

— Виноват, ваша светлость, я никогда раньше денщиком не был, — потупился Коротаев.

А я продолжал распекать его:

— Раз не был до этого денщиком, так теперь привыкай к новой должности! Отныне следи за порядком и четко соблюдай аккуратность. У меня не забалуешь! Требовать буду с тебя, как положено! Вот мой колет, например, мог бы еще раз перестирать, чтобы пятна от крови попытаться свести.

Рядовой уставился в пол, покраснев и снова бормоча, что, мол, виноват. Понимал, каналья, что князь и побить своего денщика право имеет.

Между тем, смягчившись, я сказал Степану, сбавив тон:

— Впрочем, что колет с не отстиранными кровавыми пятнами, так на то мне наплевать. Переживу. Все и без того здесь знают, что я ранен. Так пусть видят, что кровь свою пролил я на одежду. Хуже от этого не будет. Во всяком случае, оденусь, как подобает моему положению. И тебе, кстати, приказываю к приезду помещицы в форму облачиться. Хотя бы в колет и в сапоги. А раз рейтузы твои без одной штанины остались, то разрешаю временно заменить их этими твоими серыми крестьянскими штанами. Только подтяни их, как следует, чтобы не болтались. Пусть здешняя барыня увидит, что дух русских воинов не сломлен даже в плену. И мы в грязь лицом не ударим, если будем по форме одеты, пусть и без головных уборов. Военная форма всегда оказывает на гражданских людей определенное психологическое воздействие, подчеркивая принадлежность к защитникам государства…

Я осекся, поняв, что слишком сложно выражаюсь для этого времени. Откуда Степану Коротаеву знать про «психологическое воздействие», как и вообще про психологию? Ему такая дисциплина неведома. И не только ему, поскольку никакой психологии, как науки, в 1805 году еще просто не существует! Впрочем, Степан ничего не переспросил, только взглянул удивленно. Да и что он скажет? Если князь изощряется в словесности, сыпля какими-то непонятными терминами, то это его княжеская прихоть, которую денщику надлежит терпеливо выслушивать. И только. Но все-таки я в тот момент решил для себя, что постараюсь изъясняться попроще. Пусть служивые и не поймут, но образованные дворяне и спросить могут, что подразумевает то или иное незнакомое словечко, внезапно вылетевшее из моего рта. Потому лучше не бросаться словами из будущего, чтобы никому ничего объяснять не пришлось.

Глава 8

Поужинав картофельным пюре с мясным гарниром и запив еду компотом, я почувствовал себя лучше. Головная боль опять отступила, оставшись лишь возле левого виска и справа на затылке, где под повязкой, которую мне сменил Степан, находилось выходное отверстие от пули. Там была зашитая, но еще не полностью зажившая рана, из которой до сих пор сочилась сукровица. И это место постоянно свербело. К тому же, мышцы на задней стороне шеи под самым основанием черепа, разорванные пулей и сшитые французским хирургом в натяг, создавали мне дополнительный дискомфорт, когда пытался поворачивать голову. А еще и густая темно-желтая мазь, подозрительно напоминающая по консистенции горчицу, которой мне обрабатывал рану Коротаев во время перевязки, жгла, словно и на самом деле была сделана на основе горчицы. Но, я постепенно привыкал жить с этими неприятными ощущениями.

Потом денщик с разрешения мельника организовал мне баню в отдельно стоящей деревянной постройке, напоминающей сарай. Ему помогал, а заодно и присматривал за нами, один из слуг мельника, старик по имени Вацлав. Вениками чехи в своей бане почему-то не пользовались, да и слишком горячий пар не разводили. Впрочем, я и без того не собирался пока сильно париться из-за слабости и этой своей не полностью зажившей раны на затылке, опасаясь нагноения. Но, выкупался я с помощью денщика все-таки неплохо.

Степан наполнил для меня вместо ванны большую деревянную бочку теплой водой, согретой в медном котле на печной плите до кипения и разбавленной до нужной температуры. Вацлав выдал нам кусок желто-серого мыла, похожего видом и запахом на хозяйственное. А когда я намылился, денщик поливал мне из деревянного ковша для ополаскивания. Вместо полотенец здесь использовались куски холстины, настолько грубой, что могли оцарапать кожу, если переусердствовать при вытирании, но, в целом, банная процедура удалась. И после нее я прекрасно заснул.

Почему-то мне в ту ночь очень подробно приснился эпизод из интимной жизни князя Андрея: он с женой Лизой занимался любовью на широкой старинной кровати под балдахином при свете трех свечей, которые горели на тумбочке возле постели, воткнутые в серебряный канделябр. И из этого сна я сделал удивительный вывод, что для любовных утех в начале XIX века уже использовалась не только миссионерская позиция. Во всяком случае, Лиза явно предпочитала разнообразие и даже скакала верхом! А когда проснулся, то, конечно, прекрасно понимал, что это, получается, я сам там с Лизой в постели кувыркался. Точнее, мое вот это самое тело кувыркалось, хотя меня в тот момент еще в нем не было.

Ощущения я испытывал весьма необычные. Словно бы посмотрел порнографический фильм, снятый от первого лица с полным погружением и со всеми ощущениями. И все-таки, не покидало чувство, что это не со мной происходило. И действительно, это же происходило с князем Андреем задолго до того момента, как я сделался им! Тем не менее, впервые после попадания в тело князя я обнаружил, что мое новое мужское естество, которое даже оказалось на вид более солидным, чем раньше, после тяжелого ранения и пребывания организма в коме, все-таки реагирует на подобные сценки, как полагается. А это означало, что я на верном пути к выздоровлению.

Утром выяснилось, что Степан Коротаев имел неплохие навыки цирюльника, уверенно побрив меня с помощью опасной бритвы и ни разу не порезав кожу. Еще и шить, как оказалось, солдат умел неплохо. Орудуя большой иголкой и толстой ниткой, Степан зашил мои разорванные по шву кожаные лосины от мундира вполне сносно, хотя и довольно грубо. Во всяком случае, носить эти форменные штаны после ремонта стало вполне возможно, если осторожно. Так что, благодаря моему денщику, я привел себя в относительный порядок, облачившись к полудню в остатки собственного мундира и подготовившись к предстоящему визиту пани Иржины.

Возбужденный своим сном про Лизу, я думал о том, что, тот князь Андрей, который присутствовал в этом теле до меня, свою жену, похоже, любил. И она его тоже любила, конечно, хотя бы в начале их совместной жизни. Впрочем, сохранившиеся воспоминания князя Волконского подсказывали мне, что какой-то особой возвышенной любви между Андреем и Лизой как раз и не было. Ни она, ни он, не чувствовали себя счастливыми в браке, будучи людьми совершенно разными. Похоже, что их поначалу связывали между собой только поверхностная симпатия, да родительское принуждение к этой женитьбе по вполне меркантильным соображениям, как это было принято в дворянских семействах, а уже потом их отношения укрепил совместный секс, поскольку оба были молодыми и здоровыми. Стерпится и слюбится, так обычно говорят о таких парах, начавших супружескую жизнь по воле родителей.

И они, действительно, стерпелись и слюбились. Хотя и разочаровались друг в друге довольно скоро, получше друг друга узнав. Как о человеке, тот прежний князь Андрей был о Лизе невысокого мнения, думая о жене, как об эгоистичной, тщеславной и туповатой особе. А к тому моменту, когда она забеременела, между ними никакой любви почти и не осталось. Но, я не мог любить Лизу даже так, как тот Андрей, исходя из чувства супружеского долга, поскольку вообще не выбирал ее себе в жены. Девушка была совсем не в моем вкусе. Даже после увиденного сна я воспринимал эту Лизу лишь как объект сексуального интереса, но не более того. Эмоционально эта женщина оставалась мне по-прежнему абсолютно чуждой. И что с этим делать, я пока не знал.

Рассуждая о своем сне и о предстоящих отношениях с княжеской женой, когда выберусь из плена и окажусь дома, я сидел в своей комнате на единственном стуле, придвинувшись вплотную к филенчатому окну и глядя на постройки мельницы. Как оказалось, мы со Степаном располагались в гостевом домике, а большой дом мельника, в котором старик жил с семьей, был сделан из камня и находился правее. Сразу за ним на берегу небольшой речки виднелась и сама мельница. А на противоположном речном берегу на фоне поля и леса за ним, поднимающегося по склону на ближайшую гору, торчали крыши деревенских домов. Берега соединялись деревянным мостом, поставленным поверху плотины. К середине декабря в Моравии пока не наблюдалось таких морозов, чтобы река могла замерзнуть. И потому сила воды, исправно поступающей по желобу, приводила в движение большое деревянное колесо точно так же, как и летом.

Сразу за мельницей речку перегораживала плотина, сделанная из бревен и камней, создавая небольшое водохранилище, запруду с водой, приподнятую над руслом реки на несколько метров, которая обеспечивала вполне достаточный постоянный водяной напор для того, чтобы колесо не останавливалось ни на секунду в своем вращении. Ось от мельничного колеса уходила через отверстие в стену каменного строения, напоминающего амбар, которое и было, собственно, мельницей, где каменные жернова, получая вращение через нехитрый передаточный механизм, сделанный из больших дубовых зубчатых колес, перетирали зерно в муку. Тупо наблюдая за мерным вращением водяного колеса, я не заметил, как пролетело время, и Степан, вбежав в комнату, радостно объявил, что пани Иржина подъехала на своей бричке к дому мельника. Я этого не видел, поскольку фасады мельничного хутора смотрели не в сторону реки, куда выходило единственное окошко моей комнаты, а в сторону дороги, которую мне из окна видно не было.

Когда Степан сказал мне, что Иржина — это дама среднего возраста, я сразу представил себе женщину за сорок. Но, я ошибся. Та голубоглазая блондинка, которая вошла в мою комнату, выглядела не больше, чем на тридцать. Просто здесь продолжительность жизни была значительно меньше, потому и средним возрастом человека считалось десятилетие между тридцатью и сорока. А после сорока по местным представлениям наступала старость. Но, многие не доживали и до этого возраста. Особенно военные и люди, вынужденные тяжело трудиться.

Ведь, хотя промышленная революция уже вовсю шагала по Европе, условия труда и жизни простых городских работяг и крестьян оставались ужасными, не сильно улучшившись за несколько веков, прошедших со времен окончания средневековья. Да и медицина с тех пор еще не успела достаточно развиться. Оттого, что не имелось ни антибиотиков, ни инсулина, ни других важных лекарств, таких привычных в моей прошлой жизни, многие взрослые умирали от самых распространенных заболеваний, а детская смертность и вовсе зашкаливала.

Правда, люди в массе своей были крепче и иммунитет имели получше, благодаря незагаженной экологии. Тем не менее, не только среди крестьян, но и среди дворян до глубокой старости доживали лишь единицы. Да и старел человек в здешних условиях гораздо быстрее. Особенно женщины, полностью лишенные чудес развитой парфюмерии, косметологии, стоматологии и пластической хирургии, отчего даже самые красивые из них к сорока годам вяли, подобно растениям без полива, превращаясь в старушек.

Я рассматривал пани Иржину с интересом, встав со стула при появлении женщины на пороге, когда Степан, вытянувшись в струну, принял меховое манто гостьи. Ее золотистые локоны, выбиваясь из-под шляпки, украшенной перьями, падали на плечи пушистыми волнами. А платье из черного бархата с белым кружевным воротником и с пышными складками на плечах, украшенное на груди довольно крупной золотой брошью в виде розы, усыпанной бриллиантами, и переходящее снизу по моде этого времени в очень объемную юбку, полностью скрывающую очертания нижней части фигуры, шло ей весьма неплохо. С порога она заговорила со мной по-французски, поздоровавшись и поинтересовавшись моим здоровьем. И голос ее звучал довольно приятно. Вот только я не знал, о чем говорить с ней. И тут она сама проговорила, оглядевшись вокруг своими голубенькими глазками:

— Я очень рада, что вы пришли в себя, князь. Но, я полагаю, что вы находитесь здесь в весьма неподобающих условиях, совершенно не подходящих для вашего скорейшего выздоровления. Крестьянский дом плохо подходит высокородному дворянину, вроде вас. Возможно, что ваша болезнь затянулась по причине недостаточного ухода за вами. И потому я хочу немедленно пригласить вас к себе. У меня в гостях вы сможете почувствовать себя в обществе равных. Я урожденная баронесса Краваржи, хотя от своего покойного мужа унаследовала всего лишь фамилию Шварценберг. Он тоже имел титул барона, но бедняга умер три года назад. И если вы переедете в мой замок Гельф, то надлежащее качество ухода за вами я обеспечу.

Блондинка явно лукавила. Никогда барон не равнялся князю. Князь все-таки стоял повыше в дворянской иерархии. Но, я сделал вид, что ни капли не уязвлен. Пусть женщина попиарится, раз уж ей так хочется. Впрочем, эти мысли вытекали из сохранившихся воспоминаний того прежнего Андрея о дворянских титулах. Мне же на такие условности и вовсе плевать. А предложение переехать в замок, разумеется, показалось мне весьма заманчивым. Там явно и еда получше, и слуги вышколенные, и отношение к русскому князю, пусть даже пленному, будет хорошим. Я в этом даже почему-то не сомневался.

Вот только я пока не знал, что пани Иржина запросит за свое гостеприимство. Ради чего она все это затеяла? Хорошо бы, если просто от скуки и ради знакомства с русским аристократом. Но, что-то внутри подсказывало мне, что, скорее всего, имеются у этой женщины какие-то свои тайные планы насчет меня. Возможно, она коварна. Безобидная внешность могла быть обманчива, а взгляд ее голубых глаз не казался мне восторженным взглядом глуповатой блондинки. Он был гордым и цепким, словно у хищной птицы, высматривающей добычу. Да и выражение ее хорошенького личика показалось каким-то лисьим. С баронессами в своей прошлой жизни общаться мне никогда не приходилось. А вдруг она прожженная интриганка? Нужно быть осторожным. Тем не менее, на ее предложение я согласился.

Глава 9

Пригласив меня в гости и получив мое согласие, пани Иржина сразу же уехала, чтобы, как она сказала, подготовить благородному гостю достойную встречу. Мне же она через некоторое время прислала свой экипаж, запряженный двумя гнедыми, который и должен был отвезти меня и моего денщика в замок Гельф, как только мы соберемся. Впрочем, собрались мы быстро, поскольку никакого имущества у нас не имелось. Попрощавшись с мельником, я приказал выехать немедленно.

Повозка оказалась тряской, а каждая дорожная колдобина отзывалась болью в моей раненой голове, но я стойко переносил неудобства, с интересом разглядывая замок, который виднелся за полями на вершине невысокой горы. На пологом склоне паслись овцы под присмотром пастухов. Вроде бы, уже наступила зима, но стадо все еще доедало траву, оставшуюся с более теплого времени, хотя уже и пожухлую. Воздух казался достаточно холодным и парил на выдохе, но мороза все-таки не чувствовалось. Скорее, судя по моим ощущениям, температура держалась на уровне + 2–3 градуса Цельсия, не больше. Да еще и ветер налетал все сильнее, чем выше в гору мы поднимались. И потому приходилось кутаться в широкую доху из медвежьего меха, заботливо предоставленную гостеприимной баронессой вместе с экипажем.

Пока ехали, небо над нами очистилось от облаков. И зимнее солнце, уже клонившееся к закату, делало пейзаж вполне интересным, подсвечивая золотистыми предзакатными лучами массив серых высоких каменных стен крепости, оснащенных башнями различной формы: круглыми, полукруглыми, квадратными и прямоугольными в сечении, если смотреть сверху. На некоторых имелись шатровые крыши, другие же стояли с открытыми дозорными площадками наверху. Узкий деревянный мост пересекал ров перед самой мощной стеной.

Эта стена и первый двор замка, который она огораживала, располагались ниже других. Весь замок повышался от ворот в сторону вершины горы тремя большими уступами, на которых стояли три части замка, соединенные общими стенами, но весьма различающиеся архитектурным обликом. Явно построенные в разное время. Нижняя замковая территория имела приземистые башни, встроенные в толстые стены, которые определенно предназначались под размещение пушек, будучи пристроенными к замку в качестве артиллерийского форта. Средняя часть крепости с высокими башнями казалась более старой, а узкие бойницы в рост человека не оставляли сомнений, что строили их еще для лучников. Но самой древней и больше всего обветшалой выглядела верхняя часть крепости, где располагалась цитадель.

Мы въезжали в замок с дороги по мосту, направляясь снизу-вверх. Створки ворот оказались распахнуты, поскольку нас уже ждали. С высоких башен не составляло труда заметить приближение повозки издалека. Ведь с этой высоты хорошо просматривалась вся долина, в которой находились мельница и деревня, как и дорога, идущая к замку.

Крепость выглядела достаточно мощной для обороны. В таком укреплении можно довольно долго держаться даже с небольшим гарнизоном против превосходящих сил осаждающих. Я увидел на стенах и башнях замка нескольких солдат с ружьями. Но, подробности их формы издалека рассмотреть не удавалось. Хотя, почти наверняка, там стоят французы. Вряд ли Наполеон или его маршалы обошли своим вниманием такую внушительную крепость. Наверняка, в ней размещен гарнизон. И я спрашивал себя в этот момент: «Куда же я еду? Не в ловушку ли?», опасаясь, что бежать из плена, находясь за стенами подобной крепости, будет затруднительно. Но, эти мысли пришли с опозданием, поскольку бричка, управляемая кучером, уже вкатилась внутрь по брусчатке, которой был выложен замковый двор. А нас уже встречали несколько человек.

Стражами ворот оказались французские фузилеры из легкой пехоты, одетые в синие мундиры. Эти бойцы отличались от линейных пехотинцев меньшим ростом, и вообще, в эти части брали, в основном, новичков, призванных в армию по закону о конскрипции, приписывающим всем французским мужчинам от совершеннолетия до 25 лет отдавать 5 лет военной службе. Массовый призыв не затрагивал тех, кто имел совсем низкий рост. Изначально его установили в 160 см, но в 1804 году снизили еще на шесть сантиметров, что и дало дополнительный приток многих тысяч новобранцев в легкую пехоту. Их еще называли вольтижерами или попрыгунчиками за то, что каждый из легких французских пехотинцев должен был уметь, в случае необходимости, запрыгнуть на круп лошади кавалериста, чтобы вместе с ним быстро преодолеть то расстояние, которое прикажет начальство.

Солдаты оставались на своих местах возле ворот, и просто смотрели на нас, а офицер подошел к бричке и, когда мы выбрались из нее, коротко представился:

— Жак Годэн, капитан пехоты.

Его чисто выбритое лицо прорезал косой шрам на правой щеке, а нос с горбинкой и волевой подбородок с ямочкой дополняли мужественную внешность. Недобрый взгляд карих глаз был устремлен прямо мне в лицо. Не слишком приятный тип, нагловатый. Впрочем, чего-то иного от французского офицера я и не ожидал. Он здесь оккупант и хозяин положения, в отличие от нас, пленников. Тем не менее, я тоже представился:

— Андрей Волконский, князь.

Тут другие голоса заставили меня обернуться. Пани Иржина вышла из башни меня встречать, сопровождаемая двумя молодыми служанками и одним слугой мужского пола весьма почтенного возраста.

— Я так рада, что вы приехали, князь! — сходу проворковала хозяйка замка, хлопая глазками.

Впрочем, у меня уже не было уверенности, что хозяйка замка именно она, а не французский оккупант Годэн. И зачем только она позвала меня в гости? Да если бы я знал, что ее замок занят французами, то никогда не поехал бы! Вот только я не знал, а потому совершенно необдуманно принял предложение погостить. Но, теперь отступать уже некуда. Потому, я улыбнулся Иржине и проговорил, соблюдая вежливость:

— Благодарю за ваше гостеприимство, баронесса!

С трудом выбравшись из брички с помощью Степана, я старался внешне не показывать своей слабости, хотя после поездки в тряском экипаже голова разболелась с новой силой, а еще и закружилась, возможно, от горного воздуха, и я чувствовал себя совершенно разбитым, опасаясь сделать даже пару шагов, чтобы не упасть. Все, на что мне хватало сил, так это стоять и смотреть на встречающих. Баронесса для встречи переоделась в другой наряд, в темно-синее бархатное платье стиля ампир с глубоким квадратным вырезом от шеи и до верхней части грудей, с очень высокой талией, обозначенной под самой грудью.

Я обратил внимание, что грудь у нее была хороша. Не меньше четвертого размера и вызывающе устремленная вперед. К тому же, очень похоже, что это платье она носила без корсета, потому что под тканью явно проглядывали выпуклости сосков. Хочет меня соблазнить, понятное дело. Наверное, потому в гости и пригласила. Может, у нее нимфомания?

Заметив, что я по-прежнему стою неподвижно возле экипажа, она сама подошла ко мне, протянув вперед руку в бархатной перчатке того же цвета, как ее платье, для поцелуя. Таков обычай этого времени среди дворян: целовать женские перчатки при встрече. Ничего не поделаешь, пришлось целовать, отчего пани Иржина расплылась в улыбке, сказав:

— Во дворе сегодня ветрено. Проходите внутрь, там натоплено.

И тут же приказала слугам:

— Януш и Беата, возьмите вещи гостей. А ты, Маришка, покажешь князю его покои.

Вещей у нас с собой почти не имелось, если не считать небольшой узелок с нехитрым скарбом Степана, да той медвежьей дохи, которую прислала сама Иржина. Тем не менее, выполняя указания своей хозяйки, старик Януш взял у Степана дорожный узел, а Беата прихватила из повозки доху, после чего кучер направил бричку в сторону конюшни. Когда я, поддерживаемый денщиком, все-таки решился маленькими шагами последовать за служанкой по имени Маришка, сама Иржина осталась во дворе, сказав:

— Я должна сделать кое-какие распоряжения, увидимся за ужином, князь.

Служанка, молодая брюнетка, одетая в поношенное, но вполне приличное темно-зеленое платье, явно доставшееся с чужого плеча, скорее всего от самой хозяйки, стрельнув в мою сторону карими глазками и подобрав длинный подол широкой юбки, повела нас в нижний зал башни. Внутреннее убранство этого просторного помещения не блистало роскошью, скорее, интерьер напоминал какой-то охотничий клуб с головами убитых зверей, развешенными поверх каменных стен, начисто лишенных штукатурки. Еще стены украшали картины и старинное холодное оружие: скрещенные мечи и сабли на фоне разноцветных гербовых щитов. По углам стояли манекены, одетые в рыцарские доспехи. А на каменном полу вместо ковров лежали медвежьи и волчьи шкуры.

Посередине зала в огромном камине горели дрова, наполняя помещение теплом и запахом костра. Впрочем, тяга в дымоходе была достаточной для того, чтобы даже сильный ветер, разгулявшийся снаружи, не гнал много дыма в помещение на обратной тяге. На массивных деревянных балках потолка висели на цепях кованые свечные люстры. Но, пока их не зажигали, поскольку света, падающего внутрь из трех высоких стрельчатых витражных окон, хватало, чтобы в помещение проникал свет заката, освещая длинный дубовый стол, на котором еще две служанки расставляли посуду, готовя, по-видимому, сервировку к ужину. При взгляде на эти окна, пробитые в толстой стене, мне стало понятно, что боевая башня давно уже утратила свои фортификационные функции, превратившись в жилое помещение.

Впрочем, на первом этаже мы не стали задерживаться, поскольку служанка провела нас к винтовой лестнице, ведущей наверх. И я с ужасом подумал о том, что едва ли сумею в своем состоянии преодолеть подобную крутую преграду. Но, с помощью Степана, все-таки успешно преодолел свою немощь, поднявшись на второй этаж, где и находились покои, предназначенные для гостей.

Здесь также не наблюдалось вычурной роскоши. Я не заметил ни лепнины и позолоты, так характерных для стилей барокко и рококо, ни более строгой роскоши имперского ампира или даже классицизма. Второй этаж тоже оказался отделан и обставлен в стиле минимализма рыцарской эпохи, словно я переместился еще на несколько веков назад. За грубой массивной дверью меня встретила тяжелая мебель из дубового массива: огромная кровать, пара приземистых шкафов, комод-бюро слева от стрельчатого окна, явно переделанного из расширенной бойничной ниши, да камин средних размеров с кованой решеткой и двумя креслами перед ним. Только пол на втором этаже оказался деревянным, сделанным из обычных крашеных досок вместо паркета, который, как мне казалось, более подошел бы к статусу жилища баронессы.

— Покой служебника, — проговорила Маришка на чешском, показывая комнатку для денщика, открыв дверь в небольшое смежное помещение, оборудованное только кроватью и шкафом, но лишенное окна и потому больше похожее на келью монаха-затворника.

После чего служанка удалилась, а Януш с Беатой давно опередили нас. Взбежав наверх, еще когда я осматривал нижний зал, они оставили на креслах возле камина наш скромный дорожный узелок и доху. Оставшись наедине со Степаном, я сказал ему:

— Что-то не кажется мне, что хозяйка этого замка слишком богата, чтобы гостей зазывать от скуки. Она явно чего-то хочет от меня. Пока не знаю, чего именно. Да и то, что французы засели в крепости, мне не нравится. Так что будь бдителен на всякий случай и не вздумай напиваться за ужином.

— Как можно-с, ваша светлость! Буду бдеть! — отчеканил Коротаев.

— Только не перебди! Знай меру, — проговорил я и плюхнулся спиной на красное атласное покрывало, постеленное на кровати.

Денщик ловко стащил с меня ботфорты и с помощью огнива, которое оказалось у него в узелке, развел огонь в камине. Благо, кто-то из слуг баронессы заранее позаботился положить в гостевой камин сухие дровишки, а рядом в углу комнаты возвышалась еще и целая поленница про запас. Голова моя по-прежнему кружилась с дороги. И потому, едва почувствовав тепло, я задремал на какое-то время, а проснулся оттого, что нас звали к ужину.

Глава 10

Ужинать, вроде бы, позвали только князя, то есть, меня. Но, поскольку денщик прислуживал мне, в том числе и во время приемов пищи, то, значит, звали и его. Коротаев сделался моим помощником буквально во всем, что было большим подспорьем, учитывая мое немощное состояние после ранения, комы, да еще и переноса сознания в княжеское тело. Вот и теперь Степан помог мне спуститься по крутым узким ступенькам винтовой лестницы в зал первого этажа башни, где уже был накрыт длинный стол и откуда доносились вкуснейшие запахи.

Вдыхая аппетитные ароматы, я почему-то думал, что подадут знаменитую чешскую рульку, но там оказался и вовсе зажаренный целиком поросенок. К нему имелась и тушенная квашенная капуста в качестве гарнира, и какая-то подливка, вроде овощного рагу, и приятно-кисловатый пряный соус, использующийся здесь вместо кетчупа. Помимо главного угощения, слуги выставили на стол много чего: традиционные блюда чешской кухни из картофеля, свежевыпеченный хлеб, нарезанный и расставленный в корзинках, украшенных живыми цветами, несколько сортов сыра, да еще и вино в хрустальных графинах. Я, правда, немного разочаровался, ожидая увидеть вместо вина что-нибудь более крепкое, или, хотя бы, хорошее чешское пиво. Но, у аристократии здесь свои вкусы. Пиво чопорные дворяне не пьют, поскольку считают его напитком плебейским, недостойным господ, предпочитая дорогие французские вина или же, при их отсутствии, молодое виноградное вино.

За окнами уже стемнело, и зал с накрытым столом освещался многочисленными свечами, зажженными на люстрах, да пламенем, пляшущим в огромном камине, где одновременно горел, наверное, целый кубометр дров. Тем не менее, я не сказал бы, что в просторном помещении было слишком жарко, да и освещение все-таки не могло сравниться с ровным электрическим светом, к которому я привык в своей прошлой жизни до попадания в эту эпоху. Пламя свечей то и дело трепетало от сквозняков, создавая внезапные световые переливы и множество теней. Возле длинного и широкого стола были расставлены массивные стулья с резными спинками. А те два из них, которые располагались в торцах, и вовсе больше походили на троны средневековых королей. Неудобные, но огромные и вычурные, с вырезанными на их спинках гербами и вензелями. На одном из них в дальнем конце стола восседала баронесса.

В волосах Иржины я сразу заметил диадему, украшенную жемчугом, которая хорошо сочеталась с жемчужным ожерельем на ее груди. Платье она тоже переодела, выйдя к ужину в атласном наряде зеленого цвета. На руках у нее сидела собачка-левретка, которую хозяйка постоянно чем-то подкармливала с рук. Но, за столом, помимо баронессы, собрался и другой народ. Справа от нее, к моему удивлению, среди других мужчин восседал тот самый французский капитан Жак Годэн, который произвел на меня неприятное впечатление. По левую руку от хозяйки сидели несколько женщин, напротив которых рядом с Годэном расположились за столом какие-то незнакомые мужчины. Похоже, я сильно переоценил значение собственной персоны. Тут и без меня хватало гостей.

Впрочем, баронесса прояснила ситуацию, сказав по-французски, как только меня увидела:

— Присаживайтесь, дорогой князь! Ваше место по праву во главе стола. Мои гости и родственники собрались, чтобы приветствовать вас. Разрешите сначала представить моих родных: младшую сестру Эльшбету и ее дочерей, Брониславу и Иванку, а также мою тетю Радомилу. Еще позвольте представить друзей семьи. Рядом со мной вы видите полковника армии императора Наполеона Франсуа Ришара. С его подчиненным и начальником здешнего гарнизона месье Годэном вы уже познакомились, а дальше от меня напротив моих родственниц сидят наши соседи виконт Леопольд Моравский и баронет Влад Берковский. Так что занимайте место почетного гостя, и приступим же к трапезе!

Все собравшиеся, включая и слуг, которые прислуживали за столом, рассматривали меня очень внимательно. Потому я снова поблагодарил пани Иржину за гостеприимство, раскланялся со всеми остальными, даже выдавил из себя улыбку и уселся за стол, где передо мной стояли расписные фарфоровые тарелки с цветочками и ангелочками, бокалы из богемского хрусталя, а на салфетках лежали серебряные столовые приборы. Усевшись на громоздкое неудобное кресло, я тоже, в свою очередь, рассматривал присутствующих.

Тетя Радомила выглядела статной пожилой дамой, которая, несмотря на полностью седую голову, все еще умела держать спину ровной. Шатенка Эльшбета по сравнению с блондинкой Иржиной выглядела дурнушкой. Хотя она и была помладше, но внешность имела какую-то блеклую. И, если у ее старшей сестры читалось в лице что-то лисье, то у этой во внешности присутствовало нечто от мыши. Даже платье было серым, мышиного цвета, а кожа имела какой-то нездоровый сероватый оттенок.

Но, дочери Эльшбеты выглядели иначе. Старшая, Бронислава, больше походила на Иржину, чем на мать. Ее светло-русые волосы, волнистые и расчесанные на пробор, завиваясь на висках в локоны, вместе с большими серыми глазами, вздернутым маленьким носиком и губами сердечком, придавали ее лицу кокетливое выражение. Этакая молоденькая необъезженная кобылка, которая ищет себе жеребца. А младшая ее сестра Иванка выглядела и вовсе подростком лет пятнадцати. С короткой стрижкой и со смешной челкой эта девушка-шатенка, унаследовавшая цвет волос своей матери, почему-то представлялась мне немного похожей на пони.

Французский полковник, которого представила мне Иржина, был немолод, сухощав и лыс, как коленка. Но, он смотрел на меня спокойно, без вызова, в отличие от капитана Годэна, который, видимо, затаил обиду, что я не представился, как положено, не назвав своего воинского звания и не сказав, что пленник. И я чувствовал, что этот человек воспринимает меня, как врага. Возможно, кто-то из его друзей погиб от русской пули или штыка, или же он сам был ранен в сражении с нашими? Кстати, вполне возможно, поскольку в наполеоновской армии командовать тыловыми частями, обычно, назначали инвалидов и прочих подранков. Возможно, он еще и недоволен тем, что услали служить в эту отдаленную провинцию, подальше от его родного Парижа?

Баронет, судя по фамилии, имел польские корни. Это был молодой человек весьма субтильного типа, хрупкой комплекции с узкими плечами, носящий большие всклокоченные бакенбарды, видимо, не только, как дань моде, но и ради напускной солидности. Он все вертелся на своем месте, не спуская глаз с Брониславы. Не то являлся ее женихом, не то только собирался к ней подкатить. Статус их отношений мне еще предстояло выяснить, но между ними явно что-то было, поскольку и Бронислава время от времени постреливала глазками в его сторону.

Виконт Леопольд Моравский, сидевший ближе всех ко мне, имел надменный и напыщенный вид. Он выглядел этаким толстяком с красноватым лицом и выпирающим брюхом. А его маленькие глазки смотрели с хитрецой. Понятно, что такой поесть не дурак. Что он тут же и подтвердил: не дожидаясь, когда это сделают слуги, виконт сам отрезал от поросенка заднюю ногу и впился в нее зубами, даже прищурившись от наслаждения вкусом. Оголодал, однако, этот местный кот Леопольд, как я сразу же окрестил его про себя.

Впрочем, раз виконт начал есть, то что мешает начать есть и князю? Но, только я дотронулся до ножа и вилки, желая отхватить себе кусок поросенка, как баронесса встала и произнесла тост. До этого момента я считал, что произнесение тостов — это обязанность тамады. И никак не ожидал, что эту функцию возьмет на себя женщина. Но, она решительно подняла свой сверкающий бокал, наполненный белым вином, громко проговорив:

— Здоровья князю!

И все присутствующие тоже подняли бокалы, пожелав мне здоровья, а потом зазвенели хрусталем, чокаясь друг с другом. Я раньше почему-то считал, что это исключительно наша русская традиция. Но, память прежнего князя Андрея подсказывала мне, что обычай зародился еще в Древнем Риме и был возрожден во времена короля Карла Великого, который ввел в средневековой Европе такой ритуал, символизировавший единство и доверие между рыцарями. Потому я тоже чокнулся с ближайшими соседями и соседками по столу.

Я почему-то обратил внимание, что никто здесь перед трапезой даже не перекрестился, тем более не было благословляющей молитвы. А ведь я читал, что в эти времена традиция читать молитву перед едой была очень сильна по всей Европе. Неужели же тут собрались одни атеисты? Не рановато ли по историческому времени? Впрочем, французская революция уже состоялась, а Наполеон религиозностью не отличался, как и его маршалы. Правда, и сам князь Андрей тоже не сильно верил в Бога, в отличии от его младшей сестры, ну, то есть, от моей теперь сестры Маши.

Я же верил сам для себя только в некоего абстрактного Творца Вселенной, полагая, что именно он заложил взрывчатку и поджог фитиль Большого Взрыва, откуда вся Вселенная и произошла. Кто-то же должен был инициировать этот первоначальный взрыв, а потом структурировать его последствия? И кто это, если не сверхразум? Всех остальных, кого именовали богами разные религии, я считал просто очень мудрыми людьми, сумевшими привить древним народам моральные принципы и передать знания в виде текстов священных писаний, возможно, надиктованных им тем самым вселенским сверхразумом. И это, конечно, тоже было чрезвычайно важно, чтобы люди, например, перестали приносить человеческие жертвы, начав развиваться духовно. Потому я никогда не был воинствующим атеистом, признавая пользу религий на определенных исторических этапах развития человечества, а к нашему православному христианству относился, как к традиционной исторической ценности и моральной основе русского народа, уходящей корнями еще к Византии.

Степан Коротаев, стоящий за моим креслом по примеру других слуг, стоявших за спинками стульев своих хозяев и вовремя подливающих им вино из больших графинов, чтобы бокалы не пустели, смотрел на меня голодными глазами. И я слышал, как у него урчит в животе. По-человечески мне было жаль его, ведь парень тоже чертовски хотел есть. Но, дворянские обычаи не велели сажать рядом с собой за стол слугу, даже денщика. Степан, конечно, об этом знал, потому и терпел, предвкушая наесться остатками вместе с другими слугами, когда господа изволят закончить ужин, обязательно оставив много чего недоеденного и недопитого.

Тем временем я заметил, что баронесса смотрит на меня и улыбается ровненькими зубками удивительной для этого времени белизны. Даже странно, что у нее такие хорошие зубы без всяких чудодейственных паст и имплантов. Ослепительная улыбка этой красивой женщины казалась вполне искренней. Вот только, что же она нашла во мне, проявляя подобную благосклонность? Я не знал, как реагировать, впрочем, заметил, что подобным же образом Иржина улыбалась и всем остальным гостям. Видимо, используя свое природное обаяние, она строит из себя радушную хозяйку, как и полагается по этикету.

Следующий тост неожиданно провозгласил выскочка Годэн:

— Здоровья императору Наполеону Бонапарту!

Все снова начали чокаться, но я остался сидеть неподвижно, а когда Иржина спросила с укором:

— Что же вы, князь, не пьете?

Я ответил:

— Это не мой император. Потому и не имею права пить за его здоровье. У меня свой император есть. Александр. И мою присягу ему никто не отменял.

Повисло неловкое молчание. Все уставились на меня. И даже пани Иржина перестала улыбаться. Но обстановку разбавил полковник Ришар:

— О, да вы настоящий патриот своей страны, князь! И это достойное поведение для воина, попавшего в плен! Так выпьем же за патриотизм!

За это я, конечно, выпил, вот только, чокаясь своим бокалом с соседом Леопольдом, обратил внимание на этот раз, что на золотом перстне у него выгравирована козлиная голова. И я подумал: «Интересно, что это за знак? Уж не сатанист ли этот толстый виконт?»

Глава 11

Посиделки местечкового высшего общества продолжились в прежней поре. Но теперь, когда все собравшиеся за столом поняли, что у меня есть свои собственные принципы, которые я не намерен менять, даже будучи в бедственном положении нищего пленника, носящего единственный комплект форменной одежды, да и тот выпачканный бурыми пятнами от засохшей и замытой крови, смотрели на меня уже по-другому. Более внимательно и настороженно. Они не понимали, что же от такого человека, который отказался пить за здоровье Наполеона, следует ожидать.

Не только дамы, но и мужчины теперь то и дело бросали в мою сторону взгляды, наблюдая, как я уверенно разрезаю мясо с помощью ножа и вилки, как осторожно отправляю в рот кусочки пищи, как аккуратно пережевываю их, совсем не чавкая, в отличие от виконта, баронета, капитана Годэна, да и некоторых из женщин, как запиваю вином по глотку, а не залпом. Я же, при этом, удивлялся сам себе, поскольку раньше не был таким рафинированным эстетом. Похоже, давала о себе знать память княжеского тела, вышколенного соответствующим воспитанием аристократических манер.

После третьего тоста, неожиданно произнесенного молодым баронетом за скорейшее окончание войны и прочный мир, служанки убрали со стола недоеденные останки поросенка, выставив на стол новую перемену блюд. На этот раз подали птицу: жирных фазанов и маленьких куропаток, запеченных с яблоками, грушами и вишнями. Были принесены и расставлены по столу новые графины, наполненные вином, которые красиво переливались хрустальными гранями, отражая огоньки свечей. А пани Бронислава прошла к клавесину и начала музицировать, играя мелодии Моцарта вперемежку с какими-то еще, мне не знакомыми.

Под музыку и после четвертого тоста, поднятого виконтом Леопольдом за процветание родного края, застолье пошло веселее. Начались разговоры между гостями. И оба ближайших соседа по столу начали приставать ко мне с вопросами.

— А скажите, князь, эти пятна на вашем мундире, случайно, не от крови ли? — беспардонно спросил виконт, тыча пальцем в бурые разводы на моем колете.

Я ответил так же бесцеремонно, не проявив ни грамма толерантности, да еще и приврав:

— Да! Вы угадали! Это кровь врагов, которая брызгала на меня во время сражения, когда я пронзал их своим клинком. И я теперь ношу эти отметины, как награду и напоминание о собственной доблести.

Тут же и баронет задал вопрос:

— И сколько человек вы закололи?

Я коротко произнес:

— Не считал.

А виконт Леопольд воскликнул:

— Как интересно! И как же вы в плен попали?

На что я честно ответил:

— Напоролся в атаке головой на шальную пулю и упал. Наверное, я бы умер, но меня вовремя заметили и отвезли в лазарет. Сам Наполеон набрел на меня и распорядился о лечении.

— Сам император? Во это да! — восхитился Влад.

— Что же это получается, князь, наш император Бонапарт спас вас, а вы не хотите пить за его здоровье? — внезапно вмешался в беседу капитан Годэн. И тон его показался мне очень недобрым.

Я даже подумал, что этот злой француз, наверное, вот-вот вызовет меня на дуэль. И как я буду с ним биться в своем немощном состоянии, когда даже нормально наесться пока боюсь, чтобы желудок не перегружать после недавней комы? Но, обстановку разрядил полковник Ришар, приказав Годэну:

— Капитан, уже давно стемнело. Проверьте караулы.

И, как только капитан удалился выполнять команду, Ришар объяснил, повернувшись ко мне:

— В этой провинции неспокойно. В окрестностях замка действуют разбойники, нападая в темноте. Ни один из них пока не пойман. Потому приходится усиливать охрану на ночь.

А виконт Леопольд тут же дополнил сказанное своими измышлениями:

— Да, старики говорят, что нынешняя война пробудила в наших краях фекстов. Они снова почувствовали дыхание смерти. Эти твари неуловимы, но несчастий причиняют немало, убивая людей на дорогах и на окраинах поселений, и выпивая их кровь.

— И кто же такие эти фексты? — спросил я, чтобы подыграть Леопольду, уведя разговор от моего презрения к Наполеону.

— Они сродни вампирам! Это ожившие мертвецы. И они бессмертны, — охотно объяснил виконт Моравский.

Но ему возразил баронет:

— Не бессмертны, хотя и весьма живучие. Я слышал, что их можно убить стеклом или осиновым колом, если попасть прямо в сердце. А простое оружие их не берет. Обычные пули пролетают их тела насквозь, не причиняя вреда, а колотые и резаные раны на них тут же затягиваются.

Мистическая тема явно вызвала интерес. Даже заскучавшая Иванка встряла в разговор:

— Бабушка мне говорила, что фексты от дьявола!

— А я слышал, что это старые моравские солдаты, которые купили себе колдовство неуязвимости во время Тридцатилетней войны, в те времена, когда еще не всех ведьм сожгли на кострах, — сказал Влад.

Я был рад, что отвлек их от своей персоны, развив эту мистическую тему, которую почти вся компания с удовольствием подхватила. Подвыпившие присутствующие уже порядком надоели мне. После тяжелого дня с тряской дорогой и хорошего ужина мое все еще слабое тело банально желало поскорее лечь в постель и заснуть. Да и мой денщик, терпеливо стоящий рядом, уже очень сильно проголодался и, наверняка, тоже был бы не против, вкусив остатки господского ужина вместе с другими слугами, улечься на боковую у себя в коморке.

Беседой, ведущейся на нашем конце стола, заинтересовался и полковник Ришар, сообщив:

— Господа, все это было бы очень интересно про этих ваших фекстов, если бы разбойники на самом деле не убили пару дней назад на склоне соседней горы двух наших солдат из конного патруля. И пока непонятно, кто это сделал и зачем.

«Партизаны, конечно! Ясное дело! Наверняка, моравские народные мстители убивают французских оккупантов», — подумал я про себя, а вслух проговорил:

— Прошу меня простить. Я еще не оправился от ранения и очень устал с дороги. Посему разрешите откланяться.

Потихоньку мне удалось встать и двинуться в сторону винтовой лестницы с помощью Степана, который заботливо поддерживал меня под локоть. Наверное, я представлял собой в ту минуту жалкое зрелище. В замызганном колете и заштопанных лосинах, да еще и с повязкой на голове я двигался неуклюже, словно глубокий старик, подумав о том, что хорошо бы завести себе пока трость ради дополнительной точки опоры, потому что выпитое вино сделало мои ослабленные ноги совсем ватными. Тем не менее, я благополучно добрался до своей комнаты, желая уже поскорее завалиться на кровать, когда снаружи внезапно началась перестрелка.

Звуки походили на частую пальбу из разных охотничьих ружей. Впрочем, здесь в военных действиях нередко применялись именно разные ружья. В русской армии использовались ружья почти трех десятков типов от разных производителей с разбросом по году выпуска чуть ли не в сотню лет, имеющие различные диаметры каналов стволов. И это создавало серьезные проблемы для снабжения войск боеприпасами. Правда, интенданты как-то выкручивались, выдавая бойцам принадлежности для самостоятельного литья пуль, называемые пулелейками.

С началом войн с войсками Наполеона русская промышленность долго не успевала перейти на единые стандарты. Хотя в этом имелась насущная необходимость, тем более, что каждый род войск вооружался своим собственным видом ружей. И калибр этого разнородного стрелкового вооружения составлял от 13,5 до 22 миллиметров. Насколько я помнил, только в 1805 году наконец-то в России приняли единый калибр для ружей и пистолетов, составивший 7 линий, или 17,78 мм. Но, воплотили в жизнь это решение, понятно, не быстро. И чехарда с разношерстным стрелковым оружием продолжалась еще долго.

У французов дела со стрелковым вооружением обстояли ненамного лучше, чем в русской армии. Французская линейная пехота вооружалась ружьями образца 1777 года, имеющими калибр 17,4 мм и модификации 1799 и 1801 годов, слегка укороченную и облегченную, которой вооружали вольтижеров. Прицельно такое ружье било на 120 метров, но неудачное крепление кремниевой пластинки на курке часто приводило к осечкам. И потому солдаты при любом удобном случае старались поменять свои ружья на трофейные. Промышленность Франции тоже не справлялась с единообразием вооружения, потому все трофейное оружие, захваченное по всей Европе, сразу же пускалось в дело. Вот и тут за окном моей комнаты стреляли разные калибры, судя по звукам всей этой разноголосицы.

Сначала я решил, что баронесса решила удивить гостей фейерверком, но, когда одна из пуль разбила стекло в окне, я понял, что все это вовсе не увеселения, а самая настоящая попытка штурма крепости. Осторожно выглянув в разбитое окно, я увидел, что в свете почти полной луны к замку по склону быстро поднимаются какие-то вооруженные люди, а французские фузилеры стреляют по ним со стен.

Внизу смолк клавесин и заголосили женщины. И я поспешил обратно к винтовой лестнице, так быстро, как только мог в своем немощном состоянии. Проголодавшийся Семен Коротаев, сам двигаясь бочком и хромая, тем не менее, проворно подскочил ко мне и помогал спуститься. Я же, преодолевая головную боль, усталость, общую слабость и опьянение, напрягал мышцы, как мог. На лестнице было темно, не горели ни свечи, ни факелы. И я едва не навернулся на узких ступеньках. Но, кое-как ощупью, вдоль стеночки, поддерживаемый денщиком, преодолел первые три, когда на меня чуть не налетела пани Иржина, бегущая снизу. Сжимая в одной руке канделябр с тремя свечами, а другой подобрав полы длинного платья, она, освещая себе путь и увидев меня, прокричала по-французски:

— Скорее, князь! Следуйте за мной! На верхнем ярусе башни можно запереться, чтобы переждать стрельбу!

За ней, приподняв пышные юбки, уже торопились в укрытие ее родственницы, а следом за ними и Леопольд с Владом, да еще и не менее испуганная, чем они, прислуга, несущая следом за господами зажженные свечи. Стрельба снаружи, между тем, не прекращалась, а, наоборот, усиливалась с каждой минутой. Вскоре к ней добавились еще и вопли раненых. Ошеломленный такой переменой обстановки, я пропустил хозяйку замка по лестнице мимо себя, и она застучала каблучками, взбираясь дальше по крутой лестнице. Я же, поскольку все-равно не поспевал за остальными, попятился обратно к лестничной площадке и отошел вместе с денщиком в сторону, чтобы пропустить всех бегущих наверх. И только потом мы с Семеном двинулись следом за ними, а путь нам освещала служанка Маришка с подсвечником в руке, куда была воткнута одинокая, но толстая свеча.

Третий ярус башни, погруженный в темноту, баронесса, ее гости и слуги проскочили на одном дыхании, быстро достигнув тупика наверху винтовой лестницы. Там имелась толстая дверь, оббитая ржавым железом, которую Иржина распахнула с усилием и с ужасным скрипом, впустив всех в просторное помещение дозорной площадки, находящейся под шатровой крышей. И оттуда на нас сразу пахнуло холодом.

Когда мы со Степаном последними поднялись на верхнюю башенную площадку, слуги уже зажигали факелы, запас которых имелся там в железном ящике возле входа. Рядом стоял и бочонок с какой-то маслянистой жидкостью, по запаху напоминающей керосин, куда прислуга обмакивала факелы прежде, чем зажечь их от горящих свечей и закрепить в железных держателях, расположенных на стенах. Как только помещение наполнилось светом, я тут же разглядел страх в глазах собравшихся. Стрельба все не утихала и более того, звуки выстрелов приблизились к башне. А левретка баронессы, сидящая на руках у служанки, громко поскуливала при каждом новом хлопке, что еще больше пугало женщин. Вскоре стрельба стала реже, но снизу начал отчетливо доноситься звон клинков и крики.

Глава 12

На верхней площадке башни между стрелковых бойниц, возле которых стояли какие-то старинные сундуки, охраняемые манекенами рыцарей в латах, гулял холодный ветер, создавая сильный сквозняк, потому женщины сразу же инстинктивно сгрудились около единственного источника тепла — кирпичной трубы большого камина, в котором все еще продолжало играть пламя внизу, в трапезном зале. Широкая каминная труба, пронзая все ярусы и шатровую крышу над башней, исправно выводила продукты горения наружу. И к этому времени она уже хорошо прогрелась по всей длине. Потому баронесса и ее родственницы вместе со служанками инстинктивно жались к трубе, обступив ее со всех сторон. А виконт и баронет, которым не достались места возле теплой трубы, выглядели растерянными и ежились от холода возле стен в свете факелов и свечей, быстро расставленных прислугой на сундуках.

Тем временем, звуки сражения, доносившиеся снизу, уже из внутреннего двора, не прекращались, лишь делаясь все громче. А я в тот момент предположил, что местные моравские партизаны совсем обнаглели, раз решились штурмовать замок. И, если это так, то мне следовало хотя бы попытаться защитить женщин. Происходящее, похоже, не было просто вылазкой банды разбойников или небольшого отряда партизан. Судя по звукам, напавших оказалось неожиданно много. И, надо признать, действовали они против французского гарнизона довольно умело, нагло и успешно.

Я подумал, что если все это, действительно, устроили местные, то тут уже ощущался масштаб настоящего крестьянского бунта, не меньше. Если эти бунтовщики ворвутся на башню, то хозяйке замка, как и ее родне, конечно же, несдобровать. Разъяренные крестьяне, скорее всего, их всех не только изнасилуют, но и подденут на вилы. А в ярости и недобрых намерениях штурмующих я не сомневался. Было понятно, что, раз крестьяне пошли на такое, то взбунтовались не на пустом месте.

Возможно, к вооруженному мятежу местных жителей подтолкнули не только война, оккупация, изъятия продовольствия и рабочей скотины в пользу армии Наполеона, но и сама пани Иржина, которая, например, настолько плохо вела хозяйство, что настроила население против себя? Не оттого ли крестьяне затеяли маленькую революцию против поработителей по образцу французской? Но, точных причин происходящего я, понятное дело, тогда не знал, как и не понимал, чем же в подобной ситуации возможно защититься от толпы без огнестрельного оружия? Да еще и сил для какого-либо эффективного сопротивления у меня не имелось.

Но, деваться стало некуда, когда Степан Коротаев, никого не спрашивая, решительно сорвал со стены одну из сабель, привешенных на фоне рыцарского щита в качестве украшения интерьера, а вторую, скрещенную с ней, тоже сдернул со скоб и подал мне. Вот и пришлось неожиданно вооружиться холодным оружием. Не стану же я говорить денщику, что, вообще-то, к бою на длинных клинках не привычен? Боксер я, а не фехтовальщик!

Впрочем, это я в прошлой жизни боксером был. А тот князь Андрей, который до меня в этом теле сидел, одинаково хорошо владел и саблей, и палашом, и шпагой. И потому моя рука сразу уверенно легла на сабельную рукоятку. Несмотря на подмену его сущности моей, мышечная память князя никуда не делась. Рефлексы тела срабатывали неплохо, в чем я уже убедился недавно за ужином, поглощая угощения весьма манерно, не хуже самых рафинированных петербургских аристократов.

Коротаев же и вовсе, судя по всему, был виртуозом клинкового боя. Во всяком случае, крутанув саблей в воздухе и почувствовав ее баланс, рядовой лейб-гвардеец тут же развалил вдоль на две половинки, от фитиля до основания, свечу в ближайшем подсвечнике, поставленном слугами на один из сундуков. И этот жест произвел впечатление на баронессу. Иржина сказала дрогнувшим голосом:

— Срывайте замки с сундуков! Внутри сложено оружие.

Пока Коротаев вместе с виконтом и баронетом ломали замки старых сундуков, используя вместо ломов тяжелые длинные мечи, позаимствованные у рыцарских манекенов, я поинтересовался у баронессы:

— Как вы думаете, почему штурмующие так быстро проникли за стены? Я что-то не слышал со стороны стен звуков штурма. Такое впечатление, что напавшие сходу ворвались во двор. Не может ли здесь иметь место предательство?

На что Иржина ответила с грустью в голосе:

— Этот замок давно уже не годился в качестве крепости. В стенах прорехи в нескольких местах. После того, как больше века назад замок осаждали венгры и внутри цитадели был пожар, Гельф долго разрушался. Какое-то время после пожара в нем находились разбойники, потом разбойников выбили и поставили гарнизон. Но, солдаты совсем не занимались ремонтом. И, когда мой покойный муж настоял поселиться здесь, замок представлял собой руины, которые надлежало отстраивать заново. Муж мой пребывал в иллюзиях, что сможет все восстановить, хотя денег на серьезный ремонт у нашей семьи не имелось. А потом его хватил удар… Поэтому мы привели в порядок совсем немного…

В сундуках обнаружились старинные ружья даже не с кремниевыми, а с фитильными и колесцовыми замками. Вот только, все эти мушкеты и аркебузы изрядно проржавели и требовали отбраковки негодных экземпляров и, как минимум, серьезной чистки оставшихся. К тому же, к ним не имелось ни пуль, ни пороха. Так что оружие, предоставленное баронессой, оказалось бесполезным.

Тем временем, судя по звукам, бой уже приблизился к башне, в которой мы находились. И я спросил у Иржины:

— А где полковник Ришар?

Вдова ответила:

— Когда послышались выстрелы, он ушел к своим солдатам узнавать, в чем дело. Больше я его не видела. Пули начали разбивать окна, и мы все поднялись сюда.

— Понятно, — сказал я.

Приметив маленькую дверцу в наружной стене, я приказал Степану проверить, что за ней. Оказалось, что это выход на специальный балкон-машикуль, нависающий над входом в башню и оборудованный вертикальными бойницами, а также желобами для поливания штурмующих горячей смолой или кипящим маслом. Пройдя туда следом за денщиком, я оказался прямо над схваткой, происходящей возле башенного крыльца. Но, к этому моменту нападавшие уже настолько плотно смешались с французскими солдатами, защищавшими замок, что будь у нас даже смола с маслом, подготовленные к использованию надлежащим образом, их уже невозможно было бы применить выборочно только против неизвестных врагов без риска для французов. Стрелять в дерущихся при тусклом лунном свете тоже не представлялось возможным по той же причине.

Бойцы обеих сторон, расстреляв друг в друга заряды и быстро смешавшись, повсеместно перешли к рукопашной, не имея более времени для долгой дульной перезарядки огнестрельного оружия. Хотя отдельные выстрелы все еще продолжали звучать, их точность оставляла желать лучшего, а основная схватка теперь велась именно с помощью клинков и ружейных штыков. Звон металла и крики наполнили весь замковый двор. А у самого основания нашей башни схватка выглядела особенно ожесточенной.

Но, что это? Оказавшись на балконе, я отчетливо услышал русскую речь! Вернее, так хорошо знакомый солдатский трехэтажный мат, который нельзя было перепутать ни с чем! Кто-то громко орал:

— Вашу мать через три дыры! Семеновцы! Усилить натиск! Еще немного, и лягушатники лягут!

У меня екнуло сердце. Неужели сюда каким-то чудом пробился наш Семеновский пехотный полк лейб-гвардии, старейшее подразделение, созданное еще из потешных войск Петра Великого? Правда, поговаривали, что именно семеновцы принимали самое активное участие в убийстве императора Павла. И с тех пор репутация полка в армии сильно пострадала. Может, это просто какие-то дезертиры, присоединившиеся к местным бандитам?

Вот только не время сейчас было рассуждать и гадать, поскольку внизу нападавшие, усилив напор, неожиданно сломили сопротивление французов и вломились в башню. И теперь нас от них отделяла лишь длина винтовой лестницы. Значит, придется встречать, кем бы они ни были. Если свои, то вреда не причинят, а если враги, то лучше погибнуть сразу, чем потом при пытках и прочих издевательствах. И потому я, собрав все остатки сил, заковылял к лестнице с саблей в руках вместе со Степаном. Может, хоть одного врага зарублю? Тем более, что замковая лестница закручена таким образом, что те, кто обороняется сверху, имеют преимущество в размахе холодным оружием над теми, кто атакует снизу.

Они поднимались осторожно, освещая лестницу факелами, взятыми внизу и подожженными от огня в камине. Когда показались из-за поворота винтовой лестницы, то я увидел совсем уже рядом их суровые лица, перекошенные от ярости. Понимая, что их может встретить град пуль, свои ружья со штыками они выставили вперед, а решимость убить противника или погибнуть горела в глазах у каждого. Причем, оружие они, скорее всего, уже успели перезарядить прежде, чем начать подъем по винтовой лестнице на самый верх башни. Меня обнадеживало лишь то, что их мундиры, забрызганные кровью, действительно, принадлежали Семеновскому полку: черные с синими воротничками и с белыми штанами, заправленными в сапоги из черной кожи, а на головах у некоторых бойцов даже сохранились форменные киверные шапки!

Медлить я не мог. Надо было сразу же попытаться договориться, если только они не дезертиры. А если все-таки дезертиры, то придется или бросаться в самоубийственную атаку, или принимать смерть, не сходя с места. Впрочем, это был последний шанс. Потому я набрал полную грудь воздуха и, попробовав воспроизвести командирский голос, прокричал им:

— Стойте, братцы! Я ротмистр кавалергардов, князь Андрей Волконский! Со мной Степан Коротаев, рядовой Конного полка лейб-гвардии! Мы здесь в плену!

Удивительно, но бойцы остановились, не став стрелять в нас. Видимо, сыграло роль то, что мы со Степаном были одеты в остатки формы, которую они тут же узнали. А сзади чей-то могучий бас пророкотал:

— Расступись!

И я узнал по голосу того, кто только что яростно ругался и приказывал семеновцам усилить натиск. Выбравшись вперед, он окинул взглядом наши с Коротаевым потрепанные мундиры и представился:

— Федор Дорохов. Поручик Семеновского полка, разжалованный в рядовые. Я здесь командую.

С его клинка капала кровь, форма была изодрана и окровавлена, головной убор отсутствовал, а на лбу пламенел свежий косой порез, нанесенный, видимо, вражеским клинком. Передо мной стоял человек среднего роста, широкоплечий, но стройный, его вьющиеся светлые волосы спутались от крови и пота, а голубые глаза, при этом, оставались холодными и внимательными в то время, как тонкие губы извивались в нагловатой и хищной ухмылке. Тем не менее, взгляд его выдавал не только непростой напористый характер, но и достаточно прозорливый ум. Что и подтвердилось, когда он крикнул бойцам:

— Отставить штурм башни! Здесь свои!

А в моей голове бешено завертелись зубчатые колеса мыслей: «Не тот ли это Дорохов, который Долохов в романе у Льва Толстого, известный петербургский бретер и повеса?»

И я спросил его:

— А не знакомы ли вы, случайно, с моим другом Пьером Безруковым?

Тут же выражение его лица смягчилось, и, улыбнувшись уже вполне безобидно, Федор произнес:

— Как же! Разумеется, близко знаком! Нас познакомил князь Анатоль Карягин! А потом столько было вместе с Пьером интересных приключений! Особенно одно мне очень запомнилось, когда мы втроем раздобыли живого медведя, затащили его в карету и повезли к актрискам. После, когда кто-то позвал полицию, мы схватили квартального, привязали его к спине медведя и отправили плавать в Мойку! Вот уж потехи тогда было!

И Федор Дорохов рассмеялся, а вслед за ним засмеялись и его бойцы, опустив оружие.

Глава 13

Впрочем, как подсказывали мне воспоминания прежнего князя Андрея, всплывшие из памяти тела с некоторым опозданием, он, то есть теперь я, этого человека знал и прежде, хотя и мельком. Помнится, даже представлял его, уже разжалованного, Кутузову во время смотра Семеновского полка в Браунау. А потом и перед сражением при Шенграбене сталкивался с ним, увидев тогда Федора, разговаривающим с французскими солдатами на их языке. А потом было доложено, что во время сражения он взял в плен французского офицера и, несмотря на ранение, оставался в строю.

Этот его подвиг в штабе учли. Даже была составлена бумага о возвращении Федору офицерского звания и позволено ему было пока временно командовать взводом вместо убитого поручика. Но, официально объявить об этом собирались уже после сражения при Аустерлице. А во время битвы что-то пошло не так. Не совпадали события с книгой графа Толстого, как и фамилии действующих лиц не совсем совпадали, хотя и казались созвучными. И я снова убеждался, что реальность вокруг меня присутствовала несколько иная, не совсем из книги графа Т., раз этот самый здешний Федор Дорохов, а не Долохов, каким-то образом оказался со своими семеновцами в замке Гельф, за десятки верст от места сражения под Аустерлицем.

Тут Дорохов, тоже вспомнив меня, проговорил:

— А вы сильно изменились после смотра в Браунау. Так исхудали, что и не узнать с первого взгляда. Да и ранение, я смотрю, получили.

И Федор указал пальцем на повязку вокруг моей головы.

— Вас я тоже узнал не сразу. В таком боевом виде я вас прежде никогда не видел, — признался я.

— Хм, даже не подумал бы, что штабной офицер из свиты самого Кутузова попадет в плен, — проговорил Дорохов. И тут же приказал бойцам:

— Вниз, братцы! Здесь делать нечего! Нужно помочь нашим очистить от лягушатников все закоулки этой крепости!

Повинуясь приказу своего командира, семеновцы начали быстро спускаться, а Дорохов, пройдя мимо меня и поднявшись на верхнюю площадку башни, где сразу же увидел баронессу, ее родню, друзей и слуг, испуганно жмущихся к теплой каминной трубе, спросил:

— А это что за люди?

И я представил ему хозяйку замка, а также всю ее компанию, выглядевшую теперь весьма жалко и растерянно. На что Федор пробурчал что-то про законные трофеи, похотливо глядя, при этом, на женщин. Но, я сразу осадил его прыть, твердо сказав:

— Они отнеслись ко мне весьма дружелюбно, а потому я беру их всех под свое покровительство.

Он глянул на меня недовольно, зло процедив сквозь зубы:

— Ладно, я их не трону. Но замок мы все равно разграбим по праву победителей. Мои семеновцы заслуживают вознаграждения, как и те моравские партизаны, которые присоединились к нам за время похода сюда из-под Аустерлица, не так ли, князь?

А я все-таки не удержался от того, чтобы поинтересоваться, что стало причиной подобного марша Семеновского полка?

И Федор поведал мне:

— Тут не весь полк, а только мой взвод и еще часть нашей роты. Всего нас было 57 человек, но сейчас уже осталось меньше. Некоторых убили. Мы отстали от основных сил. Когда отступали вместе с арьергардом Ланжерона и Дохтурова, то попали под сильный артиллерийский обстрел на переправе у плотины Аугеста. Там был настоящий ад. Я видел, как ядром убило нашего генерала вместе с его конем. Но, мы все-таки вырвались, укрывшись в ближайшем лесу. Правда, как потом выяснилось, двинулись мы впопыхах не в ту сторону. Пытались пробираться на восток сквозь леса, чтобы соединиться с нашими отступающими войсками, но заблудились, получается. Так и напоролись на банду местных разбойников, состоящую из трех десятков дезертиров австрийской армии, которые представились нам партизанами, ненавидящими французов. И они охотно к нам присоединились, сделавшись нашими проводниками и показав дорогу к этому замку, который так плохо укреплен, что мы без особого труда ворвались внутрь через бреши в стенах с разных сторон. У местных в этом деле свой интерес. Они желают разграбить замок. И я не собираюсь останавливать их от такой забавы.

Сказав так, Дорохов сбежал по лестнице вниз, последовав за своими бойцами. И бой на территории крепости продолжался еще некоторое время, пока все наконец-то не затихло окончательно ближе к полуночи.

Как только разжалованный поручик вывел своих бойцов из башни, баронесса подошла ко мне вплотную и неожиданно взяла за руку, решительно потащив за собой на площадку возле лестницы, где взволнованно зашептала мне в самое ухо:

— Князь, я слышала весь ваш разговор с этим бандитом. И обязана отблагодарить вас за вашу решимость защитить меня и моих гостей. Можете располагать мной…

Признаться, я не ожидал от нее столь откровенного намека. Похоже, эта женщина рассчитывала, что я тут же растаю и обниму ее, а то и поцелую. Но, мне было не до того, тем более, что тут же следом за нами на площадку приковылял Коротаев, да и виконт с баронетом высунулись полюбопытничать. Вспомнив, что Степан так и не поужинал, я сказал Иржине:

— Благодарю за доверие. Предлагаю спуститься вниз. Мой денщик сильно проголодался, как и ваши слуги. Да и холодно здесь.

И, опираясь на руку Степана, я заковылял по лестнице вниз, отметив про себя, что пережитый стресс, подбросив в кровь приличную порцию адреналина, сказался на моем самочувствии в лучшую сторону. Во всяком случае, я чувствовал значительный прилив бодрости, голова болела значительно меньше, а головокружение и вовсе прекратилось, отчего и смог двигаться увереннее. Силы ко мне постепенно возвращались. И княжеское тело, еще недавно совсем чужое, уже вполне хорошо слушалось. А я начал привыкать к нему, словно бы оно принадлежало мне по праву рождения.

Когда мы спустились, то застали внизу разгром. В трапезном зале семеновцы, хоть и пробыли недолго, но закусили славно, перебив, при этом, дорогую посуду, рассовав столовое серебро по карманам, перевернув стулья, истребив остатки ужина и допив вино, отчего моему денщику, который совсем уже оголодал, пришлось довольствоваться обгрызанием костей и доеданием хлебных корок. А прислуге баронессы и вовсе ничего уже не досталось. Правда, молодая и довольно симпатичная служанка Маришка, которой Семен явно понравился, позвала его ужинать на кухню, в которую, как оказалось, вел из башни подземный ход, и где бравые бойцы Семеновского полка еще не успели похозяйничать.

Через некоторое время, когда звуки боя, доносящиеся снаружи, затихли, слуги и сама баронесса попытались выйти из башни, чтобы добраться до господского дома. Как выяснилось, этот двухэтажный особняк, в котором проживала хозяйка замка, располагался в центральной части крепости. Жилой дом, окруженный садом, был отделен от остальных строений крепости еще одной каменной стеной. И путь туда лежал сквозь внутренние ворота. Вот только бойцы, вооруженные ружьями, которых Дорохов оставил охранять вход в башню, получили от него приказ никого не впускать и не выпускать до особого распоряжения. И напрасно я пытался увещевать семеновцев, что, мол, подчиняться они должны теперь мне, как старшему по званию. Эти суровые парни, закаленные в боях, оставались непреклонными. Приказ их собственного боевого командира, пусть и разжалованного поручика, но доказавшего в сражениях свою храбрость и преданность бойцам, оставался для них важнее, чем команда какого-то пленного ротмистра.

Мои пререкания с солдатами вскоре прервал сам Дорохов, появившись из темноты в компании каких-то людей в гражданских камзолах, но при оружии, видимо, тех самых моравских партизан, которые присоединились к его отряду.

— Что здесь за спор? — спросил он сходу.

А я ответил:

— Ваши солдаты, похоже, забыли о субординации и дисциплине. Они не желают подчиняться старшему по званию.

— И правильно делают! В этом походе их командир — это я, и только я. А у меня не забалуешь! И каждый из них знает об этом. Дисциплина у меня железная. Злостных нарушителей лично расстреливаю перед строем. Но, кажется, все подобные нарушители дисциплины уже перевелись. Что же касается вас, то, хоть вы ротмистр и князь, но, при этом, в строю сейчас не находитесь, поскольку только что освобождены мною из плена и состоите на излечении. Как я вижу, у вас серьезное ранение в голову. И, согласитесь, пока никому не известны его последствия для ваших способностей. А подчиняться инвалиду боевая часть, каковой являемся я и мои солдаты, не может.

Иными словами, Дорохов изящно намекал на мою возможную умственную неполноценность. Каков мерзавец!

— Но, позвольте! С чего вы взяли, что пуля задела мой мозг? Я адъютант самого Кутузова. А он тоже, знаете ли, был ранен подобным образом. И что же? Кутузов тоже недееспособен по-вашему? К тому же, мое ранение не отменяет ни звания, ни должности, — попробовал я возмущаться.

А он сказал:

— Вот потому мы, семеновцы, будем стараться обеспечить вам безопасность до полного выздоровления, а также доставку вас поближе к Кутузову. Здесь же, в походе, уж простите, буду и дальше командовать я.

— Черт знает, что вы себе позволяете! — проворчал я. И добавил:

— Да будет вам известно, Федор, что именно я настоял на том, чтобы в штабе не просто похвалили вас за пленение вражеского офицера, а написали бумагу о восстановлении вас за этот подвиг в офицерском звании. А вы мне благодарность такую… Признаться, не ожидал…

Тут он взял меня за локоть и отвел в сторону, где сказал, существенно сбавив тон:

— Не гневайтесь, князь! Я не желаю вас оскорбить, а всего лишь забочусь о вашем здоровье. И, разумеется, я признаю ваше главенство. Устав для меня свят. Но, я же прекрасно вижу, в каком вы сейчас состоянии, и как вам тяжело даже передвигаться без посторонней помощи. Вам нужно, хотя бы, окрепнуть, чтобы смогли командовать боем. Потому пока отдыхайте, а я позабочусь об остальном.

Я раскрыл было рот, чтобы высказаться, но Дорохов не позволил мне сделать этого, тут же добавив совсем тихо:

— Есть и еще одно обстоятельство, почему я противлюсь вашему командованию. Я хорошо понимаю, что в этом походе мой отряд вынужден действовать вопреки всем правилам чести, подобно разбойникам. По-другому нам просто не выжить в таких суровых условиях, в которых мы оказались по воле обстоятельств, отбившись от нашей армии. И потому я готов взять всю ответственность на себя, чтобы, тем самым, уберечь честь вашу.

Подумав над его словами несколько секунд и поняв, что здравый смысл в том, что он предлагает, все-таки имеется, я успокоился и сказал ему тоже уже совершенно спокойным тоном:

— Ценю ваши усилия ради спасения моей чести, поручик, и обещаю, что навязывать себя на роль командира отряда не намерен до своего выздоровления. Но, давайте договоримся, что вы будете, хотя бы, советоваться со мной. И еще одно. Будьте добры не грабить здесь, хотя бы, вот эту башню, в которой квартирую я, а также находятся те персоны, которым я покровительствую.

— Договорились, князь. Охрану башни я не сниму. Мало ли, как поведут себя моравские партизаны, когда напьются? Да и враги могут внезапно ворваться в замок. Нашу стрельбу, наверняка, слышала вся округа. Боюсь, что до армии Наполеона вести отсюда дойдут быстро, — сказал Дорохов и вместе с командирами партизан отправился в сторону ворот, ведущих во внутреннюю часть крепости.

Провожая взглядом его фигуру, подсвеченную неровным светом факелов и уверенно идущую среди еще теплых трупов французских солдат, уборкой которых пока никто не занимался, я подумал о том, что помимо той субординации и дисциплины, которая прописана в армейском Уставе, существует и иная негласная иерархия, основанная на личных качествах и авторитете боевых командиров.

Глава 14

Разговор с Федором Дороховым кое-что прояснил для меня. Во всяком случае, я осознал, что пока, несмотря на мое звание и происхождение, в глазах Дорохова выгляжу полной развалиной, инвалидом, раненым в голову с неизвестными последствиями, к которому надлежит проявлять вежливость, но не более того. Я знал, что такие люди, как этот поручик, сделавшийся самостоятельным полевым командиром, по-настоящему уважают лишь силу. А никакой силы за мной, в данный момент и в этих обстоятельствах, понятное дело, не стояло. И Дорохов прекрасно понимал это. Чем беззастенчиво и воспользовался, чтобы не допустить меня к командованию под благовидным предлогом создания условий для моей безопасности и выздоровления. В глубине души я, разумеется, на Дорохова по-прежнему злился, хотя и примирился с ним внешне. Но, умом я все-таки понимал, что Федор в чем-то прав. Ни к чему мне сейчас портить свою репутацию.

Вот только, все равно оставалась опасность, что слухи о том, как князь Андрей Волконский проявил черную неблагодарность по отношению к баронессе Иржине Краваржи фон Шварценберг, позволив негодяю Дорохову разграбить ее замок, рано или поздно могут дойти до великосветских салонов Петербурга. А род Шварценбергов весьма древний и уважаемый в среде аристократии Восточной Европы. Например, фельдмаршал Карл Филипп Шварценберг известный военачальник Австрийской империи и друг герцога Фердинанда Австрийского. После сражения с войсками Наполеона при Ульме, состоявшегося совсем незадолго до Аустерлица, в середине октября, войска герцога Фердинанда и Шварценберга сумели организованно отступить, избежав разгрома, в отличие от менее удачливого барона и военачальника Карла Мака, армию которого Наполеон разбил. Хоть баронесса, похоже, была вдовой одного из отпрысков младшей ветви Шварценбергов, тем не менее, по негласному правилу, принятому среди аристократов, чести подобных фамилий никому не позволено наносить урон без соответствующей сатисфакции.

И, разумеется, это происшествие потом ляжет грязным пятном на мою репутацию в высшем обществе, чего мне совсем не хотелось бы. Ведь я рассчитывал заручиться поддержкой самой влиятельной аристократии. А я просто обязан добиться расположения людей, которые держат в своих руках реальную власть, если действительно хочу проведения скорейших реформ в России, хотя бы в области военного дела. Для этого мало просто попасть в тело князя и прижиться в нем. Надо еще не только благополучно вернуться из плена поскорее, но и приобрести в Петербурге авторитет, достаточный для того, чтобы наладить контакты с нужными людьми, с теми представителями имперской элиты, от которых зависят важные рычаги государственного управления. И только заполучив подобные связи, можно будет начать успешно продвигать в жизнь свою собственную программу серьезных изменений на государственном уровне, для которой мне понадобится влияние не только на высших чиновников правительства, но и на самого самодержца.

Я понимал, что один человек в деле поворота всей имперской государственной машины на новый курс сможет совершить не так много, если только он сам не император. Да и император без верного окружения из единомышленников сможет мало. Тому имелся пример покойного Павла. И потому мне предстояло создавать свою влиятельную политическую организацию с новой идеологией патриотической направленности, а для этого, конечно, собственная репутация очень важна. И я подумывал, не назвать ли мне эту организацию, например, «Союз героев Аустерлица»?

Немного побыв наедине с собственными мыслями и взбодрившись, подышав свежим холодным ночным воздухом, а затем вернувшись в башню, я обнаружил, что прислуга занята спешным наведением относительного порядка. Пожилой Януш, который, как я уже понял, выполнял при баронессе обязанности мажордома, лакея и мастера на все руки одновременно, где-то раздобыв молоток и гвозди, заколачивал обрезками досок те места в филенчатых деревянных оконных рамах, откуда вылетели стекла, разбитые пулями во время штурма. Беата, жена Януша, веником сметала стеклянные осколки в большой железный совок. В это же время Маришка вместе с двумя другими молодыми служанками, имен которых я не знал, убирала на столе. А мой денщик помогал девушкам. Перекусив на кухне, выглядел Степан гораздо бодрее.

Я направился в его сторону, но в этот момент баронесса, неожиданно подойдя ко мне с противоположной стороны от входа в башню, бесцеремонно взяла меня под руку, сказав по-французски:

— Князь, пришло время нам объясниться.

— По поводу чего вы просите объяснений? — не понял я.

— Неужели вы в сговоре с этими негодяями? — ответила Иржина вопросом на мой вопрос.

Я проговорил в той же манере:

— Если я правильно понимаю, вы называете негодяями русских солдат? Я не ослышался?

Она вспылила:

— Они не ведут себя, как честные солдаты, послушные государю, а грабят мой замок вместе с разбойниками! Я даже не смогла пройти в свой особняк, чтобы попытаться спасти имущество! Меня и мою прислугу туда просто не пустили! Вообще никуда не выпустили из этой башни! Это возмутительно! Так скажите же мне прямо, я нахожусь под арестом? Я теперь ваша заложница?

— Это не так. Охрана усилена ради безопасности, — попытался я успокоить женщину.

Но, она настаивала на своем:

— Вы лукавите, князь! Не забывайте, что я слышала ваш разговор на лестнице с солдатским командиром. Я в тот момент подумала, что вы защитите меня и мое имущество, потому дала вам обещание авансом… Но, вы так ничего и не сделали! Наоборот, как я вижу, вы сговорились с этим разбойником!

Тут уже и я спросил, кое-что сопоставив:

— Так вы, оказывается, знаете русский язык! А почему же говорили со мной все это время исключительно на французском?

Но, моя фраза не смутила Иржину, вздернув вверх свой хорошенький носик, она с гордостью произнесла:

— Да будет вам известно, что моя бабушка была русской графиней. И я вполне неплохо понимаю ваш язык, хотя много лет, с того времени, как бабушка умерла, я на нем не разговаривала, поскольку и повода не имелось. В нашу глушь русские заезжают редко. Но, тут появились вы. И я несколько раз приезжала к мельнику, интересуясь вашим здоровьем в то время, пока вы лежали без памяти. Голос бабушкиной крови во мне пробудился, наверное, раз так внезапно захотелось помочь русскому князю. А вы, оказывается, в сговоре с этими бандитами, чем меня очень сильно разочаровали.

Выслушав ее, я сказал:

— Постойте, пани Иржина, не разбрасывайтесь обвинениями, умоляю вас. Выслушайте сначала мое предложение.

Она притихла, захлопав глазками, надеясь, наверное, что сразу предложу интим. Но, я предлагал всего лишь выход из сложившейся деликатной ситуации:

— Видите ли, баронесса, военные действия продолжаются. И, уверяю вас, что я не имею ни малейшего отношения к тому, что полем боя внезапно сделался ваш замок. Для меня весь этот штурм тоже стал полной неожиданностью. И ни в каком сговоре с командиром отряда, который атаковал здесь французов и, надо сказать, успешно ликвидировал их гарнизон в этом опорном пункте, я не состою. Надеюсь, вы не станете отрицать того, что ваш замок сделался опорным пунктом французов — это же факт неоспоримый.

Иржина попыталась оправдаться:

— Я в этом не виновата. Французы не спрашивали меня, когда разместились здесь. Они просто пришли сюда и остались.

Я же продолжал:

— Сейчас уже не столь важно, по вашей воле французские солдаты заняли Гельф, или вопреки ей. Они расположили здесь гарнизон, а этого по законам войны вполне достаточно, чтобы замок сделался законной целью для русской армии, которую и представляют русские солдаты, взявшие крепость с боем. И теперь эта крепость является нашим опорным пунктом. А вы обязаны подчиняться военной администрации. Вы же подчинялись французам, не так ли? Так что же вам мешает подчиняться русским?

— Но, французы замок не грабили! А ваши грабят! К тому же, они ворвались сюда вместе с местными разбойниками! — все еще возмущенно проговорила баронесса.

— Это не разбойники, а местные партизаны, присоединившиеся к русскому отряду, — сказал я. И добавил:

— Отряд понес потери и нуждается в снабжении. И то, что вы называете грабежом, на самом деле является лишь пополнением запасов за счет трофеев. Потому предлагаю вам составить опись всего того, что солдаты забрали, и подписать эту опись, уточнив, что все отдано вами русским солдатам добровольно. В таком случае, вы сможете потом получить компенсацию, подав прошение государю. И я обещаю вам в этом деле содействие, как свидетель вашей добродетели.

Иржина не знала, что и сказать. И я воспринимал ее молчание, как знак согласия. Пока мы с ней беседовали, начали подтягиваться и все остальные участники посиделок у баронессы. Оказалось, что они разместились в гостевых комнатах на втором и третьем этажах этой Охотничьей башни, выполняющей в замке функцию гостевых апартаментов. Несмотря на очень позднее время, гости вновь собрались в трапезном зале ради десерта, откушать который им ранее помешало вторжение отряда Дорохова.

За это время слуги едва успели вернуть интерьеру подобие порядка: следы пребывания солдат постарались вычистить, а грязную и битую посуду вместе с испачканной скатертью заменили новым комплектом. Правда, многих серебряных столовых приборов и некоторых канделябров недосчитались, но, на такие мелочи гости, как люди с хорошими манерами, внимания не обратили. Тем более, что на десерт с отдельной кухни, специально предназначенной для приготовления угощений гостям, по подземному ходу были доставлены вкуснейшие сладкие пироги с вишневой, грушевой и яблочной начинкой. А в качестве напитков слуги подали чай и кофе, которые, к моему счастью попаданца, не были уже к этому времени здесь диковинкой.

С начала XVIII века по всей Европе активно внедрялись чайные и кофейные традиции. Правда, кофе появился в Старом Свете на целый век раньше, чем чай, потому кофейный напиток к началу XIX столетия все-таки был популярнее. Но, княжеская память подсказывала мне, что и популярность чая в последнее время возросла, особенно в Восточной Европе, поскольку сухопутный маршрут доставки его из Китая был налажен через Россию. И русские купцы охотно поставляли различные чайные сорта в соседние страны. По морю чай тоже везли из Индии и Китая, но, в основном, торговцы из Англии и Голландии, которые держали цены выше.

Так что у стола за чаем и кофе гости баронессы вновь собрались, чтобы подкрепиться, заев и запив стресс, вызванный недавним штурмом. Дамы за это время не только поправили прически, но и переодели платья. На их оголенных плечах сверкало золото ожерелий и драгоценные камни, словно бы они явились на бал. Впрочем, никаких танцев не предполагалось, поскольку солдаты зачем-то перевернули клавесин, разбив его прикладами, видимо, в поисках тайников, отчего хрупкий музыкальный инструмент пришел в негодность.

Половина свечей к этому моменту догорела, и в зале стоял таинственный полумрак. А тени от каминного пламени создавали причудливые фигуры на стенах и потолке, заставляя присутствующих переговариваться между собой полушепотом. Вся аристократическая публика, находившаяся в трапезном зале в этот момент, давала понять своим видом, что, несмотря на возвращение видимости порядка, каждый из них хорошо понимает сложившееся положение. Они молча принимали свою новую зависимость от русских солдат. Никто из них не роптал открыто, но все приуныли настолько явно, что я составил для себя четкое мнение, более не сомневаясь, что этим людям ближе французы, чем русские. Во всяком случае, под французов все эти дамы лягут охотнее.

Глава 15

«Так, так, дамы все здесь, а где же кавалеры?» — подумал я, не сразу обратив внимание, что виконт и баронет не явились к десерту. Когда я спросил о них баронессу, она ответила, что, наверное, оба уже легли спать. Ведь и слуг их нигде не было видно. А это означало, что мне одному предстояло развлекать разговорами женское общество, чего я не слишком желал, чувствуя сильнейшую усталость и недомогание. Разумеется, я мог бы откланяться, сославшись на последствия своего ранения и на усилившуюся головную боль. Но, чувство долга заставляло меня оставаться на месте, чтобы, в случае нарушения слова Дороховым, попытаться предотвратить возможные негативные последствия для дам.

Проверив караул, разместившийся в лакейской, пристроенной ко входу в башню, я обнаружил, что семеновцы на посту несут службу исправно. Во всяком случае, один из четверых солдат нашего караула постоянно бодрствовал, а если он собирался заснуть, то перед этим обязательно будил одного из своих товарищей, которые отдыхали, пользуясь такой возможностью. Ведь бойцы очень устали за время похода и штурма замка. Теперь, после нашей беседы с Дороховым, они относились ко мне, как положено, называя высокоблагородием. И, если бы я приказал им что-нибудь, то не сомневался, что они выполнили бы мою команду. И я не отдавал никаких распоряжений им только потому, что соблюдал наш уговор с Дороховым. Впрочем, поговорив с солдатами, я убедился, что под арестом не состою, а башня охраняется от мародеров и прочив недругов, что само по себе вселяло в меня некоторый оптимизм.

С детства я впитал в себя простую истину, высказанную Сент-Экзюпери, что мы в ответе за тех, кого приручили. И это вполне согласовывалось с воспитанием князя Андрея. Потому я не мог себе позволить покинуть женщин, не убедившись, что их чести ничего не угрожает. Ведь в другой части замка в этот момент мародерствовали разбойники, грабящие баронский особняк. Дамы же, между тем, не стесняясь меня, разговаривали между собой по-французски о Наполеоне, хотя не слишком хорошо разбирались ни в оценках его личности, ни в политических мотивах его поступков.

— Когда я в последний раз гостила в Вене у сестры, то слышала от нее, что Бонапарт весьма злопамятен. Будто бы он однажды застал принца крови Бурбонов герцога Энгиенского у своей любовницы Жоржетты и подрался с этим герцогом прямо при ней. Вот только принц отделал корсиканца так, что Наполеон тогда упал без памяти, предоставив сопернику возможность ретироваться. И вот за это унижение Бонапарт потом страшно отомстил герцогу смертным приговором, — сказала тетя Радомила, повторив старый анекдот, который князь Андрей уже много раз слышал в различных пересказах еще в гостиных Петербурга до отъезда на войну.

Но, присутствующих женщин этот рассказ взволновал. Бронислава даже воскликнула:

— Если Наполеон и выглядел когда-то для меня героем, то, погубив принца-герцога, он убил во мне это лестное мнение о своей персоне!

— В убийствах людей нельзя видеть героизм, потому что любое убийство противно Господу! А Бонапарт убивает многие тысячи! — возразила ее мать Эльшбета.

— Ах, маман, согласитесь все-таки, что Бонапарт, как человек, весьма необычен. О нем можно разговаривать бесконечно, — проговорила младшая сестра Брониславы Иванка, мечтательно закатив глаза. Из чего я сделал вывод, что эта несовершеннолетняя девица, похоже, в Наполеона тайно влюблена.

— Деяния Бонапарта впечатляют. Но, нельзя забывать, что все они замешаны на крови, — поддержала Эльшбету тетя Радомила.

И лишь одна Иржина пока молчала, загадочно глядя на меня. Но, наконец, и она высказалась, обратившись ко мне с вопросом:

— А что вы думаете о Бонапарте, князь?

И я честно ответил:

— Он хитрый и коварный враг, не только мой, а и всего моего народа.

— Но, вы же сами рассказывали, что это именно Наполеон спас вас от смерти, обнаружив раненым после боя! — не сдержала эмоций Иванка, снова вмешавшись в разговор взрослых.

Я кивнул и проговорил:

— Да. Это так. Бонапарт наткнулся на меня после сражения и приказал своим людям оказать мне помощь. Но, что с того? Это случайное стечение обстоятельств отнюдь не делает его в моих глазах лучше. Обыкновенная вежливость к побежденному. И не более. Я на его месте поступил бы таким же образом, соблюдая правила чести.

— Вот видите! Бонапарт все-таки не бесчестное чудовище, каким его многие хотят представить! Он человек чести! — воскликнула Иванка с восторженными нотками в голосе.

И тут со стороны подземного хода послышалась какая-то возня. Затем в трапезный зал ворвались баронет и виконт, каждый со своим слугой. А с ними были полковник Ришар и капитан Годэн. Оба побитые, с синяками на лицах, в изодранных синих мундирах с желтыми воротниками, без головных уборов, но живые.

— Мы прошли по подземному ходу и освободили их из темницы! — радостно сообщил Влад, когда все женщины повернули головы в сторону прибывших.

— Шпашибо за шпашение, господа! Бонапарт ошенит вашу решимошть, — проговорил Франсуа Ришар, шамкая деснами с выбитыми зубами.

Из разбитых и опухших губ Жака Годэна тоже сочилась кровь, но его зубы, похоже, пострадали от побоев все-таки меньше, чем у полковника, поскольку капитан проговорил зло, решительно и вполне внятно, едва увидев меня:

— Как хорошо, что вы еще здесь, князь! Самое время нам с вами поменяться местами. Теперь вы станете нашим заложником! Хватайте его!

И все эти шестеро мужчин, капитан, полковник, виконт, баронет и двое слуг, угрожающе двинулись в мою сторону, обходя длинный стол. Причем, местные аристократы открыто перешли на сторону французов. Леопольд и Влад оказались предателями. Поняв их намерения, прикинув диспозицию и свои шансы, я лихорадочно соображал: «Что же делать? Один против шестерых в этом состоянии не справлюсь! Если бы я был здоров и в прежнем теле, то мог бы попытаться уделать их. Как боксер полутяжелого веса и кандидат в мастера спорта, я мог бы провести решительную кулачную атаку с серией быстрых ударов, пока они не вооружились. А сейчас, в моем нынешнем состоянии, они меня, конечно, уделают без вариантов! Причем, легко! Впрочем, я не один…» И, набрав полную грудь воздуха, я заорал:

— Степан, к оружию! Здесь французы! Саблю мне!

События развивались стремительно. Мой единственный подчиненный в этот момент помогал Маришке нести на массивном серебряном подносе большой вишневый пирог, украшенный вензелями из сливок, принесенный заранее из кухни и ожидающий своей очереди в углу зала на небольшом сервировочном столике. Но, услышав мою команду и тут же правильно оценив ситуацию, рядовой Конного полка, хоть и был тоже выздоравливающим раненым, как и я, но среагировал мгновенно. Не растерявшись, лейб-гвардеец резким движением вырвал вторую сторону подноса из рук девушки, запустив им в компанию врагов и предателей. Причем, Маришку он сразу же закрыл собой, оттолкнув ее за свою широкую спину.

В следующий миг, когда в рядах супостатов, обляпанных остатками пирога и ударенных подносом, произошло некоторое замешательство, Коротаев сорвал с ближайшего щита на стене две сабли. Рванувшись навстречу опасности, он не забыл сунуть одну из них мне в руку. Но и Годэн с Ришаром, оправившись от неожиданности и стряхнув на пол остатки угощения, так внезапно прилетевшего в их побитые физиономии, провернули ту же комбинацию, что и Степан, схватив холодное оружие с одного из щитов, которыми было декорировано помещение. И яростный удар Коротаева Годэн успел отбить, а Ришар попытался напасть на моего денщика, зайдя сбоку. Впрочем, эту атаку Степан сдержал, толкнув свободной рукой в сторону Ришара ближайший массивный стул.

Грохот падающей мебели стал последней каплей, после которой сорвался целый водопад женских слез, визга и истерик.

— Господи, что вы делаете! — закричала тетя Радомила.

— Боже, помоги нам! — взмолилась Эльшбета.

Бронислава ничего не сказала, просто подбородок у нее задрожал от испуга, а из глаз покатились слезы. Ее младшая сестра Иванка истерично заголосила, визгливо воспроизведя долгий и противный звук: «А-а-а-а-а!», словно у нее внутри сработала сигнализация. И лишь одна Иржина сохранила некоторое самообладание и разумность действий. Вскочив со своего места, баронесса подобрала длинный подол своего платья, бросившись к выходу из башни.

К счастью, остальные женщины сидели все по одной стороне, как раз противоположной той, с которой произошло нападение. Поэтому длинный и широкий старинный дубовый стол служил достаточной преградой между ними и нападавшими. Во всяком случае, просто так до дам клинком сабли было не дотянуться. А другое оружие в ход пока не пошло. Баронет, виконт и их слуги тоже сделали попытку вооружиться на ходу. Вот только со всех остальных щитов сабли до этого уже поснимали солдаты Дорохова, забрав с собой клинки в качестве трофеев. Но, баронет и виконт все-таки проявили находчивость, выхватив тупые, но тяжелые мечи у рыцарских манекенов. А их слуги проворно вооружились каминными кочергами.

И вся неприятельская компания двинулась на Коротаева следом за французскими офицерами. А он встретил их с глазами, горящими лютой ненавистью. И, когда Леопольд, замахнувшись двумя руками тяжелым мечом, попытался нанести удар, Степан молниеносно полоснул виконта по правому боку острием сабли, отчего толстяк вскрикнул и выронил меч, схватившись за рану и отступив назад. А баронет в это же время замахнулся мечом на меня.

Я подумал, что мне конец, но тело сработало на рефлексах. И сабля в моей руке, сделав резкий выпад, поразила баронета в шею. А его меч просвистел близко от моей головы, но неточно, поскольку я, каким-то чудом, сумел уклониться. Фехтовальные рефлексы князя, приобретенные долгими тренировками с лучшими учителями, неожиданно срабатывали самым благоприятным для меня образом. Оказывается, князь был весьма одаренным фехтовальщиком. Причем, не спортивному фехтованию он учился с детства, а боевому, поскольку готовили его к тому, чтобы мог защищать честь рода с помощью холодной стали, если потребуется.

И все-таки, я понимал, что на долгое сопротивление меня не хватит просто потому, что сил в теле, пережившем кому, пока еще слишком мало. Мне хотя бы недельку-другую усиленного питания и тренировок, чтобы более или менее восстановиться после ранения. А тут такая неприятная неожиданность! И я убедился, насколько все плохо, как только следом за баронетом, выбывшим из боя, на меня накинулся его слуга, вооруженный каминной кочергой. Ударив сбоку по клинку сабли, он просто вышиб оружие из моей слабой руки.

И тут же этим воспользовался Годэн, который двигался на удивление быстро. Отбив очередную атаку Коротаева, он оказался возле меня, замахнувшись саблей на безоружного и прокричав:

— Сдавайтесь, князь! Мне не хотелось бы выпускать вам кишки при дамах!

Но, я не собирался сдаваться. Схватив со стола горячий кофейник, я швырнул его прямо в лицо французскому капитану. А, когда он мощно рубанул саблей, я присел, прикрывшись от смертельного удара толстой столешницей.

— Куда же вы, князь! Прятаться под столом совсем неблагородно! — подначивал француз.

Оказавшись внизу, я сразу понял, что длинный дубовый стол, накрытый белой скатертью, на самом деле, составлен из нескольких частей. Потому, вставая, я напряг все свои оставшиеся силы, перевернув секцию стола прямо на Годэна. Отчего его мундир, и без того грязный и изодранный, впитал не только горячий кофе, но и горячий чай, а изящная фарфоровая посуда, расписанная цветочками и амурчиками, стоящая на этой стороне, съехала капитану под ноги, разбившись с грохотом и звоном. Испуганные дамы заголосили в этот момент еще громче прежнего.

Глава 16

В это самое время полковник Ришар, оказавшийся тоже неплохим рубакой, продолжал наседать на моего денщика. Коротаев все еще сильно хромал, но и Ришар после побоев, которых удостоился от моравских партизан-разбойников во время пленения и посадки в темницу, был не в лучшей форме. Потому силы обеих сторон в этой импровизированной дуэли русского гвардейца и французского полковника были примерно равны. Хотя у Семена имелось некоторое преимущество в весе, Ришар компенсировал это небольшим преимуществом в скорости движений.

Но, ни одна из сторон пока не имела решающего преимущества, поскольку виконт и баронет получили ранения, а их слуги кинулись к своим господам для оказания помощи, ретировавшись с поля боя. Годэн же, ошпаренный кофе и чаем, рассвирепев еще больше, по-прежнему решительно наступал на меня. Правда, пытаясь быстро обойти перевернутый стол, он немного запутался в длинной скатерти и запнулся на мгновение. И все равно он неумолимо приближался ко мне, угрожающе подняв клинок и ступая по обломкам сервиза, а ценный фарфор зловеще хрустел под его сапогами. Вот только я за это время успел подобрать свою саблю, снова вооружившись.

Я намеревался вспороть Годэну живот снизу-вверх. Но, он вовремя заметил мое движение, опустив свою саблю и блокировав мой клинок. Я же в этот момент резко поднялся перед Годэном, встав с ним вплотную лицом к лицу. Наши правые руки с клинками оказались скрещены и взаимно блокированы. И тут я вспомнил о своей спортивной карьере в боксе. Сил осталось совсем мало, да и княжеская рука не была набита для подобных ударов. Но, мой хук слева все-таки точно попал капитану в челюсть, отчего француз, не ожидавший подобного, покачнулся и, зацепившись за ножку перевернутого стола, полетел на пол.

Причем, заваливаясь, Годэн задел плечом ногу Ришара, отчего Франсуа, потеряв опору, допустил роковую ошибку, неверно парировав очередной мощный удар Коротаева. И сабля лейб-гвардейца, звякнув о клинок полковника, достала лезвием его шею. Схватившись за рану, Ришар закрутился на месте, безуспешно пытаясь остановить кровь, брызнувшую из рассеченной артерии. И две из четырех женщин, наблюдавших за поединком, упали в обморок, а две другие закрывали лица руками, поскольку алая жидкость брызгала прямо на них. Это кровавое представление прервал мой денщик, нанеся Ришару еще один удар саблей по шее, который стал смертельным. И мертвое тело полковника повалилось прямо на Годэна как раз в тот момент, когда капитан уже начинал вставать, оправившись от моего нокаута.

Тут двери распахнулись, и в трапезный зал с ружьями наизготовку с примкнутыми штыками вбежали семеновцы, а вместе с ними и баронесса. Но, все уже было кончено. Раненые виконт и баронет, которых по углам перевязывали слуги, сопротивляться не пытались, оказавшись мало пригодными для ратного дела. А Годэн, лежащий на полу под трупом полковника Ришара, сопротивляться просто не мог, поскольку к его горлу Коротаев приставил лезвие своей сабли, наступив, при этом, французу на грудь.

Солдаты караула помогли мне и Коротаеву затащить всех участников мятежа в темницу. Подземный ход вел из Охотничьей башни в мрачное подземелье, которое тянулось под замком, разветвляясь в разных направлениях. И в этом каменном лабиринте, не зная его, легко можно было заплутать. Потому без помощи Иржины и ее служанки Маришки, которые вызвались показывать путь, освещая его факелами, мы, конечно, долго бродили бы. Но, поскольку обе женщины прекрасно ориентировалась в здешних подземных помещениях, до темницы добрались быстро.

Старинная подземная тюрьма, являвшаяся непременным атрибутом любой уважающей себя средневековой крепости, оказалась весьма обширной. Дрожащее пламя факелов высветило отдельный широкий коридор, по обеим сторонам которого располагались глухие темные камеры, отгороженные ржавыми решетками, словно помещения в зоопарке, где держат опасных хищников. Да и запах здесь стоял соответствующий, какой-то звериный. Пахло нечистотами и плесенью, а из-под ног иногда выскакивали жирные крысы, убегая куда-то во тьму.

При входе этот коридор перегораживала еще одна решетка, возле которой находился пост охраны, ныне пустующий. Вообще-то вся эта часть подземелья выглядела давно заброшенной. Даже замки на решетках отсутствовали, а остались лишь задвижки. Закрываемые снаружи, блокируемые железными скобами и огороженные специальными железными щитами, они были сделаны с таким расчетом, чтобы узник, который находился за решеткой, не мог до них дотянуться изнутри камеры. Но, выпустить узников для виконта и баронета не составляло труда, поскольку навесные замки, которые должны были блокировать скобы задвижек, отсутствовали. Впрочем, теперь и эти двое местных аристократов, оказавшихся сторонниками французов, были помещены в отдельные камеры, как их слуги и сам капитан Годэн.

Стеречь узников вызвался Степан. Несмотря на то, что он очень устал, Коротаев горячо зашептал мне в ухо, что никому другому такое важное дело доверить сейчас нельзя. Неизвестно, как настроены другие. Да и пьяные моравские партизаны-разбойники могут проникнуть в темницу и поубивать пленников. Ведь они добрались до винных погребов, находящихся под особняком хозяйки замка, где уже вовсю пробовали вино, так громко распевая песни, что отдаленные звуки долетали даже в эту часть подземелья.

Я догадывался о причине энтузиазма своего денщика, потому что Маришка сразу вызвалась принести охраннику постель, еду и все необходимое, включая ружье, порох и пули. А баронесса не стала возражать. Учитывая то, как смотрели друг на друга служанка и денщик, похоже, у них имелись планы на эту ночь относительно секса. И потому я согласился с доводами Степана. Тем более, что прямо сейчас мне совершенно не хотелось ни заниматься следственными действиями, ни допрашивать мятежников и пленного французского офицера. Я чувствовал себя настолько вымотанным, что желал лишь поскорее лечь спать. Оставив Коротаева охранять тюрьму, я отправил семеновцев обратно на пост у входа в башню.

Сделав все необходимые распоряжения, мы с баронессой возвращались по подземному ходу. Она повела меня каким-то другим путем, а не тем, которым мы пришли к темнице. Иржина шла впереди, показывая путь, а я тащился сзади и, глядя на ее силуэт, почему-то думал о том, какой формы у нее ноги, скрытые под объемной юбкой, которую женщина все время придерживала одной рукой, держа факел в другой. Этот путь оказался длиннее. И факел уже догорал, чадя и давая мало света. Потому я не удивился, когда возле старинного подземного колодца она неожиданно поскользнулась на скользких от влаги камнях и упала, а факел, который она держала, отлетел в сторону, погаснув. Отчего мы сразу же очутились в кромешной тьме.

Конечно, первым моим порывом было попытаться помочь женщине. Стараясь найти ее в темноте, я присел и дотронулся до баронессы. А она, ощутив на себе мои руки, сказала очень откровенно, причем по-русски, хотя и с акцентом:

— Боже мой, князь, знали бы вы, как я соскучилась по крепким мужским рукам!

И тут в полной темноте, нащупав мою шею, вдова обвила ее руками, притянув меня к себе и поцеловав в губы. А дальше уже понеслось. Взяв меня за руку, она потянула мои пальцы к себе под юбку, задрав ее. И тут выяснилось, что нижнее белье под платьем у Иржины отсутствует. Так у нас с ней неожиданно случилась близость. Я взял ее прямо на древних камнях подземного хода, даже не видя в темноте, какая же все-таки форма у ее ног. Но, судя по ощущениям, которые давали мне руки, кривыми они не были, хотя депиляцию интимной зоны их обладательница, судя по всему, никогда не делала.

При падении женщина никак не пострадала, и потому я не исключал, что ее падение являлось всего лишь притворством ради того, чтобы поскорее завлечь меня в ласковую ловушку своих объятий. В которую я, надо сказать, все-таки попался. А княжеские воспоминания тут же навязчиво подсказали мне, что я только что совершил адюльтер, изменив законной жене. Впрочем, я ту Лизу себе в жены не выбирал. Это тот прежний князь женился на ней, а не я. Хотя теперь Лиза и числилась формально моей женой, поскольку я, провалившись сюда сквозь время, сделался этим самым князем, но никаких угрызений совести по отношению к Лизе от своей измены ей с Иржиной я не испытывал. Полностью удовлетворенные друг другом, мы с баронессой молча лежали в обнимку в темноте, а вокруг стояла тишина старинного подземелья, нарушаемая лишь нашим дыханием и отдаленными звуками песен пьяных мародеров, добравшихся до выпивки. И тут мне пришла в голову одна мысль, которую я сразу же высказал вдове, прижавшейся к моей груди:

— Кажется, сейчас самый удобный момент, чтобы прекратить безобразия. Как ты думаешь, дорогая, не стоит ли нам позвать семеновцев, чтобы перетаскать всю эту пьяную орду мародеров в темницу? Камер там хватит на всех.

Иржина ответила томно и чисто по-женски:

— Мне так хорошо с тобой и так приятно слышать, что ты назвал меня «дорогая»! Делай то, что считаешь нужным. С этого момента я принадлежу тебе, как и весь мой замок…

Ночка выдалась веселенькой. Дождавшись, когда дезертиры и разбойники, выдававшие себя за партизан, крепко заснут, будучи мертвецки пьяными, мы с семеновцами перетащили их по одному в камеры темницы, а слуги баронессы помогали нам в этом деле. К моему удивлению, Дорохов, который тоже изрядно хлебнул винища, никак этому не препятствовал. Он был изранен несколькими сабельными порезами, перебинтован, выглядел поникшим и усталым, словно бы внутри него кончился завод той пружины, которая до этого давала ему энергию идти напролом. И я сделал вывод, что и ему, видимо, уже весьма надоели подобные союзники, от которых после взятия замка никакого толку не предвиделось, кроме дальнейшего расшатывания воинской дисциплины среди семеновцев. Да и совесть, похоже, у поручика осталась.

Во всяком случае, по поводу моего решения арестовать моравских партизан, Дорохов сказал мне:

— Если вы так решили, князь, то быть тому. Командуйте, раз вновь чувствуете в себе силы. Когда я разговаривал с вами в прошлый раз, то видел, что вы едва шевелились. Потому и не желал подчиняться вам, как очень больному человеку. А сейчас вижу, что с вами произошла разительная перемена. И вы вновь, загадочным образом, полны сил. Командуйте, но только учтите, что я с этого момента снимаю с себя всякую ответственность за то, что наш отряд будет ослаблен. Какими бы разбойниками ни были эти люди, вместе с которыми мои солдаты сюда добрались, но они дали нам дополнительную силу для успешного штурма замка. Потому прошу вас не обходиться с ними слишком сурово. Я обещал им благодарность, а получается, что не сдержал слова. Впрочем, меня оправдывает то, что я не знал, насколько они преступны. Уже после того, как мы с вами переговорили, я застал их предводителя в тот момент, когда он полез насиловать малолетнюю дочку конюха. И мне пришлось зарубить негодяя саблей, чтобы не лез к ребенку.

В оценке моего состояния Дорохов был прав. У меня, действительно, словно бы открылось второе дыхание. Наверное, адреналин и другие гормоны, вплеснувшиеся в кровь по причине моего стрессового состояния последних часов, подхлестнули организм до такой степени, что последствия комы и слабости удалось преодолеть буквально на ходу. И все же, под утро я уже едва держался на ногах, когда все-таки добрался до постели в гостевой комнате второго этажа Охотничьей башни.

Правда, и тут мне сразу заснуть не удалось. Следом за мной прошуршало женское платье. И похотливая баронесса, скинув его, нагло залезла в кровать вместе со мной, уже вполне считая меня своей законной добычей. Но, поскольку первые лучи начинающегося рассвета, падающие сквозь окно в щель слегка приоткрытых занавесок, осветили ее фигуру во всей красе, предоставив мне прекрасный обзор на ноги Иржины, оказавшиеся стройными и достаточно длинными, возражать ее присутствию я не стал.

Глава 17

В то утро я проснулся почти без головной боли и достаточно хорошо себя чувствовал впервые с момента выхода из комы. Повязка с головы давно сползла. И я с удивлением обнаружил, что рана не только на месте входного пулевого отверстия окончательно затянулась, но и на том месте, где пуля вылетела из моего затылка. Причем, боль от раневого канала почти перестала ощущаться. Вот только на этот раз все тело болело, как после слишком интенсивной тренировки.

Впрочем, мои мышцы вчера, действительно, неожиданно хорошо поработали. И я даже не ожидал, что так быстро смогу перебороть последствия ранения и освоюсь в непривычном княжеском теле. Осознание того, что все-таки прижился и освоился, несмотря на свое возрождение в ином обличии и в другом времени, придавало мне заряд оптимизма. Ведь тело князя Андрея, то есть теперь мое, показало себя в экстремальной ситуации с самой лучшей стороны. Я умел очень даже неплохо фехтовать! А еще и с Иржиной покувыркался весьма недурственно, что тоже радовало.

Когда я проснулся, Иржины рядом со мной уже не было. Как вскоре выяснилось, проснувшись раньше меня, вдова тихонько ускользнула в апартаменты этажом выше, чтобы сделать прилюдно вид, будто бы между нами ничего не произошло. Понятное дело, женщина пыталась сберечь свою честь в глазах местной общественности. Конечно, состав этого «общества», то есть представителей аристократии, мнением которых дорожила баронесса, сильно сократился после вчерашних событий. После предательства виконта и баронета, гибели французского полковника и повторного пленения капитана Годэна, здешний «высший свет», собравшийся в Охотничьей башне, состоял теперь исключительно из родни самой Иржины и меня. А мне совсем не хотелось развлекать этих чопорных дам пустыми великосветскими разговорами, чего они, конечно, от меня ожидали.

Меня волновало совсем другое. Я думал о том, что снова бросил вызов армии Наполеона. Ведь, как только весть о неожиданном взятии русскими замка Гельф, находящегося в тылу у французской армии, дойдет до военного начальства оккупантов, они этого так не оставят. Хоть эта крепость и стоит в стороне от главных путей снабжения, французы, наверняка, постараются ее отбить.

К счастью, здесь еще разработки электрического телеграфа находятся на стадии предварительных научных экспериментов. А потому не существует быстрых средств связи, кроме семафоров в прямой видимости, курьера на лошадке или на кораблике, да почтовых голубей. Так что пройдет не меньше суток прежде, чем достоверные сведения дойдут до ближайших опорных пунктов противника. Тем не менее, за это время мне предстоит решить, как вести себя дальше: покинуть замок и пуститься в бега, или же остаться, попробовать укрепиться и принять бой?

Мои мысли прервал Степан Коротаев, который вошел без стука, сказав с порога своим громким голосом:

— Доброе утро, ваше сиятельство! Баронесса приглашает вас спуститься к завтраку.

Несмотря на все вчерашние приключения и пребывание в ночном карауле, Коротаев выглядел бодрым, а его форма была вычищена и заштопана. В руках он держал объемный матерчатый узел.

— Что-то ты, брат, слишком какой-то аккуратный после вчерашнего. Небось, Маришка постаралась?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — честно ответил Коротаев, и уши его запылали, подтвердив мою догадку о романе моего денщика со служанкой Иржины.

И я сказал:

— Теперь понятно, почему моя форма не приведена в порядок, даже ботфорты не почищены.

— Виноват, ваше сиятельство, я всю ночь в карауле находился, пока меня не сменил этот, как его, поручик Дорохов со своими солдатами, а потом я пошел к Маришке, чтобы вас не будить, — потупился денщик.

— По бабам, значит, пошел в самоволку? Хорошо, хоть врать не стал. Ну, так давай теперь исправляй положение! Да побыстрее, а то мне к завтраку не в чем спуститься! — поторопил я подчиненного, разглядывая новые грязные пятна на своем видавшем виды мундире. Валяние на замшелых камнях подземного хода вместе с веселой вдовой не прошло даром для ткани.

Коротаев замялся, показывая на узелок, который принес:

— Тут это, ваше высокоблагородие, пани Иржина прислала вам гражданский камзол, рубашку, штаны и туфли. А еще кальсоны. Давайте, я помогу вам одеться. А, пока вы будете завтракать, я приготовлю вашу форму, как полагается.

Я согласился, умывшись над тазиком, принесенным денщиком, который взял на себя еще и функцию водолея, заботливо поливая мне из большого кувшина. Затем я посмотрел вещи, переданные Иржиной и, по-видимому, принадлежавшие ее покойному мужу. Найдя их вполне приличными, я с помощью денщика быстро облачился в белую шелковую рубашку, в темно-зеленый бархатный камзол, в черные кожаные штаны-лосины, а потом натянул на ноги мягкие туфли из черной кожи, украшенные большими серебряными пряжками. Взглянув после этого на себя в зеркало, я причесал волосы серебряным гребешком, найдя собственный вид вполне сносным для того, чтобы на этот раз выйти на люди без головной повязки. Да и кого стесняться? Иржина мои раны уже видела, а мнение остальных здешних женщин меня не слишком интересовало. Потому я решительно спустился вниз.

После вчерашнего разгрома трапезный зал снова был убран слугами, попытавшимися восстановить опрятный вид интерьера, насколько возможно. Труп полковника давно вынесли, кровь на полу замыли, стол снова составили в единое целое, а скатерть заменили. Правда, поверх стола к завтраку расставили уже не столь роскошную посуду, наверное, из-за того, что пара дорогих сервизов накануне разбилась. Теперь предметы сервировки выставили попроще: из фаянса и керамики с украшениями из узорной глазури. А центром композиции оказался большой пузатый самовар, сделанный из начищенной меди, из которого и наливали чай в расписные фаянсовые кружечки. Вокруг самовара в керамических вазочках лежали очищенные орехи, фигурные марципаны и разнообразное печенье, а также маленькие круглые булочки, похожие на пончики. Их ели, поливая сверху медом или вареньем из небольших изящных кувшинчиков. Завтрак оказался не слишком разнообразным, на мой вкус излишне сладким и не очень полезным. Впрочем, женщины, собравшиеся за столом, кушали с удовольствием.

Увидев меня, дамы, собравшиеся за завтраком, встрепенулись. Самая старшая из них, тетя Радомила, к завтраку задержалась, сославшись на недомогание после пережитого вчера. Но Эльшбета, Бронислава и Иванка присутствовали. А Иржина подошла к столу одновременно со мной, только с другого конца, окруженная слугами, которым она на ходу отдавала распоряжения, касающиеся устранения последствий ночного погрома, пока Януш не выдвинул для нее тяжелое кресло, на которое хозяйка замка грациозно уселась во главе стола. Я же, поздоровавшись со всеми на французском, как это было принято у всей аристократии Восточной Европы к 1805 году, считающей французский главным языком международного общения, опустился на свое вчерашнее место с противоположной стороны от хозяйки.

Как только мы с баронессой заняли места за столом, дамы продолжили прерванный разговор. Эльшбета говорила:

— Какое счастье, Бронислава, что ты не успела выйти замуж за этого Влада! Он оказался подлым предателем!

— Я совсем не уверена, маменька, что найду партию получше в нашем захолустье, — возразила ей дочь с грустным видом.

— Ничего, моя девочка, ты достойна лучшего, не так ли, князь? — неожиданно поинтересовалась Эльшбета моим мнением.

— Да, не стоит беспокоиться, все еще образуется, — протянул я, не зная, что и сказать.

— Во всем виновата война! — внезапно выпалила Иванка. И добавила:

— Я совсем не понимаю, для чего мужчины эту войну затеяли? Сплошные убийства вокруг. Это же какой-то ужас!

— Это Наполеон Бонапарт во всем виноват. Он главный зачинщик всей этой череды войн, которые разоряют Европу. Он и его Франция тому причиной, — сказала Иржина.

На что Иванка тут же возразила:

— Нет, во всем виноваты Бурбоны! Это они никак не могут принять перемены во Франции после революции. И потому все время настраивают других монархов Европы против Наполеона.

«А она не так глупа, как мне показалось сначала, да еще и бунтарка по натуре», — подумал я про Иванку.

— Какая же ты спорщица! Давай лучше спокойно попьем чай, — пожурила ее старшая сестра, отхлебнув горячий напиток.

Но, Иванка не унималась, проговорив:

— Я не собираюсь спорить. Просто мужчины почему-то не могут жить без войны. Если бы это было не так, то все давно бы договорились о мире.

— Не знаю, в том ли дело. Но мне очень страшно. Я не могу до сих пор прийти в себя. Это было так ужасно, когда на нас брызнула кровь мсье Ришара… На наших глазах произошло убийство. И потому прошу тебя, Иванка, не нужно сейчас портить аппетит всеми этими разговорами про войну, — сказала Бронислава.

— Но, война уже не только вокруг нас. Она пришла в наш дом, хотим ли мы того, или нет, — неумолимо продолжала младшая сестра.

А Бронислава проговорила:

— От этого твоего постоянного напоминания страх делается лишь больше. Он разрастается, когда я думаю о том, что могут сделать с нами солдаты…

Тут дочку перебила Эльшбета, задав мне вопрос:

— Кстати, князь, я хотела спросить вас о русских солдатах. Надолго ли они задержатся в замке?

— Не знаю. Это зависит от многих причин, — уклончиво ответил я.

Но, Эльшбета опять спросила:

— Надеюсь, что повторения вчерашнего кошмара, который мы здесь пережили, вы более не допустите?

— Постараюсь, — сказал я, хотя ни в чем не был уверен.

От меня ситуация вокруг замка никак не зависела. И как она будет развиваться, я не знал, поскольку не располагал разведывательной информацией о передвижениях войск противника. Все, что я мог решить в тот момент, сводилось к двум простым сценариям: либо попытаться организовать оборону, либо покинуть крепость вместе с отрядом.

И тут я сразу вспомнил о пленниках. Вот из какого источника можно и нужно добыть информацию о противнике! Расслабившись с утра, я упустил из вида такую простую и очевидную возможность, как допрос задержанных. А с пристрастием, или без оного — это уже будет зависеть от их поведения. Потому, быстро допив свой чай и раскланявшись с дамами, я поспешил к дверце за камином, открывающейся на узкую лестницу, ведущую в подземелье. Но, едва я двинулся от стола, как встала и баронесса, проговорив:

— Куда же вы, князь? А я хотела переговорить с вами по поводу узников. Необходимо решить вопросы их содержания.

— Я как раз направляюсь к ним, — уведомил я Иржину.

А она опять пристала:

— Так давайте поговорим по дороге. Нужно немедленно определиться с пленниками, особенно с благородными. Я должна знать ваши планы относительно их пребывания в моем подземелье. Думаю, что вы еще плохо ориентируетесь в наших туннелях. И потому разрешите показать вам путь по праву хозяйки.

Поняв, что от нее просто так отвязаться не получится, я проговорил:

— Хорошо, баронесса, ваша помощь мне, действительно, не помешает.

И Иржина, запалив от камина очередной факел, запас которых лежал рядом в большом открытом сундуке рядом с поленницей, решительно вошла в подземный ход вместе со мной. Она, на самом деле, прожив в замке много лет, изучила подземелье настолько досконально, что и в полной темноте отнюдь не терялась, что и продемонстрировала мне в прошлый раз. Когда факел погас, она наощупь вдоль стены без труда вывела нас к двери возле камина.

Но теперь, когда мы удалились метров на сто от входа, она все-таки аккуратно повесила горящий факел на стену, вставив его в железное крепление прежде, чем снова проявила свое распутство, обняв меня и начав целовать. Из-за этой похотливой женщины мне пришлось задержаться еще на некоторое время. После очередной нашей близости Иржина поспешила назад. А я добрался до подземной тюрьмы позже Дорохова, который, проспавшись после вчерашнего, уже вовсю допрашивал капитана Годэна.

Глава 18

Двигаясь по тоннелю с факелом в руке, отданном мне Иржиной, я все отчетливее слышал громкий храп и бормотание заключенных, по мере приближения к тюремным казематам. Эти звуки доносились из коридора, перегороженного решеткой, возле которой в паутине теней от света факелов, вставленных в ржавые железные подставки на стенах, стоял на посту караульный с ружьем. Увидев меня, он встрепенулся, выставив вперед свое оружие со штыком и закричав:

— Стой, кто идет!

Но Федор Дорохов заметил меня сразу, поскольку арочный проем, ведущий в караулку, расположенную рядом, не был перекрыт ни стеной, ни дверью, а лишь еще одной решеткой. Посмотрев в сторону солдата, поручик сказал ему:

— Да это же наш князь! Пропусти его, Тимоха.

Мне же Федор объяснил:

— Караульный не узнал вас в этой одежде, без повязки и с факелом. Мог бы и выстрелить с перепуга.

— Мой мундир денщик сейчас приводит в порядок, а раны затянулись, — честно сказал я.

А Дорохов, взглянув на свежий шрам возле моего левого уха, проговорил:

— Ну, тогда проходите, князь, и присоединяйтесь. А то не хочет этот лягушатник говорить со мной, хоть ты тресни! Бьюсь с ним тут целый час! Я даже пыточные инструменты приказал Тимохе на жаровне разложить для устрашения. Да не пугается пленник. Я его уже и кулаком несколько раз приложил, а он все не хочет разговаривать. Все рыло свое от меня воротит. Не знаю уже, что и делать. На дыбу вздернуть его, что ли? Или каленым железом прижечь для острастки?

— Отставить, поручик! Не нужно на дыбу. И прижигать не надо. Нам совсем без надобности, чтобы этот француз здесь сознание потерял. А вот дислокацию наполеоновских войск у него надобно выведать непременно и поскорее, — сказал я, войдя внутрь через открытую решетчатую дверь и осматриваясь в помещении.

Подземная тюрьма на этот раз была освещена гораздо лучше. Во всяком случае, в караульном помещении, устроенном перед входом в длинный коридор с тюремными камерами, горели не просто факелы, а масляные лампы. Они давали достаточно света, чтобы я смог хорошо осмотреть интерьер караулки, которая, как и тюрьма, давно уже не использовалась. Хотя кое-какая обстановка внутри сохранилась.

Посередине под арочным сводом подземной караульной комнаты стоял тяжелый дубовый стол с толстой столешницей, растрескавшейся от времени. Рядом с ним — длинные скамьи. По стенам — черная плесень. В углу в древнем камине, сложенном из грубо обтесанных камней, пылал огонь, перед которым на железной решетке жаровни, набитой раскаленными углями, лежали щипцы, заостренные прутья, крюки и прочие пыточные средневековые инструменты страшного вида, точного назначения которых я не знал, но не сомневался, что все они предназначены для причинения боли, как и деревянная дыба, расположенная рядом.

На отдельном табурете у стены сидел капитан Годэн. Его руки, скованные железными кандалами, прикрученными длинной цепью к массивному железному кольцу, вделанному в стену, имели весьма ограниченную свободу. Сам он выглядел еще более избитым, чем накануне. Синяя военная форма на нем вся была изодрана, а побитое лицо опухло еще больше. На растрескавшихся от побоев губах выступала кровь. Но голову француз по-прежнему держал гордо и глядел все так же нагло и с вызовом, несмотря на собственное бедственное положение.

Похоже, Федор Дорохов, который расположился на табурете напротив пленника, пока, на самом деле, мало чего от него добился. От самого Дорохова несло перегаром и чесноком. Глаза его покраснели, налившись кровью, а под ними залегли глубокие тени. Обе его руки и голова были перевязаны окровавленными тряпками, а лицо покрылось жесткой щетиной, отчего поручик выглядел ненамного лучше допрашиваемого. После вчерашнего чувствовал Федор себя, судя по его виду, совсем не лучшим образом.

Я подошел поближе и обратился на французском к Годэну:

— Отчего же вы, капитан, не желаете разговаривать с поручиком?

Пленник по-прежнему молчал, лишь взглянул на меня с ненавистью, попытавшись изобразить разбитыми и опухшими губами презрительную ухмылку. Я же продолжал говорить:

— Зря ухмыляетесь, капитан. Я пришел, чтобы попытаться облегчить вашу участь. Если не будете разговаривать с нами, то поручик впадет в ярость и запытает вас до смерти. Он слишком вспыльчив. Потому не желательно доводить этого человека до крайности. А еще он безумно храбр в бою и лично вчера вечером застрелил и зарубил больше десяти ваших солдат во время штурма этой крепости. И, уверяю вас, что он не остановится. Стоит мне лишь уйти отсюда ни с чем, как он подвесит вас на дыбу и начнет прижигать тело раскаленными железяками. Вы этого хотите?

— Пытать меня собираетесь? А где же ваша честь, князь? Разве так положено обходиться с пленным офицером? Жаль, что я не убил вас… — наконец пробормотал Годэн хоть что-то.

— Не убили, капитан, поскольку не смогли зарубить меня саблей. Если бы могли, то зарубили бы непременно. Я видел горячее желание моей смерти в ваших глазах во время нашего поединка. Потому не сомневаюсь в вашем искреннем желании убить меня. Но только не получилось у вас. В решительный момент вы пропустили мой удар в челюсть, которого не ожидали. Русского князя не так-то просто убить в честном бою, даже такого ослабленного после тяжелого ранения, как я. И вы убедились в этом. Не так ли? — перебил я, рассматривая большой синяк с распухшей гематомой на щеке француза в том месте, куда пришелся мой удар, после чего моя левая рука тоже припухла и болела до сих пор.

Годэн опять попытался ухмыльнуться, сказав:

— Вы провели подлый прием, признаю. Никогда бы не подумал, что русские князья способны бить кулаками, словно деревенские мужики.

— Мы еще и не такое умеем, — улыбнулся я. И добавил:

— Потому провоцировать нас не стоит. Давайте лучше просто побеседуем, как офицер с офицером. Меня интересуют сведения о дислокации французских подразделений в местности, прилегающей к замку Гельф. Я думаю, что вам понятны мои мотивы. На моем месте вы интересовались бы тем же самым.

— Вы хотите, чтобы я предал своих? Но я не имею такой привычки, — процедил пленник.

Пришлось заходить с другой стороны, и я сказал:

— Понимаю, что не желаете говорить об этом. Предателей никто не любит. Тогда я, пожалуй, начну с того, что просто запишу о вас формальные сведения.

Взяв со стола чистый лист бумаги и простой карандаш, приготовленные Дороховым для допроса, но еще никак не использованные, я начал спрашивать:

— Полное имя? Сколько вам лет? Откуда родом? Какого происхождения? Где учились? Как долго на службе?

Неохотно, но француз ответил:

— Жак Робер Годэн, 28 полных лет, родился в Париже, внебрачный сын графа Робера де Лакруа от его служанки Матильды Годэн, учился в Парижской военной школе. На службе в армии состою с двадцати лет.

Я записал эти сведения простым карандашом, грубо склеенным из двух деревянных дощечек, посередине которых находился толстый и прямоугольный в сечении грифель, потом сказал, строя из себя чванливого дворянина:

— Значит, вы графский бастард, а не совсем простолюдин, которых после вашей революции слишком много развелось среди французского офицерства. Что ж, тогда говорите адрес, куда мне, как человеку чести, нужно будет обязательно сообщить о вашей гибели. Поскольку, в случае, если вы не пожелаете сотрудничать, мне придется отдать приказ о том, чтобы вас просто расстреляли. И вы примете смерть, как подобает благородному человеку, достойно и без всяких пыток. Пожалуй, это все, что я смогу сделать для вас в такой ситуации, когда вы наотрез отказываетесь предоставлять нам сведения о расположении французских войск.

Дорохов посмотрел на меня удивленно, не понимая, с чего бы это я проявляю подобную гуманность.

А Годэн пробормотал с сарказмом:

— Ваше милосердие, князь, просто удивительное. А ваша благодарность не знает границ. Особенно, если учесть, что вас спас от смерти наш французский император собственной персоной.

Я возразил:

— А чем это вам мое милосердие не нравится? Я же даю свое слово дворянина, что вам предоставят быструю смерть, что никто не будет мучить вас перед этим, вздергивать на дыбу, ломать кости, прижигать кожу каленым железом, отрубать вам пальцы по одному, и делать с вами иные подобные мерзкие вещи, к которым, кстати, только что собирался прибегнуть наш поручик. И, если бы я вовремя не появился здесь, то он вас уже, наверняка, подвесил на дыбе и прижег каким-нибудь раскаленным железным прутиком.

Годэн проговорил:

— Значит, вы ставите передо мной выбор: либо смерть под пулями во время расстрела, либо предательство?

Я возразил:

— Ну, почему же предательство? Это слишком пафосно. Просто я желаю получить от вас сведения о расположении войск. Это обычная формальность при допросе пленного.

Но, Годэн был непреклонен:

— Так это и есть предательство. Разве не так? Не вы ли только сейчас сказали, что предателей никто не любит?

— Не думаю, что здесь кроется какое-то значительное предательство. Мне просто нужен честный ответ. Я же не склоняю вас к переходу на нашу сторону и не собираюсь использовать вас, как шпиона. В конце концов, не расскажете вы, так расскажут другие пленники. При штурме замка захватили еще кое-кого, — сказал я.

— Неужели? А я думал, что пленных ваш поручик приказал не брать. Я сам видел, как его люди добивали раненых штыками, — пробормотал француз.

— Но, вы же не станете отрицать, что камеры этой тюрьмы, тем не менее, полны народом? — сказал я, имея в виду пьяных моравских партизан, брошенных в застенки по моему приказу.

Вот только Годэн еще понятия не имел, кто все эти узники, которые храпят таким громким богатырским храпом. А эти расхитители винного погреба, которые не проспались до сих пор, храпели, действительно, так громко, что их «хоровое пение» далеко разносилось по подземелью и отчетливо доносилось до караульного помещения, в котором мы находились. Мысль о том, что его кто-нибудь обойдет, дав показания, а он погибнет ни за грош, будучи расстрелянным, все-таки пришла капитану в голову. И, перестав ухмыляться, он пробормотал:

— И что же вы предлагаете для того, чтобы облегчить мою участь, если я заговорю?

— Ну, в том случае, если вы расскажете правду о расположении французских войск в окрестностях Гельфа, я обязуюсь перевести вас под домашний арест до момента обмена военнопленными. И, даю слово дворянина, что никто не узнает, что эти сведения получены от вас, — пообещал я.

— Тогда, для начала, прикажите расковать меня и накормить. А то, знаете ли, князь, руки мои совсем занемели, да и живот уже сводит от голода так, что скоро забуду все подробности, которые могу сообщить вам, — все-таки сломался Годэн.

А я сказал ему:

— Хорошо, но прежде и вы должны дать слово офицера, что не станете причинять нам вред и не попытаетесь удрать из этой крепости.

Когда Годэн согласился, пообещав не делать ничего предосудительного и подчиняться режиму домашнего ареста, я приказал снять с него кандалы и принести еду. Тимоха был послан исполнять приказания, а Дорохов, конечно, удивился моему решению, чего даже и не скрывал, сказав мне:

— Вы рискуете, князь. Я хорошо разбираюсь в людях и вижу, что этот человек весьма опасен. Я бы не стал его выпускать даже под домашний арест. Но, вам, разумеется, виднее. Потому я вынужден подчиниться вам исключительно в силу субординации, как поручик ротмистру.

Вскоре вместе с Тимохой пришли еще двое солдат. Один из них, которого звали Петрухой, ловко орудуя кузнечными инструментами, быстро расклепал кандалы. А другой, по имени Прохор, принес котелок с теплой кашей, кусок хлеба, оловянную ложку и флягу с вином. После чего Годэн, размяв запястья, приступил к трапезе. А мы вместе с Дороховым и с бойцами наблюдали за тем, как француз ест. Лишь наевшись, запив и довольно отрыгнув, капитан начал давать показания.

Глава 19

После посещения крепостной тюрьмы я поднялся на стены вместе с Федором Дороховым. День выдался достаточно ясным и солнечным, потому контраст с подземельем показался мне разительным. А вид, открывающийся с высоких стен, завораживал пейзажем, распростершимся во все стороны под высоким небом. Правда, по причине зимнего времени года, солнце почти не согревало, но дышалось легко, да и особенно холодно не было. Европейская зима все-таки довольно мягкая и не идет ни в какое сравнение по степени суровости не то что с морозной Сибирью, а даже и с Центральной Россией.

Легкий ветерок с утра разогнал тучи, и лишь кое-где над невысокими моравскими горами висели кучевые облачка. На пологих горных склонах пастухи по-прежнему выгуливали овец в промежутках между перелесками. Внизу в долине паслись коровы. Между полей петляла дорога. А дальше рядом с рекой находилась та самая деревушка с запрудой и мельницей, где меня оставили умирать, и откуда я, едва лишь придя в себя, приехал в замок, поддавшись на приглашение его очаровательной хозяйки.

Поручик вынул из ножен свою саблю, рассматривая на свету зазубрины на клинке, полученные во вчерашнем бою. И я подумал о том, что ему, в сущности, ничего не стоит прямо сейчас зарубить меня и сбросить мой труп со стены в ров. Ведь я был безоружен. Если бы Федор оказался мятежником, то так бы и сделал, наверняка. Но, мятежником Дорохов все-таки не был. Со скрежетом в зубах, но он вовремя вспомнил о том, что является не разбойником, а военнослужащим, который обязан подчиняться армейскому Уставу, потому и признал мое главенство, как старшего по званию, хотя поначалу и ерепенился, считая меня слишком немощным и неспособным после тяжелого ранения ни к дальнейшей службе, ни постоять за себя. Но, последние события показали, что он ошибся.

Я понимал, что оклемался после пули, пробившей голову насквозь, после операции, комы и переселения души в княжеское тело слишком быстро. И это стало неожиданностью для меня самого. Несмотря на остаточные боли, с утра я чувствовал себя вполне бодрым и здоровым. Раны полностью зажили всего за сутки, прошедшие после выхода из комы. И приходилось констатировать, что мой организм регенерировал просто стремительно, по сравнению с обычной длительностью выздоровления. Вот только, что я знаю о попаданцах? Может быть, у них всегда так? Возможно, что при переносе сознания в новое тело включаются какие-то скрытые возможности организма, например, эта самая ускоренная регенерация?

Тогда непонятно, почему же я впал в кому уже после перемещения? Или же организму князя требовалась такая своеобразная перезагрузка для настройки на новое имплантированное сознание, которая во время комы и происходила? Почему бы и нет? Разве кто-нибудь исследовал подобное явление с чисто научных позиций? В том то и дело, что научных данных по этой теме просто не существует!

По крайней мере, в своей прошлой жизни в двадцать первом веке я не встречал никаких научных статей на эту тему, хотя всякой бульварной литературы попадалось по теме полно, как в интернете, так и в бумажном виде. Потому, можно сказать, что я, став попаданцем, нахожусь в уникальном и совершенно неисследованном положении. Пусть мое тело погибло там в будущем, но мое сознание каким-то непостижимым образом переместилось во времени и пространстве, вселившись в тело князя. Вселенная подарила мне вторую жизнь, которую я уже ощущал полноценной и интересной, наполненной приключениями и новыми возможностями. И я не мог этому не радоваться!

В сущности, неожиданно сделаться князем в начале девятнадцатого века совсем неплохо, да еще и с ускоренной регенерацией! И меня вполне устраивало нынешнее положение, поскольку в роли князя я уже обвыкся, считая, что мне крупно повезло попасть в привилегированное сословие. Ведь что сможет сделать простой солдат, крестьянин или мещанин для поворота истории? Ему сперва не историю преодолевать придется, а эти самые сословные предрассудки, чтобы, что называется, выбиться в люди. А это во все времена совсем не быстро происходит.

Даже при большом желании и при самых благоприятных обстоятельствах на такое преображение «из грязи в князи» уйдут долгие годы. Обычного человека из народа, будь он хоть самым гениальнейшим попаданцем, в сословном обществе никто не воспримет всерьез. Такому одиночке нужно будет постоянно показывать себя с лучшей стороны, завоевывать авторитет, добиваться расположения к себе сильных мира сего разными способами, чтобы повлиять хоть на что-то. И потому у князя-богача, вроде меня, возможности менять ход событий, разумеется, неизмеримо обширнее.

Хотя о роли выдающихся личностей на переломных моментах истории можно спорить без конца, подчиняются ли они историческому процессу, или же исторический процесс подчиняется их воле, но, никто не спорит, что след таких личностей, вроде Наполеона, в истории огромен. И потому я тоже намеревался на истории потоптаться, но только с пользой для России, уже с изрядной долей оптимизма мечтая о том, как доберусь домой и начну заниматься прогрессорством на благо Отечеству. Конечно, я осознавал, что пока об этом задумываться все-таки рановато. Сперва нужно, хотя бы, добраться до своих.

Планов у меня имелось громадье. Главное, что мое новое княжеское тело совсем не протестовало против вселения в него моего разума, да еще и охотно делилось не только воспоминаниями, но и наработанными мышечными рефлексами. А вот личность прежнего князя Андрея куда-то исчезла, и я уже строил сам для себя теорию о том, что, может быть, произошло не только переселение моей души в его тело, но и его души в тело мое. Ведь вполне возможно, что там я и не погиб, а произошла такая же замена сознания, как и здесь в результате контузии. Подумав так, я улыбнулся своим мыслям о том, как же удивился, должно быть, тот настоящий князь Андрей, попав из Аустерлица на воюющий Донбасс двадцать первого века…

Мои размышления прервал поручик Дорохов, проговорив:

— Вот мерзавцы! Весь клинок мне вчера попортили! Теперь не лезвие, а одни зазубрины! А саблю эту, между прочим, мне друг мой Анатоль Карягин подарил. Отличная была сабля, и рукоятка у нее удобная. Слоновой костью отделана.

— Ну, не такая уж и отличная эта сабля, раз столько зазубрин после боя на ней осталось. Сталь клинка слишком мягкая, — возразил я, рассматривая в этот момент не столько саблю, сколько самого Дорохова.

Надо было признать, что внешность у него вполне импозантная. Такой кучерявый блондин с голубыми глазами, имеющий вполне атлетическое телосложение, должен обязательно нравиться женщинам. Перед тем, как подняться наверх вместе со мной, с помощью своих солдат он умылся, его раны перевязали чистой белой материей, а на плечи накинули шинель. Впрочем, я тоже не мерз на стене, благоразумно прихватив ту самую меховую доху, подаренную Иржиной, в которой приехал в замок от мельника.

Наконец-то убрав свою саблю в ножны, Дорохов проговорил:

— Вот вы служили в штабе при Кутузове, князь Андрей, так объясните же мне, почему получилось, что мы проиграли сражение при Аустерлице, имея больше войск, чем французы?

И я постарался объяснить:

— К сожалению, Аустерлицкое поражение явилось результатом неблагоприятного хода всей этой кампании. Изначально расчет руководства нашей Третьей коалиции против Франции и Наполеона был на полумиллионную армию союзников, которая единовременно обрушится на французов. Но, этот расчет не оправдался. Действия наших союзников оказались совсем не столь эффективными, как мы ожидали. А постоянные споры о методах военных действий между нашими и союзными штабами только усугубили ситуацию. Взаимодействие армий не удалось согласовать в полной мере, что и привело к трагическим последствиям.

Споры с австрийцами возникли из-за того, что Австрийская империя в ходе этой войны старалась действовать не столько в интересах Коалиции, сколько в собственных интересах, сосредоточившись на усилении австрийского присутствия на севере Италии и на юго-западе Германии. В результате этого австрийские войска оказались разбросаны по большой территории и не были способны сконцентрироваться нужным образом к моментам решающих сражений. Эрцгерцог Карл Австрийский со своими войсками находился в походе в Италию, хотя, вроде бы, у нас имелась договоренность с австрияками, что решающие сражения дадим французам в Центральной Европе. Да и Пруссия слишком долго не решалась нарушить свой нейтралитет, затянув решение о присоединении к Коалиции и пропустив французские войска через свои земли.

Это привело к тому, что армия Наполеона вошла в Баварию раньше, чем туда подоспела австрийская армия Карла Мака фон Лейбериха. И барон Мак почему-то не стал дожидаться подкрепления нашими армиями Кутузова и Буксгевдена, которые шли ему на помощь разными маршрутами, а сам вступил в сражение с неприятелем, потерпев сначала поражение возле речки Иллеры, а затем попав в окружение под Ульмом и капитулировав. Таким образом, из-за самонадеянности австрийского барона фон Лейбериха, русские войска остались с армией Наполеона один на один. А стратегическая инициатива оказалась в руках Бонапарта.

Австрийцы же, помимо всего прочего, не смогли удовлетворительно наладить снабжение наших войск. Зная обо всех наших неурядицах от своих шпионов, Наполеон собирался окружить и разгромить нашу армию на речке Инн возле Браунау. Но, Кутузов вовремя принял решение отступать от Браунау в сторону Ламбаха и Линца, а затем к Ольмюцу, чтобы соединиться с графом Буксгевденом и австрийцами, оставшимися в строю после разгрома барона Мака. В результате, наша армия проделала трудный марш в четыре с лишним сотни верст.

Наш отход прикрывал арьергард под командованием Багратиона. А между арьергардом и основными силами двигался отряд усиления под командованием генерал-лейтенанта Милорадовича. Пока наша армия, руководимая Кутузовым, отступала, арьергард вел бои прикрытия. Багратион и Милорадович проявили себя с самой лучшей стороны. Они не дали Наполеону возможности для окружения, сдержали кавалерию маршала Мюрата и нанесли французам болезненные удары возле Линца, у речки Энс, возле монастырей Мельк и Святой Флориан, а также при Амштеттене и у Санкт-Пельтена.

Благодаря успешным действиям арьергарда, Кутузов сумел не только вывести свою армию из-под угрозы окружения, но и сохранил ее в полностью боеспособном состоянии. Вот только солдаты очень устали от длительного перехода, да и, замысел Кутузова соединиться с основными силами сразу не воплотился, поскольку наш император Александр приказал срочно оборонять Вену, опираюсь на крепость у Кремса. И там мы одержали победу над французским корпусом Мартье, перебив 5 тысяч французов. Но, наши усилия оказались напрасными, поскольку австрийцы все равно приняли решение сдать Вену неприятелю. И из-за этого нам снова угрожало окружение.

И Кутузов вновь приказал отступать, а наш арьергард под командованием Багратиона снова должен был попытаться сдержать корпус Мюрата. Так и случилось сражение севернее Шенграбена. Арьергард Багратиона попал в окружение, но смог вырваться и присоединиться к основным силам нашей армии Кутузова возле Погорлиц. После чего уже все вместе, двигаясь через Цнайм и Брюнн, дошли наконец-то до Ольмюца, где и соединились со всеми остальными, с нашими и австрийцами. Ну а там, в Ольмюце, уже и состоялся тот смотр войск, который проводил наш император вместе с императором Австрии.

Дорохов выглядел удивленным, проговорив:

— Смотр я, разумеется, помню, как и многие другие события этой войны, в которых если и не участвовал, то слышал о них. Вот только я, пожалуй, не смог бы так гладко изложить последовательность и взаимосвязь военных действий, как это сейчас сделали вы. И потому, князь, я признаю ваш талант стратега. В штабе вы служите по праву. Но, вы так и не рассказали, почему же мы проиграли битву при Аустерлице?

— С этим все очень просто. Солдаты Кутузова сильно устали из-за того, что основное бремя военных действий легло именно на его армию. И он это понимал, предложив государю повременить с генеральным сражением. Ведь можно же было немного подождать, дав солдатам отдых, чтобы за это время армия эрцгерцога Карла Австрийского успела зайти французам в тыл, выйдя из Северной Италии. Да и Пруссия вот-вот собиралась вступить в войну, набрав уже армию в двести тысяч штыков. Но, государь решил иначе, пойдя на поводу у австрийцев и приняв их план сражения. К советам Кутузова не прислушались. А ведь он предупреждал о пагубности атаки без понимания расположения противника. И вот эта самая атака сыграла злую шутку. Когда наши войска устремились атаковать на флангах, французы ударили по центру, захватив Праценские высоты, что и решило исход сражения, поскольку, захватив центр, Наполеон ударил всеми силами сначала по левому флангу Буксгевдена, затем разбил правый фланг Багратиона.

Глава 20

Поднялись на крепостные стены мы с Дороховым вовсе не из праздного любопытства. К полудню в замок должен был прискакать связной курьер-фельдъегерь, который ежедневно доставлял пакеты с указаниями гарнизону Гельфа от командования французской армии. И мы собирались высматривать его в подзорную трубу, которую нашли в вещах покойного полковника Ришара. Время приближалось к полудню, и французский фельдъегерь должен был появиться с минуты на минуту.

К этому времени ежедневно покойный полковник Ришар обязательно составлял суточный отчет, чтобы отдать его курьеру взамен на пакет из штаба и письма. Пожалуй, это и была единственная здешняя «линия связи». К нашему счастью, никаких почтовых голубей в замке не водилось. Так что информацию о штурме срочно отправить не могли. Да и со слов Дорохова получалось, что всех, кто пытался покинуть замок во время атаки, надеясь удрать на лошадях, его бойцы успешно ликвидировали, предусмотрительно устроив засаду на единственной дороге, ведущей к воротам крепости.

Капитан Годэн сообщил нам актуальную диспозицию. И выяснилось, что ближайший французский оккупационный гарнизон размещен в двадцати пяти верстах от замка Гельф на северо-запад, в том самом Ольмюце, где императоры-союзники еще совсем недавно торжественно и блистательно проводили совместный смотр русских и австрийских войск перед Аустерлицким сражением. Но, сразу после проигранной битвы оба императора бежали вместе с остатками своих армий. Я же, попав в плен тяжелораненым, был оставлен умирать в доме мельника той частью французских войск, которая после своей победы возле Аустерлица двигалась на город Острау, находящийся от замка Гельф на расстоянии полсотни верст к северо-востоку.

Еще Годэн на допросе поведал интересные политические новости. Император Австрии сразу после поражения при Аустерлице объявил о выходе из Коалиции с Россией. И буквально со дня на день готовилось подписание сепаратного мирного договора между Австрией и Францией в Пресбурге при посредничестве тамошнего архиепископа. Пруссия тоже предала Россию, так и не вступив в войну против Наполеона, а, вместо этого, подписав в Вене договор, в котором Франция и Пруссия гарантировали друг другу нынешние владения и не возражали против их увеличения. Об этом Годэну сообщил полковник Ришар, получив за день до своей гибели через курьера еще и письмо от своего друга, занимающего высокую должность при штабе.

Сейчас в Острау тоже располагался французский гарнизон. А наши войска за это время отступили к границам России. Так что на помощь от своих мы с Дороховым рассчитывать никак не могли. Оказавшись в глубоком тылу армии Наполеона, нам предстояло решать, как же поступить дальше. Я предлагал немедленно выдвигаться на восток, чтобы попытаться добраться до своих, обходя, по возможности, населенные пункты. Дорохов же возражал против немедленного выдвижения, приводя доводы о том, что его бойцы очень устали, многие из них изранены и нуждаются в передышке, хотя бы на пару суток.

Конечно, я мог приказать срочно уходить из крепости, не теряя ни минуты времени. Вот только бойцов было жалко и мне. Переход нам предстоял трудный и зимний. И потому я согласился с Дороховым в том, что следует немного обождать, оставаясь в крепости, чтобы получше подготовиться к суровому холодному походу сквозь незнакомую местность. К тому же, перед отправлением нам необходимо было где-то отыскать лошадей, чтобы если и не ехать верхом, то, как минимум, везти на них припасы.

А в замке, кроме тех двух лошадок, которые катали бричку баронессы, никаких других не осталось, поскольку всех мобилизовали на войну, а последних запасных коней забрали французы. И отбить их не довелось. Тех двоих вольтижеров, которых послал Годэн верхом за помощью в сторону гарнизона Ольмюца, едва начался штурм, бойцы Дорохова убили из засады вместе с конями. В темноте при лунном свете солдаты целились неважно. И потому они сначала стреляли в более крупные конские силуэты, а уж потом добивали штыками всадников, вылетевших из седел.

С другой стороны, по причине изъятия лошадей у населения, можно было не опасаться, что кто-то из окрестных крестьян, слышавших накануне ружейную пальбу со стороны замка, быстро донесет об этом оккупационным властям. Да и вряд ли кто-нибудь из крестьян мог понять, что же на самом деле происходило в замке ночью. Ведь крепость стояла уединенно в стороне от крестьянского жилья. Могла же, например, баронесса устраивать фейерверк? Или же просто тренироваться в стрельбе вместе с гостями от безделья в качестве развлечения? Почему бы и нет? Неужели же какой-нибудь крестьянин в здравом уме потопает пешком 25 верст, да еще зимой, чтобы сообщить подобную новость властям в Ольмюце? У них и других забот хватает. Снаружи замка не разглядеть, кто там внутри за высокими стенами разместился и что делает. Тем более, что французский флаг над башней я приказал пока не спускать ради маскировки.

Нам же отсюда сверху видно далеко, особенно в оптику. Хоть трофейная зрительная труба в медном корпусе, разумеется, совсем не бинокль, а всего лишь монокуляр, но она, как я выяснил, обеспечивает вполне приемлемое увеличение. Пока Дорохов рассматривал свою саблю, я растягивал телескопическую конструкцию оптической трубы. И вскоре мне удалось заметить одинокого всадника, который приближался по дороге со стороны Ольмюца.

— Как прикажете поступить с курьером? — спросил поручик.

Я ответил:

— Как договорились. Впустить в крепость и захватить живьем вместе с лошадью. Причем, лошадь нам тоже нужна живой и здоровой.

Он сказал:

— Что ж, пойду проверю. Я уже распорядился, чтобы все подготовили.

— И не забудьте, поручик, убрать всех людей из первого двора и поставить у ворот часовых во французской форме из бойцов, понимающих язык противника, как они стояли там, обычно, у Годэна! — напутствовал я.

А Дорохов, уже спускаясь во двор по лестнице, бросил мне:

— Будет сделано, ротмистр!

Взглянув еще раз сквозь окуляр подзорной трубы с мутноватыми линзами на вражеского фельдъегеря и прикинув, что тому скакать по извилистой дороге, петляющей между полей, до ворот замка не менее километра, я тоже решил пойти вооружиться. На всякий случай. Пройдя по стене до другой башни, противоположной Охотничьей, я направился на ее третий уровень, где квартировал покойный полковник Ришар, тело которого, как и несколько десятков тел всех остальных, кто погиб при ночном штурме, снесли на конюшню, которая пустовала по причине отсутствия лошадей.

Похоронить всех погибших предполагалось во внутреннем дворе средней части замка, где находился господский особняк, окруженный садом. И этому саду предстояло в ближайшее время сделаться самым настоящим воинским кладбищем по той причине, что похоронные работы за пределами крепостных стен точно привлекли бы ненужное внимание жителей этой местности. Меня немного мучила совесть, что придется сделать столь мрачный подарок Иржине, загрязнив трупным ядом ее земельный участок. Но, выхода не имелось. Вывозить трупы за пределы замка я не собирался, решив, что в нашем положении маскировка превыше всего.

Вольтижеров, обороняющих замок, оказалась тоже, как и семеновцев, неполная рота. Причем, наши перебили далеко не всех из них. Двое французских солдат, дезертировавших и переодевшихся монахами, неожиданно обнаружились молящимися в замковой часовне. А еще несколько бросивших оружие оказались в винном погребе. Их нашли заправившимися винищем настолько, что поначалу по богатырскому храпу приняли за моравских партизан, переодевшихся в трофейную форму. Поэтому принадлежность пьяных к французской армии выяснилась не сразу, а только когда они проспались и протрезвели уже в камерах подземной тюрьмы. И теперь эти пленные вместе с моравскими арестантами начали в саду баронессы земляные работы, копая могилы под присмотром вооруженного конвоя.

Впрочем, та часть замка отделялась от первого крепостного двора еще одной высокой и глухой стеной с единственными узкими воротами. Потому я не беспокоился, что фельдъегерь, въехав в Гельф, что-то подозрительное увидит или услышит в первые минуты. А дальше это не будет иметь значения. Бойцы Дорохова его пленят, и дело с концом.

Комнаты, которые занимал Ришар, я оставил охранять своего денщика. Там находились ценные предметы. Не только деньги и украшения, но и карты местности, а также личная переписка полковника, в которой еще предстояло разобраться, поскольку многие сообщения были зашифрованы. И Степан Коротаев, вооруженный ружьем со штыком, помимо сабли в ножнах, встретил меня, стоя на посту возле двери, когда я вошел внутрь, чтобы прихватить пару красивых запасных пистолетов, принадлежавших полковнику и оказавшихся в его багаже. Когда мы с Дороховым наведались сюда в первый раз, чтобы провести обыск, я сразу приметил их.

Пистолеты, судя по всему, были весьма дорогие, о чем говорила серебряная отделка рукояток и ложи из красного дерева. К тому же, оба пистолета лежали в одном солидном футляре с золотыми вензелями, обтянутом черной кожей, из чего я сделал вывод, что оружие предназначалось больше для дуэлей, чем для войны. Оба пистолета казались абсолютно одинаковыми, а особенностью этих пистолетов оказалась нарезка внутри их стволов. По четыре нареза в каждом, закрученные по часовой стрелке. Передо мной находились этакие мини-штуцеры, похожие на аккуратные обрезы с вычурной отделкой. Недешевые побрякушки, однозначно. Впрочем, какая разница? Надо же мне с чего-то начинать знакомство с оружием этого времени?

Потому и начал, сказав Степану:

— Заряди-ка, братец, оба этих ствола.

Я с интересом наблюдал за тем, как Коротаев ловко проверил кремниевую пластинку в держателе курка, подтянув ее и закрепив винтом так, чтобы искры точно попадали на пороховую полку при ударе кремня о сталь. Потом Степан заложил в ствол пороховой заряд, не забыв и про затравку. Затем мой денщик забил пулю деревянным шомполом, постучав по нему своим кулаком вместо молотка короткими и уверенными движениями. Потом я взял первый из пистолетов, сунув его в двойную кобуру, закрепленную на широкой кожаной портупее, найденной здесь же, у Ришара. Следом пристроил и второй над первым. Мельком глянув в зеркало, подвешенное на стене, я нашел себя похожим на пирата, обросшего щетиной, с наброшенной на плечи лохматой медвежьей дохой и с двумя пистолями, торчащими из-под нее на груди друг над другом, рукоятками под правую руку. А когда я снова вышел на стену уже вооруженным, вражеский курьер как раз въезжал в распахнутые ворота замка.

К моему изумлению, встречать его вышел сам Дорохов, успевший переодеться в форму французского сержанта. Федор пошел навстречу фельдъегерю с таким расчетом, чтобы всадник остановился перед ним в том месте, где кончалась арка ворот. И в этот момент Дорохов проговорил приветствие на французском, явившееся условным сигналом. Услышав его, сверху, с балкончика надвратной башни, выходящего во двор, солдаты сбросили большое покрывало с грузиками, подшитыми к ткани по краям.

Таким нехитрым способом курьеру сделали «темную». Покрывало, которое упало сверху, оказалось настолько огромным, что в один момент накрыло своей плотной тканью не только всадника, но и его коня. И последний, потеряв ориентацию, дико заржал. А потом конь закружился на месте, пытаясь сбросить с себя неожиданную пелерину. Тут уже в ход пошли веревки с крючками на концах. Приготовленные солдатами заранее, они цеплялись за ткань, позволяя использовать любые движения всадника для ухудшения его же положения. Бойцы проворно забегали вокруг, натягивая веревки. И через пару минут всадник и его конь были обездвижены.

Глава 21

— Признаю, поручик, что вы продемонстрировали весьма оригинальный способ пленения противника вместе с конем, — похвалил я Дорохова, когда французского фельдъегеря, потерявшего пространственную ориентацию, бойцы уже вытащили из седла и отконвоировали в подземную тюрьму.

Федор улыбнулся, объяснив:

— Так у меня большой опыт имеется в подобных делах. Мы с Анатолем Курагиным и с Пьером Безруковым часто так развлекались в окрестностях Петербурга. Бывало, подкараулим какого-нибудь служивого в пригороде, сидя в ветвях дерева, нависающего над проезжей дорогой. Едет себе всадник по делам, да не замечает, что засада на дереве устроена. А мы как скинем покрывало с грузиками по краям на его голову, так он понять ничего не может, матерится, на месте кружится, и мы тут как тут, смеемся над ним и куражимся до упаду. Вот веселье, так веселье! Ну, я и решил здесь такой способ применить.

Хулиганом Дорохов был тем еще. Не зря его разжаловали в рядовые, а за дело, конечно. Но, в смекалке ему не откажешь. Соображает быстро и действует решительно, причем, по своей собственной инициативе. Характерно, что даже не стал он согласовывать со мной способ пленения неприятеля, понимая, что я бы засомневался и вряд ли дал добро на такое. Впрочем, что сделано, то сделано. С этой маленькой боевой задачей Федор справился отлично. А то, что он инициативный боевой командир, так это для меня даже к лучшему. Меньше головной боли, если подчиненный сам берет на себя выбор способов решения задач. Главное, что результат достигается.

Спустившись в темницу, я сразу приступил к допросу молодого курьера по имени Габриэль Кретиньян. Захваченный врасплох, он не успел оказать никакого сопротивления, потому почти не пострадал и выглядел вполне сносно, если не считать пары синяков на физиономии, которыми его наградили семеновцы по дороге в крепостную тюрьму. Пакет, который он привез в замок, оказался зашифрованным. Но, ключи к этому шифру я уже знал от Годэна, потому прочитать бумагу труда не составило.

В ней содержался приказ гарнизону замка принять на постой и оказать всяческое содействие отряду фуражиров. Было написано, что рота армейских снабженцев должна прибыть в крепость Гельф из Ольмюца уже к вечеру этого дня. И они рассчитывают на содействие гарнизона замка в деле отъема продовольствия и лошадиных кормов у местного населения. Это свидетельствовало о том, что со снабжением войск у французов дела обстояли совсем неважно, раз решили заняться экспроприацией в пользу армии по второму кругу.

Понятное дело, после Аустерлица коммуникации сильно растянулись, что представляло немалые затруднения для выстраивания логистики и продовольственного обеспечения армии. Разумеется, я стал расспрашивать об этом Кретиньяна. И он сообщил много всяких подробностей, хотя сам и не был снабженцем. Например, он сказал, что на каждую армейскую лошадь полагалось девять кило соломы, да еще и столько же овса в день! А в армии лошадей тысячи, и все хотят кушать. Да и десяткам тысяч солдат нужно обеспечивать ежедневный рацион. Так что перед французскими фуражирами стояли весьма непростые задачи.

Но, нам от этого было не легче. Возникала необходимость продумать собственные действия в отношении этих фуражиров. Заманчивым представлялось заманить их в замок и перебить, чтобы обзавестись трофейным транспортом. Ведь у фуражиров имеются и телеги, и лошади! Вот только, их же целая рота, а у Дорохова более или менее здоровых солдат, годных для боя и не получивших ранения, всего четыре десятка осталось. Справимся ли? Меня терзали сомнения. Но, Дорохов настаивал, что справится, говоря:

— Из фуражиров плохие бойцы. Это команды из инвалидов, которые не смогут долго сопротивляться. Впустим их во двор замка, да перестреляем со стен их командиров. Тогда остальные сами сдадутся.

Меня же заботило еще и то, что будет, если в Ольмюце хватятся курьера, которого мы задержали. Если верить Кретиньяну, то в этом городке Наполеон оставил довольно сильный гарнизон. Завершив допрос Кретиньяна я наконец-то собирался допросить виконта и баронета. Они по-прежнему томились за решетками, в то время, как Годэна уже препроводили под домашний арест в одну из башен. Но, едва я собрался приказать привести кого-то из местных аристократов-предателей, как в караулку подземной тюрьмы прибежала служанка Маришка, передав, что баронесса ищет меня по срочному делу.

Пройдя за служанкой, я нашел Иржину в ее особняке. Весь дом баронессы оказался перевернут вверх дном. А сама вдова, утирая слезы, стояла в будуаре посреди обломков дорогой инкрустированной мебели, картин, сорванных со стен, роскошной одежды, разодранной и раскиданной на полу. В воздух сквозняк поднимал пух из вспоротых перин и подушек, который напоминал снег. Увидев меня, женщина сразу пожаловалась на беспредел:

— Мало того, что эти мерзавцы сломали всю мебель, побили стекла и зеркала, испортили мой гардероб и уничтожили коллекцию вин в погребе, так они еще украли фамильное серебро и вещи моего покойного мужа! А что им не было нужно, то они безнадежно испортили! Это же какие-то варвары! Сделай что-нибудь, Андрэ! Даже не знаю, как я теперь дальше жить буду после такого ограбления! Теперь я понимаю, как, должно быть, чувствовали себя люди из знатных фамилий во время революции во Франции!

Я обнял ее и поцеловал. Потом, дождавшись, когда Иржина немного успокоится, выйдя в сад, перерытый свежими могилами, в которые уже начали складывать покойников, я обратился к бойцам и к арестантам:

— Семеновцы! За несколько последних дней вы избежали гибели в битве при Аустерлице, совершили геройский марш по моравским лесам и одержали славную победу, взяв этот замок. Вы победили противника, превосходящего числом. И здесь вы получили то, что заслужили по праву победителей. Потому вчера я закрыл глаза на ваш разгул. Но сегодня я, как ротмистр гвардии нашего императора Александра, своей властью не допущу более грабежей и нарушений дисциплины. Все, что украли, надлежит вернуть законной хозяйке. И предупреждаю, что те, кто вернется к мародерству с этой минуты, будут безжалостно расстреляны перед строем.

Это же касается и вас, которые выдают себя за моравских партизан, хотя, на самом деле, вы являетесь обыкновенными дезертирами из австрийской армии, пустившимися в разбойные приключения. По причине вашего неумеренного пьянства я приказал арестовать вас. Но теперь, когда вы протрезвели, даю вам выбор между немедленным расстрелом и возвращением к воинской службе. Только уже под моим командованием. Подобный выбор, перейти на мою сторону, предоставляю и пленным французам, поскольку пленников содержать в походе мне не на что. Кто хочет жить, добро пожаловать в наш отряд!

Положение складывалось такое, что ради пополнения личного состава я готов был взять к себе этих так называемых «партизан», которые представляли собой обыкновенную банду. Но, поскольку Федор Дорохов зарубил их предводителя, организованной банда быть перестала. А без организации каждый из них по отдельности угрозы не представлял, тем более, что они прекрасно понимали, что деваться особо и некуда. Потому присоединиться к нашему отряду в качестве рядовых солдат было для них лучшим выходом. Ведь я пообещал оформить их добровольцами, простив все преступления, совершенные ими до этого.

Быстро осознав, что им, по сути, предлагается амнистия, каждый из моравов ответил мне согласием. И наш боевой отряд пополнили 25 здоровых новобранцев, умеющих обращаться с оружием, за плечами которых имелся опыт службы в армии Австрии. Прежде, чем решились дезертировать, они участвовали в боевых действиях. Ведь дезертировали они уже после поражения при Аустерлице. И причиной их дезертирства, как они утверждали, явилось то, что их император переметнулся на сторону Наполеона.

Будучи уроженцами этой самой местности, в которой мы сейчас находились, моравы очень даже годились и в проводники. Так что кадры показались мне весьма ценными, несмотря на все их выходки. Впрочем, кроме разорения особняка баронессы и ее винного погреба, они не сотворили ничего ужасного. В сущности, только их предводитель был настоящим отмороженным бандитом, но он уже нашел смерть от руки Дорохова. И мне представлялось, что остальные вполне способны исправиться, сделавшись солдатами русской армии.

Конечно, в замке Гельф в моем распоряжении имелся лишь небольшой сводный отряд, численность личного состава которого, даже со всеми моравскими добровольцами, не дотягивала до полнокровной роты. 43 здоровых семеновца, 25 моравов, поручик Дорохов и я сам — вот и весь личный состав, готовый к бою. Впрочем, этого количества бойцов хватит, чтобы быстро победить французских фуражиров, тем более, если сможем застать их врасплох. Во время штурма замка отряд понес урон, потеряв несколько человек убитыми. Имелись еще и тяжелораненые: семь семеновцев и четверо моравов. Но, эти когда еще поправятся? Да и выздоровеют не все, понятное дело. Ведь с медициной и лекарствами тут совсем хреново.

Хотя, отдельные специалисты-медики и в этом времени уже все-таки имеются, как, например, тот французский хирург, который сделал мне операцию после ранения. Но, такие профессиональные врачи, как Доминик Ларрей, способные эффективно лечить даже скудными и примитивными средствами, здесь редкое исключение. И мне, разумеется, очень повезло, что попал к этому выдающемуся хирургу. А мог бы легко угодить к какому-нибудь мяснику-эскулапу, которых тут большинство, и которые вносят пациентам инфекцию в раны, не моя рук и не стерилизуя инструменты перед операциями.

Так что с излечением наших раненых вопрос оставался открытым. Во всяком случае, на быстрое возвращение их в строй рассчитывать не приходилось. Положение усугублялось тем, что никакого медика в отряде не имелось. И, разумеется, меня сильно обрадовало внезапное открытие, которое я сделал, допрашивая баронета Влада Берковского. Оказалось, что он несколько лет учился на врача в Вене прежде, чем вернулся в родные края по причине того, что отец его умер. Вступив в права наследства, Влад собирался жениться на Брониславе, которую знал с детства.

С окровавленной повязкой на шее, со взъерошенными волосами и бакенбардами, в грязном камзоле и с немытым лицом, на которое налипла копоть от факелов, выглядел баронет неважно. На мой вопрос, что же заставило его перейти на сторону французов, он сбивчиво ответил:

— Поверьте, князь, я и не собирался переходить на их сторону… Просто такая возникла неразбериха из-за нападения на крепость… Все перепугались… Я даже не понимал поначалу, кто это напал и почему… Когда виконт предложил мне сопутствовать ему в деле освобождения французских офицеров из темницы, я согласился опрометчиво, не подумав о последствиях… Я признаю свою ошибку… Мною двигало, скорее, ребячество…

Я перебил:

— Ничего себе ребячество! Да вы чуть не убили меня мечом!

Он возразил, потупив взор:

— Но, не убил же. И даже не поранил. А вот вы порезали мне шею достаточно сильно. Хорошо еще, что не задели крупные кровеносные сосуды. Но, рана под подбородком все равно довольно глубокая и болезненная.

Я сказал:

— Так вам и надо за это ваше «ребячество»! Господа благодарите, что хоть живы остались, а то я мог бы вас и насмерть зарубить в тот момент. Надеюсь, Влад, вы понимаете, что совершили преступление, выпустив пленных и подняв руку на офицера русской армии?

— Помилуйте, князь Андрей! Все это получилось случайно из-за того, что я выпил лишнего, а виконт Леопольд сбил меня с толку… Я же мирный человек, совсем необученный воинскому искусству, — проговорил он.

— Какой же вы мирный, если с мечом в руках на людей кидаетесь?

— Простите меня. Это была сущая глупость с моей стороны, — пробормотал Влад.

Он пытался меня разжалобить, но, я был непоколебим, твердо проговорив:

— Преступлением подобная глупость называется. И теперь я вижу для вас лишь один единственный выход. Это искупление кровью своей вины. И, если вы добровольно вступите в наш боевой отряд, то, возможно, я прощу вас со временем.

Глава 22

Влад побледнел, когда перспектива стать участником боевых действий отчетливо встала перед ним, и, посмотрев на меня удивленно, пробормотал:

— Но, князь, помилуйте! Даже если я соглашусь на такое, то от меня все равно мало пользы. Я и стрелять почти не умею. Разве что пару раз вместе с отцом на охоту выезжал в совсем юном возрасте. Какой вам от меня толк? Я буду в отряде лишь обузой…

Я снова перебил его:

— Не будете. Я не собираюсь заставлять вас ходить в атаку. И предлагаю вам, всего лишь, службу военного лекаря. С этим, надеюсь, вы справитесь, раз в Вене медицине учились не один год?

Он поднял глаза, взглянув уже с некоторым интересом, и проговорил:

— Иными словами, вы предлагаете мне не воевать, а лечить раненых?

— Вот именно, — сказал я.

И добавил:

— Заодно попрактикуетесь. Отработаете методики лечения в военно-полевых условиях, так сказать.

— Это меняет дело! Я согласен! — сказал он, а в его глазах я прочитал уже настоящую заинтересованность.

Я внимательно наблюдал за его реакцией, хорошо понимая, что если у человека имеется настоящее призвание к медицине, то он будет использовать любые возможности, чтобы вернуться в профессию.

А он внезапно признался:

— Я же так и не выучился на врача. Всего три курса прошел до того, как мой отец скончался. Меня известили, когда он уже при смерти находился. Я срочно приехал из Вены, все бросил и примчался, но не успел застать его живым. Схоронил родителя, а пока вступал в наследство, война разыгралась. Вот я в имении и застрял.

— Отчего же ваш отец умер? — поинтересовался я.

— Грудная жаба его мучила много лет, а еще и простудился. Умер в горячке от удушья.

— Понятно. Скорее всего, пневмония на фоне стенокардии, — констатировал я.

— Что-что? — не понял Влад терминов.

— Острое инфекционное заболевание легких на фоне сердечной недостаточности. Вот что, — попробовал объяснить я более доходчиво.

Баронет вытаращился на меня, спросив:

— И вы, князь, тоже на врача учились?

— Было дело, — сказал я, не слишком покривив душой, поскольку и правда сначала готовился строить карьеру в сфере медицины, а не идти в военные, как настаивал отец.

Когда мать у тебя старшая операционная медсестра, а отец — подполковник войск РХБЗ в отставке, то и от того и от другого родителя чего-нибудь нахватаешься вольно или невольно. И в моей юности имелись периоды, когда влияние со стороны мамы перевешивало. Вот и подумывал в восьмом и в девятом классах всерьез о том, чтобы медиком стать, как мама. Даже в медицинском колледже проучился после 9 класса два года. Только понял, что все-таки не мое это занятие. Медик и боксер плохо во мне уживались. Зато в военное училище РХБЗ потом без проблем поступил. Химию, помнится, сдал на «отлично». Так и пошел по стопам отца, сделавшись лейтенантом и заместителем командира роты тяжелых огнеметных систем, пока там, на ЛБС, меня не разнесло вражеской ракетой, отправившей мое сознание прямиком сюда… Достали их наши «Тосочки» так, что «Хаймерсы» не пожалели…

— А инфекционное заболевание это какое? — спросил Влад, сбив поток моих воспоминаний.

— Удивительно, что вас даже таким основным понятиям не научили! — воскликнул я. И объяснил:

— Инфекционное заболевание — это такая зараза, которая вызывается проникновением в человеческий организм разнообразных вредоносных микроорганизмов. Всяких там микробов: бактерий и вирусов.

— Похоже, у вас, князь, более глубокие познания в медицине, чем у меня, — пробормотал он. И добавил:

— Про наличие микроскопических организмов я знаю. Их существование доказано больше века назад Левенгуком с помощью микроскопа. Но, наличие микробов в выделениях больного считается вторичным явлением по отношению к причине заболевания. Ведь теория о самозарождении известна со времен Аристотеля. А теория Гиппократа о миазмах, предложенная этим великим врачом еще в V веке, служит основой современной медицины. Разве у вас в России врачей сейчас учат по-другому?

Баронет выглядел заинтригованным. И я понял, что снова сболтнул лишнего, выдав информацию из будущего. Вспомнив, что смена миазматической теории на инфекционную произойдет только после открытий Луи Пастера, а до этого еще долго, примерно лет пятьдесят, мне пришлось выкручиваться, что-то сходу выдумывая.

— А я, знаете ли, некоторое время обучался у одного профессора, которого в официальной медицине считали чокнутым чудаком, а, на самом деле, он был гениален, предлагая новые идеи и методы. Жаль, что умер уже тот старик, а его труды так и не сделались известными. Так вот, все, чему он меня учил, находило практическое подтверждение. И, если бы я предпочел делать карьеру не на военной службе, а в медицине, то сотворил бы в науке настоящую революцию, — сказав так, я подумал, что, действительно, могу подстегнуть прогресс еще и в медицине! И потому добавил:

— Впрочем, возможно, я еще вернусь к этому. Ибо спасать людей надо уже сейчас, а та медицинская теория, которой обучают не только в Вене, а и в других местах, безнадежно устарела. Потому, уверяю вас, что вот эти самые микроорганизмы являются причинами болезней.

— Почему я должен верить в эту теорию вашего неизвестного профессора, которого, как вы сами сказали, официальная наука считала чокнутым? — спросил Влад с сомнением в голосе.

Я ответил достаточно жестко:

— Потому, что я не только командир отряда, но еще и ваш начальник по медицине. И я, как ярый сторонник инфекционной теории, настоятельно попрошу вас мыть руки с мылом перед осмотром больных, а перед операциями — еще спиртом тщательно протирать. Хирургические инструменты от вас потребуется каждый раз тщательно стерилизовать с помощью кипячения их в кастрюле. Такие у меня будут для вас требования.

Он взглянул на меня по-прежнему удивленно, но проговорил спокойно:

— Хорошо. Я приму их. Но, я признаю ваше главенство по части медицины только в том случае, если вы сможете зашить мою рану. Я по-прежнему теряю кровь…

Он и вправду был бледен. И мне пришлось шить по живому. Иглы, к счастью, нашлись. Швейные, ну ничего: прокалил их на огне, чуть искривил, и порядок. Шелковые нитки тоже имелись. Еще пришлось хороший французский бренди, найденный в апартаментах покойного полковника Ришара, применить на пациенте не только наружно, для обеззараживания, но и внутренне, заставив баронета принять изрядную порцию в качестве анестезии. К счастью, навык оказания подобной помощи у меня имелся еще с тех пор, как мой младший брат Павлик сильно порезался стеклом.

Дело было на каникулах, когда я закончил первый курс медицинского колледжа. Бегая на даче, Павлик вовремя не затормозил, влетев в застекленную дверь веранды и сильно распоров себе руку от кисти до локтя. Мать тогда осталась в городе на дежурстве, отец с соседом уехал на рыбалку, а скорая до нашей дачи всегда добиралась не меньше, чем часа полтора. И я сам в тот раз впервые решился наложить шов. Правильно, кстати, все сделал. Меня потом взрослые похвалили. А потом еще не раз приходилось. На передовой тоже…

Так что и на этот раз я справился без проблем. А баронет оказался не совсем изнеженным. Сжал зубы от боли, но не кричал. И я благополучно зашил ему шею под подбородком в том месте, где сам же и порезал. Потом, после всех манипуляций и выпитого бренди, Влад задремал, а мне пришлось идти допрашивать виконта.

Он забился в дальний угол камеры и глядел на меня волком. Отперев решетку, я выкрикнул фразу из старого мультфильма про кота-пацифиста и хулиганистых мышей:

— Леопольд! Выходи, подлый трус!

Впрочем, сказанное по-русски он не понял, а зашевелился лишь после того, как я повторил фразу на французском.

— Я не трус! Я не боюсь вас! — возмутился толстяк, пытаясь хорохориться, но, в то же время, со страхом в глазах задержав взгляд на рукоятках моих трофейных пистолетов, торчащих из-под дохи и зловеще поблескивающих вычурной серебряной отделкой в свете масляной лампы, которую я держал в левой руке перед его лицом.

— Ничего, еще успеете испугаться, когда пытать станут, а потом солдаты на расстрел потащат, — подначил я.

— Не понимаю, за что мне такие страшные кары! — пробормотал он уже совсем другим тоном, с дрожью в голосе.

Я еще надавил, воскликнув:

— Ах, вот как! Значит, не понимаете, виконт? А не вы ли выпустили пленников и покушались на мою жизнь?

— Это не я. То есть, я участвовал, не отрицаю, но это Влад меня подговорил, — попытался Леопольд «перевести стрелки» на баронета.

— Вы все врете. Сам Влад и слуги указали на вас, как на вожака этого заговора, — сказал я.

Он «поплыл», промямлив:

— Я признаю вину, но клянусь, князь, это был не заговор, а дурацкая пьяная выходка, не более того. Вино у баронессы оказалось уж очень опьяняющим. А когда я пьяный, то себя не помню и плохо соображаю, совершая всякие глупости. Черт меня дернул на такое…

— Да уж, пьянство до добра не доводит. Пить надо меньше, — перебил я. Потом задал вопрос на другую тему:

— Почему у вас козел выгравирован на перстне? Вы что, убежденный сатанист?

— Вовсе нет, я католик. А козел символизирует мой родовой герб, — пробормотал Леопольд.

— Хм, значит, козлы у вас в роду — это обычное дело? — усмехнулся я.

Он ответил, сверкнув своими маленькими поросячьими глазками:

— Не разбираетесь вы в геральдике Европы, хоть и князь. У нас в Чехии козел считается символом предводителя.

— Предводителя других козлов? — подтрунил я.

Но, Леопольд проигнорировал мой выпад, сказав:

— У нас козел издревле означает воплощение жизненной силы решительных земледельцев, способных постоять за себя.

— С помощью рожек? — вновь усмехнулся я.

А виконт, поняв наконец-то мой сарказм, опустил глаза и замолчал.

Мне же, наоборот, нужно было его разговорить, потому, напрягая память, доставшуюся мне в наследство от настоящего князя, я попытался объяснить:

— У нас в геральдике России козлы и козы тоже имеются. Например, на гербе Твери — козел, а на гербе Самары — коза. Такое изображение символизирует силу характера, упорство и несговорчивость. Так что трактовка этого символа далеко от вашей не ушла. Я же, признаться, опасался иного. Это же и символ тех, кто поклоняется сатане. Потому, увидев ваш перстень, я подумал, что вы из сатанистов. А ваш поступок только укрепил меня в этом подозрении.

Леопольд снова поднял на меня глаза, перекрестившись и сказав:

— Поверьте, князь, я добрый католик и никому зла не желаю. А в своих безумных действиях раскаиваюсь. Отпустите меня. И я обещаю сразу же уехать в свой замок и сидеть там под добровольным домашним арестом до окончания всей этой войны.

— Замок у вас есть, говорите? А что он собой представляет? — заинтересовался я.

— У меня получше, чем этот полуразрушенный Гельф. Я владею добротным замком и хорошо укрепленным. С большими запасами в подвалах. Почти неприступная крепость, в которой мои предки не один раз выдерживали осады. Здешов-Козел называется, — поведал Леопольд.

— И где же расположен ваш замок? — спросил я.

— В горах. В дне пути на лошадях к юго-востоку отсюда, — ответил виконт.

Мой интерес был совсем не праздным. Я думал о том, что раз у проштрафившегося виконта имеется собственный замок, то необходимо использовать это обстоятельство с выгодой. Одно дело выходить из Гельфа с отрядом, фактически, в никуда. И совсем другое — двинуться целенаправленно из одной крепости в другую. Тем более, что и путь не слишком далекий. А юго-восточное направление меня вполне устраивало, хотя бы тем, что там, если верить Годэну, не стояли французские гарнизоны. Ну и поближе к границам Российской Империи все-таки продвинемся.

А в крепости виконта можно будет не только подкрепиться и отдохнуть, но и отбиться от неприятеля, если французы пошлют за нами погоню. Потому я предложил Леопольду, в качестве искупления его вины за совершенное преступление, проводить нас в свой замок и принять там на правах радушного хозяина, обеспечив отряд всем необходимым за свой счет. Выслушав мое предложение о том, как можно сгладить свою вину, Леопольд согласился, а я перевел его из темницы под домашний арест, обработав рубленую рану на его боку. Впрочем, на его толстом теле пострадал от сабельного удара лишь слой подкожного жира, что не представляло особой опасности для здоровья.

Глава 23

Разобравшись с арестованными и наметив маршрут выдвижения отряда, я поспешил сообщить его Федору Дорохову. Но, поручик не слишком обрадовался, проговорив:

— Разумеется, дело ваше, князь, но я бы этому Леопольду не доверился. Предать может жирный боров в любую минуту. Рожа у него хитрая. Да и неизвестно, что лучше для нас: побыстрее уходить или остаться в этой крепости на какое-то время. Тут все же можно держать оборону.

Я возразил:

— Оставаться невозможно, поручик. Стены Гельфа с прорехами, через которые вы же сами своих солдат и провели внутрь.

Но, Федор привел свои доводы:

— Об этих прорехах не все знают. К ним подняться тоже не так просто, надо карабкаться по горной круче. Нас моравы провели по козьей тропе. Без проводников солдаты там не прошли бы. Сперва мы поднялись к той части замка, которая совсем заброшена после пожара, а оттуда, отвалив всего пару камней, пролезли через пролом в бывший пороховой погреб, взорвавшийся при том старом пожаре, в результате чего с той стороны в нижней части стены образовались дыры, скрытые за выгоревшей цитаделью. Их потом камнями закидали, но не плотно. И моравы наши об этом знали, поскольку двое из них работали у покойного здешнего барона каменщиками, когда барон находился еще в добром здравии, пытаясь ремонтировать этот замок. За этими моравами мы просочились в нужном месте и поднялись на стены. Для французов получилась неожиданность из-за того, что они плохо осмотрели заброшенную часть замка, не заметив такое уязвимое место и не выставив там караулы. И потому успех сопутствовал нам. А мы сейчас про эти прорехи знаем. У меня возле всех прорех солдаты уже поставлены. Да и завалить дыры в стенах можно наглухо камнями и землей довольно быстро, если постараться.

На это я сказал:

— И все равно, даже если дыры в стенах заткнуть, Гельф не выдержит осаду. Во-первых, в крепости мало припасов. Во-вторых, у нас нет артиллерии. Из замка вывезены все пушки, даже самые старые. И что мы станем делать, когда французы подтащат сюда свою батарею и ударят ядрами по стенам?

— Пожалуй, будет плохо наше дело, — все-таки согласился Дорохов. И тут же добавил:

— Но, я не думаю, князь, что на переходе риск меньше. На марше пехотинцы весьма уязвимы для противника. Если против нас французы пошлют кавалерию, то шансов у нашей пехоты противостоять всадникам на открытом месте будет слишком мало.

Я сказал:

— Потому нам надлежит уходить быстро, до того, как кавалерию французы за нами пошлют. Вот фуражиров их встретим сегодня, как полагается, захватим лошадей и телеги, да в ночи тронемся в сторону крепости Здешов-Козел. А если завтра и вышлют сюда кавалерию, так только не раньше, чем к полудню. У французских тыловиков дисциплина неважная. Курьер сказал мне, что, если он не вернется сегодня, то на поиски из городка только завтра конных жандармов отправят. Как я понял, в Ольмюце на все происшествия с некоторой задержкой реагируют. Надеюсь, поручик, у вас уже все готово к встрече вражеской фуражной команды?

Он кивнул:

— Готово, князь. Можете не сомневаться. Стрелки расставлены на стенах и башнях. Я приказал им, чтобы тихо лежали и не высовывались пока без моей команды. Противника постараемся не спугнуть.

— Уж постарайтесь, поручик! И наблюдение за дорогой усильте, чтобы не проворонить неприятеля, — сказал я и, посмотрев на солнце, положение которого на небе оставляло мне еще немного времени до прибытия фуражиров, зашагал в сторону особняка хозяйки Гельфа.

Надо было известить вдову, что в стенах ее крепости скоро ожидается новый бой с французами, и что в дорогу нашему отряду понадобятся припасы. Я понимал, что баронесса после нашего пребывания, фактически, останется обобранной до нитки, но, другого выхода не имелось, как только экспроприировать провизию для солдат у нее.

Я нашел баронессу на первом этаже ее дома, посреди просторного холла, когда она давала указания слугам. После того, как я успокоил ее, обняв и поцеловав в разгромленном будуаре, Иржина явно взяла себя в руки. От ее слез не осталось и следа. Она подавила в себе растерянность и снова выглядела уверенной в себе хозяйкой замка.

Глядя на ее красивое лицо, я думал о том, что Иржина, пожалуй, особа неординарная. И дело совсем даже не в ее внешних данных, которые, впрочем, были весьма хороши, а в том, что она отличалась от других женщин, собравшихся в замке, гораздо большей эмоциональной устойчивостью и смелостью. Эти качества она продемонстрировала в экстремальной ситуации, не испугавшись ни стрельбы, ни звона сабель. А когда все другие дамы запаниковали, она одна сохранила самообладание и привела помощь.

Еще она не боялась ни темноты подземелья, ни даже крыс, которые в той подземной темноте обитали. Вот только, я пока не понимал, это с ее стороны такая бравада, чтобы мне понравиться? Или же она настолько смелая сама по себе? Одно я знал точно: такую женщину я не встречал никогда раньше.

Пройдя внутрь особняка, я видел и то, как стараются ради своей хозяйки слуги. Они не роптали, а трудились с энтузиазмом, чтобы ликвидировать в кратчайшие сроки недавний разгром: выносили обломки мебели в большой сарай, стоящий недалеко от дома под самой крепостной стеной, подметали и мыли весь дом, загаженный во время штурма и разграбления. Януш вместе с конюхом пытались приладить на место входную дверь, сорванную с петель. Беата, Маришка и другие служанки вооружились вениками и швабрами. Похоже, все они очень уважали свою хозяйку. Да и она, надо признать, четко ставила задачи и распоряжалась деликатно, не повышая голоса и не позволяя себе никаких обидных слов в отношении своих работников.

— Что-то еще произошло? — спросила меня Иржина, удивленно уставившись на мои пистолеты.

— Пока нет, но, возможно, скоро произойдет. Я пришел, чтобы предупредить вас… — проговорил я.

Но, она перебила:

— Тогда лучше не здесь. Давайте пройдем в мой кабинет и поговорим там.

Прилюдно, конечно, мы продолжали общаться на «вы», но, оказавшись наедине, когда Иржина закрыла за собой на ключ двери своего кабинета на втором этаже особняка, она обратилась ко мне совсем по-другому:

— Андрэ, милый, что случилось?

— Не знаю даже, как тебе сказать, — начал я.

Женщина насторожилась, а я все-таки решился сказать ей правду:

— Иржина, дорогая, сюда направляется целая рота французских фуражиров. И наш отряд даст им бой. Скоро в замке снова будет небезопасно. Потому прошу тебя поскорее перевести всех своих родственников и слуг из Охотничьей башни во внутренний двор. Укройтесь пока здесь, в особняке. Тут, за высокой стеной, вы будете в относительной безопасности. Надеюсь, что боевые действия ограничатся первым замковым двором. Но, на всякий случай, закрой ставни на окнах и предупреди всех своих, чтобы не вздумали во время боя высовываться наружу. Шальные пули не спрашивают, кого убивать.

— Андрэ, я не совсем глупа и понимаю степень опасности при военных действиях. Все-таки я дочь генерала и вдова полковника, — проговорила она, горделиво вздернув свой хорошенький носик и поправив тонкими пальцами золотистый завиток волос, упавший на левую бровь. При этом, она взглянула на меня настолько кокетливо, что ничего иного, кроме того, чтобы снова заключить ее в объятия и поцеловать, мне не оставалось. Но, дальнейшее наше общение прервал стук в дверь.

Когда я открыл, на пороге стоял Тимоха, денщик Дорохова. Он взволнованно доложил:

— Ваше высокоблагородие, на дороге замечены французские фуражиры!

Поднявшись на башню следом за Тимохой, я застал там поручика, разглядывающего в подзорную трубу длинную вереницу французских всадников и телег, которая неспешно, но неумолимо приближалась к Гельфу. Я забрал трубу у Федора и тоже взглянул через оптику. Военные снабженцы ехали беззаботно. Во всяком случае, никто из них не держал оружие в руках. Их, похоже, совсем не насторожило даже то обстоятельство, что фельдъегерь не прискакал обратно в Ольмюнц до их выезда оттуда.

Впрочем, сам этот фельдъегерь Габриэль Кретиньян дал показания, что с курьерами, вроде него, довольно часто случаются всякие недоразумения. То лошадь на всем скаку ногой влетит в дорожную рытвину и перевернется вместе со всадником, то просто ногу подвернет и захромает, то седок, желая сократить путь и разогнавшись, о какую-нибудь ветку ударится и пролежит без сознания какое-то время, если совсем не убьется, то, бывает, пригласят курьера в пункте назначения к обеду какие-нибудь начальники, которым не откажешь, то у любимой женщины фельдъегерь задержится да еще и заночует… Короче говоря, с дисциплиной неважно у тыловых французских курьеров. И фуражиры, разумеется, об этом знают. Потому и не заподозрили неладное, тронувшись в путь вовремя, чтобы успеть в Гельф к закату, как и предупреждали в том самом курьерском послании.

Я смотрел на движение лошадиной колонны, думая о том, что армия этого времени, начала XIX века, не способна вести боевые действия без большого количества лошадей. Причем, наличие выносливых лошадей важно не только в кавалерии, для разведки и курьерской службы, но и для снабжения. Лошади тут пока единственный сухопутный транспорт. На лошадях здесь везут для армии буквально все: оружие, боеприпасы, амуницию, продовольствие. И, если с лошадьми по каким-то причинам начинаются проблемы, например, происходит падеж из-за какого-нибудь конского заболевания, и их не хватает, то и армия становится неэффективной, лишаясь не только ударной силы кавалерии, но и подвоза всего необходимого.

Воспоминания князя Андрея вместе с моими собственными подсказывали мне, что после революции во Франции королевская интендантская система была сломана. И в новой революционной армии каждая рота выдвигала свою фуражную команду из десяти бойцов, которыми командовал унтер-офицер. Эти солдаты имели задачу объезжать окрестности ротного военного лагеря, производя разведку припасов у местного населения. После чего революционные фуражиры должны были не отбирать продовольствие, а покупать его по честной цене, расплачиваясь деньгами из ротной кассы. А если денег не имелось, то унтер давал расписку. Народу последнее не нравилось, поскольку государство потом оплачивало такой армейский вексель далеко не всегда. Чиновники частенько придирались к ошибкам в подобных документах, а крестьяне были людьми неграмотными, не имеющими возможности тщательно проверить на месте текст бумажки.

Но, такие правила действовали только в самой Франции. За ее пределами французские фуражиры припасы у местного населения просто нагло конфисковывали без всякой компенсации. Конечно, Наполеон, придя к власти после всех революционных событий, старался преобразовать армейские тылы, приказав создавать оперативные склады, а фуражиров выделять из состава войск не в отдельные временные команды, а в самостоятельную тыловую обозную службу. Правда, Бонапарт приказал направлять в фуражиры самых неважных бойцов: выздоравливающих раненых, нарушителей дисциплины, попавшихся на мелких преступлениях, паталогических трусов и прочих мало пригодных к бою солдат. Конями обоз комплектовался тоже отнюдь не боевыми, а крестьянскими, непригодными для лихой кавалерийской скачки.

Прошлая система войскового снабжения армии королевской Франции строилась на принципе «пяти переходов». Королевские интенданты, создавшие ее, считали, что нельзя войскам удаляться от ближайших складов более, чем на пять дневных переходов без риска остаться без припасов к решающему моменту сражения с неприятелем. Подобную систему внедряли у себя и другие монархии Европы, но Наполеон отверг доминирование прежнего порядка, поскольку во время быстрых наступлений французских войск на значительные расстояния требовалось создание передовых баз армейского снабжения в короткие сроки. И фуражиры должны были оперативно решать эту задачу.

Глава 24

В фуражной колонне неприятеля в подзорную трубу я сразу насчитал десять фургонов, крытых тканью, похожей на парусину и оснащенных большими деревянными колесами, которые тащили четверки крупных лошадей. Подобный гужевой транспорт здесь использовали в качестве фур, на которых можно было перевозить до полтонны груза. Солдаты-обозники не только ехали верхом, но и вели за собой запасных лошадок. И на каждой лошади я заметил большие кожаные сумки для поклажи, перекинутые через спину животного на каждый его бок. Пока они висели пустыми. Но, поклажи в них, разумеется, можно впихнуть немало, нагрузив любую из лошадей до сотни килограммов. Фургоны и вьючные лошади этого отряда могли за один раз увезти многие тонны провизии. И, судя по всему, намерения у французских тыловиков обобрать всю округу, используя Гельф, как свою базу, имелись самые серьезные.

Солнце клонилось к закату, когда обозники достигли замка. Ничего необычного снаружи они не заметили, спокойно двинувшись по деревянному предвратному мосту к приветливо распахнутым воротам, по двум сторонам которых замерли караульные, переодетые в форму противника. Эти наши солдаты, ряженые в форму неприятеля, знали французский. Чтобы акцент не выдал их, им надлежало отвечать на любой вопрос фуражиров, если таковые последуют, односложно: «Нам приказано не разговаривать на посту». Так мы с Дороховым их проинструктировали. А на самой надвратной башне по-прежнему развевалось французское знамя, которое по моему приказу и не снимали ради маскировки.

В это же время наши стрелки, зарядив ружья, затаились на стенах, целясь во двор. А сам Дорохов, снова переодевшись в форму французского сержанта, как и при встрече курьера до этого, храбро вышел навстречу неприятельскому каравану. Встав посередине первого замкового двора, куда въезжали на своих неторопливых лошадках фуражиры, он приветствовал их по-французски. И его французский был безупречен, словно поручик родился и вырос в Париже.

Бледный худой интендант чахоточного вида в очках и со знаками различия пехотного капитана, гарцующий на тощем гнедом жеребце впереди всей процессии, внимательно посмотрел на него, остановив коня и задержав взор на окровавленной повязке, закрывающей рану на лбу Федора, и торчавшей из-под высокого черного кивера. Потом командир фуражиров, кашлянув, обвел взглядом своих карих глаз двор, внимательно рассматривая свежие выбоины, оставленные пулями во время штурма на кирпичах хозяйственных построек, и неожиданно спросил, оказавшись все-таки достаточно наблюдательным:

— Сержант, у вас на повязке проступает кровь. Я вижу на стенах свежие следы от пуль. А двор кое-где присыпан чистым песком. Здесь что, недавно произошла какая-то стычка с неприятелем?

— Да, небольшая стычка была накануне. Местные моравские разбойники попытались в темноте проникнуть в замок сквозь пролом в стене, но мы разгромили их. Многих пленили, — нашелся Дорохов.

— А где комендант этой крепости полковник Ришар? — задал следующий вопрос командир сводной роты фуражиров.

— К сожалению, произошло несчастье. Полковника тяжело ранило моравской пулей, он лежит без памяти, — соврал Дорохов.

— А где капитан Годэн? — поинтересовался интендант.

— Он у себя и пьян в стельку. Сильно перебрал, когда хозяйка замка открыла нам винный погреб по случаю избавления от разбойников, а с утра еще добавил, — продолжил Дорохов свою линию дезинформации противника.

— Ничего, сержант, пошлите за ним, — велел командир фуражиров. Он закашлялся, но тут же добавил:

— Погодите! Не знаете ли вы, куда подевался курьер, которого сюда послали из штаба? К полудню он должен был добраться до Гельфа. Но, до нашего выезда из Ольмюца он так и не возвратился. Да и по дороге сюда мы его не встретили.

Федор не смутился, спокойно ответив:

— Так Габриэль Кретиньян до сих пор здесь, в замке. Он напился вина за обедом и сейчас спит.

— Тогда этого нарушителя воинской дисциплины тоже немедленно разбудите и тащите ко мне! Вот уж ему не поздоровится! — воскликнул очкарик.

Дорохов сделал вид, что ушел выполнять распоряжения чахоточного капитана. Но, Федор не сильно торопился, ожидая, когда последняя лошадь из каравана втянется под арку ворот, а бойцы, стоящие в карауле, закроют ворота и опустят тяжелую железную решетку на въезде. Как только это произошло, ловушка, приготовленная нами, захлопнулась. И вся рота французских обозников оказалась внутри первого замкового двора, окруженная высокими стенами и башнями, на которых стрелки приготовились дать залп, затаившись в ожидании команды.

Когда Дорохов уже достаточно задержался, поднявшись ко мне на наблюдательный пункт, коим служил балкон Охотничьей башни, где мы с поручиком пригнулись, прячась за массивным каменным ограждением и наблюдая за происходящим сквозь бойницы для лучников, командир обозников почувствовал нечто неладное. Вот только, для него было уже поздно метаться, поскольку наша «мышеловка» надежно захлопнулась. И в роли пойманных мышей оказались не только сами фуражиры, но и все их лошади. В крепостном дворе, полностью простреливаемом нашими солдатами с башен и стен, никакого иного выхода для французов не имелось, кроме как сдаться или погибнуть. Тем не менее, чахоточный интендант, поняв, что попался, прокричал команду:

— К оружию! Здесь засада!

С этими словами он выхватил пистолет, пытаясь найти взглядом цель. Но, все наши стрелки затаились в ожидании приказа открыть огонь и не высовывались. Они даже не сверкали штыками, отсоединив их от ружей ради скрытности.

— Пора! — тут же тихонько сказал я поручику прямо в ухо.

Пока французские фуражиры приводили в боевое положение свои ружья, большинство из которых даже не были заряженными в походе, я решил, что настала пора опробовать свое курковое оружие с кремневыми замками. И, взяв по пистолету в каждую руку, я взвел курки, прицелился и сквозь прорезь бойницы разрядил один за другим оба ствола во вражеского капитана, который находился внизу прямо напротив башенного балкона. Расстояние до него было метров тридцать, и оба моих пистолета поразили цель. Одна пуля попала очкарику в правое плечо. И это ранение, конечно, не было смертельным. Враг лишь выронил свой пистолет. Однако, второй мой выстрел оказался более точным и завершил дело, пробив чахоточному капитану голову, отчего он завалился в седле набок и сполз с коня уже мертвым.

Пока я стрелял, Дорохов бесстрашно поднялся из-за ограждения балкона во весь рост и, выхватив саблю из ножен, взмахнул клинком над своей головой, громко крикнув:

— Пли!

И тогда со всех сторон по неприятелю ударили ружья, слившись в единый грохот залпа, который тут же сменился несколькими ответными разрозненными выстрелами, криками раненых и диким ржанием лошадей, в которых тоже угодили пули. В воздухе резко запахло порохом, и все пространство двора заволокло едким пороховым дымом, словно дымовой завесой. Даже если бы на месте фуражиров находились лучшие французские гвардейцы, то они все равно не смогли бы оказать серьезного сопротивления в таком положении, когда даже не видно, куда надо стрелять, а никакой возможности для маневра просто нет. А положение у обозников было по-настоящему безвыходным. К тому же, раненые лошади вставали на дыбы и метались в ограниченном дворовом пространстве, натыкаясь друг на друга и давя людей. Среди французских фуражиров началась паника, и кто-то из них не выдержал первым, закричав пронзительным голосом:

— Не стреляйте! Пощадите нас! Мы сдаемся!

А за первым капитулянтом эти вопли подхватили и остальные, начав бросать свои ружья еще до того, как Дорохов дал команду стрелкам:

— Отставь!

И вторая партия стрелков, которая уже подползла к краю стен с заряженными ружьями на смену первой, готовясь дать второй залп по неприятелю в то время, как первая шеренга отползла назад для перезарядки оружия, залегла за кромкой стены, ожидая дальнейших приказаний. А французы достали из седельных сумок какое-то белье, вроде кальсон, и размахивали им, наглядно демонстрируя этими импровизированными белыми флагами, что сдаются.

— Хм, и зачем нам столько пленных? — пробормотал я.

— Прикажете добить французов, ротмистр? — спросил Дорохов.

Я сказал:

— Не стоит тратить на них заряды.

Поручик понял по-своему, проговорив:

— Тогда дам команду всех заколоть штыками.

Но, я вовремя осадил его порыв, распорядившись:

— Не нужно их убивать. Все-таки они сдались добровольно. И, если мы сейчас устроим резню, то наша с вами офицерская честь точно пострадает. Так что проявите милосердие, поручик. В подземной тюрьме места им всем хватит, тем более, что она почти опустела после того, как моравы вступили в наш отряд добровольцами. Потому прикажите разоружить и отконвоировать пленных. А что с ними дальше делать, мы решим позже. И еще. Сильно раненых лошадей прикажите добить и заготовить конину, а здоровых готовьте к выезду. Ночью выступаем отсюда в другую крепость. Готовьте солдат к маршу. Я же собираюсь переговорить с хозяйкой замка о прочих припасах, которые нам понадобятся. Надеюсь вытребовать у нее муку, готовый хлеб, соль, сыр, масло и прочее съестное. Путь нам предстоит неблизкий.

Переговорив с Дороховым, я вышел из башни на стену и прошел по ней, спустившись уже во внутренний двор рядом с особняком баронессы.

Иржина по-прежнему продолжала заниматься уборкой в доме, командуя своими слугами. Послушавшись меня, она благоразумно эвакуировала всех своих родственниц и служанок из Охотничьей башни еще перед приездом неприятельского фуражного отряда. И теперь благородные дамы, услышав стрельбу, сидели по комнатам, вздрагивая и заперев спальни. Но, сама Иржина сохраняла спокойствие, как и ее слуги, многие из которых прислуживали еще ее покойному супругу. А покойный барон, будучи человеком военным, окружил себя людьми совсем не робкими. Потому звуков выстрелов никто из них не пугался. Впрочем, к моменту, когда я вошел в дом, все уже было кончено, и бойцы Дорохова уводили французских обозников под конвоем в темноту подземелья.

Увидев меня, баронесса отослала слуг, дав им всем какие-то задания, и в просторном холле особняка, уже убранном и снова вполне уютном, мы остались наедине. Мне не хотелось расстраивать красивую женщину. Но, необходимость назрела. И я далее не мог скрывать от нее, что мы ночью покинем Гельф. Вот только, реакцию Иржины я предсказать, разумеется, не мог. А она раскраснелась и, едва услышав о предстоящем расставании, неожиданно воскликнула:

— Но, я полюбила тебя и не хочу терять!

И мне пришлось признаться, что я женат, думая, что это остановит ее. Но, не остановило. Она только рассердилась, воскликнув:

— Все равно поеду с тобой, хоть ты и обманул меня, что не женат!

Ситуация требовала объяснений. Между мной и Иржиной этот разговор, конечно, назрел. И теперь все то, о чем мы с ней не решались заговорить до этого момента, вырвалось наружу. А надо было прояснить слишком многое. Стресс от последних событий, пережитых в Гельфе, и неизбежность моего отъезда стали своеобразными детонаторами откровенности между нами. Когда я попал в плен, мне французы вернули золотую ладанку, но не вернули золотое обручальное кольцо, которое кто-то снял с меня, пока я лежал в беспамятстве. Наверное, это обстоятельство и ввело вдову в заблуждение.

Потому я снова сказал ей честно:

— Да, я женат. Мою жену зовут Лиза…

Иржина находилась на грани истерики, перебив:

— Пойми же, Андрэ, я одинокая женщина, которой сделалось невыносимо скучно быть вдовой, занятой ведением хозяйства. И пусть я поступила опрометчиво, возжелав приключений и влюбившись в тебя, как глупая девчонка! Но, клянусь, я не знала, что ты женат! Ты же ничего не сказал мне об этом и нарочно снял обручальное кольцо! Потому я подумала, что ты одинокий… Когда я посещала дом мельника, где ты лежал раненый без сознания, я спрашивала о тебе и мельника, и твоего денщика, но они не знали, женат ли ты. И я вообще ничего не знала о тебе, Андрэ. И до сих пор знаю слишком мало. Мы даже и не разговаривали толком с тобой. Но, я полюбила тебя. И ты разобьешь мне сердце, если уедешь!

Пытаясь оправдаться, я пробормотал:

— Обручальное кольцо я снял не специально. Кто-то из французов стащил его, когда я находился без сознания, а пока в коме лежал, то и след от кольца на пальце исчез. Вот только я не люблю свою жену. У меня к ней нет никаких чувств. Этот наш брак устроили родители. И мы с Лизой прожили вместе совсем немного до того, как она забеременела…

Глава 25

— Ах, вот оно что! Так твоя жена еще и ребенка ждет! А ты тут со мной закрутил! Подло воспользовался моим одиночеством! Каков мерзавец! Убирайся! — выкрикнула Иржина мне в лицо свое возмущение.

Влепив мне пощечину, баронесса повернулась ко мне спиной, взбежав на второй этаж. Я же молча потер ударенную щеку. И, глядя ей в след на то, как длинная юбка Иржины волочится по ступенькам, не тронулся с места. Я был ошарашен тем фактом, что эта красивая женщина влюбилась в меня. В этот момент я пытался разобраться в себе. Испытывал ли я слишком сильные чувства по отношению к ней? Скорее, все-таки нет. Безусловно, для меня общение с ней оказалось приятной романтической интрижкой. Но, не более того.

С минуту я стоял в холле, переваривая произошедшее. А потом, когда ее шаги затихли где-то наверху, я принял решение отложить разговор о деловых аспектах предстоящего отъезда на время ближе к отправлению. Нужно было дать Иржине какое-то время, чтобы она остыла после истерики. Потом я вышел из особняка, собираясь осмотреть трофеи, захваченные нашим отрядом, чтобы выбрать из них все то, что пригодится в походе. Нам понадобятся здоровые лошади, исправное оружие с боеприпасами и продовольствие. Остальное, включая лишнюю амуницию, всех пленных и легко раненых лошадей, я намеревался оставить на территории Гельфа.

Даже после наших пререканий я не отказывался от идеи позаимствовать провиант у баронессы, но, разумеется, не в качестве акта грабежа. Компенсировать все издержки я планировал тем, что выпишу ей напоследок щедрый вексель. Конечно, я предвидел, что мой отец Николай Андреевич отнюдь не обрадуется подобным расходам. Но, во всяком случае, я надеялся, что, благодаря выделению приличной компенсации вдове барона, я смогу найти какой-то компромисс внутри себя самого с собственной совестью и честью на фоне всего того, что произошло между мной и Иржиной. Деньги могли помочь замять скандал, тем более, что баронесса, как я понял, нуждалась в средствах постоянно, поскольку содержание ее старого замка все время требовало больших затрат.

Вместе с Дороховым мы пересчитали трофеи, которых оказалось немало. Помимо ружей, у обозников имелся неплохой запас пуль и пороха. Еще у французских фуражиров оказалась вполне приличная касса, обнаруженная при вскрытии небольшого, но тяжелого сундучка покойного капитана. Выяснилось, что этот сундучок был набит серебряными монетами почти доверху. И все-таки главным приобретением, несомненно, стали лошади. Смертельно ранеными оказались всего пять из них. Солдаты добили их и разделали на мясо. А раненых легко животных, которых набралось с дюжину, отвели на конюшню, поручив там заботам конюха. Здоровых же лошадок досталось нам все равно достаточно много, почти сотня голов. И это позволяло всем нашим бойцам передвигаться верхом. Имелись теперь в нашем распоряжении и фуражные фургоны, похожие на знаменитые дилижансы Дикого Запада. Причем, один из них был нагружен мешками с овсом, а это означало, что лошади на время перехода будут сыты.

Проспав несколько часов, Влад к вечеру оклемался и приступил к своим обязанностям, взяв на себя заботы о раненых. Толстяк Леопольд тоже оказался достаточно образованным. Во всяком случае, по моей просьбе он без труда наметил простым карандашом предстоящий маршрут на карте, а я перерисовал его, снабдив не только Дорохова, но и всех унтеров на случай, если отряду в пути придется разделиться. Занимаясь приготовлениями к походу, я пропустил и обед, и ужин. Впрочем, мой денщик Степан Коротаев не давал мне умереть с голоду, принеся с кухни рульку с тушенной капустой и картофельные пирожки.

Весь вечер ушел на подготовку к походу. Как только общими усилиями солдат, унтеров и нас с Дороховым все приготовили к выдвижению, и осталось лишь погрузить на телеги провизию, я рискнул вновь попытаться решить этот самый «продовольственный вопрос» с Иржиной. Она как раз ужинала вместе с родственниками, но я совсем не желал разговаривать прилюдно. Потому попросил слуг, чтобы баронессе передали о том, что я желаю переговорить с ней по важному делу. Ожидая ее, я смотрел на свечные огоньки, пляшущие в легком сквозняке над серебряными канделябрами, возвращенными расхитителями в баронский особняк.

В этот момент на меня снова нахлынули воспоминания прежнего князя Андрея. И перед моим мысленным взором почему-то всплыл эпизод, когда князь Ипполит Карягин увивался, словно змей, возле Лизы, помогая ей одеваться вместо лакея. Выглядело это так, будто бы он нагло лапает мою супругу. Да и морда у него в этот момент была хитрющая. Чертов ловелас — вот кто он такой! Помнится, я, то есть еще тот прежний князь Андрей, попытался поставить тогда его на место, обратившись к Ипполиту весьма пренебрежительным тоном, презрительно процедив ему сквозь зубы: «Па-азвольте, сударь!» Так, обычно, господа обращаются к лакеям. Но, князь Ипполит сделал вид, что не заметил мой тон, хотя подобная колкость для любого другого дворянина могла бы послужить поводом к вызову на дуэль.

Отвратительная семейка эти Карягины! И, подумать только! Эти неприятные люди и есть самые лучшие друзья моей жены! Вспомнилось тут же и еще, как Лиза сказала в присутствии Пьера, что вовсе не понимает, зачем мужчины едут на войну. Да она вовсе не патриотка! Никакого чувства долга по отношению к Родине она не испытывает! Да и на белку она похожа со своей этой постоянно вздернутой верхней губой. Вылитая злая хищная белка — вот кто она! И зачем мне такая жена? Что ждет меня с ней? Постоянные семейные скандалы? Если только…

Мои мысли прервало появление баронессы. Иржина все-таки вышла ко мне в холл из гостиной. На ней было бархатное платье бордового цвета с глубоким вырезом под шеей и с оборками из черного кружева, а на золотых ювелирных украшениях сверкали рубины, отражая своими кровавыми гранями пламя свечей. Выглядела она потрясающе. Но, я не собирался говорить ей комплименты и прочие банальности, а сразу перешел к делу:

— Баронесса, наш отряд готов к маршу. И все, что нам нужно получить от вас прежде, чем мы покинем Гельф, так это продовольствие на дорогу. Как только загрузим его на телеги, так сразу и отправимся. Я выпишу вам вексель, который покроет убытки…

Внезапно подбородок ее задрожал, а на глаза навернулись слезы. Дрогнувшим голосом она порывисто проговорила:

— Хоть ты и негодяй, Андрэ, что скрыл от меня свой брак, но я не собираюсь уступать тебя этой твоей Лизе! Я слишком долго страдала в одиночестве, а потому намерена за тебя бороться! Я поеду с тобой!

Такого поворота я не ожидал. Слушая Иржину, я поражался этой женщине. И где только ее гордость и честь баронессы? Да она ведет себя не лучше любой хабалки, считающей, что законная жена — это не стена, а значит, ее можно подвинуть!

Недоумевая от навязчивости этой женщины, я пробормотал:

— Да как же ты поедешь в такой трудный и рискованный поход, который и для закаленных боями солдат совсем не легкая прогулка? Мы сейчас уходим в неизвестность. Наш путь пройдет по дорогам среди гор, продуваемых всеми ветрами. Возможно, в пути нам придется отбиваться от неприятеля. Очень вероятно, что французы вышлют по нашему следу кавалерию. Вряд ли они простят нам разгром гарнизона Гельфа и фуражной роты. Потому, скорее всего, наш отряд постараются перехватить на марше и уничтожить любой ценой. И оторваться от преследования лихих кавалеристов на медленных обозных лошадках мы не сможем. Высока вероятность того, что не все наши бойцы доберутся до пункта назначения…

Иржина перебила:

— Я не боюсь трудностей, Андрэ! Я сопровождала своего покойного мужа в военных походах не один раз. Я пригожусь. Я не такая изнеженная, как другие дамы моего круга. Я дочь генерала и стрелять умею. Если будет нужно, то и врага подстрелю. Еще я не боюсь крови и умею оказывать помощь раненым.

Тут в моем мозгу промелькнула циничная мысль, что, раз женщина сама хочет, то почему бы не использовать это ее желание во благо? И потому я проговорил:

— Ладно, если ты, на самом деле, хочешь сама от скуки ощутить все трудности войны на самой себе, то присоединяйся. Но учти, что это недешевый аттракцион. С тебя тогда причитается недельный запас провизии для моих бойцов.

К моему удивлению, перспектива встрять в боевые действия и поделиться запасами еды с солдатами Иржину не остановила. Наоборот, она явно приободрилась. Вытерев слезы шелковым носовым платочком с вышитыми вензелями, баронесса сказала:

— Еда нужна не только для твоих бойцов, но и для моих родственников. Я, разумеется, возьму их с собой. Нам понадобятся несколько фургонов, чтобы все погрузить…

— Не хватало мне еще в боевом походе организовывать защиту твоей родни! — перебил я.

Она опустила взгляд, но сказала твердо:

— А что мне прикажешь с ними делать? Оставить этих женщин в Гельфе на произвол оккупантов я не могу. После того, как вы устроили кладбище французов посреди моего замка, ничего хорошего моих родственниц не ожидает.

— Так французы же весьма благородны и цивилизованны. Они не воюют с женщинами. Это же общеизвестно, — сказал я.

— Может, и не воюют. Но используют всегда и во все места, — проговорила Иржина весьма откровенно. Она сверкнула на меня глазами, потом добавила:

— Ты что же думаешь, что ко мне не приставал этот полковник Ришар, когда был жив? Еще как приставал! Только грань приличий все-таки не переступал, когда отвергала его ухаживания. Он был хоть как-то воспитан, в отличие от совсем уж мерзкого Годэна, который взял привычку подкарауливать меня в разных закутках, стараясь улучить момент, когда рядом нет свидетелей, чтобы попытаться прижать меня и залезть под юбку. Мне едва удавалось выкрутиться из его липких объятий. А уж служанкам моим вообще проходу не давали эти французы. Маришку, например, французские солдаты изнасиловали в первый же день их пребывания здесь. Я, разумеется, пожаловалась тому же Ришару. Но, добилась только того, что их посадили под арест на пару дней, а потом, якобы, устроили военно-полевой суд, на котором Ришар с Годэном постановили, что это Маришка виновата во всем. Она, оказывается, сразу трех солдат совратила своим непристойным видом, ведь они ворвались к ней в комнату, застав ее без одежды! Всех насильников оправдали и из-под ареста выпустили. Теперь же все будет еще хуже. Как только французы вновь займут крепость, они найдут тут трупы своих и станут допрашивать всех свидетелей. А я не могу допустить, чтобы мои близкие подверглись насилию, пыткам или стали заложницами. И сама не хочу этого для себя. Да и весь Гельф давно заложен за долги. Как только война прекратится, замок у меня отберут кредиторы. Так что терять мне нечего. Предоставь мне повозки, и я распоряжусь собираться немедленно.

Выслушав ее, я более не стал возражать, лишь кивнул в ответ на ее просьбу о гужевом транспорте. Она же резко развернулась и удалилась без всяких сантиментов, перейдя из холла в гостиную к своей родне. Баронессе, похоже, предстоял весьма непростой разговор с родственницами. Глядя в след Иржине, я подумал, что ее мотивы и заботу о близких можно понять. Она боится не только гнева французов, но и банкротства.

Вот только, новые обстоятельства осложняли подготовку к походу. Впрочем, трофейных фургонов имелось достаточное количество. Для родственниц баронессы места в повозках, конечно, хватит. А большой разницы от того, будут ли в колонне пять груженых фургонов или десять, нет. На общую скорость передвижения количество фур повлияет мало. Просто само их наличие на марше сильно замедлит нас. Но и совсем без обоза в долгом походе не обойтись. Тем более, что мы с Дороховым намеривались продолжить путь от замка Здешов-Козел дальше. Ведь целью мы себе ставили достижение границы нашего Отечества.

Глава 26

Весь остаток вечера и большая часть ночи ушли на сборы в дорогу. Во дворах замка горели многочисленные костры, освещая наши приготовления. Не только солдаты, но и слуги Иржины грузили мешки с припасами в фургоны. А служанки баронессы устраивали места в повозках для ее родственниц, не забывая взять в дорогу и весьма объемный багаж каждой из женщин. Да и сама Иржина распорядилась забрать из замка, упаковать надлежащим образом и прихватить с собой все самое ценное: серебряные подсвечники и столовые приборы, фарфоровые сервизы, свои драгоценности, а также гардероб дорогих платьев и мехов.

Кладовые Гельфа оказались не столь щедры, как я надеялся. Баронесса не соврала о своем банкротстве. Продовольственных запасов нашлось совсем немного. Но, на переход до крепости Здешов-Козел должно хватить с избытком для того, чтобы обеспечить нашим солдатам в пути нормальный рацион: кашу, сдобренную маслом и кусочками мяса, сало, сыр, вино, хлеб и сухари. Достаточно много погрузили в фургоны лишь муки, которую в замок регулярно привозили с мельницы. Да еще и всякую домашнюю живность взяли с собой в живом виде.

Один фургон даже пришлось переоборудовать под передвижной загон для нескольких свинок, коз и баранов, а в другой солдаты поставили деревянные ящики-клети с курами. Третий вез мешки с мукой. Четвертый нагрузили кониной, салом и колбасными изделиями из кладовых замка. На пятый фургон положили прочие припасы. Шестой предназначили под запасные ружья, бочонки с порохом и мешочки с пулями. На седьмой телеге ехали палатки, прочая амуниция и шанцевые инструменты. Восьмой фургон вез лежачих раненых. Их будет сопровождать Влад, которого я назначил нашим ротным фельдшером. Родственницы Иржины, ее служанки и их поклажа заняли два фургона, а сама баронесса решила ехать в собственной бричке.

На самом деле, ничего удивительного в наличии у нас солидного обоза не было. За армиями этого времени всегда тащилось много обозников, которые выполняли задачи обслуживания солдат и офицеров в длительных переходах. Обозные телеги, обычно, везли не только продовольствие для людей и лошадей, оружие, боеприпасы, амуницию, но и, например, дрова для обогрева или даже питьевую воду, если в этом возникала необходимость. А еще войсковой обоз часто дополняли маркитантки. Это были женщины, добровольно пустившиеся в путь вместе с солдатами. Некоторые из них являлись женами или любовницами военнослужащих, но большинство маркитанток просто искали приключений, стараясь находиться поближе к мужчинам, соскучившимся по женскому обществу.

Вопреки расхожему мнению, далеко не все из маркитанток были падшими женщинами, торговавшими плотскими утехами. Многие из них имели таланты предпринимательниц, везя с собой и продавая в пути разнообразные товары, всякие полезные мелочи, вроде иголок, ниток, пуговиц и пряжек, необходимые в нелегком солдатском быту. Также среди этого женского контингента имелись профессиональные прачки, швеи, поварихи и прочие рукодельницы, которые брали плату с воинов за свои услуги. Конечно, подобный заработок доставался этим дамам нелегко, поскольку маркитанткам приходилось разделять с солдатами все трудности походов. И всегда для этих женщин существовала опасность погибнуть или получить увечья во время военных действий. Я подумал, что если рассматривать Иржину, ее родственниц и служанок в этом качестве, то и у нас в обозе маркитантки тоже теперь имелись.

Когда все уже было готово к выезду, и людям осталось лишь занять места в седлах и в фургонах, я приказал построить солдат и обратился к ним с небольшой речью:

— Братцы! Скоро мы отправимся в путь сквозь холод и горы. Нам предстоит далекий и трудный марш с подъемами и спусками на ледяном ветру. Но, как бы не было тяжко, нам не будет на нашем пути тяжелее, чем солдатам нашего славного генералиссимуса Александра Васильевича Суворова в его труднейшем переходе через Альпы. А он, как известно, преодолел Альпы с честью и с победой! Потому и мы просто обязаны преодолеть все трудности. Ведь перед нами вовсе не Альпы, а всего лишь Карпаты. И как бы трудно не пришлось в пути, какие бы испытания нам не выпали по дороге, пусть каждого согревает мысль о том, что идем мы домой, в Россию!

— Ура! Слава России и государю императору! — грянули в ответ семеновцы.

Все они показали себя отличными бойцами в недавних стычках с неприятелем. И потому я, глядя на них, верил в их мужество и выучку. Все-таки они гвардейцы, а не обычные линейные пехотинцы. Семеновцы обладают отменной стойкостью и не побегут даже перед превосходящими силами противника. Во всяком случае, я на это очень надеялся, уже успев увидеть их в деле и убедившись, что опыт ведения боевых действий они усвоили хорошо.

Начав свою историю от потешного войска Петра Великого, семеновцы за столетие проявили себя во многих сражениях, сражаясь за царя и Отечество. Этот полк долгое время считался примером для других подразделений русской армии. Вот только запятнали гвардейцы-семеновцы себя не так давно тем, что в покушении на императора Павла участвовали. С тех пор их в армии многие недолюбливали, а рядовыми стали комплектовать Семеновский полк из крестьян, а не из дворян, как раньше.

Понеся немалый ущерб в репутации, тем не менее, отменную выучку и боеспособность семеновцы сохранили. Во всяком случае, те солдаты, которые пришли с Дороховым, это уже наглядно мне продемонстрировали. Да и молодые крестьяне, которые служили в Семеновском полку, все отличались мощным телосложением, высоким ростом, недюжинной силой, хорошим здоровьем и безропотным послушанием командирам. Из семеновских офицеров в отряде после мясорубки у плотины Аугеста уцелел только Дорохов, но унтеров у него под началом осталось достаточно. Так что структура управления остатками роты, несмотря на все потери, не развалилась. Пройдясь вдоль строя и еще раз осмотрев бойцов, я приказал выступать.

Семеновцы, разумеется, кавалеристами не были, как и моравские добровольцы, влившиеся в нашу сводную роту. Но, каждый рядовой пехотинец, будучи крестьянином от рождения, с детства умел неплохо обращаться с лошадьми. Деревенские жители издревле на лошадях пахали, сеяли, отвозили урожай и ездили между населенными пунктами. Так было в любой стране Европы. И не только в Европе, конечно. К началу эпохи Наполеоновских войн в этом отношении во всем мире пока что не изменилось ничего. Эпоха механизированного транспорта и сельскохозяйственной техники еще не наступила, да и не собиралась наступать в ближайшие десятилетия. А потому лошадь по-прежнему оставалась необходимым и полезнейшим рабочим и транспортным животным, с которым очень важно уметь поладить, и о котором нужно постоянно заботиться.

Прежде, чем сесть верхом, солдаты проверяли, правильно ли надеты седла, хорошо ли подтянуты подпруги и удобно ли выпущены по длине стремена. Я тоже проверил упряжь своего трофейного жеребца прежде, чем забраться в седло. Этот очень даже недешевый черный конь с белым пятном на лбу достался мне от вражеского фельдъегеря, захваченного в плен. Причем, мне его добровольно уступил Дорохов, хотя трофей принадлежал Федору по праву. Ведь это именно благодаря смекалке поручика нам удалось захватить вражеского коня вместе с седоком без всяких повреждений. Потому я не хотел брать себе этот приз. Но, Дорохов настоял, убедив меня, что подобный конь должен принадлежать старшему офицеру, командиру нашей сводной роты, кем я теперь и являлся.

И мне показалось, что, когда поручик окончательно протрезвел, то все-таки почувствовал себя неудобно, в долгу передо мной. И не только по той причине, что я хлопотал в штабе о возвращении ему офицерского чина, но и из-за того, что разговаривал он со мной поначалу весьма дерзко, не желая подчиняться мне, как старшему по званию. Впрочем, я обиду на него уже не держал. Во-первых, совесть у парня все же имелась. И, во-вторых, при всей сложности его характера, Дорохов оказался командиром храбрым и эффективным, а я оценивал людей по делам их. Потому все прежние хулиганские выходки Федора для меня сейчас мало что значили. Гораздо важнее было то, что моим заместителем оказался бесстрашный и умелый офицер, преданный воинской службе и Отечеству.

Князь Андрей считался отличным наездником. Потому и я, оказавшись на его месте, в грязь лицом не ударил. Память тела помогла мне удобно устроиться в седле без риска натереть себе пятую точку. Тяжелые пистолеты, сделанные, как выяснилось, на заказ в Швейцарии и подаренные покойному Ришару за боевые заслуги маршалом Иоахимом Мюратом, о чем гласила надпись, выгравированная на серебряной пластине снизу футляра, я переложил в седельные кобуры, чтобы не били в грудь на скаку. После чего, еще раз проверив, застегнуты ли пряжки на кожаных сумках, висящих с каждой стороны от седла, в которых помещался мой личный багаж, состоящий из трофейных вещей, принадлежавших мертвому французскому полковнику, когда он еще был жив, я подал знак рукой Дорохову, начав движение колонны первым.

Следуя за мной, лошади пошли друг за другом неторопливым шагом. С отправлением из-за Иржины и ее родственниц, которые собирались в дорогу весьма медлительно и нерасторопно, забывая то одно, то другое в последний момент, как обычно это бывает с рассеянными женщинами, мы все-таки сильно задержались. И потому начали движение позже на несколько часов, чем я планировал. Но, наконец-то наш боевой караван, выдвинувшись из ворот крепости в то время, когда уже достаточно рассвело, постепенно начал покидать Гельф. В утреннем морозном воздухе дышалось легко, а ясное в большей своей части небо с кучевыми облаками, лежащими достаточно далеко от нас над темными горбами гор, давало надежду, что погода будет благоприятствовать походу.

Всадники поехали друг за другом, а за ними, скрипя колесами под тяжестью грузов, потащились фургоны, впереди которых катилась бричка Иржины. Кучером у нее был Януш, одетый в венгерский бекеш, похожий на укороченный тулуп из овчины. А сама бричка выглядела переполненной багажом. Баронесса же, кутаясь в длинную шубу с капюшоном, похожую видом на темную норковую, еще долго оглядывалась на свой замок, бывший много лет ее домом.

Остановившись на обочине, я пропускал вперед своих всадников, внимательно осматривая каждого из них. Вскоре мимо меня проехал и экипаж баронессы. Взглянув на Иржину, я заметил, что в ее глазах стояли слезы. Иржина грустила, поскольку понимала, что едет в неизвестность. Но, поравнявшись со мной, она постаралась приободриться, промокнув глаза платочком и попытавшись улыбнуться. Я же приветственно махнул ей рукой и, поскакав в голову нашей кавалькады на своем быстром черном коне, приказал Дорохову выслать разведывательные разъезды и организовать арьергард на случай преследования.

Когда отъехали от замка, выйдя из-под защиты крепостных стен и склона горы, на открытом месте сделалось промозгло, поскольку налетел морозный ветер. И я поежился в своей трофейной французской шинели с меховым подбоем, ранее принадлежавшей все тому же полковнику Ришару, думая о том, каково было солдатам Суворова переправляться в высокогорье через вечные снега Альп. Ведь, кроме плаща из сукна, называемого епанча, у суворовских солдат никакой теплой одежды не имелось. А регулярное зимнее обмундирование появилось только после того героического похода.

Правильно восприняв сей опыт, император Павел распорядился внести изменения в вещевое довольствие армии и снабжать в холодное время солдат шинелями, тулупами-душегрейками и даже валенками. Я же приказал позаботиться о том, чтобы перед дальней зимней дорогой бойцы нашей роты утеплились, насколько возможно, надев, у кого были, шинели поверх мундиров. К счастью, у французских фуражиров мы взяли в качестве трофеев немало теплых вещей. И пока я не переживал о том, что бойцы получат обморожения. Тем более, что дневная температура все еще держалась выше нуля, хотя рано утром дорожные обочины покрылись инеем, а под конскими копытами иногда хрустел лед в лужицах, замерзших за ночь.

Глава 27

Пустив коня в голове колонны, я мерно покачивался в седле, а за мной так же размеренно двигалась вся рота вместе с обозом. Лошади шли неспешно, шагом, приноровившись к скорости движения обозных фургонов, которая лишь немного превосходила скорость обычного пешехода. Такое неторопливое перемещение, с одной стороны, экономило силы животных. Но, с другой стороны, значительно удлиняло время нашего перехода из Гельфа в Здешов.

К тому же, равномерный лошадиный шаг действовал на людей усыпляюще. И солдаты нашей сводной роты, уставшие грузить мешки в фургоны перед отъездом и не сомкнувшие глаз за всю ночь, дремали в седлах. А я опасался за то, что кто-то из них, заснув покрепче, может упасть с лошади, создав хаос в колонне своим падением. Потому время от времени я останавливал коня, пропуская роту мимо себя, и внимательно смотрел, как обстоят дела у всадников, интересуясь, не возникло ли проблем во взводах.

— Все ли в порядке? — спрашивал я унтер-офицеров.

Они же пока отвечали односложно:

— В порядке, ваше высокоблагородие.

Если в первое время, как попал сюда, оказавшись на месте князя, меня такое обращение к себе удивляло, то теперь я уже привык и не замечал никакой странности, поскольку так здесь было предписано воинским Уставом. Хотя, к обычному ротмистру кавалерии военнослужащие обращались «ваше благородие», мне оказывали более высокую честь, называя «высокоблагородием» не только потому, что учитывали мой княжеский титул, но еще и по той причине, что мое звание ротмистра гвардейцев кавалергардов соответствовало пехотному подполковнику. К тому же, все в роте уже знали, что до попадания в плен служил я с самим Кутузовым. И это обстоятельство еще больше прибавляло мне авторитета в глазах бойцов, одновременно накладывая на меня груз ответственности за то, чтобы соответствовать образу соратника этого прославленного генерала, которого в войсках весьма уважали. Даже моравы, перешедшие к нам из армии Австрии, слышали о Кутузове только хорошее и отзывались о нем положительно.

Несмотря на уверения унтеров, что все в порядке, я все же замечал, что некоторые бойцы слишком сильно клюют носами. Понятное дело, не выспавшись ночью, они пытались восполнить сон во время движения. Но тех из них, кто пытался засыпать по-настоящему, я приказывал тормошить ради их же безопасности. В то же время, глядя на этих бедолаг, я, разумеется, понимал, что лучше всего просто дать сонным солдатам возможность нормально поспать. Но, останавливать роту ради отдыха пока все-таки не собирался. Мы и без того сильно задержались с выходом, прозевав безлюдное время, когда все еще спят. И теперь наша кавалькада ехала на виду у местных крестьян.

Ради маскировки я приказал надеть трофейные французские шинели, не поднимать флагов, не петь песен и не разговаривать, чтобы жители этой местности не поняли, что это русский отряд проезжает мимо них, выехав из Гельфа. Но местные, которые иногда попадались на пути, все равно узнавали издали бричку баронессы и приветствовали ее, снимая шапки. Даже если крестьяне и не понимали, что за отряд перед ними, то все равно, если французы их спросят, они, без сомнения, укажут направление нашего движения. А до ближайшей развилки было еще далеко.

С другой стороны, стоит только кому-то проникнуть в замок, как все выяснится. Поскольку там, в подземной тюрьме, мы, уезжая, заперли всех пленных. Конечно, оставлять живых свидетелей внутри крепости было лишним по соображениям безопасности для нашего отряда. Вот только, отдать приказ солдатам расстрелять или переколоть штыками такую кучу безоружных французов, как это предлагал Дорохов, я все-таки не решился. Но, отнюдь не из малодушия, а по той причине, что в этой реальности, как я уже понял, очень ценилось такое размытое к двадцать первому веку понятие, как «честь».

И я четко осознавал, что, умертвив пленных, я, без сомнения, лишусь своей офицерской чести. А общество отвергнет меня навсегда, как лютого преступника, совершившего тяжкое военное преступление. Мне же, наоборот, поддержкой этого общества необходимо заручиться, если собираюсь заниматься серьезными преобразованиями в своем Отечестве. Имея намерения в дальнейшем создать свою собственную общественную организацию, а, может даже, политическую партию «Союз героев Аустерлица», я твердо решил для себя неукоснительно придерживаться соответствующего имиджа морального лидера. Следовательно, я не мог позволить себе запятнать собственную репутацию.

Впрочем, я понимал, что уже несколько запятнал себя адюльтером, изменив законной жене с баронессой. Но, это, пока что, было меньшим из зол, поскольку для всех интриганов, которые могут потом использовать этот факт против меня, я заранее приготовил объяснение, что вовсе не увез с собой Иржину в качестве любовницы, а помог баронессе и ее родне из человеколюбия сбежать от власти неприятеля. И такая версия должна сработать. Если только сама Иржина не возьмется опровергать мои слова.

Но, не совсем же она дура, в конце концов, чтобы растоптать собственную честь в глазах высшего общества? Следовательно, скорее всего, она будет молчать. Я же, чтобы поддерживать видимость приличий, во время путешествия решил общаться с Иржиной поменьше. Ведь все в караване происходило прилюдно. И я, и баронесса отлично понимали, что едем вместе с множеством людей, а потому всегда будем на виду.

Дорохов ускакал вперед вместе с разведкой, желая лично проверить, что нас ожидает впереди. И, предоставленный своим мыслям, я все-таки не забывал внимательно наблюдать за обстановкой. Как только на пути роты попадался какой-нибудь холмик вблизи дороги, я устремлял своего быстрого коня в сторону возвышенности. И, останавливаясь наверху, сразу доставал из седельной сумки трофейную подзорную трубу. Затем, раскладывая примитивное телескопическое устройство и подстраивая резкость, я тщательно рассматривал горизонт. Замок Гельф уже исчез за его линией, но, никаких признаков погони по-прежнему не наблюдалось.

В сущности, наш поход начался спокойно. И я радовался тому, что оперативное управление здесь еще находится на примитивном уровне, да и нет тут никаких разведывательно-ударных комплексов, оснащенных дронами. И вообще никаких дронов над головой нету! И ракеты не прилетят по колонне! И самолеты с вертолетами не атакуют! И дальнобойная артиллерия не ударит! Так что перемещать войска здесь можно вполне безопасно даже в светлое время суток. Потому, как попаданец, я мог констатировать, что и в этом времени есть кое-какие преимущества.

Небо людьми пока никак не использовалось, если не считать начала опытов с воздушными шарами. Впрочем, братья Монгольфье уже достаточно давно, больше двадцати лет назад, создали во Франции свой первый воздушный шар. И именно Франция в налаживании воздухоплавания преуспела больше других и шла в деле освоения воздушного пространства впереди всех остальных стран. Даже в России французы уже проводили подобные демонстрационные опыты. Память князя Андрея сохранила тот факт, что все газеты Петербурга и Москвы писали в 1803 году, как какой-то французский умелец по фамилии Гарнерен сделал летающий шар и облетел на нем обе русских столицы: новую и старую. И глупо было бы не использовать эту зарождающуюся технологию покорения неба в военных целях. Дело оставалось за малым: убедить генералов. Думая об этом, я вынашивал дерзкий план как можно скорее подкинуть Кутузову идею организации воздушной разведки с использованием аэростатов. Вот только, мне сначала нужно добраться до своих…

Мои рассуждения прервал возвращавшийся из разведки Дорохов, которого я заметил издалека. Поручик выбрал себе того трофейного коня гнедой масти, на котором прежде гарцевал чахоточный командир французских фуражиров, застреленный мной. И получалось, что трофейными конями мы все-таки с Федором обменялись, поскольку этот гнедой, как трофей, принадлежал по праву мне, раз именно я пристрелил его прежнего владельца. Правда, этот конь оказался немного помельче, чем мой Черныш, как я сразу назвал своего трофейного черного коня, отданного мне Дороховым.

Черныш, конечно, выглядел солиднее, гнедой же был более поджарым и жилистым, отчего казался отощавшим. Но, Дорохов, приняв его, сказал мне, что кони подобной породы отличаются выносливостью, показывают хорошую скорость в галопе и могут долго бежать рысью без устали. Поручик в лошадях разбирался весьма неплохо, но своему новому коню он почему-то дал кличку Гарсон, видимо в память о том, что раньше жеребец принадлежал французу. И теперь поручик верхом на Гарсоне быстро приближался ко мне.

По озабоченному выражению лица Федора я понял, что разведка на что-то наткнулась. Я поскакал навстречу и, поравнявшись с Дороховым, услышал от него подтверждение моей догадки:

— Князь, в трех верстах впереди наши пленные. Французы заставили их валить лес на дрова. Как прикажете поступить?

— Что за французы и сколько их? — ответил я вопросом на вопрос.

— Обозники из пехоты. Не больше двадцати человек с ружьями, — поведал поручик.

— А наших сколько? — поинтересовался я.

— До полусотни. Одеты в мундиры кавалеристов, — сказал Дорохов.

— А где же остальные разведчики? — задал я вопрос, увидев, что поручик прискакал один.

— Отстали. Вон, позади скачут, — проговорил Федор, обернувшись в седле и указывая рукой на поворот дороги впереди, откуда уже показались все трое его бойцов, которые ездили в разведку со своим командиром.

— Ну, так что прикажете, ротмистр? — нетерпеливо проговорил поручик, когда его разведчики подъехали ближе.

Я же в этот момент, глядя на Дорохова, подумал о том, что он, как раз, никогда не называет меня «высокоблагородием» или «светлостью». Федор вообще никак начальству не льстил. Лишь иногда вставляя в обращения ко мне слова «князь» или «ротмистр», он предпочитал все-таки последнее, признавая мое превосходство над собой сообразно воинскому званию. Но и только. Ведь он и сам все-таки из дворян. Причем, из придворных. Его матушка Марья Ивановна, почтенная дама, когда-то состояла фрейлиной императрицы Екатерины Великой, а его отец, ныне покойный, много лет находился на дипломатической службе.

В эти времена люди, вроде Дорохова, сыновья придворных и прочих влиятельных аристократов, не отсиживались в тылу и на заграничных курортах, когда страна воевала, поскольку считали защиту Отечества своим первейшим долгом и доблестью. А тех, кто пытался уклоняться от службы, прячась за юбки влиятельных маменек и за широкие спины богатеньких папенек, в высшем обществе многие презирали. Ведь само понятие дворянина предполагало защиту страны и ее народа, который безропотно кормил, содержал и терпел все выходки дворянского сословия именно ради того, чтобы это сословие обеспечивало державе суверенитет и безопасность.

И Дорохов, при всех его хулиганских наклонностях, был, без сомнения, истинным дворянином, бесстрашным воином, готовым отдать жизнь за Родину. Ведь далеко не каждый офицер по собственному желанию захочет возглавить передовой разведывательный отряд, состоящий всего из четырех всадников. Большего количества резвых лошадей у нас просто не имелось. Самыми резвыми оказались, помимо Черныша и Гарсона те, которые раньше принадлежали французским унтерам.

— Значит, поручик, у французов на лесозаготовках конвой не больше взвода? — наконец произнес я.

Дорохов кивнул:

— Точно так, ротмистр.

— Тогда будем атаковать. Надо постараться ударить неожиданно, чтобы отбить кавалеристов без потерь, — сказал я, думая о том, что стычки с неприятелем все равно не избежать, ведь наш громоздкий обоз никуда не спрячешь между полей, вдоль которых мы в этот момент проезжали, а лес начинался дальше, впереди за холмом, где как раз и производились французскими тыловиками с помощью наших пленных те самые вырубки ради пополнения запаса дров, о которых доложила разведка.

Глава 28

Нам предстояло атаковать неприятеля, но делать это бездумно я не собирался, заранее продумывая диспозицию и маневрирование. Госпожа удача, конечно, особа весьма переменчивая. Но, тот командир, который продумывает боевые действия заранее, все же чаще переманивает ее на свою сторону, чем разгильдяй, полагающийся больше на «авось». Потому с Федором Дороховым мы обсудили все детали предстоящей боевой операции прежде, чем решиться на авантюру.

Вокруг нас по-прежнему лежали поля неширокой долины, граничащие с дорогой и упиравшиеся по обеим сторонам в леса предгорий на расстоянии примерно половины километра по новой метрической системе мер, принятой со времени революции во Франции, или половины версты по старой системе мер, используемой в России. Далее параллельно дороге за полями возвышались невысокие горы, покрытые смешанным лесом. Причем, местность постепенно повышалась. Слева от нас, то есть к северу, склоны выглядели повыше, справа и южнее — пониже, более напоминая пологие холмы, торчащие вверх над дорогой на несколько десятков метров, не более. С левой же стороны горные склоны возвышались достаточно круто и более высоко, вздымаясь над долиной метров на двести. Впереди же эта долина сужалась как раз там, где начинался лес, вырубкой которого и решила заняться еще одна тыловая команда французов, используя для этой работы бесплатный труд наших пленных кавалеристов, которых мы собирались освобождать.

Вот только, идти в лоб на супостатов не годилось. Ведь мы находились на открытом месте, в отличие от неприятеля, расположившегося на кромке леса, где производилась вырубка. И нам еще до того, как окажемся на виду у французов, необходимо было выработать такой план атаки, который позволил бы минимизировать потери, одновременно гарантировав нам успех. К счастью, поворот дороги, уходящий дугой за горный склон, не позволял врагам увидеть наше приближение издалека. А каких-либо постов или разъезжих патрулей противника разведка наша не обнаружила. Поделившись этими разведывательными наблюдениями со мной, Дорохов предложил план, сказав:

— Князь, я предлагаю отвлечь внимание французов чем-нибудь с одной стороны, чтобы, воспользовавшись замешательством неприятеля, зайти с другой стороны и неожиданно ударить.

— И чем же вы их отвлечете, поручик? Да и как мы сможем зайти с какой-то другой стороны, если справа от нас и слева торчат горы, а дорога находится посередине? — проговорил я со скепсисом в голосе.

Федор пылко объяснил, воскликнув:

— Это ничего, ротмистр! Если мы тихо проведем небольшой засадный отряд за полем по краю леса, что перед горами, то супостаты наших приготовлений не заметят, потому что будут смотреть в другую сторону, на дорогу и на наш караван! А, пока французы остолбенеют от внезапного появления на дороге наших солдат, которые станут их отвлекать на себя, мы подберемся к вражинам с другой стороны по кустам и всех их прикончим!

Хотя этот план, предложенный Дороховым, представлялся мне слишком дерзким, но что-то рациональное в нем все-таки имелось. Если, действительно, нам удастся завести с тыла штурмовую группу и неожиданно нанести сокрушительный удар по вражескому конвою, то шансы застать противника врасплох и освободить пленников без потерь с нашей стороны значительно повысятся. И потому я все-таки согласился.

По моей команде наш караван остановился, и половина бойцов спешилась. Оставив обоз и половину лошадей, оказавшихся сейчас не нужными, под охраной той половины личного состава, которая, возглавляемая унтерами, оставалась охранять фургоны, мы с поручиком разделились. Я с пешими бойцами продолжил движение вперед по дороге неторопливым шагом, а Дорохов взял своих разведчиков и еще шестерых бойцов, которые лучше других держались в седлах. И они поскакали в объезд. Чтобы зайти в тыл французам со стороны склонов, поросших лесом, им предстояло сначала сделать большой крюк через поле.

Мы договорились, что поручик со своими бойцами постарается подъехать поближе к французам. Но, не слишком рискуя, а так, чтобы они ничего не заподозрили. И потом, оставив лошадей в лесу на безопасном расстоянии, Федор Дорохов со своими солдатами попробует осторожно прокрасться между деревьями пешком, чтобы выйти к назначенному моменту на рубеж атаки. Для согласованности действий мы с ним даже сверили время на трофейных карманных часах, которыми я разжился от полковника Ришара, а Дорохов — от капитана Годэна. И мы условились, что атака должна начаться через полчаса, за двадцать минут до полудня.

Пока поручик со своими бойцами совершал обходной маневр, я повел вперед по дороге пехотный взвод, отобранный из лучших стрелков нашей роты. Ружья у всех были заряжены. И для того, чтобы начать стрелять, солдатам нужно было лишь взвести курки и прицелиться. Больше всего меня в здешней манере ведения боевых действий раздражала медленная перезарядка огнестрельного оружия, производимая со стороны дула. Но, пока этого изменить я не мог.

Я понимал, что для запуска изменений в оружейном деле мне потребуется сначала налаживание собственного производства опытных образцов перспективного оружия, а это, разумеется, осуществится не скоро, не здесь и не сейчас. Впереди предстоят долгие годы трудов ради ускорения прогресса. Мне же пока приходилось выполнять боевые задачи с помощью той материальной части, которая имелась в наличии. А в нашей сводной роте имелись лишь самые обыкновенные гладкоствольные ружья. И никаких тебе штуцеров! Впрочем, на сотню метров можно успешно вести огонь и из такого оружия, если только стрелки не раззявы.

А семеновцы раззявами, к счастью, не были. Гвардейцев тщательно обучали не только шагистике, но и стрельбе, а также рукопашному бою, науке колоть штыком и бить прикладом неприятеля. Еще они отлично умели вести огонь волнами, когда задний ряд с заряженными ружьями сменял передний после произведенного залпа, а передние солдаты уходили назад для перезарядки. Семеновцы были отличными пехотинцами, прекрасно подготовленными к ведению здешней традиционной войны с обязательными пехотными линиями. Вот только вести бой верхом они не были приспособлены. Потому и пришлось спешить их перед выступлением. Ведь пешком пехотинцы чувствовали себя гораздо увереннее. Да и лошадей следовало поберечь.

Перед тем, как покинуть обоз, я проинструктировал всех бойцов особым образом, готовя для неприятеля интересный сюрприз. И взвод четким строевым шагом пошел за мной. Я тоже потопал пешком впереди солдат, оставив своего Черныша под охраной в обозе за поворотом дороги, не видя необходимости рисковать сейчас хорошим конем. Тем более, что по мере подъема в горы становилось холоднее, и вся дорожная грязь оказалась замерзшей, превратившейся в твердое покрытие. Отчего идти пешком на пологом подъеме мне было совсем не трудно.

Мы двигались неторопливо, поскольку я старался подгадать время начала боя к тому моменту, когда Дорохов будет готов со своими бойцами напасть на неприятеля с противоположной стороны. Тем не менее, расстояние до лесозаготовок, организованных французами на краю лесного массива, постепенно сокращалось. И вскоре я уже без всякой подзорной трубы хорошо видел вырубку, расположившуюся недалеко от дороги, где топорами и пилами трудились наши пленные. Судя по их зеленым мундирам, то были спешенные драгуны, представители основной кавалерии русской армии.

Причем, драгун относили не к легкой, а к тяжелой кавалерии. Коней выдавали им таких же сильных, как и кирасирам, а в сражениях драгуны выполняли роль линейной ударной силы. Храбро подлетая своими эскадронами к неприятелю, они делали залп из пистолетов и коротких кавалеристских ружей, а затем топтали супостатов мощными боевыми конями, одновременно рубя врагов палашами. И вот теперь я видел этих отважных рубак попавшими в плен и заготавливающими дрова под дулами ружей французского конвоя обозников, которые пригнали для перевозки дров несколько больших телег, запряженных медлительными толстыми лошадьми.

Ради маскировки я приказал своим солдатам маршировать в шинелях неприятеля и в трофейных головных уборах. И издалека заподозрить, что это русские пехотинцы приближаются по дороге, не представлялось возможным. Французы на это и купились. Увидев нас, они не подняли тревогу, а лишь выслали одного своего всадника, чтобы проверить нашу принадлежность. Причем, этот всадник не проявлял ни малейшей подозрительности, подъехав к нам вплотную на пегой лошадке совершенно спокойно и представившись сержантом Анри Дюпеном. Я же, недолго думая, вместо приветствия разрядил в него оба своих пистолета, убив француза наповал, после чего его испуганная лошадь побежала куда-то в сторону, волоча за собой труп, застрявший ногой в стремени и оставляющий за собой кровавый след на подмерзшей дороге.

И мне было в тот момент наплевать, что все это кому-то покажется бесчестным. В конце концов, настоящая война — это вам не рыцарство в беленьких перчаточках, а искусство обмана противника. И на войне все средства хороши, если, конечно, это истинная беспощадная война до полной победы, а не какая-нибудь странная военная операция. Потому шаг вперед, два назад и прочие лишние телодвижения в духе мутных поддавков и многоходовочных пассов ради заигрывания с неприятелем я делать не собирался. Уж если решил убивать французов, то буду убивать их любыми доступными способами нагло и яростно.

Грохот моих выстрелов одновременно явился и сигналом к бою. Как и было заранее оговорено на инструктаже, мои солдаты вместо традиционного линейного построения сразу рассыпались и залегли в придорожной канаве, используя дорожную насыпь в качестве бруствера и изготовившись для стрельбы. Хотя такое тактическое поведение самим семеновцам казалось странноватым, но, они выполнили мою команду безупречно. И теперь неприятель находился перед нами на открытом месте на фоне леса, как на ладони, в то время, как каждый из моих стрелков лежал на склоне придорожной канавы, словно в импровизированном окопе, защитив большую часть своего тела землей.

Я тоже залег вместе с бойцами, взяв у ближайшего заряженное ружье и отдав ему свои еще дымящиеся пистолеты для перезарядки. Французы, конечно, видели, как я застрелил их посланца, и как все наше построение после этого рассыпалось за секунды, прыснув в канаву. Хоть такая тактика и была для них в диковинку, французы не могли не понимать, что наша позиция значительно лучше, чем у них. Тем не менее, они поперли нахрапом, взяв ружья наизготовку и выстроившись в привычную им линию. Не желая принимать во внимание, что находятся в положении мишеней, два десятка французов, вместо того, чтобы укрыться в лесу, приблизились, дав залп в нашу сторону.

Как я и ожидал, они ни в кого не попали. Лишь пули бесполезно просвистели в воздухе над нашими головами. Но, я приказал не стрелять, пока неприятель не подойдет еще ближе. Ведь французы, потратив заряды, могли рассчитывать только на штыки своих ружей. Следовательно, ничего сделать моим бойцам они были просто не способны до тех пор, пока не поравняются с нами. А для этого им сначала было необходимо перейти дорогу. Вот только, бить себя штыками мы неприятелю не позволили.

Едва французы рванулись вперед, и, приготовив штыки к бою, ступили на дорогу, как и мы ответили им своим залпом, который сразу уполовинил их количество. А вслед за этим семеновцы, поднявшись из придорожной канавы, встречной штыковой атакой опрокинули супостатов, соотношение количества которых к нашему после стрельбы оказалось один к трем в нашу пользу. Да еще каждый семеновец оказался выше и физически крепче французов. Так что никаких шансов у обозников выстоять в штыковом бою против нашего взвода не имелось. К тому же, в это самое время из леса прямо к вырубке выскочил засадный отряд Дорохова, быстро расправившись с несколькими оставшимися там конвоирами. И пленные драгуны даже не успели удивиться тому, что вновь обрели свободу.

Глава 29

Взяв легко ранеными двух пленных солдат противника и допросив их, мы поняли, что противостояли нам вовсе не фуражиры боевых частей, а зеленые новобранцы, которыми командовал туповатый и самонадеянный тыловой лейтенант. Этот немолодой тупица, призванный в армию из гражданских чиновников, видимо, не знал никакой иной тактики, кроме линейного построения, все же гораздо больше характерного для войн монархической эпохи прошлого XVIII века, чем для более маневренной войны, которую старался вести Наполеон, применяя не только классические пехотные линии, но и активно внедряя новую тактику ведения боевых действий рассыпным строем и атаки колоннами.

К тому же, увидев наши французские шинели и то, как после первых же выстрелов мы прыснули в канаву, лейтенант обозников решил, что перед ним всего лишь отряд дезертиров, которые струсили принимать бой и оттого спрятались за дорожной насыпью. Потому этот самоуверенный дурак и подумал, что, развернувшись в линию, напугает нас одним лишь видом наличия регулярных войск. Но, он здорово просчитался, за что и поплатился, получив в рукопашной схватке штыком прямо в сердце от одного из семеновцев.

Несмотря на то, что победа над обозниками далась нам легко и быстро, трое наших получили ранения. Двое солдат все-таки напоролись на вражеские штыки, а один из бойцов Дорохова поймал пулю. И лишь по счастливой случайности груз-200 на этот раз не пополнился нашими мертвецами. Да и наши трехсотые оказались ранены легко. Впрочем, в условиях отсутствия антибиотиков любая рана здесь могла стать летальной, и выживаемость раненых более зависела от индивидуальных особенностей организма противостоять инфекции, нежели от мастерства медиков, которое пока являлось, скорее, приятным и редким исключением из общего правила антисанитарии и просто пещерной некомпетентности, царящей тут в медицине практически повсеместно.

Как только бой закончился, я приказал воспользоваться временным лагерем лесозаготовителей для отдыха. Время едва перевалило за полдень, но люди в нашем отряде уже устали, поскольку большинство из них не сомкнуло глаз за всю ночь, участвуя в погрузочных работах. И я намеревался предоставить время бойцам на дневной сон, понимая, что, хотя бы, час им обязательно нужно поспать. А уже потом, подкрепившись и отдохнув, солдаты продолжат путь с новыми силами. Ведь, если судить по карте, впереди нам предстояла более трудная часть пути с крутыми подъемами на горной дороге, поскольку высота гор в восточном направлении постепенно увеличивалась.

Но, самая большая проблема заключалась в том, что двигались мы слишком медленно. И потому до замка Здешов-Козел добраться за один дневной переход нечего было и мечтать. Хотя Леопольд Моравский и не соврал. Просто этот аристократ мог позволить себе мчаться между замками на дорогих скакунах, подкрепленных не менее породистыми запасными лошадьми, спокойно преодолевая расстояние в семь десятков верст за один световой день. Мы же с нашим громоздким обозом тащились очень медленно, делая не больше шести верст за час на пологом подъеме.

Победа над новобранцами, никогда еще не участвовавшими в сражениях и отправленными в обозники, далась нам легко. Но, обольщаться не стоило. И, если придется заночевать в дороге, то надлежало выбрать место достаточно защищенное для того, чтобы внезапно нагрянувшая неприятельская кавалерия не застала нас врасплох. А что французские кавалеристы рано или поздно настигнут нас, я не сомневался. Меня даже удивляло, что до сих пор не настигли.

Впрочем, если даже из Ольмюца с самого утра выслали жандармов на поиски фельдъегеря, то пока эти жандармы пробрались в замок Гельф и освободили там пленных, прошло немало времени. К тому же, уезжая, ворота мы закрыли, а тяги опущенной железной решетки обрубили, чтобы ее не так-то просто было поднять. И пока они там провозились, прошло никак не меньше трех часов. Послать же гонца из Гельфа в Ольмюц с докладом о нашем выдвижении тоже требовало времени, как и само принятие решения командованием гарнизона об отправке погони.

Да и выделение наряда войск для этой цели не произойдет за считанные минуты. В штабе сначала разработают операцию против нас. Военная бюрократия работает не быстро. А кавалеристы, получив приказ, тоже вряд ли соберутся в путь за считанные минуты. Следовательно, какое-то время до встречи с вражеской кавалерией у нас оставалось. Вот только мне совсем не хотелось, чтобы кавалеристы настигли нашу колонну на марше.

Впрочем, лагерь-бивуак французских лесозаготовителей подходил для встречи вражеской конницы гораздо лучше, чем дорога. Если тут организовать оборону с умом, то конница лишится своего преимущества. Мы же вполне сможем отбиться, защищенные лесом с трех сторон от кавалеристских атак, если с четвертой стороны разместим препятствие, например, в виде поваленных друг на друга деревьев. И потому я обратился к только что освобожденным драгунам, все еще сжимавшим в руках пилы и топоры.

— Братцы, драгуны! Наша пехотная рота Семеновского полка, совершающая рейд по тылам неприятеля, только что сумела освободить вас из французского плена. Но, нас преследует вражеская кавалерия. Потому я приказываю вам еще немного поработать для того, чтобы сделать засеку возле нашего лагеря. Необходимо обезопасить обоз, в котором находятся раненые и беженцы. Обещаю, что после предоставлю всем, кроме караулов, два часа дневного отдыха.

Тут один из драгун вышел вперед и сказал:

— Семеновская рота, говоришь? А ты кто таков будешь, ряженый во французскую шинель?

Я тут же скинул свой маскировочный наряд, под которым был надет мой потрепанный мундир, и произнес:

— Ротмистр кавалергардов, князь Андрей Волконский, адъютант Кутузова.

Потом добавил, внимательно рассматривая дерзкого темноволосого и кареглазого драгуна, обросшего бородой, который сразу замолчал:

— Вы, кажется, не представились.

Он немного смутился, но сказал твердо, глядя мне в глаза:

— Кирилл Ширяев, вахмистр второго эскадрона Санкт-Петербургского драгунского полка. Нами командовал подполковник Михаил Дмитриевич Балк.

— А в плену вы как оказались? — спросил я.

Тут он опустил взгляд, пробормотав:

— Раненым меня французы подобрали, как и других наших после того, как мы схлестнулись с французской кавалерией на юг от деревни Працен. Там мы пытались атаковать французов во фланг, но попали под огонь артиллерии лягушатников. Наши, кто уцелел, откатились обратно, а мы остались лежать, кому не свезло…

— Понятно, — тихо проговорил я. И тут же поинтересовался, повысив голос так, чтобы все драгуны, обступившие нас, услышали:

— Кто еще здесь из унтер-офицеров?

Мундиры их находились в плачевном состоянии, испачканные и изорванные, а знаки различия французы сорвали. И потому определить кто из них какого звания по внешнему виду не представлялось возможным. Впрочем, еще четверо унтеров сразу откликнулись. А это значило, что боевое управление драгунами можно восстановить. Их оказалось тут почти с полуэскадрон. Вот только проблема заключалась в том, что эти бойцы привыкли воевать верхом на резвых и сильных конях, которыми я не мог их обеспечить. И потому я сказал им честно:

— Братцы! Я выдам вам лошадей, но у меня есть только крестьянские. Не знаю, сможете ли воевать на таких…

Но, едва драгуны услышали о лошадях, как глаза их загорелись, а унтеры сказали чуть ли не хором:

— Ваше высокоблагородие, дайте лошадок, какие есть. А мы их сами обучим!

— Решено. Но только сначала засеку сделайте против неприятельской кавалерии. А за это время и наши основные силы вместе со всеми лошадьми сюда подойдут, — сказал я, тут же распорядившись, чтобы Дорохов съездил к обозу и привел его к биваку.

Назначив командиром освобожденных из плена драгун вахмистра Ширяева, я наблюдал за тем, как они, приободрившись, взялись выполнять мои распоряжения. Несколько человек Ширяев назначил в трофейную команду, которая занялась убитыми французами, оттаскивая трупы к краю поля, где и предполагалось их похоронить. Большинство же драгун взялись за строительство засеки. Они тянули уже сваленные на вырубке деревья к выходу прогалины в сторону дороги, умело используя себе в помощь лошадей, распряженных из трофейных телег, нагруженных дровами.

И уже совсем скоро импровизированная простейшая засека, представляющая собой самый обыкновенный завал из целых деревьев, набросанных внахлест друг на друга, создавала серьезное препятствие. Ветви специально не обрубали, и они торчали высоко вверх, создавая довольно плотную изгородь. Через такое препятствие вряд ли перескочит кавалерийская лошадь без риска сходу пропороть себе живот об ветки, которые, к тому же, драгуны специально заостряли, обрубая их кончики наискось топорами. Работали они со знанием дела, ведь и сами были кавалеристами, отлично понимающими все нюансы атаки всадников.

Наблюдая за ними, я вспоминал памятью князя Андрея, дополненной своей собственной попаданческой, что со времен Петра Великого в русской армии разных видов кавалерии имелось немало: гусары, уланы, кирасиры, конные егеря, конные лейб-гвардейцы, кавалергарды… Драгуны от всех этих конников отличались хотя бы тем, что название их происходило от слова «драконы». Этакие монстры линейной кавалерии, мастера кавалерийского боя, храбрые рубаки на тяжелых лошадях, из средств индивидуальной защиты имеющие лишь каски из лакированной кожи с высокими гребнями, сделанными из конских хвостов, которые предназначались для смягчения ударов холодного оружия противника по голове.

Эти отчаянные вояки пришли в кавалерию изначально из пехоты, посаженной на лошадей. Оттого и выдавали им мундиры зеленого цвета. И до сих пор драгун учили не только премудростям кавалерийского искусства, но и ведению боя пешими. Также обучали их и саперному делу. С шанцевым инструментом они управлялись прекрасно. Так что навыки у них имелись весьма разнообразные, чем и воспользовались французы, задействовав пленных драгун на лесозаготовках.

Вскоре подъехал обоз, а с ним и вторая половина всех наших сил. Остававшиеся с обозом для его охраны семеновцы и моравские добровольцы весьма удивились, увидев не только трупы французов, которые драгуны закапывали на краю поля, но и самих драгун, грязных, оборванных и заросших бородами. А драгуны, конечно, тоже удивились, обнаружив, что нас, действительно, почти целая рота. Ведь вахмистр Ширяев потому и переспросил меня поначалу довольно дерзко, что не поверил, посчитав тот небольшой отряд, который я привел пешком для боя с французским конвоем, совершенно недостаточным для того, чтобы называться ротой гвардейского Семеновского полка.

К моменту, когда основная часть нашего отряда прибыла к вырубке, драгуны как раз заканчивали изготовление засеки из поваленных деревьев, оставив лишь узкий проезд к лесу, перпендикулярный дороге, который можно было легко перекрыть в любой момент, развернув поперек одну из телег, нагруженную дровами. На территории вырубки у французских конвоиров стояли три большие палатки из вощеной парусины, потому ставить дополнительные смысла пока не имелось. Ведь мы не собирались оставаться на ночевку.

Трофейными палатками я разрешил воспользоваться только женщинам: Иржине, ее родственницам и служанкам. Мужчинам же предстояло отдыхать под открытым небом у костров, которые разожгли, чтобы согреться и приготовить пищу. В предгорьях стоял легкий морозец. И я не хотел, чтобы кто-нибудь простудился или обморозился на отдыхе. Потому костров зажгли столько, чтобы их тепла хватило всему личному составу. Ведь дров у нас имелось в избытке.

Впрочем, каждый из воинов был вполне привычен к спартанским условиям походов. Потому никто не жаловался. Наоборот, каждый солдат радовался привалу с теплом костра. Поев кашу из котелков, солдаты быстро засыпали на еловых лапах, заботливо подстеленных драгунами каждому. Эти универсальные трудяги войны, только что освобожденные из плена, очень помогли быстро обустроить бивак. Сами же драгуны не торопились отдыхать, а восторгались тем, что я позволил им выбирать себе лошадей, поскольку каждый из них уже сильно соскучился по седлу. Я же радовался тому, что наш отряд получил пополнение в полсотни сабель и пистолетов, которыми я сразу вооружил всех драгун из оружейных запасов, вывезенных из замка Гельф.

Глава 30

Мне же отдыхать было некогда. Приходилось на привале заниматься ранеными, помогая Владу проводить операции прямо рядом с нашим медицинским фургоном, поставленным вдали от других недалеко от костра. Заодно я обучал этого лекаря-недоучку, как правильно накладывать швы. Наверное, со стороны выглядело довольно комично, что недоучившийся медик из двадцать первого века пытался научить чему-то такого же недоучку из века девятнадцатого. Впрочем, мой авторитет в области медицины теперь в глазах Влада стал непререкаемым после того, как я удачно зашил его рану.

Поняв, что знаю много чего, что не знает он, баронет наконец-то начал следовать моим советам без лишних разговоров, кипятя инструменты и тщательно обрабатывая себе руки перед операциями. Впрочем, кое-какими врачебными премудростями Влад все же владел, поскольку практиковался в Вене у толкового австрийского хирурга. Например, он умел доставать пули из ран с помощью зонда, чего никогда не пробовал делать я сам. И, главное, у Влада в саквояже имелся набор здешних медицинских инструментов. Примитивных, конечно, с виду, но скальпели, ланцеты, пинцеты, иглы, щипцы и зажимы в этом наборе присутствовали. Имелись даже пила для костей и большой кривой нож для ампутаций.

Кстати, мне крупно повезло найти медика в наш боевой отряд, поскольку их пока вообще-то обучали очень мало. Единицы лекарей, как в России этого времени называли врачей, приходились на многие тысячи населения. В уездных городах обычным делом являлось наличие всего одного доктора. Дефицит кадров был ужасный. Правда, по указу императора Павла в Санкт-Петербурге и Москве к началу XIX века на базе госпитальных медицинских школ уже открыли медико-хирургические академии, но, отпрыски знатных фамилий редко желали учиться подобной науке, сопряженной с непосредственным и постоянным общением с больными. Большинство аристократов от подобного просто носы воротили, поскольку прикасаться к простолюдинам и пачкаться в чужой крови многие из них считали занятием маргинальным, вредящим дворянской чести.

Тем необычнее для наших раненых солдат было то, что их командир князь и адъютант самого Кутузова неплохо разбирается в медицине, помогая ротному фельдшеру, который тоже не простолюдин, а целый баронет! Глядя на то, как мы вдвоем, такие знатные и аристократичные, лечим раненых, вытаскивая пули и зашивая раны, они не переставали удивляться и умиляться, полностью нам доверяя. Ведь, если не доверять таким благородным лекарям, то каким же тогда доверять? Раненые успокаивались от одного нашего вида, убеждая себя в наших чудодейственных медицинских познаниях. И подобный позитивный психологический настрой, разумеется, помогал раненым в выздоровлении.

Как я уже понял из разговоров с Владом, все местное лечение, если не считать хирургии, базировалось на клизмах и кровопускании. Переломы лечили привязыванием лубков, а такие простые вещи, как наложение гипса на сломанную конечность, еще не практиковали. Ну и никаких тебе рентгенов, анализов и прочего, на чем можно выстраивать более или менее точный диагноз. Так что оказывать помощь раненым приходилось интуитивно, опираясь только на внешние признаки.

Влад прихватил с собой и кое-какие препараты, например, хинин от лихорадки, считавшийся тут чуть ли не самым передовым достижением фармацевтики, рвотное, слабительное и мазь для заживления ран. Вот только не было у Влада никаких обезболивающих, кроме сомнительной настойки какого-то опиата. Потому приходилось давать раненым алкоголь внутрь и применять его же в качестве антисептика. Дефицита пока не наблюдалось, поскольку несколько бочонков с бренди мы вывезли из Гельфа. По этой причине все раненые у нас вскоре были пьяными. И те из них, кто почувствовал себя после наших с Владом усилий получше, даже начали петь песни. Пели, впрочем, негромко, себе под нос. И только один из солдат заголосил во всю глотку, отчего его даже успокаивать пришлось, чтобы другим отдыхать не мешал.

— Как звать тебя? — поинтересовался я, когда он все-таки перестал голосить и лишь пялился на меня осоловелыми серыми крупными глазами.

— Дениской кличут, — пробормотал он.

Этому бойцу мы с Владом извлекли пулю из левого бедра. Она, к счастью, кость не задела. Но все равно, Дениска, понятное дело, испытывал сильную боль. Вот и дали ему порцию бренди побольше. А алкоголь на разных людей действует по-разному. Дениску почему-то потянуло петь песни.

— Так вот, Дениска, еще раз другим солдатам отдыхать помешать вздумаешь, и прикажу тебя в лес отнести. Там орать будешь, пока волки тебя не сожрут. Понял? — припугнул я служивого.

— Как не понять, ваше высокоблагородие! Не надо меня в лес. Я как мышь лежать буду, — промямлил раненый.

— Вот и лежи тихо, — сказал я, выбравшись из крытого фургона, в котором лежали раненые, на воздух. Этот Дениска оказался последним из всех, кого мы с Владом прооперировали возле костра, а потом затащили в повозку.

Сам Влад уже сидел на корточках близко к огню. Он устал и грел руки, привалившись спиной к нашему импровизированному операционному столу, который представлял собой простые козлы, сколоченные из досок и накрытые простыней, полностью покрытой кровавыми пятнами после нашей работы по спасению раненых. Скинув с себя тяжелый фартук мясника, прихваченный в Гельфе, и сняв кожаные нарукавники, в которых помогал Владу оперировать, я вымыл руки теплой водой с помощью солдата-семеновца по имени Иван, который помогал нам управляться с ранеными. Он и сам получил ранение в левый бок от вражеского штыка в недавней стычке возле дороги. Впрочем, острие только пропороло солдату мышцы, скользнув по ребрам и не причинив серьезного вреда. А, поскольку я быстро зашил парню рану, то и крови он потерял немного, оставшись на ногах и добровольно вызвавшись помогать нам возле медицинского фургона.

Своего же денщика Степана Коротаева я прикомандировал на время нашего путешествия к обозу в качестве телохранителя Иржины. И Коротаев очень обрадовался подобному назначению, ведь его отношения со служанкой баронессы Маришкой развивались весьма успешно. А Маришка в пути с Иржиной была неразлучна, поскольку единственная из всех служанок удостоилась чести ехать вместе с баронессой в бричке. Учитывая это, я подумал о том, что в качестве телохранителя для беженок мне никого лучше и не найти, поскольку Степан будет драться за свою женщину до последней капли крови. К тому же, я поручил Степану создать из драгун собственный маленький, но хорошо вооруженный конный отряд, этакое «охранное отделение», которое будет сопровождать в пути наших знатных обозников: Иржину, ее родственниц и Леопольда Моравского.

И только я вспомнил обо всей этой компании, как увидел, что Иржина гуляет под ручку с Леопольдом по вырубке, о чем-то с ним беседуя и улыбаясь этому толстяку. На мгновение я даже почувствовал укол ревности. Но, они двигались в сторону нашего костра, а баронесса, приблизившись, сразу развеяла мои подозрения, томно проговорив на французском:

— Ах, князь, я уже скучаю без вашего общества и попросила виконта проводить меня к вам.

Женщина подошла к костру и протянула ладошки ближе к огню, желая согреть их. При этом, стрельнув глазами в мою сторону, она произнесла с явным намеком:

— Андрэ, я так замерзла в пути. Мне очень не хватало тепла вашего костра.

— Неужели, баронесса? Я приказал своему денщику позаботиться о вас в дороге. Разве он не развел костер, чтобы согреть вас? — спросил я.

Она объяснилась:

— Нет, нет, князь! Степан прекрасно выполняет ваше поручение. Он весьма учтив и заботлив. Он сразу развел огонь, едва мы остановились на привал. Но, там у огня собрались мои родственницы, а они постоянно меня упрекают за то, что я заставила их зимой пуститься в это опасное путешествие. И у меня нет сил постоянно выслушивать их упреки. Особенно недовольна моя тетя Радомила, а Эльшбета ей постоянно поддакивает. Это просто невыносимо! Потому мне пришлось искать поддержки в вашем обществе. Да и Влад тоже тут.

Баронет привстал от костра и учтиво поклонился, заговорив с Леопольдом:

— А вы как переносите дорогу, виконт?

— Могло быть и лучше, Влад. Но, ничего, есть повод немного растрясти живот, — улыбнулся толстяк. Потом добавил:

— В молодости я проезжал от Здешова до Гельфа или от Гельфа до Здешова за один дневной переход. Кони у меня были быстрые. Теперь же приходится трястись в фуражном фургоне, и это продлится неизвестно сколько. Но, я не ропщу. В конце концов, я не был в своем родовом замке уже пять лет, а сейчас по воле обстоятельств возвращаюсь туда, где родился.

Услышав такую интересную подробность, я вмешался в разговор:

— Так разве вы приехали в гости к баронессе не из своего замка? Тогда, разрешите полюбопытствовать, откуда?

Он объяснил:

— В последние годы я жил в Вене. Оттуда мне сначала пришлось бежать от войны в Ольмюц, а в Гельф я приехал уже потом, после Аустерлицкой битвы, надеясь переждать в крепости нашествие французов. Покойный барон был моим другом и дальним родственником. Он познакомил меня с Иржиной. Мы дружили семьями, ездили в гости друг к другу. Но, после смерти барона моя супруга тоже умерла. Потому, решив, что раз уж и мне судьба определила стать вдовцом, я воспользовался гостеприимством любезной вдовы барона. Потом из Гельфа я собирался ехать в свой замок Здешов-Козел, но тут пришли французы, сразу конфисковав моих лошадей вместе с экипажем и отослав их своему начальству в Ольмюц. Поэтому я смог продолжить путь к себе домой лишь сейчас вместе с вами.

— Ах, вот оно что! Теперь мне понятно ваше присутствие среди гостей Иржины, — проговорил я.

А сам подумал, что этот толстяк с хитрой физиономией, похожей на морду жирного кота, пожалуй, мог вынашивать планы женитьбы на вдовствующей баронессе. То-то он с ней так любезничал! Даже руку подал галантно, проведя женщину ближе к костру. И она с удовольствием грелась, усевшись на толстое бревно, лежащее рядом, которое драгуны еще не успели разделать на дрова.

— Не угодно ли бренди, виконт? — спросил Влад, отхлебнув напиток из походной манерки.

При этом, флягу он протянул Леопольду. Но, толстяк отказался, проговорив:

— Нет, лучше не надо, а то, боюсь, в дороге голова закружится. С вашего позволения, я предпочел бы угоститься вечером, перед сном. Вы же знаете, как плохо я переношу подобные возлияния. В прошлый раз зачем-то французов решил освободить из темницы, хотя ненавижу их, когда трезв…

— Ну, как знаете, виконт, — проговорил баронет, продолжая отхлебывать по маленькому глотку из манерки, смакуя вкус крепкого напитка.

— Как тут у вас возле костра прелестно, князь! — воскликнула Иржина, лукаво поглядывая на меня.

Я же в этот момент смотрел наверх, на облака, летящие по ветру и затягивающие декабрьское небо, делая его серым, отчего дневной свет короткого зимнего дня быстро тускнел. Окидывая бивак взглядом, я наблюдал, как большинство солдат по-прежнему дремлют возле костров. И в этот момент я думал о том, что надо бы уже расшевелить все это «сонное царство». Если, конечно, мы хотим добраться засветло до ближайшей деревни, обозначенной на карте.

Но, мне никого расшевеливать не пришлось. Поскольку в этот момент прискакал неутомимый Дорохов, которому я поручил организацию охраны нашего временного лагеря. Поручик громко кричал:

— Замечена французская кавалерия! Сюда скачет целый эскадрон!

И уже от одного этого крика весь наш походный бивак пришел в движение. Солдаты, которые только что, вроде бы, сладко спали, укрывшись ельником, вскакивали от костров и, хватая оружие, тут же начинали его чистить, чтобы потом зарядить. А процесс заряжания был весьма непростым, в дюжину этапов. По команде «Заряжай!» боец брал ружье, потом открывал пороховую полку, потом вытаскивал из патронташа-лядунки бумажный патрон с отмерянным заранее количеством пороха, потом этот патрон разрывал, насыпая порох на полку ружья и закрывая ее. И только после этого солдат помещал пороховой заряд в ствол, а сверху него забивал пулю с помощью шомпола. Заряженное ружье следовало поднять в положение «На плечо». Все эти приготовления солдаты немедленно начали проделывать по моей команде, которую повторяли во все концы лагеря унтер-офицеры.

Глава 31

Будучи с разведкой и вовремя заметив французов, Дорохов быстро прискакал в наш лагерь, нещадно пришпоривая своего Гарсона. Отчего поджарый гнедой под ним мчался во всю прыть. Не подними поручик тревогу вовремя, и мы не успели бы приготовиться. Впрочем, даже теперь просыпающиеся после дневного сна солдаты едва успевали готовить свое оружие к бою и занимать позиции для стрельбы из-за засеки. Унтерам приходилось кричать:

— Становись! Заряжай! Поживей, братцы!

Тем временем, на противоположном конце поля, примыкающего к нашему лесу, возле скалистого подножия горы, вокруг которого петляла дорога, показались несколько всадников передового дозорного отряда вражеского эскадрона. Они трусили рысцой, но, едва заметив впереди на краю лесного массива отсветы наших костров, сразу развернулись, ретировавшись и возвратившись к своим с вестью о нашем обнаружении. Прошло всего несколько минут прежде, чем показался уже весь французский эскадрон, выкатившись походной колонной из-за поворота вокруг ближайшей горы в зону видимости. И всадники начали перестроение, разворачиваясь во фронт перед атакой.

Мне в подзорную трубу хорошо было видно, что нас собирался атаковать не какой-нибудь эскадрон линейных кавалеристов, а наполеоновские гусары в больших лохматых медвежьих шапках, представляющие собой элиту легкой кавалерии армии Франции. Ведь только самым отличившимся гусарским подразделениям полагались подобные шапки-кольбаки вместо киверов. Глядя на вражеских всадников, я подметил, что приказы своих командиров они выполняют четко. По крайней мере, каждый всадник расторопно занимал свое место в линии предстоящей атаки.

Это у нас там в двадцать первом веке привыкли думать о гусарах, насмотревшись исторических фильмов, как о нарушителях воинской дисциплины, считая их всех хвастунами, задирами, пьяницами, волокитами за юбками и чуть ли не анархистами. На самом же деле, они представляли собой вполне дисциплинированное и боеспособное конное войско на быстрых лошадях, используемое для стремительных фланговых атак, для рейдов по тылам неприятеля, для разведки и патрулирования занятых территорий. Часто гусары составляли резервные силы при штабах. Об этих всадниках с уверенностью можно было сказать лишь одно: каждый из них должен был обладать достаточным бесстрашием и определенной ловкостью, чтобы атаковать, обращать в бегство и преследовать противника, вылетая на всем скаку против ружейного, а то и пушечного огня. При этом, имея в своем распоряжении лишь саблю и пару однозарядных пистолетов.

Первыми гусарские формирования, вроде бы, придумали венгры, выставляя свою легкую конницу против турецкой. А золоченые или посеребренные шнуры, нашитые поверх курток-доломанов, стали признаком гусар во всех тех армиях, где этот вид кавалерии прижился. Пока я рассматривал яркие гусарские шнурованные мундиры: доломаны, утепленные мехом ментики, надетые поверх них, и штаны-чикчиры, тоже расшитые шнурами вместо лампасов, ко мне подошел драгунский вахмистр Ширяев, неожиданно попросив:

— Ваше высокоблагородие, разрешите нам ударить неприятелю во фланг после залпов пехоты.

— Разве вы сможете атаковать на крестьянских лошадях? — удивился я.

— Сможем. Если в нашу ловушку неприятель зайдет, то порубаем так, что ни одного француза в седле не останется, — кивнул вахмистр.

— А ловушку приготовили? — спросил я.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Пока другие отдыхали, мы все приготовили. Как только французы между засекой и лесом кинутся, чтобы к середине нашего бивака прорваться, так мы и выкатим в узких местах фургоны с дровами, перегородим им дорогу и вперед, и назад, а потом сразу из лесу набросимся на них. У нас готов засадный отряд всадников на самых лучших из тех коней, которых вы нам позволили взять.

— Хм, неплохой план, — пробормотал я, подумав о том, что такой маневр драгун, по крайней мере, позволит пехотинцам перезарядить ружья. Французские гусары, разумеется, постараются прорваться за периметр лагеря до того момента, как наши солдаты успеют выполнить перезарядку оружия. И если драгуны попробуют задержать их, это, по меньшей мере, внесет сумятицу в ряды неприятеля, дав нам некоторое преимущество во времени. Вот только непонятно, какие потери понесут драгуны, действуя на лошадях, которых никто не обучал кавалерийскому бою? Впрочем, особого выбора не имелось. И потому я согласился, сказав:

— Действуйте, вахмистр. Но, лишь на самой ближней дистанции.

Ширяев удалился к своим драгунам, а я еще раз взглянул в подзорную трубу на вражеский эскадрон, в котором трубачи уже затрубили сигнал к атаке. И всадники рванулись вперед. Они не размахивали на скаку саблями, как это, обычно, показывают в кино, а каждый из них держал в одной руке лошадиную уздечку, сжимая в другой заряженный пистолет. Клинки пойдут в дело уже потом, когда отгремят залпы. А они прогремят только тогда, когда гусары приблизятся к нашим позициям на расстояние выстрела.

Пока гусарские кони скакали через замерзшее поле в нашем направлении, разгоняясь и переходя в галоп, я в последний раз обернулся в сторону Иржины, которую вместе с другими женщинами по моему приказу увели подальше в лес телохранители, возглавляемые Степаном Коротаевым. Убедившись, что мой денщик выполнил приказ, уведя беженок на безопасное расстояние, и они уже затерялись среди деревьев за дальним концом вырубки, я повернулся к семеновцам, изготовившимся к стрельбе из-за засеки, приказав:

— Пока не стрелять! Подпустить ближе!

Топот лошадиных копыт стремительно приближался. А французские трубачи продолжали снова и снова выдувать сигнал к атаке. Вот-вот расстояние сократится сначала до ружейного выстрела, потом и до пистолетного. И нужно не прозевать момент, чтобы выстрелить из ружей до того, как кавалеристы смогут эффективно использовать свои короткие стволы. Стоя за нашей импровизированной засекой и сжимая в каждой руке по пистолету, я считал секунды. Кроме подзорной трубы, здесь еще не имелось никаких дальномеров, буссолей и прочих полезных в военном деле приборов. И расстояние приходилось определять на глаз. Впрочем, глазомером меня и князя Андрея природа не обидела. Потому я вовремя выкрикнул команды последовательно:

— Готовься! Целься! Огонь!

Вместе с трескотней выстрелов сразу едко запахло порохом. Залп проредил строй неприятельских кавалеристов. Несколько лошадей, наткнувшись на пули, упали вместе с седоками, с треском ломая кости, еще несколько всадников на неповрежденных с виду лошадях сползли на скаку с седел убитыми или сильно ранеными. Но, это пока ничего не решило. Солдаты все-таки стреляли по движущимся целям не слишком метко. Да и один наш залп — это всего лишь семь десятков пуль, из которых две трети пролетели мимо. И оставшиеся в эскадроне французские гусары, которых было не менее сотни, продолжали атаку. А я в этот момент очень жалел, что нету у меня здесь пулемета или мощного огнемета. Вот уж пригодились бы они против кавалерии!

Через несколько секунд вражеские всадники подскакали уже так близко, что я четко видел яростное выражение их лиц с топорщившимися черными усами. Ветер дул им в спины, и меня захлестнул запах конского пота прежде, чем гусары произвели свой пистолетный залп, который оказался еще менее результативным, чем стрельба наших пехотинцев. Насколько я успел заметить, из семеновцев упали всего двое. Я же продолжал стоять на правом фланге. Скрытый от супостатов ветвями поваленного дерева, торчащими высоко вверх и в разные стороны, я целился из пистолета сквозь ветвистую завесу в ближайшего всадника, который, казалось, летел прямо на меня, выхватив саблю сразу после своего бесполезного выстрела.

Я выстрелил в сторону вражеского всадника, но промазал, поскольку в этот момент гусар неожиданно начал отворачивать. Лес вокруг нас в предгорьях моравских гор рос смешанный. По его краю преобладали грабы и березы вперемешку с дубами и буками, но попадались также сосны и ели. И, чем дальше в горы, тем больше хвойные породы преобладали над лиственными. Между мной и вражеским гусаром находилась преграда в виде большого срубленного граба, сваленного поверх березы с толстым стволом. Листва к этому времени полностью облетела, но многочисленные ветки, которые в лежачем положении деревьев торчали вверх и в стороны на несколько метров, создавали надежную преграду, которую ни одна лошадь преодолеть не могла без риска напороться брюхом на ветки. Тем более, что некоторые из самых толстых и длинных веток, обращенные в сторону неприятеля, были специально подрублены наискось, представляя собой опасные колья. И так было по всему защитному периметру, поскольку деревья всюду лежали внахлест, не оставляя лазеек для неприятеля.

И эта наша нехитрая импровизированная засека, устроенная драгунами, успешно сработала, потому что французские гусары, разумеется, не были самоубийцами. Увидев перед собой достаточно серьезную преграду, они начали сбавлять темп скачки, отворачивая по дуге в сторону за своим командиром, который приказал направить коней туда, где имелся промежуток между засекой и лесом. Я затаил дыхание, наблюдая за тем, как неприятель сам устремляется в ловушку, устроенную драгунами, и думая о том, насколько эффективно она сработает.

В это же самое время солдаты лихорадочно перезаряжали ружья. Каждый из пехотинцев понимал, что стоит кавалерии ворваться в лагерь, и дело будет плохо. Пехота, да еще вовремя не построенная в каре, просто не сможет оказать серьезного сопротивления кавалеристам. Я тоже, разумеется, опасался, что гусары зарубят саблями и затопчут конями солдат за считанные минуты, если прорвутся за засеку.

Вот потому мы с драгунами и подстраховались заранее. Как только большая часть вражеского эскадрона, обогнула длинную изгородь из поваленных деревьев, защищавшую наш бивак, и устремилась между препятствием и лесом, предвкушая нападение на пехоту с фланга и ее быстрый разгром, драгуны быстро выкатили фургоны с дровами, замаскированные до этого еловым лапником. И эти фургоны встали поперек единственного проезда, превратив его в тупик. А одновременно с этим из леса, который начинался сразу напротив въезда в этот отгороженный «карман», с криками «Ура!» выметнулся драгунский взвод.

Три десятка наших кавалеристов против сотни вражеских. Причем, все наши в грязных и порванных мундирах без головных уборов, уставшие после работ по строительству засеки, да на крестьянских лошадях, необученных бою. Я смотрел на происходящее с замиранием сердца, боясь, что драгуны погибнут зря. Тем не менее, их неожиданное появление явно смешало планы противника. Ведь французские гусары не подозревали о наличии у нас в резерве конных бойцов.

Вооруженные трофейными пистолетами, которые я вывез из Гельфа, отобрав их у солдат Годэна и у поверженных фуражиров, драгуны дали залп по противнику с очень близкого расстояния, а затем тут же пустили в ход сабли. Холодное оружие в хорошем состоянии я из замка Иржины тоже забрал, подумав, что вполне может пригодиться в здешних условиях. Вот оно и пригодилось. Драгуны, как выяснилось, владели саблями мастерски, уверенно врубившись в ряды неприятеля, чем, конечно, вызвали замешательство среди наполеоновских гусар. Впрочем, эти усачи в медвежьих шапках были отнюдь не робкими. Каждый из них считал себя бравым воякой. Потому гусары не дрогнули, лишь быстро развернули своих коней для противодействия атаке наших кавалеристов. Вот только, это обстоятельство дало достаточно времени моим пехотинцам, чтобы перезарядить ружья.

Глава 32

Наши драгуны отсекли от гусарского эскадрона и связали боем большую часть всадников, прорвавшихся в брешь засеки. Но передний неприятельский взвод все-таки лихо подскакал вплотную к дровяным фургонам. Вот только лихим всадникам пришлось остановиться перед этим препятствием, перегородившим узкий проезд между лесом и изгородью, сделанной из поваленных деревьев. Остановившись перед фургонами, шеф французского эскадрона с красным султаном на шапке приказал спешиться одному из отделений для того, чтобы оттащить эти телеги, набитые дровами, в сторону.

Два других отделения французский офицер двинул в лес, надеясь быстро обойти препятствие. Но, он не учел, что в том месте за елками находился бурелом, через который лошади не могли перепрыгнуть, как они не могли до этого перепрыгивать через засеку. Более того, на краю леса, скрытая за разлапистыми елями, сидела засада из тех двух десятков драгун, которым не досталось более или менее выносливых лошадей, не растерявших силы в дороге и хоть как-то пригодных для ратных дел. И все драгуны, сидящие в засаде, держали в руках заряженное оружие. Кто-то пистолет, а кто-то и ружье.

Потому французским гусарам, напоровшимся на наших драгун возле бурелома, не поздоровилось. Ведь расстояние, с которого пешие драгуны дали залп по вражеским всадникам, пытавшимся въехать в лес, не позволяло сильно промахиваться. И шеф эскадрона, сразу потеряв от пуль человек восемь, вынужден был отступить, снова выскочив из леса на открытое место перед дровяными телегами. А там уже наши пехотинцы, развернувшись, изготовились к стрельбе. Дав залп, они постреляли тех гусар, которые спешились и пытались сдвинуть фургоны, набитые дровами, да еще и попали в некоторых всадников, оставшихся рядом с шефом эскадрона.

Потеряв половину своего авангарда и убедившись, что вперед к центру нашего лагеря сходу не пробиться, командир французских кавалеристов не придумал ничего лучше, чем дать команду взводному трубачу играть отступление. Вот только, отступать уполовиненному первому взводу было уже некуда, поскольку за их спинами как раз в этот момент кипела битва. Там тридцать русских драгун, словно чудо-богатыри, бились против шестидесяти наполеоновских гусар. И мы не могли им помочь.

— Живей, братцы! Становись! Заряжай! Ружья к щеке! Целься лучше! — продолжали выкрикивать команды наши пехотные унтеры.

Прозвучал очередной залп, и пули опять полетели в сторону первого взвода вражеских кавалеристов. Хотя несколько всадников и сползли с лошадей, но процент попаданий оставался по-прежнему небольшим. А шеф эскадрона, в которого старались попасть многие стрелки-семеновцы, до сих пор оставался невредимым. В своей огромной медвежьей шапке с красным султаном этот чернобровый усач возвышался над другими гусарами, словно заговоренный, даже не пригибаясь во время выстрелов, а лишь властно отдавая команды, жестикулируя блестящей саблей.

Между тем, пороховой дым быстро заволакивал место сражения. И я не мог точно видеть, что же там происходит с драгунами. От конной свалки до меня доносились лишь отдельные пистолетные выстрелы, звон сабель, ржание коней, вопли раненых, ругательства на французском языке и русский мат. Тут кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидел Федора Дорохова, которого придерживал в резерве вместе с его разведчиками.

— Мне кажется, ротмистр, что самое время и нам присоединиться к сражению. Надо помочь драгунам, иначе их всех перебьют, — сказал поручик.

И Федор, разумеется, был прав. Я и сам понимал, что необходимо немедленно организовать помощь нашим храбрецам. Только не очень понятно мне было, как это осуществить в сложившейся боевой обстановке. Или все-таки использовать самый последний резерв? Прикинув, что иного решения нет, я сказал Дорохову:

— Возьмите своих разведчиков и отделение всадников моего денщика Коротаева. Я тоже поеду в атаку вместе с вами.

Наверное, это казалось глупой бравадой с моей стороны, поскольку, в случае неудачи, наш отряд мог остаться без командира. Но, в моем участии в предстоящей вылазке за периметр лагеря, действительно, назрела насущная необходимость. Ведь только у меня имелся достаточно сильный конь. К тому же, азарт битвы уже обуял меня. Звуки боя и запах крови, смешавшийся с запахом пороха, раззадоривали, и я решился померяться силами с шефом французского эскадрона. В конце концов, мне же, как истинному попаданцу, необходимо самоутверждаться в роли военного лидера!

Когда я вскочил в седло Черныша, Дорохов на своем Гарсоне уже ждал рядом, а вместе с ним подъехали разведчики и Степан Коротаев с бойцами, которых он лично выбрал по моему приказу из драгун. То были суровые и видавшие виды ветераны. Все, в том числе и я, вооружились парой пистолетов и саблями. Оглядев наше немногочисленное резервное воинство еще раз, я решил, что для сражения с легкими кавалеристами наша экипировка, наверное, сойдет.

— Отодвинуть фургон! — приказал я старшему из пехотных унтеров фельдфебелю Антону Шаповалову, остающемуся за главного в наше с Дороховым отсутствие.

Как только солдаты сдвинули груженную телегу, я крикнул:

— В атаку!

И наши лошади, а это были самые лучшие из всех тех, которых мы захватили у французов, почувствовав шпоры, рванулись вперед, налетев на остатки вражеского авангарда, в котором к этому моменту осталось всадников даже меньше, чем у нашего резервного отряда. Направив своего Черныша в сторону командира французов, я выстрелил в него из пистолета. Но, на скаку я все же стрелял неточно. И пуля пролетела мимо, не задев неприятеля. Он же, к тому моменту уже разрядил все свои пистолеты, а потому, увидев, видимо, во мне достойного противника, просто рванул навстречу, занеся саблю для удара. И мне сразу пришлось парировать, чтобы не лишиться головы. Едва успев выхватить свою трофейную полковничью саблю из ножен, я все-таки отбил вражеский клинок в сторону. Звон раздался страшный, сталь завибрировала в моей руке, но лезвие выдержало, не сломалось.

Справа от меня с одним из телохранителей шефа французских гусар схлестнулся на саблях Федор Дорохов, а слева бился Степан Коротаев, связав боем второго телохранителя. Мы же с командиром вражеского эскадрона остались один на один. Несмотря на то, что вокруг кипело побоище, возле нас словно бы образовался вакуум. Во всяком случае, я не замечал в этот момент ничего вокруг, полностью сосредоточив внимание на противнике, который оказался весьма умелым рубакой.

Впрочем, князя Андрея тоже не зря много лет учили фехтованию лучшие учителя. Он вовсе не просто так сделался ротмистром кавалергардов и доверенным лицом Кутузова, а участвовал, разумеется, и в учениях, и в боях. А кавалергарды — это элита русской кавалерии, телохранители самого государя императора. Да и необстрелянный человек просто не сможет возглавить атаку со знаменем в руках, решительно устремившись вперед под вражескими пулями, как это сделал князь Андрей в битве при Аустерлице. И потому я в этот момент всецело полагался на мышечную память своего нового тела, которое действовало инстинктивно, что называется «на автомате», успешно отражая трофейной саблей вражеские удары.

Мы рубились молча, не разговаривая и даже не ругаясь, а лишь хищно улыбаясь друг другу, оскалив зубы и хорошо понимая, что один из нас должен здесь погибнуть, оказавшись по воле судьбы на краю этого безымянного леса среди моравских гор и найдя себе достойного противника, несущего смерть. И эта смерть будет достойной благородного воина. Потому страх гибели уступил место азарту. Но, удивительное дело, наши силы и боевые умения оказались примерно равны. Потому сразу никто не смог добиться преимущества.

Острые клинки сверкали в воздухе, ударяясь друг о друга и отлетая, а потом снова ударяясь. Но, к своему ужасу, я понимал, что одолеть противника не могу! Он явно был мастером боя на саблях и очередным ударом так сильно отбил мой клинок, что раскрыл мою защиту, отчего у него появилась прекрасная возможность ударить меня саблей по шее. И шеф гусарского эскадрона воспользовался бы случаем, но в это мгновение его боевой конь сыграл со своим владельцем злую шутку.

Он внезапно укусил моего Черныша, отчего конь подо мной дернулся в сторону, а я счастливо избежал смертельного удара и нанес свой. Несмотря на солидный внешний вид, Черныш все-таки был курьерским скакуном, а не настоящим боевым конем. Хотя в сражениях, похоже, он бывал, раз ни выстрелов, ни звона сабель не пугался. Но, он не умел ни кусать вражескую лошадь, ни толкать ее грудью, ни бить копытами, вставая на дыбы. И я был рад хотя бы тому, что он не убегает с поля боя.

Когда француз ошибся, мне, в свою очередь, удалось преодолеть его защиту. Впрочем, моя сабля лишь чиркнула его поперек груди, пройдясь по шнурам гусарской формы, но даже не прорезав их. Противник же ударил каким-то хитрым приемом, резко поддев мой клинок снизу и выбив его из руки. И только тут я действительно ощутил настоящий страх, оставшись без сабли и почувствовав, что в следующее мгновение этот француз убьет меня! Но, я сообразил быстрее, чем он ударил с очередного замаха. Вспомнив, что у меня остался второй заряженный пистолет, я моментально выхватил его из кобуры возле седла и разрядил в неприятеля, попав ему точно в сердце.

Несмотря на это, удар саблей мой противник все-таки произвел. К счастью, уже не такой сильный, как мог бы быть. И я сумел отбить клинок дымящимся стволом своего пистолета. После этого француз поперхнулся кровью и опрокинулся назад в седле, выпустив из рук и уздечку, и саблю. Все было для него кончено. Меня спас единственный точный выстрел, произведенный в последний момент почти в упор. Наверное, это выглядело бесчестно, зато оказалось эффективным и последним средством спасти собственную жизнь.

Поняв, что победил в схватке, я осмотрелся. Лишившись своего командира, вражеский эскадрон явно начал сдавать позиции. А Дорохов и Коротаев преуспели даже больше моего, убив не по одному противнику, а каждый по двое. Остальные наши, и разведчики, и драгуны Коротаева, тоже проявили себя молодцами. И вражеский авангард был полностью разгромлен без потерь с нашей стороны.

Окрыленные победой, мы устремились в следующую атаку на помощь драгунам. А они, к нашему удивлению, до сих пор держались. Окруженные численно превосходящим неприятелем со всех сторон, драгуны, тем не менее, продолжали вести бой, несмотря на потерю уже половины личного состава своего взвода. Впрочем, французские гусары потеряли бойцов никак не меньше, если не больше.

Связанные боем и увлеченные добиванием нашего драгунского взвода, они не заметили, как мы подскакали сзади и решительной атакой вклинились в их боевой порядок, прорвав окружение и успев все-таки на помощь к нашим кавалеристам. Но, нас все равно было сильно меньше, чем французских всадников. И надеяться перебить их всех в схватке верхом было бы опрометчиво. Потому я решился на очередную военную хитрость.

— Драгуны! Назад! Все отходим в лагерь! — заорал я изо всех сил, стараясь голосом перекрыть звуки схватки.

Зная о том, что семеновцы к этому времени перезарядили свои ружья, да и пешие драгуны, которые находились в засаде у бурелома, тоже, я старался заманить французов под пули. Наши пехотинцы ждали лишь команды, чтобы обрушить на неприятеля очередной залп. Но, пока продолжалась схватка верхом, стрелять они не могли без риска попасть в нас. И потому нам необходимо было отступить.

Глава 33

Фельдфебель Шаповалов не подвел. Увидев, что мы несемся назад, а французские гусары преследуют нас буквально по пятам, он не растерялся, приказав солдатам откатить один из фургонов, чтобы пропустить своих, а потом тут же задвинуть его обратно перед самым носом у французов. И это сработало! Несколько французских всадников все-таки успели ворваться в лагерь следом за нами, но мы, развернувшись, быстро обезвредили их. А остальные гусары сгрудились всей своей массой возле препятствия. И, сразу же попав там под огонь пехоты, они на этот раз понесли большие потери, поскольку солдаты стреляли в них с очень близкой дистанции, прямо из-за фургонов, развернутых поперек проезда к центру бивака.

Поняв, что штурмовать наш укрепленный лагерь у них не хватает сил и уже будучи дезорганизованными, лишившись своего командира, гусары попробовали отступать, желая ретироваться с поля боя. Но, наши пешие драгуны, которые все это время сидели в лесной засаде, не позволили им даже этого. Они выкатили еще один дровяной фургон у самого въезда в «карман» между засекой и лесом, надежно отрезав, таким образом, для французских кавалеристов единственный путь к отступлению. А когда гусары все-таки попробовали поскакать в том направлении, в них сразу полетели пули из лесу. Два десятка драгун разрядили в них свое оружие, еще больше проредив остатки эскадрона.

После этого французы заметались внутри ловушки, не находя выхода. И бой превратился в избиение, когда с каждым нашим залпом вражеских всадников оставалось все меньше. А оставшиеся наполеоновские гусары решились на самоубийственный маневр просто потому, что им некуда больше было деваться, а сдаваться они не желали. Задумав все-таки выскочить из ловушки, они попробовали перепрыгнуть на своих лошадях через засеку в том месте, где, как им показалось, она была пониже и поуже. Но, они переоценили способности собственных лошадей. Несчастные животные, израненные в сражении, не в силах преодолеть препятствие, напарывались на острые ветви, торчащие вверх и в стороны, ломая ноги и распарывая себе животы.

Многие уцелевшие всадники разделили со своими конями горькую участь, так и повиснув среди ветвей, нанизанными на деревянные колья. В своих ярких одеждах эти мертвые гусары издалека напоминали каких-то больших жуков, проткнутых иголками. И лишь некоторым французам повезло, вылетев из седел, приземлиться уже по другую сторону засеки. Кто-то из выживших даже пытался бежать через поле. Но, Дорохов со своими конными разведчиками тут же пустился в погоню, зарубив саблями и этих. Таким образом, битва за бивуак нами была выиграна, а гусарский эскадрон французов оказался разгромлен начисто.

Глядя на поле боя, заваленное трупами людей и лошадей, я ловил себя на том, что, несмотря на недавнюю серьезную контузию и пребывание в коме, чувствую себя снова здоровым и полным сил. Иначе я просто не смог бы участвовать в сражении, тем более победить в поединке вражеского командира. К тому же, я не спал всю ночь перед нашим отправлением из Гельфа, но, несмотря на это, ощущал себя бодрячком. А еще, взглянув на свою небритую физиономию в походное зеркальце покойного Ришара, я обнаружил, что шрам на месте попадания вражеской пули почти рассосался, да и левый глаз уже не косит. Такого просто не могло быть при обычной регенерации тканей организма! Да и голова, странное дело, совсем не болела и не кружилась, словно и не простреливала ее насквозь французская пуля.

Похоже, моя регенерация сильно ускорена. Вот что, оказывается, чудодейственное попадание сквозь время и пространство с людьми делает! Чудеса, да и только! Удача явно на моей стороне! И тут я задумался о том, что раз со мной подобное происходит, то, значит, все это для чего-то нужно космическому разуму, той разумной Вселенной, которая переместила сюда мое сознание? Возможно, я участвую в каком-то грандиозном эксперименте по изменению истории всего человечества? Впрочем, чего это я возгордился? Мне бы в родном Отечестве ход истории повернуть к прогрессу… Еще вопрос, справлюсь ли я хотя бы с этим?

Мою задумчивость прервал Влад, который подошел ко мне и напомнил о долге перед бойцами, проговорив:

— Князь, у нас слишком много раненых. Я один не справлюсь.

— Сейчас помогу, — сказал я.

И мы с баронетом снова погрузились на долгое время в медицинские заботы. Пока доставали пули из тел и зашивали раны, Влад, приняв из своей фляги внутрь изрядную порцию горячительного, развязал язык, рассказав мне, что на медика решил пойти учиться по той причине, что, в отличие от других дворян, род их хоть и имел титул баронетов, но был давно обедневшим. Отец совсем разорился, заложив имение. И, чтобы прокормиться в дальнейшем, Владу надо было приобрести какое-нибудь востребованное умение, позволяющее заработать на хлеб. С детства он, оказывается, имел склонность к лечебному делу, поскольку его домашний учитель был целителем и самым настоящим алхимиком, который и зародил в ребенке соответствующий интерес. К тому же, услуги хороших врачей в Австрии оплачивались очень прилично. Вот Влад и поступил учиться, переехав из своей глубинки в столичную Вену.

Далеко не все у нас с Владом, конечно, получалось. Несмотря на наши отчаянные усилия спасать жизни не всегда удавалось. Мы ничего не могли поделать со слишком серьезными ранами. И потому несколько солдат умерли на нашем импровизированном операционном столе. А это, знаете ли, очень тяжело морально, когда у тебя на руках умирают молодые парни, которые только что храбро сражались с врагами.

И потому я пока даже не делал замечаний Владу, что он не расстается со своей фляжкой. Ему тоже было очень невесело. К тому же, в отличие от меня, часто видевшего перед собой смерть еще на Донбассе, недоучившийся австрийский студент все-таки являлся сугубо гражданским человеком, которому переживать подобные драматические события без эмоций очень непросто. И оттого он глушил себя алкоголем. Но, пока руки у него не затряслись, и действовал он более или менее адекватно, я не отстранял его от операций, поскольку никакого другого помощника у меня не имелось, а один я бы провозился с ранеными до ночи. Мне и без того пришлось привлечь в качестве санитаров бойцов с легкими ранениями, остающихся на ногах после оказания им первой помощи.

Помимо боевых ранений тут имело место и еще одно медицинское бедствие: вши. И против проклятых насекомых мне тоже предстояло вести беспощадную борьбу. Впрочем, с этой проблемой я буду разбираться уже в пункте назначения. Прикажу брить весь личный состав налысо и организую регулярное мытье в бане, а также кипячение нижнего белья и выкуривание насекомых едким дымом из военной формы. Пока же надо было заштопать тех из раненых, кому еще можно помочь, чтобы они не умерли от потери крови и смогли пережить дорогу до замка Здешов-Козел.

А там, в месте назначения, разберемся с дальнейшим лечением. К сожалению, многие раненые бойцы умирали от кровопотери, поскольку даже перелить кровь от донора никакой возможности в этих условиях не имелось. Не было тут ни стерильных трубок, ни соответствующих полых игл, ни даже привычных шприцев для инъекций. Тем не менее, примерно 80 процентов раненых мы спасли. Для их транспортировки я приказал выделить дополнительно еще два трофейных фургона с медлительными лошадьми, которые были предназначены французами для перевозки дров.

Занимаясь сразу после боя спасением жизней, я не замечал времени. Опасность смерти нависала над многими ранеными, и мне приходилось бросить все свои силы и способности на то, чтобы отгонять эту костлявую бабу с косой. Влад, конечно, помогал мне, как мог. Но, нас было всего лишь двое на два десятка сильно пострадавших в бою. Потому мы более или менее разобрались со всем этим медицинским адом лишь к тому моменту, когда уже стемнело. Полностью поглощенный медицинской работой, я упустил даже такие важные вопросы, как похороны павших, сбор трофеев и допрос пленных. Впрочем, все эти хлопоты взял на себя Федор Дорохов.

В отличие от многих других дворян, Федор проявил себя не только храбрым офицером, но и человеком очень практичным, ставящим здравый смысл выше любых сословных предрассудков. И потому, если даже его сильно поначалу удивляло, что князь сам зашивает раны бойцов, то виду он не показывал и, тем более, свое аристократическое лицо от меня не воротил. Наоборот, смотрел с уважением. Ведь я делал то, чего он сам не умел: спасал жизни солдатам. Что же касалось вида ужасных ран, внутренностей и прочего, то этого Дорохов успел насмотреться за время войны, а потому, видя, как мы с Владом, одевшись мясниками, достаем пули, делаем ампутации и шьем по живому, поручик не отворачивался и не зажимал нос от запахов крови, мочи и кала. Понимая, что я и Влад делаем очень важное и нужное дело, поручик старался не отвлекать нас, взяв на себя командование в лагере после боя.

Когда он проходил мимо, я обратил внимание на его мундир, весь забрызганный кровью, спросив:

— С вами все в порядке, поручик?

На что он, поняв значение моего взгляда, ответил, усмехнувшись:

— Не беспокойтесь, ротмистр. На мне не прибавилось ни единой новой царапины за этот бой. А то, что вы видите — это всего лишь кровь врагов.

Без всякого сомнения, этот хулиганистый аристократ был чертовски удачливым воякой. Как офицер, он оказался весьма компетентным и действовал на поле боя выше всяких похвал, проявляя настоящий героизм. Потому я решил, что, когда вернусь в штаб к Кутузову, то обязательно сделаю все возможное ради того, чтобы поручика повысили в звании и наградили орденом. Нынешние заслуги Дорохова полностью перечеркивали то негативное мнение, которое сложилось о нем у командования после его глупых ребяческих выходок на гражданке. Там он, конечно, прослыл тем еще разгильдяем. Но, в боевой обстановке этот человек становился совсем другим: собранным и ответственным командиром. И на храбрых офицерах, подобных ему, всегда держалась русская армия.

Закончив с ранеными, я почувствовал себя уставшим и выжатым, словно лимон. Стащив с себя одеяние мясника, вымывшись на свежем воздухе теплой водой, набранной из лесного ручья и согретой в котле на костре моими помощниками, легкоранеными солдатами, назначенными санитарами, я переоделся в чистое шелковое белье, принадлежавшее раньше французскому полковнику, надев поверх него свой видавший виды мундир, на котором после боя появились новые кровавые пятна. К счастью, я догадался перед нашей атакой скинуть с себя отличную полковничью шинель покойного Ришара. Она не пострадала. И теперь не только закрыла от посторонних глаз мою потрепанную военную форму, но и согрела мое тело.

Сказав мне, что пошел присматривать за ранеными, Влад забрался в ближайший санитарный фургон. Но, заглянув туда буквально через пару минут, которые понадобились мне, чтобы окончательно привести себя в порядок после сражения, я обнаружил Влада заснувшим вместе с пациентами, настолько парень вымотался. Впрочем, я понимал, что от него все равно толку уже будет мало, пока не протрезвеет. Потому я не стал тревожить недоучившегося студента, думая о том, что он, все-таки, не совсем настоящий аристократ.

Ведь титул баронета не давал принадлежности к высшей аристократии, а, насколько я помнил, даже продавался одно время в Англии. И какой-нибудь разбогатевший купец или мануфактурщик мог приобрести его. Я не стал расспрашивать парня о происхождении этого странного титула. Но, его наличие, скорее всего, означало, что кто-то из предков Влада имел отношение к Туманному Альбиону. Впрочем, мне на это обстоятельство было наплевать. В конце концов, парень не глупый и мне здорово помогает, пусть он даже из самых нищих крестьян. Какая мне разница? Лишь бы человек был хороший! Гораздо больше меня беспокоило, что мы с ним провозились с ранеными слишком долго. За это время на наш лагерь уже опустилась темнота, а в морозном воздухе в отблесках света костров закружились снежинки.

Глава 34

Желая получить подробный доклад о количестве потерь, о пленных и о трофеях, я спросил старшего унтера, где поручик Дорохов. И фельдфебель Шаповалов указал мне направление. Когда я подошел к указанному костру, находящемуся в глубине вырубки и потому защищенному от ветра самим лесом, то услышал еще издалека женский смех. Это Федор развлекал рассказами дам, собравшихся возле огня, чтобы погреться и поужинать горячей едой. Сидя на бревне и слегка приобняв хорошенькую Брониславу, кутающуюся в красивую пушистую шубку рядом, поручик разливался соловьем о том, как он, поспорив с каким-то заезжим английским моряком, выпил большую бутылку рома за раз, свесившись с подоконника третьего этажа в Петербурге, и как запускал медведя с квартальным полицмейстером, привязанным к его спине, плавать в Мойку. Вот женщины и смеялись.

— Прошу прощения, милые дамы, но мне придется забрать у вас поручика, — сказал я, появившись в круге света, который давал костер.

— Лучше присоединяйтесь к нам, князь! Мы как раз празднуем победу русского оружия! — пригласила меня Иржина, едва лишь увидев.

Она держала в пальцах хрустальный бокал, прихваченный из Гельфа и, при этом, весело улыбалась. Похоже, радовалась женщина вполне искренне. Да и с чего бы ей не радоваться? Ведь баронесса прекрасно понимала, что грозит ей и ее родственницам, если в схватке победят французские гусары. К счастью, мы им этого не позволили. И теперь у наших беженок, разумеется, словно гора с плеч свалилась, а настроение поднялось, несмотря на все ужасы недавнего сражения.

Впрочем, я-то прекрасно знал, что наш тактический успех опасность отнюдь не отменяет. Французские военачальники обязательно пошлют еще кого-нибудь нам на перехват. Они просто не могут утереться и простить нам гибель своего элитного гусарского эскадрона. Да и разгром фуражиров, как и вольтижеров до этого, нам тоже французы не простят. Поняв, что имеют дело даже не с обычными партизанами, а с сильным отрядом регулярных войск противника у себя в тылу, из штаба в Ольмюце, наверняка, выдадут распоряжение обложить нас весьма серьезно. А значит все, что мы пока выиграли, разбив вражеский эскадрон, — так это некоторую фору по времени.

Пока в Гельфе узнают, что эскадрон уничтожен, да пока пошлют гонца в Ольмюц, понятное дело, что половина суток пройдет. Ведь ночью оккупанты опасаются отправлять курьеров. Следовательно, тыловой штаб французов будет принимать решение только завтра утром. А потом еще сыграет роль то обстоятельство, имеется ли в гарнизоне Ольмюца дополнительная кавалерия, которую можно бросить за нами в погоню. Если же ее нужно будет этому штабу откуда-то ждать, то мы получим запас времени еще больший. Да и уйдем мы за это время подальше, следовательно, и погоне подольше за нами скакать придется. И потому я предполагал, что у нас есть еще около суток на то, чтобы добраться до Здешова, где можно надеяться наладить оборону.

Все эти свои соображения я высказал Дорохову, когда наконец-то оттащил его от женщин, чтобы посовещаться. Впрочем, он вполне согласился с моим мнением. Но, самый актуальный вопрос нам еще только предстояло решить: продолжить ли движение в темноте, покинув бивак, или же остаться в лагере на ночь, а выехать рано утром на рассвете?

Когда мы с ним склонились над картой в одной из палаток при тусклом свете масляной лампы, поручик показал карандашом наше местоположение, сказав:

— Ротмистр, мы не так уж мало прошли от Гельфа. Наш караван уже все-таки проделал треть пути до Здешова перед стычкой с гусарами. И потому я предлагаю переночевать в этом лагере. Тут мы хоть как-то защищены. Засека, сделанная драгунами, себя показала очень хорошо. За их геройства я выдал каждому по хорошей гусарской лошади, которых мы взяли у французов почти сорок голов невредимыми. Надеюсь, вы не сочтете это самоуправством?

Я сказал:

— Нет, поручик. Вы поступили правильно. Эти наши храбрецы заслужили. Теперь у нас в отряде будет настоящий кавалерийский взвод. К сожалению, только взвод, потому что остальные драгуны либо погибли, либо сильно ранены.

Согласившись с мнением Дорохова и приняв решение все-таки остаться в лагере возле леса на ночь, я вышел из командирской парусиновой палатки на морозный воздух. А Дорохов остался внутри, устраиваясь уже на ночлег. Поручик, понятное дело, сильно устал. Ведь он нормально не спал даже не одни сутки, а дольше, поскольку вел отряд по оккупированной территории и сходу атаковал Гельф. И только отличная физическая форма в сочетании с крепким здоровьем позволяли ему все еще держаться на ногах и не раскисать. Пожелав поручику спокойной ночи, я сказал, что сам проконтролирую все вечерние приготовления в лагере.

Отыскав своего денщика Степана Коротаева, я застал его сидящим после боя возле костра. Он ужинал кашей вместе с другими солдатами. Деликатно подождав, когда он доест, я вновь приказал ему организовать охрану баронессы и ее родственниц. А, как только Степан ушел выполнять распоряжение, я сам уселся на его место, желая прочувствовать настроения среди бойцов.

Все эти парни, сидящие на бревнах возле костра, вели разговоры о недавнем сражении, обсуждая его детали и с азартом пересказывая друг другу самые интересные эпизоды, которым они стали не только свидетелями, но и участниками. Но, они выглядели очень уставшими. И, глядя на них, я понял, что поступил верно, предоставив им несколько часов личного времени и возможность нормально выспаться до рассвета.

Назавтра нам предстоял новый трудный переход по зимней дороге, поднимающейся в гору. И еще неизвестно, что будет с погодой. Меня, например, очень беспокоил снег, который начал падать достаточно интенсивно. Если снегопад занесет дорогу, то лошади просто не смогут тащить фургоны на подъем. И тогда нам придется бросить обоз.

Но, думать об этом прямо сейчас мне не хотелось. От огня исходило приятное тепло. Вкусно пахло кашей с мясом. Бойцы ели ее, закусывая хлебом, вывезенным из Гельфа, и запивая вином, которое они прихватили там же, наполнив им свои фляги вместо воды. Впрочем, я не делал им замечаний по этому поводу. Они победили, следовательно, честно заслужили поблажку.

Съев в компании солдат кашу, я пошел проверять караулы, выставленные у засеки. Бойцы заступили на посты уже в темноте. Впрочем, по всей вырубке горели костры, и отсветы от них все-таки разбавляли зимнюю вечернюю тьму. Охрана периметра не дремала, давая возможность остальным солдатам заканчивать ужин в расслабленном состоянии, шутить и смеяться.

К ночи воздух в предгорьях сделался холоднее. Но, большие костры, для которых не жалели дров, давали достаточно тепла. Поужинав, солдаты тщательно чистили свое оружие, осматривая кремниевые пластины и заменяя их, если имелась необходимость. А унтеры следили за тем, чтобы ружья на ночь аккуратно ставились в бивуачные пирамиды стволами друг к другу. И, в случае тревоги, бойцы могли быстро расхватать их.

От дальних костров раздавался скрежет. Там драгуны правили трофейные сабли точильными брусками. Закончив возиться с оружием, солдаты пытались приводить в порядок свои мундиры и шинели, подшивая, где надо, если было необходимо. Почти у каждого имелись с собой иголки и нитки. А если у кого-то и не было таких полезных мелочей, то боевые товарищи обязательно делились подобными предметами первой необходимости нехитрого солдатского быта.

Проходя мимо костров, я слушал грубые солдатские шутки и смех бойцов, думая о том, что парни эти, конечно, оптимисты. Их совсем не пугает тот факт, что наша сводная рота оказалась одна в глубоком тылу у неприятеля. И что с нами будет уже завтра никому не известно. Ведь никто из нас не знает, какие силы французы бросят по нашему следу ради нашего разгрома. И выстоим ли мы в следующем сражении?

Впрочем, лично мне некоторый оптимизм прибавлял тот факт, что мы взяли много трофеев. И, благодаря этому, у нашего отряда появились не только хорошие лошади с качественной упряжью и отличные гусарские клинки, а также теплые медвежьи шапки, но и пополнился запас пуль и пороха. А это означало, что еще один бой, подобный сегодняшнему, наша сводная рота выдержать вполне способна. Хотелось надеяться, что и госпожа Удача по-прежнему будет на нашей стороне. Но, как известно, эта дама очень капризная и склонная к изменам.

Обходя лагерь, я прошел мимо множества расседланных лошадей, которые отдыхали под открытым небом, поедая овес из торб, предоставленных им заботливыми конюхами. Среди бойцов роты нашлось немало тех, кто попросились добровольцами на эти должности, умея хорошо обращаться с лошадьми. В основном, то были легкораненые драгуны. Расспросив их о состоянии лошадей, я убедился, что парни свое дело знают. А лошади на этот раз достались нам весьма неплохие.

Постепенно я приблизился и к тому самому дальнему костру в глубине вырубки, возле которого грелись беженки. Степан Коротаев уже при оружии и в трофейной медвежьей шапке стоял чуть поодаль, под деревом, внимательно наблюдая за обстановкой. Мой денщик проявил командирский талант, грамотно организовав посты охраны вокруг места, где находились женщины. И я подумал о том, что надо бы произвести его в сержанты.

Помимо самого Коротаева, еще трое вооруженных бойцов, его подчиненных, наблюдали за обстановкой, контролируя все подходы и не допуская к женскому обществу посторонних. Разумеется, кроме тех, кого сами женщины пригласили в свой круг. Потому я не удивился, найдя в их компании Леопольда Моравского. Впрочем, увидев меня, толстяк поднялся с бревна и начал желать всем доброй ночи, собираясь идти спать. Я же как раз хотел поинтересоваться кое-чем, по поводу возможностей для обороны в Здешове, потому и решил немного пройтись вместе с Леопольдом, спросив его:

— А скажите-ка, виконт, есть ли у вас в замке какое-нибудь оружие?

Он ответил:

— Да, князь. Я уже говорил вам, что мой замок хорошо укреплен. Он несколько раз успешно выдерживал осады и венгров, и турок. В арсенале имеются не только ружья, причем хорошие ружья, даже штуцеры, но и пушки. Дюжина пушек в крепости точно есть. А в подвалах полно пороха и железных ядер.

— Что ж, это хорошие новости. Вы порадовали меня, — проговорил я. И поинтересовался еще:

— Вы сказали, что не были в Здешове пять лет. Не так ли? А на кого же вы оставили замок? Кто там сейчас? Не заброшена ли крепость?

Леопольд объяснил:

— Не думаю. Там постоянно живет мой младший брат с семьей. Они присматривают за всем. И брат будет рад моему возвращению.

Проводив виконта до его костра, где толстяк намеревался провести ночь в компании своего слуги и слуги Влада, я вернулся обратно к беженкам, ловя себя на мысли, что испытываю желание пообщаться с Иржиной. Впрочем, почему бы и не пообщаться с ней? Кто мне мешает? Коротаев? Так ведь и он все понимает. Там же у костра и его Маришка сидит. Короче говоря, я все-таки решился составить компанию баронессе, заняв на бревне возле костра место Леопольда, ушедшего уже спать.

При моем появлении тетя Радомила и младшая сестра Иржины Эльшбета, пожелав спокойной ночи, удалились на отдых к женским палаткам вместе со своими служанками. А племянницы баронессы Бронислава и Иванка ушли отдыхать еще раньше. И потому у костра остались только сама Иржина и ее служанка Маришка. Возможно, родственницы сознательно проявили деликатность, уже все поняв о наших с Иржиной отношениях, а, может быть, так просто совпало. Но, вскоре мы остались у костра наедине, поскольку баронесса отослала и Маришку, приказав ей отыскать бутылку хорошего вина в багаже, чтобы угостить князя, то есть меня.

Эпилог

Я смотрел на красивое лицо баронессы. В отсветах костра оно казалось задумчивым и загадочным. Вдруг женщина заговорила:

— Почему ты не идешь спать, Андрэ? Ты же так устал сегодня. Я видела тебя в бою и молилась за тебя, — проговорила она тихо, почти шепотом.

Большой костер достаточно громко трещал дровами, а пламя шумело под легким ветерком. И чтобы услышать нашу беседу, нужно было стоять совсем рядом. Но, на таком расстоянии от нас никого не было. Мы в эти минуты находились наедине с костром, в котором языки пламени продолжали водить свой веселый хоровод. Перед тем, как присесть рядом с Иржиной, я подбросил в огонь еще пару поленьев.

— А ты почему не пошла отдыхать вместе со своими родственницами? — спросил и я.

Пожав плечами под теплой пушистой шубкой, вдова проговорила:

— Я думаю обо всем этом. О войне и о нас.

— И что же ты придумала? — поинтересовался я.

— Я мечтаю о том, чтобы все это бегство поскорее закончилось благополучно, и чтобы оказаться в России вместе с тобой, — сказала она весьма откровенно.

— Но, там у меня жена… — пробормотал я.

Иржина перебила:

— Ну и что с того? Я стану твоей любовницей. Должна же быть любовница у князя? Вот я и буду. Не для того я все бросила и пустилась в это опасное путешествие, чтобы тебя потерять. Знаешь, я так хочу увидеть Петербург! А еще и Москву! Моя бабушка оттуда, она в Москве родилась. Это голос крови, тот самый, который подтолкнул меня к тебе. Он звучит внутри меня, в самой моей душе. И я готова принять православие…

Тут вернулась Маришка вместе с Янушом, перебив наш диалог. Слуги принесли бутылку с дорогим красным вином, произведенным во Франции, урожая 1798 года. Бокалы они тоже прихватили, даже два запасных, а еще поднос и штопор, который здесь считался передовым изобретением. С помощью последнего Януш ловко извлек пробку, как заправский официант. Я попросил прислугу налить и себе, после чего мы вчетвером выпили за победу и за успех похода.

Откланявшись сразу после этого, я вернулся в палатку, где вовсю уже храпел Дорохов. Долго пролежав без сна на еловых лапах, накрытых теплой трофейной попоной, и используя меховую доху в качестве одеяла, а французскую медвежью папаху вместо подушки, я думал о словах баронессы и о нашем положении. Будущее представлялось мне туманным. Особенно, что касается моей личной жизни… Тем не менее, все-таки заснув, я проснулся бодрым и отдохнувшим.

Меня, как и других, разбудили звуки трофейного гусарского горна, поскольку сам же приказал играть побудку, едва забрезжит рассвет. Когда я вышел из командирской палатки, унтеры будили солдат. Справив нужду, я вгляделся в небо. Ветер усилился, и облака бежали от горизонта, словно поверженные неприятельские войска, рассыпаясь в разные стороны. А с востока из-за гор уже пробивались первые лучи солнца, подсвечивая золотом бока кучевых облаков.

Весь наш лагерь, едва проснувшись, сразу пришел в движение. Поскольку ночью костры не тушили, и по моему приказу дежурные следили за огнем, то воду, взятую из ручья для умывания, и завтрак согрели быстро. Я почти не опасался, что ночью кто-то пошлет за нами погоню. Здесь на дорогах фонарей нет. И скакать сквозь кромешную темноту по незнакомой дороге под ночным небом, затянутым плотной облачностью, то еще удовольствие. Даже при тусклом свете факела, который всадник будет держать в руке, лошадь может в любой момент оступиться, попав в колдобину, сломав ногу и сбросив седока. Мой расчет оказался верным. Спокойный сон солдат возле костров никто не потревожил, и никто из бойцов сильно не замерз, грея бока возле огня.

Из Гельфа мы прихватили еще и чай. Солдаты пили его утром с удовольствием, заваривая прямо в котелках и запивая свою привычную кашу. Вскоре бойцы, быстро закончив завтрак, подгоняемые командами унтеров, засобирались в дорогу. Когда уже окончательно рассвело, наш караван, покинув бивак на вырубках, медленно двинулся дальше по дороге в сторону крепости, принадлежавшей Леопольду Моравскому. И пусть впереди была полная неизвестность, но я верил в успех похода.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Герои Аустерлица

Content

Герои Аустерлица

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Nota bene