Инна Пруссакова

«Блажен незлобивый поэт…»

© Н. Левина, составление, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

* * *

* * *

Предисловие

Инна Владимировна Пруссакова — прозаик, критик, публицист (1933–2002).

«Я родилась в Ленинграде», — так начинается ее автобиографический очерк, который вы прочитаете в этой книге. А мы сразу начнем с того, что в «Литературной газете» от 15 января 1966 года появилась заметка «Литературный год начался». В ней сообщалось о новом выпуске альманаха «Молодой Ленинград», где в компании уже известных прозаиков и поэтов (А. Битов, А. Кушнер, Г. Горбовский, А. Городницкий и др.) была опубликована повесть Инны Пруссаковой «Апрель».

До этого ее имя уже примелькалось как автора журнальных и газетных заметок о кинофильмах, обзоров последних выставок в Эрмитаже и Русском музее, а также статей о работе учителя-словесника в вечерней школе.

Повесть в альманахе «Молодой Ленинград» стала ее первой заявкой на литературное творчество. Но потом она почти двадцать лет писала свою прозу «в стол».

В ее архиве сохранились отрывки автобиографических рассказов тех лет, и в одном из них она вспоминает о важнейшем событии своей жизни: «В четырнадцать лет я увидела, что небо над Таврическим садом зеленится, точно яблочный бочок. В руки мне упала чистая блестка поэзии».

Много лет спустя она вспыхнет в рассказе «Блудный сын» в последнем воспоминании умирающего Рембрандта: о том, как свет «ближе к земле набирает силу, чтобы расцвести у самого горизонта, — и лиловым, и зеленым, точно яблоко…».

В юности Инне казалось, что ее призвание — поэзия, и она упрямо продолжала писать стихи, ожидая, что «вдруг слова чудесно выстроятся в чеканный ряд».

И это случилось, но не в стихах, а в прозе и публицистике, которая всегда, с самого начала была для нее художественным жанром. Она говорит об этом уже в самой первой своей опубликованной рецензии (1956) — на книгу Сергея Образцова «О том, что я увидел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон»: «У нас как-то мало говорят о стиле публицистики, словно мастерство нужно только поэту, прочим же — ни к чему. А ведь самые умные мысли, выраженные в форме литературного штампа, теряют половину своей прелести, проскакивают сквозь решето памяти».

Через год она подтверждает эту мысль на деле — в рецензии на книгу Ива Монтана «Солнцем полна голова». Здесь еще не ее стиль: простые трудяги-французы, зарабатывающие гроши, непременные упоминания о баррикадах Парижской коммуны и тому подобная фразеология тех лет. Возможно, конечно, что руку приложил редактор, но блестка поэзии — ее собственная: «Речитатив вместо пения, и подлинную боль передает припев, когда Монтан напевает его с закрытым ртом, — так, как укачивают детей или собственное отчаяние».

И каждый, кто слышал, как поет Монтан песню «Опавшие листья», вспомнит и подумает: да, это так. Через много лет что-то похожее она увидит в улыбке Довлатова, которая может обернуться гримасой боли.

И впоследствии, о чем бы Инна ни писала, вспыхивали блестки поэзии, и самые нужные слова находили друг друга. Она пишет в эти годы статьи о художниках, и они построены художественно — от заглавия до последней фразы. К примеру, статья о пейзажистах — «портретистах русской природы» — озаглавлена «Родное лицо» и заканчивается словами: «Как бы ни менялось лицо нашей страны, мы всегда будем узнавать на этих полотнах родные черты». И опять хочется сказать: да, это так.

В ее архиве, на сохранившейся странице рассказа этих лет есть и ее собственный пейзаж.

«Стояла белая ночь. Город плыл в ночи — не спящий, а завороженный. Контуры замерших домов обведены сиянием. Между стен, над крышами, у кромки асфальта, струился прозрачный блеск, то с беззвучным шорохом развертывая свою ленту, то свивая ее.

Призрачный полдень царил над рекой, и лишь пульсация света говорила о том, что все-таки это не совсем день.

Вдали, чуть колыхаясь, плыл в струях воздуха голубой собор. Безупречность его чуть тронутого печалью веков силуэта гнала от себя волны неслышной музыки.

Ночь была сразу и светом, и маревом, и облаком. Облако размывало убожество замусоренных берегов, грязного песка, марево заставляло струиться то, что было от роду грозным и неподвижным, а свет сливал все это в единую картину феерического волшебства. Заброшенность и одиночество растворял полусумрак-полумерцание».

И каждый, кто жил когда-то в этом городе, вспомнит ленинградскую белую ночь.

* * *

В 1983 году вышла первая книга Инны Пруссаковой «Солнечный день в январе», а в 1988-м — вторая, «Под часами». Ее оценили, наконец, по достоинству как талантливого, самобытного художника и приняли в Союз писателей.

Вот строки из рецензий на эти книги.

«В каждом рассказе возникают два полярных образа: берущие и дающие, везучие и невезучие. Все симпатии автора откровенно на стороне этих неустроенных, бескорыстных одиноких женщин. Но у них населенное одиночество, оно наполнено жизнью всех, кто прошел через их судьбу и оставил о себе благодарную память…

Эстафету душевного тепла, чистоты и человечности несет эта добрая книга».

Т. Хмельницкая

«Особо хочется отметить великолепный рассказ „Черные птицы“. В палате над умирающей в образе тени — черной птицы — витает смерть. Кажется, что она вот-вот заденет своим крылом и другую женщину, которая, преодолевая собственный страх смерти, охраняет от нее последние мгновения жизни своей подруги. Какие две прекрасные души открываются нам! Какой силы человечность!»

Г. Николаев

«Высокая духовность, как и тепло душевных привязанностей, не придут невесть откуда, они всегда рождаются в непрерывном течении житейских будней. Среди нас. Это надо помнить и знать. И тогда темные, суровые, скучные стороны этих будней не будут преградой для радости общения ни с людьми, ни с животными, ни с любимыми уголками твоего города, о которых тоже идет речь в книге И. Пруссаковой.

И в этом — главный ее урок».

А. Ходоров

Но лучшее, что написано о ней, — это отзыв, найденный среди рукописей Инны. А точнее, это статья объемом в полтора авторских листа, которая представляет собой самое полное, глубокое исследование ее первой книги «Солнечный день в январе» (1983). К сожалению, титульная страница статьи — с именем автора и заголовком — в архиве Инны не сохранилась.

Вот только один отрывок из этой анонимной статьи.

«Проза Инны Пруссаковой очень человечна, она о людях и для людей. Кроме того, что это урок нравственный, это еще и волшебство художества, создание искусства. Самое главное — найти слова вровень переживаемому, как нашлись они у Инны Пруссаковой. Для меня ее книга — свидетельство найденности слов».

И весь его подробный отзыв тоже свидетельствует о найденности слов. Вот он цитирует последние фразы рассказа «Солнечный день в январе» и спрашивает:

«Вы слышите музыку? Эту интонацию? Этот мерный сердечный наплыв? Вот этой вещи не передать никаким самым изощренным комментарием. Мало ли что можно сказать о прозе. Но того, что она сама о себе скажет, — этого не компенсируешь никаким рассуждением. Это надо: припасть и — слушать».

* * *

В марте 1993 года издательство «Просвещение» заключило с ней договор на книгу «Лев Толстой на пороге XXI столетия» (в серии «Писатели о писателях»). Рукопись нужно было представить не позднее 1 января 1994 года.

Это была большая удача, но никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь… Инна работала над книгой с огромным душевным подъемом: Толстой был ее любимым писателем. Не склонная к высоким фразам, она говорит о нем, как о национальном гении, «чья внутренняя жизнь… дала свои плоды, чтобы миллионы людей в разных странах могли питать свою душу». И как она радовалась, узнав, что один из этих миллионов, мальчик-девятиклассник, написал в сочинении о «Войне и мире»: «Прочитав этот роман, я понял, как беден мой внутренний мир. Я завидую его героям и хочу любить и страдать, как они».

У одного из самых близких ей поэтов, Бориса Слуцкого, есть стихотворение о «романах из школьной программы», и в нем такие строки:

А если я струсил и сдался,

А если пошел на обман,

То, значит, не крепко держался

За старый и добрый роман.

Для Инны Пруссаковой из всей «школьной программы» главной моральной опорой был Лев Толстой. Обращаясь к трем его великим романам («Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение»), она показывает, что все они — о нас, что вечные проблемы, которыми мучился сам автор и его любимые герои, должны постоянно решать для себя и мы, «чтобы жить честно».

Писатель всегда отдает читателю все, что имеет, — это можно сказать и о книге Инны Пруссаковой о Толстом. Это очень личная, искренняя книга, адресованная своим. Она предупреждает: «Наши рассуждения не обязательны для читателя, для которого Лев Толстой и впрямь — зеркало русской революции и певец русского патриотизма времен войны 1812 года».

Но до своих книга не дошла — рукопись перехватили самые чужие руки.

Первыми ее читателями и рецензентами были доктор филологических наук Я. С. Билинкис и доктор педагогических наук Т. Г. Бра́же. Их отзывы поражают своей противоположностью: корректный, благожелательный у Билинкиса и грубый, злобный у Браже. В чем же она упрекает автора?

«Недостаточно широкий веер решения проблем». В этот «веер» (затертый литературоведческий штамп, который она с удовольствием повторяет) не включены, оказывается, такие аспекты как «Толстой и театр», «Толстой и религия», «Толстой и философия» и многие другие. Браже объясняет это очень просто: «нежеланием поднимать новые для себя пласты», то есть недобросовестностью и ленью. Она обвиняет Инну в поверхностности и дилетантизме. По ее мнению, «книга написана как бы без особого труда по осмыслению собственных впечатлений, раздел о кино вообще „пробалтывается“, он наиболее небрежно и легковесно сделан: это воспоминания о фильмах, изложенные на уровне расхожих бытовых суждений». При этом Браже ссылается на «группу поддержки» в лице супружеской пары Платуновых, которые вместе с ней рецензировали раздел о кино. Получается, как в «Горе от ума»: «Не я один, все также осуждают».

Мнения Инны о писателях раздражают Браже «даже не по оценкам, а по манере мыслить и тону». Ей претит независимость суждений автора, не совпадающих с официальной оценкой рассказа Шолохова «Судьба человека» и фильма по этому рассказу. Но особенное негодование вызывает у нее свободный, раскованный язык книги: «Разнузданность речений, примитивно-вульгарные фразы, обедненная бытовая речь современного, весьма агрессивного человека с улицы».

Что же вызвало такой мощный взрыв ее собственного агрессивного красноречия? Ответ подсказывает Лермонтов — «зависть ли тайная, злоба ль открытая…». Зависть к творческой свободе, к таланту, который не заменишь успешной карьерой педагога-методиста. Отсюда злоба и клевета и, как заметила однажды Инна по поводу Бродского, «размалывание любого инакомыслия, хотя бы и художественного».

Короче говоря, эта маститая дама показала свой мастер-класс в роли заплечных дел мастера: ее разгромная внутренняя рецензия сделала свое черное дело — ухудшила здоровье Инны и, вероятно, сократила ее жизнь, а книга о Толстом была издана лишь посмертно.

Нечто подобное уже было в жизни Инны в первые годы ее работы в школе. Она вспоминала, какой разнос учинила ей важная дама из РОНО, посетившая ее урок по лирике Пушкина. «Почему вы взяли для анализа стихотворение „Пророк“? — строго спросила она. — Зачем нашим учащимся эта непонятная религиозная лексика? Неважно, что он есть в программе, надо творчески подходить к предмету и вместо него брать „Кавказ“ с его красивыми картинами природы. И откуда вы взяли, что Пушкин мечтал о личной свободе? Он думал только о свободе народа. Это вредные тенденции, непростительные даже для молодого специалиста. Нужно перенимать опыт старших товарищей, а не повторять идеологические ошибки учебника».

Тяжело было выносить непробиваемое невежество чиновницы-методистки и «неодолимую, железную силу нелюбви» школьного начальства, но ее защищала любовь учеников. Она думала: «Да пусть хоть весь мир ополчится на меня, только бы они любили меня!» Тогда были молодость и здоровье, а теперь их уже не было. Но осталось чувство собственного достоинства художника, который может быть только самим собой и мастера, который умеет хорошо делать свою работу.

Отзыв Браже кончается многозначительной фразой: «Принимая заботу автора о судьбе традиций русской литературы, я исхожу из несколько иных побуждений и позиций». На какие же иные, более высокие побуждения она намекает? Оставим ответ на ее совести и продолжим разговор об Инне, которая, кстати, никогда и не декларировала заботу о судьбе традиций русской литературы.

Литература была для нее личным переживанием, и так было всегда.

«Еще бы сто лет толковала про Базарова и про Гамлета, очень жалко бедного принца. И Базарова жалко. В детстве я над ним проливала горькие слезы и даже нарисовала: Базаров в гробу, в профиль и с бакенбардой. Хотелось бы, чтоб и ребята так пожалели Базарова, — не за его прогрессивные взгляды, а просто так, за незадачу его, за одинокость. Погоревали бы над ним».

Это детское «просто так» повторится в одном из последних ее стихотворений. Возможно, и личная неприязнь Браже — «просто так», она так же иррациональна, как любовь.

* * *

Надо сказать, что Инна и сама бывала очень резкой и пристрастной в своих оценках. Но за ее горячностью никогда не скрывались личные амбиции. Просто для нее все были или свои, или чужие.

Так, очень чужой была Цветаева, и даже ее «божественный глагол» не примирял Инну с человеческими недостатками поэта.

Она доказывает, что книга В. Катаева «Алмазный мой венец», которая поражает неосведомленного читателя яркостью воспоминаний, на самом деле «ошеломительные сплетни и самая отъявленная ложь». (Так же, но в более сдержанных выражениях, возмущалась Ахматова, живой персонаж «Петербургских зим» Георгия Иванова, — она видела в его мемуарах только плод фантазии автора.)

Инна утверждает, что всегда «одни были большие люди, преданные правде и литературе, а другие были — так, завистливая и подлая шпана».

Она называет К. Симонова «придворным художником» и говорит, что его когда-то очень популярную трилогию сейчас и в руки взять невозможно. Но некоторым оправданием стали для нее воспоминания «Глазами человека моего поколения», которые Симонов не решался публиковать. А все же он чужой, и похвала его записок весьма сдержанна: «Очень даже небезынтересно по знанию материала и по мироощущению — зато и перешли временной рубеж». Но для своих она находит совсем другие слова.

* * *

Инна составила сборник статей о любимых писателях и художниках для своих читателей, которые станут ее единомышленниками. В предисловии она писала:

«Ведь есть же еще литература, и есть с кем говорить о ней. Есть где-то еще чудаковатые юнцы-книгочеи, не завороженные шелестом денежных купюр, есть и учителя-энтузиасты, работающие не за страх, а за совесть, и несущие своим ученикам все, что удается выловить в океане знания. Им адресована эта книга. Тем, кто читает поэзию не по спискам и не по программе, а для себя».

В нашей книге вы прочитаете большую часть статей, предназначавшихся для этого сборника. Мы не будем их комментировать, но добавим немного к самой первой — о Борисе Слуцком.

Задолго до этой статьи он, безымянный, но узнаваемый, появился в ее посмертно опубликованной повести «Откуда приходят сны» (1963) — московский поэт, приехавший в Ленинград на День поэзии. Мы видим его лицо, по которому вдруг пробегала злая и печальная ирония, слышим его глубокий глухой голос, представляем себе его манеру чтения и чувствуем подлинность его поэзии, в которой раскрывается горькая, тяжелая правда о войне: «Сколько надо было перестрадать, перетерпеть, перемучиться — в одиночку и с людьми, — чтобы отпечатались в мозгу шершавые, как кромка солдатской шинели, строки!»

Сейчас Слуцкого все называют великим поэтом, и это прекрасно и справедливо. Но Инна полюбила его на всю жизнь с первых строк и первая сказала о масштабе его личности и таланта. И она, конечно, была бы счастлива прочитать все, что публиковалось в «Иерусалимском журнале» к столетнему юбилею поэта.

Все оставшиеся годы, которые Инне было суждено прожить, она работала с тем же мастерством и самоотдачей.

Но ее статьи и рецензии резко различаются по тону и отношению к тем, о ком она пишет.

О своих, для которых, как и для нее самой, литература — дело жизни, Инна отзывается с любовью и восхищением, не опасаясь самых высокопарных слов.

О Юрии Карабчиевском она говорит:

«Он огненной параболой пролетел по небосклону российской словесности — каких-нибудь три-четыре года, и всё!»

Грозному явлению природы уподобляет она и прозу Фридриха Горенштейна:

«Прямые, грубые высказывания пророков то и дело прорезывают текст наподобие сердитых молниевых зигзагов и куда точнее поражают цель, чем уклончивые, затейливые нынешние подтексты».

О героях романа Бориса Балтера:

«Но вслед за их юношескими фигурами — зловещий черно-красный цвет грядущих пожаров. Мы знаем: они обречены стать жертвами тех, кому сейчас так беззаветно верят, их сосчитают щепками, которые летят, когда лес рубят… И, может, это их нам не хватает, чтоб жизнь была чище, справедливее, правильнее?»

Она смотрит на них из своего времени, которое было для них светлым будущим, как на родных, как старшая сестра на младших братьев, — с болью и нежностью.

Как к одному из этих Балтеровских мальчиков, который дожил до светлого будущего, но не смог жить в нем, относится Инна к Геннадию Шпаликову. Ее возмущает дурновкусие телевизионщиков — в годовщину гибели поэта они устроили для советских зрителей шутовское телешоу с исполнением песни «А я иду, шагаю по Москве» (стихи Г. Шпаликова). Так же поразило ее когда-то исполнение популярной певицей разухабистой песни, в которую превратилось одно из лучших стихотворений Арсения Тарковского, и совсем не удивила реплика простого слушателя: «И чего это все мало этой девке? Чего ей еще надо?»

Для Инны очень своя — Наталия Ильина. Она настолько ей близка, что кажется, будто Инна пишет о самой себе, о своей собственной художественной манере, о своем искусстве композиции:

«Она так компонует, так сочетает, что из разрозненных кадров, мимолетных эскизов складываются разноцветные картины, со своим особенным колоритом и освещением. Освещение! В нем весь фокус».

Этот «фокус» — как присущий живописи прием можно увидеть и в прозе самой Инны, и в ее рецензиях: светотень в рассказе «Блудный сын», картина белой ночи в повести «За мостом», в зловещем освещении героев романа Балтера и в озаренных очень «ясным светом» фактах мемуаров Григория Бакланова.

Инна обращает наше внимание на то, с каким тактом и доброжелательностью освещает Ильина противоречивые характеры знаменитых современников в книгах своих мемуаров. Ее умная и добрая память освещает и собственные истоки. Она ищет и находит у своих родственников и предков «бескорыстие, самоограничение, равнодушие к жизненным благам, накал духовности» — то, что Инна ценила превыше всего. И она с волнением заканчивает свою рецензию словами: «Вот какие красивые бывают люди!»

О таких же благородных истоках необыкновенной личности Андрея Дмитриевича Сахарова она писала в статье «Кто мы и откуда?»

И совсем иначе — о чужих. Среди них А. Генис с его «Беседами о новой русской словесности» и М. Веллер, заявивший, что «довлатовскую прозу можно писать погонными километрами».

Ее ирония в адрес Веллера совсем не похожа на «мягкий коврик», который незаметно для читателя подстилает Довлатов в своих, казалось бы, безыскусных рассказах. Ирония Инны Пруссаковой — злая, колючая, острая — не мягкий коврик, а рахметовские гвозди.

Ее возмущает журналист, который походя обозвал соцреалистом Евгения Шварца. А от постмодернистов — они у Инны «пофигисты, наплевисты» и, конечно же, самые чужие, — она, как от нашествия варваров, защищает всю русскую литературу.

Чужие — братья Михалковы (Андрон Кончаловский и Никита Михалков), счастливчики судьбы, которые в своих мемуарах жалуются, что они чего-то недополучили в этой жизни.

И, по контрасту, с радостью и уважением она пишет о счастливчике из своих — о Михаиле Козакове. Он тоже баловень судьбы, но совсем другой. Он художник, он настоящий, и слова для него другие: «Творческий человек — это тот, у кого нет выбора… Артистическая мысль свободна, и ее свобода — это постоянная связь земли и небес, и умение заглядываться в небесный простор обеспечивает существование на этой земле, примиряет с несовершенством мира…»

Связь земли и небес как главное свойство творческого человека она находит и в стихах близких ей поэтов — у гармоничного Самойлова, у негармоничного Слуцкого, у Елены Елагиной, от которой «никакая скудость не заслоняет звездного неба».

Чужие — болтливые авторы и авторши мемуаров, посвященных самим себе, переполненных разоблачениями известных людей и сплетнями. Так, сами за себя говорят уже названия их книг: «Андрей Миронов и я. Любовная драма жизни» (Татьяна Егорова), «В роли себя самой» (Елена Проклова). Обе книги были изданы в 1999 году. По контрасту с ними совсем иначе выглядят мемуары актрисы Лидии Смирновой, в которых «… нет самоупоенности, нет зависти и ревности к чужим успехам. Душевно абсолютно здоровый человек, как та Шурочка, песенку которой из фильма „Моя любовь“ и сейчас еще помнят и поют». А в воспоминаниях Нонны Мордюковой, одной из самых своих любимых актрис, Инна видит «раскованность талантливого человека».

Чужой — Юрий Нагибин, который в своем опубликованном «Дневнике» выставил все на продажу: мелкую зависть, мелкую злобу и интимные подробности своей личной жизни, о которых неловко читать.

Но мемуары — это особый жанр, который тоже требует мастерства. Не только откровенности, но также деликатности и сдержанности: «…иной раз своевременное умолчание бывает выразительнее самых громких слов». Поэтому Инна с таким уважением говорит о «Памятных записках» Давида Самойлова: «Он целомудрен, и никаких пикантных подробностей литературного быта мы отсюда не вычитаем, никаких сплетен, никаких ловко скроенных намеков». Так же она относится к мемуарам Григория Бакланова, Иды Наппельбаум, Василия Катаняна, проявивших в этом особом жанре доброжелательность и сдержанность, — им важно было рассказать о лучшем, о главном в людях, которых они близко знали. Можно себе представить, как разыгрался и разгулялся бы на месте Катаняна чужой, сколько скандальных подробностей (из первых рук!) он поспешил бы сообщить о Лиле Брик, если бы она была его мачехой, о режиссере Сергее Параджанове… А Катанян «рассказывает о них с уважением и теплотой, как о необыкновенных людях, и при этом у него хватает такта убирать себя самого в тень».

* * *

Среди рукописей Инны Пруссаковой — 27 вариантов названия статьи о критике. Вот два из них: «Критик — читатель и писатель в одном лице», «Критика — на равных с изящной словесностью?»

В том, что оба названия о ней самой, убеждаешься, когда читаешь ее рецензии, которые никогда не были дежурными откликами на новую книгу. Она относилась к этой работе со всей добросовестностью и ответственностью мастера. Инна писала: «Самый оперативный, но и самый полезный обоюдно, для читателя и для самого производителя, жанр: критик сам, первый, высказывает еще никем не заявленные мнения, читатель сравнивает свое ощущение с просвещенным взглядом на вещи. Статьи писать о тех, о ком уже говорили и говорили, куда легче. А вот ты первым выскажись! Ты проанализируй то, о чем еще никто ни слова не обронил. Да так ты это сделай, чтоб, ознакомясь с твоей рецензией, читатель тут же побежал и тобой открытую книгу отыскал и прочитал. Вот что такое рецензия!»

Бывает, что человек говорит, как пишет, его устная речь слишком гладкая, книжная, словно он вытвердил ее наизусть или читает по бумажке. Но бывает и наоборот — пишет, как говорит. Интонация живой речи, фраза строится как импровизация, слова приходят будто сами собой и как бы сама собой рождается мысль, вовлекая читателя в разговор с умным собеседником. Так Инна писала всегда.

Вот, к примеру, рецензия на повесть Сергея Тхоржевского «Высокая лестница» (1978). В первой же фразе она обращается к нам: «Кто из нас не пел хоть раз в жизни про то, как „мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…“?». И читатель под знакомую мелодию тут же невольно вовлекается в рассказ о мало известном ему поэте Я. П. Полонском — герое повести, сочинившем эти строки.

Инна написала множество рецензий, но в них нет однообразия приемов, нет шаблона. Она рассказывает о новой книге каждый раз в новой манере, наиболее соответствующей оригиналу, подтверждая тем самым, что «талант — это неожиданность решений». И каждый раз — это также ее личное переживание и та «найденность слов», которую увидел в первой книге Инны Пруссаковой ее лучший читатель.

Вот самая короткая рецензия — предисловие к книге стихов Татьяны Житлиной[1].

«Татьяна Житлина никогда не называла себя поэтом. Она писала естественно, как делала добро, а добро она делала раньше, чем ее бы об этом попросили. Русская речь в ее устах, в ее письмах и разговорах дышала, пульсировала, источала тепло. При этом она имела зоркий глаз и никогда не изменяющее чувство юмора. Оно помогало точно определить цену людям и явлениям, а чувство собственного достоинства легко удерживало на плаву, не давало утонуть в житейских мелочах, хотя она их не боялась.

Поэт от Бога, Татьяна никогда не была эгоцентричной, наоборот, она шла к людям и нередко ставила их интересы выше своих. Она не требовала к себе особого внимания, не считая свой талант заслугой. Он был ее личным делом, и она никого туда не вмешивала. Иногда казалось, что она не придает значения своему дарованию, но это не так. Она знала, кто она, и не хотела быть никем другим. И только справедливо будет, если обаяние ее таланта станет доступно не только тем, кто знал ее при жизни, но и многим другим читателям русской поэзии».

P. S. Я знала Таню при жизни, она была моей любимой ученицей. Я учила ее только в пятом классе и подпала под обаяние ее таланта еще до первых стихов, с детских школьных сочинений. Мы тогда подружились на всю жизнь.

Потом, уже взрослую, я познакомила ее с Инной, она полюбила Таню, называла ее «кукушонком» и приняла в свой ближний круг.

Мы вместе с Инной составляли ее посмертный сборник. Предисловие-некролог, который написала Инна, — это шедевр, замечательный по концентрации мысли и завершенности. Его можно развернуть в большую статью, подтверждая каждое слово стихами и воспоминаниями. Но здесь каждое слово — ключевое. И какая оценка может быть выше, чем поэт от Бога?

Общение с талантливым человеком заразительно, оно пробуждает и в тебе дремавшие творческие силы, и ты вдруг становишься лучше самого себя.

У Инны был нелегкий характер, но она была на редкость теплым и добрым человеком. Как и ее любимые героини, она сама одаряла всех встречающихся на пути пониманием и сочувствием. В одном из неопубликованных рассказов есть автопортрет ее — молодой учительницы: «Эта небольшого росточка женщина словно не на работу входила в класс, а на свидание с друзьями. Ни тяжкой скуки служения, ни груза обязательности, ни усталости не несла она с собой. Смешно — так зайдется от смеха, молчат на ее вопрос — огорчается прямо до слез… Почему-то ей надо, чтоб они думали, и она даже была готова им помогать — своими маленькими руками старалась подтолкнуть к какой-то важной мысли». Одна из ее учениц вечерней школы вспоминает, что иногда она это делала буквально: хлопала по затылку ладошкой большого парня, который сидел перед ней. «Инна Владимировна водила нас в Эрмитаж и в Русский музей и сама рассказывала о картинах. Она показывала нам портреты кисти Тициана и говорила: „Так могли выглядеть Гамлет, Горацио, Меркуцио… А Отелло в молодости мог быть похож на `Негритянского принца` Рубенса“. Она приносила в класс проигрыватель с пластинками — она образовывала нас! Нам казалось, что она знает все на свете, ее можно было спросить о чем угодно и получить ответ… Сорок лет, после окончания школы и до ее смерти, наша связь не прерывалась и не прервется, пока мы живы. Вот сейчас я перечитываю ее книгу о Толстом и слышу ее голос, ее интонации…»

Интонации ее голоса, очень похожего на голос Новеллы Матвеевой, вспоминают ее студентки, у которых она была методистом по литературе на практике в школе.

Они тоже на всю жизнь сохранили привязанность к ней и помогали ей чем могли. Так, одна из них каждую неделю приезжала после работы с другого конца города и убирала ее квартиру. Когда я напомнила ей об этом, она сказала: «А как же иначе? Ученики должны помогать своему учителю, и мы всегда будем ее учениками. Она наш близкий, дорогой друг, человек, с которым мы всегда были откровенны. С ней можно было обсуждать все. Такого образованного человека мы не встречали. Она помогала мне всегда, и я всегда ее помню и люблю».

Другая ее бывшая студентка, Алла Лапидус, вспоминает: «Инна Владимировна — это человек, с которым хотелось рядом находиться. Она подталкивала неординарно думать. Практика была два месяца, но связь с ней осталась на всю оставшуюся жизнь».

А Женя Щеглова, ее коллега по журналистской работе, говорит о ней как о самом отзывчивом, удивительном человеке. «Стоило прийти к ней со своей бедой, болезнью, недоразумением, и ты получал от нее не какие-нибудь простые утешения, а действительную, крайне тебе необходимую помощь. Этим ее свойством и несомненным талантом прозаика и критика и объясняется то редкое умение стать на место другого человека и понять его изнутри. Потому ее всегда было интересно читать: ты словно погружаешься в иной человеческий мир иную человеческую природу. Она была добрым, замечательным, внутренне богатым человеком».

Да, все было так. Были друзья, была «привычка к труду благородная» и радость от владения своим мастерством. Но она жила одна, здоровье ее все ухудшалось, а единственным родным человеком была племянница Марина, которая жила в Хайфе и очень долго, но безуспешно уговаривала Инну переехать к ней. А когда, наконец, уговорила, было поздно…

Инна попала в больницу, и там пять месяцев, безотлучно, нарушая все больничные правила, с ней была Марина, которая оставила в Хайфе двух детей-подростков и, конечно, потеряла работу.

И до последнего дня Инна чувствовала нежность ее прикосновений. Все-таки не каждый умирает в одиночку…

После смерти Инны Марина издала две ее книги: сборник рассказов «Откуда приходят сны» и «Лев Толстой на пороге XXI столетия». Она передала в санкт-петербургский журнал «Звезда» очерк «Я родилась в Ленинграде». Его напечатали, но без самого краткого некролога, даже не упомянув, что это посмертная публикация. Часть архива Инны Марина увезла в Хайфу, другая часть (в основном, рукописи) осталась у меня и впоследствии тоже переехала в Израиль вместе со мной.

Мы надеемся, что эта книга избранных произведений Инны Пруссаковой встретит старых и новых друзей, и будем рады их откликам. Вдруг отзовется и тот неизвестный, но самый лучший свой читатель, который так прекрасно написал о ее первой книге.

Творчество Инны Пруссаковой заслуживает монографии, а не предисловия к книге ее избранных произведений. Но мы сделали, что могли, и очень хотим, чтобы ее не забыли.

Наталья Левина

Иерусалим, ноябрь 2019

Статьи

Преодоление поэзией[2]

Б. А. Слуцкий — характер и судьба

Евтушенко в запале назвал Слуцкого великим. Ну, с оценками разберутся после. А кое-что уже ясно. Во всяком случае, пора переходить от легенд на почву точного знания. Итак — что же нам известно?

Перед войной Борис Слуцкий водил компанию со студентами ИФЛИ. Кульчицкий, Коган, Майоров, Наровчатов ходили в поэтах, Дезик Самойлов к ним подтягивался. «Мои друзья не верили в меня» — Слуцкий считался недаровитым. Слишком обыкновенный, сдержанный. Это не ценилось. Да и учился он на юридическом. Даже не филолог! А это был семинар Сельвинского, все — в мэтра — голосистые, задиристые, все — без исключения — глядели в гении. И свысока поглядывали на соседний семинар Луговского, где кучковались Симонов, Алигер, Долматовский, Матусовский… Те были попроще, поортодоксальнее, и остались в живых, вышли из войны без таких оглушительных потерь… И все эти ребята, что в сорок первом шли в солдаты, и в гуманисты — в сорок пятом, думали тогда, что они навек вместе… Перед войной Слуцкий ушел с юридического и закончил ИФЛИ вместе с друзьями, но на фронте он стал дознавателем в военном следствии, участвовал в вынесении приговоров. Уходил в строевые части, но его возвращали — его юридические знания были нужнее. Так что он узнал и передний край, и неприглядные кулисы войны. Вернулся — ни кола, ни двора, искал для пропитания место учителя географии в вечерней школе — и не подошел!

О погибшем друге-поэте Кульчицком он написал: «Его кормили. Но кормили — плохо. Его хвалили. Но хвалили — тихо». Он мог бы сказать это о себе. Потому что, хоть его изредка и печатали до войны, это можно зачеркнуть. Предстояло начинать с чистого листа. Но шли годы погрома космополитов, и о печатании думать не приходилось. Инвалид войны, Слуцкий был тощ, рыж и полусыт, как полусытой была в те годы вся творческая интеллигенция, придавленная надраенным сапогом осатанелой власти.

Впервые Слуцкий появился в литературе безымянно. В романе Эренбурга «Буря» стихотворение «Кёльнская яма» приведено в качестве творчества неизвестного узника концлагеря. Эренбург — сам, между прочим, поэт — поверил, что перед ним образчик фольклора! Легче всего объявить, что Эренбург промахнулся, и позлорадствовать. Но не был Эренбург простофилей, кое-что знал о поэзии. Однако грубая вещественность, психологическая, до жестокости, точность были такого качества, какого до Слуцкого в российской словесности не существовало. И не в том же только дело, что Слуцкий видел лагеря, входил за колючую проволоку не после, а тогда, когда над лагерем еще стоял густой запах горелого человечьего мяса и человеческого дерьма. Он видел штабеля трупов и канавы, где под слоем извести белели осколки костей. Но ведь это не он один видел! Война стала его жизнью. Горе стало его плотью и кровью, когда его родных немцы расстреляли на Украине. И кое-что из того, чему его учили прежде, растворилось в чадном дыму крематориев. Пройдя на Восток по дорогам отступления, а потом на Запад путями победы, он подрастерял мистическую веру в коммунистический рай и приобрел знание тайных пружин истории. И уплатил за это. Его солдатская поэзия не стала, однако, поэзией портянок и частушек. «Лежит солдат, в крови лежит, в большой, а жаловаться ни на что не хочет». Суровость была продиктована не бедностью, а богатством пережитого, сдержанность — уважением к чувству, грубоватость — бескомпромиссностью, нежеланием припудрить неприглядную реальность.

Был ли Слуцкий шестидесятником? А стоит ли его зачислять по этому весьма шаткому определению? Аксенов, Евтушенко, Гладилин — и Слуцкий? Нет. Сначала-то были мальчики невиданной революции, люди тридцатых, мечтавшие о земшаре, о победе красного цвета. Потом были удалые ифлийцы, добровольцы еще финской войны, романтики, среди которых автор «Бригантины», вожак и гений Павел Коган, — все наследники Светлова, его «Гренады», романтики по группе крови. Потом были сороковые, роковые — формулу изобрел Самойлов, но наполнил ее содержанием Слуцкий. Роковые! Поколение осознавало себя в грохоте рушащихся городов, в мертвом молчании перепаханной артиллерией земли. Нет, он не был шестидесятником, он родился на этой войне. Он вернулся, — но мир уже ушел дальше, и надо было всему учиться заново. «Когда мы вернулись с войны, я понял, что мы не нужны». А какие бодрые песни тогда пелись! О печатании не было и речи. Надо было ликовать, ликовать, а майор-отставник был другой породы. «Есть кони для войны и для парада».

Для него перелом настал не в пятьдесят шестом, а в пятьдесят третьем. Так может, он пятидесятник? Эренбург протолкнул его подборку в «Литературке», и, Боже мой, что тут началось! Крик, визг, базарная ругань. В чем только его ни обвиняли! Никакая проза не говорила о войне того, что содержалось в его недлинных стихах. Твардовский не печатал его в «Новом мире», чуял чужого. Впрочем, он мало кому был своим — тяжелый, неуступчивый, нахмуренный от вечной головной боли, замечающий то, о чем другой и подумать поленится. Первая книжечка вышла в пятьдесят седьмом. Тощенький сборничек «Память». Все то, о чем только робко начнут говорить после шестидесятого, там уже было. Сухой язык рапортов стаскивал поэтические строчки с небес на землю. Чувство неотвратимости, неотменимости горя витало в книжке. И все же дыхание победы, усталое дыхание победителя слышалось в ней. Крохи оптимизма рассыпаны то там, то здесь, «войну такую выиграли». Да и не забылось еще предвоенное ифлийское братство. Можно без натяжки сказать: эти ифлийские ребята и были лучшим сокровищем России, и она, не глядя, кинула их в пламя, — а что остается на кострище, кроме холодного горького пепла?

Он вырос в бедной еврейской семье, он вступал в комсомол, он строил коммунизм. Он защищал первое в мире государство рабочих и крестьян, он и сам себя ощущал этим рабочим и этим крестьянином: «Я на медную мелочь учился стиху. / На большие бумажки учиться трудней». И в партию он вступил, так же естественно, как в комсомол. Он вырос в этом мире и его полюбил, а некоторые ошибки чертежа реальности в молодости легко считать несущественными. В этих параметрах он — шестидесятник. Но главная трагедия его жизни — еще впереди. Кампания против Пастернака была решена, и возня началась. Твардовский уехал из Москвы, Каверин уехал, кого и не приглашали вовсе, а военюриста второго класса вызвали куда надо и приказали сказать то, что надо. Он ехал в чужой машине на собрание, трясся и поразил водителя сбивавшейся речью, бормотанием и ужасом. И он выступил, и с трибуны громогласно выговорил обожаемому поэту за его грех перед государством, и скомкал речь, и сошел вниз — уже не тем, каким подымался. Остаток дней он провел в сведении счетов с самим собой — счеты не сходились, и Слуцкий заболел. От контузии у него болела голова, а теперь заболела душа. Он сам ее ранил — смертельно.

Так шестидесятник он или нет? И стоит ли вообще заталкивать человеческое существо в ту или иную категорию, формулу, класс? Можно только сказать, что эпоха проехалась по нему с особой изощренностью. Ему выпало быть и судьей, и судимым: и самострелов на фронте он не жалел, и себя самого осудил без снисхождения. Но он сделал это для них — и они ему заплатили. Потому что дальнейшая писательская судьба Слуцкого складывается по виду вполне благополучно. Книги выходят одна за другой, а что не могло быть напечатано, то легко расходится в самиздате. Но вот чего не было, того не было, — не знал он эстрадного успеха, ему не рукоплескала толпа, у него не было роя поклонниц, и гул дискуссий не возникал за его спиной. Громкой славы не случилось, случилась нелегкая жизнь настоящего художника. Но для себя Слуцкий не исчерпывал свою жизнь только поэзией. А человек он был очень здешний, очень имел свою долю во всем, что происходило. Не небожитель, как Пастернак, не юродивый, как Мандельштам, он бы не мог жить птицей небесной и всегда отлично знал, какое нынче тысячелетье, какой день, и час, и минута. И знал, что он, фронтовой офицер, струсил. И знал, чего убоялся, — страшней бомб и штыков был призрак социального изгойства.

Слуцкий неповторим как поэт. И типичен как человек сломленный, раздавленный изощренной бесчеловечностью нашей советской действительности. Не похож он на жертву, ни молодой и рыжий, ни отяжелевший и седой. Вот и цедят сквозь губу: «Слуцкий — ангажированный поэт! Это не настоящее искусство!» Ах, как трудно отличить золото от незолота! Ах, как любили Бенедиктова, ах, как зачитывались эпопеями Симонова, как лелеяли Евтушенко!

Ну да, он был шестидесятником — он долго верил в победу светлых идеалов коммунизма. Но это он написал первым: «Мы все ходили под Богом, у Бога под самым боком»… И он довольно скоро понял, что таких, как он, хозяева не любят. И он принес с войны свое четкое понимание того, что нет ничего выше человека. «Социализм был выстроен. Поселим в нем людей». Симонов был поэтом привилегий, он видел войну с генеральской точки зрения. Более поздняя лейтенантская проза — теперь это видно — не принесла в литературу особых побед. А вот майор Слуцкий, как ни странно, стал поэтом солдатским. У него даже итальянец толкал машины — будь здоров! Его герои — политруки, пехотинцы. Его война — это растоптанные кирзачи, махорка, трупы на обочине, это окопы и обозы, а не парады и награды. И послевоенный Слуцкий знает, чем плачено за возвращение: «Вы не были в районной бане? Там три рубля любой билет». Он читает следы геройства по шрамам и рубцам, а не по орденским колодкам и прямо заявляет, что он бы лично шрамам больше доверял.

Он, наверно, никогда не ощущал себя по ведомству Аполлона. Он скрупулезно ведет счет своим сокровищам, а мифы и легенды смахивает в мусор. И идеализм его (а он, поэт, несомненно идеалист) достигается с помощью не близорукости, не расплывчатости, а, напротив, — безжалостного вглядывания, трезвого умения смотреть в лицо истине: «Мира, каким он должен быть, не было никогда». Он решил обосноваться в мире таком, какой есть, и помогать словом людям таким, какие есть.

Слуцкому вовсе не надо рядить человечество в белые одежды, чтобы его любить. Он даже догадывается, что сама-то жизнь — великая предательница: «Я строю на песке, а тот песок еще недавно мне скалой казался». Фома неверующий — с ним поэт себя идентифицирует — не верил самому Иисусу и влагал персты в раны от гвоздей, чтоб удостовериться, что действительно сын Божий выстрадал земные муки. Вот и у Слуцкого есть горькие стихи об этом Фоме, который бормочет: «Всё пропаганда. Весь мир пропаганда»… И даже то, что лошади едят овес и сено, — и то пропаганда, потому что в тридцать третьем на Украине лошади не ели овес и сено, они не ели ничего, пишет поэт задолго, о как задолго до эпохи разрешенной гласности! Но, может, среди апостолов Фома был самый честный — со своим детским упрямством, неверием в провозглашенные и одобренные истины? В отличие от Фомы, поэта Слуцкого не осенял дух, снисходя к нему с горних высот, он добывал свою истину трудом и потом, тяжко она ему давалась, честно он за нее платил. Он служил советской власти, покуда верил в нее, но он задолго до первых кающихся написал: «И ежели ошибочка была — / Вину и на себя я принимаю»,

Слуцкий не писал о любви. Не писал о возлюбленной, о любимой. Только под конец жизни вслед умершей жене написал горькие свои признания, да еще было у него стихотворение «Ключ» — о холостяцкой комнате, куда приводят подруг на часок. Эта застегнутость, эта суровость по отношению к себе, эта боязнь сентиментальности у Слуцкого вытекает из основ, из нерушимых понятий о том, что должно и что не должно. Пусть мир не таков, каким должен быть, но майор Слуцкий будет таким, каким он должен! Хоть трава не расти! Странно все это сочетается с пастернаковской историей, однако — сочетается. Если б апостол Петр не отрекся от Спасителя, как бы мы узнали, что и святые — люди? И Слуцкий писал не о женщинах, а о русских бабах, обездоленных войнами, трудом и всей-то нашей жизнью, писал о военных вдовах, о вековухах войны, о той, которая сына рожает, — белесого, точно отец! Не о тех женщинах он думал, которых любят, которых лелеют, не о желанных, не о счастливых, нет, о тех, о которых обычно не пишут и не вспоминают. А вот он их видел, он о них болел душою! Это вечная боль воинственной России — ее одинокие, молча вянущие бабы. А кто до Слуцкого коснулся ее — так чисто, так смиренно? Никто. В сущности, ведь наша литература весьма недемократична, и не только в былые годы любовь к народу была декларативна, народ вообще любить куда как удобнее, чем просто людей. Слуцкий не декларировал, не возглашал любовь, он просто любил. Любил то, что есть, а не требовал небывалых красот. Тут на потребу было — что есть, и не от трезвости только, еще — от осознания себя среди таких же — равным.

Смирение. Забытое слово, и, кажется, не очень-то это понятие подходит строптивому, едкому, грубому Слуцкому. Но смирение — это и есть осознание себя в мире, ощущение своего места в нем — без запроса, с пониманием истинного положения вещей.

Смирение. Суровость. До аскезы, до отказа от всяких тропов, от метафор, от сравнений, от любого украшения языка. И при этом — темперамент проповедника, учительство, учительство не в смысле поучения, а в смысле выполнения тяжкого долга — немедленно передать в другие руки каждую добытую пылинку правды. Суровость не мешала иронии: «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне». Казалось, просто шутка, получилось — и правда — «дело в мировом законе», Остроумный, но скорее хмурый, чем веселый; великий мастер использовать канцеляризмы всех сортов, и при этом — юношески влюбленный в Пушкина; любитель острых углов, сознательно непричесанной речи — и враг модных новаций, Слуцкий полон противоречий, но в конгломерате они дают совершенно неожиданное и нерасторжимое целое. Все не так, не как у людей:

Эта штука сильнее «Фауста»:

не понравиться. Позабавиться

не любовью, а злобой к себе.

Эта штука равна судьбе.

И то сказать: судьба. Но ведь сначала-то — характер, сначала корешки, а потом вершки! Коренные свойства натуры — это и есть фундамент подлинной поэзии. То, чего не спрячешь, не исказишь. Да, вот он такой, и неудивительно, что врагов наживал со скоростью света. На фоне победных реляций и лирических слюней он и впрямь был беззаконной кометой. Ему и за гробом нет прощенья: он вывел на орбиту Куняева — ну, бывают промахи, кому не хочется в нескладном пареньке провидеть будущего Лермонтова! А Лермонтов не вышел, вышел сутулый деятель «Памяти», и льет на могилу своего учителя черный яд расистских измышлений, не успокоится никак.

Слуцкий — очень неклассический поэт. Это лежит глубже, чем эстетические принципы, это и есть судьба, суть. Корявыми, негнущимися словами очерчивается эта суть:

Если вас когда-нибудь били ногами —

вы не забудете, как ими бьют:

выдует навсегда сквозняками

все мировое тепло и уют.

Да, после Освенцима в мире маловато осталось тепла, и Слуцкий леденящее дуновение уловил чуточку раньше других, и в его вселенной ни намека нет на уют. Разруха, тихое, спокойное, уверенное отчаяние — словно он исхитрился заглянуть туда, за край, завернув кромку мирового пространства:

Это не беда.

А что беда?

Новостей не будет. Никогда.

И плохих не будет?

И плохих.

Никогда не будет. Никаких.

А раз оно так, то надо определиться здесь. Размежеваться. Объявиться. Вот он, бунт плебея против самых заслуженных привилегий, против любых:

Не люблю надменности поэтической,

может быть, эстетической,

вряд ли этической.

Поэзия для него — не пропуск на небеса, не знак избранничества, она — его одна ипостась, но есть и другая. И еще неизвестно, к какой он больше привязан: он человек Дела, пожалуй, прежде еще, чем Слова.

Неужели сто или двести строк,

те, которым нескоро выйдет срок, —

это я, те два или три стиха

в хрестоматии — это я,

А моя жена и моя семья —

шелуха, чепуха, труха?

Я топил лошадей и людей спасал,

ордена получал за то,

а потом на досуге всё описал.

Ну и что,

ну и что,

ну и что!

Он против лавровых венков. Он даже может в запале выкрикнуть: на досуге! Как будто был этот досуг, именно досуг! Он не желает возвышать поэтов. Он — против их особости. С бешеной гордостью восстает он на традицию, которая склонна отпускать ему грехи как некоему представителю надмирности, как посланнику Слова. Негармоническая личность.

Негармонический, не умиротворенный, не примирившийся и не примиряющий ни с чем, Слуцкий имел мужество быть самим собой, никогда от себя не отказываться и остаться ни на кого не похожим в большой книге русской поэзии, которую он любил так стыдливо и истово — до конца.

Бард, хроникер, летописец[3]

С тем, что Окуджава — это явление не только в нашей литературе, но и в нашей истории последних тридцати лет, теперь уже трудно спорить. Так же, как с тем фактом, что строки его песен вошли в язык не цитатами, а идиомами, а его мелодии стали неотъемлемой частью народного мелоса. Итак, для интеллигенции песни Окуджавы — это фольклор, для Шнитке он — музыкант, для Карабчиевского — поэт. Но все это еще не определяет до конца его места среди нас. Потому что Окуджава — не только наш певец. Он еще и прозаик.

Надо, наверно, начать с того, что Окуджав — много. То есть тот щуплый интеллигент с гитарой, певший негромко, чтобы, упаси Господь, не нажимать на чужой слух, тот ненавистный высокому начальству рапсод, — он не единственный. Есть еще другие. Есть нынешний Окуджава: пожилой человек, неторопливо отвечающий на вопросы телевизионного ведущего или публики на концерте, терпимый, мудрый, далекий от оптимизма — словом, тот, чье мнение не просто интересно для многих, но может стать основополагающим при принятии серьезных решений. Если б всякая патетика не была ему противопоказана, я бы сказала: духовный вождь, хотя он бы тут же от пышного титула отрекся, — и правильно. А все же нужны они, люди, к которым прислушиваются. С началом перестройки Окуджава стал чаще появляться на телевизионном экране и таким образом подвергаться опасности услышать вопросы такой глубины и широты, что не знаешь, как с ними справиться. Один настырный журналист прямо задался целью узнать — счастлив ли поэт. Он, очевидно, ожидал жалоб и всяческого нытья. Поэт ответил: все мы счастливы, пока живы. Это ответил фронтовик Окуджава, отшагавший по дорогам войны почти полный ее срок, попавший на передний край ушастым подростком и вернувшийся оттуда молодым мужчиной, которому, однако, еще предстояло многое переосмыслить и перечувствовать заново. И его песням мы, последующие поколения, во многом обязаны своим пониманием трагедии войны. А трагедия войны — это и есть оборотная сторона любви ко всему живому, к той второй жизни, которую проживает фронтовик Окуджава, оставленный благодеянием судьбы в живых. Терпимость, гуманность, настойчивое желание увидеть просветление, а не отупение своих сограждан — вот облик нашего негромкого собеседника.

Есть и еще один Окуджава. То, что не воспевалось, не откликалось на гитарный перебор, то укладывалось в пространство прозаической строки. Не то что сначала песни, после проза, — нет, это пришло почти параллельно. Сначала это была повесть «Будь здоров, школяр» в «Тарусских страницах». Сегодня видно, что это — проба пера, что к материалу повести и к ее герою писатель вернется не раз и каждый раз — по-новому. А тогда… Ведь Окуджава написал о том, что на войне — страшно. И этого ему не простили. Не простили и того, что он высоко ценил чудо жизни, и того, что его Женя хотел жить. Следовало не жить хотеть, а только рваться защищать социалистическое Отечество… Тот смешной парнишка, посланный умирать за Державу, он еще не был тем Окуджавой, который пришел к нам с гитарой. Но он жив в этом, с гитарой. Шестидесятники были помоложе Окуджавы, в среднем — на восемь-девять лет. И громче его они были. Вознесенский поражал изысканными метафорами, Евтушенко плыл на волнах народных восторгов, и Марлен Хуциев так и запечатлел их в фильме «Застава Ильича». Фильм был чем-то вроде программы шестидесятых, и Евтушенко, и Вознесенский там — молодые, тощие, и Окуджава с гитарой на сцене Политехнического… Не то чтоб он был Главный, — нет, чины ему не шли никогда, — но он успел, пожалуй, сказать самое главное, самое основополагающее, — то, что мы все как будто чувствовали, а спел — он. Ну кому же воспеть Веру, Надежду, Любовь, как не записному романтику? Нет, не Окуджава открыл грусть. Но он сделал ее мелодией. И тут же вывел избыток сахара из этой темы с помощью хорошего вливания иронии:

Ах, Надя, Наденька, мне б за двугривенный

в любую сторону твоей души!

Мы ведь как привыкли? Мы привыкли спрашивать: романтизм — это хорошо или плохо? А это не хорошо и не плохо, это такое мироощущение. И романтизм шестидесятника Окуджавы — это не романтизм отвращения от жизни, а романтизм прощения. Да, жизнь несовершенна. Знает он о том, не беспокойтесь! Но это не рождает в нем ни ипохондрии, ни цинизма, ни отчаяния. У него есть свое лекарство: «Прощай…»

Прощаю, чтоб не вышло боком.

Сосуд добра до дна не исчерпать,

Я чувствую себя последним богом,

Единственным, умеющим прощать.

Прощение — это та форма отношений с миром, которая ему по мерке. Прощать. Надеяться… Такие простые слова. И такая долгая к ним дорога — через войну и через переоценку ценностей, и только мужество — опора на этом пути. Так что — ему было что прощать.

Булат Окуджава был книжный мальчик. Он стал очень литературным писателем — в том смысле, что проследить линии традиций в его творчестве на первый взгляд ничего не стоит. Он ведь кажется так прост, так бесхитростен. Но — не верьте погоде, когда затяжные дожди она льет! Не верьте, не верьте!

Свое стихотворение Окуджава так и назвал: «Я пишу исторический роман». Не какой-нибудь там, а именно исторический. С этого он начал свою карьеру прозаика, хотя и до того было кое-что в прозе. Исторические романы Окуджавы на первый взгляд чего только не напоминают! Одних костюмов там на многие тысячи. Но при этом романтизм поэта, как и историзм его — не литературного только происхождения, как он сам это ощущает:

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет…

Он так и дышал, и дышит сейчас, — кто еще сумел так открыто признаться в этом? Но при всем при том — что за странная история предстала перед нами! Благородные юноши бродили по страницам, невероятные приключения соединяли и разъединяли своенравных барышень с надменными аристократами, влюбленных уносили вдаль кони на серебристых подковах, и даже соглядатаи терзались сомнениями, а тираны обнаруживали философский склад ума… И реминисценции, реминисценции! Кивки, намеки, экивоки, маскарады и побеги — словом, история не по Тынянову — по Вальтеру Скотту. Маски, маски, хоровод масок — это уже были издержки метода. Стилизация в песнях Окуджавы дает эффект дополнительного смысла. Стилизация в романах привела к обратному результату. Романы выходили один за другим, их инсценировали, одни удачнее, другие — менее удачно, но все равно зрители с замиранием сердца следили: не введут ли в пьесу какую-нибудь новую песню Окуджавы? Этот переход к прозе был не только знаком художнической зрелости — он был знаком времени. Годы шли, а надежд оставалось меньше и меньше. Поэзию выметали из жизни. Песня поэта жила на подоконниках, в переулках, а романы — в тесных обложках. Замковые башни, рессорные экипажи требовали удаления от сиюминутности, а удаляться не хотелось. И вот тут, на переломе исторических эпох (о чем мы еще не догадывались), Окуджава медленно, ощупью всплыл в свой третий период — период автобиографической прозы. То есть, конечно, не все так по прямой. «Школяр» был написан на заре шестидесятых, и автобиографические мотивы в нем проступают еще робко, растворяясь в общей лирической атмосфере. Конечно, лиризм относителен: Окуджава, вопреки заданному направлению военной прозы, осмелился сказать, что умирать никому неохота, а абсолютная ценность жизни несоизмерима ни с какими идеологическими заклинаниями. При всем том это была только пристрелка, приближение к теме. К семидесятым годам поэт опубликовал — почти незаметно — несколько рассказов о себе, но о другом себе. Тот, прежний, гордый, как испанец, задумывался:

А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему,

и мы до сих пор все холопами числим себя…

Этот — новый москвич в кургузом пиджачке — медленно материализовался из невидимого вещества прозы. Он мог называться просто «Я», а может быть, Иван Иванычем, но также и Отар Отарычем. Тот, прежний, — «я много лет пиджак ношу, давно потерся и не нов он», — все равно пиджак тот походил на плащ, хоть до дыр его протри. Теперь сельский учитель намерен сшить себе кожаное пальто — этакий пижон! И, конечно, на пути к исполнению голубой мечты встает милиция, которой всегда подозрителен чернявый вежливый человек с усиками, — не шпион ли? — и мечта о пальто тает, как дым. И замерзший, стучащий зубами «я» остается один на один с разочарованием ожидать паром, чтоб переплыть через реку. Не положено ему кожаного пальто. Чин на нем не тот. Ему положены от родной милиции подозрения, а от родной советской власти — бедность, скудость, и эти «не положено» для того и созданы, чтоб отнимать у человека достоинство и веру в себя. Делать его смешным. Рисуя мгновенными штрихами свою автобиографию, Окуджава не сентиментален. Школьник, и студент, и молодой учитель, он бывает глух к чужому горю, бывает смешон, принижен, бывает увертлив и неискренен. Ничего поэтического не видит автор в своей модели. Его герой попадает в неловкие положения, а то и хуже: его вербуют в осведомители, и в этой вербовке нет ничего зловещего, ничего значительного, ничего, кроме унизительного страха с одной стороны и наглого нахрапа — с другой. Окуджава посмеивается над молодым петушком, который растерянно стоит, закончив свою лекцию за три минуты, — ровно на столько хватило материала. Ну да, переоценил филолог свои возможности, да ведь ничего, кроме конфуза для него, из этого не вышло! Можно посмеяться. Но над теми холеными гебешниками и над теми раскормленными партдамами, что хотели его пригнать по мерке, он даже не смеется. Не смешно. Но и не обличает — боже упаси! Не смешно, но он воздерживается от эмоциональной окраски, словно на полотне оставляет белые пятна: пусть читатель решает для себя сам, какого освещения достойны эти люди и их стиль жизни. Не хочет поэт топтать их — дешево это стоит, он даже в стихе о Сталине употребит обращение «ну что, генералиссимус прекрасный?» Что их бранить вдогонку! Он, Иван Иваныч (он же — Отар Отарыч), был таким, как все, в таком же пиджачке, и та же линия жизни ему определялась от начальства. Вот как он ее умудрился изменить — об этом он и старается написать…

Проза автобиографическая у Окуджавы — это не повествование о тех и этих, это повествование о людях в их времени. И своего героя он видит укорененным в этих временах. Как-то в интервью Окуджва сказал, что, конечно, ему случалось по отношению к кому-то оказываться предателем — и не однажды. Это горькое признание. Оно говорит о том, что поэту суждено переживать свою греховность, быть может, дольше и глубже, чем непоэту. И очень многое в поздней прозе поэта — от этого, с годами тяжелеющего сознания своей греховности. В рассказе «Девушка моей мечты» студент встречает свою мать, вернувшуюся из лагеря. Время голодноватое, особенно угощать нечем, и студент ведет мать в кино, он дарит ей такой сногсшибательный фильм, как ей не утешиться! А полуживая женщина выходит из кино, и та же тоска глядит из ее глаз, и сын робеет, понимая, что не докричаться ему до тайной ее заботы, не утешить и не понять ее горя. Так ли это было в жизни Булата Шалвовича Окуджавы, мы не знаем, да это и не важно. Важно, что разлучали — навек, и вернувшийся оставался там, в снегах Колымы, из которых нет возврата. Студент был голоден, но молод, и гул крови помешал ему вглядеться и услышать материнское горе. Он не простил себе этого.

Рассказы поэта — зарисовки пером, очень тонкие контуры, не стесняющие воображение читателя. Горечь, продиктовавшая большинство из них, направлена внутрь, на себя, на свое несовершенство — раньше, чем на несовершенство мира. Тут секрет доброты Окуджавы. Он не утруждает себя разоблачением чужих грехов. Он знает, что свои собственные грехи мешают жить еще больше, чем чужие.

Окуджава неоднократно признавался в том, что был — и долго! — настоящим сталинистом. Сейчас сталинистов найдешь разве что в рядах оголтелых демонстрантов со средним возрастом за семьдесят. Из тех, кто уже не ходит на демонстрации, никто вслух в таких вещах не признается. А он — признается! Ты не плакал в день смерти Самого? А я плакал! Мало того, мальчишка Булат на фронт пошел добровольцем. Мало того, пошел из семьи репрессированных. Мало того, он и после клялся:

…паду на той, на той далекой, на гражданской,

и комиссары в пыльных шлемах

склонятся молча надо мной.

Выходит, что же? Когда его не печатали и не давали выйти к читателю, что же это — своя своих не познаша? Не так-то просто! Потому что были они, эти комиссары в пыльных шлемах, были. Но было и другое:

…о чем он успел передумать, отец расстрелянный мой,

когда я шагнул с гитарой, растерянный, но живой?

Это ведь написано почти одновременно! Растерянность эта — она соседствовала с клятвой верности той далекой, гражданской. И растерянность отодвинула так надолго сроки появления зрелой прозы поэта!

Пришли новые времена, и гитарные переборы аккомпанировали их шагам. И не в том дело только, что истового марксиста Шалву Окуджаву расстреляли, а скептичного и терпимого Булата Шалвовича пальцем не тронули. Дело в том, что уже можно стало догадаться:

Убили моего отца

ни за понюшку табаку.

И пойти еще дальше по тропе горьких наших открытий:

Собрался к маме — умерла,

к отцу подался — застрелили.

Так что ж спросить-то позабыли,

верша великие дела:

отец и мать нужны мне были?..

…В чем философия была?

А философию определит роман. «Упраздненный театр» — это автобиографический роман, не мемуары. И в знак того, что именно роман, его герой носит имя Ванваныч — имя условное, но герой — совсем нет. Вообще — роман традиционный, в нем есть фабула, есть портреты, есть характеристики и есть диалоги, автор не стремится вытеснить из повествования все, что не он. Словом — реализм. Но реализм тем и хорош, что он бывает разный — от «Евгения Онегина» до «Будденброков». Так вот, роман Окуджавы по жанру не просто семейный роман, не просто роман воспитания, не просто психологическое повествование, а — плач. Плач по большой семье, где яркие люди связаны не только кровно, но еще и узами большой дружбы. Плач по семье, которую построение социализма в одной, отдельно взятой стране повергло в прах, а прах развеяло по ветру. Потому что победа ленинско-сталинских идей означала только одно — что надо бороться за выживание, а семья, описываемая в романе, состояла из людей, которые хотели жить, то есть оставаться самими собой. Но вот этого-то как раз власти, представленные Сталиным, Берией и прочими в том же роде, потерпеть не могли. И все эти люди, так любившие свою Революцию (хоть она и виделась им в разных обличьях), один за другим сходили в тень, и остался один Галактион — знаменитый народный поэт Грузии, очень рано понявший, к чему дело идет, и спасавшийся на дне стакана… Жизнеописание своего семейства автор начинает так: «Никому из простых смертных не дано разглядеть изощренных рисунков грядущего и того, что дорожки, кажущиеся параллельными, сходятся, сходятся и в скором времени им суждено пересечься».

Окуджава долго шел к этому роману. Его поэзия стала перебиваться прозой почти в самом начале, но проза лишь постепенно напитывалась живыми соками. Лишь постепенно сложность жизненных ходов заслонила и вытеснила лирический туман, слишком легкую материю для прозы. Но вот туман рассеялся, и писатель наконец должным образом разглядел и осмыслил самое простое, окружавшее его с рождения. Своих дедов и бабок, своих дядьев и теток, своих молодых родителей, которым не суждено было состариться. Все они были революционерами, но одни еще задолго до революции (за что и поплатились), а другие — родители мальчика Ванваныча — стали истовыми коммунистами потом — аскетичными, суровыми к себе и к другим, исповедующими жесткую партийную дисциплину и жесткое самоограничение, — и ничему-то это не помогло! Паханам вовсе не требовались люди, преданные идее революции, — они свою революцию давно совершили, — им требовались лакеи, доносчики и палачи, впрочем, и при таких добродетелях никаких гарантий не было. Маленький Ванваныч смотрит на мир доброжелательно — так его учили. Он еще не умеет ненавидеть, и даже после того, как кумир его детства основательно его избил, чувства вражды в нем нет. Страшное время — говорим мы. Верно, страшное. Но для маленького мальчика оно еще не было страшным, оно было временем его детства. И это определяет ценность книги.

До двадцатого съезда, а случалось — и после, партийных функционеров изображали в виде витязей в серебряных доспехах. Потом Бек в «Новом назначении» и Рыбаков в «Детях Арбата» неторопливо (после «Рычагов» Яшина) двинулись вперед, пытаясь поближе разглядеть эту фауну. Но и Беку, и Рыбакову мешала многолетняя привычка — видеть в этих людях все-таки, как ни крути, капитанов и водителей. Окуджава в рассказах очень сдержанно освещает эти фигуры, он уже видит их с другой стороны учрежденческого стола, и его сторона — теневая, но принципиально не желает срывать завесы и обнажать истину. Одному Толстому удавалось при срывании всех и всяческих масок сохранять художественную убедительность. Создавая портреты людей тридцатых годов, Окуджава не просто сохраняет объективность. Он любит своих героев. Он уже не с той и не с этой стороны стола — он в самой гуще. И он любит своих героев не только потому, что это его родные, но и потому, что это — хорошие люди. Да, да, хорошие! Честные, бессребреники. Работящие — у партийцев не было восьмичасового дня, работали столько, сколько требовалось. Верующие — верующие в своего Маркса, и в своего Ленина, и в свой грядущий коммунистический рай, и в свою историческую справедливость. Судьба человека — ошибаться, говорили древние. Мальчик Ванваныч не видит ошибок своих взрослых, их видит теперешний писатель и вглядывается в них с грустью и пониманием. И за эти ошибки потомок не разлюбил их. Он может оплакивать и горевать, но любовь-то остается! Окуджава не отступается от своего и нашего общего прошлого, не осмеивает его и не пытается представить людей тридцатых годов более мудрыми, чем они были. Ну да, Сталина не очень-то уважали в Грузии. Ну да, Лаврентий Берия не вызывал к себе симпатии, скорее наоборот — был такой малоприятный знакомый по Тифлису, ну и что? Вот и пошла к нему молодая жена Шалвы Окуджавы после ареста мужа, и он ей пообещал все, что мог, — пообещал, и тут же ее арестовали. Человек не в силах понять, что история свершается у него на глазах. В провинциальном Тифлисе вообще все казалось тише, уютнее, масштабы не просматривались. Первая часть романа заканчивается арестом матери. Еще далеко до войны, еще Ванваныч, подросток и убежденный сын своих родителей, ничего не понял и пока — даже не почувствовал. Он весь погружен в ту быстро убывающую жизнь с ее радостями, и праздниками, и непонятными бедами.

Многие ровесники Окуджавы сегодня состоят в коммунистической партии, под истлевшими знаменами ее великого прошлого. Другие же, кто вчера с хорошо оплаченным пылом воспевал великие свершения партии, сегодня с таким же пылом ратуют за рыночные отношения и православную церковь. Окуджава не маскируется, он признается: да, я был сталинистом! А кем еще он мог быть в такой семье? Судя по нынешним коммунистам, человек — существо необучаемое. Роман Окуджавы — свидетельство тому, что человек может пройти долгий и горький путь познания. Роман Окуджавы — первое по-настоящему полноценное художественное произведение о тех людях, написанное не наблюдателем со стороны, а Ванванычем, выросшим в центре вращения этих судеб. Нет, нет, он не защищает сталинский режим. И не прикрывает страшные заблуждения своей любовью, не затушевывает и не оттесняет на задний план. Но он пристально вглядывается в тех, кто был его надеждой и опорой, теплом и светом его счастливого детства. Он вглядывается не для того, чтобы упрекнуть, не для того, чтобы осмеять, а чтобы понять. Это труднее всего! И Юрий Домбровский, и Василий Гроссман кое-что знали об этих людях. Но для них это были почти марсиане. А для Окуджавы — это любимые, близкие люди, ставшие жертвами, и уж потом — люди, забрызганные чужой кровью.

Роман знаменует собой новый этап в отношении к нашему прошлому. Видно, уже настало время не бросать камни, а собирать их. Чтобы строить.

Искушенный в искусстве композиции, Окуджава строит роман по видимости очень просто. Но стоит приглядеться к простоте. Роман воспитания, роман о счастливом детстве мальчика Ванваныча перед нами — и все персонажи сгруппированы вокруг фигурки мальчика, погруженного в атмосферу всеобщей доброты, всеобщей любви. Создается иллюзия того, что в недавнюю сравнительно пору ретивые критики именовали мелкотемьем, то есть — что мы читаем семейный роман. И в самом деле, все это богатство лиц и характеров — семья Налбандянов-Окуджава, типичная кавказская семья: отец — грузин, во главе клана родственников, мать — армянка, тоже клан. Но ведь эти лица — это не мельканье, это расклад. И братья Шалвы — так называемые троцкисты, и губастый Лаврентий уже попрекает Шалву самим родством, и тот не может понять: как это его попрекают тем, что он не отрекся от родных-то братьев? Ну, есть теоретические расхождения, но по-человечески, по родственному-то не ссориться же!.. Ах, как не прав Шалико! Именно этого от него и хотят — чтоб отрекся — не от братьев, от самого своего человеческого нутра чтоб отрекся!

Композиция исторических романов Окуджавы была выстроена по принципу кружева: тонкие нити прихотливо закручивались, вычерчивали сложные узоры, то они терялись, то вспыхивали неожиданно на периферии повествования. Не то здесь. Ванваныч — один центр, он лежит на поверхности, но есть другой, тот запрятан глубже. Тот центр — этический. Происходящее все время оценивается, сравнивается, и то, что на поверхностный взгляд может показаться объективностью, высокой терпимостью писателя, на самом деле лишь тональность, интонация, та самая, что и в пении, — не хочу требовать, не стану давить, ни выдавливать слезы, ни подталкивать к смеху, говорит Окуджва. Разберитесь сами. Но не разбираются!

Суровая, деспотичная мама Ашхен и сама видит: что-то тут не то, но… А ее родные сестры смотрят на нее как на чудачку, немножко даже — как на дурочку: ну кто же может всерьез верить в колхозы-малхозы? Но не ссориться же из-за этой вздорной выдумки с сестрой, верно? Итак, всем видно, а Ашхен не видно. Так свита играет короля. И сложно играет! Мать Ашхен Мария тоже видит нелады и ложь, и все же ее оскорбляет, когда соседка злобно называет ее семью нынешними господами. Обижается! Потому что эти господа варят кашу и картошку и сыну покупают дешевое пальтишко, однако во дворе обновка вызывает молчаливый восторг. Живут господа в коммуналке, но переведенный парторгом на Урал Шалва получает целый дом, а его рабочие ютятся в худых бараках всем скопом. И едет на Урал из Москвы семья в роскоши международного вагона — правда, Шалва стесняется ее, — но ему ее предоставляют! Свита играет короля. Нет, ни Шалве, ни Ашхен не нужны эти материальные поощрения, но они, вполне бескорыстные люди, все же их получают. Потому что такова политика той партии, которой они предались, как верующие католики своему кресту и мадонне. Без обсуждений, без размышлений, без сомнений, а значит, уже отступясь от божественной своей сущности.

И еще. Писатель дистанцируется от счастливого, забалованного мальчика: все остались там теми, кем были, — Шалвой, Ашхен, Лаврентием, Степаном, он один — Ванваныч, то есть средний мальчик, мальчик из партсемьи. И одновременно повествование прослоено лирическими всплесками, точно, написав очередную страницу, романист перечитывает ее и вздыхает, опускает руки на стол и прерывает себя — так ли? Неужели это было со мной? Эти возвращения от условности связного, последовательного повествования к бесформенности душевного потока придают роману привкус подлинности и, как ни странно, — сегодняшности. Потому что еще недавний Окуджава не гонялся за модерном да и просто за современностью. Может, и в этом случае он не о современности думал, а лишь о том, что книга должна быть равна автору. Но и самый изощренный художник не всегда может с точностью прогнозировать результат своих усилий… Новые господа! Ванваныч видит нищих и бедных, он фиксирует неравенство без обдумывания, а Шалва — тот в ответ на возмущение жены трехкомнатной квартирой защищается: а у других — целые усадьбы! И, почти веря, уговаривает голодную Нюру, что скоро такие квартиры будут у всех, и Нюра равнодушно отвергает щедрые обещания: ей не затуманила голову пропаганда, она не утратила здравый смысл крестьянки.

Окуджава пишет не мемуары, а роман. В романе — больше умещается. Роман воспитания: кокон счастья на мальчике постепенно разматывается, из тепличного воздуха, из дома парторга, из счастливого детства мальчик переходит в коммуналку, где проживает семья арестованного троцкиста, и из балованного ребенка становится обычным подростком — здесь, в Москве, таких, как он, много в любом классе. Но суровая эпоха воспитывает не только маленьких мальчиков… Несгибаемая Ашхен декламирует: партия не ошибается никогда! И ее сестра, вытащив мужа в кухню, шипит на него: что ты, не видишь, что она — сумасшедшая?

Но, увы, Ашхен — не сумасшедшая. Она хочет верить в абсурд. Она — фанатик Веры. Эта проблема постепенно перемещается в центр романа: что есть ложь? Что есть Вера? В этом смысле примечателен разговор в семье после кино и концерта. В Нижний Тагил приехала певица, весь город в клубе слушает ее, родители и бабушка Ванваныча тоже побывали там, и Шалва гордо объявляет, что ТАМ — в капиталистическом мире — концерт знаменитости для рабочих невозможен. И что там и в кино показывают чушь, — например, о том, как нищенка становится миллионершей. Бабушка, простая душа, вздыхает: «Какая счастливая!» А Ашхен презрительно бросает ей: это же вранье! И бабушка не стала спорить со своей убежденной дочерью. Спорит с ней сама жизнь. Нюрка-кулачка не поверила Шалве, что скоро у всех будут отдельные квартиры, она нашла верный способ получить если не квартиру, то комнату: донесла на инженера-спеца, тот застрелился, а ее послали на учебу. Она для себя решила проблему, не вдаваясь в тонкости. Но Шалва и Ашхен, как по команде, отворачиваются от фактов, опровергающих их Веру: посадили всех братьев Шалвы, посадили Ольгу, наконец и самого Шалву сажают, а Ашхен идет к Лаврентию (о котором не знает ничего хорошего), потому что он — соратник по партии, и все кончается известно чем. Нет, родители Окуджавы были неважными учениками времени, они предпочитали слова — делам, и было им по Вере их… Даже их неоспоримые достоинства выглядят сегодня смешными: разгневанный Шалва возвращает праздничный подарок, выделенный для его сына, и все конфеты и мандарины уплывают — несомненно, не в детский сад, а к тому вельможному папе, который оказался не столь принципиальным. Лишь перед самым арестом Шалва начал поеживаться, тихо удивляться тотальности посадок. А Ашхен осталась прежней. Так что же есть ложь? И что есть правда в этом перевернутом мире?

Но Окуджава вовсе не стремится изобразить царство тьмы и мрака. Его маленький герой растет, в нем пробуждается первый росток любви, он водит свою избранницу в цирк — ради прекрасного и мужественного зрелища борьбы, но и тут, как шарж, возникает тема лжи: Ванваныч подслушивает диалог победителя берлинского чемпионата с чемпионом Греции — все чемпионы оказываются местными мужиками, украшенными игрушечными титулами на потеху публике. Литературный, книжный мальчик еще не знает, что эта ложь — безобидна, она скорее из области игр в индейцев и дикарей, тех игр, которые он недавно так любил…

Поэзия первого детского чувства, и поэзия школьного класса, освещенного горящей берестой, и, главное, — поэзия чистых домашних отношений — вот что заполняет жизнь мальчика, а вовсе не потрясения политических бурь, и в этом — правда. Но столкновения неизбежны. Родители рассказывают о Кирове, они знали его по Кавказу и любили — и Ванваныч любил тоже (речь идет о душе, созданной для любви), и вдруг враги убили этого замечательного человека, и Шалва произносит речь, он обличает врагов, он приносит клятвы, а Ванваныч слышит, как рабочие в заднем ряду обсуждают, где можно купить то-то и то-то. Кому-то и дела нет до великой народной скорби о Вожде! Как это может быть? Непонятно. Ванваныч и не понимает. Но легко переключается на жалость к Невидимке из фильма, безжалостно преданному и убитому, и это предательство в кино оглушает и возмущает, но предательство в жизни заметить куда сложнее…

Окуджава пишет о страшном тридцать седьмом, но тогда шло его детство, тетки влюблялись и выходили замуж, в тайге перекликались птицы, а его двоюродная сестра Люлюшка боялась, что ее возлюбленный возьмет и улетит от нее, исчезнет в небесной синеве… Рождается мысль: может быть, даже это и не так важно — ложь или правда, может, важнее иногда уметь видеть небо, и слышать птиц, и поджидать робкого стука милых пальцев в оконное стекло, и радоваться праздничному убранству цирковой арены? Может быть, просто чувствовать токи жизни в своем теле — это важнее, чем непримиримая принципиальность, и ненависть к врагам, и Вера в коллективное счастье?

Окуджава, может быть, первым в наше постсоветское время пишет портреты убежденных, идейных большевиков. Они до глубины души заморочены, заворожены самопальным российским марксизмом, они и действуют как люди под гипнозом — так Шалва громит убийц Кирова, так Ашхен презирает американское кино и всякий мещанский комфорт, так движутся они — марионетки режима, безвольные и отсеченные от собственной души. Но Ванваныч любит их, они ему родные! Это совсем не казенные восторги Кочетова и Грибачева, тут иерархия другая. Родители мальчика строили свой невозможный социализм, легко переступая через народные страдания не потому, что не любили народ, а потому, что истово верили в лучезарное завтра — «у всех будут такие квартиры». Громили неведомых троцкистов не потому, что злодеи, а потому, что так надо. Бухарин и Каменев, может, были не самые лучшие люди, но и не самые плохие — и ради партии отреклись от самих себя, раз для партии надо! Но ведь и Нюрка становится из кулачки стахановкой (и оба чина фальшивы одинаково) совсем не из Веры, а по вполне шкурным соображениям, по тем же, что и доносит на инженера — потому, что знает: иначе из нужды не выбьешься. Нюрка, как все будущие нюрки, действует не под гипнозом, не из фатализма, а на основе здравого смысла. Нюрка развращена теми, кто сам-то верил, — и миллионы будут развращены, и этот грех на сотнях жертв тридцать седьмого, сошедших в Лету прежде, чем увидели плоды своих трудов. Все эти тысячи мелких доносчиков, все эти лагерные надзиратели, следователи, озверелые дуболомы из охраны — они восприняли фразеологию и ненависть, но веры в них не было ни грана. А ведь это они с оловянными глазами толкали в могилу своих братьев, они — воспитанные первым поколением коммунистов, выпестованные в понятиях большевизма… И этот грех на Шалве и Ашхен, никуда от него не денешься, хоть и стали они, Окуджавы, мучениками тридцать седьмого. Да, на них вина — зачем поверили? Зачем пошли в строю? Но ведь мы не знаем, какими были бы мы на их месте. Как бы мы себя вели. Вся интонация романа, его ровный, негромкий тон заставляют читателя повернуться к этой немудреной мысли. И, может быть, в этом — самая большая победа писателя.

Белла Ахмадулина сказала, что у каждого поэта своя тайна, и пусть будет. Вряд ли нам, современникам, удастся разгадать тайну Окуджавы. Может, тем, кто придет после нас и не будет связан с поэтом ни горестями войны, ни надеждами шестидесятых, это и дастся в руки. Сегодня его удачи представляются даром, загадочным и счастливым. В самом деле, как это получается, что под его пером эти люди живут — и мы ими возмущаемся, им удивляемся, а вместе — переживаем страшную эпоху, как переживали свою? Так оно было, и как было давно сказано: не восхищаться и не плакать, а понимать. И поняв, быть может, приблизиться к истине.

Так наконец все нити сходятся. И Окуджава-певец, Окуджава-поэт соединяется с Окуджавой-хронистом. И делается понятнее, почему этот неброский грустный человек стал столь значимым для нас. Как ему это удалось. И сколько надо было пережить, и как — с болью и отчаянием — понять и простить, чтоб целиком, без изъятий и ограничений, принять этот пестрый, жестокий и прекрасный мир, принять и любить. Любить так, как дано поэту, — с помощью песен, и стихов, и историй, рассказанных при свете горящей бересты, и при свете прожекторов, и при свете Совести.

Алгебра и гармония Юрия Тынянова[4]

«…И в небесах я вижу Бога», — сказал поэт. А филолог забегал вокруг и все разузнал: где сказал, кому сказал, когда сказал. Так они разделились, эти две области работы разума. То, что от Бога, филологии неподвластно. Филологу разума достаточно, а поэту, кроме разума, требуется нечто темное, непонятное: талант. На этом уговорились и разошлись: художнику — свое, филологу — свое. Но вот — раз в сто лет — рождается человек, которому равно удается и то, и другое. У него эти отсеки мозга не разделены непроницаемыми перегородками. И он видит Бога в небесах и слышит «дольней лозы прозябанье и гад морских подводный ход». И он дает толчок развитию науки, да так, что его полвека на свете нет, а о нем все еще спорят.

Сто лет назад, 18 октября 1994 года в городе Режица (Резекне) родился великий русский филолог и крупнейший русский исторический писатель Юрий Николаевич Тынянов. Он и полувека не прожил, но от него остались фундаментальные научные труды о русской классической литературе XIX века, о том, по каким законам живет искусство. Он написал романы о Пушкине, о Грибоедове, о Кюхельбекере, и если мы почти не читали Кюхельбекера, то роман Тынянова рассказал нам о нем. И если мы читали только одну комедию Грибоедова, то Тынянов знал о нем все. И мы можем только жалеть, что о Пушкине он успел написать так мало, — довел своего героя лишь до выхода из Лицея. И сколько бы мы ни читали Пушкина, Тынянов приближает его к нам, позволяет увидеть кудрявого мальчика — живым.

Обычно филолог знает искусство снаружи. Он работает с фактом. Тынянов вошел внутрь, ведомый своим талантом, — талантом исследователя, помноженным на вдохновение артиста. Он догадался, что нельзя судить по внешности, надо проникнуть в глубины — и проник. Он не доверился документу, учуял его лукавство, он пошел дальше факта — и выиграл. Он угадал предателя в чиновнике канцелярии Грибоедова раньше, чем историки откопали свидетельства, подтверждающие это преступление. Удалось ему это потому, что он понял зловещую фигуру Молчалина, а ведь того играли безобидным блюдолизом. Он услышал в Кюхельбекере темперамент трагического поэта и высветил таившуюся в тени таинственную личность Грибоедова. Благодаря чему это получилось? Благодаря таланту ученого? Да, безусловно. Но победы науки могут оценить лишь специалисты. Первоначально Тынянов не собирался писать роман о Кюхельбекере, в его задачу входило лишь составление научно-популярной биографии. Но он в процессе работы увидел, что знает о своем герое так много, что в брошюру это не уложится. Так роман родился из полного, всеохватного знания, подвластного лишь художнику. Так Тынянов узнал о себе, что он не только теоретик, но еще и творец.

Он знал, как Грибоедов просыпается по утрам, как маленький Виля Кюхельбекер обожает русскую и немецкую поэзию, как Грибоедов дразнит своего лакея, как пахнет в доме Сергея Львовича Пушкина, как лицеисты жженку пьют… Он не только знал мельчайшие детали эпохи, он понимал время как никто. И не только прошедшее. Он был современен. Он и сценарии для кино сочинял, и пьесы, и при надобности прочитал и перевел письмо на сербо-хорватском — догадался о смысле слов чужого языка, и международного скандала не произошло. Он и сатиры Гейне перевел на русский язык так, что они стали фактом русской поэзии. Но он вовсе не походил на книжника, на бумажного человека. Он, глубочайший теоретик искусства, был остроумным человеком, он был в те годы счастливым человеком.

Жизнь улыбалась ему. Его книга «Архаисты и новаторы» — сборник статей о золотом веке русской литературы — сразу же по выходе заняла место не на библиотечных полках, а на письменных столах филологов, поэтов, студентов; она заработала и работает до сих пор, а это нечасто случается с теоретическими трудами! Его первый же роман читали школьники, домохозяйки, историки и писатели. Его рассказ «Подпоручик Киже» обошел весь мир, переведенный на европейские языки. Это была настоящая слава. А о ней он тоже многое узнал, когда изучал своих будущих героев. Он выдвинулся в первый ряд советских писателей, а ему еще и сорока не исполнилось, — как люди золотого века, он созрел рано.

И он ходил по ленинградским гранитным набережным, сухощавый, небольшой, откинув кудрявую голову, постукивая тросточкой. Каверин, его младший друг и родственник, обиделся, когда сказали, что он напоминает Пушкина внешне. «Но Пушкин был некрасив, а Тынянов красив!» — воскликнул Каверин. И правда — красив. Красота была неслучайная: она адекватно выражала его гармоническую, высокую сущность. Интеллектуальная страсть, страсть к познанию и глубинная неистребимая любовь к искусству вели этот сложный характер к действию — и в результате мы имеем драгоценное наследство. Но гармония не могла сохраниться надолго. Жизнь шла только к тому, чтобы разрушить ее.

Тынянов был светлый человек, но ни история, ни современность не благоприятствовали свету. И в своей исторической прозе он рассказал о судьбах нелепых, страшных и печальных, изобразил возвышение и скудость тиранов, нарисовал тупое и непробиваемое лицо страха. Как ученый, он видел корни постигшей страну беды, а как поэт — находил бесправию и подлости прямые параллели в прошлом. Малолетние Витушишниковы маршировали на плацу, устремив верноподданные очи на усатого царя, подпоручики Киже вершили судьбы, зарабатывали награды и радовали сердца власть имущих, восковые персоны устрашали обывателя, кровь лилась и барабаны рокотали. Ничего не изменилось, только оковы потяжелели, да хруст костей научились заглушать победными реляциями. Любимого Тыняновым Грибоедова услали в тмутаракань заключать Туркманчайский мир, и он там сгинул.

Как ни старался Тынянов держаться подальше от престолов, но не уберегся. Ведомый необоримым инстинктом искателя истины, он заглянул в лицо Медузы Горгоны — и не мог уже остаться невредимым. Его не таскали на допросы и не гноили в тюрьме. Его, постигшего механизмы истории, нашла другая кара. Рассеянный склероз — болезнь забывания. Ноги забывают, как шагать, рука разучивается держать перо, события выпадают из памяти. И он, историк, сопрягавший в сознании отдаленные века и огромные расстояния, он, оперировавший сотнями малоизвестных фактов, стал забывать. И забыл — свой собственный роман о Пушкине забыл, и со страшным напряжением, с натугой, слабый, страдающий, старательно его переписывал, вновь и вновь воспроизводя давно написанные строки…

Хоронили его тихо, без почестей, и не потому только, что шла война, а и потому, что неугоден, не о чем скорбеть, ни одним словом не послужил делу строительства социализма. Нет, и вправду не послужил. Всю свою жизнь он преданно и бескорыстно служил великой русской литературе, и в этой огромной книге есть и его прекрасные страницы. Уже проверенные временем, они — в ней, и без них она будет неполной.

Речь очевидца[5]

В. Вересаев. «В тупике»

Кто сегодня читает Вересаева? Собиратели знают двухтомник «Пушкин в жизни». Все остальное, кажется, кануло в пучину забвения. А ведь какие споры гремели! Сначала — по поводу «Записок врача». Их читала вся Россия: и студенты, и сельские врачи, и гимназисты. Врачи — те обижались за честь мундира, а остальные читали с жадным любопытством и сочувствием. Вересаев был первым, кто — очень деликатно — поставил вопрос о взаимоотношениях лекаря и пациента. Толстой в «Анне Карениной» изобразил врача, пользующего Кити, лощеным шарлатаном, а Вересаев одновременно с Чеховым и Куприным написал о рабочей косточке — о трудах и днях тяжко работающих, нищих и малоуважаемых больничных врачей, земских врачей, о тысячах маленьких Базаровых, которые делают свое дело, никем не замечаемые, и умирают на посту, никем не оплаканные. Эти люди и читали его повести «Без дороги», «Поветрие», «На повороте», «К жизни».

А как спорили студенты уже советской России о повести «Исанка», где трактовались весьма острые проблемы студенческого быта! После, в тридцатые, в сороковые, были популярны его «Невыдуманные рассказы о прошлом», ему принадлежат и добротные переводы эллинской литературы. Вересаев никогда не ходил в первачах, по силе изобразительности его проза уступала и Куприну, и даже Шмелеву, и, однако, он легко удерживался в десятке самых читаемых авторов. Он был актуален тогда, но вот его старая-престарая повесть, и она тоже оказывается актуальной — через семьдесят лет после своего появления на свет. При том, что повесть, хоть она и давно написана, вряд ли многие могли прочитать в период с тридцатого до восемьдесят девятого года, — по той причине, что она была изъята из обращения и запрятана в спецхраны. И для этого были веские основания.

Вересаев закончил повесть в 1923 году. С осени 1918 года по осень 1921-го писатель прожил в Крыму, переходившем от красных к белым и обратно, и на себе испытал все ужасы гражданской войны, а уж повидал их более возможного. Вот об этом он и написал, сохраняя свою объективную манеру, не преувеличивая и не сгущая красок. Времена еще стояли, как выразилась Анна Андреевна Ахматова, вегетарианские, и повесть напечатали быстро. И, как было тогда принято, обсуждали на странноватом сборище: на встрече руководителей государства с деятелями искусства. И вот что сказал хозяин дома Л. Б. Каменев: «Удивительное дело, как современные беллетристы любят изображать действия ЧК. Почему они не изображают подвигов на фоне гражданской войны, строительства, а предпочитают лживые измышления о якобы зверствах ЧК?» И кто же ему возразил? Ф. Э. Дзержинский! «Что касается упрека в том, что он будто бы клевещет на ЧК, то, товарищи, между нами — то ли еще бывало!» Это к вопросу, знал ли центр о том, что творится на местах…

Сегодня повесть читаешь, не замечая, как это сделано. А если начинаешь замечать… Ну что ж, конечно, теперь так не пишут. Вересаев и в свое время выглядел старомодным рядом, например, с Пильняком или Андреем Белым. Но попробуйте по мемуарам Белого составить себе конкретное представление об эпохе! Ничего не выйдет. Отражающая поверхность у него ничтожно мала, да и та больше искажает, чем отражает. Белого читают с другой целью, а узнать от него что-либо о реальности — задача невыполнимая. А вот Вересаев — надежный свидетель.

Участников и свидетелей гражданской войны больше нет. Нам, наследникам этой великой ломки, остается лишь полагаться на документы. Их не так уж много. И повесть Вересаева стоит рассматривать в этом ряду — не как художественное произведение со своей эстетической системой, а именно как письменный источник. Это свидетельство человека, не только не злобствовавшего, а, напротив, все свои ранние годы примыкавшего к революционным кругам. Один из Смидовичей даже был членом ЦК РСДРП. Да и сам Вересаев по своим взглядам — последовательный демократ.

Нас учили представлять себе гражданскую войну по «Железному потоку» и «Чапаеву», то есть с точки зрения красных. Если мало — пожалуйста, «Любовь Яровая» и «Разлом», где категорически утверждалась «красная» правда как единственная и абсолютная. Очень потом мы узнали, что красные бывали не менее жестоки, чем белые. Затем — что среди белых попадались вообще очень приличные люди («Дни Турбиных»). А затем пошел откат в обратную сторону: красные — исчадия ада, белые — сплошь героические натуры. Вересаев удерживает в круге зрения обе стороны: и красных, и белых, и многих других, которые и составляют подавляющее большинство: невоюющие массы. Это и семья доктора Сартанова, но это и местные крестьяне, для которых одинаково чужды социалистические лозунги красных и монархические надежды белых. Крестьяне хотят спокойно заниматься своими делами, им безразлично, какого цвета власть и ее знамена. Таких равнодушных, как показывает писатель, много, и рисовали их в поэтике соцреализма исключительно как оголтелых врагов. Либо — как дискретных врагов новой жизни, косную, отвратительную мещанскую массу. Вересаев делает различия: есть крестьяне, готовые в любую минуту идти грабить, есть крестьяне, из которых вполне успешно выращивают адептов режима, но есть и честные труженики, рассматривающие власть как помеху своему труду. Пройдет десяток лет — и Шолохов своего Майданникова, а Твардовский — своего Никиту Моргунка приведут в колхоз и сделают пламенными его адептами. Но в жизни-то было не так! В жизни этих истовых пахарей первыми загоняли в лагеря и в землю, как это у Солженицына сделали с дворником шарашки Спиридоном. А впервые эти «несогласные» (после 1917-го) и появляются у Вересаева, просто зеркально отражающего сложные пласты реальности первоначального периода советской власти…

Разлом российской действительности — вот что описано в повести. И ее главный вопрос — не «что делать?» и не «кто виноват?», потому что на первый вопрос писатель отказывается отвечать, а на второй — ответ ясен, его поиски идут в другом направлении. Он доискивается, откуда они взялись, эти наводящие ужас новые властители в кожанках, где таились до сих пор? Не наросли же они за одну ночь с шестого на седьмое ноября (с двадцать пятого на двадцать шестое октября) 1917 года? Откуда они взялись, если члены немногочисленной РСДРП только и делали до этого срока, что сидели в царских тюрьмах да в сибирской ссылке? Откуда? И он развертывает перед читателем вереницу ликов этого нового племени, чтоб познакомились с этой популяцией, чтоб получили представление о ее разновидности, чтоб прониклись ощущением неотвратимой опасности, исходящей от всех без исключения ее представителей.

Это написано семьдесят лет назад. Пожалуй, определить жанр повести можно, скорее всего, как очерк натуральной школы — это быстрая, точная и экономная композиция зарисовок нравов. И как узнаваемо! Авантюристы, взнесенные на гребень волны и спешащие урвать свое, покуда не скинули вниз; развернувшиеся садисты, получившие наконец возможность дать волю своим патологическим инстинктам; брызжущие слюной классовой ненависти вчерашние пролетарии, едва ознакомленные наспех с марксистской фразеологией и использующие ее как дубинку; и наконец — бывшие подпольщики, вчерашние революционеры, аскеты и бессребреники, убежденные в том, что и все остальные должны так же поклоняться Молоху революции, как они.

Мы как будто условились вынести архаичность письма Вересаева за скобки и не принимать ее во внимание. Но в ней есть свои достоинства: книга получилась занимательной. Изобилие фактов, наряду с горячими спорами отнюдь не теоретического плана, создает напряжение, благодаря которому интерес не ослабевает. Психологические глубины, создание типов — это все будет потом, после; сейчас, по горячим следам, надо успеть закрепить на бумаге хотя бы самые резкие контуры окружающего — и эту свою задачу писатель выполняет. Будь мы современниками автора, возможно, мы бы имели в чем его упрекнуть; но сегодня мы, родившиеся на несколько десятков лет позднее описанных в повести событий, можем быть только благодарны за их точное, суховатое, хроникальное воспроизведение. А интерес… Ну как же ему не быть, если со страниц газет на нас уже смотрят пустые глазницы гражданской войны, которая покуда погромыхивает на окраинах бывшей империи. Но каждую минуту она может перекинуться в наши покуда мирные широты. Так как же не всматриваться с волнением в то, как это было, как не ужасаться, не возмущаться, не надеяться — авось да минует чаша сия… Рассказывают, что машинистка, перепечатывая для Томаса Манна «Иосифа», удовлетворенно заметила: «Вот теперь я знаю, как это на самом деле было». Хоть Вересаев и не Томас Манн, но при чтении испытываешь примерно такие же чувства. Нам, правда, уже пытались рассказать эту историю другие, расторопные и уже достаточно перепуганные литераторы. К чести Вересаева надо сказать, что он, уже старик, перепуган не был. Не то не стал бы читать свою рукопись в присутствии высшего литературного начальства, да и писал бы несколько иначе. Как те, кого мы знаем со школьной парты…

По страницам книги гуляет смерть. Она в разных обличьях: одних расстреливают красные, других — белые, третьих вообще достает шальная пуля, а кто-то и вовсе умирает в своей постели — от голода и холода, от беды и ужаса. Писатель не стремится писать Смерть с прописной буквы, он не призывает на помощь символы и метафоры, он просто регистрирует. Смерть гуляет по этой земле, люди гибнут, и нет этому конца. Рушится все здание жизни: и государственной, и народной, и семейной, и частной. Все рушится, и ничего не созидается. Все четыре всадника Апокалипсиса скачут во мгле, и только смерть, и разруху, и опустошение несут они с собой, и никакого «мы наш, мы новый мир построим» нет и быть не может. Мир — он один, он — дом, где надобно жить, а ежели все взорвать, то на месте стен останутся руины, а вместо людей, какими бы они ни были, — трупы.

Мы читаем эту книгу, зная, что получилось из всего этого дальше. И знание помогает яснее увидеть истоки нашего нынешнего разорения. А Вересаев все-таки не знал. Но видел — беспощадно. Хотя сами-то идеи социализма встречают у Кати, его героини, самую искреннюю поддержку. Ей-то кажется, что все дело в том, что отошли от подлинного социализма, а то бы получилось все как следует.

Вересаев пишет не только затем, чтоб понять, что происходит. Он исследует вопрос — почему так? Что думают люди? Почему они действуют таким образом, како веруют? Его интересуют мнения. И вот каковы они.

Крестьянка Уляша отвечает на вопрос, что значит быть с большевиками: «Дачи ваши грабить». Вот она, народная поддержка большевиков! Это — разрешение излить ненависть, рвать и хватать у так называемого классового врага. А бедняку всякий враг, тем более — любой, кто что-то имеет. Таким, как Уляша, выдана индульгенция, и грабеж признан наконец-то законным и чистым делом. И целый пласт общества отдан на поток и разграбление.

Белый офицер Дмитрий: «Происходит новое нашествие варваров… Вместо науки — публицистика „Правды“, вместо поэзии — Демьян Бедный, вместо живописи — толстопузые попы и звероподобные генералы на плакатах». Ох, что-то напоминает совсем свежее: на оплату профессоров нет денег, поэзию печатать невыгодно, и «Библиотека поэта» ничего не выпускает, полотна из Эрмитажа гуляют по свету, потому что нам их показывать нерентабельно… Вместо «Войны и мира» — «Бесконечный тупик», вместо непереиздающегося Пушкина — что? А вместо очередей в Филармонию — молодцы, после концерта рока полосующие сиденья в электричке. Нашествие варваров? Да полно, не с Марса же они на нас упали, варвары эти…

Офицер Добровольческой армии: «…с австрийцами мы были рыцари. А против большевиков мне совесть моя разрешает все! Меня пьяные матросы били по щекам, плевали в лицо, сорвали с меня погоны, Владимира с мечами. На моих глазах расстреливали моих товарищей. В родовой нашей усадьбе хозяевами расхаживают мужики, рвут фамильные портреты, плюют на паркет…» Л. Б. Каменев возмущался: зачем пишут о зверствах ЧК, зачем не пишут о подвигах на фронте? Но подвиг — это не всякая храбрость, а лишь такой поступок, который совершается бескорыстно, во имя высокой идеи. А ее у большинства нет, как показывает писатель, и поэтому уже само понятие подвига сюда неприложимо. Какая высокая идея? Социалистические идеалы? Но какие же идеалы, когда происходит надругательство над человеком, когда, как говорит Катя, никакие царские тюрьмы не идут в сравнение с теми адскими условиями, которые создали в своих казематах большевики. Какие уж там идеалы! Блок очень хотел поверить в святость народного гнева. Он и Христа призрачного пририсовал за спинами красногвардейского патруля. Но в том-то и дело, что нет никакой святости, а есть развязывание самых низменных инстинктов. И легенда о чистоте помыслов тех, первых, — легенда эта тает как дым.

Вот перед нами один из редких для революции неподкупных робеспьеров, двоюродный брат Кати Леонид Седой. Это человек непростой, он, как бы написали в учебнике для средней школы, полон противоречий. Среди большевиков — разбойников, насильников и хапуг — он едва ли не самый страшный при полном бессребреничестве: он — человек убежденный. Он верует, что нет бога, кроме революции, и все на свете этому богу должно служить. И неважно, что будет сделано и как, сколько жертв будет принесено — важно лишь, что на пользу революции. Жестокость в данном случае вытекает не из характера, не из подавленных страстей, а из безграничного фанатизма, из преданности отвлеченной идее. Убивать, грабить и обманывать — если ради революции, то можно. Мораль? Устаревшее понятие. Человечность, милосердие, наконец, справедливость? Интеллигентские вопли, не стоящие внимания. Но он же спасает выгнавшего его Сартанова от расстрела, он освобождает Катю из тюрьмы. Стариков и инвалидов согнали на окопы? Он машет рукой: пусть их! Сколько отдается нелепых приказов, не отменять же их все! Но он затевает народный суд над бандитами, ограбившими купца Агапова. И тут же поворачивает накал страстей так, что от вопля «расстрелять!» приговор снижается до двадцати пяти горячих. Он не кровопивец, он, где может, и смягчит ужасы произвола, он образован и умен. И он страшнее всех: для него идея важнее жизни, он верует, что не суббота для человека, а человек для субботы. Таких-то верующих и выбивал отец народов в 37-м. Но они успели кое-что совершить и до этой даты.

Близка по своему генному коду к Леониду и старшая сестра Кати Вера, с ее штопаным бельем и изработанными руками. Но и она спокойно принимает уже существующие привилегии: ордер на комнату, внеочередное вселение. Она имеет право, а другие — нет. И она всегда стоит за честь мундира. Для нее человечество уже разделилось на наших (т. е. партийцев) и ненаших, а уж по отношению к ненашим все средства хороши, как к клопам. Вересаев бесхитростно показывает, что если Сартановы и зря жалели мужиков — то их теперь не пожалеют, то уж большевики так последовательно презирают народ, как никакому князю и графу и не снилось. Большевиков — горстка, а народ — весь! — мыслится ими как некая враждебная масса, которую следует загнать в стойло и заставить делать то, что велят, поскольку он, народ, не знает и знать не смеет, как надо жить. И большевики давят, и давят, и давят, и навстречу этому давлению из почвы поганками лезут всякого рода приспособленцы, приняв правила игры. Беспринципность и ложь — вот что порождает насилие и презрение. Журналист Спартак в своем якобы репортаже в газету приписывает профессору экстремистские лозунги и призывы, а речь того вообще была о другом. И Спартак лениво и нагло осведомляется: «А вам не все равно, что будет напечатано?»

Так рождается в рабоче-крестьянском государстве свое «чего изволите?» Так куются кадры — отец народов скажет, что они важнее всего, и прав будет.

Вересаев не возмущается, не ужасается и не гиперболизирует. Он констатирует и при этом проявляет и зоркость, и необычайную памятливость. Спартаки-то при всякой власти были и будут, ничего нового тут нет, и безнравственность была и будет, и жестокость в людях не вчера появилась, — все так. Но поставить на службу государственным (т. е. партийным) интересам всю эту грязь первыми догадались большевики и сделать бесчеловечность тотальной — тоже. Вересаев, упаси Бог, не плачет об утрате нравственных устоев — для этого он слишком умудрен, он знает, что соображения морали на войне умирают первыми. Он не оплакивает человеческую природу. И он не пророчествует, но с чуткостью художника ощущает дальние раскаты подземного грома и предупреждает: это все не просто так, это конец и начало, времена меняются. И в основе перемен — всеобщие ошибки, глобальные заблуждения. Лучшие из большевиков заблуждаются, ожидая пришествия своего хрустального рая. Заблуждались и революционеры, вообразившие, что они спасут народ, а народ чает спасения. Катей, прошедшей и казематы, и ссылки, двигала жалость к меньшому, страдающему брату. Она ошибалась! «Наймиты буржуазии, что везде агитацию ведут, — эту сволочь надобно уничтожать без разговору. Таким — колено на грудь и нож в живот!» — убежденно говорит ей рабочий-коммунист Желтов. Вот чего хочет народ, а вовсе не лучшей доли. Его ненависть куда действеннее, чем его любовь, да и есть ли она, эта воспетая поэтами любовь трудящегося к полю и станку? Не выдумана ли она? Не химера ли? А вот темная, слепая злоба так называемых людей труда к интеллигенции, к тем, кто читает книжки и умеет складно говорить, — она тут и никуда не делась, она бессмертна, должно быть… Толпа не хочет света истины, она хочет свободы кричать, бесноваться и, если только можно это делать безнаказанно, — топтать всех чужих. Темный вовсе не ищет просвещения! «Дай вот образование отнимем от вас, себе возьмем, — тогда вы против меня ничего не сможете сказать», — заключает Желтов, и главное тут — не то, что образование наконец-то получат массы, а то, что отнимут, словно образование — это вид имущества, и можно кого-то его лишить. Главное — отнять, отобрать, вырвать. И тогда… Вот оно, блаженство: отнять! Не заработать своим трудом, — а отнять! Ошиблись, ошиблись прекраснодушные, ошиблись самоотверженные, ошиблись милосердные.

Алогичность, жестокость толпы — разве она ушла? Разве мы не узнаем ее на страницах повести, как узнаем, глядя в экран телевизора, где старики и молодые дефилируют с портретами вождей и мрачными людоедскими лозунгами, говорящими лишь об одном: что человек не учится ничему.

В молодые годы Вересаев видел холерные бунты. Тогда слободские, измученные и потрясенные реальностью смерти, шли убивать врачей холерных бараков, потому что, по их мнению, врачи «травят народ». Но тогда все же врачей и защищали, случалось. В Крыму девятнадцатого года никто не защитит врача Сартанова ни от пули махновца, ни от обвинения в антисоветской агитации. Сартановы беззащитны. И не только они! У богатых вымогают имущество, а после — сошлют их в Нарым, а то и просто пустят в расход. А с бедными и вовсе не церемонятся. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, катится по России, и некому его остановить. Но если мы подумаем вдруг, что вот наконец-то сбылась мечта большевиков и они достигли своего торжества, то и мы ошибемся. Вот одна из центральных сцен повести: ответработник Корсаков, его жена и сестры Катя и Вера вспоминают, как жили в ссылке. И вспоминают — с нежностью! И грустно приходят к выводу: а ведь это были лучшие годы их жизни! Корсаков, еще один экземпляр Робеспьера, и его жена, свято верующая в революцию, и Вера, и все, им подобные, — теперь они несчастливы. Насилие, нужда, разброд, противодействие не отдельных одиночек, а, по существу, всего народа, ненависть всех ко всем — вот их атмосфера, вот мир, где они обрекли себя жить, — ну может ли эта жизнь радовать?

Вересаев рассказал нам правду. Не всю — этого не может никто. Но он развеял еще немного тумана вокруг исторического события под названием «гражданская война». Художественные победы книги при этом достаточно скромны, и встает вопрос: как же она стала такой популярной? На него отвечает Е. Л. Шварц, рассказывая о другом знаменитом писателе (Эренбурге. — Н. Л.), но его мысль подходит и к нашему случаю: «…его дар: жить искренне, жить теми интересами, что выдвинуты сегодняшним днем, и писать о них приемами искусства сегодняшнего дня».

Вокруг да около Довлатова[6]

Довлатова читают даже те, кто ничего не читает. Любовь читающих масс к Довлатову огромна и бескорыстна. И вот у нас на глазах происходит процесс поглощения этого писателя мифом. Сотворение мифа в двадцатом веке сложно и непостижимо. Еще не так давно это был обычный литературный ленинградский неудачник, каких много. Потом это был писатель, то есть человек с пишущей машинкой и нерегламентированным временем работы. И вот уже перед нами он двоится, троится и заворачивается в радужно-туманный плащ заново творимой репутации, сотканной Бог весть из чего и Бог знает для чего. И уже отделить факт от имиджа почти невозможно. А надо? Да выходит, что надо. Не для него, потому что ему все равно. И не для вечности, потому что никто не знает, что туда попадет. Просто для нас самих.

Журнал «Звезда» тут на первом месте: он и печатать Довлатова начал, когда тот еще числился эмигрантским писателем, он и выпустил теперь целый довлатовский номер. И спасибо ему за это, — раскупали журнал, как горячие пирожки. Составлен номер по принципу, что приписывался теоретиками постмодернизму, то есть, без всякого принципа, а как на кухне у Ноздрева: вкус проблематичен, а горячо будет. Поскребли по сусекам, отыскали остатки не напечатанного Довлатовым. Опубликовали первые научные исследования. Переписку с Еленой Скульской. И воспоминания… О них-то и речь. У мемуаров читателей больше всего: всем интересно, каков он, знаменитый, когда без пиджака. Не то чтоб нас, россиян, этикет замучил, а вот без галстука — это нам предпочтительнее, и баста. Ну и потом литературоведам массовый читатель не доверяет, и ни к чему ему ни мениппея, ни социальные корни довлатовских упражнений в черном юморе. А вот что кто кому сказал и над чем посмеялся в неприсутственном месте — это да. И именно поэтому имеют успех анекдоты Хармса. А вспоминает-то каждый только так, как ему вспоминается, а память у людей устроена по-разному. Да и не так-то легко вспоминать того, кто только, кажется, вчера стоял у тебя за плечом и дышал рядом. И вот его уже нет, а ты, растерянный, никак не соберешься с мыслями, не осмыслишь смерть — да и может ли кто понять это?

Прежде всего хотелось бы выгородить пространство, именно потому, что качество мемуаров резко разнится. Очень интересны подборки писем к Елене Скульской и к Игорю Ефимову — здесь Довлатов сам по себе, тот, которого полюбил читатель и одновременно — тот, кого знали близкие. Грустные воспоминания Евгения Рейна и Валерия Попова содержат также попытки осмысления этого явления в искусстве — прозы С. Довлатова. Содержательны и воспоминания Смирнова-Охтина. Но есть и другие.

Городничий жаловался еще когда, что едва поставишь памятник или даже забор, так сразу и нанесут мусору. Так нанесли мусора к памятнику Высоцкому: у него за гробом оказалось больше друзей, чем населения в бывшем Союзе. Но, слава Богу, к моменту смерти Высоцкого уже знала вся страна, — это его в известном смысле сохранило. С другими сложнее. Одна кинозвездочка сказала в интервью: «Неизвестный актер — это плохой актер. У нас профессия публичная, если тебя не знают, значит, ты не состоялся». Жестокие слова, но, очевидно, правильные. А писателю в этом смысле хуже: у нас профессия вовсе не публичная. Славу предполагает, но не так откровенно. То есть как бы ты за славой и не тянешься, работаешь на чистом сливочном энтузиазме, а история рассудит. И бескорыстных писателей, не овеянных славой, ух сколько! К началу перестройки в одном Ленинграде было четыреста членов ССП — поэтов, прозаиков, критиков. Скольких из них знали? Десяток? Дюжину? А ведь и прославленный Высоцкий мучился, что его не печатают, в то время как со всех магнитофонов несся его хрипатый голос! Комплекс неизвестного писателя — болезнь затяжная, можно сказать, неизлечимая. И проявляется весьма разнообразно, симптомы ее бесчисленны. Синдром неизвестного писателя поражает порой людей вполне вознесенных, обласканных и залелеянных славой. Так, весь «Алмазный мой венец» написан под воздействием острого приступа этого заболевания. Все его герои под их прозрачными псевдонимами уже обитали в Пантеоне, а их младший спутник Катаев избывал и не мог избыть свой комплекс, вновь и вновь пытаясь понять, почему и осмеянный им Есенин, и непонятый Пастернак, и Олеша, закончивший жизнь так бесславно, и Булгаков, умерший малоизвестным литератором, все они — там, внутри Дворца славы, а он — тут? Да, это тяжелая болезнь. И победить ее может только сам больной. Но не всегда получается…

Итак, здесь, в Ленинграде, Сергей Довлатов был одним из многих литературных мальчиков, которые бегают по редакциям до известного времени, а после отсеиваются, устав от напрасных ожиданий. Лишь единицы из этих икринок добираются до берега активного действия в литературе. И Довлатову это удалось лишь там, в Америке. И естественно, что вспоминают его не профессиональным писателем, а непутевым товарищем по молодости, когда все мягко так, и нежно, и незрело, соратником по неудачам. Для тех прежних литературных мальчиков он остался прежним. Это для читателя вынырнул из небытия новенький с иголочки писатель Довлатов — читателю дела нет, легко ли было дожить до глянцевой обложки, ему подавай результат. Феномен Довлатова существует для тех, кто знал будущую знаменитость в ее былом качестве. И это былое заслоняет все и некоторых держит в состоянии непреходящего удивления. Вал. Попов как-то заметил, что писатели между собой редко дружат по-настоящему — слишком яркие индивидуальности, это мешает. Отсутствие дружелюбия в некоторых воспоминаниях — просто редкостное. И не только по отношению к покойному, нет, — это враждебность, возведенная в нечто вроде культа. Холодная наблюдательность переходит в язвительность, а чувство юмора — в тотальное подхихикивание. Гёте когда-то сказал, что поэт должен допускать в свои сочинения лишь светлые стороны своей души, а с темными справляться втайне, не делая их предметом искусства. Ох, если бы!

Для иных мемуаристов феномен Довлатова — это чудо преображения из гуляки праздного, беспутного интеллектуала — в популярнейшего прозаика. И на многих воспоминаниях лежит печать именно такого восприятия Довлатова. Попросту говоря: да что я, не знаю этого Сережку, что ли! Это вам он писатель, а меня-то не проведешь… Вместе пили, а вы мне тут… На нашей здешней планете часы идут медленно, там — годы, а у нас, глядишь, только дни, там человек успел и писать, и быть переведенным, и добиться успеха, а мы все еще не дотумкали, какие у нас отношения с властью, и т. д., и т. п. Вот и получился феномен Довлатова, который успел так много, успел даже умереть, а мы его помним только таким, каким он уезжал.

Вообще этот номер «Звезды» — показатель не столько отношения к Довлатову, сколько изменения климата внутрилитературной жизни. Ох и климат! Человеку незакаленному тут не выжить. Воспаленное самолюбие, бешеный эгоцентризм, и все это — в открытую, ничтоже сумняшеся, словно мама и не учила, что буква «Я» в алфавите — последняя. Первая фраза очерка А. Наймана: «Никто не знал, чего кто стоит, заклинанием звучали слова: Гамбургский счет». В сущности, это ключ, и им запросто открывается череда воспоминаний. Кто чего стоит. Кто на какой ступеньке литературной иерархии. Я выше тебя (вечное). Ты выше меня (преходящее). И вот ради этого ломаются копья, инфаркты рвут сердца и растерянные родственники толпятся у свежих земляных холмиков. Упрекать человека творческого за эгоцентризм — наивно. И все же, все же!

Раскрываешь журнал, посвященный Довлатову, тешишь себя надеждой, что вот — сколько нового предстоит узнать. Как же, держи карман! В основном вспоминают, где, как и сколько пили. Хотя как раз вспоминающих этот тип времяпрепровождения вроде бы не характеризует. Конечно, читатель с удовольствием узнал бы, как вел себя любимый писатель у себя дома, и в поездке, и под крышей очередной недружественной редакции, и в дебрях Нью-Йорка. Но в том-то и дело, что вспоминающие мало интересуются фактами, скорее, они способны напустить туману в легенду о Довлатове. Словно бы они набрасывают некий флер на истинное положение дел. Мол, бросьте, чего там такого, поговорим лучше о королях и капусте. И вообще, ну что такого произошло? Ну подумаешь, ну был такой Сережа! Зато сочинения в этом жанре можно назвать залихватски, позванивая шпорами: «Мы простились, посмеиваясь» (В. Уфлянд). Ох уж этот стёб! Он изначально предполагает, что быть серьезным — несовременно, что вообще ничего серьезного нет в природе и что все события и люди одинаково не стоят нашего (моего) просвещенного внимания… Ну, ладно бы этим стёбом развлекались бородатые мальчики, а то ведь Довлатову исполнилось бы нынче пятьдесят… Можно еще изысканнее: «Персонажи в поисках автора» (А. Найман). И правда, это все почти написано персонажами — их имена упомянуты в разного рода записках Довлатова.

Наверно, не всем им нравятся те виртуозные эскизы пером, которые сделал со своих моделей писатель. Когда-то их общение проходило не в нарядных залах ныне почившего Дома писателей, а на частной жилплощади. Все они теперь профессиональные литераторы, уже добившиеся той или иной степени известности, — во всяком случае, уже не ждешь всплесков уязвленного самолюбия, — но как часто рассказ о живом Довлатове подменяется выспренними фразами о качестве его прозы вплоть до вынесения приговора писателю. Видно, байки самого Довлатова отсосали так много из вещества живой реальности, что на мемуары не осталось. Правда, в очерке врача С. Пуринсона описан эпизод, достойный быть включенным в довлатовские серии, — быть может, именно потому, что записал не литератор, а человек, не заботившийся о профессиональности изложения? И, конечно, Евг. Рейн и Вал. Попов воссоздают не только образ своего героя, но и атмосферу времени — ушедшего времени, времени уходивших надежд. Их очерки написаны не просто литераторами, то есть людьми, умеющими писать, но и людьми, которые умеют иногда говорить не только о себе… Может, именно живая грусть их записок и делает их достоверными. Не о себе! Не о себе в первую очередь! Не о себе перманентно и навсегда!

Когда-то молодой Виктор Соснора написал: «… крапива назидала зернам: быть добрее, экономить злобу». Предмет, упомянутый в стихах, поэт изучил отлично. Насчет злобы и крапивы он осведомлен великолепно. Но, похоже, давно он не перечитывал этих своих стихов, а то бы, может, не написал того, что написал, — да еще и опубликовал. Не знаю, насколько близкими были отношения Довлатова с Соснорой, да это и неважно. Не об этом очерк Сосноры. Весьма миниатюрный по объему, он напичкан информацией — но только не о Довлатове. Что делает Соснора? Он помещает Довлатова на контрастный фон — фоном служат наши классики, и Довлатов оказывается куда их выше! Воистину не поздоровится от этаких похвал! «Наша литература в основном угрюма, дидактична и для чтения неинтересна». Это преамбула. Дальше тезис конкретизируется: «Формалистическая проза Пушкина и Толстого» с той же головокружительной логикой переходит в «бездуховных и скучноносых» (!) Тургенева и Чехова.

Когда-то Мастер определил пролетарского поэта Ивана Бездомного как человека девственного, то есть не затронутого культурой. Со стороны такого человека, а их вокруг — легионы, подобное выступление понятно и естественно. На то он и дикарь, чтоб попирать веселыми ногами тучные поля отечественной словесности. Варвар — во все века варвар. Но откуда у видного поэта такое отношение к проблемам культуры? Откуда эта гусарская лихость? Чем рождены эти кавалерийские наскоки, — неужели же и тут правит бал синдром неизвестного писателя? Но Соснора-то — известный!

Неужели надо от талантливого поэта и серьезного прозаика защищать наших классиков? Мало разве глумится над нашей культурой сама наша эпоха, двинувшая вперед глухих ко всему конквистадоров грядущего века? Что там о Довлатове! Главное было высказаться самому, выкрикнуть эти слова хулы, такие, видимо, задушевные, такие дорогие сердцу… Шемякин, однако же, поставив своего Петра, не посягал на Фальконетова Медного всадника. Им обоим места хватило. И еще осталось. Так почему же Сосноре не хватает места под солнцем, почему так ему тесно, что, утратив начисто чувство реальности, он принимается уничтожать то, что, возможно, только и останется от России?

Довлатов, Довлатов, Довлатов. Наверное, мемуары не попадают в цель еще и потому, что Довлатов уже вдохнул весь свой воздух, — никому не оставил никаких тайн, никаких житейских подробностей. Или еще проще: увязывая Довлатова с собой, авторы (например, Соснора) так увлекаются, что вновь и вновь оставляют фигуру забываемого друга на обочине сознания, раз и навсегда погруженного в глубины собственного «Я». То есть на первом плане снова и снова Я — и лишь позади маячит тень ушедшего, более или менее удачно задрапированная в лоскутья былого. Довлатов, конечно, не был божьей коровкой и не давал обета травоядения. И не всякому хотелось попасть на кончик его пера. Но почему с такой готовностью выволакиваются на свет Божий лишь умаляющие его фигуру подробности бытия? В том старании, с каким еще недавно невыездные советские писатели живописуют, где, сколько и чего они выпили в обществе Сережи за границей, слышится некое пижонство: вот как мы здорово нарушали! Вот как прекрасно мы плевали на все установления и нормы! Да и хотелось бы надеяться, что прославился Довлатов не только в силу своих необычайных способностей к поглощению высокоградусных напитков.

Но всех, даже и Соснору, превзошел Михаил Веллер, поместивший свое сочинение в журнале «Знамя». Начал он с того, что въехал в рай на чужом горбу: до того уже популярен Довлатов, что довольно назвать свое сочинение «Ножик Сережи Довлатова» — и успех обеспечен. Правда, в отличие от скромных ленинградских литераторов, он назвал свой текст вовсе не очерком и не мемуарами, а — романом. И не просто там романом, как Тургенев какой-нибудь, а — литературно-эмигрантским. А уж литературный роман — это и вовсе никому в голову не приходило. Свежо. Ново. И какие же это романы мы читали до сих пор? Но самая находка — это — чей ножик-то! Чувствуете? Оценили? То-то! Не чей-нибудь там, а самого Сережи! Хотя их общение происходило лишь в форме телефонных переговоров, для Веллера важна эта нота фамильярности. Вообще-то говоря, романа как раз тут нет. Есть именно что мемуары — рассказ о том, как Мих. Веллер прошел путь непечатаемого писателя вслед за Довлатовым (если ему так угодно, хотя их с Довлатовым не роднит ничего, кроме географического маршрута Ленинград — Таллинн) и как в конце этого пути заочно все-таки с ним повстречался.

Веллеру кажется, будто он постиг секрет Довлатова — как писать шутя-играя и при этом создавать предметы искусства, а не просто стёб. Мало того — дабы убедить нас, что действительно постиг, Веллер итожит: «Я… стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами». Но почему-то никто, кроме Довлатова, не пишет! Сама ткань Веллера — другая. Веллер цитирует, обнаруживая недюжинную эрудицию, Веллер вступает в литературную дискуссию, он выдает ряд теоретических соображений о литературе и даже байки. Например, байку о пьяном Федоре Панферове, которого сам в глаза не видал и о котором его читатели вообще в первый раз слышат. Довлатов строит свою прозу на диалоге или на монологе — но это не монолог умника и эрудита, это совсем другое. Это течение мыслей человека многогрешного и весьма много видевшего, однако ни в какую погоду не воображавшего себя верховным судьей. Речи героев Довлатова выполнены в столь безыскусной манере, что создается иллюзия — проще быть не может. Это же мы вчера слышали в троллейбусе! А это — на лестнице! А ведь чтобы так писать, сколько надо вариантов перелопатить. И сколько выкинуть написанного. А главное, каждый из этих врасплох застигнутых персонажей Довлатова умудряется в паре-другой реплик высказать свою суть, и неважно, сложный это человек или примитивный, умеет он говорить или мычит что-то неудобосказуемое. На тех крохотных подмостках, которые подводит под него Довлатов, он раскрывает себя до дна под безжалостным ланцетом довлатовской иронии. И не только себя! Есть у Довлатова совершенно фантастическая байка о том, как Битов якобы побил Вознесенского. Фантастика явная: тишайший, флегматичный Битов в роли драчуна столь же невозможен, как памятник Пушкину (хоть опекушинский, хоть аникушинский) в роли ресторанного буяна. Но клокочущий гнев кроткого Битова направлен не столько на благополучного Вознесенского, а вообще — на ту атмосферу душного и криводушного успеха, которую умело создавали в литературе и литературных кругах и много в том преуспели. Байка эта говорила о многом сразу: о том, что писатели живут на разных берегах, о том, что успех организуется, о том, что стыдно таким успехом пользоваться, о том, что… Словом, простецкий и вроде даже несколько хулиганский рассказ якобы драчуна оказывается весьма содержательным. И мата не понадобилось! В байках остроумен чаще всего не сам Довлатов, а его герой — иди проверь, говорил этот человек в этом месте и в этот момент то, что пересказывает Довлатов, или не говорил. Но сила этого остроумия именно в его самообнажении. Юмор заложен в глубине, а не идет по касательной к предмету.

Разницу между манерой Довлатова и Веллера может проиллюстрировать реплика из «Соло на IBM»: «Бродский говорил, что любит метафизику и сплетни. И добавлял: „что в принципе одно и то же“». Довлатов опечален миром, и поэтому он смеется. Мир нелеп — но, значит, и я, живущий тут, нелеп в той же мере. Позиция Веллера — и не его одного — состоит в том, что мир малопривлекателен, но я — я не имею к нему отношения. И шутка теряет свою ценность, становится тяжеловесной и натужной. И обидной. Можно сказать, что серьезность Довлатова релятивна: в ней всегда есть место юмору, зато в юморе Веллера слишком мало сомнений — он категоричен, как самая серьезная серьезность.

Довлатов в его книгах кажется таким до предела открытым. Таким простым. И чудится, будто писать о себе — просто и легко. Да это лишь кажется! Тут чуть-чуть меру перейди — и окажешься не искренним, а бесстыдным, не смелым, а пошлым, не мудрым, а плоским. Поэтому и свое мнение высказывать бывает не так-то безобидно, и вспоминать с тактом и мерой — великое искусство. То, что нам рассказали о Довлатове, еще требует уточнения, дополнения и, может быть, кое-где — и усечения. Всякое бывает. А хотелось бы как лучше.

«Блажен незлобивый поэт…»[7]

Евгений Рейн. Портрет на фоне

Евгений Рейн переживает период молочно-восковой спелости. Нет толстого журнала, который бы его не печатал. В «Московских новостях», еженедельнике для гурманов, — колонка баек Рейна. Фильмы снимают, где в его обществе прогуливается самый знаменитый поэт на свете, — и есть ли высший шик для русского поэта, чем во всей славе попирать ногою венецианские мостовые?.. Кто бы мог себе это представить лет тридцать пять тому назад?! Тогда было что: в любой редакции вы натыкались на пару бесконечных ног молодого человека с отсутствующим взглядом, — он пребывал во всех литературных местах разом без всякого видимого эффекта, как и все будущие знаменитости…

Его не печатали почти до пятидесяти. Не печатали, и все, хотя он вроде бы ни в чем не участвовал и ничего не подписывал. Он просто ни к кому не подверстывался, он не подходил тем, от кого зависело — печатать или нет. Пришлось уехать в Москву и там перебиваться поденщиной. В книжке «Береговая полоса» (изд. «Современник», 1989) он обозначен как переводчик народов СССР и зарубежных стран, а также сценарист документального кино. Словом: «Ах, восточные переводы! Как болит от вас голова!» Это был путь многих поэтов, но лишь теперь, когда печатают, оказалось, что пройден этот, казалось бы, бесславный путь — с честью. В том смысле, что ничего не растеряно. Поэт, а не постмодернистская обманка. Поэт. А какой? Их сколько было? Бродский, Рейн, Бобышев, Найман — мушкетеры, высоко несшие знамя поэзии. Еще говорили — ахматовские мальчики. Ну, вряд ли у кого сегодня хватит спеси отказываться от высокого ученичества у русской музы, как ее после назовет Рейн. Бродский и вправду был мальчик, а Рейн постарше, хотя и тогда держался как бы на втором плане, — не был ни секретарем у великого поэта, ни эпицентром литературного шума, как юный Бродский, вокруг которого кипели страсти. Рейн не был столь публичен, он не раздражал декламацией непонятных стихов, но и не отличался зафиксированной Довлатовым язвительностью молодого Наймана, судившего с крайней строгостью целый свет. Он не имел столь резких контуров личности. При этом занимался теорией стиха, учился и работал, просто жил. И только. Может, это и спасло его от мук растравленного самолюбия, от незатихающей обиды на жизнь, — той несмываемой меты, которой метит судьба других, мечтающих об ореоле гениальности над заурядной головой. О нем и теперь, в его лучшую пору, пишут немного. Это понятно: он сам по себе. Его не причислить к какой-то группе, течению, не приписать к стае. Для удобства его подверстывают к Бродскому. Но делается это для читателя — ведь про Бродского все наслышаны. А по сути, если может быть сравнение, то только отрицательное. Если Бродский — дух отрицания, дух сомнения, то Рейн — как раз обратное, что редко в наши дни.

Он любит жизнь грустной любовью мыслящего человека. Он привязан к своей судьбе, ни от чего в ней не отказывается и не клянет прошлое за то, что оно ушло. Он не клеймит людей за то, что дороги разошлись, и не поливает презрением мир Божий за его несовершенство. Он элегичен от природы — в наш иронический век это позиция весьма уязвимая. Он толерантен по формуле крови. Это не конформизм, это уживчивость — качество, странное в поэте. Но над ним не тяготеет проклятие, над его ныне уже седой головой расчищен приватный клочок голубого неба. Может, он это и заслужил? Так что дружба дружбой, а рабочее место — врозь. И очень далеко врозь.

В своем интереснейшем интервью Татьяне Бек Рейн ответил на вопрос о том, насколько верно говорить, что он был учителем Бродского: «…в нашем литературном кружке я действительно был главным теоретиком». Учитель? Нет, Рейн не берет на себя такую ответственность, но и не увиливает: «Удивительно, как точно запомнил Бродский многие те мои слова и мысли, рассуждения». И все. Нет, он, знающий друга своей юности как никто, не греется в лучах его славы, не ведет ей счета — не завидует. Он помнит все и всему знает цену: «В истории русской поэзии нет, пожалуй, другого случая всеобщего признания. Бродский получил все мыслимые награды Запада, не проходит и полугода, чтобы он не взошел на новую ступень. А началось-то все с бездны советского литподземелья. И лестница, по которой он взошел, кажется особенно крутой и впечатляющей». Так жили поэты… А все же, сколько ни кружи возле этих судеб, у самого корня они связаны — той самой бездной советского литподземелья. Им обоим удалось вырваться оттуда, не погрузиться в андеграунд, не налиться злобой непризнанных гениев. Дороги разошлись рано — путники уж очень разные. Но общее — осталось.

Рейн никогда не желал себе чужой судьбы. У него своя, и он делал ее терпеливо и с тем мудрым смирением, которое, кажется, уже вовсе забыто в нашем веке. Судя по разбросанным по стихам подробностям, он никогда не стремился к святости, но иерархия ценностей была ясной. Она не нарушалась. Он объясняет это умение не опускаться ниже ватерлинии по-своему: «…начиная лет с двадцати пяти постоянно готовились к печати мои циклы и даже книги, но все это раз за разом рушилось. Больно было именно в моменты крушений… Но и впрямь в моей натуре есть странная легкомысленная мудрость, которая одновременно и губительна, и спасительна. Я не умею надолго задерживаться на провалах, душа закрывает глаза на зло, не в моем характере оттачивать внутренний нож».

Итак, горечь — краска, чуждая поэту. А какие же краски — его? Можно сказать, что главная из них — ностальгия. Ностальгия по шестидесятым, откуда он родом, и разом по всему: по юности, по раннему братству поэтов, по минувшей любви, — да по самой материи первоначального знакомства с реальностью. Сладкая тоска по старым мостикам и монументам, по улочкам и тупикам, по мастерским живописцев и захламленным комнатам в коммуналках, где жарко спорили, пили дешевое вино и любили девушек. Кое-какие меты этого бытия отыскиваются в рассказах Довлатова, но там свет и тени проложены иначе. Довлатов — иронический скептик, а Рейн, как это ни диковинно звучит, Рейн — романтик. В том смысле, что лелеет в памяти свою малую родину во всех ее подробностях, будь то ленинградские каналы или московские дворики. Все это имущество обозначено в его творчестве. Топографические детали важны для него, потому что они окутаны эмоциональной памятью: что пережито у той решетки, у тех ворот, что было сказано на остановке троллейбуса или на ступеньках лестницы. В его стихах чувство, давно пережитое, трепещет живым, на него накладывается сегодняшнее, сплавляется с прошлым, образуя золотистое марево вокруг прозаических наплывов асфальта и обшарпанных стен. Романтик: хранит как величайшие драгоценности обрывки былого, помнит свои переживания и не роняет память о юной любви и юных ошибках в пыль быта и разочарований. Быт и разочарование есть у всех, а память о жизни души — у поэта. Его печали, его надежды, его задыхания и восторги — они ему дороже всех сокровищ, и это и есть романтизм.

Такая окраска мира помогает ему не обращать внимания на новейшие моды поэтического рынка: тотальное осмеивание и огульное отрицание устойчивых ценностей. Мода — модой, а Евгений Рейн идет своим путем. Он не склонен к деструкции по манере мышления, незлобив в силу природного устройства — такой, и все. И то, что он пишет, — конструктивно. Или, как раньше говорили, — жизнеутверждающе. Ну да, такое немодное слово, такое несовременное. Да что поделаешь! Белинский вон сказал, что Пушкин исписался, когда вышли сказки. Тютчева не замечали. И параллели тут нет, — просто соображения: не всегда современное — это высокая оценка, и не обязательно старомодное — это устарелое. Иные поэты думают, что если не ставить запятых и употреблять ненормативную лексику, то вырвешься вперед и обойдешь соперников на целый корпус. Но поэзия — не гонки, и Пегаса подгонять бесполезно. Каждый Пегас скачет на той скорости, которая ему от веку задана.

Муза Рейна — муза скорее классическая, нежели богоборческая. После периода белого стиха он вернулся к рифмованному, но различие непринципиально. Он тяготеет к поэме, к эпичности, но при этом поэмы у него недалеко ушли от стихотворений, стихотворения, если сложить их со знанием дела, ложатся на бумагу в виде глав некоего романа. Рейн между делом поминает Б. Слуцкого как почти единственного поэта из «советских», к кому Бродский уважительно неравнодушен. Без сомнения, Рейн учел поэтический опыт Слуцкого, его открытия и его построения и претворил все это по-своему. Эпичность — это его метод уловления искр поэзии. Его стихи — это нечто вроде мини-романов, где прослежена чья-то судьба: няни, соседа по коммуналке, ювелира, девушки по имени Нинель, деда и бабки, что лежат на Преображенском кладбище под черным лабрадором, — чужие эти судьбы, небогатые, неэкзотичные биографии интересны поэту, он ощущает их частью своей жизни, он проживает их вместе со своими героями.

Рейн — добросовестный, способный и смелый ученик. Отзвуки латинской бронзы живут в его длиннострочных стихах, и у Ахматовой он учился белому стиху, и экспрессивной повествовательности у Слуцкого, но есть вещи, которым выучиться нельзя. Они заложены изначально. Рейн достаточно отважен, чтобы не стремиться стереть все следы ученичества. Но все же организует его творчество не то, чему он мог научиться, а прирожденные свойства его поэтического существа. Он незлобив — в век, когда так модно быть злей цепной собаки. Незлобив — в век, когда вдруг получили приоритет свинчатка и нож — даже на журнальной странице… Все эти люди, о которых он пишет, — просто люди, ничего в них нет особенного, и память о них согревает сердце. Никаких обличений. Никаких определений. Просто люди. Поэтому он и повествователен. Ему хотелось бы остановить мгновение, чтоб, как муху в янтаре, задержать в строке милые подробности минуты. Ему хотелось бы собрать под обложкой профили, едва мелькнувшие предметы моды, едва расслышанные реплики, происшествия, не ставшие событиями. Ему не хотелось бы отдать воде забвения ничего. Поэтому в его стихах так много предметов. Он хотел бы запомнить и закрепить все и всех. Он — воспеватель своих шестидесятых, золотых мальчиков в их начале: «Теперь-то я знаю — тут все случилось, и легли отсюда на будущее тени».

Но это не эгоцентрическая память поэтов, которой дано вращаться вокруг одного лица. У памяти Рейна много лиц. И, прежде всего, — они, юные, стоящие на распутье. Тогда они все были гении, эти нищие студенты, неизвестные поэты, робкая богема. Теперь-то все знают, кто есть кто, но ведь было начало! И вот он, автопортрет тогдашнего Рейна:

…Еврейский мальчик, сызмала отличник,

насобиравший сто похвальных грамот

и кавалер серебряной медали,

способный, умница, любимец деканата,

уже открывший пух и прах карьеры,

уже отпивший мутного портвейна

хрущевской оттепели,

сочинитель легких

и нервных молодых стихотворений,

где размешались кровосгустки джаза

на ленинградской мертвенной водице,

где западные узкие наклейки

перешивались на шевьот советский,

но вовсе не стихами, а стежками

суровой рыхлой прозы жизнь скреплялась.

Но это и портрет, скорее групповой, теперь их не расцепить — где тут суровая проза, а где легкий вымысел, да и важно ли это, когда все так схоже? Один из тех мальчиков уехал навсегда, другие свободно пересекают границу, и лишь один Рейн остался бесповоротно, хоть и случается ему посетить такие райские, для прежнего невыездного, места. Суровая рыхлая (лукаво сказано) проза в его стихах притворяется вот-вот зачерпнутой со случайного места, а на самом-то деле отобрана каждая крупинка. И то, что так лукаво притворяется прозой, — уже поэзия, тесно сомкнувшая слова и разместившая их в полном равновесии. Если великий поэт находил поэзию в траве, то городской житель Рейн, дитя кирпичных брандмауэров и душных коммуналок, легко отыскивает сияющие искры среди булыжников и асфальта. И тесная заселенность его стихов вещами — не из любви к их годности, функциональности. Нет, вещи — шляпка, чемоданчик, справка — это следы эпохи, его заметки на ткани бытия. Ему и коммуналка — не Ад, а способ существования. Был и такой:

…кто эту жизнь отведал, тот знает, что почем.

Почем бутылка водки и чистенький гальюн.

А то, что люди волки, сказал латинский лгун.

Они не волки. Что же? Я не пойму, Бог весть.

Но я бы мог такие свидетельства привесть,

что обломал бы зубы и лучший богослов.

И все-таки спасибо за все, за хлеб и кров

тому, кто назначает нам пайку и судьбу,

тому, кто обучает бесстыдству и стыду,

кто учит нас терпенью и душу каменит,

кто учит просто пенью и пенью аонид,

тому, кто посылает нам дом или развал

и дальше посылает белоголовый вал!

Поэт не настаивает ни на чем, он полон терпения и терпимости, просто ему смута и сутолока, бессмысленная жестокость не мешают видеть те начала Добра, без которых спешат обойтись иные торопливые граждане… У поэта — земля устойчива, и стоит — на Добре. Бродский заметил, что, когда он попал к Ахматовой, он был просто шпана. Он имел в виду тот уровень знания и понимания основных законов бытия, на котором он тогда находился. Этим признанием он как бы приносит венок на могилу в Комарове, скрепляет связи времени и культуры. Такое признание, видимо, мог бы сделать и Рейн. Можно сказать, им повезло, этим ленинградским мальчикам, в ранней юности приобщиться к вершине русской культуры.

И сегодня поэт Евгений Рейн закономерно может рассматриваться как явление культуры. Он вырос не из сырой земли и не из босоногого детства, а из окультуренной почвы, из широко и глубоко воспринятой литературы. При этом он рано следовал завету Заболоцкого «Любите живопись, поэты» — не по ученическому почтению, а по душевной склонности, понимал кино как искусство, что, кстати, облегчило ему тернистый путь сценариста. Сам запах мастерской живописца был ему сладок и приятен, и имена кинозвезд минувшей поры в его стихах — не дань забытому времени, а память о собственных привязанностях. И он знает, у кого учился, и вполне осознанно не дает порваться связи времен. Слуцкий когда-то горестно написал: «Умирают мои старики, мои боги, мои педагоги», — Рейн пишет о мертвых, как о живых. О том, как начинающим попал к Слуцкому и Мартынову, и они приняли его как свое будущее. Он из тех, кто крепко помнит свое родство и с годами не освобождается от уз дружбы и ученичества. Посетив комаровское кладбище, он склоняется над могилами друзей, собратьев и над великой могилой с обещанием: «то, что будет еще, навсегда упомянуто». Он хорошо знает, откуда он произошел. Вспоминая свой первый визит к Ахматовой, он возвращается в юность: «как страшно приближаться к русской музе», особенно если видишь за ее спиной поколения стихотворцев, ставших воздухом русской культуры. И отзвуками пушкинского гения бронзовеет строка «и тяжело пожатье и всесильно». Это посещение было встречей с самой судьбой русского поэта: «теперь уже Она вас никогда не пожалеет». Он прикоснулся к Музе, Муза коснулась его, — в путь!

Предыдущим поколениям, тому же Слуцкому, было в известном смысле легче, проще: поэзия стала для них лекарством от сталинизма, ибо требовала всей правды без обмолвок и оговорок. Ни Бродскому, ни Рейну не пришлось истреблять в себе приверженность идеалам социализма: у них ее никогда не было. Их подстерегала другая опасность: опасность — раз так! — разувериться в самих основах бытия, погрузиться в беспросветность. Рейну удалось этой опасности избежать. Скепсис ему чужд, как чуждо гибельное отчаяние. У него другая природа. Бродский еще в юности пообещал приехать умирать на Васильевский остров. Рейн не обещает, для него это само собой разумеется — далеко ли ему ехать? Он здесь живет, здесь прописан и, сколько бы ни колесил по миру, всегда возвращается. Он перелистывает свои воспоминания, путешествуя во временах, от Древнего Египта до нынешней Ордынки, и только годы добавляют печали, потому что привязанности чаще заставляют сердце кровоточить и порождают печали, утяжеляющие жизнь.

Печаль Рейна — это печаль, а не трагедия. Он элегичен: «Но пока, при тебе, в этом мире ни пощады, ни выбора нет»; «То, что было, все же было»; «Вот и все. Я стар и страшен, только никому не должен». У элегии привкус пепла — так много уже унесло ветром, так много позади! И все же он держится на плаву, и держат его — и чувство юмора, постоянное, хотя часто приглушаемое другими мотивами, и романтическая любовь, всегда в прошедшем времени, обозначенная деталями: шляпкой, размытыми красками утра в раме окна, зыбким отражением в воде канала. Любовь, в которую так легко не верить, так легко утопить свои неудачи в мутном тумане дешевой бравады! У Рейна она по-прежнему та же — в шелках и перчатках романтической драмы. Он не сдает позиций — и это позиция.

Прилежный ученик Пастернака, Рейн находит свою позицию не в траве, а на асфальте. Он сопрягает вещи, казалось бы несопоставимые, с легкостью, какая дается только таланту: пьянки и гальюн — но трубы и флейты, подворотни и пакгаузы — но хоралы и треножники, футбольная защита и пионерские линейки — но Державин, и Кузмин, и Сологуб. Сутолока и толкотня переходов в метро, сумеречные переулки и грязные брандмауэры, гомон толп и одинокие прогулки — все это уживается под обложкой. И праздники, праздники со знаменами и портретами, и многолюдье, и чувство локтя в колоннах — праздники той далекой поры, когда еще не соединяли в уме одно с другим, еще не сопоставляли, а просто весело шагали по Невскому:

Зачем же врать — я шел со всеми,

безумен, счастлив, неуклюж.

Со всеми! Было такое дело! И из песни слова не выкинешь, и ни от каких полос биографии поэт не отказывается и не отворачивается. Только ведь не может этого всего быть больше — ни счастливого неведения, ни бездумного единения, и от этого голос наливается печалью, все более весомой с годами. И когда поэт заявляет:

Вижу, вижу все воочью,

что хотел, и чем не стал, —

он не упрекает никого, кроме себя. Он знает, что любой путь — и праведный, и бесчестный — равно ведет к проигрышу, и все жалобы — лишь себе самому. И все же былое не отпускает, и мотив возвращения в опустелые аллеи юности становится одним из ведущих в поэзии позднего Рейна:

Теперь уже не собраться на Троицкой и Литейном,

молчат телефоны эти, отложены рандеву…

.

Когда мы сменяем кожу своих обид заскорузлых,

у нас остаются только наши общие сны.

Общие сны! Общность. Это самый важный довод Рейна. Он держится своих былых привязанностей — во всяком случае, сны имеют над ним романтическую власть, и он ее признает со смешанным чувством гордости и сожаления. Тепло прежних дружб не выветрилось, оно живое. И секрет общности открывается:

Мы думали: все еще будет, а вышло, что все уже было.

И, глядя на знаменитую фотографию похорон великой поэтессы, он не только скорбит, он еще и воскрешает:

И вы, друзья последнего призыва,

кто разошелся по чужим углам,

еще вот здесь, на старой ленте, живы,

еще шумит, галдит без перерыва

немая речь с подсветкой пополам.

Да, жизнь грустна, это чередование встреч и потерь, и с годами потерь все больше, а встречи переходят в область снов. И сквозь оболочку ироничного, сдержанного, чуть снисходительного джентльменства горячо прорывается накопившаяся боль:

А я стою и плачу. Что знаю, что я значу?

Великая судьбина, холодная земля!

Все быть могло иначе, но не было иначе,

за все ответят тени, забвенье шевеля.

Это стихотворение называется «Преображенское кладбище», но слезы — не ритуальные. Плач по загубленным, и по тем, кто сам себя загубил, и по тем, с кем навсегда расстались, и по тем, кто, казалось бы, счастлив и доволен. Плач по жизни, которая уходит, и по тому, что река жизни уносит неостановимо…

Тайны поэзии неисповедимы. И никакие признания поэтов не освещают их темнот. И не распутаешь невидимые нити в ясных, хорошо освещенных параметрах рассудка. Почему простые приметы нашего быта, привычные предметы и заурядные поступки у Рейна пресуществляются в чистые высверки искусства? Так уж вышло, так оно есть, и так оно — хорошо. Для нас, читателей.

Бахыт Кенжеев («Знамя», 1995, № 9) в рецензии на книгу поэм Рейна снисходительно замечает, что он охотно представляет себе эти поэмы прочитанными на московской кухне под бутылку водки. А где надо читать поэмы? В Большом зале Филармонии? На сцене МХАТа? Рейн демократичен. Он обращается к своему поколению, не деля его на избранных и незваных. А вот рецензент, видимо, все же делит, иначе откуда бы в его текст проскользнул эпитет «простые стихи» по отношению к Рейну? Кенжеев похлопал старшего собрата по плечу, а ведь, в сущности, его барственные полупохвалы — вынужденное признание значительности поэта другой ориентации. Но при всей своей простоте Рейн все же — поэт не для всех. Лишь для своих читателей. Для тех, кто не теряется от его прозаичности — щитом, выставленным вперед для отражения вражеской насмешки. Запоздалый шестидесятник, он верен дружескому кругу и — кругу дружественных идей. Хотя ветер перемен подчас и врывается на страницы.

Снисходительность Кенжеева сродни тому незаинтересованному молчанию, каким обходит Рейна молодая критика. Она думает, что свободна, но это та же несвобода, какая была до перестройки. Только тогда критик не имел возможности хвалить Бродского и высказать свое истинное мнение о Егоре Исаеве, но и теперь критик должен высказывать свое мнение весьма осторожно. Где же свобода, о которой так пекутся люди, родившиеся после 5 марта 53-го года? Чувство превосходства над «стариками», над «простой» поэзией, над всеми, кто мыслит иначе, отделяет новую литературную генерацию от прочих. А Рейн по доброй воле связан — со своим временем, с друзьями и погодками, с поэтами и соседями по коммуналке, с загадочными девушками былого и кинозвездами пятидесятых. Он не боится быть самим собой, не позирует и не заботится так болезненно о том, что скажут. В далекие времена это качество носило название «цельность». Может, поэтому Рейна и цитировать трудно — трудно извлекать ключевые строчки. Он вообще не работает на ударную строку. Его стихотворение — единый организм, живущий по своим законам, он не поддается членению. Напротив, стихотворения, едва услышишь их внутреннюю речь, легко выстраивается в цепочку, следуют одно за другим, сцепляются. Они образуют то ли поэмы, то ли циклы, а скорее всего — страницы одного длинного романа прожитой жизни с ее горами и долинами с ее потрясениями и прозрениями.

Но иногда все же чистый тихий голос поэта обретает металлические, механические нотки, и поэта заменяет маэстро. Он все умеет, но помните, как Пастернак ответил на настойчивые увещевания Хозяина: не в этом дело! Когда начинаешь чувствовать мастерство, это значит — отхлынуло вдохновение. Оттого ли, что юность прошла здесь и сейчас, чаще всего сбои настигают Рейна в его заграничных циклах. Уж очень много там наезженных дорог, не так хорошо знакомых, как Маросейки и Петровки. Вот там впечатление цельности иногда уходит. При том, что Рейн ощущает себя в русле европейской культуры, трюизмы его подстерегают. И в римском кафе он, конечно же, встречает Гоголя, а в другом — конечно же, Хемингуэя, миф шестидесятых. Но эти призрачные свидания давно стали общим местом в отчетах наших путешественников, и пусть бы там и оставались. А ведь есть и сильные вещи, например, заключенная в послание к старшему собрату благодарность — за то, что тот связал Вифлеем с Синаем и чеканную поступь Серебряного века с тусклой тьмой, поглотившей следующее поколение. Так что, наверное, дело не в материале, а в степени эмоционального проживания каждой минуты бытия — разумеется, в молодости реакция острее, и стертый булыжник в заштатном переулочке больше скажет сердцу, чем пышные порталы прославленных соборов…

Когда-то Евтушенко, по воспоминаниям Рейна, сказал ему: «Если бы можно было понять, почему тебя не печатают, то была бы разгадана загадка советской власти в литературе». Сам Евтушенко немало бился над разгадкой, и трудно сказать, что она ему дала. Но вот советской власти нет, нет цензуры, почти отпал институт редактуры, но трудности у художников остались, и не все они — внутреннего свойства. Внешние трудности уже не существуют для Рейна, ставшего мэтром. А без внутренних творчества не бывает… С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой. И чем дольше они длятся, тем длиннее жизнь таланта. И тем более велики заслуги, если вспомнить, сквозь что пришлось пройти. Вот оно, это прошлое: хрестоматийная фотография — похороны Ахматовой. Бронзовый профиль в гробу, а у бортика — вот они, мало кому известные: Арсений Тарковский, переводчик восточных стихов, Лев Гумилев — просто сын поэта и поэтессы, Анатолий Найман, хмурый Рейн, плачущий Бродский, связанные скорбью и растерянностью. Сегодня Тарковский и Бродский — в Пантеоне русской словесности, Гумилев — звезда на научном небосклоне, Найман печатает роман за романом, Рейн — стал мэтром. Но вот хмурый парень у гроба — он навеки запечатлен в том своем существовании, когда ничего не было, кроме любви к русской музе и честного ей служения. Еще не было ни признания, ни путешествий, ни наград. Но поэт — он этих минут не забывает, они, став прошлым, остались живыми. Шестидесятники подавали руку будущему — и оно настало.

Литература последних лет[8]

Тенденции и прогнозы

…Мы перестали быть литературоцентричны. Литература вдруг — раз! — и оторвалась от каждодневности. И читатели отвернулись от вымысла и уставились в газету. И на кухнях больше говорят о Ельцине и Лукашенко, чем о романах и стихах. Ничего не попишешь! Это факт, и с ним приходится считаться. И как прежде, уже не будет.

Похоже, и писатели все поделились на тех, кто, сознательно или неосознанно, желал бы вернуться назад, и на тех, кто весело и бездумно принял создавшееся положение. И соответственно в этом пространстве устроился. Есть, правда, и такие ловкачи, которые сразу все смекнули и пекут бестселлеры, а те раскупаются, как горячие пирожки, — но это к литературе отношения не имеет, и то, что у нас имеет столь широкое хождение, хуже даже, чем американские Жаклин Сьюзен и Барбара Картленд. Ну, по Сеньке и шапка. Но это ведь и есть наиболее ощутимая тенденция — расслоение прежде всего в самой литературной среде, разделение на тех, кто не хочет и не может отогнать своего Пегаса от тучных житниц реальной действительности, и на тех, кто век бы ее не видал, этой реальности, пропади она пропадом, и прекрасно без нее обходится. И те, кто «сочиняет из головы», и те, кто работает с натуры, не образуют укрепрайоны, а, бывает, свободно перетекают туда-сюда, но дела это не меняет. Устойчивые на тверди земной ретрограды и подбитые ветром прогресссисты — это два основных лагеря, а дальше — идет деление более мелкое или по другим параметрам.

Есть, например, крайние. Тут уже деление не по эстетическим признакам, а — по политическим. Правый край — это продукция «Нашего современника» и «Молодой гвардии». По вполне понятным причинам эта продукция на страницах «Литературки» не обсуждается. Однако независимо от качества количество здесь достаточно значительное, чтоб хотя бы в уме пометить: это — есть. Вся эта националистически-патриотическая литература не попадает на страницы солидных изданий, разве что в виде далеких откликов на то или иное высказывание Кожинова или Распутина. То есть отголоски все-таки иногда доносятся, и связано это с тем, что общество все сильнее поляризуется, и тот, кто заявлял себя либералом, стремительно правеет, а иные спокойные центристы начинают прислушиваться к госпоже Новодворской.

А с левого края шагают иронические эстеты, вольные певцы концептуализма, деловитые лидеры постмодернизма или как еще их называть. Наиболее последовательный теоретик тут все же не Вик. Ерофеев, создатель вполне рыночной «Русской красавицы», а Б. Парамонов, имя культовое. Правда, его теорий мы можем не касаться, а вот практика… Это он не посовестился заявить, что лично ему представляются равными и одинаковыми Вс. Кочетов и Вас. Гроссман. Это заявление программное, после него действительно наш отечественный Кожинов покажется невинным младенцем. Это заявление ведь, среди прочего, означает: плевать мне на десятки лет насилия над людьми, плевать на страдальческие тени замученных писателей, плевать на лагеря и геноцид, — плевать! Меня не трогает ничто вне эстетической области. И вот уже критик пишет, что, читая повесть И. Фридберга «Здесь я!» о массовых расстрелах евреев, она позевывала — ну скучно ей читать о чужих муках, и все тут! Этика ей неинтересна. Ага, Маяковский когда-то написал: «Я люблю смотреть, как умирают дети». И очень сердился, когда его этим попрекали.

Но при всем том русская литература от этики уйти не может, и очень жаль, что правый-то край свою этику — этику национализма и человеконенавистничества — очень даже протаскивает, а вот прогрессисты — обходятся… Порхающий эстетизм, да еще в его более чем шокирующих формах от Кибирова до Рубинштейна ощутимых творческих побед не одержал. Кто же в здравом уме станет читать при свете луны Пригова или «Голову Гоголя»?

Наплевизм — определяющее качество деятелей новой литературы. До того перепутались идеологии, что стали отказываться от всякой организующей идеи. А ею для русской литературы всегда была совесть. И никакой А. Образцов, поливая Пушкина брызгами своего изысканного презрения (Самоорганизация культуры. «Независимая газета», 1996 г., № 125 от 11 июня), не добьется отмены этого явления. Кое-кому очень хочется отменить их всех — и Пушкина, и Толстого, и Достоевского, и Чехова. Еще бы! То-то вольготно тогда будет резвиться на фоне пустоты или, как пишет Пелевин, — Пустоты. Словом — отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног.

Итак, две крайности: воспевание святого народа-богоносца — и литературные игры с ограниченной ответственностью. И если патриотов, ввиду их крайней непрезентабельности (читай: нехудожественности), в порядочные издания пока не пускают, то перед игрунами двери широко распахнуты, а имя В. Курицына не сходит с газетных и журнальных полос.

Но, слава Богу, есть еще кое-что. Ну, прежде всего, есть та постреалистическая поросль, которая еще поддается какому-то прочтению, как роман Ю. Буйды «Ермо», например. Буйда начинал почти как реалист повестью «Дон Домино», где можно было и опустить символические детали. «Ермо», как полагается в лучших домах, представляет собою свалку из самых разнородных художественных элементов. Вся эта пестрота — чисто литературно-кинематографического происхождения, что, очевидно, призвано свидетельствовать о голубой крови и несомненной принадлежности к постмодерну. Но, несмотря на это, в романе есть остаточные явления реализма, например, крепкий сюжет и некоторая изобразительная сила. И пейзанки любить умеют! Но! Без серпа и молота не покажешься в свете, и вот Ю. Буйда, все-таки умевший писать, предпочитает уклониться от торной дороги реализма ради шатания по не менее торной дороге модерна. Лишь бы не глядеть реальности в глаза! Да разве ж один Буйда это делает! Иной пишет — уж не реализмом, самым что ни на есть натурализмом попахивает, а — тоже символы такие подкидывает, что на поди! Не зная ни Священного писания, ни дохристианской мифологии, валят с плеча, выдают символизм грубый, домодельный, лишь бы не обвинили в пристрастии к примитивным фактам. И эта тенденция, которая еще набирает силу, — плести какие угодно узоры, лишь бы не копировать (излюбленное ругательство!) жизнь — выдает глубоко запрятанный страх перед реальностью. Перед ее грубостью, запутанностью, перед ее попросту говоря смертельной опасностью. Страх перед жизнью, неумение справиться с нею, отсутствие мужества — сопротивляться до последнего, отсутствие также мужества творческого — бороться за свое видение — вот из какого мусора растет зачастую стремление убежать от жизни и погрузиться в словесные игры. Тенденция, и не такая уж новая. Но — куда сильнее, чем была сто лет назад. Однако художник живет сегодня и работает на сегодня — иного не дано. И весь этот художественный эскапизм — это просто недостаток грубой красной крови в жилах артиста — его худосочие.

Есть от реализма путь и в другую сторону. В чернуху, где работают уже не кистью, а квачом. Где не размениваются на мелочи психологии, а выдают характеристики хлесткие и — поверхностные, как в фельетоне. В русле нехитрой идеи, что вся-то наша жизнь — одна грязная лужа. Да ведь другой-то нет! Просто в российской культуре всегда — не только при советской власти — были сильны всякого рода табу. Иными словами, лицемерия было не меньше, чем в викторианской Англии. Особенно в области телесного низа — его как бы отрицали за ненадобностью, и мощные описания Толстого не зря так шокировали Д. Мережковского: Толстой сметал табу, сам того не замечая, а книжный мальчик Мережковский свято их придерживался, тем более, что для него, при его субтильности, это не составляло никакого труда. Склонность к табуированию входит в нашу ментальность — впрочем, так же, как и ярость, с какой принялись этот самый телесный низ живописать, едва лишь последовала команда: мож-на! А традиций этого живописания ни в литературе русской, ни в визуальных искусствах нет, — вот и выходит не развеселое раблезианство, а унылая порнуха. Совсем другой коленкор! Грязью рисовать — ничего, кроме грязи, и не выйдет. Кроме того, стремление все зачернить ведет к упрощению — жизнь, даже самая безрадостная, все равно многоцветна. А так получается черное да серое — невыразительная картина. Тенденция.

Апелляция к жизнеподобию рассматривается почти как уголовное преступление. Потребовать от художественного произведения (разумеется, реалистического) соответствия окружающему миру — дурной тон. Ты царь, говорят, живи один — и все тут. И изволь наплевать на то, как и что на самом деле бывает. Это несущественно. Ну ладно, искусство не есть отражение действительности (хотя об этом можно и поспорить), но и не существует оно в абсолютно автономном режиме, пусть не напрямую, но связано оно с нашей каждодневностью, весь вопрос — для критики — как именно связано. И вот она, еще одна тенденция: нигилизм. Нет, я не имею в виду крайние точки, не В. Курицына. Вместо того, чтобы анализировать, доискиваться, почему это такой концентрированный реалист (иногда это называют без всяких оснований сюрреализмом), как Петрушевская, сворачивает влево и после ударной повести «Время ночь» начинает накручивать свои сказки. Какие под этим скрыты процессы? С чем это связано? Почему после Чика и Богатого портного Фазиль Искандер пишет «Чегемскую Кармен» и «Человека и его окрестности», что происходит? Ну ладно, Золотоносов обозвал Улицкую постсоветским сентименталистом — с его стороны и это уж величайшая любезность, он у нас не страдает избытком воспитанности. Да ведь нынче в критике вообще не принято как бы то ни было обосновывать заявленные тезисы! Ярлык налепили — и радуйся, гордись, что хоть внимание обратили. Как раньше, в доперестроечные времена, крутились на слуху у критиков пять-шесть имен, окруженных обширной зоной пустыни, так и теперь остались обоймы, только с обратным знаком. Вплоть до того, что, если критик намерен заняться классиками, ему говорят: это никому не интересно, если он пишет об Окуджаве — не стоит, Окуджава уже бронзовый, а ведь так вот и рвется связь времен. Редактор, уставясь в одну точку, видит свои пять-шесть имен, и уж тут хоть умри — за пределы круга тебя не выпустят! Анализировать ничего не надо, это тоже никому не интересно, — да позвольте, почему вы знаете, кому что интересно? Навешивание ярлыков — не критика, это только имитация, оценочная критика — ох, сколько мы от нее натерпелись! Какая-нибудь совсем уж ничтожная фэнтези (пардон, постмодерновка) привлекает разом весь критический корпус, и все кидаются читать и описывать то, что и читать не стоило.

Еще совсем недавно попалась мне ученая статья о Нарбиковой, и как виртуозно осуществлялась имитация критической операции, как расчленялась повествовательная ткань (если так можно выразиться о Нарбиковой), как углублялась изысканная «проблема» почему героиня названа мужским именем Петя и с какими ассоциациями тут надо иметь дело, и как синтаксис романа воссоздает атмосферу раскованной сексуальности… В свое время Корней Чуковский взял да и выдал на гора анализ творчества Лидии Чарской, любимой нашими бабушками и мамами. Не навешивал ярлыки, а показывал и доказывал. Нынешняя критика так себя не утруждает. Законодатели литературной моды все так же возятся с новым платьем короля, а между тем литература-то идет своим путем. Серьезная критика прохлопала такое явление, как Ф. Горенштейн, обошла молчанием Ю. Карабчиевского — кроме нескольких вялых упоминаний про «Воскресение Маяковского», отклика в критике на его прозу и поэзию, по существу, не было. Что написано об Асаре Эппеле? О Ф. Розинере, успевшем скончаться в Бостоне? А о романах С. Липкина «Декада» и «Записки жильца» кто-нибудь написал по-настоящему? А о прозе В. Корнилова? А вот стоит появиться провинциальной, устарелой прозе, только чтоб была помечена волшебным названием Нью-Йорк, — и открывается зеленая улица. Действительно, иной раз подумаешь, что за лакейские страсти! Хорошо, что издали В. Некрасова, но ведь и его — далеко не самые значительные вещи, а, например, роман «В родном городе» так и не переиздан. До того ли! Маринину с Леоновым надо печь поскорее!

Знаком качества в реалистической прозе стали для определенной категории критиков забеги в область дешевой символики и столь же неубедительной фантастики. Без этого знака вами критика вообще заниматься не станет. Без хождения по проволоке и шпагоглотания нынче и роман не роман. Шпагоглотание может быть метафорическим: когда нет ни событий, ни поступков, ни героя, ни героини, а есть бесконечно прерываемая нить рассуждений, — но в таком случае почему это плетение словес называется романом? А так вот. Роман-воспоминание, роман-эссе, роман-исследование — еще как переназовем? А критика все это слопает и не подавится, болезная. Как же! Надо быть на уровне современности! А все так просто: ну кто из нынешних звезд российской словесности в силах написать занимательный роман? Ну кто? Кроме кропателей грошовых детективов — кто? А критик бедный трясется: как бы не проговориться невзначай, что читал очередной увесистый том с пятого на десятое, потому что продираться сквозь эти домодельные антиномии сил нет! Как бы не дать понять, что зевота рот раздирала, покуда романист демонстрировал свои познания в клинической психиатрии и плел факты из истории родного государства, о которых ни один историк не догадывается. Нынче это модно: напиши, что Чапаев был гомосексуалистом, а Бухарин родился в семье шаха персидского — и успех (у критика) обеспечен. Нет, напрасно Виктор Ерофеев отвел критике место в передней, ошибся он. Критика во многом способствовала тому противоестественному положению в отечественной словесности, с каким мы теперь имеем дело. И на критике лежит большая доля ответственности за то, что читатель отшатнулся от толстых журналов. Не одна лишь политика в этом виновата, виновата и сама литература, в частности — критика. Зачем поднимает на щит нечитабельное, зачем оставляет в забросе вещи достойные? Это ведь не случайно происходит. И не оттого, что у критиков-де такой странный вкус. Не вкус это — это у старшего поколения страх отстать от эпохи, а у молодого — легкомыслие и безответственность.

Раньше требовалось представить голого короля — производственный роман — добротно одетым товарищем с выпуклой мускулатурой и голубыми глазами, а был он худосочным жуликом, скрывавшим нахальное вранье за кое-как скроенным тряпьем. Теперь, говорят, наступила свобода. Да ничего она не наступила! Свобода наступила, может быть, для того самого денежного мешка, о котором еще основоположник писал. И еще покруче приходится нынешнему литературному племени, чем было. Если раньше разбойничала партийная цензура, то теперь просто цензура другая и более разнообразная, что доказывает, в частности, и суетня перепуганной критики вокруг обоймы имен. А разбой-то остался! И страх — просто быть ненапечатанным, а для этого надо соблюдать осторожность ой как! Того не задень, этого не затронь, такого слова не скажи, того термина не употреби. А то — ух!

Так что всем туго: и прозаикам, и критикам. И читателям. То, что им сегодня предлагают толстые журналы, неудобочитаемо. Ну и наконец объективные причины: в библиотеке книжку не возьмешь — библиотеке она не достанется, в магазине не купишь — денег нет, а многие книги по причине малотиражности и не дойдут до провинции, скажем, до СПб. Так что и это обстоятельство поневоле сужает круг возможностей. Это — к вопросу о тенденциях.

Теперь — прогнозы. Не хочу становиться в позу прорицателя, не знаю, что нас ждет. Но можно попытаться провести наметившиеся линии дальше. Например, на декадентов шипели и кричали, потом привыкли, и уж «закрой свои бледные ноги» не казалось такой страшной ересью. А когда на смену символистам, носившим крахмальные манишки, явились горластые футуристы в блузах, то стало ясно, что это тоже не конец света. Можно понять ту ярость, которую рождал в Ходасевиче сам вид Маяковского — будущего поэта революции многие терпеть не могли, и по той же самой причине. Однако течение жизни неостановимо, и в ней нашли свое место и обруганный, свергнутый с пьедестала Маяковский, и восстановленный Ходасевич, и это правильно и естественно. Евг. Шварц был нетерпим к К. Чуковскому, Чуковский — к Сологубу, Чуковского изничтожала педагогическая общественность и т. д. Этому конца нет. Но одни читают Хлебникова, другие — Северянина, а третьи вообще упиваются Суриковым, и слава Богу! Так оно и должно быть в искусстве. Сегодня у нас реализм в загоне, а постмодерн якобы празднует победу, но победа эта иллюзорная. Пройдет время, страсти и тех, и иных апологетов улягутся, и можно будет подвести итоги — некоторые, во всяком случае. Вот был такой из советских советский поэт — Луговской, а сумел же учесть романсные напевы Блока. Можно прочитать кое-где, что Бродский использовал приемы Маяковского, Рейн учился у Слуцкого, а вполне демократичный Евтушенко заглядывал в Хлебникова. Вдруг и кривлянья Пригова окажутся для кого-то уроком? Чего не бывает! Хитрый Пелевин написал «Из жизни насекомых», и ни один блюститель законов не поймал его за руку: совершилась кража у К. Чапека, создателя вполне современной по духу пьесы «Из жизни насекомых», только написана-то она лет за шестьдесят до Пелевина (и публиковалась у нас, в серии «Мировая драматургия»). И весь ныне столь популярный Мрожек вполне укладывается в пьесы Чапека «Белая болезнь», «Мать» и прочие. Ну и что? Взаимопроникновение мотивов и приемов в искусстве — дело будничное. И, возможно, постмодерном нарекут когда-нибудь вполне читабельное и ясное по мысли (и даже наделенное этой мыслью) варево. Все может быть! И это взаимопроникновение — наиболее возможная перспектива. И дай Бог нашей прозе не отрекаться от завета Пушкина, твердившего, что прозе требуются мысли и мысли, а поэзия слегка глуповата… Конечно, если считать «Буря мглою небо кроет» чуть-чуть глуповатым, то что же остается многим нашим современникам?

Опять же. Хочется надеяться и на рост объективности в критике. Пытаешься представить себе, что взойдут и другие имена, не столь обласканные урби эт орби. Вспомнят о тех, кому, в силу объективных причин, не уделили своевременно должного (и заслуженного) внимания. Таким, например, как недооцененный, великолепный романист Б. Балтер, как ранняя Петрушевская, как отличные романы И. Грековой, как поздний — и очень-очень занятный Каверин, да и многое, многое другое, как, например, дневники Евг. Шварца, как лагерная проза Евг. Гинзбург, Т. Петкевич, как поздние повести В. Гроссмана, да мало ли что еще высокомерно посчитано было малозначительным в недавние сравнительно времена… Связать все со всем; увидеть начала и концы; заглянуть, быть может, в завтрашний день — вот истинные, а не мишурные хлопоты критики, если она и впрямь печется о будущем родной литературы.

И еще. Надо крепко любить нашу литературу — заслужила она это, и одна эта любовь без всяких внеделовых примесей должна толкать вперед — и прозу, и критику. Только любовь! А не сиюминутные соображения моды ли, внутрилитературных отношений, принятых в данном сезоне идей, — нет, нет! И хорошо бы, как мечталось на заре туманной юности, вдруг взять да и поверить в это.

Рецензии

«Незабвенный Мишуня»[9]

Первое, что бросается в глаза при чтении Карабчиевского, — это почти детское стремление протаранить предмет изучения. До донышка. Чтобы понять. Разглядеть. Оценить — во всех измерениях одинаково четко, не наспех, не в общих чертах. И — любовь. Иначе ведь не назвать то чувство, которое подвигло его написать «Воскресение Маяковского». Вот уж кто омыл хрестоматийный глянец с лучшего и талантливейшего! И, обличая, воскресил, извлек образ поэта из-под груд литературоведческого лома.

Книга о Маяковском трудно определима по жанру, но «Незабвенный Мишуня» — просто повесть. Уже название неоднозначно. Это и надпись на могильном камне (незабвенному…), это и пародия на нее (незабвенному — но не мужу, не отцу, а — Мишуне), это и далекая перекличка с Ивлином Во, это и сочувственное вторение вздоху вдовы, это и собственные детские воспоминания. Мишуня не был ни героем, ни светочем ума, ни даже тем, что принято называть скромным незаметным тружеником. И скромным он не был, и тружеником не стал. Он был лодырь, и враль, и выпивоха, и грубиян. Но! — и мальчик, от чьего лица писана повесть, и затурканная жена, и многочисленные женщины, любившие Мишуню, — они его не забыли. Почему? Потому, отвечает нам повесть, что бессмертно драгоценное вещество жизни, сверкнувшее в этой горсточке праха.

По своей художнической природе Карабчиевский — традиционалист. Он очень современен по решительности суждений, но откровенно человечен. При всей своей саркастичности, при отточенности характеристик он не стыдится взволнованности, не боится быть опечаленным или растерянным, не подменяет разрушением все прочее. Словом, не может быть отнесен к «другой литературе» с ее назойливым стремлением, разложив мир на составные, не соединить их, а так и оставить. Карабчиевскому дорог человек, пусть хоть и Мишуня, с его вздорностью, враньем и наивной, здоровой чувственностью. Ведь он один был, такой Мишуня, он неповторим! А Карабчиевский и Маяковскому не прощает отсутствие нежности к человеку, с обидой не прощает, с болью сердечной. Потому что сам-то он любил Маяковского — великого. И Мишуню — не великого. И Александра Зильбера — просто Зильбера.

При своей кажущейся тихости повесть не нейтральна, она для одних — победа самых светлых сил в искусстве, а для других враждебна или вовсе недопустима. Но бог с ними, с другими! Для читателя встреча с писателем Карабчиевским — это удача, и радость, и обретение.

[Сергей Довлатов][10]

Довлатов был ленинградским литературным мальчиком. Его вытолкали в эмиграцию, и он вернулся оттуда посмертно — писателем. Его проза то ли прикидывается мемуарами, то ли впрямь автобиографична. Гадать не стоит. Секрет в том, что в этих чужих мемуарах узнаешь себя — до того похоже. «Чемодан» — это сборник новелл о вещах, привезенных из Союза. Они нажиты за всю предыдущую жизнь — барахло, которое и не пригодилось: ведь чемодан не раскрывали ни разу! Немного удалось вывезти. Нет, много: пишется-то только о родине, где жилось вот как несладко, а другой судьбы уже не будет. Этим острым чувством — что жизнь обрублена — проникнуто все, написанное Довлатовым.

Писатель касается до всего одними кончиками пальцев, без нажима, он наперед защищен от недоброжелателей тем, с какой щедростью выставляет на первый план свои промахи. Зато уж и чужих не пропустит! Но резкий абрис карикатуры двоится: за ним проложена дрожащая тень спутницы-жалости. Этот остроумец, этот любитель изящного вовсе не лишен сострадания. Да и как не сострадать! Ведь все они: экскурсоводши из пушкинского заповедника, знакомые по университету, родственник — все это люди, засаженные в невидимую клетку. Они, со всех сторон ограниченные запретами, не хозяева сами себе. Им ничего нельзя. А что можно? Ну вот — пить… Это хоть и не поощряется, но и не запрещается, это ведь издавна форма духовной жизни (нежизни) в России. Немножко фарцевать. Немножко подворовывать. Но только — не дай Господи! — не заводить собственного мнения, не идти поперек тому убогому начальству, которое тебе по твоему чину положено. И вот у тебя на глазах прозрачные, легкие рассказы складываются в книгу о людях, от которых было закрыто, зачем они созданы и кем они могли бы стать. Довлатов притворяется, будто всего лишь шутя-играя воссоздает разрозненные эпизоды из жизни непутевого молодого человека. Так, финские носки, так, куртка с продранными локтями — пустяки. Чехов когда-то предложил написать рассказ о чем угодно — ну вот хоть об этой чернильнице. Довлатов воплощает его предложение. И пустяк оживает. Довлатов делает вид, будто не сентиментален и ни о чем не жалеет. Но жизнь прошла — и не прошла вовсе, а ее отобрали, увели, уперли, как финские носки. И спросить не с кого.

[Александр Кушнер][11]

Литературоведы ощупывают художественное произведение с уважением и тайным недоброжелательством — снаружи. Проникнуть внутрь им не дано. Не дано потому, что поэт и ученый-филолог существуют в разных плоскостях. Можно сосчитать ударные и неударные слоги в лирической поэме, можно составить частотный словарь — да разве ж это поможет написать «Буря мглою небо кроет»? Поэт уносит свою тайну с собою. Это и есть его фабричный знак-тайна. Лишь иногда приоткрывается завеса — когда беззаконною кометой врывается в науку Юрий Тынянов, высокомерно отвергаемый современными архивными юношами. И вот новая удача — явление Кушнера с его статьями ли, эссе, рассказами — бог весть. Кушнер слишком умен для ученой важности. Он осторожно отрицает родство своей прозы с наукой о литературе и определяет избранный им жанр как «роман о любви к стихам». Ему виднее. Но, может быть, научным изысканиям нехватает именно любви к предмету — горячего, неровного пульса, бьющегося в каждом постулате? Кушнер размышляет о «Горе от ума», о Некрасове, о Пушкине, о Мандельштаме. О братьях, о собратьях, о старших родственниках по семье искусства. Его заметки необязательны, в них вовсе нет полемического задора, напора, агрессии. Но те, о ком он пишет, любимы им как родные, как Учителя, а главное — как живые люди. И стихи — не строчки на бумаге, а живая речь, часть диалога, она обращена лично к нему, к питерскому поэту Кушнеру, и он — участник в ней.

Поэзия как личное переживание — это могло бы стать подзаголовком книги, потому что кто же любит чужие стихи сильнее, чем поэт? Но поэт Кушнер порою чересчур сдержан, а вот тут, где строгий строй стиха не велит смирять страсти, он не столь застенчив, он наконец впрямую говорит о любви, о братстве и родстве, о сближениях и расхождениях — словом, обо всем, что составляет истинный интерес — и в жизни, и в поэзии. И эти прозаические размышления остроумно прослоены стихами, которые подытоживают то, о чем нам только что поведали скромной прозой. Здесь, где автор един в двух лицах, — стихотворца и мыслителя, он не только шире, он доходчивее. Потому что сколь ни обширен круг поклонников поэта Кушнера, эта книга поможет прийти к нему еще и другим, кому, допустим, сложное плетение поэтической речи недостаточно близко. Да и вообще — пусть о поэтах говорит поэт, пусть брат расскажет о брате, а одержимый высокой болезнью — о тех, с кем вместе грезил.

[Фридрих Горенштейн][12]

Место действия повести обозначено так: село Геройское, бывшая деревня Перегнои. И сразу настраиваешься на сатирический лад. Но нет, не так прост Горенштейн, чтобы загонять себя в рамки единственного жанра. У него одно легко переливается в другое: памфлет — в эпос, эпос — в лирику, лирика — в милицейский протокол, протокол — в почти средневековое моралите. А фабула причудлива и идиотична, как наша жизнь. Тут и мистическая двукратная встреча со старухой-мойрой, и внезапный брак, и бессмысленные случайные встречи. То-то раздолье было бы любителям пост-модернизма, да вряд ли можно яростного, ядовитого Горенштейна уложить на это прокрустово ложе, выдуманное на радость теоретикам. Нет, писатель не играет в изысканные эстетические игры, он с нами, в нашей жизни.

Таких, как Яков Каша, пролетарско-крестьянского происхождения старых стахановцев и старых партийцев, мы каждый день встречаем. На митингах — со свинцовыми глазами, с дикими транспарантами в склеротических пальцах, в Останкине, под солнцем и ветром, где они стояли с детской надеждой в глазах, покуда бойкие ребята трепали «ментов»(прекрасно зная — отвечать не придется). Все мы их знаем — таких, как его пьянчуга-сын, и таких, как лоботряс-внучок, и таких, как его друг-предатель Гармата. Они и есть народ, и по отношению к этому народу у писателя нет никаких сентиментальных российских иллюзий, недаром в интервью, данном «Литературке», он так напирал: «у вас» ничего не выйдет, «у вас» все останется по-прежнему. И, похоже, был не так далек от истины. Но сколько б ни отгораживался он этим «у вас», а болит и горит ему тутошняя проблематика, о которой повесть. И поэтому антисемита, инвалида, заброшенного нищего Якова Кашу — жалко.

Случайно и глупо погибает его жена, так же глупо кончают его внук и он сам, — на просторах родины чудесной не дорожат ни своей, ни чужой жизнью испокон веку. Об этом старуха на мосту и сказала Якову: родился-де он в шутку. В шутку, то есть невесть зачем, и шутовским делом занимается: развешивает портреты членов Политбюро, допускает ошибку, и один из нынешних павликов морозовых доносит на него Куда Надо… Абсурдная, никчемная жизнь — что может она вызвать, кроме сожаления? Но неужели ради такого результата писатель затевал свой труд? Вовсе нет. Охотников, спьяну укокавших Якова, судят, и Горенштейн саркастически замечает: «Нашлись наконец ответчики за его судьбу». Да разве ж ведают эти яковы, что творят? И тут, отодвинув незадачливых героев, на первый план выходит писатель. Не судить он выходит, но договориться с читателем. Не позолотить пилюлю, а узаконить невыносимую горечь бытия. Нащупать ее корни. Призвать на головы несущих беды и горести не милосердие, которое для нас, грешных, почти недостижимо в чистом виде, но то, чего может добиваться художник, — понимания. Нет, не то, чтобы понять — в смысле простить. «Попытка понять врага своего содержит, пусть незначительные, крупицы любви к нему», — декларирует писатель. Корень бед Якова в том, что он несчастен, а как может быть не несчастен человек, у которого внутренняя жизнь ампутирована и заменена протезом — идеологическими заклинаниями. Но сам-то Яков — носитель бед для окружающих, ведь несчастный человек — это мрачная слепая сила. Колобродит она по селу и городу. Темно, холодно, страшно в матушке-России. Этим зачином открывается повесть. И нет ей конца…

[Юрий Карабчиевский][13]

Совсем недавно я назвала Карабчиевского блистательным. Но вот его нет — и нарядный эпитет облетел шелухой, и обнажилась суть. Никакой он не блистательный. Он был живой и мучился жизнью. Не мог в ней укорениться, притереться, приютиться. Не выработал в себе привычки глотать унижения, закрывать глаза на грязь и ложь. Собственно, художественное творчество и есть материальное выражение того, что человек не достиг равновесия между собой и миром. Те, кто живет в равновесии, не пишут стихов, а если пишут, то эти стихи остаются фактом их биографии. Наверно, этим укоренением можно объяснить его уход от нас. Именно в тот момент, когда появилась возможность причалить к благополучию, когда признали, когда заговорили, — вот тут он и ушел, потому что благополучие не могло исцелить ран, ушел, оставшись почти неразгаданным, почти не раскрыв себя. И эта повесть дошла до нас приветом Оттуда, с других берегов. Повесть? Записки? Эссе? Термин «эссе» к чему только не прилагается, а растрепанность и кокетливая незавершенность считаются теперь едва ли не знаком качества современной прозы.

Карабчиевский никогда не заботился о рамках жанра — ну что такое «Воскресение Маяковского»? «Тоска по Армении»? Неизвестно, да и неважно. Важнее другое: возникает ли между читателем и книгой поле напряжения, хватает ли у писателя сил продиктовать читателю свою мысль, свою страсть. О чем повесть? О том, как немолодой человек ездил в больницу к умирающей матери. Никаких потуг занимательности. Никаких глубоких ретроспекций, никаких философических размытостей. И не оторвешься. О бессердечии и бесчеловечности наших медицинских учреждений можно писать до скончания века — Карабчиевский уж кто-кто, но никак не фельетонист, и этого он почти не касается. Он написал не об этом. И не о жалком комочке страдающей плоти. Он написал о чувстве вины. Перед матерью: не позвонил вовремя, не пожелал портить себе отдых с семьей, отодвинул свидание с умирающей. Но вина — не просто в том, что в последние дни оказался невнимателен и эгоистичен. Эту вину искупил дежурствами у больничной койки. А вина — тотальная. Вина, потому что как ни крути, а проживешь все равно не так. Не так, как считал нужным, достойным, не так, чтобы не мучиться, не стыдиться, не краснеть перед самим собой… Очень легко валить все на внешние обстоятельства: тоталитарный режим, бедность, бесправность, то, се. Уж Карабчиевский ли не пострадал от режима: не напечатали ни одной его строки. Но он сам за себя отвечал. Не только за поступки, но и за тайные мысли, сокровенные побуждения. Вот откуда неизбывное чувство вины — движущая пружина последней повести писателя. Не стоит пальцами указывать на тех наших властителей дум, которые самодовольно заверяют: им не в чем каяться. А вот Карабчиевский каялся. Он был виноват, как мы все виноваты, но как легко мы расстаемся с этим тревожащим, с этим неудобным чувством, а он — не смог. И написал повесть — последний сигнал SOS в безбрежный океан. Он не умел упиваться собой, поглаживать себя по самолюбию, уверять: я прожил хорошую жизнь. Я совершил то-то и то-то. Я достиг того-то и того-то. Ему это не помогало! Его книга — и впрямь дымящийся кусок совести. И как светло горит!

Право называться человеком[14]

Евреи хлеба не сеют,

Евреи в лавках торгуют,

Евреи раньше лысеют,

Евреи больше воруют.

Евреи — люди лихие,

Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в рабкопе.

Борис Слуцкий, «Про евреев»

Этот миф даже среди прочих советских мифов по степени распространенности и укоренения достоин попасть на страницы Большой советской энциклопедии. Тем более, там и не такая фантастика есть. И бороться с ним невозможно. Тех, кто может в это верить, средствами логики не убедить. Стараниями патриотов за последние годы тень холокоста — его продолжения — обрела вторую жизнь. Особенно если представить, что в глазах очумелых фанатиков евреи — это все, кто правильно говорит по-русски, и уж конечно, те, кто чем-то пришелся не по нраву. Все это тем актуальнее, чем меньше и меньше этнических евреев остается в России. В тридцатом году умные — и очень умные! — люди посмеивались над бредовыми криками Гитлера. Теперь-то мы знаем, что зря. Наши власти явно испытывают некую тайную симпатию к крепким ребятам Баркашова: бывший ефрейтор Баркашов социально ближе бывшим секретарям обкомов и сегодняшним генералам, чем академик Сахаров и поэт Окуджава. И когда один из высших чинов в государстве травит с голубого экрана байку о том, что чеченцы могут быть только разбойниками, то начинаешь понимать: это не обмолвка и не просто бестактность. То, что семьдесят лет было тайным, стало явным. Власти освободили себя от обязанности лгать еще и в этом. У них хватает о чем лгать.

Дружба народов была одним из официальных мифов советской идеологии. Туман идеологии рассеялся, и миру явился черный мундир нынешних защитников российской чести с затейливо исполненной свастикой на рукаве. А от дружбы народов остался журнал, и он-то и поместил повесть И. Фридберга «Здесь я!» (№ 1, 1996 г.). Еврейская тема была закрыта почти сразу после романа Б. Балтера «До свидания, мальчики!» — до начала перестройки. Потом, вместе с Карабчиевским, Горенштейном и Арк. Львовым выплеснулось в печать и много посредственного, эстетически беспомощного, что вполне естественно. По одной пьесе Бабеля «Закат» было сделано разом три фильма — получше, похуже и вовсе слабо. Сегодня для многих еврейская тема табуирована по причине… тривиальности. Куда забавнее восхищаться изысками модного романа «Парфюмер» и вычислять формулу постмодернизма. Как говорил поэт, доходней оно и прелестней. От печей Майданека все еще потягивает зловонным дымком, да и не так они, эти печи, и далеки от нас, от святой Руси, как любят выражаться патриоты. Можно и приблизить!

Исаак Фридберг — один из немногих, кто осмысляет пережитое в строго эстетических параметрах. Повесть начинается со смерти Сталина: скольким тогда это событие казалось вифлеемской звездой, осветившей новый путь! Шестилетний Мойше спрашивает плачущую мать: а что, без Сталина нельзя? Мать отвечает: нельзя, и вся повесть отвечает: нельзя, потому что ничего он не умер. Ложь, насилие, презрение к человеку, бесчеловечность как главенствующий принцип — все это осталось незыблемым, только, быть может, формы изменились. При Сталине было «дело врачей», при Сталине эшелоны для отправки евреев в Биробиджан уже стояли на запасных путях. При Брежневе парня, изучавшего иврит, сажали за решетку с формулировкой «измена Родине». Сегодня не сажают, сегодня всего лишь избивают единственного в классе еврея, и никто не вмешается. Но сегодняшний день еще не кончился… Нет, не умер Он. Зря, что ли, его портреты таскают на многолюдные митинги! Зря, что ли, торгуют вожделенной «Майн Кампф», зря нацепляют свастику? Нет, они не умерли, они продолжают свою тлетворную жизнь, а первая ее примета — рост антисемитизма. Антисемитизм — это не просто мракобесие, не просто злобное невежество. Антисемитизм — это первый, и второй, и третий шаги наступающего фашизма. Поэтому антисемитизм не может быть ни нейтральной, ни маловажной темой. Поэтому, когда сибиряк Михаил Ульянов играл Тевье-молочника и когда русак Евгений Леонов играл Тевье, это было не просто так, это была гражданская позиция. И когда издателя и распространителя «Майн Кампф» оправдывает суд, это тоже политика. Дурная политика.

Исаак Фридберг не апеллирует к жалости, не призывает восхищаться. Он — свидетель, и его Мойше недаром назван Мойше: так звали евреев, как зовут русских Иванами, а немцев — Фрицами. Это не имя, это знак, это марка, это глубоко ушедшая в кожу метка.

…Мальчик Мойше думает, что он — человек. Ему разъясняют: нет, ты — жид… Семья была — двадцать восемь человек, немцы расстреляли всех, они лежат не в могиле, на пустыре они лежат, пустырь раскатают и утилизуют, нечего муссировать вопрос о национальном мученичестве… Это негосударственный подход. Девяносто тысяч виленских евреев стали глиной, девяносто тысяч евреев расстреляны немцами просто за то, что они — евреи. Но это не дает им права на могилу… А сколько тысяч человек твердят свое: жаль, что Гитлер вас всех не убил? Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн с голубого экрана вещал, что задача православия — бороться с инородцами, инородцы — главные враги народа русского и православных…

Приятель утешает Мойше: бабушка говорила, евреи — тоже люди. Так что черт с тобой, живи уж. Но клеймо второсортности, знак отверженности уже легли на судьбу Мойше. Господь Бог призывает Мойше: «Где ты, Мойше, сын мой?» «Здесь я!» — отзывается Мойше. Для Господа он — сын, но не так обстоят дела на земле. Вот уже и Сталина нет, вот и шестидесятники взыскуют своего социализма с человеческим лицом, но Мойше живет далеко от Москвы, от фильмов Хуциева, от журнала «Новый мир» с Твардовским, от рассказов Солженицына, от хрущевских амнистий политическим. Тут, в провинции, не веют никакие шестидесятнические ветры, и мальчика избивают молодцы Тадека Мясо (его соученика, вора и бандита), и вообще — держат в ежовых рукавицах. А когда он поступает в институт, то уже ждет, что его будут засыпать — как же, у него пятая графа, его просто по определению должны засыпать, он же не такой, как другие, он хуже! И он униженно радуется, что вот нашелся человек — не засыпал, поставил заслуженную (незаслуженную!) пятерку, потому что, с точки зрения власть имущих, он же ни на что не имеет права, ни даже на то, чего заслужил. Ему лишь из милости (а не по праву!) предоставили возможность учиться. А как же не благодарить! Могли и отказать — не он первый, не он последний. Тогда еще не говорили: лицо некоренной национальности. Инородец. Русскоязычный. Тогда — делали. Да и мало ли какими еще словами (и делами!) можно обозначить это презрение худшего — к лучшему, ленивого — к трудяге, Тадека Мясо — к Мойше? Если можно написать о смерти Иосифа Бродского, гордости русской — именно русской! — поэзии, что она, эта смерть, есть праздник для православных, то на какой ступени биологического развития стоят эти люди? И почему — люди? Наверно, надо бы другой термин…

Унижение. Вот инструмент государственной власти. Если не расстрел, не эшелоны на путях, то — унижение. Действует ничуть не слабее. Государству всегда нужны козлы отпущения, во Франции — алжирцы, в Турции — армяне, в Москве вылавливали «лиц кавказской национальности», но самый верняк — евреи. На этот клич отзывается самое заскорузлое сердце, самый темный разум. Верняк!

Итак, унижение — тотальное, размывающее контуры личности. Необратимое по своему действию. Унижением для бедняков становится сама любовь: любовь в общей комнате, любовь без надежды на уединение, на какие-то сносные бытовые условия. Мойше не может быть никем иным, как только бедняком, — ему ведь не положено ни привилегий, ни просто справедливости: не давать же ему работы по специальности, в самом деле! И Фридберг сдержан, даже суховат, он принципиально против всякой идеализации. И вот непутевый брат Мойше одним из первых сваливает за рубеж, и Мойше (он ведь невыездной, раз служил в армии — а вдруг раскроет вечным врагам страшные государственные тайны, до которых его, разумеется, ни на секунду и не допускали) разводится с женой, чтоб она тоже смогла уехать и увезти дочку. Брат-то непутевый, зато теперь за Мойше возьмутся всерьез. Но он — и сам не зная почему — отказывается стать стукачом. И садится на восемь лет. И возвращается в родной город, отсидев эти восемь лет не в сталинских — в брежневских лагерях. Только возвращается уже не тем. Он все там оставил: имя, и профессию, и семейное положение, и права. Он больше не Моисей, не инженер, не жилец пусть худой, но квартиры, — он никто, он, наконец, стал тем, кем его желали видеть те, кто называл его жидом.

Знал ли он, какие перемены в его жизнь внесет отказ сотрудничать с всесильным КГБ? Примерно представлял себе. Почему же он так поступил? Почему выдержал пытку? Почему пошел на развод с женой, заведомо зная, что его не выпустят и воссоединиться с семьей не получится? Да просто потому, что он — порядочный человек. А быть просто порядочным человеком в нашей стране до недавних пор было трудно, иногда — невозможно. А его так воспитали! Так воспитали его родители, прожившие жизнь в достойной нищете и ни разу не позавидовавшие никому. Родители, после бедной жизни в старой Литве, узнавшие нищую жизнь в стране победившего социализма. Его так учили дома: не доносительствовать, не склоняться на ласки жандармов, не предавать товарищей — ни словом, ни делом. Он и держится в этих рамочках, не думая о том, во сколько ему это встанет. И платит полной мерой — жизнью. Все это происходит в середине застоя: показательный процесс над изменником Родины, полусмерть в вагонзаке, драки с блатными в лагере, непосильная работа на лесоповале… Все это могло случиться с любым: с русским, белорусом, таджиком. Тут все нации равны. Но в качестве еврея он еще и теряет право на жилплощадь: ведь все его родственники в Израиле, ну, значит, он заведомо изменник Родины. Можно отобрать и те жалкие метры, которые ему полагаются по закону. Так что вернуться ему уже все равно некуда.

И. Фридберг называет своего Мойше агнцем Божьим. Его удел — претерпевать череду мук, которых он ни отбить, ни отстранить от себя не может. Он и терпел — в одиночестве, которого так боялся еще в детстве. У нас, когда Отчизна прикажет быть героем, как известно, героем становится любой. Любой! Но вот только, что называть героизмом? Героизмом спокон веку считается лишь деятельность, направленная на явную пользу государства, вернее, на подъем его престижа. А какой может быть престиж для государства, если тихий, незаметный студент выгораживает своего товарища перед дознавателем? Какой престиж, если он трое суток валяется в кабинете чина КГБ без пищи и воды и, простите, без возможности срочно оттуда сбегать кое-куда? Якобы и пытки не было, ничего не было, подумаешь, ну полежал, покатался от боли в мочевом пузыре, ну с кем не бывало? Ну полупили урки, так что ж: он ведь вцепился в руку избивавшего, расцепить не могли? Подумаешь — то ли еще бывает! И таким ли уж сломленным вернулся Мойше в родной город, не есть ли его молчаливый отказ от минимальных житейских благ вполне осознанное сопротивление? Бунт против таких законов бытия, где приходится платить за угол, за кусок хлеба, за ломоть социума — каждодневным унижением?

Нет, если б повесть Фридберга остановилась на страданиях Мойше-еврея, она была бы просто еще одной повестью про это. А Фридберг написал про другое: про то, как человек, от природы не наделенный ничем особенным, ни особым мужеством, ни особым интеллектом, ни даже вдающимся гражданским сознанием, отстаивает свое достоинство. Потому что это единственное имущество господина Мойше, единственное, чего у него не отнять. Все отобрали: и юную любовь, раздавленную бытом, и возможность работать там, где хочется, и родных, и жилье. И надежду. А вот понятие о себе как о Человеке — этого отнять не смогли. Не то чтоб он гордился своей неуступчивостью — этого и в помине нет. Не то чтоб хотя бы оборачивался на пройденный путь и озирал его с приятным чувством морального удовлетворения, — нет. Не такой он, Мойше, он вообще человек скромный, его мало интересует собственное место за столом Вечности. Но едва лишь ставили его перед выбором — направо или налево, как он выбирал мгновенно, не обдумывая, не сомневаясь. Настучать на приятеля? Невозможно. Хотя он и не приятель вовсе, он почти незнакомец, но — нельзя. Пойти на посулы былого однокашника, получить из рук власти теплое местечко, всего лишь тихо, сокровенно стучать? Невозможно. На суде его обвиняют в том, чего заведомо и быть не могло, — он остается безучастен: что будет, то и будет, тут он бессилен изменить хоть что-то. И когда загибается на бесконечном пути в лагерь, то тоже молчит. Ну, значит, такая доля. Все мучаются, и он со всеми. Но когда блатняга берет за глотку — вот тут нет, тут — извините. Пусть лучше убьет, но Мойше ему не поддастся. Потому что тут есть выбор. И едва предстоит выбирать, Мойше выбирает не то, что полегче, а то, что заложено в генах: то, что честнее. И это его беда, не вина, что ему выпало за честность платить как за подвиг. За простую честность. Но она одна ему дорога, дороже всего прочего, чего его уже лишили.

И вот он опускается добровольно на самое дно советской жизни. Он не желает больше кланяться. И остается нищим. Совсем нищим: без квартиры, без работы, без социального статуса. Потому что он как бы не существует без этих двух составляющих. И Мойше оставляет все свои желания по ту сторону. Он обменивает их на полную свободу — свободу быть голодным, сирым, холодным. Но не кланяться отныне ради того, что ему положено от природы и по закону. Можно больше не унижаться! И Мойше снова выбрал. Голодным и холодным, без крова и вне закона — но не униженным. А то ведь что ему предстояло: как всякому вернувшемуся, доказывать свое право на жилплощадь. И как еврею — доказывать свое право на работу. А право начальника — неписаное, но осуществляемое! — на работу не брать, потому что возьмет да и уедет Мойше в свой Израиль, а ему, начальнику, — нахлобучка. Да пропади он пропадом! Еще из-за жида — нахлобучку! Нет, у нас нет места. И как еврею доказывать свое право переписываться с родственниками. И как еврею доказывать свое право работать в возможном «ящике» — раз такая специальность. Но в «ящик» лучше и не соваться. Лучше и не начинать хождения по райсоветам и исполкомам за жильем, все равно не дадут, зато наиздеваются вдоволь. Наиздеваются втройне: как над советским бесправным человеком вообще, как над вчерашним лагерником, — тоже, разумеется, бесправным, и как над евреем — бесправным, так сказать, по определению… Так вот Мойше, тихо, беззвучно, ни для кого не заметно говорит свое бесповоротное «нет». Так он бунтует. Бунтует против своего бесправия, становится бомжом, кладбищенским нищим, даже от имени своего отказывается — только чтоб не подвергаться снова и снова тотальному государственному унижению… И выигрывает! Грустно, горько такое освобождение, писал когда-то критик, да ведь оно зато — избрано свободно! Отказ участвовать в тараканьих бегах за жизненными благами — это позиция. Она делает Мойше маргиналом, да разве же впервые маргинал — не по неспособности, а из гордости?

…У нас героем становится любой. Государство наше настоятельно и безотрывно требовало от нас героизма. Никакие виды жизнедеятельности: ни любовь, ни материнство, ни семейные радости, ни творчество, ни, уж разумеется, религия — не поощрялись. Только одним должен был жить советский человек: любовью к Отечеству. И работой, работой, работой на благо (или — якобы на благо) этого Отечества. Только тут признавались героические усилия, только тут ковались подвиги. И создавались легенды. О несчастных, брошенных на произвол судьбы в немецких мундирах мальчиках и девочках из Краснодона, о неопытной школьнице Зое, о беспризорнике Саше Матросове, да мало ли о ком еще трубила пресса и снимались фильмы, писались оды и романы, так мало отражавшие реальность? Потом наступил черед новых героев, и ими, наследуя Чкалову и Ляпидевскому, героям тридцатых, стали космонавты, поднявшие престиж Союза Советских республик на пик высоты. Выше он уже не поднимался.

А Мойше… Невидимые миру слезы, неведомые подвиги… Да для кого? Только ради одного: ради сохранения чистой совести. Отпустить, выпихнуть родных из Союза — хоть так, путем расставания, добившись для них другой судьбы. Сесть на скамью подсудимых, чтобы не согласиться стать доносчиком. И отказаться от всего ради свободы. Немало! Не всякий это сумеет. Так что тихий и кроткий Мойше, если внимательно приглядеться к нему, не такой уж антигерой. Он — один из нас. Нам ведь тоже приходится решать свои проблемы вдали от софитов и фанфар, наедине с собой, и часто ли они, эти наши решения, бывают оценены по заслугам? Но Мойше — вовсе не стоически настроенный древний римлянин, и кладбищенский нищий Чинарик радуется от души, когда его сажают за поминальный стол, да еще поближе к хозяйке… Правда, он оставил свое имя там же, где и обывательские жизненные блага, но и Чинарик (так его зовут кладбищенские забулдыги, мало похожие на могильщиков из «Гамлета») тоже имеет свои амбиции, — нет, писатель упорен в своем решении не идеализировать ничего, и тем живее получается его Иов многострадальный… На углу чужого поминального стола, с чужой рюмкой в руке, бросив жменю земли в очередную могилу, он приобщается к человечеству. Все родились, и все умрут — тут, в этом — все равны, и он, безымянный остаток человека, окурок («чинарик») — равен всем.

Иов прошел все круги ада. После — тишина… Деда с бабкой расстреляли немцы, они лежат в Понарском лесу. На табличке лицемерно написали: здесь лежат советские люди. Ржавый гвоздь советского человека перечеркнул эту ложь и переписал: жиды. А Мойше остался жить под этим двойным гнетом: гнетом, направленным на всякого советского человека, русского ли, узбека, украинца. И вторым: направленным на еврея. Если бы Фридберг ограничился «еврейской» темой, было бы всего лишь еще одно произведение на эту тему. Но повесть являет собой образец ее преодоления — среди могил Чинарик ближе к вечной и непостижимой Истине. Истине старой, но забытой: мы, придя неизвестно откуда, погрузились в эту жизнь, а она — юдоль скорби. С благословения Короленко мы делаем одну непоправимую ошибку: глупо и неудержимо рвемся к счастью, не зная даже, какое оно. Жизнь — это юдоль скорби, а мы верим, что она — край счастья. Но в юдоли скорби закон — это беда и страдание, а закон в краю радости — это счастье и удовлетворение. И ошибаемся, и вновь и вновь ищем сами не зная чего…

У Фридберга отсутствует мотив обделенности его героя. Нет, сосед, стреляющий ворон из энкаведешного револьвера, и бывший соученик, ставший чином тайной полиции, и урки в зоне — это не антагонисты героя, а неизбежный фон. Писатель не задается вопросом, а кому выпала лучшая доля, кому живется весело, вольготно на Руси? Потому что — никому. И мученики догмата — тоже жертвы. И слез из читателя Фридберг не вышибает. Это ему ни к чему, он летописец, а не фигляр. Его детали пронзительно точны. Например, отцу Мойше никогда ничего не выдавали: бывший учитель еврейской истории, он не числился среди любимчиков Системы. И вдруг выдали траурную повязку в день похорон Сталина. И мать разглаживала ее утюгом и хранила в комоде.

Мойше — никакой не диссидент, у него нет продуманной идейной позиции в борьбе с советской властью. Он всего лишь семит, то есть виктимное по определению существо. Технарь, которого сократили вместе с приятелем, удивлялся: «А его-то за что? Он-то не еврей, он — татарин». Такой образ мыслей (подсознательное чувство вины) насаждался самим порядком вещей. В смирной душе Мойше это чувство вины растет и крепнет, потому что он знает: его могут не принять в институт, его могут не взять на работу, с ним можно поступать не по справедливости. Про героев писать легче. Герои — необыкновенные, неординарные люди, чего писатель ни напридумает, все сгодится. Мойше хотел бы просто жить и смиренно возделывать свой сад. Не дали. Не положено. Не по разнарядке.

Собственно, повесть — о механическом, скрежещущем, неостановимом бесчеловечии. Неостановимом — потому что оно, в других формах, живет и продолжает плодиться и размножаться. Не так давно в «Литгазете» был помещен обзор прозы в толстых журналах. Критик Алла Латынина среди прочих рассматривала и повесть Фридберга. Как она позволила себе выразиться, она поначалу позевывала. Тем более, там вначале рассказывается о девяноста тысячах евреев, расстрелянных под литовским городом (имеется в виду город Вильнюс). Критик Алла Латынина по положению относится к элите нынешней интеллигенции, это не учитель школьный, не амбулаторный врач, не безработный инженеришка. Ей скучно читать о закопанных полсотни лет назад евреях. И она этой скуки не скрывает. Не знает, что на похоронах зевать не полагается — неуважение к усопшему. А когда не усопшие, а убиенные? А когда это кровь невинная? Но для критика закон не писан. Она отбросила от себя эти, для нее обветшалые нормы. Она исповедует искренность и прямоту. Прямоту, с которой хирург бодро вещает: «У вас рак. Мы для вас ничего не можем сделать». Или хуже — человек, просто равнодушный к беде другого народа. Просто равнодушный, до того равнодушный, что уже и не знает, когда равнодушие равно бесчеловечности. Вот отношение к отеческим гробам, к жертвам расовой ненависти, к мученикам. От высокой просвещенности, что ли, это — чтобы позволить себе позевывать над могилами? Видать, уж все разрешено…

Повесть Исаака Фридберга — это предостережение. Люди, не забывайте! Не отгораживайтесь равнодушием. Потому что возбудители этой бешеной, зоологической ненависти бродят среди нас. Потому что проповедники геноцида — то для евреев, то для лиц кавказской национальности, то для татар, то для эскимосов вещают с высоких трибун, проповедуют в церквах, появляются и на голубом экране. Повесть для тех, кому не все равно. Не все равно, что больше нет в мире такой этнической единицы, — восточно-европейских евреев, которых истреблял Гитлер, не пускали в землю отцов, а теперь их нет — ни в Польше, ни в Чехословакии, откуда во времена застоя их выдворяли, и скоро не останется и в России. Гитлер учил: человек — ничто, народ — все. И Сталин так учил, и в результате скольких народов не досчитался Господь Бог на перекличке? Антисемитизм всегда был позором России. Ненависть и насилие разъедали изнутри тех, кто его проповедовал, тех, кто ему предавался. Еще один строгий отрезвляющий, голос писателя Исаака Фридберга, присоединяется к хору гуманистов: остановитесь, люди, что вы делаете? Остановитесь! Но, как написал поэт, кони все скачут и скачут, а избы горят и горят…

«Угол отражения»[15]

Жизнь действительно была долгая: 1900–1992 гг. С одной стороны, обыкновенная жизнь женщины, вышедшей замуж, родившей дочку, писавшей стихи (и не ставшей поэтом). Зато с другой… С другой — одна из немногочисленных судеб, которые, как нитью, связали уходящий Серебряный век с нашей отнюдь не серебряной эпохой.

Семейство Наппельбаумов не так уж мало внесло в российскую культуру: его глава, Моисей Наппельбаум, был фотограф высочайшего класса. Он оставил достоверные (а не только изумительно красивые) портреты звезд Серебряного века: Ахматовой, Кузмина, Блока, Мандельштама, Николая Радлова, а также советских писателей, еще зачерпнувших из звездного ковша: Тынянова, Ник. Тихонова, Л. Леонова — вся молодая литература, подававшая такие надежды, даже юные Серапионы запечатлены его старомодным фотоаппаратом. Таким образом удалось не оставить зазора между поколениями, хотя элегантный красавец Федин (успевший побывать аж премьером оперетты) и взмывший на гребне успеха Леонов уже далеко ушли от Сологуба, Белого и Волошина — своим путем.

В свой час и Ида Наппельбаум вошла в русло фамильного ремесла — она, например, выполнила известный семейный портрет Б. Пастернака с первой женой и сыном. Вкус к семейным композициям она переняла у отца: сколько у него этих портретов любимых чад — чуть позирующих юных дочек, каждая на свой лад, и их профилей, и их юных, мягких, задумчивых головок вполоборота, и так, и эдак — кроме любви и гордости там сколько запечатлено молодых надежд, и просто милоты — ведь так легко она ускользает с годами. И эти полудетские профили — они тоже несут на себе печать времени: нынче нет уже ни таких профилей, ни таких девушек, ни таких фотографий.

То, что Ида Наппельбаум написала, а ее дочь Е. М. Царенкова собрала и напечатала, не суть мемуары в прямом смысле слова. Это фрагменты, содержащие не так много живых деталей. Это скорее силуэты, чем портреты. Автор и не ставит себе целью повествовать, рассказывать, — нет. Уж слишком много времени прошло с тех пор, когда состоялись эти встречи. И, вспоминая о ярких, необычных людях, определивших лицо века, Ида Наппельбаум вовсе не намерена воссоздавать их привычки и летучие словечки. Она лишь желает поделиться своими впечатлениями, своими мнениями. Вот Евгений Шварц в своей «Телефонной книге», говоря о своей знакомой Иде Наппельбаум, с милой легкостью замечает, как она всегда все знает и забавно рассказывает окололитературные новости. Наверно, так и было. Но в свои записки И. Наппельбаум эту склонность — все знать — не допускает. Тут господствует строжайший отбор. Но минули годы — они принесли и новые впечатления, и, главное, новые мысли. И осознание того, с какими людьми автор была знакома в свои лучшие годы. И желание, чтобы об этих людях помнили, — ну хотя бы иногда и то немногое, что сохранила ее, Иды Наппельбаум, память. Кто сейчас, кроме профессионалов, помнит художника Николая Радлова? Но в 20–30-е годы он был весьма заметной фигурой в искусстве Ленинграда, например, он был первым иллюстратором многих сборников Зощенко, и он же первым проиллюстрировал знаменитого «Волшебника Изумрудного города» — надо сказать, несравненно удачнее, чем это делалось после. А Ида Наппельбаум вспоминает о нем просто с удовольствием. Принцип в ее строгом отборе один: никаких чужих слов, никаких отголосков — только пережитое, только прожитое. Были две встречи с Блоком — вот они есть, и ничего сверх. Ходили к Гумилеву в кружок — вот он кружок, вот занятия, вот перечень участников. И даже когда появляется пара Георгий Иванов и Ирина Одоевцева со своим бантом — никаких восклицаний: это были взрослые, старшие, и на них взгляд издали, пафос дистанции торжествует. Через десятки лет, через эпохи Одоевцева вернется в Ленинград умирать, и Ида Наппельбаум приедет к ней. Зарифмует, закольцует отрезок пути. Этот почти призрак из прошлого — его надо было и встретить, и проводить. Конец славной эпохи. Но тем и отличались люди Серебряного века, что в любых обстоятельствах «держали спину». Сохраняли достоинство. И говорили не о близком конце, ожидавшем многих из них, а о том, что было для них смыслом жизни: о звуках поэзии, о ее путях, о вдохновении, о будущем.

Все сестры Наппельбаум повыходили замуж за литераторов. И отец их так и сфотографировал, всех шестерых, полных надежд и молодой жажды жизни. Иде Наппельбаум повезло: ее муж поэт Фроман умер в своей постели в 1940 году. Зато в 1951-м ей сказали в известном учреждении: «Мы вас недобрали в тридцать седьмом». И добрали! И пришлось пройти лагерь, проделать своими ногами крестный путь нормального советского интеллигента.

Сейчас мемуаров пишут много. И как часто они пышут неукротимым желанием: разоблачить, обличить! Ида Наппельбаум поступает как раз наоборот. Ее доброжелательство — не только природное доброжелательство интеллигентного человека, это прежде всего принцип. Она предпочитает вспомнить — вместе с потомками — не зверства и садистов, а тех добрых людей с их попытками что-то изменить, как-то смягчить участь зэков. Она отлично понимает, что это были исключения, и главки об этом так и называет: первое чудо, второе чудо… Это такой принцип — унести с собой хоть каплю света, забыв о подлости и ужасе.

Книга Иды Наппельбаум делает доброе дело: она спокойно и достойно утверждает свою правду — правду о том, что и люди бывали другими, и ценности, и надежды, и осанка. Чтоб не забыли.

О художниках

Солнце Родины[16]

В молодости я, литератор, увлекалась сложной живописью. Мне нравились у Врубеля «Принцесса Грёза» и «Девочка на фоне персидского ковра», у Серова — портрет Анны Павловой для афиши к гастролям русского балета в Париже… Приглушенные цвета и удлиненные линии говорили, казалось, прямо со мною, были созданы для меня, и другого ничего не надо. И вдруг — Сарьян!

Это был один из пейзажей Армении — залитый солнцем, зеленый, охряный и лиловый. Я отвернулась с возмущением — и тут же посмотрела снова, отбросила лист — и опять уставилась. После полутонов и мерцающего света, удлиненных линий и грусти ясность и прямота Сарьяна ослепляли. Это было сильнее меня! Художник не убеждал и не спорил, он просто не отпускал… Потом я могла не обращаться к репродукции: два-три красочных пятна отпечатались на сетчатке глаза вернее, чем на бумаге, — время их не смывало.

Но больше всего я удивилась, что человек, написавший это, — старик. По картине он показался мне ровесником и одновременно, как ни парадоксально это звучит, мастером минувших времен, мастером давно признанным, давно прославленным. Живой классик, вот он кто! Потому что ощущение законченности и совершенства возникло сразу же, в те первые минуты привыкания и освоения, когда я, как могла, еще сопротивлялась власти художника над собой.

Так я впервые поняла, что великое в искусстве не обязательно позади, — оно совершается и рядом с нами, в наше время. И в тот момент, когда я колеблюсь и не знаю, как назвать собственное чувство, старый Мастер берет кисть и наносит на полотно мазок, отвечающий на мой безмолвный вопрос.

Мартирос Сарьян. У него серебряные кудри, мягкий и непреклонный взгляд мудреца — он выглядит так, как и должен выглядеть волшебник, пришедший из сказки в жизнь, чтобы доказать, что границы между ними нет. Углубиться в его полотно, перешагнуть эту границу снова, из буден — в сказку.

Говорят, каждый человек — это мир. Мир художника — это мир, гостеприимно распахнутый для всех.

Раннего Сарьяна, того, что бродил по Востоку, вглядываясь в верблюдов, пальмы, закутанные до глаз женские фигуры, случается, упрекают в тяге к экзотике. Только экзотика ли это? Улочка в Каире: ярко-голубые тени, ярко-голубой треугольник неба, охряной треугольник почвы — охлаждающие это пиршество красок два ряда стен. И солнце всей массой обрушивается на спину неспешно шествующей горожанки… Наше северное лето («карикатура южных зим») и впрямь не напишешь эдак. Но раскаленные, во всю силу звучащие краски в данном случае не преувеличение, а почти документальное свидетельство.

Мир Сарьяна — мир чувств простых, сильных и ясных. В нем нет зла и носителей зла. Художник волен выбирать, а зритель волен согласиться или не согласиться с точкой зрения художника. Вкусы у зрителей разные, но вряд ли кто отказался бы поселиться под кубовым небом Сарьяна. Мир его совершенен, он залит солнцем, он полон тепла, цветов и плодов земных, дети в нем задумчивы и милы, а женщины украшены вечно женственной добротой.

Этот мир надо писать красками не просто яркими, но и чистыми, как в детстве, когда еще не знаешь, что их надо смешивать, пачкать одну о другую…

В Сарьяне не умерло и не остановилось детское, простое. Но ведь и мудрые сказки мы прочитываем дважды: в детстве и в возрасте зрелости.

Когда Сарьян пишет портреты Армении — это сказка, рассказанная дважды. Розовые, зеленые, желтые и фиолетовые горы цветут, как диковинные цветы, и даже осенние пейзажи сверкают, светятся, переливаются.

У Льва Толстого Оленин, впервые попав на Кавказ, глубоко переживает свое узнавание величия природы. Ко всем его ощущениям примешивается отныне, как припев, «и горы»… Вот этот постоянный мотив организует пейзажи Сарьяна: «И горы». Не нагромождения мертвой, косной материи, не холодный, враждебный человеку камень, который может ударить и убить, — нет! Горы — это прекрасные черты любимого лица, материнского лица Армении, встающего на восходе. Они могут едва виднеться издалека, почти прозрачные; они могут веселой зеленой лестницей сбегать навстречу путнику; они у Сарьяна — живые, и не исключено, что ночью, когда люди спят, они водят хоровод, светя себе тем светом, который солнце днем уронило в щели пропастей…

Жизнелюбивая кисть Сарьяна запечатлевает суровую красоту страны у подножия Арарата, и лишь добавочной нотой звучит сквозь всю эту красоту печаль Армении, — а ведь начинал художник еще на заре нашего века, и еще в двадцатые годы случалось ему писать сутолоку и тесноту старых кварталов Еревана, его плоские крыши и серых осликов в тупичках между глинобитными стенами.

Любовь художника к Армении, к ее природе и людям лишена противоречий и разночтений — это цельное, щедрое чувство. Оно определяет и содержание, и формальные особенности его творчества.

Спрашивают, например, зачем Сарьян на портретах помещает маски?

Маски действительно есть. Вот автопортрет 1933 года: маска, приятная для глаза, как пирожное в сахарной пудре, и человеческое лицо рядом. Сначала оно от этого соседства будто проигрывает: у маски круглые, ничего не видящие глаза, а у человека — прищуренные от труда смотреть; у маски — полумесяцы бровей восточной красавицы, а у человека брови горестно сведены к переносице; у маски идеальный овал и гладкие щеки, а у человека — глубокие морщины, нелегко нажитые, и тяжкая рука времени оставила на грубой коже вмятины и борозды — свою расписку. Но мы смотрим, смотрим, и происходит чудо — лицо человека читается; вот мы прожили вместе эти годы, вместе пролили слезы, вместе теряли и хоронили — и лицо приблизилось к нам и стало понятным, ему уже прощены и морщины, и складки, и некрасивость — они больше не скрывают от нас того, кто достоин нашей дружбы. А маска осталась той же, картонной, — она пуста, ей нечем поделиться, она не годится в друзья. Человеческое победило дешевую кукольную красоту.

Маска у Сарьяна — точка отсчета. В групповом портрете «Моя семья» это еще виднее: женщина улыбается, к ней притулились мальчуганы — один потоньше, потревожнее, другой проще, яснее; а на стене, чтоб не отсутствовать, чтобы всегда быть среди близких, — портрет главы семьи. А маска со всей своей затверженной правильностью — насколько грубее она детских лиц, раскрывающихся, как цветы, навстречу взгляду, как безжизненна и зла рядом с женским неправильным, но источающим нежность лицом!

Сарьян не умеет быть суровым. Пусть грустные краски ему знакомы — он не любит пробовать их на человеке. Даже то, что по существу своему печально, Сарьян хотел бы увидеть иным. На портрете народного поэта Аветика Исаакяна перед нами старый человек с грустным и охлажденным временем взглядом — не умеет портретист ни слукавить, ни опустить глаза. Но зато он согревает свою модель розовым светом, пишет за окном ветку цветущего персика, а за спиной у поэта помещает картину — комментарий к говорящим его глазам. На картине — нищий уголок старого Еревана. Картина эта, вписанная в портрет, — пояснение, извинение.

В портрете академика Иосифа Орбели 1943 года есть приметы большого народного горя — над ним-то и задумался так глубоко старик, разделяющий всю тяжесть огромной беды. Только большой человек может так, всем сердцем, отдаваться трагедии Родины.

В эту годину художник по возрасту стоял среди тех, кого почтительно зовут «отец». И об этом написал он автопортрет 1942 года. Энергично сведенные брови, энергично сжатые губы, энергично поднятая рука с кистью — вот сейчас ударит по тугому холсту. И краски здесь укрощены, бушуют лишь на палитре в уголке. А картина — про то, что никакое горе, никакая беда не бывают сильнее творчества; зло может разбушеваться, а труд все перетерпит, все переживет; и вот я кину еще мазок, и это мой удар по врагу, потому что я умножаю на земле добро, а значит, злу станет еще на шаг теснее! Сарьян и с войной ведет свой разговор.

Натюрморт называется: «Цветы. Бойцам-армянам — участникам Великой Отечественной войны». Полотно вытянуто по горизонтали. Оно — как пиршественный стол, и все тут есть: цветы желтые — от них свет; цветы розовые и оранжевые — для молодых; и цветы тяжко, глубоко окрашенные — в них горит густая кровь, они — чтоб напомнить живым о павших.

А у нижнего края полотна, ближе всего к настоящему накрытому столу, — круглые, щекастые персики, спелые гранаты: как приглашение начать жизнь снова, открыть ее следующую страницу.

Цветы эти — в банках зеленого пузырчатого стекла, растрепанные, неприбранные, вышли встречать вернувшихся как были, — красивы тем, что им дала природа, и хватит… Им всегда этого хватало — и цветам, и горам, и людям на картинах мастера — той красоты, которая своя, не заемная, не нарядная, а та, которую замечаешь в любимом.

Любимое! Есть художники, у которых душа не устает писать разное, разглядывать, углубляться, сравнивать, анализировать. Сарьян так не мог бы. Он приветствует радость, передает ее, даже умножает.

В 1935 году пишет он портрет жены. Тройной портрет, но совсем не то, что видит кокетка в створках трельяжа. Три, на взгляд постороннего, разные женщины. Первая — усердная и трудолюбивая хозяйка, опустившая очи долу к своему скучно-зеленому шитью. Вторая — улыбающаяся женщина в цвету, с глазами горячими и нежными, женщина, дарящая радость. И ткань у нее на коленях цветет яркими, пестрыми красками. А третья — в зеркале прошлого: это нежный, задумчивый профиль, то романтическое, ускользающее, что вечно ищут в женщинах поэты… И зеркало, поскольку женщина в нем — самая редкая гостья под крышей, заключено в рамку, тем самым выведено несколько в сторону от торного пути буден. Вот как одарила художника судьба: не одну, но трех женщин разом дано ему любить, потому что ему дано видеть разнообразие души любимой.

К тем, с кого он пишет портреты, он должен быть душевно расположен, иначе ничего не выйдет. И пусть, скажем, Ираклий Андроников у него выглядит моложе своих лет и при этом теплым и уютным — не таким ли и мы с вами видим веселого рассказчика, когда он колдует на подмостках филармонического зла, погружая зрителей в волны смеха?

А портрет Николая Тихонова весь выдержан в сугубо холодных тонах: голубая декоративная седина, кобальтовые глаза и ультрамариновый галстук — разве не в этих жестких красках видится нам внешне суровый автор «Баллады о гвоздях»?..

Сарьян не может быть строгим к своим моделям. И не просто по доброте, а потому, что люди, выбранные им, — это только очень хорошие люди, других он бы не заметил. Так что это скорее свойство зрения, чем живописной манеры.

И вот перебираешь в памяти цветы, и египетские пейзажи, и армянские нагорья, и портреты мудрых мужчин и нежных женщин, и начинаешь задумываться: так в чем же тайна доброты Сарьяна и как, чем действует она на людей?

Бессчетное число лет тому назад, в теплой земле, у дальних морей, чернобородые пастухи, бронзовые гончары, умаявшись к вечеру, провожали сказками заходящее солнце. В этих сказках добро побеждало, а зло гибло, наказанное. Пусть эти люди мало знали по счету науки, но они уже знали главное. Они знали, что человек — добр.

Умение отличать добро от зла — свойство порядочного человека. И чем больше усложняется наше существование, наше осознание мира в хлопотный двадцатый век, тем нужнее нам это умение.

Да, уж Сарьяна мало кто назовет моралистом, а ведь как ясно звучит его голос! Он говорит нам, он предупреждает: ошибиться нельзя. Вот свет, вот красота — она мила моему сердцу. Вот Родина — неужели она кажется тебе будничной и обыкновенной? Всмотрись в нее — она прекрасна. Вот мои близкие — разве можно их не любить? А мои друзья — разве можно ими не гордиться? Жизнь дана человеку для любви и созидания. Я тружусь потому, что это меня радует. Жизнь прекрасна! Она не розовая — она сладостная. Она не пестрая — она яркая. В ней есть все, но человек призван в нее, чтобы отделить золотые зерна от плевел и, посеяв зерна, умножить их.

Дом Сарьяна в Ереване давно стал местом паломничества. Тот, кто вовсе не рвался поучать, сделался Учителем. Тот, кто радовался и бесхитростно пел жизнь, оказался источником мудрости, певцом Родины…

Спасибо ему за это!

Муза Нади Рушевой[17]

«Милой гостьей с дудочкой в руке» была муза Нади Рушевой — легконогой, смуглой, но очень-очень хорошо образованной гостьей! Не стихийное дарование поражает в Наде, а стройный мир ее изящных фантазий. По-своему воплощая прочитанное, насмотренное и услышанное, Надя отбирает только близкое. И та же виртуозная линия, проведенная той же твердой рукой, заключает собою эти фантазии, и сирены и вакханки водят хоровод под внимательным и чуть насмешливым взглядом девочки — девочки, не ставшей взрослой.

Жила-была эта девочка, московская школьница, — рисовала, бегала к старейшему художнику-анималисту Василию Алексеевичу Ватагину, участвовала в выставках детского рисунка. И был у нее свой мир. Его теперь дано нам обживать. Уже без нее. Она умерла в семнадцать лет.

Надя не копировала классические гипсы, не писала часами пузатые кувшины на фоне драпировок — она не занималась в студии. На ее рисунках всего чаще резвятся персонажи, которых она не могла встретить ни на московских площадях, ни в путешествиях по России. Надины героини из страны сказок требовали линий легких, точных и бесспорных — они были скорее намеками, чем полнокровными, подробными рассказами: да и верно, разве усмотришь, задержались ли следы пыли на сандалиях феи? Плавный изгиб бедра, волна волос — вот и все, и готов образ милый, скользящий: то ли прозрачное облачко тумана, то ли и вовсе неразвеянный сон…

У Нади даже там, где люди бездействуют, нет застылости: дамы пушкинских гостиных готовы кокетливо вздохнуть и поправить локон; грустная Шехерезада едва прервала свое повествование; а уж восточные танцовщицы, кентаврицы, вакханки — те отдаются воздуху и свету, ни на что не обращая внимания. Листы полны дыхания, движения, кажется — звуков. Там, где сирены, — плещется, булькает и шипит вода; вот сиренка стирает в тазу, утопая в пышной пене; вот сиренка переодевается на краю водоема, освобождаясь от «прозодежды», — от рыбьего хвоста; а вот под явственно ощутимый джазовый ритм две сирены демонстрируют моды.

Да, сирены — дети фантазии, их в природе не бывает. Но — сирена, стирающая белье под «сенью» керосинки, на которой кипятится бак? Кто скажет после этого, что Надя не замечала быта? Она просто освобождает нас от наскучивших подробностей. И заставляет улыбаться.

Смешное выше трогательного — это отмечал еще Белинский, и Надю уж никак не упрекнешь в сентиментальности: юность художницы протекла во второй половине ХХ века, и этого не скроешь.

Лукавые создания фантазии пиерийских пастухов и средиземноморских мореплавателей, похоже, наполняли Надину жизнь. Неведомые одежды ее вакханок не срисованы со страниц руководства по истории костюма. Мелочное правдоподобие вообще ее не волнует. Ей нравится ловить другое. Так, на рисунке «Четыре вакханки» перед нами — четыре характера, четыре темперамента. И все четыре очерчены соответственно своей стихии — бурной ли, женственно-мягкой, лукаво затаенной или еще детски аморфной.

А вот в образе Медеи, переходящем из рисунка в рисунок, намечена уже трагедия — колхидская колдунья укрывает детские тела плащом. Мертво, беспомощно лежат они, едва розовеет кровь жертв; черно-лиловые плащи — черная тень злодейства; тот плащ, что укрыл трупы, и тот, в который завернулась несчастная убийца. С ужасом и болью глядит Медея на дело своих рук: ничего нельзя поправить, нельзя повернуть время вспять…

Вообще, в последних работах Нади есть отчетливое желание вдохнуть разреженный воздух трагедии — именно на нее Надя сделала упор, рисуя иллюстрации к роману Булгакова. Ее главный герой — замученный провидец Иошуа, быть может, более страдалец и менее мудрец, чем у Булгакова. Но бесспорно изящество, с которым решена сцена, где Иван слушает Берлиоза, — а уж по аллее надвигается силуэт Воланда, срезанный верхней границей рисунка, так что головы не видно. И в этой обезглавленной фигуре чувствуется приближение неотвратимого. Роман еще будут иллюстрировать не раз и не два, а имя московской школьницы останется где-то в самом начале списка рискнувших.

Настоящей удачей Нади, на мой взгляд, стала пушкинская серия.

С каждым десятилетием все сильнее наше стремление сквозь толщу времен увидеть воочию облик любимого гения. Рисунки Пушкина, презренные его современниками как безделки, стали объектами пристального внимания в наши дни, и сегодня пушкинские черты видней нам в прозрачных абрисах автопортретов, в летучих, пронизанных автоиронией контурах, чем, может быть, в полотнах Кипренского и Тропинина.

Именно это новое, современное прочтение пушкинской иконографии легло в основу тех иллюстраций, которые выполнил классик советской книжной графики Николай Кузьмин к «Евгению Онегину». Несомненно, Надя была знакома с ними — впрочем, как и со многими другими прекрасными работами в этой области. Но если Кузьмин сознательно адаптирует пушкинскую иронию и недосказанность, то для юной художницы важно другое. Ее Пушкин — это еще и романтический герой, еще и воплощение грации, красоты, видимый знак гениальности. Усвоив изящество портретной миниатюры начала прошлого века, выверенную точность графики Кузьмина, стремительные штрихи пушкинского пера, Надя умудрилась остаться собой: и детское преклонение перед неоспоримой красотой дам — ведь это пушкинские дамы! — и детское любопытство — ведь это родители поэта! — водит ее рукой.

Не трагедия Пушкина, не его титанические борения с судьбой вдохновили Надину пушкиниану. Ее вдохновил знакомый с детства, неумирающий спутник — тот, кто бродил в лицейских рощах и посейчас бродит где-то рядом, невидимый, но несомненно сущий. Еще не остыли его следы на мостовой, еще парит над невской водой не угасшее отражение… Детская нежность, детское нерассуждающее восхищение видны в этих рисунках. Красота поэта для юной художницы так же непреложна, как красота пушкинского стиха. И даже рисуя умирающего Пушкина, Надя не может поверить в его смерть. Действие словно развертывается на сцене: вот занавес упадет, и актеры, смеясь и болтая, но не утратив ни грана своего очарования, спустятся в жизнь, и она окажется столь же праздничной и виртуозной, как спектакль при свете рампы…

У Нади не уставший от вечного преодоления гений на одре смерти — нет, это все тот же тоненький лицеист тянется легкой рукой к головкам детей чуть младше него. Надин Пушкин не мог ни устать, ни состариться, ни отяжелеть. Он мог только улететь от нас — не в небытие, а в тот надзвездный эфир, где, очевидно, предназначено жить героям, которых мы не можем перестать любить…

И те, кого любила Надя, пребывали лишь в поре юности. Гамлет с оттопыренной, упрямой нижней губой — размышляет, но, глядя на него, начинаешь вдруг надеяться, что все еще может кончиться иначе, что для датского принца еще настанут иные времена… Надя передумала судьбу своего Гамлета заново — она всевластной рукой художника отодвинула неизбежное, чтоб он подольше побыл с нами… Вот Сандро Ботичелли расписывает своды храма, и златовласая муза витает у его ног. А сам Сандро в берете, с девичьей талией — да ему от роду не больше пятнадцати лет, и о нем и помыслить невозможно, что, послушный ненавистнику грешного человечества, монаху Савонароле, он отречется от хрупкой, нежной красоты своих мадонн.

Надя умела не только улыбаться: ей были доступны такие вершины, что они остаются головокружительными, откуда на них ни глянь, — таков портрет Адама Мицкевича. Все известные изображения соединила Надя: и юного, с летящим профилем, вдохновенного поэта, полного надеж и сил, и седовласого вождя эмиграции, старца, иссушенного огнем отчаяния и бесплодной борьбы; увидела, поняла — и оставила на листе лишь то, что ее поразило, как сейчас поражает нас. Ее Мицкевич — это душа, трагическая и грозная, вопрошающая из двух бездн-глаз: доколе? И этот рвущийся с бумаги крик безмолвного страдания увлекает за собой в глубины, которых мог коснуться лишь подлинный талант…

И все же главная мелодия Надиных листов — мелодия гармоническая, мелодия светлая. Малиново-розовые и бирюзовые тона ее подцвеченных листов смягчают грусть линий, и наоборот — неожиданная улыбка пробивается сквозь драматическую историю, поведанную художницей.

Надя мало и редко рисовала вещи — людские голоса, человеческая грация привлекали ее. И, отталкиваясь от древних фантазий, от уже завершенных образов, она творила свои — и они были действительно ее собственными и больше ничьими, все эти нимфы, дриады, гурии в шальварах, русалки с детскими плечами. Немножко грустные, нежные, они по-людски задумывались, дружили, встречались и расставались — жили. Она рисовала своих вакханок в их прозрачных хитонах или вовсе безо всего — и так, что их нагота была наготою бабочки и цветка. Нежные жилки на лепестке маргаритки, пыльца на крыле махаона, изгиб розовой морской раковины радуют глаз, потому что такова их природа, открытая нам до предела. Мы не спрашиваем себя, почему это красиво, — мы смотрим, и улыбаемся, и счастливо вздыхаем, и всё тут.

Рисунки живут, и та частица Нади Рушевой, которая вложена в них, живет. Московская школьница ушла от тех, кто ее знал каждодневно, а к нам, посетителям выставочных залов[18], она еще только пришла. Она умножила наши богатства: ощущением полноты жизни и счастья веет от ее листов, где так много свободного белого пространства, где так много сказано, — линиями легче ветра…

Богатство Пиросмани[19]

В Русском музее открыта выставка работ художника Нико Пиросманишвили.

Первое впечатление от густо развешанных по стенам картин — это впечатление детской простоты и чистоты, и недаром на лицах посетителей выставки расцветают смущенные улыбки: мы словно снова погружаемся в собственное забытое детство. Но стоит постоять, поразмышлять — и легенда рушится на глазах, рушится придумка о наивности и неумелости самоучки. Нет, он умел рисовать, этот житель духанов!

Вот картина «Фуникулер», на ней подножие горы, и подвесная дорога к вершине в виде прямой линии (и два вагончика в плане), и притулившийся в ущелье белый храм — все дано с разных точек зрения, совмещенных, как на средневековой иконе, в одной композиции, и написано легко и виртуозно. А вот техническое новшество — фуникулер — будто увидел удивленный ребенок. Он не хочет проникать в тайны машин, с него довольно восхищения: какие чудеса появились в родных горах!

Так и Батум, ночной город, огибаемый бессонным поездом, — это непонятное, многоглазое чудо, притаившееся у моря, а по морю-то плывут кораблики, струганные мальчишками из коры, и матросы на них — суетливые фигурки, и темные волны аккуратно набегают на низкие берега. А все вместе — картина впервые увиденного, еще не известного и потому таинственного и чуточку нереального города…

Люди. Их безыскусные изображения у Пиросмани кажутся на первый взгляд неуклюжими и статичными — точь-в-точь ребенок взялся за карандаш. Но… Вот перед нами типичная духанная живопись — кутеж трех князей. До чего же они разные, эти лихие усачи! Надутый спесью — один и неподвижный от застылого опьянения другой, а в центре — хитрец, много чего повидавший на свете, и так он усмешливо, прищуренно и знающе смотрит на вас, что делается не по себе…

И продавец дров тянется по горной тропе со своим серым осликом, и спешат на отдых к харчевне пряничные кони, и крестьянка с ребятишками идет за водой, а мужчины подымают роги, полные вина, а разбойники уводят стройных скакунов, — течет простая жизнь.

Выглядывают из неведомых рощ фантастически прекрасные существа — олени, косули, львы, дикие кабаны. Не мог грузин Пиросмани сказать о них, что они — меньшие братья человека. Нет, здесь перед нами доверчивые и таинственные создания. Это скорее отдаленные родственники людей: и медведь, белый, серебристый, под белой, серебряной луной, под волшебным деревом, и лев с лукавыми янтарными глазами, и олень, едва выскочивший на лужайку, — они на миг дали увидеть себя, чтобы скрыться вновь в свою загадочную, недоступную для человека жизнь, и лишь кисть художника запечатлела для нас их мгновенную и ясную красоту. Сказка? Ну да, конечно. И сказка, и лубок, и икона — всегда доступное для бедняков искусство, вот что питало Пиросмани.

Темноглазые кинто, печальные, усталые шарманщики, темная зелень и светлые силуэты храмов — художник писал родную Грузию, преображенную и очищенную взглядом человека из самой гущи народа. Его искусство глубоко национально, в нем жив дух дедов и прадедов, спрессованный до мудрости седой легенды.

Да, Пиросмани прожил горько и гордо свой век художника, но нам-то он оставил богатство. Оно — в светлой и неколебимой любви к причудливому, но правильному миру, где бедняки трудятся в окружении своих детей, где льется светлая вода горных рек, где темные горы громоздятся до неба, а небо так богато, что в нем одновременно сияют и луна, и солнце. Его простота глубока — так сквозь чистую воду ясно видно речное дно во всем его разнообразии…

Левицкий. Портрет Нелидовой[20]

…За спиной у стремительного бронзового Пушкина — умиротворенный и строгий покой Русского музея. В высоких залах тихо — «прекрасное должно быть величаво». Есть картины, у которых всегда клубятся толпы: у «Медного змия» Бруни, у «Последнего дня Помпеи» Брюллова, — а здесь тишина. Здесь, вдали от толков и сомнительных похвал, с достоинством и простотой дремлет русский восемнадцатый век. Век екатерининской роскоши и крестьянских бунтов был длинен и кровав, а на полотнах Рокотова, Левицкого, Лосенко — цветы, золото, шелка. Что можно разглядеть сквозь такие разукрашенные окна? Но вот вглядишься с терпением в замаскированную тьму — и навстречу выступят иной раз неожиданно красноречивые детали. К тому времени как живописец Левицкий вошел в силу, русский портрет едва сделал первые шаги на пути своего развития. Искусство портрета родилось из требований верхушки общества, требований молодого государства, но, едва явившись на свет, оно стало потихоньку высвобождаться из поставленных ему рамок. И, разумеется, творчество первого же ярко одаренного художника — Левицкого — нанесло удар по уже принятым канонам.

Дмитрий Григорьевич Левицкий — сын киевского гравера, учился он у Антропова и очень рано сложился как самостоятельный художник; по существу, он стал первым известным мастером русского живописного портрета.

Смольный сегодня — центр города, Смольный XVIII века был аристократической тихой окраиной, где, как в теплице, выращивались будущие жены для вельмож и государственных чиновников. Барышни болтали по-французски, танцевали гавоты, вышивали в пяльцах; барышни квалифицированно предавались светским забавам, например, разыгрывали итальянские оперы. В сезон 1772–1773 года на спектакли в Смольный институт съезжался весь бомонд. В белоколонном зале тушили свечи, и на сцену, повинуясь звукам скрипок, вылетали ласточки-смолянки. Помните песенку из «Пиковой дамы»: «Ах, миленький дружок, любезный пастушок…»? Прозрачные голоски выводили ясные напевы, поблескивали пудреные волосы, шуршали твердые шелка — все это ласкало взор и слух, мило забавляло, занавес опускался и зрители рукоплескали, производя звуки скорее приятные, чем сильные.

Академик, руководитель класса портретной живописи Дмитрий Левицкий получил заказ — писать этих вошедших в моду девочек: он писал и удачливых актрис, и арфисток, и танцорок, и просто отличившихся на экзаменах старательных «парфеток». И вот они смотрят на нас со стен зала Левицкого, окружая портрет своей покровительницы, императрицы Екатерины II, такой подавляюще торжественной.

Они разные: совсем девочки, как Ржевская, почти взрослые женщины, как арфистка Алымова, серьезные и неартистичные, как Левшина, и напротив — почти профессиональные, как Хрущева.

Они разряжены в сценические костюмы, завиты и напудрены, они запечатлены в самые торжественные мгновения своей жизни — и все же среди этих торжеств выделяется одно.

…Это о ней, должно быть, писал Державин: «Сквозь жилки голубые льется розовая кровь». Державин был первый русский поэт, по утверждению Белинского. Так и Левицкий был первый русский живописец.

Нелидовой, изображенной на этом портрете, пятнадцать лет; она представлена в платье «служанки-госпожи» из оперы Перголези. И это ее портрет, — а не портрет императрицы, помпезный и многоречивый, — пожалуй, лучший здесь. Левицкий в своем XVIII веке был реалист — он видел в смолянках подростков, несложившихся и милых детей с угловатыми движениями и послушными личиками. А Нелидова недаром стяжала успех: ее треугольная мордочка выражает неподдельное лукавство, ее кокетливая поза исполнена подлинного изящества. Этой девочке легко на сцене, весело в ее наряде, она не исполняет заученное, а радуется — и внезапно понимаешь, почему ей посвящали стихи и посылали букеты.

Но это XVIII век, и на картине нет ни дощатого пола сцены, ни грубого холста декораций. За спиной у Нелидовой-Сербины некий пейзаж вообще. Но у живописца было отличное зрение — и перед нами не девочка вообще и не смолянка вообще, а именно Нелидова: в балетной позиции, вся, с головы до ног, жемчужно-розовая, и светятся молодым теплом ее личико и кукольные ручки. Да, перед нами — юная певица, но еще и барышня, быстроглазая, смешливая. Левицкий с наслаждением и блеском написал скрипучий шелк платья и почти бесплотный газовый шарф; он не ломал себе голову над тем, что там кроется в глубине души его модели, — да вряд ли она и была, эта глубина. Художник рассказал, что считалось красивым в его время; он ни в чем не сфальшивил, о многом не умолчал. И все-таки всмотришься в поток розовых оборок, в неяркое свечение узких глаз — и оживает, теплеет мрамор высоких зал, гул давно отзвучавших голосов наполняет анфилады, мелькает меж колонн пламя белых свеч и скользят тени забытых вельмож между фресок и медальонов… Пританцовывая, шествует в контрдансе русский XVIII век, кокетливый и грубый, коварный и простодушный. Какой он был? Живопись Левицкого, одна из самых блистательных страниц русского искусства, дает частичный ответ на этот вопрос. Отвечает неполно и не прямо, но правдиво на свой манер — ведь и то, о чем умалчивают, тоже содержит ответ, пускай и невысказанный, но подразумеваемый.

…И нескончаем мотыльковый танец на стенах зала, и нескончаемы наши вопросы к прошлому: какое оно? И верен ли его смутный облик в зеркале искусства?

В течение ста с небольшим лет русская живопись прошла длинный и сложный путь развития. И отчетливо просматривается линия, соединяющая наивный реализм петровской эпохи, сверкающую праздничность конца XVIII века — и глубокий психологизм века минувшего…

Экран

История Збышека Цибульского,

рассказанная не им самим[21]

Дорогая редакция, недавно на экранах нашего города шел фильм «Всё на продажу». Я слышал, что режиссер Анджей Вайда задумал его как рассказ о своем друге актере Цибульском после трагической его гибели. А в фильме Цибульский не только не показывается, но даже не упоминается. Правда, мы находили кое-какие детали из прежних фильмов Вайды, в которых играл Цибульский. И долго спорили: что это? Образный разговор о любимом актере? А если зритель не видел этих фильмов? Значит, он попросту ничего не поймет? И вообще, этот фильм вызвал среди моих друзей много споров: о чем он? О Цибульском? О том, как живут актеры кино? Как делается картина? Или о том, как создается настоящее искусство?

«Всё на продажу», по-моему, такой фильм, о котором нельзя сказать одним словом «плохой» или «хороший». Хотелось бы узнать ваше мнение об этом фильме.

Павлов Виктор, город Петрозаводск.

* * *

Дорогой Виктор, я с Вами согласна: за последнее время не было фильма, вызвавшего бо́льшие споры, чем «Всё на продажу». И среди многих тому объяснений немаловажно, что наши зрители почти всегда с особым интересом встречали польские картины. Но кинематограф Польши мы не можем отделить от имен, названных Вами, от имен, прославленных многими премиями и наградами и еще кое-чем бо́льшим, о чем я попробую рассказать в своей статье. Да, фильм Вайды нельзя определить одним словом — хорошо или плохо. И да, конечно, фильм — о Цибульском. Но еще и о многом другом.

Вся Польша любила Збигнева Цибульского. Немолодое лицо в темных очках — несколько лет назад мы могли его увидеть почти в каждом номере польского «Экрана».

Цибульский снимался в фильмах прекрасных, средних и плохих, он был некрасив, не пел, он ни разу не выступил в обличье рыцаря без страха и упрека, но и не смешил, он старился на глазах — а любовь к нему оставалась неизменной. В чем же тайна этой любви? Должно быть, в той полноте и человечности, с какими он воплотил характер своего поколения.

Можно сказать, Цибульскому повезло. Сколько прекрасных актеров расставались с отличными ролями и жили в воображении благодарных поклонников лишь как исполнители, отдельные от вымысла авторов! Даже Жерар Филип, оплаканный Францией, умер актером. Цибульский, погибший случайно и нелепо, умер Мацеком. С ним умерли десятки Мацеков, сыгранных за пятнадцать лет: ленивый увалень, пережидающий войну, из «Итальянца в Варшаве», и обезумевший Стах из «Поезда», и ветеринар, спасавший ребенка из вольера белых медведей, но испугавшийся игры в жмурки, — ему вспомнилось, как его расстреливали немцы. И девушке стало скучно с героем: он умел сражаться, но не успел научиться играть. Таким его снял Вайда в международном фильме «Любовь в двадцать лет». Цибульский был как все поляки от двадцати до сорока, пережившие войну, и эта война подмяла и искорежила его судьбу, и какая слава, какие почести могли разгладить не морщины — рубцы от старых ран!

И смерть актера Цибульского стала всенародным горем.

Фильм о нем сделали те, кто знал его ближе и любил сильнее. Они вложили в фильм больше, чем таланты и выдумку, — они вложили, не считаясь, куски собственных судеб, перепутавшихся с его судьбой. Режиссер Анджей Вайда назвал фильм с горькой иронией — «Всё на продажу».

В фильме как бы три части: до смерти героя (бурное вступление), после смерти (растерянность и печаль), и прорыв к жизни сквозь боль и пустоту.

Фильм Вайды, конечно, о Цибульском, но контуры так и не появившегося героя — лишь костяк, на котором держится мощное тело произведения: живого, о живом. О том, как делается искусство, о счастье и жизни Цибульского и его друзей. О том, как оно требует тебя целиком, ничего не оставляя для сладкой жизни. О том, как много успевает за свою жизнь человек, если он талантлив. О том, как трудно охватить человеческую личность, узнать, представить себе, — ведь в ней целый мир!

О том, как бедны и неверны наши представления друг о друге, как искажены они нашими собственными страстями. О том, как полно надо жить, не бояться боли, чтобы создать нечто в искусстве. В первой части репетируются сцены, где женщины ищут Его и делятся воспоминаниями о Нем, — и мы узнаем о Нем, кажется, одно плохое. Но вот актриса стирает с запястья нарисованную кровь, шумят операторы, шуршат, на зависть статисткам, денежные купюры в руках «звезды», катят автомобили, — а Его все нет. Сам Режиссер уже играет вместо Него, уже называют имя молодого актера, — сколько можно терпеть Его расхлябанность, Его мальчишескую легкость!

Но вот радио разносит весть о Его гибели. Режиссер растерян. Теперь фильм о Нем невозможен. Фильм его, Режиссера, задумывался о знаменитом актере, а Его нет! И неизвестно, что делать дальше. И нет никакого решения, просто отчаяние и тоска толкают действовать — и начинают собирать Его из кадров хроники, из случайных диалогов, из того, что, оказывается, сберегли в памяти о Нем самые случайные люди. Вдруг они выходят на первый план. Не ища славы, не пытаясь влиять на ход событий, они приносят частички своих судеб, и восстанавливается полная правда. Это его ненаписанный сценарий (он мечтал поставить фильм), это его солдатская манерка, это его плюшевый медвежонок, это знание о нем, скрытое до поры и смешанное с самой чистой верой в Человека.

Смешные реликвии, сантименты… Да полно, ведь известно, как он врал! Он никогда не воевал с немцами. Он и не думал дарить жене медвежонка — вечно бегал от нее, словно холостой. Он не мог запомнить ни одной даты — приехал в клуб вместо четверга в пятницу. Он вечно хвастал — что вы, не знаете его, что ли?

Но вот подымает голос другой хор. Старик-таксист ждет уже сутки: «У него не хватило денег, но он сказал, что сам меня найдет, — и найдет, он такой!» И царственно отвергает плату, предложенную женой актера.

Простоват и доверчив завклубом: «Ну и что, ведь он приехал к нам в пятницу. Мы были так рады! Он был такой веселый!»

Билетерша театра «Атенеум», бессменный часовой на своем посту, повторяет в трубку, не утирая слез: «Да, это правда. Спектакль отменяется». А в репетиционном зале Режиссер с застывшим лицом твердит: «С кем я буду теперь работать? С кем я буду снимать фильмы?» И зареванная актриса вторит ему: «С кем я стану играть?»

Но Режиссер — он должен снимать, как пчела должна давать мед, солнце должно вставать поутру, ласточка должна вить гнездо. А актеры — они должны играть. Жизнь ведь не остановишь, хоть она подчас и жестока, эта жизнь!

Жестока, потому что требует все отдать, все вытерпеть на потребу искусства. Это закон. Все брось в костер, и пусть пламя стоит высоко, — никто все равно не спросит, сколько ты страдал. Есть ведь еще те, кто хотел бы погреть руки у костра задарма. Они толпятся вокруг съемочной площадки и видят пачку денег в руках у кинозвезды — и пачка эта заслоняет от них все остальное. От них не будет ни тепла, ни жара, только пачкающая руки холодная копоть. Элька, неудачливая жена знаменитости, — актриса, но жизнь ее неуютна. Она горько шепчет: «Почему меня никто не хочет любить?» А из стенного шкафа вылезет помреж — записать, скорей записать, ведь это такая потрясающая реплика для фильма! Это он станет искушать юного Даниэля Ольбрыхского: «Ты — совсем как он! Ты можешь его заместить, только лови момент!» — и рожки будут качаться над узкими висками, и холодные глаза обещать славу. Но Режиссер устало оборвет его, а Даниэль — ведь он молод! — разобьет ему скулу. Потому что все его хлопоты — лишь эрзац, лишь уверенное ремесло, а не высокое искусство. Правда, не все их различают так сразу… А эти, труженики и мученики искусства, — они ведь тоже разные. И Элька кинет Режиссеру: «Не делай вид, будто тебя кто-то может интересовать». Она и права, и неправа: он давно разучился относиться к людям непосредственно, он все время следит за ними, ищет в них то, что может гореть в высоком пламени костра. Но вот кровь струится по его расшибленному лбу, а он лезет из машины: найти ракурс, отснять скорей мчащийся поезд; он уже забыл о ране, крови, — главное, чтобы не мешала глядеть в объектив!

Ах, эта неутолимая жажда отдать, кинуть в пламя все, что наболело, накипело, отяготило душу!

И вот вдова и подруга послушно бегут по рельсам, заламывая руки в отчаянии от страшной вести, — они в точности повторяют события, еще не остывшие. Они вновь не смеют уронить слезу, но теперь уже — не для себя, а на всеобщее обозрение. Да, они бегут, стараясь не выпасть из кадра, но ведь вначале было Дело! Да, сцены снимаются в суете и хламе реквизита, но под ними струится непридуманная кровь. На шоссе Режиссер топчет ногами куклу, по которой проехались колеса его машины. Это полицейские подложили манекен для проверки человеческой честности водителей. А Режиссер избивает муляж — чучело смерти. Бьет не от страха — от негодования и гадливости, бьет пародию на свое искусство, на смерть.

Куклу можно придумать, она даже может испугать своей похожестью на мертвеца. Но нет придуманного в искусстве, говорит нам весь фильм Вайды. Был — Он, легкомысленный и нелегкий для близких человек, были суетные женщины, и я был — усталый, ироничный, сомневающийся, и было наше горе, и наши редкие радости, и вот — из них сложилось нечто. Здесь есть все для вашей забавы и поучения, как, бывало, присовокупляли старинные актеры в масках, а вот мы сняли маски и обнажили свое тайное-тайных, потому что мы — как вы, а вы — как мы, и пора уже научиться людям узнавать себя друг в друге, говорит нам автор картины.

Можно повторить для вас то, что прожито нами вчера. Одно нельзя повторить: человеческую личность, и тем она драгоценна. В баре юный Даниэль зажигает огни над стопками — они горят как символ его мечты стать таким, как Тот. И, пьяный, он бредет по кладбищу к свежей могиле, он клянется в любви и верности — в любви Тому и верности себе. Да, Даниэль отыскал и спрятал на груди легендарную солдатскую кружку Того. Да, он нашел ту женщину, что помнит о белых розах из Берлина. Тем сильнее обида, когда предлагают не играть самому — а лишь дублировать Того,

Так, с упрямым и немногословным Даниэлем, входит в фильм тема продолжения жизни. В последнем эпизоде Даниэль должен сыграть — не Того, а себя, находящего кружку на обрызганном кровью железнодорожном полотне. Но в момент съемки мимо мчатся кони — и Даниэль, увлеченный вихрем, догоняет их, чтобы бежать меж развевающихся грив. Для Вайды образ мчащихся коней вообще неоднозначен. Это образ той поэзии, которую так редко успеваем мы удержать и воплотить в жизнь, на которую так нелегко откликаемся. Куда они бегут, летят, вздыбив гривы? Куда бежит Даниэль? От вчера — к завтра. Как, чем связать Вчера и Завтра? Режиссер идет в галерею погибшего художника. Но художник, к которому Режиссер ходил черпать вдохновение, — это Вчера. Его жена инстинктивно, с присущей молодости тягой к жизни, уходит от этого Вчера. Она глядит в окно, провожает взглядом солнце.

Завтра! Вот ответ на вопрос. Завтра, какое бы оно ни было. Даниэль — с его восторгом перед Ним и верой в себя, свою силу и мечту — вот ответ. Люди, которые всегда больше того, что ты о них знаешь, — вот ответ. Те маленькие люди искусства, которых всегда обходит слава, — а они и не гонятся за ней, они бережно отдают тебе крупинки своих воспоминаний о Том, не жалеют, не дорожатся. Женщина, глуповатая, несчастливая, которая попрекала и плакала при Его жизни и безропотно работает в фильме о Нем, — вот ответ. И когда ты все знаешь и имеешь мужество верить, что человек все-таки лучше молвы о нем, то тебе не страшны мазки жирной краски на шпалах и на снегу — так изображается его смерть, и дотошная, бездушная зоркость помрежа тебе не страшна, и вопросы газетчиков, и глупые ответы поклонников — все это неизбежно, и если ты боишься душевных ран, то никакого искусства просто не будет. Но ты не боишься. Ты платишь за все.

Приготовления, реквизит, грим оскорбляют и снижают образ поэзии, но лишь в глазах чужого. Люди искусства знают свое ремесло. Сколько раз в течение картины Режиссер услышит упреки в равнодушии и себялюбии! Он и возражать не станет. Ему некогда и ни к чему. Он ответит на все разом — когда кончит свой фильм.

Он ответит на вопрос, что же остается от нас. Человек тем и драгоценен, что неповторим; невозможно восстановить его, его хрупкий облик. Но звонкое течение жизни неостановимо. Приходят новые поколения, и пусть они в чем-то не походят на нас, но они, как и мы в свое время, ищут и находят свою правду, мучаются и решают свои сомнения. И надо — в этом весь смысл жизни — чтобы они взяли все от нас.

«Всё на продажу» — это прощание с Цибульским.

Некоторых в зрительном зале шокирует, что выносятся на всеобщее обозрение подробности сугубо личных отношений между мужчиной и женщиной. Да, наверное, глаже бы получилось, стоило только убрать коньяк, слезы и бритву. Но только — зачем?

Каждый художник эту нравственную проблему — насколько обнажать подоплеку действий своего героя, и в особенности, если этот герой человек, всем известный, — решает для себя заново: так, как диктует время. В фильме Режиссер делает глубокий разрез слоев жизни не для того, чтобы потрясти зрителя. Таков предел его честности. Ничего от банальной погони за сенсацией здесь нет — это глубокое исследование, а потому, быть может, несколько болезненное по ощущению. Ну что ж, это труд, которым мы оплачиваем постижение истины. А что, собственно, такого уж личного узнали мы в этом фильме? Из мелкого и великого, из грустного и вечного лепит образ времени автор фильма Анджей Вайда. Да, это и есть наше время с его взлетами и падениями, с вечеринками, со сплетнями около киношного мира, с дубленками и затаенной ревностью. Но есть и другое наше время: беззаветный, бесконечный труд, злая требовательность — к самому себе, исступленные поиски совершенства. Окаменелое от нетерпения лицо Режиссера — когда ему кажется, будто фильм уплывает у него из рук. Блаженный бег Даниэля — не позади, а впереди побежденных коней.

Режиссер разрушает сладкую сказку о любимом актере, он творит свою легенду — легенду о человеческом достоинстве, о мучительной и неопровержимой правде искусства. Он не пожалел для этого ни себя, ни своих товарищей — он открылся нам без страха. Так, закончив собою судьбу Збигнева Цибульского, фильм стал вместилищем судеб нового поколения.

Советское кино[22]

…Советское кино как наиболее уязвимая часть советского искусства стремительно уходит в историю. Фильмы дряхлеют и рассыпаются в прах, и все чаще их сопровождают лишь ёрнические благословения критики, которой, похоже, ничто не дорого. А ведь это не просто усопшая идеология, которой не жалко! Это еще куски минувшей эпохи, это обломки Атлантиды, это наше вчера, из которого, как известно, напрямую вырастает завтра. А пляшущие на могилах исправно плодят новые мифы, хотя им чудится, что они работают на лучезарную истину. Ничуть не бывало! Оценки зачастую поверхностны и просто некомпетентны, потому что… Потому что мы ленивы и нелюбопытны. И наша большая удача, что творившие кино целую эпоху назад еще живы и сами могут произнести свое веское слово — слово в защиту правды.

* * *

Василий Катанян. Прикосновение к идолам. Москва, «Вагриус», 1997.

Василий Абгарович Катанян был литературовед, специалист по Маяковскому, а в миру — один из мужей Лили Юрьевны Брик. Василий Васильевич Катанян — сын Василия Абгаровича. И именно это обстоятельство, то, что по рождению и, главным образом, по воспитанию В. В. Катанян принадлежал к элите московской интеллигенции, дало ему возможность написать книгу воспоминаний, представляющих интерес для людей самых разных. Сам Василий Катанян — режиссер документального кино, что также снабдило его бесценным материалом. Главное же достоинство книги — та интонация доброжелательного, снисходительного и чуть ироничного рассказчика, без которой мемуары, бывает, поражают угрюмой дидактичностью или эгоцентричностью. Тут этого и тени нет. И это все не с чужих слов — это свое, пережитое, и, слава Богу, мемуаристу хватает такта убирать себя самого в тень и даже не подчеркивать собственную скромность. И очень много нового. Ну, в самом деле, что мы знаем о Лиле Юрьевне Брик? Что она была подругой Маяковского. А еще? Что Ахматова ее терпеть не могла. Маловато! О заурядной Наталии Николаевне Гончаровой — куда больше. А ведь Л. Брик сыграла свою, и не малую, роль в спектакле советской культуры. Мы плохо представляем себе Маяковского, и без этой фигуры — Л. Брик — все равно не получится полной картины — ни эпохи, ни контекста существования великого поэта. Она была мачехой для автора мемуаров, а вспоминает он ее мало что с теплотой, мало что с нежностью — с глубоким уважением. Значит, было за что?

Сергей Параджанов. Массовый зритель советского кино этого имени не слыхал. Да и его, в сущности, единственная законченная картина («Тени забытых предков») никогда не имела шумного успеха. О других и говорить не приходится. Но кто же это был? Режиссер, с которым было трудно работать. Сосед, с которым было неудобно жить. Друг, на которого нельзя положиться. Человек, для одних — невыносимый, невозможный, для других — дорогой, незабвенный. Он обижал всех и успел сделать ничтожно мало. Но для В. Катаняна он прежде всего — Талант, к великому несчастью, не сумевший раскрыться с должной полнотой. И теперь остается лишь собирать драгоценные черточки его бытия, чтоб… чтоб что? Наверное, чтобы этот неповторимый образ абсолютно талантливого человека не утонул в забвении навсегда.

Этих людей знали мало, о них Катанян сообщает еще и просто для памяти, они из породы украшающих жизнь. Но вот Майя Плисецкая — ее все-таки знают, вот Сергей Эйзенштейн, Поль Робсон, Патриция Томпсон (одна из заграничных подруг Маяковского, мать его дочки) — разброс необычайно широкий, и всюду рассказчик честен с нами: он не твердит общие слова, он сообщает то, чего другие не знают. И делает это бережно и осторожно. Нет, он не вегетарианец — он дает характеристики достаточно острые. Важно другое: он ценит Людей. Он выделяет в них прежде всего самое яркое, самое неповторимое. При этом он нигде не претендует на то, что запечатлел истину в последней инстанции. Ведет с читателем дружеский разговор, в котором и сообщает то, что собеседнику может быть интересно. При этом — нигде не царапнет кухонная сплетня, а могла бы, ох могла… Ни потаенной зависти, ни враждебности… Нет.

Это действительно мемуары о людях, определявших движение эпохи. И, хотя Катанян был личным другом некоторых из них, это обстоятельство нигде не выпячивается. Важно не оно. И не он — сам для себя. Важно рассказать о них, о других, о талантах. Он это и делает — честно, легко, с уважением и тщанием — чтоб мы узнали, как это было. И — спасибо Василию Катаняну — мы узнали много нового. И, кажется, — правду.

Лидия Смирнова. Моя любовь. Москва, «Вагриус», 1997.

«Моя любовь» — так называлась та довоенная лента, и сколько б ни снималась Смирнова после, так она и осталась для зрителя той Шурочкой из «Моей любви». В комедии Корш-Саблина ни искры не было высокого искусства, но — полюбили Шурочку вместе с песенкой «Звать любовь не надо, явится незваной…», вместе с маленьким Феликсом полюбили, и все. Уж очень в те невеселые годы утешало и слух, и глаз это жизнерадостное существо с ясным взором и уверенными движениями, утешало самим фактом своего существования. Значит, это где-то есть? Значит, еще можно жить?

…Без малого шестьдесят лет минуло с тех пор. Нынче артистка пишет мемуары. И нет там ни следа самоупоенности, столь свойственной художникам, нет сосредоточенности на своей особе, нет убежденности в своем волшебном даре. Ни зависти, ни ревности к чужим успехам, ни сожаления о недоданных судьбой подарках.

Написана книга человеком до того душевно здоровым, что так и встает из строчек та довоенная белозубая Шурочка с ее широкими спортивными плечами и наивными глазами. Они такими и были, те Шурочки: верили в чудо социализма, исправно трудились, исправно платили взносы и легко ходили строем. Не испытывали от этого никакого дискомфорта. Может быть потому, что из нищего своего детства Лидия Смирнова переместилась в куда более вольготное существование известной деятельницы искусства, а под всем этим не было почвы — ни культурной, ни социальной, вот и получился феномен абсолютного врастания в заданную атмосферу. У Лидии Смирновой и сотен тысяч Шурочек не было прошлого, не было традиций — они получили все только здесь и сейчас. Как же им было не любить это здесь и сейчас? Ее книга — ответ на вопрос, который нам надрывно задают люди нового поколения: как вы могли жить тогда? Да так вот и могли. Работали, женились, втискивались в коммуналки, шили новые платья, донашивали старые. Так вот и жили, как это изложено у Смирновой. Это Любовь Орлова вошла в революцию почти взрослым человеком, сложившимся и повидавшим другую жизнь. Смирнова никакой другой жизни не знала, она выросла в этой стране — СССР — и все вокруг воспринимала как должное. Старалась кому-то помочь, заводила романы по молодости, тем более — со знаменитостями — аппетит был здоровый, снималась в кино, радовалась успеху… Как же было не радоваться! Сам Дунаевский просил ее руки! (правда, был уже женат, но это — всего лишь досадная подробность). Ее роли — поздние — в экранизациях режиссера К. Воинова доказали с блеском, что она умела играть не только миловидных комсомолок, а еще и сложную классику. Оказалось, что она прекрасная характерная актриса. Приятно все-таки думать, что не личиком кукольным, не голубизной взяла, а есть и темперамент и мастерство.

…Шурочка шла по дорожке Парка культуры и отдыха в сопровождении своих приятелей, а ее начальник объяснял сцену: «Ты думаешь, это кто идет? Это тысяча процентов плана идет». Слава Богу, ей осталось более половины жизни, чтобы изображать не проценты плана, а живых, запутанных, смешных людей. Полнокровную жизнь. И жить ею.

Татьяна Окуневская. Татьянин день. Москва, «Вагриус», 1998.

Окуневская… В киномире — пожалуй, одна из самых неудавшихся судеб. Орлова — из самых удавшихся, Смирнова — похуже, но тоже неплохо. Даже Зоя Федорова успела состояться, успела стать любимой. Окуневской, с ее красотой и несомненными способностями, повезло меньше всех. Орлову, аристократку по рождению, Александров так ловко встроил в требуемое качество — никто и не заметил. У Окуневской не случилось «своего» постановщика, да и фактура была не та. Явные признаки породы, горделивая стать: плечи эти просились в декольте, поворот головы — для вееров и ожерелий, улыбка не являла ни простодушия, ни веселья. Ей бы изображать королев и герцогинь, а сунули в комсомольскую агитку «Горячие денечки», где и играть было нечего, и показать некому. Тамара Макарова разоблачала диверсанта в «Комсомольске», Серова мимоходом ловила шпиона в «Девушке с характером», Ладынина сидела на тракторе, Орлова — и та боролась с бюрократом Бываловым. Окуневская на это не годилась. Ее лучшая роль — злодейка, тайная пособница белых в популярном «Александре Пархоменко». С какой искренней ненавистью глядела она на комиссаров! И неудивительно. Ее бабушку, отца, брата репрессировали. семью разорили, ей самой как дочери врага народа трудно было найти работу. Отец — шляхтич, офицер, успел преподать любимой дочке кодекс чести, — она и старалась ему соответствовать. Насколько получалось — другой разговор.

А книга мемуаров артистки — не о победах искусства, не о съемках, а о том, как фатально не получалась жизнь. Как, скажут, — у этой-то красавицы с победительным взором, у этой жены секретаря Союза писателей, у этой прелестницы, окруженной поклонниками? Да. Поклонники были (как не быть), и романы были (как без них), но больше было предательств, и утрат, и горя. Чтоб наконец обрушилось само страшное: тюрьма и лагерь. Жизнь ей сломали, характер сломить не смогли. И хотя в записках, в зарисовках актрисы есть суетные нотки, хотя проскакивают искры ожесточения, раздражения, хотя ей не свойственны ни снисходительность, ни — порою — просто сдержанность, картина в целом получается внушительная — холодок по спине. Достаточно описания опыта мемуаристки со всесильным Берией. Одного этого до гробовой доски хватит. И всегда было: с вершин славы — в пучину отчаяния. С эстрад, где пела «Ночь над Белградом» и где не смолкали аплодисменты, — на допрос. Из лагерного барака — в Москву. С театральной сцены — на свидание к брату-лагернику. С кремлевского приема — на Лубянку. И ведь могла бы прожить за спиной Бориса Горбатова, любимца властей, если не чисто, то сыто. Но не то что не смогла — не сумела, не вписалась в этот ряд советской элиты с премиями, машинами, пайками. Вписалась в другой — на лагерные нары. Путь советской артистки. Не путь к славе, не путь к вершинам мастерства, а — колдобины каторжных трактов. Ну кто, кто за рубежом это поймет? И кто может не восхититься женщиной, которая, пройдя все это, смогла сохранить себя и даже написать об этом книгу? И кто может понять страну, где юных красавиц бросают в узилища, а их мужья воспевают палачей и едят из окровавленных рук? Это и есть история советского кино. В лицах.

Дмитрий Щеглов. Любовь и маска. Москва, «Олимп»; Смоленск, «Русич», 1997.

Любовь Орлова — наше кино тридцатых годов. У критиков, родившихся на свет, когда звезда угасла, получается, что она была звезда № 1. А это далеко не так! Орлова стояла в одном ряду с Тамарой Макаровой, Зоей Федоровой, Мариной Ладыниной, Лидией Смирновой. Их знали и любили все. Фильмов ставили мало, а кино было единственное доступное развлечение, дешевое и близкое, в кинотеатры выстраивались очереди, и отнюдь не только на «Чапаева», гораздо больше — на «Подкидыша» и на «Партийный билет», и зритель в темноте жевал мороженое, смеялся и плакал — отдыхал. Кино было и развлечением, и отвлечением, и утешением, и в самом маленьком зальчике было не так тесно и не так плохо, как в коммуналке. И в толпе задорных киноблондинок Орлова занимала свое особое — но вовсе не первое место. А Щеглов в своей книге всемерно поддерживает этот миф, — что Орлова-де занимала высшее место на киноолимпе. И делается намек, будто получилось это по прямой указке сверху — правда, документально этот тезис не подтверждается.

Значительная артистка Любовь Орлова или не очень, № 1 или не № 1, — уж если затевать монографию, следовало хотя бы обозначить основные проблемы, связанные с этим именем. И первая из них — почему капризный самодержец ни разу не изменил своего отношения к этой кинопаре, отнюдь не безукоризненной по своим анкетным данным? Как удалось Александрову (который не был Александровым) стать таким благополучным вельможей, хотя он побывал и в эмиграции, и помогал Эйзенштейну, и вообще — в его биографии числилось не одно белое пятно? Ну ладно, Орлова сыграла свою прославившую ее роль Анюты в «Веселых ребятах», когда ей далеко перевалило за тридцать, — ну ладно, тогда многие начинали поздно, но вот ведь Эрдмана и Вольпина увезли прямо со съемок «Веселых ребят» — другому бы постановщику это стало началом конца, а Александров и в ус не дует! И фильм выходит вовремя, и получает прессу, и печатается должное количество копий, — всё путем! По щучьему велению, по моему хотению… И чем объясняется, в конце концов, что Александрова ни разу не коснулись ни малейшие критические уколы (за исключением «Веселых ребят», о которых еще не было известно, что они защищены высочайшею милостью)? Ловко скомпилированные мюзиклы Александрова стали неприкасаемы, но ведь не он один был виртуозом-конъюнктурщиком, кроме него их десятки крутились в системе кино — одной из государственных структур. Уж на что талантлив был М. Ромм — и тот присобачил к великой «Мечте» конъюнктурный хвост, так что говорить о других? Но никому так не везло, как Александрову, а без него — что была бы Орлова? При этом Александров в последние годы жизни написал книгу как бы мемуаров, где умудрился ни словечка не проронить ни о чем, что не было бы уже известно широкой общественности. И тут словчил, что не мешает Щеглову цитировать пустопорожние строки так, будто в них — величайшие откровения…

Но вот Великий Кормчий почил, и тут же обнаружился канат, которым кино Александрова было привязано к эпохе — минувшей эпохе. Два последних фильма Александрова провалились. «Русский сувенир» сняли с проката — уж очень откровенно в нем обнажались декорации сталинского барокко, а «Скворец и лира» вообще был положен на полку. Об этом в книге — полслова.

Автор наш, как худосочные нынешние монархисты, обожает чины и регалии и вообще любит песенку «Наши предки Рим спасли». Ну какое мне дело, что за спиной Орловой стоит длинный ряд дворянских предков? В ее ремесле этим не прикроешься, для лицедея важны лишь личные достижения. Но от анализа игры Орловой, хотя бы банального, автор монографии уклоняется с каким-то вдохновением! Ну в самом деле, что тут анализировать, для этого ведь и в искусстве кое-что понимать надо…

Ну ладно, пускай не понимать. Но хоть знать что-нибудь — тоже не вредно! А то нам на голубом глазу сообщают такие невероятные известия: оказывается, Вл. Ив. Немирович-Данченко, прежде чем стать у руля МХТа, был знаменитым драматургом и романистом, а потом вот, изволите ли видеть, круто повернул — и как славно получилось!

Да. Издательству «Русич» неплохо бы заручиться участием хотя бы пары грамотных редакторов. Ведь конфуз получается. А жаль! Какая бы могла выйти интересная вещь — если б автор другой…

Избранные рассказы

Класс акварели[23]

Трюмо склоняется к столику, в светлую поверхность падают флаконы с золотыми головками, с янтарной жидкостью; падает круглая рубиновая пудреница на серебряных ножках, падает овальное зеркальце с ручкой, украшенной цветами. И внутри трюмо, увеличивая сверкание, покачивается и расцветает опрокинутый мир — все, что составлено на столике орехового дерева. Нажми на краешек пудреницы — в лицо прянет розовый нежный запах, а если отвинтить одну из золоченых шапочек и уткнуть в лицо ключик, которым замыкается пространство флакона, — ледяные брызги оставят свой ароматный след на целый день. На груди флакона золотое клеймо с нерусской надписью, но какие слова могут открыть тайну, заключенную в колком и стойком аромате?

Мама возвращается по вечерам, тяжело дыша, нет ничего таинственного в ее потертом портфеле и немодном костюме. Но вот она выходит из ванной: капли дрожат в прядях надо лбом, неровный румянец слабо окрасил щеки, — и протягивает руку к бронзовой головке. И тотчас, разбросав по стенам, по линялым обоям осколки радуги, аромат вырывается на свободу, и вслед за ним — предвкушение праздника. Мама проводит влажными пальцами по шее, за ушами, у нее светлеет лицо. Нерешительно спрашивает:

— Хочешь, надушу?

— Нет, нет! — кричу я и убегаю.

Слишком близко, слишком громко, слишком… Не знаю что. Но знаю: этот праздник — пока не для меня. В те годы мы были предоставлены самим себе, а нам предоставлена свобода, и, должно быть, под влиянием этой свободы я однажды поднялась по мраморным ступеням дома, где сбоку от дубовых резных дверей висела дощечка с надписью «Детская художественная школа». Мраморная лестница раздваивалась на площадке, марши, пологие и просторные, возносили наверх, где располагались классы. Возвышаясь над широкими перилами, на цилиндрическом цоколе стояли три грации. Белые, они загадочно светились в сумерках: из мглы выступало то узкое колено, то мягко изогнутая кисть, то высокая шея. Едва скинув пальто, я спешила наверх, и казалось, в воздухе еще завивался голубой след от царственного движения каменной богини. Но я приближалась — и грации по-прежнему смутно улыбались, то ли не видя меня, то ли не желая впустить в заколдованный круг своего бытия. А как хотелось докричаться, достучаться до них, разрушить хоть на миг каменное их высокомерие! И видно, не мне одной этого хотелось, потому иногда у главной, той, что стояла посередине, вырастали карандашные усы. С усами все менялось: выступали швы, трещины, отбитый мизинец у младшей, щербатый, пустотелый гипс не сносил притворства, и улетучивалось обманчивое дыхание веков… Но вот, не выдержав этого зрелища, прошмыгивал сгорбленный унижением тип из класса масляной живописи с мокрой тряпкой в руке и, жмурясь, сопя, утирал богине губу. Серое пятно таяло, тип пятился — а богиня, свежая, непосрамленная, улыбалась невозмутимо, и во тьме мягко сияли тонкие плечи…

В классах все было не так, как в обычной школе: пустотой встречали они нас, и мольберты в обиде стояли, уткнувшись широкими лицами в стену. В плоском ящичке жили краски — белые ванночки с прекрасными названиями: умбра, охра, сиена, жженая кость. Кармин — почти Кармен! Берлинская лазурь! Краски назывались «медовые», и мне хотелось лизнуть их лакированную поверхность. И вот после утомительных сидений над карандашными натюрмортами они получались к концу жирно-черными, — после резинок и черных замусленных пальцев и ревнивого сравнивания, — а у соседа как вышло? — Нина Львовна объявила нам:

— В следующий раз начнем работать акварелью. Посмотрим, что вы умеете!

Я не умела ничего. Но еще унизительнее было сознавать, что другие умеют больше. Например, красивая девочка Тамара, у которой карандашные работы не затирались, а оставались светлыми и в то же время приятно законченными. А тут — по десять раз закрещивай эскиз, потому что книга вдруг начинает налезать на чайник, а салфетка морщится — не влезает в лист! Вещи не слушались меня, не хотели занимать свои места, мялись, искажались, словно невидимая рука безжалостно сминала их по пути на мой рисунок. Нина Львовна не бранила меня, а терпеливо проводила одну-две линии, и все вставало на свои места! И вот обещанный день настал.

Грязно-зеленый занавес висел толстыми складками, а перед ним стояла красная чашка на белом блюдце, желтый шар и большой деревянный куб. Мольберты потрескивали, пошатывались, втискивались в черствое дерево неповоротливые кнопки, карандаши нацелились остриями: сперва наметить контуры… А вот как управляться с красками? Кисточки, пушистые, нетронутые, лежали в своих гнездышках. Нина Львовна подходила, поправляла то зеленую складку, то шар, хмурила светлые брови, — повернулась к нам и негромко хлопнула в ладоши:

— Ну вот, смотрите, смотрите как можете внимательно, учитесь смотреть! А потом приступайте. Нет, я ничего не буду объяснять. Воду набрали?

Она скользила между мольбертов молча, свет из окон уже не слепил, стал спокойней, ровней, — и по ее лицу также ничего нельзя было прочесть: правильно у меня? Неправильно?

Я глядела до боли в глазах, сравнивала, — ну ничего не понять. Я старательно мазала от края до края, а чашка получилась вовсе и не красной, — но я ведь другой краски не брала? Белое блюдце, напротив, отдавало мутно-желтым, и закрадывалось подозрение, что и то, фарфоровое, тоже не очень-то белое. Шар походил на клочок мятой бумаги, куб перекосился и въехал в стенку, а матерчатые складки топорщились жестью. Я отложила кисточку — боже мой, в каком виде! Но совесть моя чиста: почему красное и желтое на бумаге стало не красным и не желтым, это — тайна, и не от меня зависит ее разрешить.

Нина Львовна мельком глянула на мой лист, кинула взор кругом и позволила себе улыбнуться.

— Не смешно, — буркнула я.

Она встала слева от натюрморта, высокая, с длинными сильными ногами, сложила у пояса большие, неухоженные руки, — стоять ей было удобно, так правильно распределялась тяжесть на этих ногах, на тонкой талии, стянутой пояском, и вдруг на мгновение абрис ее фигуры зажегся четким сиянием — это солнце уходило восвояси.

— Ну вот, что у нас получилось?

— Ничего! Ничего не получилось.

— Не вышло!

— Непохоже!

Я оглядывалась кругом. Значит, и у всех, как у меня?

— Не получилось, — спокойно отозвалась Нина Львовна. — У всех примерно одно и то же: шар не круглый, чашка не красная… Как же так, а? — она засмеялась негромко, не обидно, и я поняла: это ничего — это пока — пока! — не страшно. А она говорила:

— Рисовать — это не значит повторять, подражать, все равно на бумаге может быть только краска и карандаш, а не фарфор и не дерево, значит…

И внезапно, будто фокусник, она вытащила из-за старых мольбертов и подняла над головой лист — там был наш натюрморт, похожий и непохожий! Чашка — полная света, красная! — была вовсе не ровного красного цвета, шар так и катился навстречу, и складки хмуро прятались за широкой спиной куба, — а между тем сколько разноцветных мазков бежало вперегонки по поверхности листа, сколько голубых, красных, розовых бликов танцевало в глубине блюдца — и от этого оно делалось только белее и в его круглом углублении так уютно устроилось донышко чашки! Сзади заворчали:

— А откуда на тарелке желтое? Тарелка же белая!

— Ничего подобного, тарелка белая, но она отражает!

— Глядите, глядите — а ведь у него и кубик зеленый!

— Где зеленый, где?

— Ты ослеп? Вон, сбоку!

— А ведь это, ребята, посредственная работа, просто здесь видно, что художник уже умеет смотреть, — мягко закончила Нина Львовна.

…Мы ходим сюда по вечерам, сад светит нам в окно золотыми отсветами крон, потом лишь тонкие черные тени мечутся где-то над оградой, тревожно пробегая по стеклам, потом — снеговые трассы перечеркивают кругозор да качается от ветра фонарь под балконом… Чем дальше в зиму, тем заметнее отгораживается теплая коробка класса от погоды, от стылой улицы внизу. И тем легче сосредоточиться на очередной чашке и распутывании тайны, казалось бы, самого простого, видимого: почему щекастый чайник на моем листе сплющился и утратил блеск, а мятая занавеска заблестела? Почему натурщик на моем эскизе не упирается в стенку изо всех сил, а взбирается по невидимой лестнице? Почему синяя эмалированная кружка у меня полиняла, а окно скособочилось? И вот однажды, после зимы мучений, я вдруг замечаю: краски на моем мольберте еще ярче, чем на столике, и натюрморт в углу класса и его повторение на бумаге — одновременно похожи и непохожи, а красота у них разная! Они были похожи, но не так, как человек и его отражение в зеркале. Вот я ухожу, и в зеркале больше нет меня, а есть стенка, стул и газета. Но на бумаге натюрморт остается и означает не только чашку, чайник и поднос. В нем есть своя собственная жизнь, внесенная туда моей колонковой кистью и еще чем-то от меня, чему я не знаю названия… Следы карандаша и водяной краски на негладкой плотной бумаге — вот и все, а глядя на них, видишь вещи, которых, может, и на свете-то нет давно, и они тебе говорят о чем-то, ты задумаешься и вспоминаешь, а то и вздохнется тебе, и взгрустнется, а все почему?..

Нам задавали домашние задания: сделайте эскиз сидящей фигуры. Нарисуйте свой стол. Увидев этот стол, мама хмыкнула:

— Ну… Вроде бы похоже. А это что?

— Мой портфель.

— Некрасиво! Что ж ты все тетрадки разбросала?

Сидящая фигура тоже вызвала возражения:

— Почему я должна знать, что это бабушка? Лицо совсем не похоже.

— Я лицо и не рисовала.

— Зачем тогда вообще рисовать, не понимаю!

Но художка меня привлекала отнюдь не только рисованием…

Едва мы познакомились с акварелью, я стала приходить домой такая заляпанная, как будто красила стены, а не водила кисточкой по листу александрийской бумаги, прикнопленному к детскому мольберту. Бабушка поахала и заставила меня носить на занятия синий сатиновый халатик. Я заявлялась раньше всех, бросала в пустом классе краски и банку для воды и принималась бродить по зданию. Кроме нас, шести- и семиклассников, на том же этаже размещались «взрослые» — те, у кого на возвышении сидел нагой натурщик с синими замерзшими ногами, а потом на итоговой выставке его борода, чудесно преображенная радугой мазков, торчала с каждого третьего листа. В самое сердце меня поразило несходство того, что я видела, сунув нос в дверную щель, с тем, что увидели старшие художники. Мой набросок получался плоским, а на их холстах трехмерный человек сидел, одетый прозрачной одеждой из света и воздуха. И зависть меня терзала: почему, почему им дано увидеть так много, а мне — так мало, так скучно и плоско? Почему для них на костлявых плечах натурщика есть и желтые, и серые, и зеленые блики, а я бы искала несуществующую телесную краску и в результате получилось бы так же мертво, как красная чашка? Значит, все это многообразие есть в любой вещи, но я не умею его найти?

Красивая девочка Тамара — вот кто мешал мне полностью наслаждаться прелестью художки. Ей все удавалось лучше, чем мне. Когда с мольберта текло мне на колени, у нее на листе аппетитно подсыхали желтые, карминные и бирюзовые мазки, они втекали друг в друга и обгоняли один другого как раз настолько, насколько надо. И мне оставалось лишь удивляться, почему это Нина Львовна хвалит ее так сдержанно. Самый облик красивой девочки радовал глаз этой продуманностью оттенков, их аккуратным распределением. С ней не требовалось дружить: довольно просто смотреть. И я смотрела, вздыхая над недостижимостью совершенства.

Тем острее я чувствовала свое несовершенство. Там, где мраморная лестница из холма разбегалась надвое, во весь простенок простиралось зеркало, бесстрастно возвращая идущему его облик. Я пробегала мимо, отворотясь. Сознавая всю свою кудлатость и неприбранность, иногда я позволяла себе помечтать: как я взойду по этой самой лестнице, сбросив случайные лохмотья и явив миру всю свою истинную сияющую красоту. Откуда она возьмется, было не столь важно: принцессе исполнилось семнадцать лет, и она была прекрасна, как день, вот и все. И вот действительно был обещан такой день — вернее, вечер!

Его организовали старшие, студенты училища, которое работало с утра, а мы, приходящие, мешались под ногами и с упоением загадывали: говорят, будут шарады. А что это такое? Шарады — что это?.. И будут костюмы! И покажут пьесы. И декорации пишут на втором курсе. А, значит это декорации! И мы, затаив дыхание, протискивались в строго-настрого воспрещенный для нас закуток. Раскрашенные доски повернули, и мы увидели, как вдоль них с медлительным достоинством уходят мимо нас древние египтяне в холщовых передниках с цветами лотоса в руках, глядя перед собой длинными кофейными глазами. Розовый свет лежал на их коричневых плечах, розовый свет от ровно закрашенного фона, и они нескончаемой чередой, бело-голубой лентой следовали издалека снова в далеко, в свои невозможно отдаленные древние века… Их плечи, развернутые в фас, и тонкие талии, и торсы треугольником, и волосы, перехваченные повязками, снились мне вплоть до самого торжества.

Кинуть пальто на крючок — это одно, а опустить его в подставленные руки гардеробщика — совсем другое, и, причесанная, вычищенная, я поднималась по ступенькам не спеша и не отводила взгляд от зеркала. Правда, никакого волшебного превращения не произошло, но я сразу позабыла о зеркальном отражении — сверху уже лились нестерпимо сладкие волны вальса «Неаполитанские ночи», пахло пудрой, вверх и вниз носились парни с красными повязками на рукавах, и, никого не замечая по сторонам, скользили обольстительные девушки с прическами под Дину Дурбин. Я перешагнула порог и приросла к косяку. Мне открылся двусветный зал: светлые окна от пола до потолка и напротив — их точные подобия. В простенках — попарно — мягкие стулья с гнутыми ножками, и лишь у задней стены несколько рядов простых стульев, потерявшихся в этом звучащем и сверкающем великолепии. Я перебежала зал по диагонали и пригнулась за спинкой, чтобы с укрепленной позиции рассмотреть все не торопясь. И нескоро еще я поняла, что зал только кажется двусветным. На самом деле окна дублировали зеркала — высокие зеркала, разрисованные по краю невиданными белыми цветами на вьющихся стеблях. Цветы обвивали стекло, убегали и прятались за ним, возникали вновь и сникали внизу, у пола. Вальс сменился танго, но никто не танцевал на опасно оголенной площадке посередине зала, а все либо жались по стенам, либо изображали крайнюю степень занятости и незаинтересованности в таких пустяках, как танцы. Нас, младших, немного было среди училищных и их гостей.

И тут, от множества густых и резких запахов, от искусительных мелодий, я потеряла голову. Зал медленно пошел хороводом вокруг меня, для меня играл этот далекий оркестр на пластинке, обо мне пел певец на незнакомом языке, и все, топтавшиеся на дубовом паркете, все, проносившиеся мимо меня, думали обо мне и хотели б приблизиться ко мне, очерченной волшебной палочкой. Сердце медленно и тяжко билось, я отдавала приказ: а теперь музыка! — и наплывали новые облака, они катились к моим ногам, и бал, то опадая и затихая, то взмывая с новой силой, плыл вокруг меня. Час моего торжества пробил — не узнанная никем, я была тайной хозяйкой блестящего праздника, с лепного неба слетали конфетти, и по мановению моей руки принцы и китайцы, маги и царицы ночи застывали, а тишина бесшумно шагала между их рядов… И засыпала я в ту ночь не на продавленной кроватной сетке, а на листьях лотоса, — но меня разбудили звуки пения, донесшегося с улицы, я проснулась и заплакала, сама себя не понимая.

В четверг я снова повесила пальто на крючок, пробежала мимо зеркала и на бегу подергала дверь двусветного зала — она не шевельнулась. Но использованные декорации долго не убирали из коридора, мы натыкались на них в полумраке и ругались. Голубые и кофейные египтяне с лотосами в руках потерлись, сквозь коричневые плечи проступила кое-где фанера, от нее несло клеем и пылью, но шествие совершалось так же торжественно, египтяне сурово утекали в свои древние века, и иногда я путала: не заляпанной до бровей шестиклашкой, а принцессой в кружевах возвращалась по вечерней улице, и насмешливые окрики мальчишек таяли в апрельском тумане, больше не касались меня.

За оградой деревья, привстав на цыпочки, прислушивались. Они ждали. И тишина подалась понемногу, первые порывы ветра продрали ее в нескольких местах, заскребли по асфальту неудержавшиеся листья, облачко пыли побежало по кромке тротуара, мусор заплясал над люком. И стоило мне вбежать в парадное, как небо упало на землю с упругим звуком. Землю встряхнуло. Я стояла в сыроватой тьме парадного, а тучи сосредоточенно переливались на мостовую, и небо светлело, а мостовая наливалась черным блеском. А деревья за оградой — они прямо-таки ходуном ходили от счастья! Они встряхивали зелеными гривами, топали копытцами, задрав голову в небо, и тоненько звенели их серебряные удила.

Я забралась в пустой класс. Дождь кончился, и с быстро голубевшего неба пролился последний яркий свет. Из угла выступила фигура неизвестной мне богини — она незряче указывала на рояль, и я присела на вертящуюся табуретку и опустила пальцы на холодные, взявшиеся прожелтью клавиши. За перегородкой раздались шаги, и я узнала голос нашей Нины Львовны. Другой голос был незнакомый.

— «И никаких импрес-си-онис-тов, уважаемая Нина Львовна! Не то нам придется принять меры чисто административного характера. Существуют признанные и непоколебимые, не-поколе-бимые! Да! Авторитеты! И вам никто не позволит возводить свое личное мнение в закон. Есть программа, в конце концов, и будьте любезны с ней согласовывать свое препо-давание!»

— Ой, какой ужас! Ну, и что дальше?

— Представляете? Это значит, останешься без места, а как раз сейчас я не могу себе этого позволить.

— Ой, какой ужас, Ниночка! А ведь он по-настоящему верит в свои авторитеты и сердится, вот горе! И что вы ему ответили? Хотя что тут ответишь…

— Действительно, что тут ответишь? Сказала: по-моему, меня еще никто не мог обвинить в недобросовестном отношении к своим обязанностям, и мои ученики, мне кажется, делают не меньшие успехи, чем ученики Николаевского.

— А он что на это?

— Ах, да о чем тут говорить! А мастерской у меня как не было, так и нет, и теперь уже не стоит поднимать этот вопрос. Хорошо еще, я ребятишек всегда любила. Когда своих двое, как-то легче переходишь из одной детской в другую. Я люблю им помогать. Так нет — и здесь влезут! Господи, если б хоть не мешали работать!

Полукруглая внешняя стена комнаты нестерпимо блестела от солнца: два высоких окна разделялись тонкой перемычкой, массивные подоконники отражали свет белой краской, а внизу полоскались деревья. Оказывается, и в этом заколдованном замке не все так прекрасно! Белая богиня отвернулась от меня, когда я вышла на звонок. Она показала мне задрапированную мраморную спину, указала на окно, ей дела не было до меня и смутных чувств, которые меня тревожили. В нашем классе было пусто и темновато, и Нина Львовна возилась со своим стареньким портфелем. Она не сразу обратила на меня внимание, и какое-то время я разглядывала ее светловолосую голову: прядки стояли вокруг лица, словно на ветру, а у пробора уже поблескивало. Сильные плечи обтягивала поношенная жакеточка, а туфли — я заметила это впервые — потрескались и расшлепались, как мои, и было нелегко решить, какого же они цвета. Она рассеянно взглянула на меня.

— А-а, здравствуй. Сегодня мы в шестой аудитории. Знаешь где?

Когда мы туда вошли, оказалось, что первый час мы будем работать бок о бок со старшими, — с теми, кто не успел закончить до нашего прихода, и Нина Львовна, бурно покраснев, убежала выяснять отношения. Старших было всего человек пять, но они занимали куда больше места, чем мы все. Они чувствовали себя хозяевами: бродили между мольбертов, разглядывали работы и отпускали замечания. Особенно надоел длинный парень с разболтанными движениями — руки и ноги у него качались на ходу, задевали за предметы, болтались, как у тряпичной куклы. В конце концов правая зацепилась за мой мольберт. Я зашипела:

— А поосторожней нельзя?

Но вместо того чтобы огрызнуться не глядя, он повернулся всем своим узким телом и застыл в проходе, изучая меня. Рассеянность на его вытянутом лице сменилась интересом, бесцветный рот раскрылся, губы набухли, он сложил их и причмокнул…

— Ну! Чего встал?

— У-у, какая сердитая! Какая сердитая симпапулечка! Надо быть поласковей, мы, мальчики, лю-убим ласковых, — пропел он, вихляя своими бескостными руками.

И я, в ужасе, что эти руки могут вдруг прийти в соприкосновение со мной, отпрянула назад с банкой для воды в руке.

— Отойди! Уйди, а то оболью!

Он увернулся, хихикая по девчоночьи, и исчез за лесом мольбертов. Но я все оглядывалась и подбирала ноги, и подбиралась всем телом — чуяла опасность, исходившую из дальнего угла. На прощанье он забежал в мой закуток и взмахнул свободной рукой:

— Ах, моя сла-адкая симпапулечка, привет, привет! «До свидания, наш Пикадилли… Где с друзьями мы так весело бродили, где так скучно без нас», — донеслось уже с лестницы, и я вздохнула с облегчением и с какой-то неожиданной примесью разочарования. Вот как быстро кончилось это первое в моей жизни любовное приключение! Работа моя так и не пошла в этот раз, и напрасно Нина Львовна спрашивала:

— Кто это здесь плещется, как уточка?

Хоть я и развела на листе море разливанное, больше на нем ничего убедительного не появилось. Уходя, я вдруг поддала носком туфли урну — на пол вылетели запыленные, потускневшие конфетти, неузнаваемые следы праздника. На паркете образовался линялый узор — кучка мусора; Тамара, спускаясь в гардероб, мурлыкала:

— «Путь далекий до Типерери…»

Я замедлила шаг: пусть оденется без меня.

Когда это было?… Эвакуация шла полным ходом, и станции, села, городки были не целью, а лишь остановками на бесконечном пути. В той деревне мы ночевали, в избе стоял странный для меня запах молока, свежего и мокрого дерева от мытых полов. Дневной свет с трудом протискивался в крохотные окошки, — я ушла. Протанцевала по меже, перемахнула через низкую изгородь и в изумлении остановилась. За всю свою семилетнюю жизнь не видела я ничего похожего! Из густой травы тут и там вздымали свои головки маки, и какие! От густо-багрового до нежно-розового, до сиреневого и белого, прозрачного, точно крылья мотылька. Они чуть покачивались на своих стройных ножках, то поворачиваясь ко мне, то словно готовясь улететь с поля и покинуть меня. Я кинулась к ним, а их становилось все больше, он обступали меня, окликая: а на меня погляди! А вот и я! А я-то! — и я не успевала оглядеться. Большинство из них обогнало меня в росте, и, склоняя к себе их розовые крылышки, я узнала, до чего упругие, жилистые эти их балетные ножки. Нет, вовсе они не намеревались покидать землю, они собирались стоять здесь до конца, осыпав прелестные свои крылья и позванивая коробочкой семян. И я оглядывалась, оглядывалась, и они кивали, пока я могла их видеть. А на рассвете нас увезли, и мне потом часто казалось, будто маковое поле было просто прекрасным сном, — но вдруг оживал их запах, чистый до горечи, и ощущение упругого, скользящего между пальцев стебля…

— Сегодня вы будете работать над композицией, вы нарисуете то, что вам всего лучше запомнилось из дней войны, — что хотите, я вас не стесняю. — И в ответ шорох, и взволнованное шевеление, и вздохи: как знать, что тебе запало в память? Кажется, все помнишь одинаково ясно — еще не надо вспоминать.

Класс притихает, и я уже бреду по маковому полю, и мне навстречу загораются то пунцовые, то лиловые маленькие пламена, и трепещут прозрачные розовые крылышки цветов, которые не хотят улетать… Я хватаюсь за карандаш. На листе путаются контуры, пока неясные для постороннего глаза. Ничего! Я знаю, что я нарисую.

…Нашу выставку не можем повидать мы сами: зал с нею открыт с утра, когда мы учимся арифметике и географии, а к нашему приходу он закрыт. Но в этот вечер старшие задержались и бродят по залу, останавливаются, и я проскальзываю внутрь и держусь поближе к выходу на всякий случай, но прислушиваюсь, что там рассказывает Нина Львовна своим взрослым ученикам.

А она приближается, и мне слышно почти все:

— Вот видите, как просто! В двенадцать лет не существует трудностей, и, однако, поглядите — какая свобода, и, главное, прямо идем к цели, ничем не смущаясь. Потом вы теряете это, годы уходят, чтобы найти снова…

— Нина Львовна, а какой колорит! Темное и желтый свет — ну прямо Рембрандт!

В толпе начинают переговариваться, шутить, а я заглядываю — о чем это она? И вижу свой лист, названный «Война». Комната, погруженная во тьму, коптилка на столе, блики желтого света на фанере, вставленной в окно, на лице читающей девочки — она держит книгу слишком близко — пятно света на раскрытой книге… Тьма, и холод, и одиночество — и колеблется жалкий конус огня, но живет, живет…

На выставку пригласили и наших родителей. Пришли далеко не все, но мама, повздыхав, сказала:

— Ну ладно, хотя чего я пойду? Я ведь не специалист в этой области.

Возвращается озадаченная:

— Наверно, я ничего не понимаю — какое-то разложение цвета, какие-то пятна, бог знает что!

Она устало стягивает жакет, влезает в халат, и от выхода в люди остается лишь витающий где-то возле ее волос аромат французских духов — воспоминание о празднике.

— Ну мамочка, ты просто не хочешь понять! Ведь это так просто!

— Ладно, ладно, надоела ты мне со своими лекциями.

Но вот чай выпит, на скатерти крошки и грязная посуда, — она вспоминает:

— Да, а ведь тебя хвалили. Чувство цвета! Надо же! Я всегда полагала, что главное — это линия, а вот оказывается…

Весна началась по-настоящему, а Нина Львовна наваливала заданий, кажется, вдвое больше прежнего. И еще — пленэр, а попросту — выходы в Таврический сад, и там пишешь — пишешь травку, и пруд, и ивы, — и опять ивы, и пруд, и — отличайте листву ивы от вяза, видите, какая разная фактура? И… Я внезапно обнаруживаю, что на свете есть занятия, бесконечно более привлекательные, чем живописные штудии. Ночь светла, как день, и по набережным тянется череда людей — таких разных, и о чем они говорят, когда каждый звук лишнее мгновение живет над водой?.. Сидеть у мольберта, когда ноги сами бегут не зная куда, когда свистят под окнами ленинградские соловьи в курточках, легких не по сезону… Одним словом, я заявляю дома:

— Ухожу из художки.

— Да? Уже надоело? Как музыка?

Ну, этого намека довольно, чтобы меня взвинтить.

— Да, именно как музыка.

— И верно, — вдруг соглашается мама. — Чему там учиться. Да там медведя научат рисовать, не то что тебя! А в конце концов, кому это нужно… Репина все равно не получится…

— Медведя, как же, — ворчу я, озадаченная маминым миролюбием. — Медведя… — что-то все-таки неладно у меня внутри…

Мама с присущим ей педантизмом возмущается:

— Как это — бросить, и все тут? Надо же сообщить! — и отправляется в канцелярию сообщить о моем отступничестве. А там ее встречает Нина Львовна и — не отпускает. Она, по словам мамы, затащила ее в кладовую. (А пыль! А грязь!)

— А, это подсобка, — говорю я, — там хранятся работы выпускников за все годы.

— Да, завела туда и принялась буквально тыкать в нос какую-то гадость! — Мама вытаскивает рулон, разворачивает — это мой натюрморт, написанный еще зимой. Мама держит закрашенную поверхность кончиками пальцев. Она оттопырила нижнюю губу, на ее лице — растерянность, удивление. И я попробовала взглянуть ее глазами: теперь передо мной на бумаге были только расплывшиеся пятна и потеки. Я держу лист хорошего ватмана, неизвестно зачем испачканный красками. Если отодвинуть его подальше, то беспорядочные следы кисти нехотя сливались в подобия предметов — скрипки, стола, накрытого скатертью, круглой сахарницы. Я вырвала лист и убежала к себе. Я поставила его на запыленный рояль: они жили там — и милая вишневая скрипка, и трепет заката того вечера, когда мы писали это, и шаги нашей Нины Львовны между мольбертов, и ее молчание у меня за спиной, когда я так мучилась со скатертью. А как только я подвела блестящую щечку сахарницы, Нина Львовна мягко отстранила меня, отколола кнопки и взяла еще сырой лист двумя пальцами. Она вышла на середину класса и высоко подняла мою работу.

— Вот, — сказала она. В этот момент закат кинул в окно пригоршню брызг и сразу ушел, скатился за спины деревьев, и они зашумели, махая ветвями. И все это там было, было!

Все-таки я ушла из художки. Я больше ни разу не притронулась к кисти. Я так и не научилась писать маслом — не вышло из меня художника. Но если начать считать, то выходит: то, что я там оставила, и больше, но и меньше того, что мне удалось унести с собой…

Солнечный день в январе

В субботу целый день шел снег, а в воскресенье с утра установилось солнце, ровный голубоватый свет и по пышным свежим сугробам то и дело перебегали разноцветные искры. Окна по правой стороне переулка расцветали одно за другим, словно за ними взрывались беззвучные залпы, и ребячьи голоса разносились вдаль. Мороз щекотал ноздри, Оле хотелось жмуриться, визжать и нестись вслед за мальчишками вдоль тротуара, но мать шла мимо всего этого, и на лице у нее, где-то у переносицы, дрожало всегдашнее напряжение. На двери булочной поблескивала белой эмалью табличка «Телефон-автомат», и Ольга чуть замедлила шаг: неожиданная мысль ошеломила ее, просигналила отказ, но она все-таки подмигнула табличке по-свойски. Мало ли что! Может, она еще завернет сюда на обратном пути.

Она звонила Мите вчера утром, но подошла его то ли мать, то ли старшая сестра, недовольным тоном спросила, кто говорит, и дальше все полетело кувырком, потому что Митя глупо назвал ее Андреем и цедил сквозь зубы одни междометия. От этого еще ярче виделось, как вечером Ольга выбежит в парадное и еще издали, сквозь дверную щель, ухватит глазами его силуэт, неминуемо надвигающийся… А пока надо было пережить никому не нужный визит к тетке, и Ольга надеялась только, что мать не станет там высиживать.

В детстве дом тетки поразил Ольгино воображение: там все было не как у людей. Вещь просто неслыханно редкостная, беспредельно богатая — патефон в голубой толстой коже помещался на специальном постаменте, а в тумбочке за жиденькой дверцей навытяжку стояли приписанные к аппарату пластинки. На диване, где и без того мягко, развалились еще и крытые блестящим шелком подушки, а тарелки здесь не стояли стопкой в шкафу, а наподобие картин украшали собою стены. И по справедливости: на каждой из них волоокие амуры резвились в облаках, наблюдая, как пастухи и пастушки в шелковых туфельках задумчиво беседуют в бархатной травке. Но ни золоченые тарелки, ни томные голоса пластинок не вызывали в ней такого жгучего интереса, как ряд фотографий, спускавшихся от потолка до диванной спинки. Она ощутила почти испуг, узнав, что дама, оглянувшаяся на свою обнаженную спину через плечо, и есть хозяйка. Ей думалось, что такой быть нельзя. Дама загадочно щурила подведенные глаза, держала в руке цветок; другой запутался в локонах у нее за ухом. За скульптурное плечо дамы зацепилась утлая бретелька, а в ее взгляде, в увядающих цветах было что-то такое, на что одновременно хотелось смотреть — и отвести глаза.

В подъезде пахло проросшим картофелем и сырой половой тряпкой. Мать сунула Ольге в руки коробку с тортом, и Ольга надулась: значит, придется вручать. В длинном коммунальном коридоре тьму с трудом разрежал желтенький огонек над входной дверью и смутно выступали из мглы то угол сундука, то рукав шинели, то медная дверная ручка. Тетка вскрикивала и ахала вокруг матери, мать тыкалась, стаскивая ботики, а Ольга стояла дура дурой с тортом в руке и маялась. В комнате она первым делом пожалела, что не захватила с собой морозной свежести в запас. Здесь, между массивных старинных вещей и всякого брик-а-брака, для воздуха и места не было. Вместо воздуха до самого потолка, покрытого лепными гирляндами и фестонами, стоял запах — сладковатый, сальный и неподвижный. Она определила источник — теткин муж лежал в глубине кресла, под шалями, и поблескивал черными птичьими глазками. Мать двинулась, и он весело и бессильно зашебуршался, сталкивая на пол линялый свой плед.

— Нет, ты погляди только, кто к нам пришел, — пела тетка, подталкивая Ольгу к креслу. — Кирочка, ты погляди! Ведь она — вылитый Витюша покойный. Я не говорила тебе, какой он был красавец, наш брат? И брови, ну брови — точно Витюшины, ты присмотрись, присмотрись!

Старик наклонил голову в слежавшихся седых перышках, притаился, и, едва она приблизилась, сухая лапка обхватила ее шею и на нее пахнуло табаком и чем-то приторным, вроде дешевого мыла. Она отстранилась, старик неслышно хлопнул детскими ладошками:

— Да она же совсем взрослая, Валечка! А ты мне рассказывала — дитя!

Какое-то лукавое удовольствие сияло в круглых глазках, когда он твердил:

— Нет, нет, это вовсе не дитя, просто молодое растет, старое — старится!

И Ольге показалось, что он видит гораздо больше, чем тетка, то исчезая в глубине своих тряпок, то выныривая на поверхность. Тетка суетилась:

— Ну рассказывай же, Маня, садитесь, не в гости пришли, век не видались, и — вот здравствуйте, какие церемонии межу своими людьми! — Так и мелькал ее бесформенный бурнус между спинок, подлокотников, руки то поправляли скатерки, то касались мимолетной лаской маминого плеча. Ольга уже начинала привыкать к ее забытой манере, забилась с ногами в кресло и принялась глазеть. Мать с теткой пели дуэтом, а она пыталась вспомнить, что слышала об этом последнем из теткиных браков. Будто бы жена бросила его, когда он по болезни вышел на пенсию, — и тетка подобрала, потому что знакомы они с детства. Расписаться старики не могут из-за того, что блудная жена исчезла бесследно, а пока суд да дело, стакан воды некому подать пожилому человеку. В этой истории Ольге чудились пробелы и провалы: уж очень не походила на тетку призрачная фигура милосердной сестры, склоненной над жалостно распростертым пациентом. А куда деть загадочный взор расписных очей из-за белого плечика? И теткино вечернее платье с шелковым цветком у выреза — единственное вечернее платье, виденное Ольгой за всю ее жизнь? А инвалид в кресле мило и ненавязчиво занимал гостий болтовней — очень остроумной, надо сознаться, и мать оживилась, зарозовела… Тетка кружила, заставляла стол вазочками, блюдечками, выплывали ложечки, подставки для ножей, прошедшие войну высокие бокалы с туманными вензелями. В бокалы налили мутный морс, на блюдечки — золотистое варенье. Ручку горячего чайника тетка обертывала вышитой салфеткой, а сахар из сахарницы брала золочеными щипцами в виде двух ложечек и торт накладывала серебряной лопаточкой. Кирилл Матвеевич объел крем со своего ломтика и облизнул получившуюся площадку. Он поспешил, и слюна выступила в углах рта, все лицо участвовало в сладости — двигались щеки, кожа въехала на виски, даже уши прислушивались: сладко? — о да! Когда все кончилось, старик внимательно посмотрел на коробку — прикинул остатки и решительно протянул блюдечко под серебряную лопаточку. Тетка сделала матери лицо «видишь, какой ребенок!», мать безучастно кивнула и продолжала свое: как в бухгалтерии не хотят понять, и в тресте не понимают, а уж ревизия и заведомо не поймет, — что же будет в результате? Тетка сочувственно качала головой; в сетке ее морщин располагался самый живой интерес, но вовсе не к тому, о чем так добросовестно повествовала невестка, а как раз к тому, о чем она не упоминала и о чем надо было подтолкнуть ее заговорить наконец. Кошачье личико съеживалось и расправлялось, крохотные ручки порхали над столом и извлекали из недр буфета то вилочку для лимона, то четыре конфетки в вазочке дымчатого стекла, и каждый раз открывалось гостьям еще более внимательное лицо. А Ольга все глубже погружалась в нараставшую радость свидания со всеми этими молчаливыми свидетелями теткиной биографии — с креслами, и комодом, и шкафами, собранными сюда из прежних трех теткиных комнат. И эту довоенную клеенку на столе она вспоминала. Букеты стерлись, мужчины в саржевых костюмах, дамы в шляпках, с сумочками, прижатыми к жакетам, поблекли, но она видела их все отчетливее: скатывалась верхняя пленка и оживал яркий рисунок переводной картинки.

— Тетя Валя, а ведь я эту клеенку помню! Ее вам привезли из-за границы, и я вас еще спрашивала: значит, это все буржуи?

Тетка покраснела:

— Ах ты господи! А скатерть-то! — и, несмотря на протесты матери, размахнула по столу скатерть, заботливо ее расправила. Ольга потянула чашку и зацепилась ногтем: под пальцем была виртуозная штопка.

— А Оля-то, ты моя красавица! Помнишь, Маня, я предупреждала: красавицей вырастет, — так и есть! — тетка запела, очевидно отодвинув исполнение своего намерения вытянуть из матери информацию.

— А ведь и на тебя она похожа, нет, похожа, что-то такое неуловимое, а есть, есть! И красавица, и умница, и невеста. Слышишь, Кира, а бывало, посажу на ладонь — и вот еще столько ладони видно!

Оля засмеялась. Из окна упал длинный луч, рассек тетку пополам, поперек груди ее бумазейного халатика, уперся в чашку и задымился. За окном шествовала своим путем сегодняшняя жизнь с солнцем, с круглыми красными щеками орущих ребятишек, с надеждами и их осуществлением.

— Ну что вы, тетя, выходит, я была вроде лягушки!

— А что ж ты думаешь!

— Фу, тетя Валя, как вам не стыдно. Гадость какая!

— Такая миленькая гадость, такая холосенькая, — запела тетка, — такая тю-тю-тюшенька, ну просто дусечка!

Кирилл Матвеевич сощурился.

— Вон какие запоздалые восторги. А молодежи они смешны. Мы с тобой, Валя, смешны, — дожили. И это только закономерно. А Оленьке бы других восторгов, других…

Тетка постно подняла брови:

— Что-то ты, мой друг, расшалился. Оленька у нас девушка скромная, правда же?

— Ох, тетя Валя… — Ольга со стоном блаженства вытянулась в кресле, а мать недоверчиво, быстро глянула на нее и опустила глаза, словно увидела не то, что следует. Ольга перевела взгляд.

Кушетка втиснута между буфетом и окном. Над кушеткой гравюра в раме под бронзу. На гравюре изображена молитва: пухлая девушка воздевает руки, в круглых глазах слезы, легкая ткань соскользнула с пухлого плечика. Под девушкой разбегаются многочисленные фотографии тетки, ее сестер, ее подруг — в молодости, с распущенными волосами и в гимназических фартучках. Одной карточки недостает.

— Тетя, а где еще одна? С розой?

Вот: прищуренный взгляд, медленное, остановленное камерой движение холеной руки с цветком, жадное, спокойное любование собой… А эта, теперешняя, с морщинами, с расползшимся старым телом, — что в ней общего с той, молодой, любимой кем-то? Какие тайны еще могут оставаться, какие чувства? Ох, как это невозможно, как страшно состариться! А за столом свое идет, и слушать не хочется.

— Григорий Иванович — прекрасный человек, труженик, свои недостатки есть у каждого, господи, у кого их нет, ну я признаю, он человек тяжелый, конечно. А эта барышня, — мать отводит руку, как бы призывая полюбоваться этой барышней, — эта барышня, представь, мне прямо в лицо: или он, или я, я с ним под одной крышей жить не стану, я, — видите ли! — я его не-на-ви-жу. — И оттого, что мать произносит это слово так раздельно, по слогам, Ольге становится жутко: неужели это она, Ольга, не-на-ви-дит?

— Да, не буду, — сказала Ольга и набычилась. — Если я тебе мешаю, уйду и буду жить самостоятельно. А что тут такого?

Тетка в полном восторге всплеснула ручками:

— Деточка, да что ты! Да разве ж так делается?

— Подумаешь! А почему я должна жить с чужим человеком? В одной комнате!

— Вот видишь, видишь, — горестно зашептала мать. — Голова моя седая, устала я…

— Ну что ты, Оленька, ведь мама тебе всю жизнь посвятила!

— Спасибо, тетя Валя, я больше не хочу чаю, можно я выйду?

Единственный способ избегнуть этих нудных рассусоливаний. Она протиснулась между диваном и столом, больно наткнулась боком. На утлой горке стеклянный шар, тоже памятный с детства: в нем, если его встряхнуть, сыпался снег, но теплый, праздничный, пушистый… Она опустила шар на подоконник. За окном еще шумел день, но уже протекли голубые тени, девочки скользили на финских санях, а мальчишки катали снежки, и рыжий приземистый, коротколапый пес, отчаянно лая, носился в снежных тучах, то и дело вспыхивавших под горкой. Она вздохнула. Хорошо бы Григорий Иванович исчез, надолго, чтоб пришел — и спросить вежливо: вы к кому?

Любезный баритон вклинивается в мечты:

— В нашем возрасте людям непросто строить свои отношения, хотя, казалось бы, уж кое-чему должны бы мы выучиться. Все достигается ценой больших лишений, и еще подумаешь, стоит ли того.

— Кирочка всегда был такой умный, — теряется тетка.

…Держи карман, перестанет он ходить. И главное, мать в его присутствии так стыдно меняется… Ничего похожего нет на то, что между нею и Митей. И если хоть на минуту допустить возможность сходства, то все пропало. Голос матери: «Гришечка», ее разбегающиеся к вискам глаза, визгливый смех — это пугало своей непонятностью. А в Мите нет ничего непонятного, он такой свой, роднее не бывает… Ах, как эта девчонка гонит финские сани! Вскочила на полозья и катит во весь дух! Эх, как ловко, вот бы и мне!

А там, за столом, тема еще не исчерпана, хоть тени незаметно окутали дальние углы, там уже вечереет, даром что на дворе светлым-светло.

— Ты пойми, Валя, вроде вот и все есть, можно бы и отдохнуть, пожить спокойно хоть на старости лет — так на тебе… Своя плоть и кровь, тоже поперек не станешь!

— Ах, Манечка, да ведь молодая-глупая, да разве она это всерьез думает, ну просто так сказалось, а там поглядишь — стерпится-слюбится. Обомнется все, вот увидишь. В жизни чего не случается! Правда же, Кирочка?

— Может быть, Валюша, мы и упрощаем кое-что, выдаем, так сказать, желаемое за действительное. Я думаю, Марии Сергеевне еще не завтра придет благодетельное решение. У молодости тоже есть свои права, как ни странно, а нам все кажется, будто мы лучше знаем, что им нужно…

Матери что-то не понравилось — то ли слова, то ли тон старика, она сорвалась с места, засуетилась:

— Мы засиделись, а Кирилл Матвеевич устал, просто бессовестные.

— О, я нисколько не устал, напротив, я устаю от одиночества! Ведь старики так эгоистично общительны, вы не замечали? Вы лучше ознакомьтесь, что мне преподнесла моя супруга, чтобы я не скучал в ее отсутствие! Покуда она шьет в своем великолепном ателье, — он произнес это слово по-французски, подчеркнуто, отчего оно стало смешным и чуточку неприличным, — я должен давать пищу своему уму!

И пока Ольга разглядывала дорогой аквариум с прозрачными рыбками, и косилась в окно на ребят с собакой, и слушала вздохи матери, она как бы пребывала одновременно в двух местах: тут — и там, где Митя. Там — был весь свет солнца. Здесь — становилось все темней, может, еще оттого, что так быстро, на глазах, догорала жизнь стариков. Но к презрительной жалости, с которой она шла сюда, прибавилось еще что-то — недоумение, секрет какой-то, пока нераскрытый. Ах, нет! Все-таки — туда, в пушистый снег, где мороз схватывает горло, где на скользящей дороге разъезжаются туфли, где надо беречься машин и можно вздохнуть полной грудью.

В прихожей, уже в пальто, мать стояла, привалясь к стене, беспомощно глядя на тетку сверху вниз, а та перепуганным шепотом стрекотала:

— Он же привык к другому уровню, разве ты не видишь? И не понимает, что просто денег нет. Купи то, другое, гостей надо принять как следует, кому нужны эти жалкие шпроты, ну прямо с луны свалился! И ведь не объяснишь! У меня и язык не повернется. Врач сказал: ну полгода… ну год — от силы. Как тут скажешь? Уж я шью, шью лифчики — выучилась на старости лет, все же квалификация… — и тетка хихикнула. — Стараюсь: сегодня гречу, завтра — пшено, а он тарелку отодвинет, тихим голосом: «Спасибо, Валюша, я сыт», — и будьте добры! А то и вовсе замолчит, день может молчать, два…

Мать неожиданно сильным движением притянула тетку к груди, прижала, и теткина круглая спина затряслась, заходила ходуном. А мать смотрела из-за ее плеча остановившимся взглядом, и Ольге на минуту стало холодно внутри. Тетка оторвалась от матери, судорожно вздохнула, утерла виновато глаза и зашептала:

— Ох, ну идите, идите, а то он подумает бог знает что, — такой подозрительный!..

И только на пороге она перехватила Ольгу и ткнулась ей в щеку мокрым лицом. Они спустились, и сверху донесся теткин голосок:

— Не забывайте, Маня, не за…

— Ух, как на улице прекрасно! — Ольга выбрала длинный каток и поехала на широко расставленных ногах.

Мать терпеливо дожидалась, переступала ногами на морозном тротуаре, прижимала к лицу сумочку в виде книжечки, заслоняясь от ветра. Ольга крикнула:

— Мам! Ма-ама! — и налетела, закружила, завертела, радостно чувствуя, как покорно поддается большое тело матери.

Трамвай, позванивая, поддразнивая, увез налитые янтарным светом прозрачные коробочки. Они остановились, то и дело постукивая нога об ногу. Ольга не утерпела:

— Мам, ну зачем тетя возится с ним? Я все понимаю, но ведь он ей никто! Господи, и тряпки эти! Рыбки! А говорит — денег нет!

— Он так болен, дочка! И ему уже немного осталось, да разве можно не жалеть?

— Жалеть, — повторила Ольга, — жа-а-алеть… — Слово скатилось с языка, не оставив привкуса. Ничего оно не значило.

Первая нитка огней протянулась между домами, тотчас вспыхнули лампы вдоль всей улицы, и день скрылся, черная завеса упала вслед за ним, отгородила навсегда. Вышел вечер — вкрадчивый, лукавый и обманчивый. В отличие от дня, он обещал одно, дарил другое и намекал на третье. У дня не было таких сложных привычек.

— Ну хорошо, пусть! Но зачем ей это? Они же совсем старые оба! А так ей с ним никакого покоя нет, все возится.

Мать отвечала из глубины собачьего воротника, глухо, с усилием:

— Ах, что ты знаешь! И старым жить хочется… Жизнь-то не вся еще прожита, еще бы порадоваться напоследок…

Ольга отодвинулась невольно. Жить хочется! Жить хочется! Вот как…

Тетка умерла внезапно, не лежав ни дня. Ее и хоронили как-то испуганно быстро. А Кирилл Матвеевич встряхнулся, женился, переехал к новой жене, мать сказала: «К молодой» — и горько усмехнулась. Ольга обрадовалась, что не надо больше его навещать, отсиживать часы в комнате с жирным запахом, можно забыть чужого старика.

Мать же стала болеть. Она много времени проводила в больницах, и Ольга привыкла бегать туда с работы, со склянками и банками, с сетками, набитыми особой, прокрученной, протертой едой. К ночи она успевала только дотащиться до постели. В промежутках, когда мать бывала дома и бродила между вещей, с осторожностью, медленно передвигая ноги, надо было ездить к разным врачам — отвозить анализы, получать результаты, возить справки и записки… Она узнала дальние маршруты, могла точно рассказать, где Новоторжковская улица, где переулок Джамбула. Стоило закрыть глаза, и плыли гуськом ночные пустые дали, темные слепые дома, голые стены приемного покоя под безжалостным сиротским светом лампешки. Ольга выучилась ночевать в больницах: вечером пристраивалась на табуретке, а едва стихали коридоры, забивалась в куток дежурная сестра — и Ольга сворачивалась клубком в ногах у матери. Спала вполглаза, пружиной вскакивала, едва мать забеспокоится. Нежилой запах лекарств, запах усталого тела пропитал, казалось, все возле нее, как страх и тревога пропитали ее изнутри.

Как во сне, ушли от нее эти годы. Все естественнее казалось, что Митя понемногу исчезает тоже. Вместе с ним растаяли, испарились приметы праздника: быстрые свидания на улице, телефонные разговоры между дверей булочной, где старухи с батонами снуют туда-сюда, сладко-томительные звуки танго, наспех нацарапанные записки. Воспоминания об этих обрывках бытия могут составить на долгие годы почти всю внутреннюю жизнь женщины. Однако когда, в немногие тихие минуты, она пыталась перебирать свои лоскутки, то из них никак не желало складываться яркое и сверкающее лицо радости, и получалось лишь что-то до крайности бедное. Не сразу она догадалась, что изменился не Митя ее воспоминаний — изменилась она сама.

Мать делалась все тише, меньше, истончалась, утрачивала тело и характер, как бы истаивала. Неуклонно удалялась от Ольги. И Ольга все острее чувствовала, что ее забота и обуза, неудержимо ускользая, становится все необходимее, все больше занимает места в ее жизни, врастает в самую глубину ее существования.

…Когда Ольга вернулась с работы, Григорий Иванович сидел у кровати, положив руку со вздувшимися жилами на ватное одеяло, откинутое в ноги. Матери делалось то жарко, то холодно, одеяло без конца сбрасывали и накидывали, и жалкие движения ног почти не замечались под ним. Ольга разгружала сумку, гремела молочными бутылками, звякала пузырьками, а те, в углу, молчали. Маловато осталось вопросов, которые еще можно было затрагивать без страха причинить боль.

Глянув в затененный кроватный угол, в глубь вороха подушек, Ольга, как все последние дни, заново не узнала мать. Она старалась наделать побольше шуму, хлопала дверцей холодильника, роняла платья, — потому что там все молчали. И молчание грохотало в четырех стенах, понятное ей всеми несказанными словами. Иногда только шуршало одеяло да подрагивающие руки Григория Ивановича пытались хоть на миг приостановить разрушительную работу болезни, на миг облегчить тягость существования для той, кого он еще стремился любить всем своим изношенным старым сердцем. Но по тому пути, которым мать уходила так скоро, они не могли идти рядом и лишь перекликались издалека, и он видел, что его зов туда уже почти не долетает.

— Температуру мерили?

— По-прежнему. Сестра приходила, сделала укол.

— Вы опять, Григорий Иванович, принесли персики? Маме же нельзя, я вам сто раз объясняла. Если вы, может, думаете, что я буду ваши персики есть…

— Ну нельзя так нельзя, не надо, — бормотал старик. — А в сущности, почему нельзя? Она их всегда любила…

— Ах, да не слушай ты ее, — донеслось вдруг отчетливо и громко, — очисти лучше мне персик. Пожалуй, я попробую!

И старик заметался в радостных заботах. Хватал то ножик, то блюдечко, то салфетку, приговаривал: вот сейчас, я мигом.

Ольга выскочила в кухню. Не желает она смотреть, как он будет кормить ее маму. И не сможет она есть — первый раз, что ли! — сок растечется по простыне, останется бурое пятно, а она долго не сумеет совладать с дыханием, вот-вот захлебнется, ужас! И почему это так всегда получается глупо, не может Ольга подойти и по-человечески поклониться: спасибо вам, Григорий Иванович, что вы один любите маму такой, какой она стала. Ну почему?

В кухне сквозь сумерки таинственно поблескивали выстроенные на полках кастрюли, соседская кошка возилась у миски. В доме напротив начали одно за другим зажигаться окна, они заглядывали в кухню, наполняя ее знаками чужого уюта. Ольга подтянула ноги на перекладину табурета. Из комнаты донесся звон бьющейся посуды, она тяжело поднялась — убрать, видно неловко поставили блюдце. Дверь отворилась, Григорий Иванович выбежал в коридор, челюсть прыгала, и он придерживал ее пальцами.

— Оленька! Олюшка…

Во время похорон, после них, когда ели блины, неделю потом в ее жизни зияла черная пустота, но слезы иссякли, молодость брала свое, и мама глядела с карточки, не упрекая, а, как все годы, прощая и сожалея, и ее невозможно было не узнать. И тогда, или немного позже, выплыл из далекого невозвратимого прошлого и остался жить где-то рядом, блистая снегом, обещая, утешая, тот январский голубой день. О Мите она запрещала себе вспомнить, а это был не Митя, а просто такой день, удачный сам по себе. И спеша домой, к дымчатому ребрастому котенку, она умело огибала тот проулок, чтоб вечно там искрился и скрипел нетронутый снег и рыжий пес захлебывался лаем в снежной пыли. Все менялось, а там все оставалось по-прежнему, и не было ни горечи, ни разочарований, а было полуденное солнце и тысячи его отражений в снежинках, был автомат между дверей булочной, были две тени на снегу, шагающие не в лад: одна быстрее, другая тише. Та, что справа, — чуть отставала.

Кирилла Матвеевича привезли в ее дежурство. Он терпел боли с почти женским мужеством и, едва удерживаясь на краю сознания, шептал:

— Ну, старый эгоист, греховодник, погуляли — пора и честь знать…

Он узнал ее, выдохнул воздух с силой, притянул ее к себе, прямо к лицу:

— А знаете, что самое странное, моя названная родственница? Я рад, что это вы. В вас есть что-то такое… Общее… Родственное… Валечка… Она бы, пожалуй, еще повоевала сейчас… Повоюйте за меня, родственница, а?

Он сомкнул веки, и тяжелая желтая слеза медленно сползла за ухо.

С женою он не говорил, а потом было уже поздно. Ольга отсыпалась после ночи, когда его увезли, и вспоминала его живого: иронические нотки в голосе, иронические быстрые гримаски и силу, исходившую от тщедушного тела. Может, и впрямь было за что его любить тетке — этого старого любопытного эгоцентрика, да и поймешь разве, за что любят? За что, почему люди любят друг друга, жалеют, не щадят себя ради спасения едва теплящейся искорки чужой жизни? Почему пустота в ее душе после смерти матери ничем не заполняется, не зарастает, почему тетка плясала вокруг этого сосредоточенного на себе человека, почему исчез Митя и почему теперь, несмотря на все это скопление несчастий, закономерных в любой человеческой судьбе, она, Ольга, жива — и хочет жить жадно и спеша, хотя порой и очень неуютно возвращаться по вечерам в темную комнату. Словно все, кого она любила, неслышно шагают рядом, дышат в тишине, отогревая и вторя ей своим дыханием. Словно те, кто ушел, — не ушли, а жизни их таинственно слились с ее и несут ее на подводных крыльях.

Запоздалые признания

Дом — это место, где нас любят.

Когда моя голова доставала до кармана твоего сатинового платья, ты водила меня по улицам, крепко держа за руку, и отвечала на мои вопросы. В квартире для нас с тобой любимым местом была кухня. Ты сидела на длинной скамье и чистила картошку или стирала белье в оцинкованном корыте, и пузырьки пены лопались на локтях, радужно посвечивая в свой последний миг. Почему-то для детей не существует сквозняков и неудобств, которые так досаждают взрослым, и я часами просиживала на низкорослой табуретке, уставясь на пламя в топке. Занавеска надувалась на окне, под потолком сияли кастрюли, а мы ломали батон пополам, и из обеих рыхлых половинок сочился теплый аромат, резиново расходились, лопаясь, слои теста, а потом ты стучала о ребро плиты плоским телом таранки. Из ее тусклой медной спинки выдирались полоски, они упруго топорщились между пальцев, их сухость отлично сочеталась с мягкостью блестящего на срезе свежего масла, и мы резвились — точь-в-точь мыши, когда кота нет дома.

Мишка был черен с кончиков ушей до кончика хвоста, и усы черные. Три белые волосины росли у него на грудке, а нос был приплюснут от рождения, и глаза коварно раскосы. Душа в его пушистом теле жила тоже черная — душа лицедея. Он был убежден, что создан изображать собой статуэтку черного дерева, и справлялся со своей ролью блестяще. Особенно блестели глаза — если мы не могли его отыскать. Он не имел обыкновения фыркать и возмущаться — безмятежно высился над людьми, аккуратно обернув лапки толстеньким хвостом, и, если не догадаешься включить люстру, нипочем не разглядеть его маленький монумент на голландской печи, которую он избрал себе пьедесталом. Для тебя все коты — писаные красавцы, ты-то их делила только на несчастных (бездомных) и счастливых (домашних), поэтому ваши с Мишкой этические системы нигде даже не пересекались.

Во всяком случае, за пропавшие мозги мне влетело напрасно — я их терпеть не могла, да и до мозгов ли мне было! Певица по имени Флория Тоска, ломая руки, страдала на экране, Каварадосси томился в камере, залп раздался в тумане, — я вернулась домой, полная сладкого волнения, а ты обошлась со мной так, словно я по-прежнему болтаюсь где-то возле твоего кармана:

— Когда ты только успела съесть мозги, не понимаю! Я собиралась растянуть их до пятницы, а теперь, скажи на милость, чем я буду вас кормить? А картошку небось и не тронула, — ну погоди, задам тебе касторки! И нечего, ишь губы надула!

И это — после Флории Тоски! Я удалилась к себе и хлопнула дверью. Мне нужно было срочно обдумать проблему: как бы я себя вела на месте Тоски? Понятно, она не права, но она это сделала в порыве страсти, — волшебное слово…

В кухне гремели кастрюли, и металлический гром сливался с ворчанием. Ворчание перешло в странный диалог: твой голос спрашивал, возмущался, негодовал, но в паузах не слышалось ответов.

— Ну-ка скажи, где же мозги?.. И я не знаю… Говорит — не ела. Это верно, она их с детства не любит, но тогда кто же их взял? Не ты же?.. Крышка-то на месте. Может, ты лапой и крышку закрыл? Кто тебя знает… А живот-то у тебя как барабан. Погоди, погоди, а с чего у тебя так лоб блестит? И жирный вроде…

Но тут Мишке надоело, дверь из кухни отворилась, и кот торжественно вынес в коридор далеко отставленный хвост, отправился устанавливать свою статую на новый постамент.

По-прежнему ты за полночь колдовала на кухне, но я уже облюбовала другие уголки нашей квартиры для своего местопребывания. Например, окно на улицу. Отсюда видны крыши гаража, старые тополя, и все пешеходы направляются прямо к нам, чтобы исчезнуть под подоконником. Куда они идут? Навстречу каким радостям? Вот этот задумчивый мальчик с книгой под мышкой — позвонил бы у нашей двери в старинный бронзовый колокольчик, сказал бы: «Здравствуйте, а я к вам. Вы меня не помните?» И начались бы те совсем необыкновенные отношения, когда нет ненужных слов о скучных вещах, а все слова — только о важном, о настоящем, и никто не прервет тебя на полуслове вопросом: «А что это нам задали по геометрии?»

Улица в летний вечер — треугольник, разделенный медианой: одна половина заштрихована тенью, другая нежится под пропыленными лучами. Теневая часть надвигается, а солнечная убывает, и всего туманнее она в тот последний момент, когда лучи готовы оторваться от выбоин тротуара и вырваться из тисков уличного ущелья, чтобы взмыть и раствориться без остатка в голубом, безнадежно отдаленном от нашей улицы просторе. Стук шагов и волнение в чужом голосе, удары мяча о стенку, редкие гудки вдали — все это сливается в таинственную музыку, и кажется: если хоть один чужой диалог подслушать от начала до конца, то откроется тебе неведомая глубина… И почти каждый прохожий несет возможность какой-то совсем иной, неизвестной, завидной жизни…

Я стояла у подоконника, сердце билось и замирало, тревога, зависть и предчувствие пронзительного счастья трепали меня, как лихорадка. Я думала, что грущу, но это было совсем другое, отчего щеки у меня горели и с беззвучным треском просовывались на свет божий невидимые крылья… Так я уходила все дальше и дальше от первоначального уюта бытия, от детства. Уходила вброд и не знала, что дно обрывается внезапно…

Кроме калечных котов, ты пригревала еще и несчастных людей, и это мне нравилось гораздо меньше. Я считала, что все твои заботы должны быть отданы мне одной. Валька просовывался в дверь боком и здоровался. Он застывал на пороге и глядел исподлобья, выжидая. Я совала ему игрушки, и он послушно садился на пол и шептал им что-то, доверчиво заглядывал в стеклянные глаза. Я переворачивала страницы Клементи, равнодушно стучала по клавишам и косилась: не трогает ли он моего любимого пушистого медведя. Пока Валька шумно ел, глядя упорно в тарелку, ты стояла за его стулом и не отвечала на мои упреки:

— Он мне мешает играть! Я не могу заниматься при чужих!

Ты молча убирала и исчезала, а метроном стучал, и мое время утекало с той неторопливостью, которая потом сменяется бестолковой спешкой…

Однажды Валька заснул на диванчике. И во сне он продолжал прижимать к груди матерчатого слона в зеленой курточке. Струйка слюны сползла на подушку, на вышитого попугая, и я торжественно ткнула туда перстом — это была твоя любимая подушка, и я втайне надеялась на возмездие. Но ты принесла тряпочку и крепко обтерла бледные губы.

Варвара явилась на другой день. Валька сидел под роялем и безуспешно пытался подманить Мишку. Валька прекрасно понимал дистанцию между собой — тощеньким, в заношенной рубашке, в хлюпающих девчачьих башмаках, — и котом царственного вида. В счастье он не верил, но просто могла выпасть удача — погладить по глянцевой спинке, почесать за лоснящимся ухом. Мишка восседал на верхней полке этажерки, прямо на «Детском альбоме» Чайковского, и позволял собой любоваться. Варвара выросла на пороге, и Валька, вздохнув, выполз из-под рояля и остановился позади меня. Он не держался за мою руку — четко знал свои права, — но одновременно как бы и пользовался правом экстерриториальности, пока оно на него распространялось самим фактом его пребывания под сенью моей юбки.

— Ну что, не надоел мой малец? Нет? Ну ладно, поигрались — и будя, — она неожиданно ловким движением выхватила мальчишку из-за моей спины и потащила к выходу. От ее ватника пахло свежими опилками, и табаком, и сапогами, и доски пола слабо постанывали под ней. И тут тихий Валька завизжал. Он приседал и ехал по полу, не делая ни одного протестующего движения, и из его разинутого рта вырывались неслыханные звуки. Я побежала вслед.

— Отпустите! Что вы делаете!

Варвара выкинула орущего мальчишку на площадку и обернула ко мне плоское, оскаленное лицо. Дверь захлопнулась.

Вечером ты сидела в кухне, уронив руки между колен, и полосатый передник чуть колыхался от дыхания.

— Почему у нее не отнимут ребенка? Ведь ее все во дворе знают! Он ее так боится! Она его, наверно, бьет! Ну чего ты молчишь?

— Да, — сказала ты, — бьет. Иди мойся. Пора спать.

Варвара и Валька скоро исчезли, и ты хмурилась, отворачивалась в ответ на мои приставания: «Ну, значит, уехали».

Люди возвращались из эвакуации, двор сделался шумнее, и у всех находились дела, обиды, надежды, в которых ты почему-то имела долю. Доля состояла в том, что приходили усталые, заплаканные женщины, разматывали платки и рассказывали одну на всех бесконечную историю о том, как пропали вещи, как вселились чужие люди, как негде голову приклонить, — и ты кивала, у тебя на лице был написан такой интерес, что я невольно прислушивалась — нет, все то же, не касавшееся ни меня, ни тебя.

— Чего они все ходят? Что ты можешь сделать? Ты же не начальство!

В ответ ты загадочно поджимала губы — и не спорила. И только отголоски твоих схваток — то с управдомом, то с какими-то неправильно вселенными жильцами, то с начальником паспортного стола — вдруг вклинивались в обеденные воспоминания о прежней жизни. Воспоминания возникали как островки в море житейском. Внезапно посреди обеда, поставив на стол миску с постной картошкой, ты начинала — без вступления:

— …а мама ему: нет, пятак за арбуз я не дам! И он идет за нею и уговаривает: мадам, ну — четыре копейки, и все ваше! Она и отвечать не стала, вошла в ворота, а он на мажаре следом въезжает: мадам, куда остальное сгружать? Вот такие цены были!

Я фыркала и смеялась — не над рассказом, над тобой; ты обижалась, но к вечеру равновесие восстанавливалось. А вечером, когда лампа под зеленым «гигиеническим» абажуром освещала круг на письменном столе, тихо появлялась фигура в платке, и платок разматывался, и слышалась бурная, взахлеб речь: вернули комнату, и стулья в ней, — подумайте! — и прописали невестку, и предоставили прежнюю квартиру, а ты кивала, строго глядя, и не сразу поймешь, с доброй вестью пришли или с печальной… А то приходили старухи и диктовали тебе причудливые письма к далеким сыновьям — со всякими поклонами и приветами, и меня выставляли на кухню, чтобы не смущала, и вынимали из узелков мятые конверты, и долго их разглаживали заскорузлыми ладонями, и ты надписывала адреса особенно разборчиво и крупно. А я росла среди этого и думала, что так и надо, и шарканье ног, и деликатно приглушенные ночные голоса были частью нашей с тобой жизни, и если б не то, что ты старалась все это сделать втайне от папы, то считала бы, что так у всех.

Про отца его знакомые говорили: он делает много добра, и я не могла понять смысл этой фразы, а сам он существовал во времени и пространстве отдельно от нас и не возбуждал во мне желания приблизиться к нему. Да, впрочем, это было почти невозможно, до такой степени редко его тело (в разлуке с душой) помещалось под общей крышей с нами. Очень давно — я едва переросла карман на твоем переднике — он выкрикнул в пылу спора: «Для меня на первом плане — работа, моя работа, а моя семья — потом, после!» Многое рассеялось в тумане детства, а эта формула крепла в моем сознании с годами. Другие отцы так не говорили. Факты накапливались незаметно, а выводы вспыхивали в мозгу внезапно, на манер взрыва. В данном случае взрыв состоял в том, что отец у меня есть — и как бы нету. Раз меня не любят прежде и больше всего, то и не надо вовсе. На этом свои отношения с отцом я посчитала исчерпанными, и право же, это было бы, пожалуй, лучшее решение, чем то, которое нам навязала впоследствии жизнь…

Все дальше я уходила от тебя — вдогонку за человеком, который показался мне куда роднее. Я шла за ним неостановимо, словно дитя за гаммельнским крысоловом, и не оглянулась ни разу: волшебная дудочка чего только не напела мне, ее голос я ловила в любом шуме, и прочие, несущественные разговоры я просто не слушала. Я кивала тебе и соглашалась сама не зная с чем, я куда-то шла и выполняла заведенный порядок, но душа моя витала на пустынной дороге, где просматривались следы Дудочника… А потом песенка продолжала звучать, но музыкант скрылся из моих глаз, а потом… О, как сильно надо сбить ноги, чтобы вернуться к порогу отчего дома и покорно склонить голову!

К отцу — на его половину, так это называлось, — и прежде ходили по делам разные люди, и они не обращали на нас внимания, да, кажется, они и вообще считали нас с тобой соседями отца по коммунальной квартире. А в ту зиму возникла женщина — я почуяла в ней врага, едва увидев, как строго она взглядывает в трюмо и смахивает с лацкана костюма невидимую пушинку. У нее были гладко зачесанные назад седоватые волосы, белая блузка, и она решительно печатала шаг по коридору, — с чего я взяла, будто за ее визитом кроется нечто большее, чем обычные отцовские дела? Из кабинета доносились звуки негромкого разговора и сдержанного смеха, после гостьи оставались окурки в зеленой нефритовой пепельнице и запах табачного дыма, и как резануло меня, когда ты стояла в нашей просторной передней, отирая руки полосатым фартуком, а она прощалась с отцом и лишь в дверях кинула тебе небрежное «до свиданья». И поздно ночью, вернувшись со своей гаммельнской тропы, я захватила обрывок разговора:

— Да ты погляди на себя! На что ты стала похожа? Сама могла бы сообразить… Не принимаю никаких претензий! — и решительный стук двери отцовского кабинета, отрезавший все возможные возражения.

А гостья в английском костюме зачастила к нам. К исходу зимы отец стал пропадать из дому, а я, напротив, начала возвращаться все раньше и раньше…

И как постыло казалось мне все окружавшее меня столько лет — все мелочи родного дома, от которых будто отлетела душа в тот миг, когда меня потянуло в путь за иным счастьем! Но вот я вернулась с пустыми руками и никак не могла догадаться, что не с одними лишь утратами. Находки мне довелось обнаружить гораздо позже, а тогда наша притихшая, захламленная квартира приняла меня не как оазис — как продолжение пустыни.

Должно быть, спасаясь от пыльной и гулкой этой пустоты, ты пристрастилась мудрить на плите. Ты приговаривала: из продуктов не штука готовить вкусно, а вот без продуктов попробуй! На печенье и высокие румяные булочки созывались гости — не отцовские, а наши собственные. Но все-таки самым заинтересованным почитателем твоих экспериментов стал Мишка. Наши окна выходили на две улицы, и мы видели гостей задолго до звонка. Ты понесла блюдо, накрытое салфеткой, в столовую, на ходу скидывая передник. Через минуту-другую я отправилась туда поглядеть на булочки. Они стояли на мраморной доске буфета, салфетка была откинута, а на них торжественно восседал Мишка и нахально спихивал очередную булочку вниз, где, торопливо причмокивая, доедал последний кусок тихий Васька, живущий в доме с незапамятных времен. В тот вечер гостям пришлось довольствоваться сухим печеньем, а в следующий раз, стоило мне протянуть Мишке кусок булочки, как он поднялся, смерил меня прозрачным взором и прошествовал мимо. Булочки были для него пройденным этапом. Его влекло к себе только неиспробованное, например, конфета «Золотая рыбка», полная рома. Куснув, он героически доел, но долго еще обходил меня за версту, помня свое разочарование.

Я долго сохраняла простодушие: твой облик мыслился мне цельным и последовательным. В ореоле мыльной пены, в сладких запахах печенья, в сиянии начищенных кастрюль, осененная полосатым фартуком — ты была такой, только такой, начисто отделенной от всего, что меня могло волновать тогда… Я ничуть не задумывалась над тем, что английский костюм и батистовая блузка больше украшают женщину, чем твои сатиновые платья, — в голову бы мне не пришло проводить сравнение по эстетическим признакам. Та, в костюме, не могла быть лучше или хуже — она вовсе не должна была быть. Отец чувствовал то-то и то-то не в силу каких-то объективных, или не столь объективных, причин — он так чувствовал просто потому, что был такой, то есть не любивший нас никогда. Твое существование было непреложно, и то, что отец не признал и отверг этот порядок жизни, вовсе ничего не значило. Он мог поступать на свой манер — а порядок оставался выше обсуждения. Зачем мне было вдумываться в это? Я не спрашивала, хорошо ли было Дудочнику в моем обществе, я знала лишь, что со времени нашего прощания жизнь моя остановилась. И ты не могла мне помочь — а значит, и не имела никакой реальной ценности.

В тебе всегда было что-то монашеское: и в пристрастии к темным краскам и мешковатым линиям одежды, и в той позиции утешительницы и врачевательницы, которую ты себе избрала сама и которой придерживалась со страстью. Я еще не забыла, как ходить по улице, держась за твою руку, а ты подарила мне альбом в обложке под мрамор и на титуле надписала: «Иди к униженным, иди к обиженным, там нужен ты!» Надпись вызвала во мне такое же неосознанное сопротивление, как твои попытки причесать меня поглаже и сшить мне платье подлиннее.

Вообще ты честно и самоотверженно боролась с моим природным эгоизмом сколько могла, — может быть, именно поэтому, заметив, что я уже выросла, а эгоизм никуда не делся, ты стала так неодобрительно ко мне относиться. Вроде как я знаменовала собой твою полную педагогическую неудачу — несмотря на мою рассеянность и полное отсутствие кокетства, я не переняла от тебя ни единой монашеской черты. Напротив! Под горячую руку ты шпыняла меня; папина дочка! Барышня! И я обижалась…

А болезни! Как ты обожествляла болезни! Человек мог вовсе тебе не нравиться — ты поджимала губы и не желала входить в обсуждение его промахов, ты подводила черту: что ж, каждый по-своему прав. Ты никого не припечатывала, как я: «Он — плохой!» В крайнем случае позволяла себе, опустив глаза, прошептать: «Мне не нравится», — и все. Но стоило заболеть хотя бы ему, отверженному, как ты менялась словно по мановению волшебной палочки. Забывались и отодвигались в сторону распри, недовольства, несогласия, важно делалось одно: болезнь. Похоже, ты благоговела перед тем состоянием беспомощности и расслабленности, в какое бросала человека болезнь. Ты могла пройти город из конца в конец глубокой ночью, после работы, чтобы отнести лекарства; в дождь, в снег, едва прикрытая отцовой сношенной шинелью, тащилась бог весть куда — сидеть у постели, ставить банки, кормить, менять белье… И уж до чего я любила болеть! От всей твоей строгости оставалась лишь молчаливая быстрота: тут мне разрешались даже капризы, которых в обычное время ты не допускала и тени. Болезнь была хрустящая белизна простынь, виноград, книжки в постель и — полная свобода просьб. А ведь я, кажется, и родилась под твоим молчаливым запретом: ребенок не смеет ни о чем просить! Родители существуют для того, чтобы все разумные потребности удовлетворялись, — а неразумные не должны быть даже названы! Правда, ты могла в ответ на жалобу заметить: ну вот что, бросай телячьи нежности и марш в школу. И тут уж ныть не было никакого смысла. В сердцах ты багровела ради одного, свирепого, почти беззвучного «ну!». И я вылетала с порога от силы этого гневного выдоха.

Это была твоя тайная мечта: лечить, помогать, облегчать — и милосердной сестрой, и Зевсом-громовержцем в белом халате быть представлялось тебе самой завидной долей земного бытия… Само же понятие «счастье» было для тебя сомнительно, вот почему ты восстала молча, без единого слова, на мой уход вслед за Дудочником. Каким бы он ни был, его песни были для тебя греховны, и лишь появление маленького беспомощного существа освящало этот грех. Держаться за завязки твоего передника я должна была, чтобы не потерять твое расположение, ибо, едва заслушавшись волшебных песен, я коснулась греха — и это разделило нас. Я смеялась и сердилась, но вовсе не собиралась ничем поступиться, а ты этого просто не умела… И все-таки тень греха осеняла меня, само счастье таило привкус запретного: так всосалось в меня твое — глубже крови, потайнее плоти…

Общее собрание курса — вот под каким названием вошла беда. Я не умела ни смягчить, ни солгать — я мчалась по заданной линии, как заяц, не смея отклониться от луча автомобильных фар. Все было поставлено в вину: запальчивые слова, выкрикнутые в споре, и максимализм суждений, и высокомерие подростка. Оказалось даже, что все мое личное и сокровенное может — и должно! — быть подвергнуто оценке общественной…

Будь отец с нами, в его силах было остановить мчавшийся автомобиль без труда. Но его, по существу, не было уже, и не о нем я думала, возвращаясь. Я знала, что тебе я должна рассказать все как есть. Почему в час своего горького унижения я впервые почувствовала твою боль? Всей кожей, всеми нервами ощущала я, подымаясь по крутой и темной лестнице, как страшно ударит по тебе моя беда, — в первый раз, наверно, я, вздорное и эгоцентричное дитя толстых фолиантов и материнских забот, узнала вкус чужого страдания.

Я сидела — неудобно, всему телу неловко, ноги затекли, распухшее от плача лицо стянуло, и, перебивая себя, я вновь и вновь возвращалась — мне все представлялось, что ты еще не получила правильного понятия о случившемся. Вот когда до меня дошел смысл выражения «глубина отчаяния»! Я была убеждена, что люди на улице обходят меня из брезгливости. Сами стены не хотели иметь со мной ничего общего. И теперь я сидела в своем кресле, в своей комнате — здесь, слава богу, все осталось прежним, ничто не изменилось, и впервые я почувствовала, как это прекрасно — эта незыблемость, непоколебимость, надежность. Потому что там, вне этих теплых стен, все изменилось так непостижимо! Мои ровесники, такие привычные, повели себя так неожиданно, отшатнулись от меня так легко. Невидимая черта отделила меня от всех, кто еще вчера был рядом.

Я торопилась объяснить все это, и, как всегда, ты поняла что-то, для тебя наиболее важное, и молча встала на защиту, не упрекая, не обвиняя, не напоминая: я ведь предупреждала, я говорила…

Ты крепко держала меня за руку, словно не давая ускользнуть в темные глубины отчаяния, — ты держала меня, и это была та же рука с толстыми, потрескавшимися и почернелыми пальцами. На них темнели следы кухонного ножа, стирок, и щепленой лучины, и примусов, и йода, и боже мой, чего только там не было… Ноготь на большом пальце раздвоился, тебе было неудобно и болезненно его подстригать, а я забывала… Держась за эту руку, я благополучно миновала страну детства, прорезанную оврагами скарлатины и кори, пневмонии и дифтерита. Но только теперь, ослепнув от едких слез, я разглядела, до чего она надежная, эта рука, от которой пахло луком и рыбой, как в детстве.

— Да, — сказала ты, — да. Ну что же. Проживем. Пойдешь работать, с голоду не умрем. Там видно будет. Ну, а теперь полежи, я тебя позову обедать. — Ты укрыла меня и подоткнула одеяло, как делала это во время моих болезней, меня знобило, и я слышала сквозь тяжелую дрему, как ты принесла и сунула под одеяло старую отцовскую грелку…

На своей пролежанной койке я не спала и не бодрствовала, а, как заезженную пластинку, прокатывала заново одно и то же, и иголку заедало на самых больных местах.

Но прошли какие-то сроки, и я подставила зеркало к своему невидимому лицу, и уж вот как мало порадовало меня полученное отражение! Я увидела, что и сама-то вела себя перед лицом опасности отнюдь не лучшим образом. Нет, вовсе не так я выглядела, как те, на кого я хотела походить. Не стояла я перед собранием с высоко поднятой головой и не парировала наветы голосом, полным сдержанного презрения. Ничего подобного! Я дрожала, и плакала, и смотрела в глаза своим обидчикам, ища там хоть тени сочувствия. Да, я ничего не отрицала. Я ни от чего не отреклась. Но кем же надо было быть, чтобы отречься от моего гаммельнского музыканта и от его волшебной власти надо мной! Ведь это до сих пор было моим богатством.

Нет, мало хорошего я увидела в зеркале. Мой собственный облик начал дробиться: после проверки он оказался совсем не таким, каким мыслился. И ты, о ком я так мало думала, ты, слившаяся в моем сознании со всей привычной прозой жизни, ты («Посмотри на себя!»), с твоими стриженными в скобку волосами, в полосатом фартуке, — ты тоже в невидимом зеркале обрела новые черты, но это были совсем другие, не замеченные прежде, не оцененные мною черты…

…Все это — прошлое, те корни, которые глубоко под землей и без которых растению не устоять перед ветрами и непогодой. Сколько раз это бывало: то, чего я искала у других людей, ты щедро давала мне, и я брала, брала слепо, не считая и не оценивая. Где они теперь, те, к кому я тянулась? Живые, они ушли от меня дальше мертвых. А какая-то часть тебя живет на свете, покуда есть кого охранять. И теплится во тьме невидимо, и стережет каждый мой неверный шаг: не упади..

Котлеты и лилипуты[24]

Нам повезло: мы живем в девятиметровой комнате втроем, а в соседнем кирпичном доме (коридор и двенадцать дверей) — угловые жильцы, так там люди и в лицо друг друга не знают, до того их напихано для совместного проживания. Но даром что повезло, а я завидую местным: в нашем доме с лоджиями и эркерами они занимают отдельные квартиры. Правда, я завидую не эркерам и лоджиям. Другому. Я слышу, как возвращаются домой мои подружки: их встречают бабушки, варившие обед, дедушки — порой диковинные дедушки, один картины рисует, другой заведует больницей и, случается, подъезжает к парадному в черной машине с лупоглазыми фарами. Мамы приходят с работы и спрашивают: «А ты поела? А что ты сегодня получила по арифметике?»

В нашей комнате, как ни странно, довольно много всего помещается: топчан, и деревянная скамья, какие ставят в учрежденческих коридорах и кухонный стол на шатучих ножках, и шкаф. В нем два отделения: для еды и для одежды. В отделении для еды — пусто. А одежда… Мама так радовалась, когда получила по талону полуботинки на каблучке. Она их чистила-чистила — правда, блеску не прибавлялось. Но мимо скользнул ужом зять нашей соседки Македоновны и искоса глянул на мамину обновку — а наутро туфли исчезли.

До войны бабушка не жила с нами, но там, где ее дом, теперь немцы, — и вот она здесь, далеко от оккупированной территории и от общей могилы, в которой, по слухам, лежат те, кто не успел уйти. Моя бабушка почти слепа, она носит синие очки и целый день сидит, забившись в угол, не готовит, не убирает и не разговаривает со мной: от всех передряг она забыла трудный для нее русский язык. Мама уходит в темноте и возвращается, когда квартира укладывается спать. Другие мамы по воскресеньям, случается, гуляют с детьми у реки, а то и в городском саду. Вход туда для взрослых стоит, как и до войны, двадцать копеек, а детей пускают и так — что теперь купишь на двадцать копеек?

Я завидую девочкам из нашего дома. Если даже я вовсе не пойду в школу, мама об этом не узнает. Зато об этом, как и обо всем прочем, таинственно узнает весь наш двор. Бабушка Ламары, иссиня-седая, величественно-медлительная старуха, поучала:

— Не смей играть с этой… Она уличная девчонка, ее мать… Тьфу, не хочу марать свой язык! Разве хорошая женщина бросит свое дитя на полоумную старуху? Уличная девчонка, бродит под окнами, когда все давно спят. Для ночи есть крыша, только псы шатаются по канавам, тьфу! Ты все поняла?

— Да, бабуля, поняла, кивает Ламара, для пущей убедительности взмахивая своими метровыми ресницами, — поняла, конечно! — прикладывается к сухой втянутой щеке и — р-раз — скатывается по перилам прямо в первый этаж. — Ну, двинули! — кидает она мне деловито. — Нас отсюда не видать.

Мама стирает мало, и готовить ей не приходится, потому что уж очень редко совпадает все разом, чтоб и дрова, и вода, и электричество, и пшено. Да и дома-то ее никогда нет. А уж если выпадет свободное воскресенье, то она лежит на топчане с закрытыми глазами, руки скрещены на груди поверх линялого одеяла — и смотреть на это неприятно, трудно узнать маму в этом неподвижном и суровом призраке. И все-таки это лучше, чем их разговоры с бабушкой, — на непонятном языке, с внезапными вскриками и спорами. Кончится все непременно ссорой. И бабушка снова заползет в свой угол и нахохлится там, а мама, отирая гневные слезы, будет изредка добрасывать какие-то реплики, точно камешки, и, как камешки, они отскочат от бабушкиной непостижимой глухоты. И я, чтобы предотвратить это столкновение, тяну:

— Ну-у, мама, пойдем гулять… Ма-а-м, мне скучно…

Это вовсе не значит, что мне и впрямь скучно: просто я где-то в глубине души надеюсь, что мама вдруг затеет ту праздничную возню с пирогами, музыкой и гостями, какую я запомнила с довоенных времен, с далекого Ленинграда, когда с нами еще жил отец и все было иначе. Незадолго до войны он ушел, и мама, как мне кажется, в один день стала такой, какая она теперь. И сколько бы я ее ни теребила, ответом мне служат молчание да краткие, точно оборванные вздохи.

Нынче, как всегда, мама ушла, не разбудив меня. Я открываю глаза. Бабушка раскачивается на своем диванчике взад-вперед, как облезлая заводная игрушка. Я соскакиваю с топчана и бегу на кухню умываться. Я пляшу у проржавевшей раковины с полотенцем на плече, а Македоновна за моей спиной собирается жарить котлеты. Я поворачиваюсь: зрелище это поучительное. Она зажигает керосинку, водружает на нее сковороду и широким сапожным ножом кидает крупитчатый лярд. Керосинка тихо гудит, раскаляясь, лярд ползет, тает — и тогда она ляпает на него котлеты, большие, как галоши. Котлеты шипят, а из кухни в коридор выползает голубая струйка сладкого чада. Она курчавится, завивается и доползает до последней в ряду двери — нашей. Моя бабка в синих очках и шубе на рыжих лисах мелкими шажками добирается до порога нашей комнаты и останавливается. Рыжие лисы давно истерлись — со дня своего приезда бабка не расставалась с шубой ни на час, она и спала в ней. Бабка поворачивает голову; верхняя губа с отчетливыми белыми волосками приподымается и открывает желтые, здоровые клыки. И раз! — она сдвигается с места: правой ногой шаг, левую подтянуть, правой рукой шарит по стенке, но идет, идет! Добирается до кухни и застывает у притолоки, привалясь плечом, выдувает воздух сквозь зубы. Македоновна — плотный, аккуратно сметанный стожок с белым платочком поверху — близка к завершению дела. Шлеп, шлеп! — и последний шматок сала растекается по сковороде. А моя бабка стоит в облаке мясных паров, втягивает их в себя изо всех сил. Я знаю, чем все кончится: Македоновна ловко — раз-раз — покидает последние, еще пузырящиеся котлеты в миску, накроет ее крышкой и двинет домой. В левой руке — потушенная керосинка, в правой — миска с ножом на крышке. А сейчас они каждая делают свое: Македоновна старательно не замечает соседскую старуху, а бабка безнадежно и бесстыдно вдыхает запах чужой пищи. Я их обеих в эту минуту ненавижу! Что бабка тут прилипла? Македоновна штампует свои галоши-котлеты, как автомат, и головы не повернет, идолище. А у бабки по-собачьи подрагивают ноздри и желтые заостренные пальцы вцепились в отвороты шубы. Я захожу ей в тыл, упираюсь обеими руками в круглую спину и сталкиваю с места. Она не тяжелая и почти не упирается, и я гоню ее, как курицу, и топаю, и шикаю, загоняю на нашест до вечера. Но уже за порогом комнаты она вдруг изворачивается и оказывается лицом ко мне. Не ко мне! К синему дыму, ползущему из кухни. Но я безжалостно захлопываю дверь и отрезаю ее от чужого тепла и сытного запаха.

Нынче июнь, а в нашу комнату солнце еще и не заглядывало. Бабке там сидеть одной в темноте, и я себя успокаиваю: ей ведь из-за ее синих очков все равно не видно света, какая ей разница, есть он или нет?

Сквозь погребную сырость парадного я выныриваю во двор — здесь меня сразу принимает нагретый воздух и ветер. А там, позади, осталось где-то рядом с бабушкой и мое смутное недовольство. Дело в том, что в своей семье я ощущаю какую-то неправильность. Мама и бабушка — они не… Не такие… Не такие — как другие мамы и бабушки, или не такие, каких бы я хотела иметь? Не знаю. Но знаю, что дома мне не по себе. Да и вне дома все больше я вижу такого, с чем не соглашаюсь. И вечно выскакиваю с этим несогласием. Много еще пройдет лет, пока я узнаю, что несогласие не всегда означает правоту. И еще больше — пока пойму, что не в одной правоте дело. Но все это будет нескоро. А покуда я еще легко забываю неприятные впечатления. Вот скакалку крутят! Вбегаешь со страхом в мерцающий овал, но он, пружиня, тебя принимает — и ты принимаешь его скорость, отбивая ее подошвами об асфальт. Из окон начинают вылетать урочные вопли:

— Катька! Катерина! Домой!

— Э-эльви-ирочка! Где же ты?

— Мишка и Шурка, дьяволы, обедать! Шурка, черт лопоухий, где мальца таскаешь? Сто раз я вам греть буду?

Бабушки, керосинки, супы… И — двухэтажные буфетики, где покашливают, погромыхивают семейные довоенные будильники. У нас часов нет. И я принимаю чужие сигналы. Мне тоже пора. Пора в столовую, где прикреплены мамины карточки под таинственным литером «Б». Детские карточки не прикрепляют, поэтому мы делим мамин обед на троих.

Я миную цветущий бульвар, сбегаю вниз по лестнице, прохожу через мост и оказываюсь на том берегу неширокой реки. Здесь буйно раскинулись белые гроздья боярышника и выглядывает из зелени скромная розовая акация. Между кустов уже проложили неровную, но убедительную тропу прямо к дверям столовой.

Обеденное время уже началось, и по этой тропе, обгоняя меня, спешат счастливые обладатели литеров. Они разные. Вот месяца два назад в городе гостил оркестр, так всех называли по инструментам: саксофон, ударник, скрипка, а одного просто — негр. Он поверх лыжного костюма носил дворницкий тулуп, болтались синие штаны, казалось, не заполненные плотью. Он бродил днем по городу, и выражение горестного удивления не сходило с лилового лица. И к столику садился прямо в этом своем тулупе, дрожал мелкой собачьей дрожью, так что из ложки понемногу выплескивалось содержимое. Иногда он присаживался на корточки у стены какого-нибудь дома, длинными плоскими пальцами сворачивал козью ножку и дымил, глядя на ноги редких прохожих. Если бы так вел себя свой, сказали бы: «Чудит». А негра жалели даже твердокаменные столовские официантки — понимали, что человек на чужбине. Но оркестр уехал, и я забыла о негре, чтоб вспомнить о нем сегодня, — благодаря другой встрече. Разумеется, я опаздываю, мама уже ждет, и мы, войдя в зал, находим все столики занятыми. В очередь! Но досада сразу отступает, когда я вижу новые лица. Маленькая толпа заметна отовсюду: самые высокие в ней — моего роста, а между тем они вовсе не дети. Но больше, чем на взрослых, они похожи то ли на кукол, то ли на фей — бог знает на какие сказочные создания. Куклы-женщины чуть повыше, но и на них странно выглядят кокетливые крепдешиновые платья с накладными плечиками и белые широкополые шляпы. Куклы-мужчины меньше и, соответственно, больше важничают, выставляя свои выпуклые животики. И нечто общее в их желтоватых лицах: они словно бы стянуты к центру, как горловина мешочка, и выражение туповатой покорности лежит на них, как неяркий свет.

Место освободилось, и мы с мамой, тесно прижавшись плечами, принялись за свою порцию супа из одной тарелки. Бабушкину часть добрая Фрося наливала в банку с прикручивающейся крышкой, и мама совала ей деньги — так мало ценившиеся на базаре! Фрося вежливо благодарит, небрежно сунув бумажки в карман юбки, а то и рукой махнет: да ну, тебе самой сгодится. А мама выходит из столовой нахмурясь и не любит разговоров о Фросе.

Мы стараемся есть быстро: очередь растет, и стоящие глядят в тарелки, тем более сегодня не пшено, а редкость — перловка. Но вот мы готовы, а второго нет, и я поднимаю голову. Как раз вовремя! Шестеро человечков садятся за освободившийся стол, и самому маленькому помогает взгромоздиться на стул женщина с белокурым валиком над морщинистым лбом. Сели и положили игрушечные ручки между чужих грязных тарелок. Игрушечные женщины сняли разом белые шляпы, повесили на спинки стульев, ленты достают почти до полу. Я ахаю: крохотные ноготки у них наманикюрены, словно… словно они вправду совсем как взрослые.

— Мам! Мам, а они кто?

— Не разглядывай людей, это некрасиво. Разве не видела афиши? Это лилипуты, они будут давать гастроли. В цирке.

— А лилипуты — это кто?

Наш сосед — седой, с глубоко врезанными морщинами, с сухими когтистыми руками — внезапно бросает мне через стол:

— А вон, глянь: вон как их добрые люди встречают… Тьфу ты пропасть! И вовсе стыда не осталось!

Я следую за гневным взглядом старика: лилипуты, покорно опустив головы, слазят со своих насестов, и четверо молодых людей — мужчины и девушки — занимают их места, а изгнанные сбиваются у окна. И тотчас вокруг стола взметается бурная деятельность: серая мышка-подсобница застилает голубую скатерку и украшает ее яйцеобразной горчичницей с прозрачной желтоватой ложечкой, а напарница Фрося несет поднос с дымящимися тарелками в два этажа. Лилипуты молча стоят у подоконника, на лицах по-прежнему нет выражения, только горловину мешочка еще сильнее стянула невидимая веревка.

— Мам! Мам, а почему… Почему они…

Я вся извертелась на своей половинке табурета, но вопрос не получается: слова не складываются в то, что они должны выразить. Но сосед отвечает:

— А потому, — глухо гудит, — потому что кто смел, тот и съел. Кто палку взял, тот и капрал. Не правда — сила, а сила — правда. — Он надрывно и гулко кашляет, мотает головой, серые пряди рвутся в стороны с маленькой птичьей головы. Мама смотрит в тарелку. Еще не отдышавшись после кашля, старик всем тщедушным туловищем поворачивается к удачникам:

— Молодые люди, — хрипит он, — молодые люди, хоть вы и знамениты в здешних, так сказать, масштабах, но позвольте вам указать! Слабых… — Старик снова кашляет, багровеет, машет с бессильным раздражением рукой. — Слабых… недостойно… они не могут за себя постоять…

Блондин — нежные голубые глаза и девичьи губы — с открытой улыбкой склоняется через плечо к старику:

— Это, папаша, типичное толстовство!

Его более грузный приятель жирно похохатывает, картинно откинувшись на спинку стула, а девушка с откровенным презрением оглядывает оппонента.

— Мы — люди рабочие, у нас нынче выездной и два шефских спектакля, это наш патриотический вклад в дело Победы, вот так-то! А наши коллеги, — он делает широкий плавный жест, как бы включая в диалог притихшую группку окна, — они все понимают правильно, без демагогии и согласны — верно же, ребята? (тут толстяк принимается ржать) — согласны постоять. Это нам простаивать некогда! А они пока что не включились в трудовой процесс, вот и любезно — подчеркиваю, папаша: любезно — уступили нам. А вы с бухты-барахты вылезаете со своими непроверенными заявлениями!

Блондин укоризненно качает головой, намазывает хлеб горчицей и закусывает краюшку ровными сверкающими зубами, и мне кажется на мгновенье, что теперь все стало на свои места. Но старик гневно отмахивается от красавца, прижимает руки к груди и, не переставая кашлять, уходит прочь. Я гляжу в его сутулую спину, а когда поворачиваюсь, то вижу: на его месте уже сидит плохо выбритый мужчина с тяжелым животом, а белокурая куколка отходит, пятясь, с закушенной губой. Новенький брезгливо отодвигает прибор старика и жестом подзывает подсобницу, а позади нее уже плывет Фрося с тарелками. Едок не глядит на нее, равнодушно принимается за еду, разложив по столу замызганные, слишком широкие рукава коричневого костюма.

— Мам, а почему… — затягиваю я, пытаясь разом выплеснуть свою неприязнь к новому соседу, удивление и возмущение, но мама больно сжимает под скатертью мою руку.

Веселая компания за соседним столом допивает из стаканов, добирает с тарелок — они и впрямь торопятся! — и разом подымается. Ах, до чего же они хороши — девушки с уложенными под Дину Дурбин волосами, в пестрых платьях, с яркими от помады ртами! Как мужественно и рыцарственно пропускает их вперед блондин, и даже толстяк подтягивается и проходит между столиков с невозмутимо каменным лицом. За освободившийся стол автоматически усаживаются четверо приезжих — это видно по их пыльным сапогам, косовороткам, по их черным от загара и земли рукам. На четверых у них семь рук и семь ног, и разговор у них идет самый деревенский — о пшенице, об обрате, об откорме свиней и о том, где изыскать транспорт для отправки на станцию. Самый старый из них достает неловким движением засаленную школьную тетрадку из нагрудного кармана и принимается водить кончиком карандаша по колонкам цифр в тетрадке, негромко их читая. Они здесь явно впервые, и Фрося подходит к ним с начальственно-хмурым видом, по пути шваркнув нам второе в общей тарелке. Мама немедленно откладывает две с половиной ложки в баночку и крепко привертывает крышку. Мужчины отвечают на Фросино недоумение тем, что выкладывают, покряхтывая, на нечистую скатерть большие перечеркнутые талоны. Фрося сгребает их молча, с надутым лицом, и мама провожает ее задумчивым взглядом.

— Знаешь, — начинает мама, — мне кажется, им невыгодно…

Наш неразговорчивый сосед встает, но лилипуты не трогаются с места.

— Ну что же они! Ведь… — но мама усаживает меня. Наша перловка совсем остыла, и мы очень быстро управляемся с нею, так что я даже не успеваю оглядеть тех, кто снова занял стулья лилипутов.

Когда мы покидаем столовую, я оборачиваюсь. Похоже, они навек застыли в неподвижности, образовав свой таинственный маленький мир. Они молча живут там своей отдельной жизнью, отгороженные от шумного чадного зала невидимой стеной. Но, оглянувшись на последней ступеньке (и едва не сверзившись), я успеваю перехватить взгляд крошечной женщины: это тоскливый и надменный взгляд, и я внезапно чувствую себя куда ниже ростом.

По дороге домой я без конца спотыкаюсь: я складываю в уме речь. Я обращаю ее к столовскому залу, не очень различая слушателей. Я бормочу, размахиваю руками — взгромождаюсь на несуществующий пьедестал. Оттуда, сверху, я — самая последняя на физкультуре, коротышка в драных чулках, я, такая неуклюжая, что меня нынче весной всем двором учили скакать через прыгалку — крученый шнур с рукоятками на концах, — да, это я на трибуне, и — о чудо! — после моей речи пристыженная Фрося, утирая слезы ладонью, застилает голубой скатертью почетный стол в глубине зала, в нише, и лилипуты со сдержанным ликованием рассаживаются там, а на голубой скатерти вырастают невиданные яства… И все это — я! Исполненная гордости, я влетаю во двор. Он пуст, я пересекаю его и выхожу к зеленой изгороди, которая окружает наш дом по периметру, оставляя между стенами и собою широкое пространство. Теперь оно все занято под так называемые индивидуальные огороды жильцов. У нас с мамой всего одна грядка, и на ней слабо трепыхаются желтоватые листики, похожие на растопыренные лапки неведомого зверька. Считается, что здесь посеяны огурцы. Зато у соседей растет и морковка, и лук, и редька. Ее легко подкопать с краю грядки, а потом заровнять этот край. Оботри еще зеленоватую сверху чурбашку — и вонзи зубы в прохладное горьковатое мясо. Редька, если повезет — морковка, а не повезет — на балкон вылезет дед Михей. У него зрение беркута, и всех нас, ребят из шести подъездов пятиэтажного дома, он наперечет знает. Заорет не хуже пожарной сирены еще прежде, чем успеешь руку протянуть за добычей.

— Ах ты негодяйка! Люди копали, люди сеяли, обрабатывали, а эти, понимаешь, понаехали незнамо откуда на готовенькое, им, видишь ли, задарма подай! Ну, погоди, я тебя! Я достану, паскуда, ах паршивка…

Тогда остается только спасаться со всех ног. Как ни сознавай, что дед Михей в своем праве, все равно — и страшно, и обидно, лучше уж потерпеть, глядя на румяные бока морковки, как они протискиваются наружу, чем спасаться от грозного старика через проходные дворы. Дед Михей и Ламарина бабушка олицетворяют враждебные силы, с которыми мне не тягаться. Я могу лишь искать защиты, защиты и дружбы, я не могу так… Как лилипуты, стоявшие в своей горделивой отчужденности. Я хочу на этот берег, вместе со всеми, а не на тот. Я не понимаю ненависти. И Тася, хоть она и взрослая как будто бы, не понимает тоже.

Мы бедные, и моя нелюбимая бабка постоянно голодна. Но мы бедные, как почти все вокруг, — война, а Тася — беднее нас. В нашем доме ее, дворника и ночного сторожа, знают все, разве что моя слепая бабка, которая не выходит, не знает. Взрослые о Тасе говорят, что она немного того, но то, что они считают малоумием, мы, дети, принимаем как факт. Во всяком случае, это свойство ограждает ее от иных жестоких шуток. Раз в месяц она получает свою бутылку плодоягодного и к вечеру появляется распаренная, счастливая. В такие дни она не берется за метлу и поглядывает на окружающее с горделивым пренебрежением — и никто ей не пеняет за это.

Летом Тася облачалась в стоящий дыбом холщовый фартук и брезентовые рукавицы, из которых свободно высовывались все четыре пальца, а с первым снегом запаковывалась в мужское пальто из бобрика. Слишком длинные рукава она подрезала и не подшила, и они осыпались по краям. В этом пальто, накинув на голову некое подобие попоны, она сторожила дом в самые каленые зимние ночи, и я узнавала ее ночные обходы по гулким раскатам басовитого кашля.

При всем том Тася — человек настроения. Если мышиные хвостики аккуратно перевязаны белыми тряпочками и пристроены на затылке, значит — не лезь с вопросами и болтовней, на Тасю молчун напал. Она может молчать неделями, глядя на всех исподлобья, ссутулясь шаркает метлой, а то и по ногам мазнет, если зазеваешься. Но вот косички перекочевывают на темя, а оставшиеся волосы свободно болтаются над шеей, — можно поклянчить семечек. Щедрой рукой отсыплет — сиди сколько хочешь, подбившись к широкому боку, вдыхая сложный запах пота, пыли, жмыха и старой одежды, слушай бессвязные Таськины истории и лови излучение ее нерассуждающей доброты — тепла и детской доверчивости. А Таська пригорюнится вдруг, подопрется, уставится в неведомую точку и затянет тоненько:

— Пу-ускай моги-ила тебя нака-ажет…

При этом она энергично помогает ногой, отбивающей не в такт пению. Завязав кончики надо лбом, Таська любит задираться со взрослыми. На докучных малышей она в крайнем случае грозно шикнет, а вот иным взрослым от нее достается. Однажды перегородила парадную по диагонали своей метлой и не пустила пышноусого доктора Дегтярева. Много ему пришлось выслушать! Дело в том, что Тася совершенно не переносила ребячьих слез: достаточно ей пожаловаться, и обидчик будет на глазах всего двора исхлестан и унижен метлой — а добрые Таськины руки умеют колотить не хуже, чем если бы она была ражим мужиком. Доктор же Дегтярев славился как приверженец силового метода по отношению к двум своим белобрысым пронырливым сорванцам. Пациентки же, бегавшие по вечерам к доктору домой, отзывались о нем в тонах, близких к восторгу, а моя мама, обычно вежливая, с ним едва здоровалась. Таськин монолог на фоне метлы был зрелище, и мы им откровенно наслаждались, неслышно выстроившись полукругом за спиной неудачливого Дегтярева.

— Дитя чья? Твоя, — внушала Таська, упершись в тощие, но широкие бока. — Ты ее и должен уму-разуму учить, а как же! Но! Это ж дитя малая, она же — вот, — и Таська показала двумя пальцами, до чего малая, — ты — во-он экая орясина! — Она счастливо залилась, прямо зашлась от хохота. — Ой, ну не могу! — И вдруг, словно свет отключили, сделалась серьезной, даже хмурой: — Ты — ты пальцем его не моги, слышь? А то я…

Доктор ощетинился:

— Ну ты знаешь что: ты тут не хулигань, твое дело улицу мести, ты и действуй. Подзаборница!

Но Таська величественно отмела все попытки доктора превратить монолог в диалог и продолжала, не желая упустить мысль:

— Ходишь чисто, хлеба с салой наперся, небось, с утра пораньше, — она фамильярно ткнула доктора пальцем в живот, не обращая внимания на его побагровевшую шею, — гра-амотный! Ну выходит — не от горя горького, не с голодухи — от злобы все! А злоба, — Таська уничтожающе покачала головой, и косички рожками уперлись в небо, — злоба людская — это ж самая распоследняя дела!

Долго еще доктор Дегтярев предпочитал петлять через соседние парадные, чтоб только не столкнуться с ночным сторожем. А сколько раз я пряталась у нее под лестницей от деда Михея!

Но сейчас — светлый день, и печальные воспоминания легко вылетают из моей головы. Двор понемногу наполняется, и мы идем на пустырь, заросший лопухом, полынью и дикой ежевикой. Мы гоняем за тонкими, как балерины, голубыми стрекозами и за толстухами золотыми. Эти золотые — настоящие хищницы, и сегодня в пустых шарах невидящих глаз мне чудится что-то неприятно знакомое.

— Айда в шалаш!

Мы вползаем внутрь на четвереньках, и Ламара чихает: здесь куда жарче, нежели на поляне, и остро пахнет увядающей травой.

— Ну, рассказывай, — командует Сабинка. Она похожа на комара, одетого в юбочку колоколом и вышитую блузку. Таких красных туфелек с пряжкой в виде цветка мне и видеть не доводилось. Если б меня разбудили ночью и спросили: как одеты принцессы? — я без колебаний ответила бы: как Сабинка. Она — вруша, ругается не хуже больших парней, кроме того, она ябеда и хвастунья, — но есть что-то, за что мы ее терпим. Это ее несомненная принадлежность к хитроумному и путаному миру взрослых. Я бы могла объяснить это так: она умеет лгать столь же разнообразно и равнодушно, как они. Недаром старенькая Сабинкина классная говорила о ней:

— Такая тонкая душевная организация, чувствуется, знаете, внутренняя культура!

Нет, взрослые иногда поражают слепотой. Видала бы старушка, как Сабинка натравила мальчишек на рыжего помойного кота и давилась от хохота, глядя на дергающиеся лапы и стекленеющие глаза. А как в шалаше она приподымает юбочку и называет своими именами все то, что прикрыто шелковыми трусиками.

Сабинка подгибает под себя комариные ноги и уставляет на меня желтые неподвижные глазищи. Ждет. И я выпаливаю:

— Приехали лилипуты! Они будут давать гас… гастроли! А я сегодня обедала с ними в столовой — честное слово! Они…

— Ли-ли-путы? А это что?

— А они какие?

— Это такие фокусники, ага?

Сабинка отстраняет меня рукой, похожей на сухой травяной стебель:

— Это карлики. Подумаешь, новость! Их всегда показывают в цирке, — и она шикарно сплевывает через плечо. Я сколько ни учусь, у меня так не получается. Я втягиваю голову в плечи.

— Да ну тебя! Они какие? С огурец? С кошку? Вот такие? — и Люся Волкова показывает мне вздрагивающий мизинец. В глазах у нее горит огонь чистого любопытства.

— С Сабинку.

— Ну-у! — разочарованно тянет Люся. — Сабинка же вырастет!

— Но они уже взрослые. Они такими и останутся.

— Как это?

Сабинка нагло улыбается и даже облизывается от удовольствия. Я чувствую подвох. Так и есть!

— Взрослые-то взрослые… Да не совсем.

— Что ты мелешь?

— Что слышишь. У них не бывает детей.

— А зачем им дети?

У Сабинки обиженно вытягиваются губы и лицо делается некрасивым. Она кидается в атаку:

— Мама вообще говорит: нашли на что любоваться — на уродов!

— Они не уроды! — я чуть не плачу. — Они… Они лучше тебя! Они как куклы. Или волшебники.

— Какие ж они волшебники, — возражает рассудительная Люся, выслушав историю до конца, — волшебники бы всю столовую разнесли за это! Вот как Хоттабыч. Да им бы и столовая не нужна.

— Волшебники, — кривит губы Сабинка, — волшебники! — Она подымается и отряхивает с юбки приставшие травинки. — Смешно слушать! Волшебники — это только в сказках, дурачье вы!

Темнеет, всех разбирают по домам, а я остаюсь сидеть на бревнах. Идти домой слушать бабкины вздохи мне не хочется. Я знаю, бабка думает, мы с мамой нарочно едим в столовой, чтоб ей доставалось поменьше. Как-то я вот так вернулась без мамы, а бабка положила руки мне на плечи и потянулась ко мне лицом. Я думала, она хочет меня поцеловать, но она, бормоча, принялась меня обнюхивать. Искала запах еды. С тех пор я избегаю оставаться с ней один на один. Да и вообще у нас в квартире не очень-то уютно. Взять хотя бы зятя Македоновны. Это бесшумный человечек с темным лоснящимся лицом. Македоновна сама-то его побаивается. Он выскользнул из кухни, она оглянулась и лишь после этого сплюнула:

— У, копченый дьявол!

Дочка Македоновны, рыхлая, сонная Вера, работает в области и приезжает оттуда едва ли раз месяц, и тогда из входных дверей пронзительно несет морозом, потому что вслед за Верой двое мужиков, ухая, таскают по коридору тяжеленные буграстые мешки. Сам зять тоже бывает дома главным образом по воскресеньям. В одно из них я и слышала, как этот, похожий на ржавый винт, человек расправляется с грозной усатой Македоновной. Ввинчивается со скрипом:

— Ни к чему, мамаша, выставляться. Не те времена. Я, скажем, к примеру, все жилы из себя тяну на государственной службе. И что же? Могу ли я на свою зарплату обеспечить свое семейство? То-то что нет. Ну, значит, пристроил я свою супругу — от пуза, уж казалось бы, обеспечил. Живи и радуйся. Так нет! Вы со всеми своими хозяйственными, скажем, подробностями вылазите на общую кухню, и тут всякий может наблюдать, сколько и чего вы варите-парите. И всякий-каждый может поглядеть и сделать оргвыводы: вот как Нестеренки живут! Вот чего они имеют в области питания! А ну-ка пощупаем, откуда это у них!

Старуха возразила робким басом:

— Так небось не ворованное, Вань! Да и кому тут смотреть-то?

— Это вы так полагаете по вашей, так сказать, глупой честности, дорогая мамаша! Но мы среди людей живем, увы и к сожалению, дорогая Василиса Македоновна! А люди — как это у вас в доме, где отправляется религиозный культ, оформляют: человек — это сосуд греха! Да! И, кроме греха, ничего в нем нету! Я — старый боец на антирелигиозном фронте, но я скажу, что тут я с церковниками не спорю. По части греха они — доки! И этот всякий, увидя, значит, чего Нестеренки себе позволяют, непременно все поймет в самом непотребном виде и никак иначе! Потому как зависть — вот движущая сила…

Я все-таки шагнула в кухню, и белые зубы сверкнули на темном лице, как обнаженные лезвия. А когда я обернулась от раковины, зятя уже не было, а Македоновна растерянно топталась у своего стола. Нет, домой не хочется.

В такие длинные вечера, когда мама задерживалась, я любила, чтоб дежурила Тася. Она неподвижно сидела на ящике у ворот, и ее бесформенный силуэт осенял двор, уже полный роящихся теней и скольжения неведомых призраков. Темнеет быстро, и три стены, ограничивающие пространство, расплываются, и окна теряют свою прямоугольную форму, только желтые пятна света прорезают сумрак, темнота теснит меня со всех сторон, и сквозь стены я, кажется, отчетливо слышу, как за темнеющими окнами говорят: «Спокойной ночи, доченька», и льется вода для мытья посуды, и щелкает выключатель в детской. Все это происходит так близко, но — не со мной; и как бы прекрасно очутиться там — там, где тепло, светло и, оберегая доченькин покой, бесшумно ступают обутые в домашние тапочки ноги… Тьма уже поглотила силуэт Таси, окна проваливаются в сумрак одно за другим… Должно быть, я задремала — мама вырастает прямо передо мной, и я сонно тащусь за ней, спотыкаясь на знакомых ступеньках.

Мы входим в неосвещенную комнату. Бабка похрапывает на диванчике. Ее желтые ручки сложены под щекой, и в лице, не защищенном синими очками, проглядывает сейчас что-то гордо-покорное. Я уже видела сегодня где-то это выражение, но так хочу спать, что не могу остановиться на воспоминаниях. Свет, зажженный мамой, — это голая лампочка посередине потолка, но почему-то все предметы я вижу с необычайной резкостью. Мама выгружает из портфеля кашу, я сонно тыкаюсь по кухне, вода льется мимо чайника, — хорошо хоть, сегодня она есть, вода. Когда я возвращаюсь, мама трясет бабку за плечо и приговаривает:

— Мама, каша! Мама!

Бабка разевает глаза и рот одновременно, по-птичьи, не успевает подняться, как мама сует в этот открытый рот ложку. Бабка с требовательно разинутым ртом — точь-в-точь птенец какой-то злой птицы. Сердито взъерошенный и основательно потертый птенец — но что с ним станет, если некому будет сунуть пищу в дрожащий клюв?

Должно быть, я так и задремала с чайником в руке, потому что когда вздрогнула и обрела способность смотреть, лампочка уже погасла, и вместо нее красновато чадила коптилка, мама сидела ко мне спиной, и разгоралась вечерняя ссора. Бабка, надежно защищенная синими стеклами, ровно тянула, выпятив лиловую губу, а мама вскрикивала, быстро переставляя вещи на столе, и ее размытая тень взмахивала крыльями на стене и потолке. Слов бабки я не понимаю, но горькая, привычная обида сжимает мне горло. Сколько раз она обвиняла меня — всегда в одном и том же! Сколько раз мама вглядывалась в меня, растерянно и печально, прежде чем научилась защищать меня… Но не очень-то я убеждена в ее твердости! И я спешу сделать все, что могу.

— Мам! Я отдала ей кашу! Не верь, я ни ложечки не тронула, ей-богу!

Мать не слышала меня, она вся была в своем вечном споре, веки за стеклышками покраснели, надулись жилы на шее, и мне стало страшно. Я не различала слов, мне казалось, они с бабушкой на разные лады твердят одно и тоже бесконечное слово, зато я точно знала: мою мать обижают, ей больно, а бабка невозмутимо бьет и бьет в наболевшую точку своим маленьким красным клювом, долбит и долбит. Эта точка словно бы переместилась в меня, и я готова была уже задать реву, когда внезапно в распахе окна выросла тень темнее заоконного воздуха и присела на подоконник. Это была Таська.

— Эх вы! — пронесся проникновенный шепот, и протянутая рука погладила невидимую ребячью голову. — Чтой-то вам по ночам неймется! Спят добры люди, и вы нишкните! Нишкните! Ну чего, чего тебе, богатая, не живется?

Мама устало отмахивается, не поворачивая головы:

— Это вы, Тася? Поздно уже, идите. И нет у меня ничего сегодня.

Но Таську уже не остановить, да она и не слушает маму:

— Богатая! Ты глянь, сколько у тебя добра-то! — И она в волнении вжимает костлявые кулаки в плоскую грудь. — И матка еще живая, дай бог здоровья, конечно, глазыньки-то, ну так и потерпеть можно. Дай бог здоровья! А дочка! Дочка! — она перекидывает ноги в опорках в комнату. — Чего же тебе, богачка? А? — грозно вопрошает Таська. Но вдруг голос ее опускается в неведомые глубины, басовые ноты гудят так, что у меня начинает щипать в носу:

— А тут сиротскую долю маешь — ни матки, ни ласки-и! — Она утирает под носом и деловито втягивает в себя. — А вы лаетесь! Да я бы… Лаетесь, словно кто! Родные же… Родимые душеньки…

Мама близоруко щурится, и лицо над лепестком огня отливает бронзой.

— Ладно, — сурово и негромко говорит она, — ладно. Идите к себе, Тася. Не хватает еще, чтобы вы меня учили жить.

Какое-то мгновение от окна исходит шорох, а потом — Таськи нет. Мать сняла жакет и повесила его на спинку единственного стула. Вот сейчас она дунет на коптилку… Бабка вдруг беспокойно заворочалась, заерзала, хватаясь за воздух:

— Фар вос! — чирикнула она. — Фар вос! Майне цоре! — и все перешло в невнятное бормотание.

Мать, закусив губу, протирала очки, медленно-медленно, и ее пальцы вздрагивали.

— Фар вос! — вскрикивала бабка, и ее губы обиженно кривились. Мать дунула на пламя, и все пропало, утонуло во тьме, я забралась в постель, мать тяжело опустилась рядом и потянула одеяло на себя, из бабкиного угла доносились возня, кряхтение и вздохи. Я добросовестно пялилась в темноту, покуда крест рамы не сгустился в ней, — тогда я стала проваливаться словно бы в мягкий пух сна. Но едва мимо поползли какие-то добрые улыбающиеся чудовища, топчан мягко подкинул меня: мать поднялась и, шаря по столу, села к подоконнику. Виолончельным контральто прозвучала ее жалоба:

— Вот — дожила! — и мне позавидовали. И я богачка! Господи боже ты мой!

Она почти шепчет, но звуки усилены ночной тишиной и, быть может, еще не рассеявшимся сном. Я слышу ее и одновременно досматриваю сон. И во сне — или наяву? — мать натягивает на плечи жакет: окно открыто.

— Один старый, другой малый — богатство мое! Помоги, научи — что мне делать, мне, богачке?

Она сухо усмехается, и мне не нравится этот смешок, но я уже не могу удержаться и снова соскальзываю в иную реальность, и до утра меня гонят, и гонят… То бесконечные коридоры, по которым я бегу, то пытаюсь присесть, а стул чужой — и снова, и снова в путь, неизвестно зачем, и снова непонятная обида от невидимого притеснителя, а лица и имени у него нет… Обида, обида! Неназванная, беспричинная, она терзает меня, чтоб этот сон возвращался вновь и вновь через годы и годы.

Любовь

Никто и не пытался спорить, если говорили, что Люка — красавица. Поди поспорь! В школе она была самая хорошенькая, и теперь, на службе, тоже самая заметная. Ее яркая, пышная, золотисто-розовая красота не вызывала сомнений. Одни называли ее видной, другие — симпатичной, а третьи помалкивали смутно, с удовольствием улыбались. Третьи были мужчины. Но вовсе не одна красота составляла ее суть! На выпускном учительницы одна за другой подходили к ее родителям и благодарили:

— У вас такая прекрасно воспитанная дочь, просто приятно иметь с ней дело!

И при этом, что удивительно, ее не дразнили даже в младших классах и охотно с ней водились. А закадычных подруг она и сама не искала. Искала другого. Замирая, вглядывалась в пронизанную тенями поверхность зеркала, падала в сияющую глубину, скользила, парила в том, другом, зазеркальном воздухе. Каждая линия, каждый изгиб учили ее: вот такой надо быть. Искушать. Привлекать. Очаровывать. И всегда улыбаться! Хоть краешком губ, хоть ресницами взмахнуть, — но улыбаться, одаривать симпатией, обещать свою сердечность. Так она репетировала свою будущую роль, училась поражать цель без промаха. Анастасия Павловна огорчалась, выговаривала: «В кого такая уродилась, неужто ты не понимаешь, что бездельничать грех?» Николай Львович — тот и вовсе мрачнее тучи следовал в кабинет.

— Мамочка, ну что ты, я сию минуту присела к трельяжу! Мамочка, не сердись!

Впрочем, в отеческом доме она могла быть и иной: настойчивой, упорной, настырной.

А на службе конфликтов у нее не бывало. Начальнические наставления выслушивала серьезно, кивая своей изящной головкой, на подковырки отвечала уклончиво, охотно делилась рецептами праздничного пирога и осторожно относилась к сплетням. Ее считали умной. Восхищались:

— До чего все знает! Какие нынче цвета в моде, и кому какой носить камень, и кто ты есть по гороскопу, и про травы, чем лечиться. И не выставляется ни капельки. А до чего выдержанная! Никому не сгрубит.

И все это была чистая правда.

В родной дом с некоторых пор гостей приглашали на нее. Гостям она говорила: «Сейчас вы умрете». Или: «Сейчас вы упадете». Для нее это звучало одинаково. И исчезала, чтобы возникнуть в одеянии необычайно удачного фасона, и, сияя скромным торжеством, медленно поворачивалась вокруг своей оси, предоставляя разглядеть себя со всех сторон. И ее горделивая скромность являлась как бы дополнением к наряду. А гости падали и умирали, женщины — предварительно расспросив о выкройке, мужчины — прикрыв завистливый блеск глаз. Но это в большинстве были немолодые мужчины, знакомые Николая Львовича, и их глаза не имели никакой практической ценности. В сущности, настоящих мужчин в ее жизни как-то не случилось до встречи с Роланом. Может быть, еще и потому, что при всей правильности черт в ранней молодости ей недоставало яркости красок, определенности, — тогда в ее облике доминировала скромность, мягкость, обволакивающая милота. Один знакомый это оформил так:

— Подойти страшно. Уж больно уникальный экземпляр, только на выставку. Не серийное производство. Полюбоваться — да, а в хозяйстве не сгодится.

…Они с Роланом поженились где-то едва ли не на десятом году знакомства, и это трудно себе представить, если знать, что для себя она все решила сразу. Лежа в широкой кровати между вязаным медведем и подушкой из лоскутков, составленных так, чтобы получилось общее впечатление розы в полном цвету, — между этих шедевров рукоделия она, сложив крупноватые руки на груди, сказала себе: или он, или никто. Выбор удивил всех. А ведь виной всему был Николай Львович! Это он привел способного сослуживца домой, а Анастасия Павловна напоила чаем со сдобным печеньем. Пришелец в сознании родителей никак не связывался с их прекрасной, юной девочкой. Но и сам он, похоже, разделял их предрассудки, и она взяла инициативу на себя. Она звонила в отдел, и однажды трубку взял отец. Дома он брезгливо спросил:

— Что тебе надо от него?

Она уклонилась от ответа, но звонки продолжались. Николай Львович предупредил:

— Он тебе в отцы годится. У него сын! Чего ты добиваешься, глупая?

— Папочка, позволь мне жить, как я нахожу нужным! — Она склонила головку, над выпуклым лбом лучились гладко причесанные волосы, яркий рот был своевольно сжат. — Я уже довольно взрослая, ты не заметил?

— Да ты подумай, что ты делаешь! Ты, моя дочь… Он же тебя не замечает.

— А вот это уж мое дело.

После этого разговора в доме установилось неустойчивое равновесие: то родители предлагают деньги на новый плащ, путевку в Мацесту, билет на теплоход, — а дочка при этом грустна, и резче делается складочка между русых бровей; то, напротив, Люка лихорадочно оживлена, убегает каждый вечер, возвращается с последним метро, а Николай Львович враждебно молчит, и Анастасия Павловна понуро движется от кухни к столовой и часто вздыхает. И наконец гром грянул

— Чтобы о моей дочери шушукались мои же подчиненные! До чего я дожил! — грохотал старик, багровея. — Если уж женатый, да разведенный, то почему самый серый, самый… самый…

— Николенька, уймись! Николенька, тебе вредно! Выпей это, я тебя умоляю!

— Растили, воспитывали — вот нате вам! Стелется под ноги этого ничтожества! Ни чести, ни стыдливости!

— Ты не имеешь права оскорблять меня! И его! Ну, он разошелся с ней… Чем он виноват, что ошибся?

— В мое время мы почему-то не ошибались! Да ты подумай, пара ли он тебе, — у него уже вся жизнь позади, он же лысеет, да боже ж ты мой, что за наваждение, глаз у тебя нет, что ли!

— Ты о нем ничего не знаешь, папа! Это я его знаю, а вы все несправедливы к нему. За что вы его так не любите, что он вам сделал?

— Ну вот что: этого брака не будет! В этом доме я пока что хозяин, и я тебе заявляю: он здесь жить не будет! Здесь умер мой отец, здесь и я умру. Да ты слышишь ли меня?

— Николенька, выпей! Я тебя прошу!

Так оно и пошло. Люка уезжала на конец недели, возвращалась поздно ночью, а утром за завтраком отводила глаза и все бегала к телефону. Николай Львович утыкался в газету, а на работе приставил к телефону лаборантку, и та испуганно на него глядела, когда подзывала Ролана. Дома стояла тишина, изредка прерываемая звонком.

А потом Люка стала болеть. Ее загнанные кроткие глаза, озабоченный вид врачей, страшные слова диагнозов решили дело. Анастасия Павловна не смела плакать в спальне. Выходила в кухню, садилась, уцепившись ножками в синих венах за перекладину табурета, подол рубашки на полу, пегие прядки приклеились к щеке, а кулак, крупный, красный, ненужно откинут на доску для разделки мяса, и мелкие быстрые слезы текли по спокойному лицу. Лежа на спине без сна, Николай Львович ворочался, сопел, кряхтел от ненависти, унижения, от страха за дочь. И сдался. Квартиру поделили, а на паркете коридора пролегла невидимая демаркационная линия.

Старики притихли, словно эта линия прошла не по мертвым вещам, а по ним самим. Николай Львович уже не пел по утрам в ванной «Расскажите вы ей, цветы мои», и не барабанил в ожидании воскресного обеда пальцами по скатерти, и не играл на губах марш «Прощание славянки». Он впервые не побрил голову к лету, и его благородный череп заволокло слабенькой растительностью неопределенного цвета. А его жена умалилась до того, что казалось, ее вовсе и нету, и это дух бестелесный приносит и расставляет тарелки.

Ролан сразу же принялся за переделки. Старую мебель почти всю вынесли, всадили в комнатушки стариков, Ролан не глядя поддавал плечом, и шкаф, скребя по паркетинам, приваливался к стенке, и молодожены запихивали в него старые подушки и диванные валики. Новую мебель купили на деньги, подаренные к бракосочетанию, — деньги дарили родственники, благоприлично скрыв разочарование и недовольство, дарили не скупо, да и почти все были обязаны Николаю Львовичу. Ролан принес люстру с плафонами, укрепленными на металлических загогульках, заставил Люку сшить наволочки с аппликациями и разбросал их по ковру в художественном беспорядке, приволок здоровенный пень и по вечерам ошкуривал его на кухне. Старики заперлись в своей комнате, как в осажденной крепости. А Люка расцветала. Хотя ей уже перевалило за тридцать, никогда прежде она не была так победительно, так безупречно хороша. Она села на строгую диету и делала гимнастику под руководством мужа: Ролан считал, что женщины вообще чаще болеют из-за того, что мало занимаются настоящим физическим трудом. Он высказывал весьма категорические мнения по самым разным вопросам, и Люка с восторгом их разделяла. Ей нравилось, что у ее мужа такие серьезные, глубокие мысли, что он так много знает о Бермудском треугольнике и об актере Алене Делоне, о биржевом курсе английского фунта и о йоговской гимнастике. Когда Ролан еще не был ее мужем, она любила с загадочной улыбкой бросить вскользь:

— А в субботу мы пойдем в ресторан…

Теперь эта формулировка изменилась:

— Мы с Роланом нынче пойдем в разгул. Ресторан при гостинице — это настоящий разгул! Ох там и цены! — и крутила головой: цены действительно были солидные.

По-прежнему сослуживцы брали у нее кулинарные рецепты и образцы вязки, но она стала разговаривать с ними с едва уловимой ноткой снисходительности. Не то с мужчинами! С нею, теперешней, замужней они наконец осмелели и то и дело докучали своим, впрочем, достаточно осторожным вниманием. Пожатья пальчиков и вялые комплименты были питательной средой для ее тщеславия — довольно умеренного, а иные ее чувства не требовали подтверждения со стороны и могли расцветать лишь на темноватом паркете отцовской квартиры. Расцвет! Она вполне его осознавала и стремилась протянуть во времени сколько возможно.

Следила за собой: на работу ехала троллейбусом, а назад — непременно шла пешком, ощущая, как слушается каждый мускул, как мягко обтекает ее сильное тело сладкий воздух летнего вечера. Останавливалась, заглядевшись в витрину: любила вещи, их убедительность, их шершавую или гладкую фактуру, их скопление. Они убеждали в нетленности бытия.

И вот тот миг, когда витрины освещаются одна за другой, а фонари над проспектом еще молчат, погруженные в дремоту сумерек. Витрины сияют — словно это дома распахивают душу, обнажая для жадных взглядов гирлянды дамских чулок, и штуки шерсти, свисающие с металлических контуров, и кокетливо распяленные комбинации, и муляжные ножки, обутые в натуральные туфельки, — да мало ли что еще! А она неспешно фланировала мимо этих сокровищ, их потенциальная хозяйка, свободная, любимая женщина, прогуливалась, помахивая сумочкой, несла себя уверенно и бережно, попирала асфальт, — а вещи провожали ее преданностью и лестью.

Приобрели цветной телевизор, и он не выключался, и она привыкла, вешая пальто в шкаф, боковым зрением нащупать, что там за передача. Она предпочитала музыкальные, ее не смущал ни крик, ни шум: певец заходился, откинув декоративную голову, отстранялся от микрофона и, прикрыв веки, надвигался на него, бесновался, выкатывал глаза, — а Люка мурлыкала под нос и отирала ладонью натруженные ступни, прежде чем скользнуть в тапочки. Жизнь достигла идеала: она была ей впору, как своими руками сшитое пальто, точно по мерке. Она замечала:

— Папочка, не садись здесь, сейчас Ролик вернется и откроет окно, тебя продует.

И отец убирался прочь, в раздражении сосал незажженную сигарету, отодвигал газетный лист чересчур далеко и тыкался в него невидящими глазами. А она говорила:

— Мамуля, я достала новую пасту для эмалированных поверхностей, говорят, буквально все отчищает, — и Анастасия Павловна принималась разбирать аннотацию на пластмассовой баночке, суетилась и благодарила.

Таким образом Люка соблюдала равновесие в семейном быту и считала себя умницей и миротворицей.

Они сфотографировались с мужем вдвоем. Знала бы, что получится, не настаивала бы. С карточки на нее смотрело жесткое и одновременно неуверенное лицо, почти неузнаваемое, — не это лицо она любит! И ее губы застыли в какой-то жадной, недоброй гримасе. Словом, карточка ее разочаровала, и она вынесла ее из общей комнаты, вынула из приготовленной рамочки, запрятала далеко. Фотография странным образом отстаивала правоту отца, а этого она стерпеть не могла. Зато Ролан наконец ошкурил свой пень, обрубил лишние корни и водрузил это чудовище посреди гостиной. Люке пришлось учиться не спотыкаться об него, — в противном случае Ролан скрипуче хохотал и ехидничал, что-де лес ленивых не любит. Сам он предпочитал отдыхать в пансионатах и санаториях, а не в объятиях с дикой природой. Вообще, выросший в городке, где в годы его детства всей улицей кормили пастуха с подпаском, чтоб выгоняли коров, Ролан был убежденным урбанистом во всем, что касается коммунальных удобств, но при гостях заводил разговор о необходимости беречь окружающую среду, об охотничьих радостях и о естественной тяге городского человека к чистому воздуху полей. Люка торжественно вступала в гостиную, неся на вытянутых руках торт с тележное колесо, украшенный чашечками и вазочками из особого состава. Прикоснуться к нему лезвием ножа не решался никто, — самым отважным неизменно оказывался Ролан. Отвалив первый ломоть, он победительно задирал голову и хохотал, и делалось видно, что этот лысоватый, неказистый человек — жадный и самолюбивый мальчишка, не много знающий о взрослом мире. Дамы осторожно отламывали кружевные чашечки, долго любовались их красотой, расспрашивали Люку о технологии производства этих кулинарных чудес, а Ролан лез объяснять с набитым ртом, давился, рассыпал сахарные крошки и размахивал руками.

Едва гости расходились, как он торопливо обрывал оставшиеся украшения и запихивал их в рот, стоя у стола, и крошки сыпались на отвороты его пиджака. Женщины выносили посуду, журчала вода, звенели ложки, Николай Львович крутил ручки приемника, и оттуда неслись разноязычные восклицания, натужные голоса, которые вдруг покрывал мощный и глубокий звук органных труб. Люка сбрасывала туфли, дверь в кухню закрывалась, и приемник строго, сурово пел о высоких помыслах, о потерянной и обретенной истине, и Николай Львович неотрывно глядел в зеленый мигающий глазок, шевелил губами. А Ролан стоял возле открытой форточки и курил. Дым, закручиваясь, ввинчивался в темноту, рассыпался над близкой крышей, в приемнике сдержанно скорбел орган, и Ролан думал о том, что жизнь его сложилась удачно, как он и заслуживал. В комнате, где еще стояли запахи пищи, сгущались тени. Свет плафонов бил в потолок и не доходил до пола, стулья в чехлах чинно окружали стол, парадный хрусталь застенчиво поглядывал из серванта, и модные обои с тисненым рисунком как бы поглощали остатки света. Комната, совсем недавно заполненная людьми, остывала, выпрямлялись сиденья стульев, выветривалось дыхание.

Приемник умолк, старик вышел, Ролан не оглянулся. Он слышал осторожные, ловкие шаги жены за стеной. Там поскрипывали кровати, она стелила на ночь, щелкнул выключатель ночника в виде керосиновой лампы.

Лилась вода в ванной, стукнула дверца холодильника, из кухни вырвался успокоительно-бодрый голос диктора, сообщавшего прогноз погоды на завтра, за ним — звонкие и тягучие звуки курантов.

…Дом спал. Николаю Львовичу снилась его румяная, золотоволосая дочка: в том же самом синем сарафанчике, в котором снята была на пороге дачи много лет назад, стояла она у берега озера и махала желтыми скользкими кувшинками. Но вот ее лицо погасло, его заслонила невнятица сна, и старик проснулся. Сердце еще сжимала боль разлуки, и нечем было ее развеять. Он повернулся на бок, приготовясь к бессоннице. Перед ним, заслоняя синий сарафанчик, плыла только что оставленная комната. Зять, едва разделавшись со своим пнем, принялся выжигать то, что он называл картиной, — перекошенную волчью морду из мультика, а окончив, повесил это творение в простенке между сервантом и книжным шкафом, и Николай Львович то и дело смотрел туда — прямо-таки притягивает его эта уродливая доска! Любит зять деревяшки, да и в нем самом, в его неловких движениях, старомодных костюмах, в темном лице с напряженным выражением что-то неподвижное, деревянное… Николай Львович сел на кровати и спустил ноги.

Как все эти месяцы, да что там — годы! — сердце сжимала саднящая боль. Нет, не этого желал он для своей дочери. Люка! Он, кажется, не до конца осознавал прежде, как глубоко пустила корни в его организме любовь к ней. Пока она была девочкой, он испытывал подле нее постоянное ровное счастье. Каких только надежд он не возлагал на нее! По мере взросления пришлось отказываться от них поочередно. Прежде всего выяснилось, что его изящная, светлоглазая девочка слишком высока ростом для балета. Это он пережил стоически: с младых ногтей обожал балет, увидеть Люку на сцене — и умереть! Не умер. Он был удивлен и разгневан, когда она не прошла в институт по конкурсу. Через год она отказалась сдавать, сказала: «Что позориться! Неужели ты меня не устроишь к себе в институт, папочка?» Это тоже был, в сущности, компромисс — ее на любую работу должны были звать, принимать с распростертыми объятиями. Не было объятий! Присмотревшись, он сдался: Люка действительно работала безо всякого блеска, старательно, но не более. Но странное дело: поняв, что его родительским мечтаниям не суждено сбыться, смирившись с мыслью, что его прелестная, неповторимая дочка вполне заурядна, он полюбил ее, если только это возможно, еще сильней. К его уязвленной гордости и отцовской нежности прибавилась жалость, как если б Люка заболела неизлечимо, он тревожился, чтоб ее не обидели, и беспокоился, справляется ли она с заданиями.

А потом еще и это пришло: дочь, красавица без порока, — увядала. Потому что никто из этих молодых чванливцев, этих петушков не осмеливался докучать ей собою, а ее подруги, все эти дурнушки-хохотушки, все они выскакивали замуж и рожали детей, и она, бедная, доверчивая девочка, бегала на свадьбы, волновалась: как выбрать подарок, какое надеть платье? И наконец — этот ее выбор. Да он, отец, без звука бы в Фонтанку бросился, исчез бы, ушел куда глаза глядят, лишь бы она была счастлива, но увидеть, что ее счастье — в руках этого человека… И она, похоже, ни разу не задумалась, что ее выбор — оскорбление для отца, издевка над всем, чему он ее учил, что старался ей внушить… И ничего, ничего не поделаешь. И, значит, остается лишь смирить себя и молча смотреть, как твоя дочь, единственное дитя, со смехом и легкостью забывает в объятиях чужого человека все то, чему ты ее учил, что хотел увидеть в ней, своем продолжении… Смириться… Терпеть… Не в характере это Николая Львовича. Горек хлеб его старости. Видно, и на склоне лет приходится вновь и вновь учиться, — вот теперь учиться помалкивать и не взрываться возмущением ради семейного счастья дочери. Он ложится на спину, натягивает одеяло, сухие пальцы мнут вышитый, колючий край пододеяльника возле выемки. Сердце на привязи, на такой крепкой, что рвать ее — значит рвать себя самого. А скрепиться — ох как нелегко. И выхода нет. Нет облегчения, нет отдыха от последней, неутолимой, нерадостной старческой любви.

Черные птицы

Ксении приходилось хоронить близких, но в смерти она так ничего и не поняла. Отрешенные нелюдским покоем лица тех, кто, по ее убеждению, не должен был умирать, чтоб не оставлять ее, снились ей и оставались с ней, и отбрасывали на ее дни свою тень, заставляя видеть многие предметы как бы в последний раз. События последнего месяца вновь подталкивали ее к этому пределу, и сердце у нее ныло, потому что по своему складу она любила солнце больше, чем тень, и со вкусом разделяла удачи своих друзей, а страдания других как бы просачивались ей под кожу, и она съеживалась виновато, когда входила в больничные палаты, пропахшие лекарствами и изнемогшей плотью, со своими румяными от мороза щеками и прямой спиной. А теперь эти чужие страдания были тем более страшны, что врачи уже не утешали и, похоже, сами не знали ничего.

Она ступила в ворота. Ржаво заскрипел металл, и отрезало горбатый изгиб улицы, и защемило внутри: как там привольно — наезженные катки, и голубой сугроб под навесом, и урчащие голуби топчутся возле крышки люка! Там жизнь спешила, запаздывала, кипела и разбрасывала клочья пены. Здесь, отрезанная воротами, она замирала, еле дыша, стиснутая и придавленная зачастую к последнему ложу тяжестью умирания. И это покорное, невыносимое для здорового человека ожидание небытия обступало всякого, кто, незаметно для себя склоняя голову, входил под своды старинного, в пять кирпичей строенного здания. Послеоперационных почему-то поместили наверху, и с каждым новым этажом что-то все больше давило ей на плечи. Поднявшись, она узнала, что Лилю снова перевели, — а почему, никто ей не ответил, и сестра, старательно отводя глаза, буркнула: «Зайдите к дежурному Иван Алексеичу, он на месте. У него и узнаете». Но она не могла идти к дежурному, не отыскав прежде Лилю, а отыскав, на миг застыла на пороге… она даже не посмела закрыть за собою дверь. Еле дыша, ткнулась к обшарпанному канцелярскому столу, за которым еще молодой, лысоватый дежурный, насупясь, исследовал записи в разлинованной амбарной книге, сверяя их с раскрытыми историями болезней. Те лежали рыхлой пачкой, соскальзывая одна с другой. Носик ручки вынюхивал ошибки, не касаясь страницы, и именно это брезгливое движение носика над бумагой почему-то заставило ее сердце рвануться — и упасть с неведомой высоты. Лысоватый наконец поднял глаза, но смотрел не на нее. За ее спиной неслышно выросла хмурая сестра, и когда Ксения оглянулась, та старательно отвела от посетительницы взгляд. Врач принялся потыкивать ручкой в столешницу.

— Да. Так вот, Мироновна. Где Мироновна?

— Сейчас, Иван Алексеич, вот только тут была.

— Пусть на отделение сходит. Она знает.

Сестра повернулась и упорхнула. Дежурный вытащил откуда-то из-под низа историю болезни, полистал в папочке и уперся глазами куда-то Ксении в переносицу.

— Да, так вот… Вы ей кто, простите?

— Сестра. Да, сестра.

— Сестра, сестра… Значит, диагноз вам известен. Да-а… Мы тут все сделали, что в наших силах, значит… Но я вас обнадежить не могу. Очень запушено. Да и… Ну, вы с ней посидите, а потом… Потом — к ней ходят, вот и сестры у нас внимательные, и санитарка… Она не остается одна, не беспокойтесь, — он захлопнул папочку, — но прогноз, знаете ли… Да.

Он поднял глаза и, словно впервые увидел посетительницу, — безмятежно глянул. И зевнул с закрытым ртом.

Ксения сразу поняла, что это не палата, а бокс. У стены стояли кислородные контейнеры с облупившимися голубыми боками, в углу высокая металлическая кровать, на пустой сетке подушка в грубом напернике, «нога» для капельницы, два канцелярских стула и бог знает еще какие предметы больничного обихода, инвалидные, пыльные, списанные навсегда. И она даже порадовалась, что Лиля не видит и не понимает этой картины оброшенности. Но радовалась недолго. Услышала Лилино дыхание. Все то, от чего здоровый человек избавляется незаметно для себя и что накопилось в горле и в легких давно лежащей Лили, препятствовало воздуху проходить внутрь ее тела и клокотало, и хрипело там, и она с усилием, с дрожью, вся напрягшись, этот воздух втягивала, вталкивала — и замирала на миг. И принималась за свой труд сначала.

Ксения вытащила стул, который попригляднее, и присела: ноги ее не держали. И заставила себя смотреть прямо.

Она смотрела на высоко поднятые брови, на то, как глубоко ушла в подушку странно изменившаяся голова: несмотря на гладкие, словно влажные волосы, резко обозначились все выпуклости черепа, все вмятины, голова уменьшилась, иссохла, рот свело в нитку, а нос, наоборот, выдвинулся, и у ноздрей легли глубокие тени. Ксения старалась не видеть или не отдавать себе отчета в увиденном. Но это ей плохо удавалось.

На самом деле родства у них с Лилей не было никакого, но, чем больше глядела, тем больше она чувствовала, что странным образом не солгала доктору: так оно и есть, что сестра. Та, прежняя Лиля, какой она была еще на прошлой неделе, о хворях своих говорила вскользь как бы извиняясь, и Павел, приобняв ее белой волосатой рукой, широко улыбался:

— Лилечка — оптимистка! Осведомленный человек эпохи НТР! Торжество рацио — вот как бы я назвал наше время. И оптимизм — генеральная линия поведения любого интеллигентного человека. А Лилечка со своей изумительной женской интуицией, хоть и непричастна к чистой науке, не может не понимать вещи правильно. Отличная женщина! Прекрасная женщина!

Никто не мог бы сказать этого сейчас. Все понятия: «красота», «мягкость», «женственность» — они не могли относиться к этой костяной голове, к скрипящему, царапающему звуку в горле.

Иван Алексеевич вкатился в палату и ворвался в Лилино забытье без всяких сомнений:

— Елизавета Марковна, поглядите, кто пришел! Поглядите, ничего, откройте глаза, встряхнитесь! Вот видите, как прекрасно!

Лилины веки беспомощно задергались, но не поднялись. Ксения ощутила их пудовую тяжесть и испуганно шепнула:

— Может, не надо, а, доктор, Не надо?

Он замотал головой:

— Пускай, пускай. Может, простимулирует. Все-таки эмоции…

И Лиля прошелестела сухим ртом:

— Зачем… Зачем вы меня будите?

— Ничего, ничего, — рокотал Иван Алексеевич уже в коридоре. — Мироновна! Да где же эта Мироновна?

Между тем Ксения трусливо шарила глазами по вещам, оттягивая ту минуту, когда придется не отрываясь уставиться на неузнаваемое лицо. Жалкий скарб пациента сосредоточился на табуретке возле койки. Поильник с утиным клювом, стакан с водой, накрытый промокашкой, бумажные салфетки и термос-кружка, известный под названием «эгоист», — вещи, собранные бедой, не нужные человеку, если он стоит на ногах, и вносящие болезни даже туда, где как будто бы царит благополучие. Но эта маленькая толпа предметов глядела на нее исподлобья — осуждала. Она вздохнула и поднялась на ноги. Чтобы Лиле не напрягаться, следовало встать по прямой с ее взглядом. А он ускользал; выцветшие радужки уплывали под веки, истончившиеся до того, что само движение радужки легко просматривалось под ними. Но вот закрепились на своем месте, и тотчас по впадинам щек, у губ пробежала рябь, еще и еще, и наконец голос — не голос, но сотрясение воздуха:

— Саночка… Пить… Ради бога…

И сразу стало легче. От того, что надо было выбрать салфетку потоньше, спустить осторожно в стакан, донести, не закапав, до рта, отжать осторожно, макнуть снова… А больше всего — от того, что это все-таки несомненная Лиля с ее деликатностью, тонкостью, мягкостью, Лиля, а не просто некто незнакомый. А ничего не было легче для Ксении, как ходить за больными в нетерпеливом ожидании выздоровления. Ксения привыкла надеяться на свои широкие маленькие руки, и терпение, и — должно же оно быть! — свое захудалое везение. Но едва, замурованная дверью, она перестала слышать разнообразные звуки больничного дня из коридора, как ощущение чьего-то враждебного присутствия, все время усиливаясь, нависло над ней. Это, противу всех законов оптики, тень распростерлась на потолке. И в расплывчатом пятне отчетливо читались раскинутые крылья, узкая голова с хищным клювом и широкий хвост. Птица, покачиваясь, висела под потолком, наливаясь черным светом, угрожала тяжестью раздавить койку с Лилей. И кружила, кружила, сгущалась, обретала призрачную суть, не привидение, не дух — это было само небытие, втягивающая, обволакивающая воронка туда, пустота, Ничто! Ксения втиснулась лопатками в спинку стула: спрятаться! Но от маховых перьев шли мощные токи ледяного воздуха. Дышать становилось заметно труднее. Бокс уменьшался на глазах, тьма затушевывала углы. А за окном, за условной преградой стекла, струился — так далеко, так недостижимо, — струился солнечный свет, первый свет пробуждающегося года, плыли особенно ясные в нем голоса… С трудом она оторвалась от окна и повернулась лицом к палате. Свет был и здесь, но скупо отцеженный, неподвижный — мертвый. Сумрак то ли туман скрадывал торчащие пальцы ног, клубился над почти плоским одеялом, обвивал бессильные кисти рук, чернил замятую простыню. Ресницы Лили еле заметно трепетали, в стакане с водой поднимались пузырьки, ноздри, обведенные синей кромкой, подрагивали от дыхания. Но тень наползала, обвела подбородок черной чертой и колебалась, собираясь с силами.

Ксения придвинулась вплотную к койке. Сильнее всего она боялась причинить внезапную боль своим неловким движением, лишним толчком. Страх распоряжался в ней, словно это ее распростертое тело лежало под застиранным одеялом и какими-то образом болезненно отзывалось на любое дуновение воздуха. Так она и сама вошла в полосу тени, и ледяной холод пронзил ее, заполнил и сковал. Она еще пыталась понять, что там — за выпуклым желтым лбом, что-то бормотала, шептала, но все ее существо рвалось прочь отсюда, вон, к людям, в тепло их растрепанной, неприбранной суеты, к свету, в шум здоровых голосов! Сейчас же! Она заглянула в темнеющее лицо: веки мучительно дрогнули, но не поднялись. Она, прикрывая отступление, позвала тихонько: «Лиль! Лилечка!» Ответа не было. Она встала и вышла, бесшумно притворив за собою дверь. И с облегченным вздохом вернулась в больничные будни: они не требовали ни напряжения, ни самоотвержения, какого требовали высоко поднятые брови на бескровной маске. У столика сестра писала, сидя амазонкой, и подавала реплики подруге, зашедшей скоротать дежурство. Та, подпершись, философически оглядывала окружающее, пробовала свежую стрижку свободной рукой, и Ксения почувствовала в ладони легкое покалывание от волос и прохладу гладкой молодой кожи. Разговор тек неспешно, зашифрованный, паря в недосягаемой высоте над отделением с его больными, персоналом, обходами, процедурами и всем тем, что единственно волновало сейчас Ксению. И расхождение это было так фантастично, что Ксении на миг показалось: девушки щебечут на неизвестном языке. И эта их беседа ни о чем, и спокойная отстраненность от чужих решающихся судеб, и полная погруженность в свои маленькие заботы, и скрипящие от крахмала халатики самим своим существованием как бы отодвигали в мифическую даль видение черной птицы на потолке, свист ее зловещих крыл.

Просто удивительно, сколько людей может одновременно разместиться на столь ограниченном пространстве, какое оставалось по вычитании сестринского столика и стула! И движение на этом пространстве происходило безостановочно, и это бестолковое, в сущности, мельтешение вселяло надежду в иззябшее сердце Ксении: то нянька, неуверенно ставя кривоватые ноги, проносила судно, прикрытое клеенкой, то ковыляла назад, то прибегала сестра из соседнего отделения с историями болезни, то процедурная сестра показывала цирковой номер, локтем открывая дверь палаты, другим придерживая бикс, прижатый боком, и одними глазами упираясь в марлечку, стыдливо осуществлявшую антисептическое действие на весь инструментарий разом. Только сидевшие у стола не участвовали в этом, даже не глядели. Иван Алексеевич следовал туда-сюда, морщил лоб, отдавал распоряжения. Пришла молодая санитарка с алюминиевой миской, присела на валик дивана и принялась есть, болтая ногой и переговариваясь с девушками. В эту жизнь Ксении бесполезно и стучаться: она была пленницей бокса, там ее место, а здесь — здесь она вроде как арестант на прогулке. А жизнь катилась, солидно постукивали на стене восьмиугольные часы, и надо было возвращаться туда, где уже ни одни часы не могли быть верны, потому что все время поглотила вместе со светом дня бесшумная черная птица…

Дежурная сестра поднялась, потянулась от души, демонстрируя узкую, донельзя затянутую пояском талию, развернулась, отыскала глазами старую няньку:

— Ну-ка, Мироновна, в шестой, Пора уж, — по дороге она кивнула Ксении, санитарка прихватила свой снаряд, и втроем они взялись за дело, которое еще три дня назад Ксения выполняла одна. Но и вправду иссохшее тело больной налилось свинцовой, неживой тяжестью. Так тяжелы бывают камни, вещи — то, что противится воле человека и желает оставаться в неподвижности. Старуха гримасничала, изображала надсаду, и сестра обратила к Ксении побагровевшее лицо:

— Ну, что же вы стоите? Давайте, не век вас ждать…

Распрямившись, Ксения поразилась: все юное, расплывчатое, светлое исчезло — нахмуренная сестра, поглощенная тенью, смотрела старухой, а Мироновна вовсе истаяла, почти обратясь в воспоминание… Они и вышли незаметно. Ксения села на свое место, подоткнув предварительно одеяло, и подождала, когда больная наберется сил.

— Смочить губы? Или поспишь?

Все черты лица дрогнули, напряглись, сдвинулись — и на миг сверкнуло то, прежнее, Лилино. Поразительно ясно прозвучало:

— Водички, Саночка! И говори! Говори, не молчи!

Обрадованная Ксения засуетилась, поглядывая с опаской на трубку от капельницы, чтоб еще ее не задеть. Она снова отвлеклась действием, работой, а когда села и заговорила, то изо всех сил пыталась удержать в искаженных чертах былое — ту Лилю, которая так любила своих близких, что боялась болеть и лечиться, чтоб не огорчить никого, а теперь уже слишком поздно. Ту Лилю, у которой был только один эгоизм: она всегда горой стояла за своих, но и тут не умела требовать, и даже просить по-настоящему не умела, а только пропускать вперед, уступать, ужиматься, уходить в дальний угол, чтоб только другим было удобно… Ту Лилю… Ту, которая никогда не отвечала злом на зло. Ту Лилю, которая зримо уходила сейчас из этого тела, как вода просачивается из пригоршни и уходит в песок…

— Помнишь, я тебе рассказывала когда-то: у нас на улице был клуб, и там малышей учили кого чему, смешные такие старушки учили, помнишь? У них были разные кружки, они здорово широко размахнулись, и даже фольклорный. Тут-то меня и привлекли!.. — И она тихо, стараясь не нарушить непрочное равновесие, установившееся в палате, бормотала, на ходу подмалевывая утешительные свои воспоминания, и птица забилась в верхний угол, прикинулась клочьями паутины. А пока она говорила, совсем иное проснулось в памяти и вставало теперь, заставляя громче биться сердце, холодеть руки.

…Еще шла молодость, еще тело и душа отзывались на впечатления упруго, с силой, еще мир вокруг грохотал, переливался радугой, клубился, еще были радости — просто так, и смех — оттого, что хочется смеяться.

Пробежал июльский дождь, и после него зеленая изгородь дышала, расправляясь, сбрасывала капли и охорашивалась. Вечер уплыл, окна зажигались одно за другим, открывая маленькие тайны семейного устройства, музыкально бренчали чашки, слышнее делались разговоры, и пыль, прибитая дождем, золотилась у края газона… А среди ночи она проснулась, точно ее позвали. Непонятная, беспричинная тоска давила, синяя ночь стояла у окна и глядела в комнату внимательными посторонними глазами. Она заплакала и не могла остановиться. Миша, громко зевая, повернулся к ней — пружинный матрас запел, знакомый телесный запах окутал ее, на миг остановил слезы.

— Ну что стряслось? Чего ты?

Она уткнулась ему в грудь, на мгновение окуталась теплом, но холодные острия пронзили покров и разорвали его. Тоска сгущалась, обрушивалась волна за волной, грозила расплющить. Тяжесть наваливалась, душила, не оставляла надежды на спасение.

— Страшно… Страшно мне! Боюсь!

— Ну вот, глупая! — сонно пробормотал он с готовой милой интонацией неутихающего волнения — ей навстречу. — Что же тут бояться? Ну ближе, ближе, вот так. — И уже просыпаясь: — Ну вот, теперь хорошо? Тут моя рука, и тут — кругом я. Спи, вокруг тебя — я, никто тебя не достанет. Спи, детка!

И сон был жуткий: что-то ей грозило, давило, гналось за нею, но и неназванное оно было ей известно, — убегая, она глухо, стиснув зубы, ненавидела. Проснулась она — словно выпала в другой мир. В окне осторожно, беззвучно плескался рассвет. Стекло играло: из белесого делалось желтоватым, голубоватым, переливалось, как рыбье брюхо на песке, чтобы наконец медленно и торжествующе зарозоветь снизу доверху. А потом захлопали двери, с лестницы донеслись голоса: в середине ночи скончался сосед сверху, и теперь новость обсуждалась.

— Вызвала «неотложку», да куда уж! Мучился, бедный, даром что старик.

Ксения почувствовала мгновенный озноб. Вот, значит, что это было, эта черная тяжесть, и тоска неисходная, и ужас, ужас, и тяжкие сны!

«Выходит дело, мы с тобой знакомы, голубушка, — подумала она и, нахмурясь, глянула украдкой в верхний угол, на пульсирующее скопление паутины. Та выпрямилась, затаилась — прикинулась неживой. — Ну ты! — сказала ей Ксения. Убиралась бы ты отсюда подобру-поздорову. — Дыхание перехватило и показалось, что темное пятно разбухает грозно, наливается предгрозовым металлическим светом. — Правда-правда. Что тебе тут? Катись!»

С жестяным шумом крылья расправились, ясно обозначились на потолке, нездешним ветром пахнуло в лоб, зашевелило волосы.

— Ну вот… На чем это я остановилась? Да… Ну, и мы…

Она не слышала себя, зато все слышней становилось дыхание больной. В глубине, где-то под одеялом нарастало, шло выше, царапало в горле, тихо клокотало, наконец, выбив преграду, слышался полувздох — и пауза. На отчетливо проступивших скулах разливалось восковое сияние. Ксения боязливо протянула руку — и отдернула. Под пальцами ей почудились оголенные кости…

Как очутилась она на лестничной площадке? Девушка в полосатом халате возбужденно кивала в телефонную трубку и теребила бомбошки на кофточке под халатом. Ксения проскочила ее и скатилась вниз. Пронзительные больничные запахи щекотали ей ноздри — оказывается, она боялась вдохнуть, втянуть в себя воздух как следует все это время. В тесном вестибюле сидели посетители, подобрав ноги под скамейки. От входных дверей дуло. Посетители ждали своей очереди, их окружали сумки, пакеты, авоськи, и еще их окружало облако неразборчивого гула — гула человеческих голосов, когда каждый торопится поделиться собственной надеждой, почти судорожной, поделиться, чтобы его в этой надежде поддержали. Надежда! Она остановилась, ухватясь за облезлые перила. Два побуждения, одинаково сильных, раздирали ее, тянули в разные стороны. Страсть как хотелось ей сбежать в голый, нечистый вестибюль и раствориться среди людей, усталых от рабочего дня и тревоги о близких, — так хотелось! Спрятаться между их спин, затеряться среди незнакомых лиц. Живых, с их живой мимикой, незаметным дыханием здоровых существ. И — вернуться. «Что же это я делаю? — отчетливо прозвучало в ней. — А она там одна… с этой тварью… Что это я?» Она постояла — именно теперь почему-то было никак не управиться с дыханием, — постояла, даже кивнула себе: ничего, это ничего, мы сейчас, — и опрометью рванула наверх.

О, как вовремя ворвалась она в бокс! Тень успела от груди доползти до ключиц больной. А главное — все: и баллоны для кислорода, и сейф, и стулья — уже присыпало бурой пылью, глубокий вечер стоял здесь, сумерки заполнили комнату от пола до потолка. А оттуда, сверху, из мрака, свисали, раскачиваясь, мохнатые нити. Норовили задеть липкими цепкими концами.

«Ах, вот что!» — сказала она себе и поддала ногой свою сумку, упавшую на пол и расслабленно раскинувшую ручки. Гнев бушевал в ней. «Ах так! Ну, это мы еще посмотрим!» Теперь она не боялась глядеть ни вверх, ни в угол. В конце концов, здесь просто плохо убирают. Эта Мироновна, да она старая развалина! Нет, вот Ксения наведет порядок и отправится на поиски швабры. Помнится, она где-то даже ее видела сегодня. И тут с постели — или почудилось? — донеслось тише дуновения:

— Родная… Это ты… А я думала… Приснилось…

Она наклонилась над подушкой и встретила, слабый, угасающий, но еще узнаваемый свет человеческих глаз — и выпрямилась с умиротворенным вздохом. Лица уже не было, но свет — он был! И все вставало на свои места. Бормоча: «Вот сейчас… сейчас… и посмотришь, как хорошо обстряпаем… сейчас…» — она принялась за дело. Она скручивала жгутиками бумажные салфетки и окунала их в свежую, добытую в титане воду, и легко приподнимала голову на бессильной, вдруг необычайно удлинившейся шее; она больше не призывала на помощь сестру, и та только покосилась с недоверием, когда Ксения вихрем пронеслась мимо со своим нехитрым инструментом в руках; протерла водой и одеколоном усталое от неподвижности тело. Она не давала себе ни секунды — расслабиться, испугаться, заболеть от жалости. Стыд и отвращение к себе недавней, к своему страху, к своему падению, — отвращение это бурлило, искало выхода в привычной суете. А главное, этот поток почти бессмысленной работы заслонял от неизбежного. Потому что неизбежное с пыхтением и шуршанием отступило, забилось, втянулось в верхний угол у карниза — но не растаяло, не расточилось. На расчищенном участке пространства, правда, посветлело. И в воздухе появились, вытеснив прежние, бодрые утренние — назло всем! — запахи цветочного одеколона и даже зубной пасты, хотя еще полчаса назад Ксения и подумать бы не успела о такой процедуре. В самих этих ароматах с их преданностью быту, уюту упрямо звенело что-то наперекор темному гнету опасности, подступавшей к горлу. Но часики на запястье тикали неумолимо — и тьма по углам подтягивала силы. Угрюмо тянулись кверху пустые баллоны. Палаческим ложем дыбилась незастеленная койка, ощерив пружины. Стойка для капельницы маскировалась скелетом. Вещи, отслужившие свой срок, изначально мертвые, они ждали прихода своего маршала. И Ксения села, уже не глядя. Усталость — коварная уловка врага — навалилась на нее, и все стало уже безразличным. Вот вытянуть ноги… Распустить напряженные мускулы… Вздремнуть… Она смотрела перед собой и не видела ничего. Стряхнув оцепенение, сжалась: болезнь и надвигающийся мрак растворили — почти! ту, кому она назвалась сестрой, — так давно, в другой жизни! Лиля, где она? Так мало ее осталось в этой комнате. В почти невидимый комочек живого спалось то, что объединялось этим именем: Лиля. Так мал он, этот комочек… Вот встать и уйти… Уйти… Прочь из тьмы.

— Мне что-то страшно… Немного… Поговори… со мной… — прошелестело с кровати. — Что-то… Павлик… Ночь скоро… — голоса уже не было, и изобразить звуки движением губ Лиля тоже не могла, и тем не менее Ксения слышала ясную, четкую речь, хотя и с запинками. Речь Лили, обращенную к ней. Побуждавшую ее вернуться в мир и занять свое место в нем. Ночь? Нет. За окном, там, в запредельной шири, еще тек белый свет, но тени за трубами на крыше углубились, и контур крыши обвело синевой.

— Павлик сейчас придет. Он мне звонил сегодня.

И вдруг веки с невероятным усилием вздернулись, и на миг открылась младенческая размытая голубизна, бессмысленная, не устремленная ни на что. Ксении даже почудилось, что рука поднялась с одеяла в запретительном жесте.

— Не пускай… Не надо… Ему… Лю…

Веки задернулись, как шторы. Свет угас. Пальцы слабо дрогнули под ладонью Ксении. И тотчас тьма злобно бросилась вниз с потолка, атакуя. Бесновалась всласть на одеяле, бросая фантастические тени, они сплетались и разбегались, рисуя зловещие контуры, рассыпая их, кривляясь, беззвучно и нагло насмехаясь над тем, что так беспощадно доделывало свою работу под тканью. Вошла сестра со шприцем — Ксения поднялась ей навстречу, та с сомнением глянула на подушку, быстро выскользнула вон… Кто-то входил еще, выходил, бесчувственное тело кололи, поворачивали, что-то вносили, выносили…

…Внизу, в приемной, Павел стоял, держа морскую фуражку в руке, и шинель на нем стояла металлическими складками. Она остановилась перед ним молча. Он медленно положил фуражку на скамью, и сидевшая там старушка боязливо отодвинулась. Он попытался что-то сказать, но лицо его, не привыкшее выражать волнение, оставалось неподвижным, и глаза смотрели словно прорези в маске. Пальто на Ксению не лезло, и она плюхнулась на скамейку, выставив далеко вперед ноги в шлепанцах. Вдруг сквозь стену пробилось торопливое бормотание старушки:

— Халат же… милая, халат отдай ему, ведь поскорей бы…

Тогда она принялась стаскивать пальто, и это снова длилось годы. Как Павел ушел? Что она ему сказала?

Она опомнилась уже на улице. Легкие стремительно заполнял другой воздух — она просто-таки видела веселые розовые пузырьки и расправляющиеся дольки. Солнце уже закатывалось, но в окнах дрожало радужной фольгой. Люди спешили в обе стороны. Мальчишка подпрыгнул и трахнул по гирлянде сосулек, и та издала музыкальный звон. Ксения машинально отметила, что постепенно умаляющаяся череда походит на античный инструмент, — цевница, что ли, это называлось? Мальчишка отбил самую длинную сосульку и хрупнул, нахально прижмурясь. На миг в ровно срезанном основании ледышки сверкнуло солнце. Ксения загляделась на сосредоточенного пожирателя сосулек и не сразу обернулась на прикосновение. И не сразу узнала — это та старушка, из приемной, она протягивала варежки и торопилась:

— Забыла, милая… Рукавички хорошие, еще пригодятся. Двойные…

Ксения беззвучно пошевелила губами, старушка, пригорюнясь, моргнула, потом махнула рукой и пошла назад, горбясь, пошаркивая по скользкому. Ксения переставляла ноги с усилием, но прибавляя скорость. Ее познабливало, покалывало, точно в начале гриппа, и кровь никак не могла разбежаться в ее теле. Две девушки, помахивая сумками, шли навстречу, и что-то знакомое показалось ей в чужом облике. Она, сама не зная почему, обогнула метро и двинулась дальше, догоняя уходящее солнце. Оно упало далеко в провале проспекта. Навстречу текли плотные толпы, и ей хотелось выкрикнуть в набегающие лица: зачем вы живы, а она — нет? Но внутри уже зашевелилось иное чувство. В молодых улыбках, в брызгах смеха, в осколках реплик, в легких шагах мелькали ей рассеянные в беспредельном пространстве частицы только что ушедшего существа. Память ли это или и в самом деле душа Лили, освободясь, разлеталась на мириады кристаллов, — в этом ли суть? Судорога сдавила ей сердце, но уже над этим съежившимся жалким комочком, над ошеломленностью и болью, колыхаясь, вздрагивая, ширилось неудержимое предчувствие… Где-то здесь… Скоро…

Маркиз[25]

Общественное мнение в отношении кошек? Конечно, существует, и еще какое! Милиционер, зашедший по своим делам, для начала постарался быть любезным:

— Ух ты, какой здоровущий! Чемпион! А жил бы на помойке, небось, не отрастил бы такое пузо…

Нянька молча подхватила кота и прижала к холщовой груди передника, выразительно показывая, что этот кот — не для помойки. Милиционер усмехнулся и протянул:

— Да-а… Это конечно… Ну, до весны недалеко, снова пустят транспорт, отлавливать ихнего брата согласно инструкции. Потому как сигналы. Граждане жалуются в исполком: дескать, разносят инфекцию эти товарищи. Ин-фек-цию! — И он назидательно потряс толстым указательным пальцем.

Представитель порядка был человек практический и без приказа никаких действий предпринимать не стал бы. Пенсионер на лавочке высказался куда определеннее:

— Еще что выдумали! Кота прогуливать! Мало собак — загадили всю территорию.

— Ну, коту ведь тоже хочется на травку. Он у нас воспитанный…

— Мало кому чего захочется… Газон для людей. Всякую животину развели…

— Он не всякий. Он долгожитель.

— Их тут, таких-то, пруд пруди. Сколько хошь. Развели — ступить некуда.

Крайняя точка зрения обнаружила себя в более агрессивной манере. Иногда я покупала и раздавала рыбу бесчисленному кошачьему семейству, населявшему подвал. Кошки, под предводительством своей общей прародительницы, тощей, с отвисшим брюхом и облезлым хвостом, окружили холмик мойвы на траве. Они двигались по направлению к пище с задранными хвостами, когда откуда-то с небес раздался вопль:

— Это еще что! Зачем газон портите? Кто разрешил здесь кошек кормить?

Я подняла голову: из окна третьего этажа высовывалась баба Лиза в неизменном платке. В руке у нее торчал кухонный нож.

— Ну что, не слышно, что ли? Я вам говорю: сейчас кончайте! А то милицию позову! Неча грязь разводить! Люди сажали, поливали, ухаживали — а эти, видишь, кошечек жалеют! Да тьфу на вас на всех! Убирайте вашу грязь сейчас же, не то…

Кошки тем временем растащили рыбу по кустам, и оттуда доносилось ритмичное похрустывание. Я подняла с земли отсырелую бумагу и бросила в контейнер. Окно захлопнулось.

Поскольку моя точка зрения расходится с общественным мнением, то придется ее обосновать. Для этого нам надо вернуться лет этак на тридцать назад…

Просторный наш двор в те времена был тих и безлюден в дневные часы, и кошки не валялись на солнцепеке, а проворно пробегали по своим делам. Старались не привлекать к себе внимания. А в этом коте скромности не было ни на копейку. Бывало, утром только отворишь дверь на площадку, а он тут как тут и фыр-р! — уже в квартире. И несся под кровать. И вот — когда вечерний чай уже выпит, чашки сдвинуты, всеми владеет сладкое осоловение, — он выступал из тьмы и располагался на виду. Садился так, чтобы свет заливал его мохнатые уши с кисточками на концах и пышные баки. Сам не смотрел ни на кого — Боже сохрани! — но позволял собой любоваться. Когда он так вот застывал для всеобщего обозрения, широко раскрывал глазищи, где в меду плавает черная иголка зрачка, и упирал в пол мощные лапы в белой бахроме, и раскладывал на пороге шальвары, и окружал все это великолепие хвостом наподобие страусового боа, кто-нибудь непременно не выдерживал и взрывался от восторга:

— Красавец-мужчина! Прямо генерал Скобелев!

Получив моральное удовлетворение, он исчезал: таял в сумраке без звука и следа, а потом оказывалось, что притулился на кресле в двух шагах. К ночи его изгоняли.

— Иди, иди к себе домой, — напутствовала его нянька. И он неохотно выскальзывал. Но в один прекрасный день он обернулся и зашипел. Верхняя губа грозно вздернута, оба белоснежных клыка обнажены, черный нос наморщен — берегись! Он давал понять, что дом здесь.

— Ну ладно, — сказала нянька. — Но без спросу-то нельзя!

Кота завернули в передник и понесли на первый этаж, к хозяевам. Все переговоры велись на пороге.

— Что вы, берите, пожалуйста, нам не жалко! В доме маленький ребенок, а он прыгает и все такое. Нет, нам он ни к чему. И без него возни хватает! И грязь таскает со двора, дверь ему открывай.

Все это время кот сидел на плече у няньки, свесив в сторону прежних хозяев свой хвост. Он сидел, вцепившись когтями в нянькину ситцевую спину, и безмятежно ждал. Исход переговоров его не взволновал ни на минуту. Так произошло воцарение.

Я перебрала все имена, пока не догадалась: «Маркиз! Марки-из» Тут он впервые насторожил ухо и поднял квадратную морду: «Я вас слушаю?»

Однако красота — красотой, а бока и брюхо кота носили на себе обильные следы разгульной жизни: мех свалялся местами просто в колтун.

— Надо расчесать! — С этими словами нянька поднесла к кошачьей спине гребень. Р-раз! И на руке вспухли четыре кровавые полосы, а разбойник принялся брезгливо вылизывать оскверненную лапу.

— Ах ты хулиган! Ну и ходи кошлатый! — Нянька обиделась не на шутку. Через минуту кот уже восседал на вешалке, свесив оттуда веер из страусовых перьев, и вылизывал основание этого веера, сощурив от наслаждения глаза.

Он сразу научился держать нас в границах и заставил относиться к своим слабостям с подобающим почтением. Едва на кухне раздавалось громыханье его миски, он ниспадал с вешалки и вышагивал на сладкие звуки. Во время его трапезы не следовало громко говорить или ходить мимо: он поднимал голову и обводил нарушителя внимательным ледяным взором. И пока не достигался порядок, желтые прожекторы горели предостерегающим холодным пламенем. Кроме того, он открыто шкодил.

— Выдрать тебя, что ли? — недоумевала нянька, собирая черепки. Она утверждала, что своими глазами видела, как Маркиз подвигал чашку к краю полки и наблюдал за ее падением. — Взяли нещечко! — горевала она. — И не знай, с какой стороны и подойти. А оброс! Хуже какого из подворотни.

Я посадила кота на диван (он с отстраненным любопытством позволил мне это), прижала правой рукой, а левой ахнула по дивану мокрым полотенцем. Пыль взвилась облаком, и пружины издали взрывной шум. И раз! И еще! И еще! И кот сдался. Он припал брюхом к покрывалу и прижал уши. Тут я и принялась за дело: я чесала его так, что летели клочья, а в затруднительных случаях пускала в ход ножницы, выстригая меховые колтуны. Кот издавал сдавленные вопли, но на большее не отваживался. Он был совершенно деморализован.

С этих пор кот признал меня. Он четко разделил наши функции, мои и нянькины: она обязана кормить и помалкивать, а я имею право на его внимание. Например, на мой зов он не спеша выплывал, будучи сытым — общался. Понемногу его надменная суровость сменилась зловещей игривостью. На ничего не подозревавшего гостя обрушивался теплый меховой груз и, скользнув когтями по плечам, скатывался прочь. Поэтому, выходя в парадное на звонок, мы приучились предупреждающе орать: «Маркиз! Не смей!» В ответ на что из-под потолка увесисто шлепалось нечто мохнатое и с шипением покидало круг света, скрывшись в коридоре. Потом он стал отыгрываться на нас. Стоило закрыть двери на все замки, выключить свет и улечься, как дощатый пол начинал потрескивать — Маркиз отправлялся на прогулку. Но вот гасли уличные фонари, в столовой бронзово звонили стенные часы, и сонное дыхание вторило тишине. И тут-то трах-тарарах! — неслось из кухни. Под потолком вспыхивала лампочка и освещала картину ночных похождений кота: на полу валялись сброшенные с верхних полок кастрюли и осколки отскочившей эмали.

Однажды нянька, особенно умаявшись за день, озлилась и принялась шуровать по полке метлой. Маркиз шипел, плевался и лупил по прутьям лапой, но в конце концов шлепнулся на пол прямо у ног няньки и брызнул под мою кровать.

Были у него и другие забавы. Например, он зацеплялся когтями за полы пальто и принимался мерно раскачиваться, на что вешалка откликалась жалобным поскрипываньем. Да что говорить! Как-то весьма уважаемая гостья преклонных лет сидела в глубоком кресле, слегка отодвинувшись о чайного стола. Текла неспешная беседа. Тут из-под льняной скатерти на шелковые колени взлетел Маркиз и раз-раз! — мягкими лапами надавал почтенной даме пощечин: справа налево и слева направо. И ускакал ликуя. Почтенная дама откинулась на спинку кресла и застыла с раскинутыми руками. Ее поза говорила: «Ну, знаете!..»

Несмотря на свой аристократизм, — а может, наоборот, соответственно ему, — он обнаружил неиссякаемые запасы обжорства. Живот у него раздувался так, что становился шарообразным, — даже лап не видно. А после этого принимался страдать. Он делал это в лучших традициях романтического театра. Втаскивал себя на кресло у моей кровати, раскидывался на спине и разбрасывал лапы. Стоило мне приблизиться, как он закатывал глаза и брался за дело: стонал, шумно вздыхал и отдувался, томно колыхал лапами. Я массировала вздутое горячее брюхо, и в ответ скоро следовало утробное урчанье. Черный нос посапывал, постанывал, бакенбарды подрагивали, и весь вид говорил: «Вот теперь правильно. Умница!» Но стоило мне отойти, как стоны и одышка возобновлялись. Это превратилось в привычку. После обеда он взгромождался в кресло и требовательно кидал мне: «У-рр-м!» Мне ничего не оставалось, как идти чесать монаршье чрево.

Мало-помалу кот обрастал традициями. Едва я останавливалась на площадке перед дверью, как, по рассказам няньки, Маркиз несся из столовой, где мог без конца не мигая пялиться на циферблат стенных часов, и вскакивал на сундук в передней. Я входила, и он щурился на то, как я снимаю уличные туфли и вешаю пальто. И ждал. Я опускалась на колени перед сундуком, и он утыкался мордой в мое лицо и урчал, урчал… На ночь он стал приходить в просевшее кресло у моей кровати. Он похрапывал там до утра и нахально вытягивал мне вслед когтистые растопыренные лапы. Не одобрял раннего вставания, особенно зимой. Едва я вылезала из постели, как он запрыгивал на теплое место и наматывал на себя одеяло и простыню так, что со стороны казалось: там спит человек. Но на этом он не остановился, а изобрел новый способ. Мы заметили, что белое пикейное покрывало стало странно пачкаться, — посередине, на месте сгибов. Отгадка состояла в том, что Маркиз залезал снизу точно в середину и терся о нее спиной. И хотя он был круглый со всех сторон равномерно, ему удалось протереть покрывало в центре до обширной дыры, в которой болтались еле живые нитки.

Однажды снизойдя до контакта со мною, Маркиз стал обходиться со своей собственностью с леденящим душу деспотизмом. Я пробовала восстать, но тщетно. Он считал, что вся моя еда принадлежит ему ровно наполовину, и таскал из-под моего локтя не просто бутерброды с колбасой, но, например, недоеденные конфеты, а однажды, войдя в раж, спер дольку апельсина и сожрал ее, строя рожи. Но инстинкт собственника не позволил ему пренебречь добычей. На меня он дня три кидал издали почти трагические взгляды: «Что это с тобой, чем ты меня накормила, бессовестная? Ведь это вредно для моего здоровья!» Ничего было не вредно. По-моему, он мог бы переваривать камни — в небольших количествах. При этом был брезглив — нипочем не стал бы доедать с чужой тарелки, не брал еду из чужих рук. И заметно оскорблялся, если ему предлагали. Гостья умилялась: «Ну и кошина, на столе курица, а он и ухом не ведет!» Нянька гордо выпячивала грудь: добродетели Маркиза она относила на счет своих педагогических талантов. На самом деле он очень даже питал слабость к мясу. Но прежде всего блюл свое достоинство. Как только стол накрывали, он вспрыгивал на стул, ставил передние лапы на край стола и поводил носом, шумно фыркая. Получив информацию, он шел в кухню и приводил к столу няньку. После этого он рысью несся назад, к своей миске, и застывал перед ней в требовательно-выжидающей позе: теперь мне на пробу! И получал. Сырого он ничего не употреблял, а был тонкий ценитель кулинарного искусства. Когда ему положили кусочек сала, он долго заскребал рядом с миской, а потом ушел и забился под кресло и оттуда донимал нас скорбными вздохами.

Однако, несмотря на самоуглубленный и исполненный уважения к себе характер, иногда и в этом изысканном гурмане взбрыкивала беспечная молодость. Вот когда нам с нянькой приходилось туго! Разыскивать его в ночном дворе при наличии подвалов, чердаков и густо разросшихся кустарников, да еще под шумным майским дождем была задача не из приятных. Однажды вечером он вот так, откликнувшись на полузабытый зов весны, прошмыгнул и опрометью рванул вниз по лестнице. Разумеется, в свое время над ним была проделана операция, которая должна была изменить его повадки. Но, видно, мы переоценили воздействие хирургического ножа. Похоже, ночные прогулки в его глазах еще не приобрели оттенка вульгарности, и сбежал он в поисках приключений. Не его вина, если хвостатые дамы пришли в неистовство, почуяв, что красавец расточает напрасные обещания! Скатившись вниз, я увидела его загнанным на верхушку жиденького саженца — как только он там удержался! Он вцепился в ненадежно раскачивающийся ствол, а кольцо его разъяренных поклонниц смыкалось у корней тополя. Они выли. Что это был за хор! Я с трудом пробилась к дереву. Но мой кот начисто забыл меня! Он в отчаянии обнимал ветки и смотрел мимо меня пустыми глазами, где отражались огни ночного двора и единственный фонарь. В конце концов мне удалось его отодрать от опоры. Я с трудом удерживала комок напряженных мышц, ощетиненной шерсти. Процессия кошек с задранными палкой хвостами провожала нас до парадного, завывая то хором, то соло, и в их вое слышалась неутоленная ярость вакханок. Дома кот тяжко спрыгнул на пол и сидел, озираясь, не узнавая места. Его трясло еще дня два, и я, минуя двор, с антипатией косилась на кошек, невинно украшавших подвальные окна.

После этой эскапады мы наконец решились — устроили ему банный день. В первый раз он потусторонне выл, призывая на наши головы все кары небесные, но потом быстро смекнул, что зато можно не вылизываться, и стал подчиняться процедуре с царственным небрежением. Мы вдвоем вытирали его мохнатой простыней, а увенчалось это мероприятие блюдцем подогретого молока. Напившись, он обсыхал на чистой тряпке, являя собой образ нирваны: неподвижность, самоуглубленность и душевный покой. Его двуцветная шуба пушилась облаком, и в ней угадывались лишь два прожектора глаз да кожаные подушечки лап — для приличия он все-таки вяло лизал их. Нянька умилялась: «Розовые пятки! Пя-аточки!»

В общем, нас вполне устраивала его проклюнувшаяся с годами философичность — посуда целее. Однако оказалось, что кое-какие детали еще связывают его с прозой бытия.

Запах неблагополучия он почуял раньше нас — разбудил мяуканьем среди ночи. И хорошо сделал: нянька зашла ко мне, а через десять минут вызывала неотложку. Покуда врач возилась со мной, пока мы с ней говорили, он кротко наблюдал из укрытия, а когда дверь захлопнулась, решительно пересек комнату и вспрыгнул ко мне на постель. Нянька забрала его и унесла под мышкой, погасила свет, я провалилась в тяжелый сон, а проснувшись, обнаружила Маркиза у себя за спиной. Он вытянулся вдоль стены, тихо пофыркивая на медицинские запахи, и на его морде подрагивало смешанное выражение чувства удовлетворения от выполненного долга и омерзения.

С этой ночи он спускался с кровати раза два в сутки: сделать туалет, позавтракать поплотнее — и на дежурство. Вскакивал он на край постели, бесшумно прокрадывался к подушке, обнюхивал мое лицо с тем же неодобрительным пофыркиваньем — и уходил в ноги, чтобы смиренно там свернуться. Вообще-то это было не в его обычае: он любил спать раскинувшись, раскидав могучие лапы и похрапывая. Я не могла ни читать, ни говорить, ворочалась, то сбрасывала одеяло, то куталась, и он явился меня позабавить: присел у лица и глядел глаза в глаза, а потом ткнулся черным кожаным носом мне в нос и посидел так. Однако заслышав тяжелые нянькины шаги, одним прыжком вернулся в ноги. Правда, когда я втащила в постель книгу и стала сама ходить умываться по утрам, он покинул меня решительно и непреклонно. Но мало-помалу подозрения насчет моего здоровья привели его назад, и пришлось поверх одеяла подкладывать еще простынку, чтоб он не протер его, как покрывало.

Время шло, и наша большая квартира стала слишком велика для нас. Переезд потряс основы кошачьего мировоззрения. Маркиз решил, что изменения таят в себе неизведанные опасности. И по дороге на новое место сердце готово было выскочить из его взъерошенной груди. Зато когда все пришло в относительный порядок, он обнаружил новое качество — приветливость. Он радовался каждому новому лицу, мурлыкал гостям. Видно, долгие дни в одиночестве, пока тянулись мои скитания по больницам, явили ему призрак последней тишины, и он решил, что лучше любое утеснение, чем мрак и молчание гулкой огромной квартиры… Он даже позволял себя гладить и вежливо наклонял голову, чтобы почесали за ушком.

Моя сестра, женщина, не склонная к сентиментальности, поразилась:

— Батюшки! Кот потерял лицо! А был такой аристократ!

Его надменная недоступность и мрачный деспотизм ей импонировали больше.

Вы никогда не замечали, как кошки стареют? Они стыдятся старости. Прячут ее от нас. Делаются внешне более спокойными, а это расчет: меньше прыгать, осторожнее ступать. То, что было повадкой хищника, становится орудием самосохранения. И их мохнатые лица искажает время: появляются складки, шерсть тускнеет, ломаются белые волосины в усах и бровях, отвисают щеки. Появляется страх ошибиться в движении. И — тоска, общая для нас и для них, тоска живого, которому предстоит стать неживым. Неподвижный взгляд. Зверь знает, когда его сроки начинают надвигаться. Знает свой час. А люди называют это знание мудростью.

Маркиз уверовал в мои медицинские способности после того, как я извлекла из его пасти полупроглоченную иглу (длинная белая нитка волочилась за ним по полу). Когда у него зашатался зуб, он разбежался и грохнул в мою дверь грудью. Я открыла, он сел на пороге и завел плач на одной высокой ноте, широко разевая рот. Он требовал лечения. И пришлось лечить, хоть я вспотела от страха, что могу ему повредить что-нибудь. Потом пошли болезни похуже, но он даже погружение в корзину переносил теперь со стоическим терпением, а уж в ветеринарной поликлинике вел себя с такой кротостью, что вызывал всеобщие восторги.

…И наконец мы остались одни: я и кот. Не знаю, как он выносил долгие часы моего отсутствия. Но как бы поздно я ни возвращалась, на голом окне четко вырисовывалась статуэтка в позе ожидания.

Командировка получилась удачная, я бы побыла и подольше, если б не Маркиз, оставленный на соседку. Провожающие меня со смехом напутствовали: «Передавай привет своему аристократу!» Морозным утром я повернула ключ в замке. Кот уже сидел на коврике. Он обвил лапы хвостом — чуть медленнее, чем прежде, и терпеливо ждал, когда я развешу вещи и поздороваюсь с ним. Он ходил за мной по пятам: в ванную, в кухню, в стенной шкаф. Он поставил лапу в откинутую крышку чемодана и глянул мне в глаза.

— Не уеду, ну, не уеду больше, честное слово, — сказала я.

Прежде чем наскоро помыться, я пригласила Маркиза поесть. В его миске лежал кусок жареной рыбы. Кот остановился на пороге кухни и не сделал дальше ни шагу. Зато пока я вертелась под душем, он философски поглядывал на меня из-за махровой простыни.

Постучалась соседка:

— Слава Богу, наконец-то вернулась! А то я уж тут думала — всё, конец мне, приедет и убьет. Ведь этот разбойник первые дня четыре куска не съел! У-у, разбойник! — Она погрозила пальцем и засмеялась. Маркиз отвернулся, скучливо дернул усами. — Ну нипочем не ел. Уж как я его улещивала!

Она ушла, и я забралась под одеяло, легла на спину. Тут же я почувствовала требовательное царапанье. С некоторых пор кот затруднялся запрыгнуть на кровать и просил, чтобы подняли. Я втащила его за шиворот, и он, степенно обойдя меня сбоку, влез на мой живот и устроился, свернув лапы бубликом у моего подбородка. Глянул на меня вопросительно: не вздумаю ли вновь исчезнуть? Уверился, что нет. И хрипло замурчал. Он даже всхлипывал от удовольствия: хозяйка дома, мир обрел устойчивость, все в порядке.

…В свой последний день он не стал забираться в темный угол, как это делают кошки, зачуяв конец. Он приполз на кровать и положил тяжелеющую голову на подушку. Он верил, что рядом со мной он в безопасности. Но он был чистоплотным котом, а умирание так жестоко! Он должен был спуститься на пол. Я подстелила ему тряпку, но он желал встретить врага стоя. Он подымался на дрожащие лапы, а смерть валила его, но он вставал и, покачиваясь, пытался дать сдачи, пока не упал в последний раз, и теплый медовый блеск его глаз погас. Они стали пустыми, и шерсть на нем взъерошилась вдоль хребта. А верхняя губа осталась грозно вздернутой.

«Я родилась в Ленинграде…»[26]

Я родилась в Ленинграде в мае 1933 года. Моя мать к этому времени заканчивала Лен. Гос. Университет по философскому отделению. До того она училась в Москве в Институте Красной профессуры, откуда была приглашена на работу в аппарат Кирова в Смольный. При переезде ей предложили три квартиры (на двоих): по четыре и по три комнаты, общей площадью сто метров. В нашем доме № 15 по Тверской улице (возле Смольного) люди жили в коммуналках и даже в подвале. Там на полу стояла вода, а поверх нее — мостки из реек. Моя няня и воспитательница Георгиевская Валентина Георгиевна, воспитанная иначе, чем мать, каждое утро, спускаясь по лестнице, оставляла на ступеньках, ведущих в подвал, что-нибудь «для бедных»: бутылку молока, плюшку, мою старую куклу и т. д.

Отец матери был сапожник-заготовщик, выросший в черте оседлости. В доме держали «мальчиков»-подмастерьев, они спали на полу в коридоре. Во время пожара один из мальчиков не мог проснуться и плакал: «Где мой третий чулок?» По марксистскому евангелию хозяин такой мастерской считался мелким буржуа — он пользовался наемным трудом. Мать этого пункта в биографиях и анкетах не указывала.

Детей у сапожника было трое: две девочки и сын. Сына определили в сапожники, кроме этого, он для себя играл на скрипке; помню, как он исполнял «Чардаш» Монти, любимую музыку матери, сентиментальную, пронзительно печальную, полную открытой, ясной любви к жизни. Девочкам разрешили учиться в гимназии, если они сами будут за себя платить: они с тринадцати лет давали платные уроки и учились только отлично, сначала в городском училище, после в гимназии. Из Полоцка переехали сначала в Витебск (черта оседлости), а потом — в Орел, это уже за чертой оседлости. И в гимназии учились сестры уже в Орле. На выпускной экзамен явился Шульгин, брат известного политического деятеля. Он видел, что мать — еврейка, но это не помешало ему пригласить ее официально поступать в императорский университет на философское отделение. Этим он испортил ей жизнь. Дед сказал: «Что? На медицинский!» И обе сестры пошли на медицинский. Тетка стала врачом, не знаю как, потому что по своим данным она нечто среднее между неандерталкой и обезьяной, случайно выучившейся говорить. Мать не выдержала знакомства с анатомическим театром и ушла. Тут подоспела революция, мать увлеклась марксизмом и вступила в партию в 1919 году.

Из Орла она бежала от Деникина вместе с уходившими партийцами, потом работала в воинских частях политработником, читала комиссарам «Капитал», а сама его штудировала по ночам, участвовала в разгроме Тамбовского мятежа, училась марксизму по Канту и Марксу, хорошо владея немецким, читала философскую литературу в подлинниках. Была весьма ортодоксальной, в аппарате Смольного оставалась недолго, но успела получить мебель, изъятую у императорской фамилии: кровать красного дерева, гардероб, кресла, горку, оприходованные как «спальня императрицы Марии Федоровны». И, несмотря на свою преданность марксизму, очень гордилась, что спит на кровати вдовствующей императрицы. А гардероб простоял почти пустым, зато в передней помещалась вешалка красного дерева углом, в виде полушкафа с тремя рядами балясин, высотой 2,5 м. Трюмо было явно не отсюда: орехового дерева и к нему подзеркальник с витыми ножками. Что в спальне нужен туалетный столик с зеркалом, мать не знала или не принимала во внимание. Своей внешностью она не умела заниматься.

Когда я появилась, матери было почти тридцать четыре года. С моим будущим отцом она встретилась в подмосковном привилегированном санатории «Узкое». Он тоже был марксист — преподавал политэкономию. Он принадлежал к первой генерации московских комсомольцев, жил рядом с М. Светловым в одном общежитии, писал плохие стихи под Безыменского (не под Светлова), принимал советскую власть автоматически и не мучил себя размышлениями. Считалось, что ходить в загс и жить вместе — это мещанство, что не мешало отцу ко времени этого знакомства быть мужем и отцом, и его жена энергично встала на защиту домашнего очага, едва лишь он заговорил об уходе из семьи. И моя мать, которая до сих пор не стесняла своей свободы, решила рожать, но возиться с ребенком — тоже мещанство, и для этого была моя нянька Валентина Георгиевна. К 1933 году мать работала на заводе «Большевик» в должности агитпропа, вела там кружок для хозяйственных работников по изучению диамата. Меня мать грудью не кормила, она стала работать на кафедре марксизма ГИДУВа. В. Г. ее провожала на работу и встречала. Тогда почти у всех работников вузов были домработницы, это было принято.

Прислуга одевалась и питалась очень плохо, особенно в семьях таких интеллигентов в первом поколении, как моя мать, потому что в потомственных интеллигентских семьях работницы бывали и членами семьи — не всегда, но и не в порядке исключения. Хотя декларировалось, что мать с В. Г. подруги, на самом деле В. Г. не имела долгое время кровати и спала на полу, носила обноски. Мать одевалась тоже бедно, очень много денег она отсылала в Орел не только родителям, которые уже не могли работать, но и брату, вполне трудоспособному. Вообще ее привязанность к кровным родственникам была иррациональна и неразумна, за исключением привязанности ко мне и к сестре — нас она не любила.

В ГИДУВе у матери были трения, скоро ее уволили с работы после партийного «дела», касавшегося ее дальнего родственника. Тогда меня отправили в детский сад, сначала в Таврическом саду, потом в Озерном переулке. В детских садах («очагах», как их называли) кормили щедро, помногу, но не очень вкусно, в группах был порядок, что не помешало воспитательнице сообщать детям, чтоб они ко мне не приближались, так как я еврейка, а значит, от меня пахнет. И моя мать, воевавшая на фронте, так растерялась, что забрала меня из этого учреждения без единого слова.

Моих сверстников звали Альфредами, Робертами, Альбертами, также Святославами, Вячеславами, Игорями, но чаще — Вовками и Борьками. Девочек — Изольдами, Эмилиями, Розалиями, Викториями и т. д. Но еще и Валями, Галями и Тонями.

К пяти годам я выучилась читать. Детские книжки и тогда надо было доставать. В. Г. рыскала по городу и хватала в киосках журналы. В приемной у знаменитого педиатра Тура на круглом столе были разложены «Мурзилки» и «Костры», и это подвигло меня согласиться туда пойти.

Мать сидела дома, и наш телефон молчал. Он имел вид черного ящика, увенчанного рогами из белого металла, тяжелая трубка покоилась на развилках, и голос у телефона был басовитый, раскатистый. Говорилось: «Алло, барышня, дайте мне… (номер пятизначный). Спасибо, барышня!» Часто В. Г. отвечала: «Она отдыхает» или: «Ее нет дома», а мать лежала в спальне или сидела в кабинете. Ложь торжествовала, а между тем меня учили, что лгать безнравственно и что нет ничего тайного, что не стало бы явным. В кабинете главное место занимал дубовый стол, к нему следовало относиться с опаской, так как его фигурная резьба обладала неприятной способностью ставить синяки. На столе располагались прелестные вещи: лупа — на металлический стержень нанизаны с двух сторон столбики стекол в черных оправах, какую хочешь, такую и выдвинешь; стаканчик с разноцветной стеклянной дробью — шариками синего, зеленого и желтого цвета; деревянная шкатулка для бумаг; пресс-папье с мраморной ручкой и чернильный прибор из светлого мрамора, а ручки-вставочки из кости и дерева — в особой вазочке; держатель для писем в виде дамской длиннопалой кисти из латуни; печатка для конвертов из горного хрусталя; пресс для бумаг — плитка из нефрита, а посередине — бронзовый медвежонок; губка для прочистки перьев; и много, много еще маминых игрушек, которыми она так редко пользовалась, — все пишет и пишет.

Мать пыталась писать диссертацию и для этого выписывала на карточки бесконечные цитаты из освоенных произведений бисерным почерком, с указанием источника, например, «Майн кампф», который ей кто-то давал читать в выдержках на немецком языке. Если бы война не оборвала это ее занятие, то, судя по темпам, ей бы хватило до конца жизни, с условием, что она дожила бы лет до ста…

Мама, как я сказала, не очень заботилась о своей внешности. Но и другие — тоже. Зимой носили поверх туфель ботики, более практичные — фетровые высокие боты, осенью — галоши, они назывались «мелкими». И одну и ту же пару туфель. Босоножек до войны еще не изобрели, но летом надевали спортивки — парусиновые туфли на резине, их чистили зубным порошком. На голове — береты, летом — панамки, платки только в деревне или у прислуги. Шляпки обозначали известную степень легкомыслия или «старорежимности». Твердые сооружения из фетра стали носить после войны, стоили они недорого, эти фетровые шляпы тяготели по форме к ведру с полями, скорее мужской фасон. Зато и меховые шубки не воспринимались как роскошь, у меня, например, была беличья шубка с рыжими подпалинами, свидетельствовавшими о достаточно высоком качестве белки, убитой слишком рано.

В гости ходили к родственникам, вообще гостей собирали нечасто, не кормили, а поили чаем с сухим печеньем «Альберт» или «Мария» и лимоном. Редко ходили в театр, а в кино такие, как моя мать, не ходили вообще — считалось, что это низкопробное развлечение, вроде цирка.

Мать верила: «Надо работать! А отдыхать — в выходные! Как это — в кино посреди недели?» Но отдыхать она не умела, не бывала на концертах, не ездила за город, никуда. И мало читала.

Учась в гимназии, мать и тетка спали на сдвинутых стульях, потому что кровать стоила дорого. Кроватей им не покупали. В эвакуацию она повезла с собой никелированную кровать с шарами. Где-то между Куйбышевом и Горьким кровать отстала.

Война меня потрясла. В июне 1941 года меня вывезли в туберкулезный санаторий в Пушкин, там возились с моими косами, баловали меня, не мешали читать книжку «Волшебное дерево» — о скрипаче. После первых воздушных тревог нас стали по ночам таскать в «щели» — ямы, вырытые в земле и кое-как укрепленные досками. Со стен сыпался песок, младшие ревели. За мной приехала В. Г., мы шли по привокзальной площади, над ней горела неоновая реклама, по дороге мне купили шоколадку. И все же что-то в воздухе появилось новое. Когда завыла сирена, я расплакалась. До сих пор не выношу воющий звук.

В эвакуацию меня отвезли со школьным интернатом, но еще и под наблюдением соседки, которой помогли выехать. Мать подала заявление на фронт, хотя никогда не держала в руках оружия и отличалась близорукостью. В. Г. оставалась стеречь дом. Нас погрузили в зеленые «дачные» вагончики, и они потащились в Ярославскую область. Нас выгрузили на станции и повели пешком — в сельскую школу, где мы довольно долго спали в классах на замурзанном полу и ели неизвестно что. Мне не нравилось. Потом соседка сняла комнату в деревне, и мы стали жить там, среди кур и собак. Соседка боялась со мной вздорить, потому что еще надеялась вернуться, — тогда казалось, что война вот-вот кончится. Я ходила к своим одноклассникам в интернат, рассказывала там страшные истории на ночь, — воспитательницы меня возненавидели.

За то время, что мы прожили в селе, мать мобилизовали, она стала читать свой марксизм на курсах интендантов. Перед отправкой на фронт их срочно приобщали к диамату — чтобы снабжать воинские части лезвиями и пшенным концентратом, это было необходимо. Курсы располагались в фабричном поселке, все слушатели курсов носили в петлицах кубики или треугольники, у мамы — три шпалы. Но эти отличия были неполноценные, не боевые: интендантские. Выше мамы на курсах был комиссар — они друг друга не переносили, и начальник, старый интеллигент, мягкий, выдержанный; видимо, он не надеялся на положительный исход. С ним были жена и дочка, и даже я понимала, что она ему годится во внучки, это была воспитанная, хорошо вымытая и причесанная девочка, каждый день она играла на пианино гаммы, а потом все, что положено, и я слышала, как далеко она ушла от меня, хотя я уже кончила первый класс, а она — нет.

Немцы стали приближаться к нашему поселку, начальник снялся и уехал, курсы оставили на маму — женщину, да еще с ребенком на руках; она должна была доставить курсантов к месту их назначения — осенью сорок первого года ехать через всю страну в какой-то зловещий ПУР. Так я и запомнила: толпа командиров (так их называли, слово «офицер» еще не употреблялось) в длинных шинелях окружает меня и чемоданы, а мать, в такой же шинели, отправляется на затемненную станцию — выбивать вагоны на очередной отрезок дороги. И вокзальный зал: едва освещенный, и люди вповалку на мешках, на узлах, вонь, детский крик, плач, стоны, храп… А то эти толпы брошенных людей загромождали прямо перроны, но тут они жались в молчании, точно боясь, что притаившийся во тьме враг выйдет на голос… Иногда нас везли в классных вагонах, на полках, и удавалось часок поспать под угрюмое журчанье беседы, а просыпаясь, видеть дрожащий огонек в стеклах. То нагружали нами телятник — и там уж гулкий пол, стойкий запах конюшни, холод и темнота. Приходилось ехать и на грузовой платформе — тут нас с матерью втиснули в середину, заслонили от ветра и от возможной небезопасной тряски — закраины платформы невысоки даже для меня в мои восемь лет, вполне вылетишь на повороте, покатишься под колеса… И чем восточнее, тем оглушительнее вокзальная суета, и то же затемнение повсюду, и новые жестяные слова: «талон», «паек», «opдер», «документ». В Горьком мать сдала своих подопечных — ох как не хотели они на фронт, даже всплакнули откровенно при расставании эти немолодые, видавшие виды ленинградские снабженцы, изо всех сил оттягивавшие свою встречу с войной.

Тогда, в сорок первом, еще держались какие-то расшвырянные повсюду осколки прежнего: поселок, где были сформированы курсы, назывался Норское, но почтовый адрес был — Красный Яр, и все было «красное», хотя мать с дрожью поминала, что тут был центр ярославского кулацкого мятежа. И наша квартирная хозяйка открыто радовалась: «Вот вы уйдете, мы немцам выйдем навстречу! Кончится ваша жидовская власть!» Город, конечная станция, — был Горький, но по дороге спрашивали: «Вы в Нижний?» И то же было в Куйбышеве: там нас поселили в здании тюремного централа, он в разговорах числился Самарским, размещалась там военно-медицинская академия, а латунные бирочки на дверях напоминали о Самарской тюрьме.

Мать оставалась в распоряжении ПУРа, но возвращаться назад ей предоставили собственными силами, и мы отправились из тюрьмы на вокзал. Там мать втащила меня в комнату начальника вокзала, забитую уже другими такими же горемыками с тюками и детьми, и подступила к заросшему щетиной начальнику, надрывавшемуся в телефон. Пока она пыталась до него докричаться, я выскользнула в предбанник, где один потертый командир тряс за грудки другого и орал шепотом: «У меня орден Красного Знамени! Я орденоносец! Какую мне очередь еще!» Другой хрипел: «Я на твое знамя с прибором! Ты поезжай на ём, поезжай, а я… на него!» Вернувшись, я увидела, как начальник, хватаясь за пистолет, поворачивает воспаленное лицо к матери: «В двадцать четыре часа! Да хоть на палочке верхом, и чтоб вас тут не было! Вот при ребенке и говорю, чтоб вас всех! В двадцать четыре часа!»

Может, мне бы не пришлось писать эти записки, если б мать через десять минут не встретила на путях своего курсанта времен еще гражданской и он не оказался комиссаром санпоезда. Он и повез нас в Омск. Панова написала о санпоезде в сорок шестом году; думаю, что о нашем поезде она могла бы написать и в сорок первом. Во всяком случае, после вокзалов и черных воющих ночей на досках под грозным ноябрьским небом путешествие на белых простынях в теплых вагонах, где каждый день мыли полы, где каждый день кормили горячей кашей, где на окнах полоскались беленькие марлевые занавесочки, было раем.

У меня было неплохое детство: с музыкой, с немецким языком, с любимыми книжками, со строгим порядком, который необходим неустоявшейся ребячьей психике. Хоть я и чувствовала, что дом у нас грустный, но не связывала грусть с отсутствием отца, — сама предпочитала пистолеты и ружья, книги о приключениях и играть с мальчишками, а к куклам была достаточно равнодушна. Тем более, тогда не приходили в дом без подарка, и я быстро приучила взрослых, что подарок — это, например деревянная сабля, или книга, или бумажные пистоны для пистолета, а не конфеты и пирожные, которых я не любила. На двери у нас сначала были набиты крюки для качелей, и меня качали туда-сюда, потом купили мне трехколесный велосипед, и я раскатывала на нем по маминым комнатам, потом налепили на дверь огромную мишень, и я палила по ней из огромного пистолета. Меня водили гулять в Таврический сад, где самое интересное — библиотека-читальня, но там мне немедленно предложили только что вышедшую «Что я видел» Бориса Житкова, а поскольку я читала, не пропуская, все номера «Костра» с «Тилем Уленшпигелем» и «Двумя капитанами», то к Житкову у меня тут же возникло стойкое отвращение, и библиотекарша качала головой, укоризненно глядя на упрямую дикарку. И хотя тень тридцать седьмого года и маминой безработицы лишь выцвела, но не исчезла, хотя во время войны с Финляндией город погрузился во тьму, дров не хватало, надо было стоять в очередях, рассказывали о страшных бомбах с автоматическим заводом и о коварстве финнов, детство все-таки было неплохое, интеллигентное детство. И вот на его фоне этот неспешный проезд через затемненную страну, а после через незатемненную, — вспоминается как островок света и тепла. Потому что уже перестали к тому времени говорить, что война вот-вот закончится. Стало видно, что конец так далеко, так далеко…

Потом мы жили в омском военном городке, но в Омске моя военная мать уже никому не требовалась, она демобилизовалась, получила работу на кафедре марксизма мединститута и комнату в городе, и мы въехали в шестикомнатную коммуналку в так называемом доме специалистов. Он выходил на три стороны, там были и шикарные профессорские квартиры с лоджиями и каморками для прислуги, и пятиугольные гарсоньерки с холлом, и скромные трехкомнатные, и вовсе для бедных, как наша. Окно забито фанерой, поверх фанеры — наледь, электричество горит редко, еда водится в столовой — далеко, на другом конце города. Но неравенство я почувствовала тогда особенно сильно, когда мать принесла мне пирожное с соленым кремом и два пончика с вареньем — где-то их давали к Новому году, и мать достала тоже. На улицах попадались нищие, они молча глядели невидящими глазами, протягивали неживые ладони, на кладбище мимо нас везли деревянно стукающиеся трупы, обернутые когда тряпками и веревками, когда клеенкой, а то и коричневой оберточной бумагой. Зимой саночки с покойником скользили споро, летом — ныли и гудели, а настоящие похороны я видела лишь однажды, когда умер знаменитый профессор: гроб выносили из клиники института, несли кумачи, венки, говорили речи, и две лошади тянули катафалк.

Школа была двухэтажная, но деревянная, каждое утро в ней мыли полы и звонили, выйдя на крыльцо. Учительница объясняла: «Столица — это значит сто лиц, много народу», — но ее любили, она была терпелива и ласкова, не мешала мне читать и не участвовать в писании диктовок. В нашем классе собрались эвакуированные и местные, бедные и богатые, от огромного очкастого заики Робки Рождественского до холеного, красивого сына знаменитого в те годы актера Андрея Абрикосова — Гришки Абрикосова. Робка строил какие-то грандиозные планы, возле него роились ребята помоложе и помельче, Гришка Абрикосов водился с хорошенькими девочками и вместе с ними опаздывал на уроки. Потом нас разделили на мужскую и женскую школы, и мы уже только издали следили за старшеклассницами, которых это разделение повергло в минор. Впрочем, их дела были фантастически далеки от нас. Мы ходили в госпиталь, пели там, плясали — развлекали раненых. Мы занимались тимуровской деятельностью: таскали кому-то дрова, стояли в очередях за хлебом. Разучивали «А вечер опять хороший такой, что песен не петь нам нельзя…». Читали про Зою Космодемьянскую. А однажды нас выстроили в актовом зале и прочитали новый Гимн — и мы учили его, и учили, и учили, но это дело привычное, еще в детском саду учили «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» и «Если завтра война…». Про войну было понятнее: вокруг страшные капиталисты, они на нас готовы напасть. А что такое «древнего Кремля», было непонятно, я долго пела «дремлего».

В свободной продаже оставались две вещи: чудесные изделия северных косторезов — их никто не брал — и коллекционные марки. Я собирала марки: скучные, бледно окрашенные королевы Виктории, немецкие с кайзером Вильгельмом, гораздо лучше — Танганьика со зверями, с леопардами и питонами, а самые красивые — марки Тувинской республики, треугольники и ромбы с изображениями музыкантов со странными инструментами в смуглых руках. Тогда существовала республика Тува, а вернувшись в Ленинград, на уроке географии я обнаружила, что такой республики больше нет, она стала частью Coветского Союза.

В школе на большой перемене раздавали крошечные сыроватые булочки — из-за этого я старалась не пропускать, хотя ничего бы не случилось, если и пропустить разок-другой. В столовой мы с матерью обедали по ее карточке, академическому литеру, детские туда не прикрепляли. Остатки пшенной каши или супа наливали в баночку и несли домой. Вообще карточки имели десятки градаций: детские, иждивенческие, служащие, рабочие, литерные, литерные А, литерные Б, литерные-прим и пр. Потом — распределители: каждый имел право получать свой хлеб, сахар и масло не в любом магазине, а там, куда его прикрепили, и уж тут не зевай: можно было отовариться по рабочей карточке богаче, чем по литеру, зато уж по иждивенческой — только умереть с голоду. Столовая давала ту выгоду, что вы получали горячую пищу без заботы о дровах, керосине и электричестве. Но уж тут, разумеется, граммов не сосчитаешь.

И нищие. Они попадались везде. Им не подавали или подавали медяки, а ведро картошки стоило от трехсот рублей. Правда, и картошка — розовая, белая, чистая, при сибирских морозах рынок не знал мороженой картошки — за нее могли и убить.

Где-то к середине сорок третьего на рынке стали появляться фронтовики. Это было особое явление: костыли, дергающиеся головы, культи рук — и пьяная, яростная брань, вопли, хула относительно смелая на тех, кто сидел в тылу, искаженные ненавистью лица и бешенство, от которого испуганно шарахались.

В то же время участились и уголовные дела, внешне как будто бы не связанные с войной. Например, раскрыли дело о людоедстве в городке Ишиме Омской области, причем супруги, торговавшие человеческим мясом в виде фарша для пирожков, вовсе не голодали. Вполне благополучные домовладельцы торговали овощами с огорода, бездетные и немолодые — стали вдруг заманивать и убивать топором детей и подростков. Речь шла о полутора десятках скелетов, чисто освежеванных… Не ленинградское людоедство, не волжское девятнадцатого года. Психиатры не знали, что с ними делать. В городской больнице умирали от алиментарной дистрофии, и некому было востребовать покойников. Те, у кого не было родственников в деревне — с картошкой, те, кто жил на чистый доход по карточкам иждивенческой или служащей категории, выжить не могли. И без всякой блокады. Поэтому исхитрялись кто как мог: кто мыл полы, кто пилил дрова, кто стоял с протянутой рукой. Мешок картошки стоил тысячу рублей, моя мать, завкафедрой, получала три тысячи. Однажды ей притащили мешок картошки — не тот, какой на рынке, а куда вместительнее, — за то, чтобы поставила хоть тройку на экзамене по диамату. Она с громкими криками (старая школа) прогнала обидчика. Не помню, что поставила. Студентки ее боялись до визга и обхаживали меня. Однажды угостили квадратиком шоколада, и я честно завернула лакомство в обрывок газеты, мать куснула — и не спросила, кто дал.

Мать ничего не умела делать, да и не могла бы: уходила в восемь, возвращалась, бывало, и к часу, а ходу от института до дому — едва минут двадцать. Пыталась она завести прислугу, но безуспешно, приходилось ловчить: соседка иногда мыла пол, иногда стирала, а в магазин за едой отправлялась техничка с кафедры — и не смела возразить. Правда, ей кое-что перепадало. Преподаватели на кафедре относились к матери по-разному: одни, не скрываясь, ненавидели, и отсвет этой ненависти падал на меня, другие покорно сосуществовали, третьи пытались приспособиться. Но она с энтузиазмом делала добрые дела: выбивала шубу для секретаря кафедры, стипендии и столовую для студентов, почти постоянно занималась с ними в кружке философии. К моему удивлению, кружок набивался полный: меланхоличные, анемичные молодые гении с семитскими физиономиями увлеченно спорили об антиномиях и терминологии. Она кого-то устраивала в больницу, кого-то пристраивала на работу, кому-то выбивала пособие, кому-то — ордер на ботинки. И делала это со вкусом и азартом прирожденного филантропа.

В молодости у нее был голос, она занималась, живя в Москве, у солистки Большого театра Елены Клементьевны Катульской, и та прочила ей будущее, только предупреждала: петь надо не в театре, а на камерной сцене.

В начале сорок второго года до нас наконец доехали дед с бабушкой, бежавшие от немцев из Орла. Бабушка, слепая маленькая старуха, не говорила по-русски, как я подозревала, во многом не столько по незнанию, сколько из высокомерия. Дед, сутулый, бородатый, облепленный огромными медлительными вшами, ходил за женой как за ребенком: убирал, когда ее рвало прямо на пол, кутал ей ноги, приносил воду и обтирал ее белое лицо смоченным полотенцем, как у больной. На меня как на незаконнорожденную она вообще не обращала внимания, разговаривала только с дедом, а я от нее слышала одни ругательства, которые довольно быстро научилась понимать. Дед меня принимал как данность, иногда мы ходили вместе стоять за хлебом или крупой. Я спросила: зачем он женился на такой дурной женщине? Загнанное полуголодное существо в синих очках и облезлой шубе на рыжих лисах — разве я могла представить себе, что когда-то мой дед увидел ее другой? Бабке все время казалось, что где-то вдали от семьи мать предается гастрономическим и эротическим излишествам, раз она могла родить меня невесть от кого, и они без конца ругались по этому поводу. Крики, вопли — для меня это было ново и так испугало, что с тех пор я боюсь семейных ссор всем своим существом. Ужас, что старики приедут и станут снова жить с нами, преследовал меня после войны до самой их смерти. А между тем если моя мать кого и любила, то только бабушку — голубоглазую, с правильным лицом, с ангельским голосом и тихой злобой, которая периодически взрывалась хорошо рассчитанным скандалом. Старуха гордилась своими голубыми глазами, золотыми волосами и каким-то мифическим родом, и мать, как я поняла очень нескоро, чувствовала себя чем-то второсортным — темноволосая, черноглазая и похожая на длинноносого, бровастого отца. Мать любила бабушку, что не мешало ей немедленно тонуть в каждой навязанной ссоре. А бабушка не любила свою своевольную дочь и в упор не видела приблудную внучку. Я дерзко платила ей тем же. Теперь я знала, что значит — плохой человек. Страх перед холодным эгоизмом, перед семейным деспотизмом, перед силой нелюбви стал одной из важнейших пружин моего характера.

Лучше ничего, чем давление чужой воли. Лучше одиночество, чем неодолимая, железная сила нелюбви.

Мать нашла для стариков другую комнату, и мы остались без них, но я продолжала ожидать их возвращения. Кроме занятий в институте мать постоянно проводила заседания кружка и читала лекции для всех желающих. Это называлось общественной работой, и люди ходили на лекции охотно, особенно о дружбе и любви. Там разрешалось посылать записки, мать их хранила, и после ее смерти я нашла их: как быть с половым вопросом? Как добиться взаимности? Не верю мужчинам, а надо ли им верить? После такой лекции мать нередко провожали домой с букетами: ничего не было, а цветы были, букеты огромные, как клумбы. Все яркое, мощное, махровое, но без аромата, с травяным запахом. И яблок в Омске не знали, только на территории Сельскохозяйственной академии мрачный старик, местный Мичурин, вывел из дикой яблони нечто жалкое, величиной с черничинку, почти несъедобное, — омские яблоки.

Летом 1944 года выпускников мединститута мобилизовали в Ленинградский военный округ. Им дали два телячьих вагона в эшелоне. С ними отправились и мы. Ехали мы из Омска в Ленинград одиннадцать суток.

Ленинград в июле сорок четвертого был пустой, обгорелый, тихий, сквозь трещины асфальта пробивалась трава, на пустырях, обнесенных проволокой и ржавыми остовами кроватей, робко покачивались вилки бледной капусты. Изредка, звоня, созывая пассажиров, тащился трамвай, но в основном ходили пешком. В нашей школе под боком у Смольного с утра топились печки, учительницы были одеты Бог весть во что, как и мы, бледные, с едва отросшими волосами крикливые подростки. Мы лазили в Смольный сад — там рос барбарис, пустые дорожки заросли, и только милиционер одиноко торчал возле калитки. Нас гоняли чистить снег, хотя трамваи мимо нашей школы еще не ходили и впервые пошли ранней весной сорок пятого… В ночь с восьмого на девятое мая люди не спали, радио орало, и, кто мог, бродили из квартиры в квартиру, мечтали, какой прекрасной станет жизнь, как только кончится война, а утром девятого на улицах обнимались и плакали, но жизнь не сделалась легче.

Постановление об Ахматовой и Зощенко появилось в сорок шестом, а мы его проходили на литературе в сорок восьмом и сорок девятом. Я не знала Ахматову, а Зощенко читала довольно равнодушно, но смутно чувствовала фальшь и злобу, которыми проникнута каждая строчка ждановского доклада. Я понимала, что меня обманывают, а тут еще стало известно, что евреев не принимают в институты, и это слилось в моем сознании: ложь о дружбе народов и о литературе. Правда, дискуссия в ВАСХНИЛ обошла нас стороной, нам было безразлично, как называется школьный предмет — дарвинизм или мичуринская биология.

Нас одели в форму, чтобы мы были одинаковыми, но объясняли это гуманными побуждениями: дескать, когда все в форме, не так заметно, что еще не у всех есть хорошие платья. Нам лгали во всем, и мы не верили взрослым, но главное оставалось без изменений: впереди — светлое царство коммунизма, надо только чуточку потерпеть, подналечь — и вот!.. В это мы верили одинаково, умные и тупые, «идейные» и «аполитичные», и я тоже.

В школе учителя к нам относились плохо, но все-таки отличали друг от друга, меня, например, ненавидели, а мою подругу считали дурочкой. Мы обижались, но все это быстро забылось. В институте мы уже просто не существовали поодиночке, мы мыслились только массивом: первый курс, логики, педфак и т. д. Мы это поняли быстро, но когда профессор бегал после экзамена и всем рассказывал, как я ему здорово отвечала, это было отступление от нормы, и мне его не простили.

Было поветрие — сурово обличать, и в одном институте исключили из комсомола парня за то, что он из ревности стрелял в жену, а потом в себя. Жена выжила, ее тоже исключили, ревнивец еще валялся в больнице, когда его изгнали абсолютным большинством голосов. Кто-то один был против. Исключение из комсомола автоматически влекло за собой исключение из института, и даже смерть Сталина не сразу остановила этот налаженный процесс.

«Дело врачей» было понято однозначно: в нашей районной поликлинике баба кричала: «Не пойду к етому Рахлину, он меня потравит, как Жданова потравил!» Люди боялись вызывать участкового врача, боялись заказывать лекарство в аптеке, кого-то выкидывали из трамвая на полном ходу, а моя подруга перестала ходить на занятия в институт, сидела запершись дома и не отвечала на звонки. Тучи, сгущавшиеся беспрерывно, спустились прямо на голову. Когда «делу» был дан задний ход и признано, что самооговоры добыты под пыткой, я крикнула встреченной сокурснице, уверенная, что она разделит мою радость: «Ты видишь, они не виноваты, к ним применяли недозволенные средства!» На что получила ответ: «Кто же на себя неправду скажет. Нет, что-то тут было».

Я не оплакивала Сталина: мне было девятнадцать лет, и мои сердечные дела мне были ближе. Да и нежности к деятелям правительства я никогда не испытывала. Мне нравились киногерои, иногда — поэты, например, красивый Блок, и как можно испытывать преданность Сталину, мне было непонятно. Однако возникло ощущение: как жить дальше? Растерянность, ведь он-то был всегда! Плохой или хороший — это не обсуждалось, не осознавалось даже, главное — был, и вдруг место опустело, и страшило, что его займет кто-то неведомый — вот место ощущалось точно, почти физически. Все аппаратные танцы воспринимались с отталкиванием, хотелось даже, чтоб на трибуну взошел кто-то всезнающий и объявил: с такого-то числа начинаем жить при коммунизме (социализме, капитализме) — все равно, только бы камень с плеч.

Стали возвращаться «мертвые» — и это вполне заместило Сталина. Они возвращались, им даже давали какое-то жилье поначалу, и с ними вместе в толпы вошел некий охлаждающий дух сомнения — а так ли Он был хорош? То есть не то что плох, а — так ли все было? Или, может, не совсем? И это для меня вполне подготовило Двадцатый съезд — казалось, я всегда прежде это знала.

Из комсомола меня исключали за все чохом: за пристрастие к западной литературе, за независимые вкусы, за некоторую нечуткость по отношению к некоему товарищу. Исключили со страшными криками в апреле пятьдесят третьего, восстановили — в ЦК ВЛКСМ в Москве — в июле пятьдесят четвертого. Без шума выдали комсомольский билет, без шума комсорг согласился: ну да, я рад, что так вышло. А я заболела неврастенией и поняла даже, что этим буду болеть до конца жизни. А другие, я знала, не выдерживали этих общих собраний, уезжали, все бросив, на край света, только чтоб забыть унижение, жадный рев вечно правого большинства… Страшная штука — этот коллектив, который выстраивается свиньей, чтоб нацелить на тебя, строптивого одиночку, свое острое рыло. И ничего ты тут не поделаешь, потому что — сила коллектива. Наследие Макаренко — эти песни о коллективе. Это не Корчак с его призывом простить воровку Баську не семижды семь раз, а — простить еще и еще. Корчаков у нас нет!

И безработица, которой у нас нет. И походы по всяким роно, где тебя встретят с насмешливым презрением: ищет работу, позор какой! У порядочных людей всегда есть работа!

И вечерняя школа наконец — по блату, только по нему, голубчику, без блата — никуда, нечего и мечтать. Да я и в институт попала по блату, сдав конкурсные экзамены на пятерки и пятерки с плюсами. Пишу это не из хвастовства — упаси Бог, экзамены были легкие и требования простые, напротив, на экзамене по литературе я вообще выглядела как Петя Бачей, которого не хотели слушать. Не в том дело, а в том, что с моими пятерками я оказалась за бортом, зато при объявленном пятерочном приеме у нас на курсе была целая группа, куда набрали публику весьма разношерстную, с четверками и даже тройками, — по блату. И маме пришлось нажать кое-какие пружины, чтоб с моими пятерками меня приняли, — в порядке исключения. Ничуть это меня не удивило. Что жизнь несправедлива, я поняла еще в эвакуации. Мать читала некоторые из своих лекций в местном Большом доме — видимо, поэтому к ней прибежала раскосая девушка и плакала, что калмыков привезли эшелоном, он стоит на вокзале, туда никого не пускают, а их хотят везти в область, известно зачем… Мне было пока неизвестно. Потом тусклоглазый мамин провожатый сидел у нас и скулил, не зажигая света, что он солдат партии, что он привык… он всегда… А все-таки — за что? Одни старики да бабы с ребятишками, за что? Он командовал, да, скажут, что он виноват, он ни слова в ответ, но за что, пусть ему объяснят… Мать молчала… А летом я поехала в область, там мы ходили за ягодами очень далеко, шли почти целый день — и набрели на кое-как закопанные траншеи, где проваливался насыпанный песок. Это были могилы тех калмыков — «одни старики да бабы с ребятишками». Я поделилась своим открытием с мамой — и забыла, все-таки мне еще не исполнилось одиннадцати лет. Но потом всплыло в памяти. И это, и другое.

Я знала про тридцать седьмой, и это тоже было однозначно. Мою мать ведь тоже исключали из партии — ну, значит, они были не правы, и их я ненавидела, что не помешало мне вступить в комсомол, и даже с радостью, а став учителем, я уже точно знала, что в партию не вступлю ни за что и никогда. Раз мать исключали, да и отца тоже таскали. И меня на четвертом курсе вытащили из постели с температурой, потому что отделу кадров до зарезу понадобилось узнать, где проживает мой отец и чем занимается. Не могла я уважать эту власть, хотя еще далеко было до неколебимого убеждения, что правят страной подонки и людоеды.

Вечерняя школа меня поразила. Во-первых, ложью, о которой я все же не подозревала. Когда я, будучи ассистентом на экзамене, привычно пометила все ошибки на полях работ красными чернилами, директор схватилась за голову и накоротке объяснила, что двоек ставить вовсе нельзя и надо все это быстренько переправить. И меня живо выучили, как это делается. Во-вторых, учителя — безграмотные, педагогически беспомощные и, главное, дикарски равнодушные одинаково к своему предмету и к своим ученикам. В-третьих, администрация на всех уровнях: самоуверенность, самодовольство, карьеризм и жестокость по отношению к нижестоящим, жестокое соблюдение сложной, зачастую тайной иерархии.

Уже совсем взрослой я получила доступ в Смольный — и что же? Я увидела там другую жизнь, о которой не подозревала. Другие цены, другие продукты, другое медицинское обслуживание, тупые лица выдающих пропуска и перегородивших путь хорошо кормленных вахтенных. И полная некомпетентность на всех уровнях. Другая жизнь, другие права, другие магазины, другая еда, другое понятие о жизни, где мы, низшие, всё должны, а они, высшие, всё получают. Не какие-то отдельные привилегии, а просто другое жизненное пространство, для достижения которого все делается: строятся райкомы, делаются карьеры, совершаются предательства, докладываются речи, записываются решения, а вовсе не для какого-то там народного счастья. Плевали они на нас, умирающих на больничных койках, выжатых как лимон. И тут я сразу же получила возможность продемонстрировать свою лояльность: меня как передовика-учителя стали приглашать в партию. Сверх разнарядки! Без очереди! И сколько еще надо было потратить сноровки, чтобы увернуться от непрошеной чести! Заодно выдвигали на командные должности, и я смеялась, потому что не только лишена честолюбия, но и исполнена отвращения ко всякой нетворческой деятельности, она для меня исключается. Я работала — не по своей воле — не в одной, а в пяти-шести школах. И всюду администрация меня терпеть не могла, учителя — по-разному, ученики — чаще любили. Из первой школы меня перевели по настоянию директора, из второй и третьей я ушла сама, так как работать там уже было невозможно. В остальных я брала совместительство, потому что мне всегда оставалось меньше всех часов после моих коллег, обеспеченных гораздо лучше и замужних, но зорко охранявших свое благополучие и имевших куда больше часов, чем я.

Печататься я тоже стала почти случайно. Разумеется, писала стихи — кто их не пишет! Но итальянские фильмы, называемые неореалистическими, стали ступенью в моем развитии: я села однажды и с мучениями и кряхтением изложила то, что о них думала. А потом напечатала на машинке и нахально отнесла в редакцию «Звезды». Просто тогда еще ни «Невы», ни «Авроры» не было. Мне оттуда позвонили и пригласили — я так понимаю, чтобы поглядеть на такое чудо. По-моему, Давид Иосифович Золотницкий, который тогда вел всю критику в журнале, получил большое удовольствие, разглядывая нескладную учителку в «менингитке». Он взял и напечатал меня — без исправлений. Не потому, правда, что статья уж такая прекрасная, а потому, что он либерал, — и лентяй. Цифра гонорара повергла моих семейных в шок. Мне даже было велено поехать назад в Дом книги и проверить — то есть сдать лишнее, чтоб не отобрали. Нет пророка в своем отечестве! Но обидело меня не это, а то, что мои подарки (с гонорара!) не произвели впечатления, а мать была просто недовольна. Разумеется, я тут же решила, что схватила славу за хвост. Но так как работала в две смены, проверяла сотни тетрадей и еще таскала ребят на всякие выставки и по субботам занималась с ними бесплатно, то уставала и недосыпала, что удержало меня от графоманства. Золотницкий, видя мое рвение, заказал мне рецензию на книжку Ива Монтана, была такая книжка — «Солнцем полна голова», вполне так себе, но для нас тогда все с Запада было событием. И я с головой погрузилась в работу — стала слушать и переводить пластинки Монтана. Работа была адова, если учесть качество пластинок и патефона. Словом, над рецензией в пять страниц я сидела месяц, да, написав, поняла, что все плохо, разорвала в клочья и принялась сначала. Так я училась, и некому было даже сказать, что у меня получилось, а что нет. И ничего в мире не изменилось оттого, что очередной номер журнала вышел с моей рецензией! Ничего. Тут я пришла в себя и… села писать следующий опус.

Потом я печаталась в газетах и в журналах, работала на телевидении — часто ради денег, но в основном — ради самой работы, потому что мне надо было выкрикнуть то, что я думала, и это оказалось все труднее делать с годами, пока я не догадалась, что статьи можно писать от случая к случаю, а прозу — всегда. Но догадалась я об этом довольно поздно. Правда, моя привычка писать, что дадут, пригодилась при приеме в Союз писателей: там оценили мою «наоборотность» — то, что сначала была критика, а уж после — проза.

То же самое было и в студенческие годы: я обобщала с удовольствием, а копить факты ленилась, была студентка «наоборот», и получила пять с плюсом на экзамене по… истмату, так как рассказывала про фашизм не по учебнику, а по Гансу Фалладе и по Томасу Манну. Это профессора сразило, и он побежал в деканат — рассказывать, какую жемчужину нашел. Там его быстро окоротили, сообщив, что эту жемчужину как раз исключили из доблестных рядов. И мне еще было его жалко, когда он, побитый, вылез бочком-бочком из деканата и поплелся прочь, отворачиваясь от меня.

В тридцать лет, во время очередной вынужденной безработицы, я поняла, что надо бросать школу и переходить на вольные хлеба, а то романа мне не написать. И я бегала делать интервью, писала в газеты, делала искусствоведческие сценарии для телевидения — сначала жила на пятнадцать-двадцать рублей в месяц, потом стала и зарабатывать, но моя няня не верила в вольные хлеба, а она была единственный человек, с которым я считалась, — и я снова вернулась в школу, и снова, разумеется, по блату.

По ее желанию я согласилась на прикрепленчество — то есть на заочную аспирантуру по методике литературы — и сдавала кандидатские (плохо!), и писала совершенно идиотскую диссертацию.

Склад ума у меня ненаучный, над диссертацией я злилась ужасно, словом, это был компромисс чистой воды, и мой научный руководитель с легкой душой предоставил меня собственной судьбе. Одновременно я стала вести практику студентов по литературе — то есть ходила с ними по школам, где им полагалось давать пробные уроки под моим руководством. Это настоящая работа, и трудная, и именно за нее, а не за высосанные из пальца научные труды, надо присуждать ученую степень (уж если так это надо!). Заниматься со студентами все же интересней, чем с учениками, хотя и студенты иной раз поражали дремучестью и полной неприспособленностью к решению чисто филологических задач. Но и тут меня поджидали открытия. Привыкнув к нашему государственному антисемитизму, я, соответственно, привыкла и думать, что преследуют одних евреев, начисто забыв о расстрелянных калмыках, выселенных крымчанах и прочих. И тут увидела, что моих студентов-северян тоже обижают, — они в своей сдержанной манере жаловались, как их дразнят на улице и как их не любят преподаватели, отстраняют от себя, ставят ниже, чем своих, русских. И увидела, как трудно им, приехавшим из-под Тюмени, из тундры и тайги, приживаться в большом городе, где они никому не интересны. И как понятно их желание спрятаться за чужой национальностью: так, дочь коряка и украинки ничтоже сумняшеся писала себя в паспорте русской, а уж коми-зырянин, женившись на ненке, вовсе без всяких записывает своих детей русскими — и это приветствуется.

А с чем мне еще пришлось столкнуться в так называемых творческих организациях! Как редактор художественного телевидения на планерке с пеной у рта возмущался, что за поэт такой — Багрицкий, и подумайте, ведь это — пропаганда порнографии, что он там пишет: контрабандисты везут презервативы! Да у нас и слова-то такого не знают! Почему такое надо тащить на наш ленинградский экран? А цензор, которая вычеркнула выражение «города и веси» на том основании, что ей оно непонятно, — значит, и читатели не поймут. А администрация телевидения: в сценарии о живописи Италии XIV века потребовали убрать слова «ангел», «нимб» и «мадонна» как выражающие религиозную сущность. Никаких ангелов!

И не только ангелов. Машинистка упорно печатала вместо «Тициан» — «Тицман», в коридорах болтались всклокоченные девицы, которых то и дело застаешь в рискованных позах с юнцами в неопрятных свитерах, — казалось, в этом молчаливом стоянии у стен и состоит их служебная функция, а миловидные редактрисы, обнаруживавшие удивительное невежество по части всего, чему их не обучали на факультете журналистики, особенно после того, как редакторов знающих уволили по мановению руки тогдашнего обкома за то, что Солоухин на экране пару раз мягко упрекнул всех за равнодушие к церквам. Уже во времена сравнительно недавние сценарий о Есенине был буквально растерзан за то, что судьба поэта прослеживалась как трагическая, а творчество — как конфликтное по отношению к эпохе. Приговор гласил, что как автор идейно порочного сценария я теряю отныне доступ в ленинградский телецентр, и да будет это наказание в устрашение всем прочим!

Надо сказать, мне нравилось заниматься со студентами. Никто не мешал мне показывать им не только как надо строить урок, но и — что необходимо знать, чтобы подступиться к созданию этого урока. Жаль только, что в качестве почасового преподавателя я получала не более ста пятидесяти часов в год — и соответственно столько же денег, а как я на них проживу, это никого не интересовало. Правда, после мне прибавили часов, и я стала получать двести пятьдесят и даже шестьсот рублей (в год). Просто удивительно, как у нас, в нашей юной прекрасной стране, легко можно загнуться с голоду! Говорят, в странах Запада никто не вмешивается в твои дела, и все же существуют такие службы, которые могут подыскать ту работу, которая тебе так или иначе подходит. Но у нас это невозможно. Зато у нас умеют ободрать работающего человека так, что он еще и должен останется работодателю — у нештатного работника вообще нет прав. Так, для «Вечернего Ленинграда» по заказу заведующей отделом культуры я делала интервью (с Ниной Ургант, Игорем Дмитриевым и другими). Витоль, завотделом, меня еще поторапливала — дескать, эти материалы нам нужны срочно. А они не только не были напечатаны, но я даже не услышала извинения — напротив, от другой редактрисы позднее узнала, что Витоль меня ненавидит. За что? Могу поделиться только догадками. Очевидно, за мою нерасторопность: я честно записывала то, что мне говорили, особенно интересно это сделал художник театра Босулаев, который только что вернулся из Европы. Хотя это и был всего-навсего шестьдесят третий год, Босулаев не стеснялся в выражениях — крыл родную страну почем зря, сравнивая нашу жизнь с румынской (!). А я, млея от наслаждения, записывала. Но и актеры особой лояльности не выказали, а попросту делились своими впечатлениями и соображениями — и я с туповатой добросовестностью это представила. Очевидно, результат был неожиданным и не вписывался в какие-то рамки, и Витоль заподозрила меня в злокозненном подборе высказываний, — уж не знаю. Да разве она одна поступала так!

На телевидении, стараясь мне помочь, со мной подписали договор, где указали сумму оплаты сценария, который предназначался для Интервидения, и юрисконсульт его подписал и визировал. Но и это не помогло! Все равно выплатили ровно половину, да мне и в голову бы не пришло куда-то идти жаловаться: я хорошо знала, что прав никаких не имею. Завкафедрой у нас была милая, знающая, работящая женщина, но и она ни разу не задумалась, как это я могу существовать на шестьсот рублей в год, — а она их получала в месяц, и, могу поклясться, тоже не выглядела миллионершей! Ближе всех на кафедре ко мне стояла секретарша — слава Богу, меня это обстоятельство не обижало. Однажды она вышла ко мне в коридор и пожаловалась в сердцах: «Пишу и пишу за них, сами-то не могут!» — «А почему?» — «А как же они смогут сами писать — у всех ведь церковноприходское!» Признаюсь, ее юмористическая ярость мне понятна: у нее было четверо детей, а зарплата — девяносто рублей, и хотя она брала левую халтуру и делала ее в рабочее время, вряд ли это решало ее проблемы. Мне, бездетной, все же было легче. Но вот преподавательница с кафедры уехала в Америку, и для зава начались черные дни. Ее таскали в служебный корпус, ее вызывали и прорабатывали на партбюро — словом, махали после драки кулаками, как это принято на Руси, и ей это надоело. Она отказалась заведовать дальше, и встал вопрос о новом заве. Его появление как-то совпало с новым качеством института.

Наш институт размещался в десятке старых, еще восемнадцатого века, зданий, находившихся во время моего там обучения в различной стадии старения. Но я-то училась в пятидесятых, а пришла работать в семидесятых — картина разительных перемен становилась все более яркой. Только казовая сторона, то есть служебный корпус, где в солнечных кабинетах размещались великие начальники, — от ректора до кафедры истории КПСС — как-то поддерживалась в парадном состоянии, прочие же, то есть рабочие корпуса являли собой картину разрушения, опустошения и убожества. Облупленные двери, потрескавшиеся потолки, закопченные стены, и апофеоз всего — уборная, единственная на факультете, достойная кисти Гойи! Правда, теперь на Московском вокзале ничуть не лучше, да ведь это дела не меняет. Однажды я пришла — и остановилась в недоумении: все дверные ручки обернуты вонючими мокрыми тряпками. А это, оказывается, так проводится борьба с гепатитом. Ну и, разумеется, держиморды всех видов: от грозных гардеробных до медиков из медпункта, где юных первокурсниц встречали гинекологическим осмотром и державным окриком: «Живешь?!» Помню, меня поразила моя группа: нас пригнали в школу на набережной, где я немедленно простудилась, до того лютый холод стоял в учительской, а мои девочки сообщили, что они тут отогреваются от общежития, — там у них на стенах иней, выше плюс семи в комнатах не бывает. В корпусах не намного теплее и запах клозета, смешанный с хлоркой и грязью. Вот в этой обстановке я и увидела впервые человека неопределенного возраста, который обратил на себя мое внимание очень неакадемической внешностью: на нем красовался бархатный пиджак так называемого гранатового цвета, и жидкие волосы отпущены почти до плеч — точно у студента из богатеньких лодырей; в сочетании с мелкими морщинами и резкими залысинами впечатление получалось странное. Потом я встретила его на выставке Глазунова — он дотошно вглядывался в подписи под шедеврами и аккуратно переносил в солидный блокнот. Это и был наш новый завкафедрой. Про него рассказывали, что кандидатская его была сформулирована как «Эстетическое воспитание учащихся в процессе сельскохозяйственных работ». Свои лекции он нередко прерывал восклицанием: «Ах ты мать родная!» Это богатое междометие, как у Эллочки Щукиной, выражало всю гамму эмоций, от восхищения до порицания и упрека. Он протерпел меня год и уволил. Впрочем, не только меня.

Дела заварились нешуточные, вместо двухмесячной практики в школе студентам оставили на уроки всего месяц, резко сократили количество занятий — не до того стало: одни ковали диссертации, другие зарабатывали в деканате доцентуру, третьи бились, чтоб сместить парторга и посадить нового, — до студентов ли тут! Уже не скрываясь, тащили на кафедры родственников и родственников родственников, а освобождали места старыми испытанными способами, от оговора до скандала на аморальной почве — и это еще работает, с созываниями комиссий и разборами в третейском суде, словом, деятельность по поднятию уровня жизни профессорско-преподавательского состава оживилась до чрезвычайности. Студенты мотались одичалыми табунами, обходили стороной нашего говоруна и, наконец, решились — потребовали убрать его как несостоятельного в своей должности, а он между тем успел выковать докторскую — не без помощи своих подчиненных, впрочем, это делается повсеместно. Так я ушла со своей последней службы — в этом смысле я нетипичное явление в нашем обществе, и это прекрасно сознаю. Стала зарабатывать на жизнь частными уроками.

Одновременно я собрала все, написанное ранее, и снесла в издательство «Советский писатель», где всего через четыре года и вышла моя первая книжка. Мне повезло с редактором: она приложила максимум усилий для ее выхода в свет. И сказала мне, что за семнадцать лет работы это первый случай, когда автор приходит с улицы и из его рукописи получается книга. Обычный путь — иной, но мне как-то никогда не попадались такие пути.

У нас было принято писать, что на Западе нельзя прожить литературным трудом. Нетрудно сосчитать, как обстоит дело у нас: четыре года готовилась моя книжка, еще четыре года до того я писала — а получила за нее в общем около шести тысяч, меньше тысячи в год. И мне еще так сказочно повезло! Правда, за свою новую книгу я получу около восьми тысяч. И это в Ленинграде, а как быть писателю где-нибудь в Кургане или Тамбове, где нет издательства? Говорят, там писатели и не водятся… Став писателем, я приобрела только одно очень ценное право: не ходить в должность. По-прежнему мой труд не находит отклика, и я не знаю, нужен он или нет, — скорее нет.

Так вся моя жизнь и ушла на то, чтобы понять всего одну и очень грустную вещь: что советская власть ненавидит меня и не рада моему появлению на свет, и что все хорошее, что мне известно, существует в этой стране только вопреки пожеланиям и стремлениям людей власти. Тайно или явно, но — всегда вопреки. С малой надеждой на выживание. С оглядкой на постового, на соседа, на соглядатая. Что прекрасное искусство, и добрые начала в человеке, и даже сама природа — все это враждебно нашим властям и по возможности уничтожается ими или подавляется, если уж нельзя раздавить или трансформировать, как трансформировали людскую природу. Ведь теперь нет того народа, перед которым преклонялись Толстой и Достоевский, русские интеллигенты и революционеры! Нету его. И не перед кем ответ держать нам, интеллигентам, страшно далеки мы от народа, которому надо только самое простое, а больше ничего…

Жизнь подходит к концу, а за свою жизнь человек все равно отвечает сам, в какой бы стране он ни родился. И очень жаль, что сделано мало и то, что сделано, удовлетворить не может. И нельзя этот черновик переписать набело, но и отказываться от своих ошибок тоже не стоит. А было их предостаточно. Вот один мой ученик, давно уже взрослый, спросил меня: «А зачем вы пишете? Кому это теперь надо?» А еще один вполне умный человек, узнав, что я не защитила кандидатскую, возмутился: «На что же вы потратили свою жизнь?» Ответить можно только: «Вот — пишу. Не защитила. Не знала, не поняла вовремя». И так без конца. И получится, что, кроме ошибок, я, как советская власть, ничего не совершила. На том, пожалуй, и закончим.

Блудный сын[27]

…Могилу вырыли неглубокую — уж очень лило, но в ответ на упрек землекоп, рыжий детина (все они казались состарившемуся Михкелю огромными и оглушительными), ощерил черную пасть:

— Погоди, господин, тебе отрою такую глубокую — и на Страшный суд не вылезешь! Зря будет трубить ангел в свою трубу.

И Михкель отступился. Все равно не сладить. Будь хоть он не один, а с Виллемом, — прикусил бы поганец свой грязный язык! Ах, очутиться бы поскорей дома, возле горящего камина, запереть дверь, не видеть, не слышать… Спрятаться от потоков воды, от гроба на разрытой мокнущей земле, от багровых рож. Он бы позволил себе, наконец, оплакать друга, которого потерял, — и до сего часа не знал, как страшна потеря…

Старый человек беспокойно ворочается на жалком ложе.

Красное с золотом… Кровь и свет жизни… Ах, как он любил это когда-то! Давно, давно любил это другой человек, не он, нет, нет… Что за люди! Не надо, не трогайте его, оставьте, он не виноват, он же ничего не сделал! Не трогайте кисти, куда вы их уносите? Чем же он станет зарабатывать на хлеб? А ведь у него неисчислимое семейство: нищие на берегу канала, старухи из богадельни, рыночные мальчишки в разноцветных лохмотьях, — все это такой беспомощный люд! Кто же позаботится о них, господа хорошие, если у него заберут кисти? Он взял их под свою руку, вот только не припомнить, когда.

Ну да сделай же что-нибудь, вступись, не молчи, Ты, Всеблагой, я же знаю Твой голос, так пусти его в ход, самое время! Это ведь всё Твои твари, так паси же их! Знаю я Твой гром небесный, Твой шепот в ветвях масличных, Твой ропот в дальних долах… За что они мучают меня? Да вмешайся же, помоги! Разве я тревожил Тебя просьбами, разве склонял Ты ко мне свой слух?.. Да верните же мне мои кисти, ну видите, я на коленях ползаю, ну да, я старик, так пожалейте мою старость. Я не о многом прошу — дайте мне трудиться для моих недужных и обремененных, это моя доля…

Ох, тяжкие сны посылаешь Ты, — бормочет старик, отирает тыльной стороной ладони слюни с подбородка, ворочается на свалявшемся сеннике. — Все испытуешь меня, все Тебе мало. Ну, забавляйся, забавляйся. Твоя воля.

Ставни пропускают в комнату — правду сказать, просто захламленный чердак — полосу неяркого света, и сенная труха вяло пляшет в нем. Старик кряхтя садится, деревянно вытянув распухшие ноги в сползших чулках. Без чулок спать холодно, а эти — дыра на дыре, но все-таки… Да и кто напомнит ему снять их перед сном? Он заползает под ветхую перину глубокой ночью, когда больше не может всматриваться воспаленными глазами в работу. Кто напомнит ему, чтоб поел, чтоб ополоснул руки? Пора уж ему самому справляться со своими делами, не маленький. И дряблый рот растягивает беззубая улыбка. Он глядит на свою подрагивающую ногу, сует ее в башмак и ерзает на тюфяке в попытках дотянуться до другого.

И снова этот сон — судебные приставы выносят кресло Саскии и колыбель Титуса, тащат на доске его кисти, сваленные в кучу, отличные кисти из крепкого, из гибкого меха, мастер ладил их специально для него. Жалко было кистей во сне, сердце щемило! Он слабо растирает рукою грудь, трет, согревается, но думает уже о другом. Было что-то и хорошее в этом сне! Красное с золотом, вот что! Звучание красок отзывается в нем: появляется блеск в старческих глазах, щеки делаются упругими. Да, он от рождения знал, что он — царь из царей земных, и эти торжественные, эти драгоценные цвета были его скипетром и державой. Сокровища шли потоком через его руки, и он желал осыпа́ть ими, он желал дарить милости. Он царственно попирал закон бытия: что все данное нам в свой черед уходит от нас, — нет, он усиливался увековечить их всех, любимых им навеки. Юная жена с недоверчивыми глазами, и отчаявшийся Урия, и перепуганный Ионафан, и многие, многие, — они должны были жить под его кистью всегда, более живые, чем там, среди людей. Ах, как он любил их всех, кого мог запечатлеть! Они все его родня, разве ж не так?

Что ему отцово наследство? Отец свято веровал, что от мельника родится мельник, и не соглашался до конца своих дней, будто может быть жребий слаще, чем ворошить зерно и завязывать мешки с теплой мукой. Отец был — белое и серое, но белое не светилось, а серое угрожало. У отца были хваткие руки и глубокий кошелек, но его глаза не вмещали обилия царских владений: тихих заводей и шумных сборищ живописцев, церковных приделов и скромной кухни бюргера, золотого потока женских волос и пронизанной солнцем весенней листвы, пастбищ и ристалищ, всей кутерьмы и тишины видимого мира. Ах, как богат мир! Красное с золотом! Какая радость сердцу наваленные грудами шелка, испанские бокалы, оловянные и медные блюда, тканые скатерти, столовое серебро, тяжелое, словно кованое, — и туда же подвески и ожерелья для Саскии, все туда же! Он призывал Саскию, она откликалась ему с лестницы — иду, иду, и, пальчиками подымая юбки, шагала среди шелков, среди еще не оплаченных кубков, подкидывая носками башмаков что попало под ноги, и смеялась, смеялась, его курносая, его пухлощекая, его возлюбленная жена!

Старик подымается и идет вниз, пошатываясь, то и дело останавливается, потому что его бьет кашель, застарелый кашель незалеченной простуды. Ощупью находит дверь в кухню. Едва ли он помнит сейчас, что остался среди чужих людей, купивших дом после смерти Титуса. Нет, он не хочет есть, спасибо, вот согреться бы…

— Нет дров, — с сердцем бросает простоволосая женщина (разве бы он позволил служанке шляться без чепца, что за бесстыдница!), — и возить некому, вы ведь не позаботились, чтоб в ваш дом завозили дрова, а уголь стоит дорого, я сегодня уже топила. Придется уж вам довольствоваться тем, что есть!

Она ходит, и жужжит, и тратит сердечное раздражение понапрасну: старик уже не слышит ее, он уже рвется от стола к работе, — а то вдруг забудется то, что ему привиделось на стене кухни между полкой и развешенными сковородами. Это было лицо торговца хворостом — один глаз затянут бельмом, а другой, живой, сжигают едкие слезы и скатываются по острой скуле, по коричневой, пустой коже. Женщина ворча приносит миску с дымящейся жидкостью и швыряет ее на стол, швыряет ложку и хлеб, и старик, давясь, проливая на грудь, торопится: это лицо ему нужно, не забыть бы, не упустить, как он молча открывал рот, смотрел — и ни слова.

— …скажут, что плохая хозяйка, что не слежу за порядком в доме, чего доброго — найдутся люди! — попрекнут, мол, старика обидела, а я чем виновата, раз вы…

А он, обретя необычайную легкость, уже бежит в мастерскую, там уже светло, достаточно светло для работы, для работы, для работы! Он настоял на том, чтобы сняли ставни, зачем ему ставни, ему нужен свет, золотые трубы, пусть трубят, пусть зовут, зовут к работе и жизни. Свет! Он виден лишь тому, кто проник в таинственные области тьмы и обжился в них, в своих заповедных владениях, среди клубящегося тумана и затейливых витков сумерек. Многое скрыто в потаенных глубинах мрака. Кто знает, что свет повенчан со тьмой навечно? Свет! Его тугие, скручивающиеся потоки, его зеленые моря, его золотые свитки. А бархатные бездны тьмы, с ее прихотливыми лагунами, с шелковистыми поверхностями и коварными пропастями!

Слепые верят, будто тьма черна, а она не черна, ее коричневые и кровавые подбои извиваются, дымятся, переплетаются, но чтобы увидеть все это, надо отрешиться от убеждения, будто темнота — неподвижна. Надо освободить свои глаза — пусть глядят непредубежденно и чисто, только что родившись, — и тогда увидят! Увидят, как свет исходит от замерзшей дорожной грязи под вечер, когда последний путник спешит убраться под крышу, а солнце падает за горизонт. Как корона света восходит над трясиной в розовых и зеленых лучах. Не один солнечный свет изливается на нас, Все живое лучится и застенчиво сияет, покуда живо. Дело зрячего — не пренебречь самым бледным излучением.

Женщина снует по кухне, по своему царству, моет, скребет, оттирает, начищает, да еще бормочет под нос по старой привычке к одиночеству. Слова текут из нее безотчетно и естественно, как тепло от ее большого, разогретого мускульным напряжением тела. Тут старик неправ: от этой жадно живущей плоти нет света, но речь ей дана. И речь течет. Наконец она избавилась от старика, он ведь полоумный, знай малюет свои махины, запретить бы надо это, вон сколько добра переводит. Послушайся ее муж, ни за что бы не взял этот дом на условии приглядывать за чужим нищебродом, полоумным к тому же. Кабы ее муж был человеком, так и она не хуже других ходила бы в шелках и золоте и пахло бы от нее заморскими притираниями. Кто знает, может, и приглянулась бы какому важному господину… А так она, кроме зелени, похлебки да рыбы, ничего и не видит от зари до зари. Спасибо, в нынешнем году рыбный рынок на славу, идешь по рядам, а тебя со всех сторон заманивают, и всё свежатина, точно за монастырским столом. Только и думаешь, как бы не дать маху. Да и большие господа без рыбы не живут, и настоящие художники рисуют настоящие, красивые картины: серебряный тунец, лохань с водой, льняная скатерть, ваза с цветами — вся красота, какая только есть в жизни. Такие картины, она видала, оправляют в тяжелые золоченые рамы и вешают на стены в хороших домах.

А этот что малюет! Срам, просто срам. Стыда нет — таскается к евреям в гетто, рисует их, словно мало есть честных христиан с честными христианскими лицами по образу и подобию Божию! Евреи все колдуны, и сглазить могут, и порчу навести, они и галдят-то не по-нашему, — да разве ж добрый христианин знается с этим бесовским племенем? Правда, может это они и навели порчу, что он такой несмышленый, вроде младенца?

Ах, кабы ей все те деньги, какие, сказывают, проплыли через его дырявые руки и разошлись по карманам ростовщиков, вот уж она потешила бы душу! Ах, как бы не спеша прошлась бы она по улице снизу вверх в плаще с меховой оторочкой, в мягких кожаных башмаках, в бархатном платье поверх сборчатой рубашки, а уж шляпу выбрала бы — вся бы улица на нее глазела! Моды она знает не хуже чванных богачек, взять хоть невестку старика, — до чего задирала свой толстый нос, а где она теперь?

И Титус все кашлял-кашлял, ведь совсем был молодой. Нет, это и в самом деле, наверно, порча, должно быть, это старику за его грехи — пережить собственного сына. Змея была невестка, сущая змея, вот и в глаза не глядела, — а где она теперь? То-то. Сам-то Титус скромный, аккуратно ходил в храм Божий, не чета отцу, — того-то из дому не выманишь, все бы мазал и мазал. И все еще скрипит! Они, когда покупали дом, надеялись — вот-вот его Бог приберет, а не тут-то было! И чем жив-то, не ест почти. А и той провизии жаль — ну точно как в яму кидаешь. Совсем негодящий человечишко! И болтают еще, будто женат был на дочке бургомистра, — врут, небось, кто ж за такого отдаст? Правда, заходил приличный гражданин, перчатки за поясом, да вот еще — пускать не весть кого, она и захлопнула дверь, не такие времена, чтоб с улицы пускать. Да и кому он может понадобиться, полоумный?

Зола, которой она начищала печку, собрана в совок, женщина распрямляет спину, обводит взглядом свои владения: все на месте, все блестит. Несмелый январский луч пробирается в узкое окно и дрожит на медной ручке сковороды. Луч этот — редкий гость, окно прорезано как раз для того, чтоб как можно дольше не зажигать свечу. Дом еще не стар, и перекрытия крепкие, но ей все равно кажется, что она слышит ненавистное бессмысленное топтанье художника вокруг станка, и она мстительно сжимает свой рот, широкий рот, приспособленный для жранья, для болтовни и для ядовитой брани.

Похоронные дроги тащились не торопясь, как и приличествует похоронным дрогам, и Михкель не оглядывался. Он знал, что его никто не догоняет, хоть в городе и известно. что старый живописец скончался. Михкель с трудом передвигал ноги: лощеные кварталы остались позади, а здесь месишь грязь, на каждом башмаке по гире. Вот еще дождя бы не было. Вчера с моря задуло, ночью подморозило, и все же под ногами так и чавкает, да и кобыла чахлая, — все одно к одному. Отцы города могли бы уж оказать последнюю честь, да станут ли они себя беспокоить! А вот если припустит дождь, плохо будет. Но он уже понемногу моросил, холодил спину, проникая за воротник, и грязь сделалась вовсе непроходима. Михкель ухватился за стенку дрог, подтянулся кряхтя и сел. Возчик оживился, замахнулся кнутом, каурая засеменила, являя полную готовность помчать рысью, и ворота кладбища вдруг проявились за сеткой дождя.

…Давно, еще в тучные года, получил он тот заказ. Заказ на похождения блудного сына, заказ богатый, и цеховые мастера, заказчики, сами не дураки выпить и позабавиться, намекали да разъясняли, для какого помещения картина, едва до него дошло. В тусклых их глазах во время переговоров то и дело проскакивали желтые огоньки грешного веселья, сурово возбраняемого госпожой нашей церковью. Ну да как ни запрещай, природа человеческая себя окажет, он-то никогда не видал истинного греха в веселье. И те, кто поджимает бледные губы, обливая презрением невинные чужие забавы, — разве они избавлены от слабостей рода человеческого? Напротив, обличители с указующими перстами, гонители порока, — какими злобными морщинами прорезаны их втянутые щеки, какой завистливый огонь таится на дне их глаз! Ковы и запреты, немилосердные властители и бессердечные судьи — дурная это защита от сетей дьявола.

Великий мастер был Брейгель, вот на его полотне и представлены слуги царя Ирода в стальных шлемах испанских солдат. Ломали кости в пыточном колесе, насиловали плоскую голландскую землю бесчеловечные рейтары, и стонали стоном благодатный Брабант, зеленая Фрисландия, изобильная Фландрия. Слуги ада — испанцы, потому что Брейгель видел это зло прямо перед собой, вот он и рисовал то, что видел. У него был прямой взгляд художника.

А святоши запускают глаза женщинам за пазуху и соседу в карман, чтобы оправдать собственную злобу. Сусанна и старцы! Невинность всегда безоружна перед насилием, и копейщик сильнее крестьянина, а рейтару вольготней, чем пехотинцу… Но это не вся правда! И рыбак, и гончар, и живописец, и плотник — всяк на свой манер умножает то добро, что рассеяно в мире. И если ты живописуешь Сусанну милой и доброй девушкой, а старцев — с их заостренными пальцами лжецов и темными лицами, точно позеленелая монета, то зритель невольно радуется круглому личику Сусанны и отвращает свое сердце от козней клеветников.

Так уж случилось, что все речи, которые он хотел сказать, написаны кистью на холсте и иглой на бумаге, — это его ремесло, это и его язык, им скажется его душа, которая скоро, скоро вернется к своему Творцу. Но не совсем такой, какой вышла из его рук, вот тут он готов побиться об заклад. Не совсем такой! И не то чтобы он воображал, будто душа его способна покрыться морщинами или поседеть. Нет — но сам он изменил ее за эти годы, уж он катал ее, и валял, и мял так и этак, и все ради того, чтобы проникнуть в тайны бытия! Ибо отроду-то она была не очень поворотлива, не больно умела ужиматься, изгибаться и становиться вовсе невидимой, чтобы просочиться в тайное тайных, преодолеть пределы видимого и оказаться там, внутри. Он заострил свою душу и научил ее летать — это было условием его мастерства, а ради достижений в своем деле он и не то бы сделал, видит Бог!

Но не он один учил душу, ему помогали. Саския, спасибо ей, сделала так много для его души, — ведь мужчина, познающий женскую любовь, это воск над огнем! В пунцовой шляпе и в головной повязке, в тяжелом ожерелье и в полотняной рубахе, среди плодов и цветов или сидящей в резном кресле — она служила ему моделью без конца, и в городе стали болтать, будто бы его горячие краски выпили всю кровь из ее доброго тела, вот-де почему молодая жена живописца чахнет и увядает. Словно бы он трудился не во славу ее!

Да и не мог же он, в конце концов, не хвататься за кисть, едва сквозь ставни пробивался первый робкий свет, и не выпускать ее из рук, покуда все предметы не подергивались пеплом сумерек. Не мог! Не мог! У всякого ремесла свой счет времени. Пекарь на ногах с середины ночи, чтоб к утру важные, надутые хлебы пыхтели на доске и хозяйки уносили их домой в корзинках, прикрытых полотном. Вышивальщица встает до света, чтобы не упустить нисколько от летнего дня. Сколько видел он таких, что ослепли над своими еле видными глазу иглами! А он еще, благодарение Господу, не утратил зрения, — значит, вперед!

Ах, Саския! Праздник жизни — вот чем были годы с нею. Радужные дни сменяли один другой, они лились и пенились неостановимо, точно молодое светлое вино. Да разве ж он мог подумать, что источник иссякнет! В те времена он держал на кончике кисти само солнечное сияние — разве многим это дано? Попробовал бы старый ван Эйленбург не отдать ему Саскию! Да он бы унес ее на руках! Он мог тогда — все. Ни в чем ему не было преграды. Когда знаешь так мало — не страшишься… Он и подумать не мог, чтобы судьба ему не подчинилась. Ах, как скоро убежали воды той светлой реки! Самое русло ее высохло в день смерти Саскии. Он рыдал, а картины их счастья ранили снова и снова зрение его души: вот они забавляются под своим балдахином, вот звучит сиповатый ее голосок, вот она прохаживается, примеряя новое платье цвета травы, а вот она на помосте, перед ним и его кистью как на троне — вечная королева в его королевстве, среди семи цветов радуги… И каждая новая картина исторгала из его груди новый взрыв плача. Ведь до того черного дня он не представлял себе, что останется когда-нибудь один, без своей милой жены… И хнычущий Титус ничуть не примирял его с потерей, он чувствовал себя так, словно у него отрубили руки и он остался немым навеки…

Саския ушла от него в поля, откуда нет возврата, — он твердил себе это, и все же среди ночи, не совсем сонный и не вовсе бодрствующий, он зажег свечу и принялся разрывать простыни слева от себя — ему почудилось ее сонное дыхание рядом, усыпляющее, отгоняющее полуночных духов, охраняющее дыхание… Теперь она ушла от него уже так далеко, что встреча — он понимает это — невозможна. Да и между ними встало уже столько теней! Нет, то была неповторимая пора — молодость, ее не воротишь.

Красное с золотом! Пунцовое и золотое, струящийся ток, неостывающий ток жизни, кровь и свет, — о как любил он все это! Не вернешь.

Время. Чем больше его осталось у тебя за плечами, тем стремительнее оно протекает сквозь тебя: сквозь вены, сквозь сердце, сквозь неподкупные глаза. Это только так говорится: неподкупное зрение, а как часто глаза застилал туман — слезы, счастье — и ты упускал время то ли на восхищение и восторг, то ли на бездонную скорбь. Ты отнимал время у своих творений, и они застывали у стены, ученые, старухи, поэты — застывали в гордом отречении, и на их еще не оживших устах юродила улыбка уязвленного самолюбия. Ты оскорблял их своим небрежением, но еще стократ ты оскорблял свое божество — работу! Время. Его уже почти нет, а сколько его было! Горы! Груды! Солнечные часы, водяные часы, песочные часы! Цветочные часы. Никогда не интересовался он этими ухищрениями. Радовались: удалось изловить время и заключить его в рюмке песочных часов. Какое самообольщение! В песочных часах есть лишь то, что люди туда насыпали, — песок. А минуты резвятся на воле! И одни из них порхают легкими мотыльками, а другие едва ковыляют — у них на ногах тяжелые гири. И никто не властен изменить это и, Боже упаси! — управлять этим. И никак не возьмут в толк, что время — одна из великих загадок Господа, где ж ее одолеть неверным и шатающимся человеческим разумом?

Он-то, видать, не ко двору своему времени. Своей бесшабашной юностью он было расшевелил земляков, и их тяжелую ленивую кровь будоражили его полотна, ударяли им в толстые лбы его кровь и его вино… То время утекло, и русло пересохло, и нынешнему времени он не нужен. Эти новые люди народились вместе с Титусом, а теперь и Титус ушел, оставил его совсем, совсем одного… Сначала дитя цепляется за твою сильную руку, и ты держишь его крепко, чтоб не упал, после ты наставляешь и учишь, не зная хорошенько, попало ли зерно в добрую почву, а там, глядишь, он умчался прочь, и уж не ты ему, а он тебе нужен, чтоб было тебе за чью руку держаться, когда настанет твой черед… За горячую, за крепкую руку твоего сына, этого зрелого мужа… Нет, никуда не годится, это не рукав, а просто тряпка, видно, он уже разучивается своему ремеслу. Фу, как стыдно, какая гадость! Рука просто никуда, нет, надо все переписать. Да и сапог почитай что пустой, ведь если его отпустить, он расстелется по земле.

Красное и золотое… Со временем они претворялись в коричневое и желтое. Уж не писал он шитых золотом одежд, не писал плотских утех и женщин, едва покинувших ложе греха. Все это ушло. Да неужели это он был, он, что дрожал крупной дрожью и держался за край балдахина, боясь выпустить его из рук? Он, что умер в объятиях Дентье? Или ее иначе звали? Она была вдовушка, он запомнил лишь блестящий от чистоты лоб и изобилие ее пышно цветущей плоти — его прямо-таки на огне поджаривало, когда он ее видел! Он догадывался, что она много старше, да и кто тогда не был старше его, да и что ему было до ее лет? Ничто не могло умерить его жажду. И увидя ее открывшееся для него тело, он умер. Просто перестал быть, пошел ко дну, захлестнутый раскаленными волнами желания! Так, может, Господь во благости своей и пошлет ему такую сладостную смерть, как та, первая! Ах, старый лукавец! Чего захотел!

…Та вдовушка обошлась с ним ласково как только возможно, не торопила его, не смеялась над ним, она была опытна и добросердечна. И все же ее удивил парнишка, что сомлел в любовной постели, и больше она не допустила его до себя. Ах, в юности все быстро: и любовь, и забвенье, и помыслить не можешь, что все радости, все пронзительные наслаждения ты брал в долг и еще настанет час расплаты. Да и разве ж он боялся долгов! Золотые так и текли сквозь его карманы. Тесть корил его, что он не знает цены деньгам, тесть учил его мудрости. А он хохотал: да ведь их на то и чеканят, чтоб не задерживались, чтоб не прилипали к ладони, чтоб звенели веселей! Саския хмурила светлые брови, Саския не перечила, Саския так жила с ним рядом, чтоб ему было легко и покойно… Хотя ведь она и рыдала, и швыряла об пол новую посуду из фаянса, такого дорогого, сердилась, что слишком много учеников, ревновала его к новой няньке Титуса (какая хоть та была, и не вспомнить, убей Бог), бранилась, побледнев от злобы, когда он привел нищего в дом, а тот заразил Титуса лихорадкой… Нет, она была не ангел, она была женщина из плоти и крови, но посмотрел бы он на здорового сильного мужчину, который бы пожелал взять в жены ангела! Тьфу! Снова он грешит — не словом, так мыслью, ведь каков он — но такого его Саския и любила… И он, верно, любил ее, раз уже тогда понял: не получается! Бессчетно раз он писал ее, и, надо думать, из всех этих полотен можно сложить ее подобие, — но он-то знает: ни разу не удалось ему удержать на полотне ее живую прелесть!

Невоплощение. Пропасть между живым образом, с одной стороны, и работой — с другой. Невоплощение! А тогда — зачем было все? Его гордыня — теперь уж можно в этом признаться, а она одна его ласкала все эти годы, она одна помогала высоко носить голову. Голову, на которую столько свалилось нечестия. Тогда — зачем его гордыня, и его вера в себя, и эти годы труда, и споры, и надежды, что вот-вот, еще чуть-чуть старания — и мир поймет его, и откроет ему объятия… Нет. Мир забыл его. И неизвестно, а может, по заслугам… И ведь уже так близко твое исчезновение…

Жизнь, как река над брошенным голышом, сомкнется над твоею головой — и все. И с тобой пойдет на дно все, чем ты был полон. Весь этот хоровод лиц, мягких, нежных женских — и заостренных, грубых мужских, весь карнавал канет с тобой во тьму — как жаль! А величественные праотцы рода человеческого, те, кто упомянут в Священном писании, — в любой толпе он распознавал их мощные лица, их царственную походку, — кто вместо тебя отыщет их среди торговцев рыбой и сборщиков налогов? С этого началось: людям наскучило смотреть на царей и волхвов, рыгающие после сытного обеда магистраты желали любоваться собственными багровыми физиономиями, а не гордыми и мудрыми старцами из Священной книги; с презрением отворачивались от царя Давида и требовали выписывать каждую волосинку на меховой шубе жены пивного короля. Их сытые, их тугие, их подбитые жиром рожи — что проку в них для высокого ремесла живописца?

Евреи из гетто тоже бывают и сытыми, и по-глупому довольными, — такова, видать, природа несовершенного создания Господня. И лица у них случаются толстые и дряблые, точно маски из тряпок. Но в прорези масок смотрят — глаза, и в глазах теплится вечная скорбь, и печаль, и неукрощенная гордость. И таких он видал, но предпочитал иных — книгочиев, поэтов, читавших нараспев свои стихи темного смысла, и проходивших мимо тесноты и нечистоты будничного существования с тем же невниманием, с каким минует прохожий кучу нечистот, торопясь в дом пиршества. А их пиршеством была не обильная пища, не вино, не золотые монеты и не почести и отличия, — их пиршеством были думы. Хотя никто лучше них не знал, что судьба человека смертного всюду одна, и Господь не отличит их за их рвение в науках и искусствах, так же опустят их в узкую могилку маленького кладбища, так же наспех отпоют, и память сгинет. Но у их женщин, даже самых крикливых, был влажный и горестный взгляд, который ласкал тебя и жалел, и как легко он находил среди них Руфь и Рахиль, и доброго самаритянина, и гордого царя!

Горячий и сухой воздух пустыни еще обволакивал их одежды, и их терпение всегда было — Знанием, а их плач отзванивал плачем на реках Вавилонских. Память шла за ними по пятам, Память о героях, мучениках и скитаниях, они несли ее с собой из Испании, и не оставляли в Нидерландах, она оставалась их главным имуществом, с которым они никак не соглашались расстаться, когда гонители осыпали их насмешками и камнями, и в новую страну уносили свои Скрижали, нередко бросив все более насущное. Он, как мог, рисовал тень этой Памяти на их лицах, даже самых юных, а сограждане косились на него и поджимали губы при виде его ветхозаветных вельмож — уж слишком они напоминали своих родичей из гетто.

Сограждане не очень-то ценят Память. А в этих людях из гетто его завораживала двойственность: их сороки-жены могли часами скандалить, вздымая к небу смуглые кулаки, и голосить, и визжать из-за синяка под скулой у первенца, из-за сальной тряпки, из-за ложки смальца. Их нищие лавочники, их портняжки-латальщики копошились в своих темных норах; словом, люди как люди, не лучше и не хуже любого жителя города. Но вот наступала суббота и смывала с их лиц пыль мелочной суеты, и выпуклые лбы склонялись задумчиво, озаренные колеблющимся светом семисвечников, и в усталых воспаленных глазах загорался мягкий упорный свет надежды, морщины, проложенные горькими заботами, разглаживались. Эти люди ухитрялись любить свою не виданную родину здесь, среди голландских болот, они были принижены — и неистребимо горды, они были задавлены нуждой — и необозримо богаты мудростью праотцев и мудростью скорби.

Офицерам муниципальной гвардии кажется, что мужество живет в носах их сапог, в перьях шляп и шелковых перевязях, но они ошибаются, эти розовощекие пивопийцы, они ошибаются! Было время, он и сам делил их разгульные ночи, писал их пакляные локоны — надоело! Ему еще тогда наскучило вглядываться в их гладкие лица, когда пришлось писать очередной групповой портрет. Уж он поместил туда и штандарт, и барабан, — ничего не помогало, и он дал себе волю: раздвинул их спесивые ляжки, да и усадил прямо посередине полотна рыжую девчушку с круглым веселым личиком, словно так и надо. А служанка, войдя в мастерскую звать его к обеду, завопила:

— Вот это да! Это ж хозяйка!

— Что ты мелешь, дуреха! Где ты ее нашла?

— Так вот же! Вот!

И Михкель, которого он допустил поглядеть на незаконченное полотно, несмело заметил:

— Не припомню Саскию столь юной, а не разгневаются твои заказчики? Всю жизнь его волновали чужие мнения, этого робкого друга. Да и другие узнавали Саскию в рыжей девочке, и, может, они были правы. Он так хотел отдохнуть от надутых, пустых рож, что не задумываясь написал лицо, которое всегда давало ему этот отдых — отдых от наступающей со всех сторон тупой, сытой, безмозглой враждебности… Наверно, так оно и было. Да и не раз так случалось: ему казалось, он думал лишь о размещении фигур в плоскости, там прибавлял, тут притенял, а зрители узнавали знакомые лица и ликовали…

Трудно угадать, что порадует, а что может нанести рану человеку. Вот ведь тот священник из гетто — ни за что не желал позволить себя рисовать, так что он даже подумал сначала — тот его не понял. Говорят-то они в гетто чаще на ладино, чем на добром голландском, а еще чаще — устраивают кашу из двух языков. Ох как долго он бился, и унижался, и спорил. Они ведь стоят на своем: один Бог — творец, и грешно брать на себя его работу или сотворять себе кумиров, грешно переносить на холст тот облик, какой дан тебе Господом при рождении. А тот старый служитель Бога особенно яростно упирался, и тем сильнее его разбирала жажда написать этот суровый и жесткий рот, этот неуступчивый взгляд и эти набрякшие, властные руки. Зато и получилось! В тот раз — кисть сама ходила. Ему это лицо открылось до самого дна, он едва успевал, потому что с каждым мазком оно говорило все откровеннее, это лицо, оно уже не могло сохранить свои тайны, и сам дух, свободный, гордый, проникнутый горечью и скорбью, но несломленный — глядел из каждой морщины, светился между набухших век, исходил из увядших губ старика! Он поймал, он вызвал на холст душу — кто знает, бессмертную ли, но бесконечно драгоценную, он победил! А не каждый раз дается победа, и ничем, бывает, не выманишь душу упрямой ли крестьянки, надутого бюргера, Бог их знает, никогда не любил он заказные работы, вот теперь он свободен от заказов… Священник и смотреть не хотел на то, что получилось, и друг художника Бен Иорах его пристыдил:

— Человек вложил свой труд, это недешево стоит, поверь, рабби!

Да, счастливо ему работалось тогда, какая шла удача! Незамутненный свет тех лет, как быстро его пригасили немощи, утраты и заботы…

…Михкель повесил промокший камзол перед устьем камина, и тяжелый пахучий пар повалил от раскисшей ткани. Внесли горячую похлебку, Михкель черпал, хлебал, громко глотал, торопился — согреть желудок. Но вот тепло разлилось по телу, он откинулся на спинку стула, расставил ноги, пошевелил пальцами, — тяжесть, давившая на его плечи с тех пор, как друг больше не вставал на своем чердаке, — тяжесть эта словно бы отпустила. Он ковырял в зубах длинной щепочкой и бессмысленно глядел на решетку камина. Однако мысли неповоротливо громоздились в его квадратной голове, и были они плохой приправой к ужину. Вот судьба человека! Бывало, его друг, молодой гуляка, принимал в своем доме важных господ, няньки кидались утереть задницу его сыну, а его картины украшали стены в самых лучших домах города. Разве что слепой не снимал перед ним шляпу, а что теперь? Они знали друг друга с малолетства, и вот Михкель здесь — один, и что проку, что ноги его исправно топчут землю, а глаза видят и вдаль, и поблизости? Что проку? Сколько бы еще дней ни судил ему Всевышний, дни эти будут сирыми и неприглядными. Друг его знал какой-то секрет, позволявший ему оставаться тем же в нужде и одиночестве, каким он был в славе и почете, а вот он, Михкель, этого не умеет.

Он, Михкель, думал, что человеку нужна крыша над головой, и сытный обед в печи, и лишний золотой в кармане, и добрая жена, — и все это у него было, а друг лишился всего, но вот сейчас и он, пожалуй, не скажет с уверенностью: я жил лучше! Потому что все это осталось при нем, но чего-то не хватает, и нет ему покоя…

…Ну да, друг его разорился и впал в нищету и безвестность, люди говорят, всему виной гордыня. Говорят, живописцев слишком много, и у тех, кто похитрее, есть умение потрафить — вот у них и каменные дома, и сами они не ходят пешком. Но ведь есть и другие! Он слышал, что тот пьянчужка платил за угол в трактире своими картинками, но хозяину это надоело, и он выгнал бесштанного постояльца… Да, друг его из гордости не желал понять очевидное: что работа — товар, а товар надобно продать, не то ноги протянешь. Товар надо продать, вот торговец и хвалит его в полный голос, будь то копра, лимоны или штуки сукна. Но ведь и покупателю, будь он хоть распоследний дурень, надо потрафить, не то плюнет и уйдет туда, где с ним поласковее обходятся. А Художник вот именно не хотел потрафлять, он считал, что если его товар наилучший (пусть так!), то это и на расстоянии в глаза бьет. А кто же его разберет — лучший или не лучший? Да покупатель и похуже возьмет — в той лавке, где хозяин поизворотливее.

Да. Кому теперь дело до того, рисовал он хуже или лучше других? Теперь всему конец, его имя забыли прежде, чем схоронили. Дождь поливает старое кладбище и свежий холмик у изгороди, тучи лежат над всей плоской равниной, и нет им конца…

В былые годы как много было всего в его жизни: женщин, и друзей, и красивых вещей, и намерений, и путешествий. А сейчас круг жизни так сузился, что стал не шире силка возле его ослабевших ног. Этот силок его поймал и уж не выпустит до самого конца. А в тот год он отправился в Брюгге (они там говорят так смешно: Брюж) — в монастырь, и на него косились, чо он знается с еретиками, с идолопоклонниками, словно Богу не все равно, для кого мазилка напишет тайную вечерю. А в Брюгге впервые за много лет выпал снег, и ему пришлось замотать ноги суконными полосами, как это делают крестьяне, и простец-монашек не желал его впустить к настоятелю. Он же до того промерз, что слезы сами катились из глаз, и отец-настоятель потчевал его гретым вином и с большим пониманием толковал о марсале…

Вот бы узнать, цела ли та его тайная вечеря! Тамошние братья, как он мог смекнуть, и цены не знали своим сокровищам. Хоть взять алтарный образ, а складень, а страсти Господни! За то, чтоб повидать тот складень, не жалко было бы и пешком дойти до Брюгге. Старые мастера не позволяли себе ни один мазок положить не подумавши. Кисточки у них самые тонкие, а краски растерты так, как теперь уж и забыли тереть, куда там! Нет, все-таки зря он затенил туфлю, получается прямо провал, надо высветлить.

Да, таких мастеров, как в той обители, теперь уж нет, а все-таки о людях они знали мало. Почти ничего. Они до тонкости изображали плотскую оболочку, но о бессмертной душе и не подозревали. Должно быть, им было бы смешно, что он вот не успокоился, пока не написал своенравную и властную натуру священника из гетто, они бы решили, что он тронулся в уме, раз ищет чего-то, чего нельзя увидеть. Точно, как старина Михкель упрекал его:

— Ты ведь умеешь писать и блеск шелковых тканей, и сверкание дорогого стекла, и румяные женские щеки на соблазн мужам, — зачем только тебе эти старухи, кому нужны их впалые рты и унылые взоры? Что ты ищешь в скрюченных пальцах и сгорбленных спинах? Какая там может найтись услада для взгляда? Разве ж почтенный господин повесит у себя в гостиной над спинетом, где дамы в юбках необъятной ширины, где тонконогие стулья из дерева заморской породы, — разве ж место там твоим убогим старикам? От них по спине мороз, да мысли приходят невеселые, — кому это по нраву? Теперь люди хотят насладиться своим богатством да успехом, а для благонравных нищих налажены приюты и богадельни, — зачем напоминать о неустройстве жизни, когда человек достиг всего? Ты точно в укор вместо рыцарей в доспехах нарисовал каких-то дикарей или разбойников с большой дороги — кому ж охота признавать в них своих достославных предков, если б даже так оно и было? Что за странная прихоть? Люди болтают — ты предался ведовству, из твоего окна по ночам будто бы несутся странные стоны и мерцает зеленый огонь…

Вот таков старый Михкель! Он что-то начал объяснять ему, размахивая руками, а приятель глядел с усмешкой, сожалеюще, как глядят на побирушек, что роются в мусорных кучах. Михкель ушел, а он отставил холст, повернул лицом к стене и стал думать: может, и впрямь он оскудел умом? Он трудился, трудился и верил, что удача вновь слетит на его кровлю, но, видно, и Богу не всякий труд угоден, — ничего не возвращалось, а он — уж так вышло — он ничего другого не умеет делать, как только трудиться.

Все они ушли, оставили его в одиночестве, должно быть, он заслужил это, должно быть, так было суждено, чтоб они покинули его, все те, кого он так любил! Так любил, что не успел выразить свою любовь. Он думал, им она видна и без слов — ведь ею одною он писал их портреты, их милые лица, ею одною…

Хозяин дома вернулся поздно, когда в печи гудела тяга, потрескивали хорошо просушенные дрова. Он долго запирал дверь на ночь, и в дом проник запах сухого морозца — снега еще не было ни разу, но в воздухе уже чувствовалась зима, с ее колючим и веселым холодом. Он еще обстукивал сапоги — не налипло ли что, а жена уже суетилась, грохотала котелками, одновременно обметая сияющий от чистоты стол и вытаскивая из тесовых скобок на стене ножи и ложки для обеда.

…Мужчина откинулся на спинку резного кресла с красивым отверстием на уровне лопаток, отер повлажневший от усилий еды лоб и принялся набивать длинную фарфоровую трубку. В кружке еще плескались у самого дна остатки пива.

— Ты должен меня выслушать, Виллем, — просительно начала женщина, — ты должен. У меня уже нет сил со стариком. У него нет зубов, и он половину роняет на стол, когда ест, — каково мне это видеть, Виллем? Но я уж об этом не говорю, я только и делаю, что скоблю стол, от него скоро ничего не останется. Но от старика воняет! У него, видите ли, от холодной воды руки болят и он, видите ли, не может после этого работать. Работать! Силы небесные! Он только то и делает, что переводит крепкий чистый холст и мажет, и мажет! На его чердаке не продохнуть — воняет от его горшков с красками и воняет от него самого! И потом, Виллем, он же нас подожжет! Я сама видела: он зажигает свечу, прилаживает ее в петлю на стенке и малюет даже среди ночи. Виллем, он нас сожжет! Он же полоумный! Полоумный и есть — повязал голову старым чулком. Я говорю ему: как вам не стыдно, люди скажут, вам нечего надеть, потому что Ван Вирены все отняли, а он кивает, ну точно старый пес, что всегда виляет хвостом, что бы хозяин ни сказал. Он выжил из ума, Виллем, вот тебе мое слово, просто выжил из ума! Ну не мыть же мне его как неразумного младенца? Может, будь он покрепче… — женщина хихикнула и в испуге зажала рот рукой, но мужчина даже не пошевельнулся в ответ на шутку. — Может, наймешь кого-нибудь, чтоб сводил его в баню? Сил нет терпеть его вонь! И еще этот его Дирк, таскается к нему, точно к себе домой. Здесь не постоялый двор, я не могу пускать в дом всякого проходимца! — голос срывался на визг, — открываешь, а у самой сердце не на месте: вдруг соседи увидят его у наших дверей, что они о нас скажут? Мы — добропорядочные граждане, а кто такой этот Дирк? Он и живет-то один, словно сыч, голодранец, и где только достает краски для нашего…

Виллем выбил трубку и спросил, пряча лицо в тени:

— Дирк? А что ему здесь надо? Он ведь разорился еще лет пять назад.

— Краски! Он носит старику краски, да и кисти иногда. Я бы и не пустила, но он такой настырный, да и старик тут как тут! Подумаешь, он глухой как пень, а стоит Дирку появиться, он слышит и бежит вниз, как молодой. И к Дирку: принес? принес? Я было уж подумала, не деньги ли он принес, да какое! Краски поганые, все краски. Где только берет!

— Это не наше дело, Ханна. Пусть их, он встал с места, прошелся, далеко отставляя руку с трубкой, постучал ногтем по металлической оконной раме, по стене. — Хороший дом, крепкий дом! Ты должна быть терпеливой. Мы с тобой тоже хорошие, крепкие, — он улыбнулся, и женщина готовно осклабилась ему навстречу, — надо потерпеть. Хороший дом, и стоит нашего терпения. — Он сел снова в кресло, неспешно поднес трут к трубке, вдохнул — и выдохнул круглое голубое облачко. Женщина склонила голову. Она знала, что разговор окончен.

…Многое, видно, он пропустил из разноцветной сумятицы жизни, многое! Вот хоть ученики. Он их и брать не хотел — тратить бесценные мгновения, чтобы править их пачкотню, кому это надо! Да ведь каждый видит себя святым Лукой, и не меньше! И согласен писать только царицу небесную, сопляк… А потом приходит и разум, и заменяют ему с лихвой Святую деву — купчихи в лисьих мехах да лавочницы с булыжными подбородками. Их кисть, точно приказчик в лавке, перечисляет без устали — агатовые пуговицы, витые шнуры, аграфы и нижние юбки… Что такое стало с мастерами его цеха, что им мертвые вещи разглядывать приятнее, чем лицо человека?

Над ним смеялись когда-то, что он не написал ни одного натюрморта. И точно! Когда уж никого не оказывалось под рукой, он просто заглядывал в зеркало. Поэтому — еще и поэтому — успел он себя написать бессчетно раз, и если бы выстроить эти полотна в ряд, от самых ранних до последних, — вот было бы поучительное зрелище! Путь грешника — его бы можно назвать. Вот приблизительно в середине был у него портрет — еще в берете, но уже морщины посекли лоб, и локонов уж нет. Ни задранного носа, ни задиристых усов. И нахмурены брови, и рот неулыбчив, но глаза уверенны: дуйте, ветры, ревите, вьюги, вам меня не сдвинуть ни на волос! Я готов к бою, и посмотрим, кто победит, — посмотрим! Тогда он был полон сил и сумрачного желания доказать свою правоту.

А теперь точно известно: их нет, ни победы, ни поражения, и только Бог один может рассудить тебя с веком. А ты, художник, дай работу глазу и руке и не думай о том, что выше твоего разумения. Работай, а рассудит Бог. Вот и ученики — молодые, им все не терпится, они допытывались, выспрашивали:

— А что, мастер, ведь это у меня получилось, ведь вы мною довольны? Ведь из меня получится настоящий мастер?

Им все подавай тут же, без промедления, да он-то не Бог, откуда знать! Из них из всех остался только Дирк, не забывает старика, а сам бедняк, ничего из него не вышло, и ведь наверно тут не его вина, а — учителя. Его вина.

Он сразу увидел: слабая, робкая рука у парня, хоть и лезет из кожи вон. Да надо иметь свое, чужим сыт не будешь. И разве ж можно словами объяснить то, что человек должен увидеть всем своим существом? И слов таких нет. Уж давно вышли из его мастерской те юнцы, что появились в один год с Дирком, а тот все пытался вырвать у искусства живописи его тайны, вникал во все: как мастер берет кисть, да какова кисть, да как ударить по холсту, да как его натягивать. Думал вот-вот, еще немножко, и оседлает свою удачу. Но где там!

Были, конечно, и другие — расхаживают теперь важно в своих широких штанах и лентах, на испанский да на французский манер, и бранят его на всех углах. Теперь ведь небезопасно признаваться, что вышел из его мастерской, — того гляди, заказов не дадут. А что им еще остается, раз не стали собой? Быть такими, как все. Сегодня такими, завтра этакими, Главное — не высовываться из ряда… Да он и всегда знал, что не стоит их учить, сразу надо было гнать в три шеи, но молод еще был, глуп или, вернее, — как все. Видать, ему ни общая глупость, ни общий ум не на пользу. А вот Дирк — Дирк ему брат, просто невезучий. Он так же, как Дирк, хотел не золота, не славы, а шелеста ангельских крыл на головой, сияния неземного как утверждения: да, истинно говоришь ты, истинно вещает твоя кисть Вот чего. И Дирк такой же. Ничего слаще живописи не нашел он в садах земного круга, — а живопись-то и не далась ему. Но он не стал бросать кости заново — уж как выпало, так и живи, умей проигрывать! Этому Дирк научился. И перетаскал на чердак почти что всю свою торговлишку, на что живет, неведомо. Вот и выходит, что нищеброд Дирк ему роднее, чем живописцы. Вот как учит Господь, разве ж угадаешь его волю?

Да и кто его родня — не те ли, кого он видел яснее и ярче подчас, чем людей из плоти и крови? Разве ж не его порождения, не его плоть и кровь все они — преданный и обманутый Урия, и праотец Авраам, пришедший закласть сына ради своего Бога? Но руку с ножом останавливает ангел, рыжеволосый, как служанка, и юный. Разве ж не кровные ему плотник Иосиф и юная матерь Божия, укачивающая младенца в деревянной люльке? (У него самого была такая, а после в ней укачивали Титуса.) А Святая дева точно такая, какой была Хендрикье, какой вошла когда-то в его дом и осталась там ему в помощь и в утешение.

Нет, несправедливо ему проклинать свой путь во тьме, — ведь вот и теперь даже брезжится какой-то свет, а он стар и слепнет, — а свет все-таки мерцает, спасибо ему… Мозжит его старые кости, и руки так болят, точно не кисти они держали, а тяжкий топор или рукоятку жернова. Но кто же взвесит ношу твоей судьбы? И тяжка она, и легка, и уж так диковинно перемешано в чаше горькое со сладостным, не развести никогда и не расставить в порядке: вот сюда — награды, вот туда — тернии. Да близок, близок суд, который все расставит по местам…

…Михкель быстро договорился с возчиком, и, уж разумеется, Виллем выгадал на гробе: простые доски, наспех сколоченные, как для последнего бедняка, а денег ему было оставлено довольно. Но Михкель не стал затевать свары: покойнику все равно, а Виллем выставит свой каменный лоб, стиснет кулаки — где Михкелю против него! Не такой бы гроб надо его другу, был же он знаменитым живописцем, был! Но вот — забыли. Забыли, как все забывается на этом свете, и напрасно бунтовать — таков закон. В могилу опустят просто безвестного старика, а любили, а знали — юношу с веселыми кудрями, мужа с зоркими глазами. Где они теперь? Их словно и не было. Даже этот недотыкомка Дирк не пойдет за погребальными дрогами — то ли на самом деле его треплет лихорадка, то ли испугался, кто его знает. Рейтар осилит пехотинца, а копейщику безоружный нипочем, — вот и не суйся, вот и помалкивай, знай свое место.

…Проснись, муж мой! Я боюсь! Опять старика душат демоны, слышишь, он то стонет, то кашляет, а то и вовсе смеется. Он знается с нечистой силой, я всегда говорила, что у него дурной глаз. Тебя нет целый день, а мне, слабой женщине, каково тут с ним? А как топает по чердаку — право, никакие стропила этого не выдержат! Я боюсь, он возьмет да и свалится мне на голову! А то притихнет и уж тогда я я с ума схожу со страху. А тебя нет!

— Умолкни, женщина! Дай мне спать, покуда я не рассвирепел от твоих причитаний!

— Да он спалит дом! У него свечи толщиной в руку, и он их жжет чуть не каждую ночь! И свечи из чистого воску, а вовсе не сальные! Мы останемся на улице по его милости, а ты даже не хочешь меня выслушать!

…Вот если бы оно было под рукой, его любимое детище! Он бы на него не нагляделся. Шелудивого оборванца он поставил спиной к зрителю, ему тогда был важнее слепой старец с его руками, исполненными нежности. А про сына он и тогда знал кое-что. Да разве ж мы все — не блудные сыновья? Покуда есть силы, они так и бродят в тебе, и ты угождаешь своей молодой, тугой плоти, и никто тебя не в силах вразумить. А после? Лохмотья вместо шелков, и никто уж не смотрит тебе в глаза, тебе все поворачивают спину, и ты ешь со свиньями и льешь слезы на черствую корку. Все мы — блудные сыновья, и путь наш — не прямо, а петлей, и в конце его — Отец наш, но как же долог этот путь в отцовские объятия.

…Да, а на заднем плане он бы приписал еще одну фигуру: ангела. Потому что там без него не обошлось. Кто-то должен же был привести блудного сына к исстрадавшемуся отцу! Чтоб отогрелось его старое сердце. Сколько ангелов он написал за свою жизнь, и пухленьких младенцев, и суровых юношей, много чего он про них знает. Этого он написал бы с лицом худощавым и сосредоточенным — нелегкое небось было дело! О, да вы здесь, у меня! Дайте же мне разглядеть вас хоть теперь не спеша, милые господа ангелы! Вон как! Выходит, я ошибался, когда представлял ваши крылья наподобие голубиных: гораздо мягче они и гуще на вид, вот откуда в ясном небе такие курчавые облака — это, значит, ваши крылья?

Ну, не всякий уловит ваше скольжение там, в синеве. И думается мне — не надо за это на нас гневаться, уж больно клонит нас к земле в нашей юдоли, милые господа ангелы. Ведь суждено нам в поте лица своего добывать хлеб свой, а это занятие гнет к земле и не дает разогнуться! А небо далеко и не родит для нас колосьев, вот и отвыкает человек распрямлять спину. Не обидно, господа, быть рабами Господними, — обидно быть рабами своей доли. Но не подумайте, что мы как свиньи можем только в грязи толочься, — поверьте мне, в грешной душе человеческой есть место и для света неземного! Нет, нет, позвольте мне говорить, ведь я так давно говорю лишь с самим собой!

…Прострите на меня свое милосердие, душа моя переполнена, а срок близок — тяжко мне, и некому открыться. Не те видят вас, кто исправно посещает дом Божий. Они-то меньше всего верят в Господа нашего всеблагого. Они не видят вас, потому что им не нужен Бог, им и без него неплохо. Они верят лишь в вес и меру, они мерят сукно локтями, а монеты разновесом, и вот все, во что они верят, те, кому не войти в царство небесное, потому что их — царствие земное.

В последние года два Михкель не часто жаловал друга посещениями. Он уговаривал себя, что не хочет лишний раз сталкиваться с Ханной и этим мужланом Виллемом, но на самом деле его обдавало холодом от того, что старого друга тянет работать, а не болтать. Пока они оба были молоды, казалось, ничто их не разделяет. Михкель от души радовался известности художника и даже тому, что никогда ему не дотянуться до этой славы. А теперь вот, когда он может оказывать покровительство, художник отталкивает его руку… Не спросили его совета, когда продавали дом, и конечно, Виллем оказался в большом барыше.

И теперь приятель ни за что не попросит помощи, наоборот, отринул от себя все обыденные заботы, словно он — птица небесная, что не сеет, не жнет. Выйди он на улицу — ему бросят подаяние. И побеседовать ему с Михкелем вроде как не о чем, кроме разве что о намалеванных на холсте Аврааме и Исааке, — кто уж их упомнит. А картины-то валяются по чердакам у рачительных хозяев, затянутые пылью и паутиной, если не бросила их кухарка в топку… Бормочет — и сам смотрит не в лицо собеседнику, а куда-то сквозь, точно за его спиной видит другого посетителя. И с той поры Михкель до предела сократил свои визиты к старому другу, Бог с ним и с его безумной гордыней…

Ах, господа мои гости! Мы слепы, и голос Господень для нас — не громче жужжания мухи, так уж мы устроены. Нет, нет, господа мои, я не ропщу и не обличаю, я — такой, как все, плоть от плоти, кровь от крови тех, кто зябнет в лохмотьях под январской вьюгой и мается в пустом поле лунной ночью. Я из тех, кто попусту бранится, и ленится, и уклоняется от выплаты долгов, все равно, денежных или духовных. Не я ли тискал ядреных трактирных служанок и валился в супружескую постель, перемазанный пьяной блевотиной? Не случалось ли мне богохульствовать и трудиться наподобие поденщика в день воскресный? Неужто не нарушал я заповедей Господних? Да, да, я это был, и вот такой — я дерзаю говорить с вами. Потому что, видит Бог, и мне открывались небеса, и я постигал совершенство, и я всеми силами своей души — бессмертной души, господа, — стремился к нему! Но смиренен я не был никогда, потому что не для смирения создал меня Отец наш небесный, это он вложил мне в глаза острое зрение, а в пальцы — кисть, вот я и выполняю его волю, а тут уж смирением не отделаешься! Тут воевать надо, наступать, и теснить, и напирать, потому что оно сопротивляется, господа! Оно не хочет жить на полотне, совершенство! И лишь силой могу я его принудить, и я трачу силы, и их немного осталось у меня, вот ведь какие у меня дела… Не гневайтесь на меня, о вы, белокрылые! Кто б вы ни были, мои гости, я не думал затевать распрю с вами, но лишь открыть вам свое старое, изболевшееся сердце!

Вот я и сподобился увидать вас… Не знаю, как и благодарить за милость. Ведь я еще жив, а вам и не представить, до чего это долгая земная дорога, ведь идешь в одиночку! Небо у нас большей частью затянуто низкими серыми тучами, солнца, почитай, что и не видно, и уж коли проткнет луч пелену, да и ударит в землю! Как тогда чудно делается на душе! А свет-то, государи мои: он там, наверху, еще безвиден и прозрачен, а ближе к земле набирает силу, чтоб расцвести у самого горизонта — и лиловым, и зеленым, точно яблоко, и гиацинтовым, и даже рубин сверкнет, — праздник, ну праздник, я вам говорю! Ах, господа мои, у нас свет и тени сменяют друг друга, но мне всегда было темновато, слишком длинна была ночь для меня и короток день. Я так любил свет! Я так его любил, что променял на него всех своих близких, все ловил его, чтоб скорей написать то, что узнал об устройстве нашего мира… Грешен я, но знайте: я и сейчас за него все отдам, за свет, так мало его было, и вот он гаснет совсем…

Стихи разных лет

«Гремят, звенят веселые трамваи…»

Гремят, звенят веселые трамваи,

Как будто в городе уже весна,

И я, бродя по улицам, не знаю,

Кто звал меня сюда, — ты иль она.

С ней легче, чем с тобою: без пути,

Сквозь серый ветер, запахи, улыбки

На зов тревожный целый день идти

И видеть мир, расплывчатый и зыбкий.

А если — ты, то видеть лишь глаза

Твои над крышами в апрельском небе.

Нет, не хочу, нет, не зови назад

И новой слепоты не требуй.

«Ты помнишь, мы улицей шли незнакомой…»

Ты помнишь, мы улицей шли незнакомой,

Забравшись под вечер далёко от дома?

Спешила толпа и звенели трамваи,

Нам в августе весело было, как в мае.

Но солнце зашло, засверкали витрины,

И вечер разлился, туманный и синий,

И ветер забился в твоих волосах,

И нитки огней заплясали в глазах.

А улица вдаль уходила просторно,

Легли расстоянья под ноги покорно.

Мы точно летели: тогда нам казалось,

Что к счастью идти уж недолго осталось.

Хоть год миновал с той ночи туманной,

А только от счастья, от цели желанной

Мы так далеки, как еще не бывали,

И близко теперь уже будем едва ли.

«Весна идет волною мятежа…»

Весна идет волною мятежа

Под знаменем расцвеченного неба

И будит анемичных горожан,

Неся им щедро дань вина и хлеба.

Еще запутаны в ветвях, как в волосах,

Клочки вчерашних северных туманов,

Но солнце плещется с утра у нас в ногах,

И свежий ветер заживляет раны.

И в этот день поверить я хочу,

Что будет жизнь, — нет, не была, а будет.

Жизнь, а не череда печалей и причуд

И вечный страх, что кто-нибудь осудит.

«Когда не просто, не покойно…»

Когда не просто, не покойно,

И блеск, и пляс огней в стекле,

Всего дороже мне такой ты

В сиянье непрожитых лет.

У елки лапы пахнут пьяно,

И свечи капают в бокал,

Ты в этот час приди, незваный,

Когда тебя никто не ждал.

По радио поют куранты,

И дикторы за счастье пьют.

Но вновь напрасно ждан и зван ты,

Должно быть, слишком скучно тут.

Подражания Бернсу

«1. Я много слышал песен…»

Я много слышал песен

О счастии чужом.

И мир мой стал мне тесен,

Не нужен старый дом.

И я пошел вдогонку

За песнями бродить,

И нет такой сторонки,

Где б не пришлось мне быть.

Я пел со всеми вместе,

Со всеми вмести был,

Но о своей невесте

В скитаньях не забыл.

Я уходил к востоку

И с запада пришел.

И чудеса, и счастье

На родине нашел.

«2. Он был веселый, мой дружок…»

Он был веселый, мой дружок,

Веселый и простой.

Он песни пел, и как рожок

Был голос молодой.

Частенько мы гуляли с ним

С зари и до зари.

Нас утром говором своим

Будили косари.

Но вот гонец принес приказ:

В солдаты брать ребят.

С тех пор не осушаю глаз

Я много дней подряд.

Его запрятали в мундир,

Обрили наголо.

И все ж он на прощанье мне

В глаза взглянул тепло.

Я тропкой в горы коз гоню

И думаю одно:

Что если там, в чужом краю,

Мой Джек убит давно?

«Ах, как уносит нас, уносит…»

Ах, как уносит нас, уносит

От берегов цветущих Лета!

Еще нам кто-то ветку бросит,

И благодарны мы за это.

Еще свивается над нами

Июля облак розоватый,

Но догорает наше пламя,

А уголья золой чреваты.

Прощай, поры весенней пламя,

Сирени женственные кудри,

Прощай все то, что было нами

И больше никогда не будет.

Вот с вышины пахнуло светом,

В последний раз глаза омыло…

Прощай. Спасибо тебе, лето,

Что ты большим и жарким было.

«Мертвецы из могил не восстанут…»

Мертвецы из могил не восстанут,

И часы не покатятся вспять,

Но умеют забытые раны

От непрочного сна пробуждать.

Сквозь заплаканный город трамваи

Волокутся к себе на прикол,

И возможно дождаться едва ли,

Чтобы тот, кого звали, пришел.

Все прошло, все давно отшумело,

День скончался, нескоро рассвет,

И в ночи совершается дело,

Для которого совести нет.

Уж не надо ни ада, ни рая,

Всё с собою привыкли таскать.

Отчего же такая лихая

По ночам тебя гложет тоска?

Как еще ты ее обозначишь

И какие ей дашь имена,

Если мертвых никак не отплачешь,

Не исчерпаешь горечь до дна?..

«Холодок бумаги у ладони…»

Холодок бумаги у ладони,

Грань пера меж пальцев, лампы свет.

Ждет листок. Пером его не тронуть.

Я б сказала — но слов таких нет.

Ну пускай письмо не получилось,

Все равно когда-нибудь скажу,

Как однажды все переменилось,

Как тебе порой я вслед гляжу.

А пока бумагу в стол запрячу

И открою на бульвар окно.

Не могу сказать — ну рано, значит,

Ты когда-нибудь узнаешь все равно.

«Проходим мы быстрей дождей…»

Проходим мы быстрей дождей,

Быстрей травы, что под ногами,

Оглянешься — и нет людей,

А вроде только были с нами.

Нам кажется, что вечность в нас,

Нам — удержаться на обрыве,

А смерть — это такой рассказ,

Который не про нас.

Но я Орфей. Я вышел прочь,

На этот раз — не оглянулся.

И вот подстерегает ночь,

Средь бела дня — все та же ночь…

И чтоб прогнать знаменья тьмы

Я, что есть силы,

Рву струны, чтоб забыть скорей

Мороз могилы.

Но он — во мне. А люди мне

Внимают чинно

И хвалят важно,

Будто нет хулить причины.

Что песни сладкие мои

О днях прекрасных,

О днях цветенья и любви?

О музыка! Ты не зови напрасно…

«Я ни о чем не жалею…»

Я ни о чем не жалею:

Жизнь, ты моею была,

Я своих ран не лелею,

Что же, что скоро прошла?

Всем ты меня надарила,

Ран и любви — про запас,

Все, что со мной сотворила, —

Длинный и пестрый рассказ.

Но за какую из ниток

Ни потянуть до конца —

Медленный тянется свиток

Через года и сердца.

Связана, как паутиной,

С каждой минутой и днем,

И ничего, что седины, —

Не тлением, но огнем!

Нет, ни о чем не жалею,

Грустно вот только порой

В ту золотую аллею

Кануть одной.

Смерть сердца

Вот — умирает меж ладоней,

И кровь стекает с пальцев в пыль,

Немое — не зовет, не стонет,

И кто убил его — не ты ль?

Еще вздохнуть как будто хочет,

Чтобы последнее сказать,

Но не вздохнуть — удар был точен,

Дать жизнь труднее, чем отнять.

Смотри же, как оно стихает

В твоей согревшейся руке,

И пусть оно не остывает

Для всех, кто мечется в тоске.

Песня Сольвейг

Уходит он. А ей — стать у порога

И вслед смотреть, пока пред ней дорога

В слезах не расплывется до конца.

Ей — помнить черточки любимого лица

И ждать, чтоб досточки чинёного крыльца

Знакомыми шагами заскрипели.

А может, ей сидеть у колыбели

И в мутном облике любимое искать.

Она — жена, невеста, мать.

Зачем ей ждать? Сейчас его обнять

И на смерть никогда не отпускать.

Поля июлем жарко шелестят

Иль кружит перелеском листопад…

«Друзья забудут, и любовь пройдет…»

Друзья забудут, и любовь пройдет.

Останется зола сгоревшей жизни.

И дни потянутся за годом год,

И каждый до предела выжжен.

Я не хочу за батареей книг

В пыли кончаться, цепенея,

И я кричу, но кто мой слышит крик?

Все ближе ночь, и небо все темнее.

«А все-таки жалко, что юность моя отшумела…»

А все-таки жалко, что юность моя отшумела,

А все-таки жалко, что зрелость давно расточилась.

Ах, как свою жизнь мы всю жизнь расточаем умело,

С таким мастерством, чтобы даже начало забылось!

Такое веселое, жадное тело плясало,

Куда оно делось? Какие лохмотья таскало!

А пламя какое из жил высекало!

И зналось — с какою бедою, с какою тоскою!

Сносилось до дыр, обветшало платье земное,

Из каждой прорехи душа норовит просочиться.

О, трудно ей здесь! Да и правда — ну что ей со мною,

Не лучше ли к звездам, домой воротиться?

Прощай, мое тело, грехов и надежд оболочка,

Прощай, мое сердце, давно ты сгорело.

Судьба моя — не многоточье, а точку

Давно тебе время поставить приспело.

Я вырвусь на волю. В вечность я вырвусь пустую,

Но это без боли и страха случится.

Последние дни на земле оттоскую,

И — здравствуйте, птицы!

На кладбище

Как мне хотелось там остаться,

В конечной точке бытия,

Там, где стоит в тени акаций

Несимметричная скамья.

И я бы прилегла в ложбине

Меж двух неприбранных могил,

И чтоб никто меня отныне

От сна уже не пробудил.

Ах, я сама себя накрою

Как гробовою простыней

Осенней мягкою листвою

И бахромою дождевой.

И рыхлая земля без звука

Меня расступится принять,

Чтоб расточилась жизни мука

И унижений злая рать.

О как остаться я хотела,

Чтобы не волочить назад

Враз опостылевшее тело

Между кладбищенских оград.

Но сроки есть всему на свете,

Еще не бил решенья час.

Еще в колышущемся лете

Есть безмятежных дней запас.

Уйду, но будут сладко сниться

Могил торжественный покой,

Перелетающей синицы

Веселый писк над головой.

Он ждет меня, приют мой бедный,

С кривой скамейкою в ногах,

И станет музыкой победной

Молчанье вечера в ветвях.

«Мы расставались, расставались…»

Мы расставались, расставались,

Но так ни разу наяву

Быть нам вдвоем не удавалось,

Как у виденья на плаву.

Сон длился, длился,

Нежность тлела,

Она не требовала слов,

Как будто растворилось тело

И сердце облаком осело.

И призрак прощанья навечно

Сковал нас бесплотным кольцом,

И нежность сиянием млечным

Лилась без начал и концов.

А следом пришло пробужденье,

Все узы растаяли с ним.

Но где-то, две нежные тени,

Мы рядом, как прежде, сидим.

«Вот он глядит — нахально, весело…»

Вот он глядит — нахально, весело,

Рембрандт ван Рейн из-под берета,

Всё впереди еще, все версии

Портретов и автопортретов.

Все жемчуга, улыбки Саскии,

Ну, словом, радости земные

Тех лет: друзья, доходы царские

И утра ранние, хмельные.

И вот отлив. Приходит старость —

Страшнейшее из одиночеств.

Когда и жизни не осталось,

Когда и жизни не захочешь.

В дыру покатятся столетья,

Придут иные поколенья,

И про него расскажут детям,

И восхитятся светотенью.

Положено — глядеть и ахать,

И ни при чем тут пониманье.

Зачем же он всходил на плаху,

Зачем кистями холст тиранил?

А этого никто не знает…

Плывет сквозь звезды тайна гения,

И в ней, как прежде, — быль и небыль,

Как прежде, — в ней источник света.

«Ах, как бы с тобою прошлись мы…»

Ах, как бы с тобою прошлись мы

Вдоль парковых старых оград,

Где мокрые желтые листья

Упорно на ветках дрожат.

Ах, как бы с тобой помолчали

И как посмеялись потом,

Как будто бы только вначале

До дыр перечитанный том.

Ах как бы, ах как бы, ах как бы…

Мечтаний туман вековой.

Чужие тасуются свадьбы,

Разлуки плывут чередой.

И снова проходят парадом,

И снова зовут и манят

Простуженных парков ограды

И белые торсы дриад.

И листья последние машут:

Прощайте! Прощайте! Проща…

Рыдают старинные марши,

Колышется робко свеча.

Постойте! Я тоже! Я с вами!

Но где ты, оркестр духовой?

Исчез, растворился в тумане.

И нету. И всё. И покой…

«…»

Полуистлевшие старухи

На нас кокетливо глядят

И повесть страха и разлуки

Поведать внукам не хотят.

Душа уже в разладе с плотью,

Но то, что есть, желает жить,

А для того про эти сотни

Утрат и ужасов забыть.

И нам вовеки не дознаться:

Что было там? Дышалось как?

На ворох блеклых ассигнаций

Разменян прожитого мрак.

А тень все ближе наползает

И растворяет навсегда

Тех, кто уж больше не страдает

И утекает, как вода.

«Одно спасенье в жизни этой…»

Одно спасенье в жизни этой:

Кого-то преданно любить.

Не то чтоб за здоровье пить,

Не то чтоб за руку водить,

А нет — любить.

Прощенье — от души, до веку,

И зла на сердце не держать,

И злой обидой не дышать,

И в голову не брать —

Прощать.

Прости ж и ты великодушно,

Не по заслугам, просто так,

Не по любви, а понарошку,

Не по любви, а просто так,

А просто так…

Примечания

1

Сборник стихов Татьяны Житлиной «Синица на сосне», изданный посмертно, был подготовлен к печати петербургским издательством «Коста» в 1999 году.

2

Статья была опубликована в журнале «Нева», 1993, № 11.

3

Статья была опубликована в журнале «Нева», 1994, № 7.

4

Статья (со значительными сокращениями) была опубликована в газете «Невское время» 15.10.1994 г.

5

Статья была опубликована в журнале «Нева», 1994, № 11.

6

Статья была опубликована в журнале «Нева», 1995, № 1.

7

Статья была опубликована в журнале «Нева», 1996, № 2. В заголовке — строка из стихотворения Н. А. Некрасова.

8

Статья со значительными сокращениями была опубликована в журнале «Вопросы литературы» № 2 за 1998 г.

9

Рецензия на повесть Ю. Карабчиевского «Незабвенный Мишуня» была опубликована в журнале «Нева», 1991, № 4. Повесть вошла в состав первого российского сборника прозы Карабчиевского «Тоска по дому» (изд-во «Слово», 1991).

10

Рецензия на книгу Сергея Довлатова «Чемодан» (изд-во «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1991) была опубликована в журнале «Нева», 1992, № 2.

11

Рецензия на книгу А. Кушнера «Аполлон в снегу. Заметки на полях» (изд-во «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1991) была опубликована под псевдонимом Инна Кунина в журнале «Нева», 1992, № 5/6.

12

Рецензия на повесть Фридриха Горенштейна «Яков Каша» (журнал «Дружба народов», 1992, № 5–6) была опубликована в журнале «Нева», 1993, № 1.

13

Рецензия на повесть Ю. Карабчиевского «Каждый раз весной» (журнал «Дружба народов», 1993, № 8) была опубликована под псевдонимом Инна Кунина в журнале «Нева», 1994, № 8.

14

Рецензия на повесть Исаака Фридберга «Здесь я!» (журнал «Дружба народов», 1996, № 1) была опубликована в журнале «Нева», 1997, № 3.

15

Рецензия на книгу Иды Наппельбаум «Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни» (изд-во «Петербург — XXI век», СПб, 1999) была опубликована в журнале «Нева», 2000, № 6.

16

Статья была опубликована в журнале «Аврора», 1970, № 6.

17

Статья была опубликована в журнале «Аврора», 1972, № 6.

18

Кто-то написал в книге отзывов: // «Летящая над сутолокой мира, // Зовущая безмерностью души! // Смерть над тобой, как звезды, засветила // Бессмертные твои карандаши…»

19

Статья с некоторыми сокращениями была опубликована в газете «Ленинградский рабочий» от 7.08.1976.

20

Статья была опубликована в журнале «Аврора», 1978, № 6.

21

Статья была опубликована в журнале «Аврора», 1971, № 7.

22

В эту публикацию («Нева», 1998, № 8) вошли четыре рецензии: на мемуары актрис Л. Смирновой, Т. Окуневской и режиссера-документалиста В. Катаняна, а также на книгу Дм. Щеглова «Любовь и маска» о Л. Орловой.

23

Этот рассказ и два следующих вошли в первую книгу Инны Пруссаковой «Солнечный день в январе», выпущенную в 1983 г. Ленинградским отделением издательства «Советский писатель». (Здесь и далее — примечания составителя.)

24

Этот рассказ и два следующих вошли во вторую книгу Инны Пруссаковой «Под часами» (изд-во «Советский писатель», Ленинградское отделение, 1988).

25

Опубликовано в книге «Собаки и кошки в одной обложке» (сост. Зяблова Г. Г.), изд-во «Час пик», Л., 1991.

26

Автобиографический очерк Инны Пруссаковой был опубликован посмертно (с незначительными сокращениями) в журнале «Звезда» № 5, 2003. Текст, помещенный в настоящем издании, соответствует машинописному оригиналу очерка.

27

Рассказ не публиковался. Написан, если мне не изменяет память, в середине 90-х гг. прошлого века.

Content

Инна Пруссакова
«Блажен незлобивый поэт…»

Предисловие

Статьи

Преодоление поэзией Б. А. Слуцкий — характер и судьба

Бард, хроникер, летописец

Алгебра и гармония Юрия Тынянова

Речь очевидца В. Вересаев. «В тупике»

Вокруг да около Довлатова

«Блажен незлобивый поэт…» Евгений Рейн. Портрет на фоне

Литература последних лет Тенденции и прогнозы

Рецензии

«Незабвенный Мишуня»

Право называться человеком

«Угол отражения»

О художниках

Солнце Родины

Муза Нади Рушевой

Богатство Пиросмани

Левицкий. Портрет Нелидовой

Экран

История Збышека Цибульского, рассказанная не им самим

Советское кино

Избранные рассказы

Класс акварели

Солнечный день в январе

Запоздалые признания

Котлеты и лилипуты

Любовь

Черные птицы

Маркиз

«Я родилась в Ленинграде…»

Блудный сын

Стихи разных лет

«Гремят, звенят веселые трамваи…»

«Ты помнишь, мы улицей шли незнакомой…»

«Весна идет волною мятежа…»

«Когда не просто, не покойно…»

Подражания Бернсу

«1. Я много слышал песен…»

«2. Он был веселый, мой дружок…»

«Ах, как уносит нас, уносит…»

«Мертвецы из могил не восстанут…»

«Холодок бумаги у ладони…»

«Проходим мы быстрей дождей…»

«Я ни о чем не жалею…»

Смерть сердца

Песня Сольвейг

«Друзья забудут, и любовь пройдет…»

«А все-таки жалко, что юность моя отшумела…»

На кладбище

«Мы расставались, расставались…»

«Вот он глядит — нахально, весело…»

«Ах, как бы с тобою прошлись мы…»

«Одно спасенье в жизни этой…»

Примечания