Мелисса де ла Круз

Любовь & Война

Посвящается, как всегда, Майку и Мэтти

Я все более и более несчастен и томим нетерпением, находясь в вынужденной разлуке с тобой, а между тем в обозримом будущем изменений ситуации не предвидится.

И пусть на самом деле день нашей встречи приближается, но кажется, что он по-прежнему невозможно далек. Среди прочих причин для тревоги одна из самых ужасных мыслей – та, что ты сочтешь недостаточным мое стремление преодолеть все преграды, мешающие нашему воссоединению; и если такая идея тебя посещала, отбрось ее как несправедливую.

Душа, устремляющаяся в небеса, минующая райские врата на пути к вечному блаженству, не жаждет сей радости столь же пламенно, сколь я жажду испытать небывалое наслаждение в твоих объятиях. Мои слова слишком прямы? Но это лишь бледная тень моих чувств – никакие слова не в силах передать, как я люблю тебя и как тоскую. Ты сможешь понять это, лишь когда мы заключим друг друга в объятия, даря друг другу нежнейшие ласки, вдохновленные любовью и освященные супружеством…

Письмо Александра Гамильтона к Элизабет Скайлер, октябрь 1780 года.

Часть I

Штурмуя стены

1. Весенняя жатва!

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Забудьте о Париже. Французы могут оставить себе свои круассаны и Елисейские поля. Кому есть дело до Лондона? Рима? Афин? Насколько она знала, последние – всего лишь кучка руин. И что такого в Уильямсбурге, Вирджиния? В Чарльстоне, что в Южной Каролине? В Нью-Йорке? По ее мнению, они с легкостью могли бы просто исчезнуть с карты.

В целом мире, по мнению Элизабет Скайлер Гамильтон, не было более прекрасного места, чем Олбани весной. Конечно, «Угодья» были дороги ее сердцу как отчий дом, в котором прошло ее детство, и, более того, как место, где она стала женой Александра Гамильтона прошедшей весной. Время ничуть не остудило их страсти, и сейчас она любила мужа сильнее, чем когда-либо. Возможно, именно любовь к супругу была причиной того, что Элиза смотрела на мир вокруг сквозь розовые очки.

Но с ними или без них, невозможно было не согласиться, что немного на свете мест, способных затмить сияние ее родного города в середине весны. Солнце мягко пригревало с высоты, и было очень тепло. Голые ветви деревьев быстро одевались нежной зеленой листвой, а резкий, въедливый запах дыма из труб уступал место легким ароматам гиацинтов и крокусов, сирени и сумаха. Ласточки сновали туда-сюда, ловя мух и комаров, новорожденные телята, жеребята и поросята резвились на полях и лугах. Могучая река Гудзон была укрыта туманом по утрам и усеяна лодками рыбаков к полудню. В их сетях блестела спинками сельдь, чей нежный, пикантный вкус идеально сочетался с салатом из молодых листьев горчицы.

Но самой главной радостью было изобилие черники и клубники. По всему поместью сотни и сотни кустиков сгибались под тяжестью тысяч и тысяч алых, бордовых и пурпурных ягод. Всю неделю с самого утра Элиза с сестрами, Анжеликой, Пегги и пятилетней Корнелией – иногда в компании самого младшего из братьев, восьмилетнего Ренсселера, которого любя звали Ренн, – меняли свои роскошные шелковые платья с турнюрами на простые, прочные муслиновые юбки, подтыкая их повыше, так, что открывался весьма провокационный вид на лодыжки и икры, и присоединялись к служанкам в полях, где наполняли корзину за корзиной спелыми, сочными ягодами. (Конечно, кроме Ренна. Ренн не носил ничего, похожего на юбку, с самого своего крещения.)

И каждый день на исходе утра их губы были выпачканы не меньше, чем пальцы (ведь, как заметила Элиза, не бывает сбора без снятия пробы), а затем старшие сестры спешили на кухню, чтобы взяться за дело. Часть ягод замораживали на леднике, другую запекали в пирогах, но больше всего ягоды варили в густом сахарном сиропе, превращая в варенье, терпкая сладость которого не раз украсит и оживит стол зимой, если намазать его на кусок свежего хлеба, подать с оладьями или подливой к индейке или баранине. Также ягоды мариновали, готовя великолепную закуску, слегка солоноватую в начале, но затем взрывающуюся во рту летней сладостью.

Но как бы ни были все эти лакомства соблазнительны, больше всего Элиза любила есть ягоды свежими, слегка охлажденными. Каждая ягода была крошечным, величиной с наперсток, кусочком сочного удовольствия. Этим чудесным весенним полуднем, стоя в потоке солнечного света, падающем на каменную столешницу, Элиза по очереди обращалась то к корзине клубники, то к ведерку черники, смакуя по ягодке за раз.

– Никак не могу решить, которая из них более чудесна! – воскликнула она, обращаясь к сестрам, устроившимся перебирать ягоды за длинным, сколоченным из простых досок столом, занимавшим середину кухни.

– Чепуха. – Пегги Скайлер надула губки, испачканные соком ничуть не менее, чем у Элизы. – Кажется, еще одна черника или клубника, и я в жизни на них больше не взгляну!

Но не успела она договорить, как ее красные от сока пальчики уже тянулись к очередной черничине и отправляли ее в рот.

– Пег права, – согласилась Анжелика. – Иногда щедрость даров природы просто чрезмерна. Неделю назад я дождаться не могла, когда наконец созреют первые ягоды. А сейчас мечтаю только об орехах! Кажется, сейчас я все отдала бы за горсть свежеобжаренных орехов!

Но, произнося эти слова, она крутила в пальцах спелую клубнику, которая вскоре также оказалась у нее во рту.

– Как бы то ни было, с этой войной нам не видать арахиса до сентября, – заметила Элиза.

– Стефан говорит, что война может закончится до прихода осени, – вставила Пегги, ссылаясь на своего жениха, Стефана ван Ренсселера III. – Линия побережья Америки слишком растянута, и даже армия и флот такой могущественной державы, как Англия, не смогут ее контролировать, а с учетом того, что силы французов теперь полностью поддерживают нашу борьбу за независимость, солдат короля Георга вскоре превзойдут и в численности, и в маневренности.

– Трудно представить, что эта война закончится, – сказала Элиза. – У меня такое чувство, что мы повзрослели, пока она шла. Но я искренне надеюсь, что он прав. Мы с Алексом женаты уже полгода, но все еще не обзавелись собственным домом.

На самом деле, как бы ни любила Элиза «Угодья», ей не терпелось покинуть отчий дом и начать строить свое семейное гнездо. После венчания у них было всего лишь несколько прекрасных недель, прежде чем муж был вынужден поспешить в штаб генерала Вашингтона. Теперь Алекса не меньше, чем ее саму, раздражали их нынешние жилищные условия, и они оба жаждали проводить больше времени наедине друг с другом.

Хотя она, безусловно, любила мужа и была уверена в его ответной любви, они провели больше времени врозь, чем вместе, как в период их недолгого романа, так и в период еще более короткой семейной жизни. Пламя, пылавшее в их сердцах, было ярким, но пожить как муж и жена им пока не удалось. Во многом Алекс оставался для нее полным незнакомцем. Рядом постоянно присутствовали члены семьи, слуги и солдаты, и потому-то их личная жизнь была далеко не такой личной, как им хотелось бы.

Но, по крайней мере, он снова был дома, хоть и должен был уехать всего через несколько дней. Тоска по мужу была долей жены солдата, и вместо того, чтобы стонать и плакать, Элиза старалась быть храброй. Но даже посреди этого пиршества жизни и красоты ей сложно было не чувствовать себя обделенной. Когда Алекс уезжал, его отсутствие вызывало у нее почти физическую боль. Элиза ругала себя за эгоизм, ведь она была его женой, а он был человеком мира, человеком страны, и она должна была уступать его стране, не так ли?

Ее родителям за время брака тоже пришлось провести немало времени в разлуке – жена должна быть готова к этому, если муж – амбициозный человек, да к тому же военный. Но генералу и миссис Скайлер удалось по крайней мере узнать друг друга получше и устроить семейное гнездо до первого расставания.

Поскольку Алексу вскоре предстояло отбыть к месту службы, этим вечером в усадьбе готовили увеселения. Элизе не хотелось даже думать о том, как долго он будет отсутствовать на этот раз, но она надеялась, что после его возвращения они наконец-то смогут зажить в своем доме.

– Я готова жить под своей собственной крышей, – объявила она.

– Слушайте, слушайте, – подхватила Анжелика. – Я замужем на год дольше тебя, а мы с мужем до сих пор видимся реже, чем в то время, когда он ухаживал за мной. Скажи-ка мне, ты уже знаешь, где твой муж планирует поселиться?

Элиза покачала головой.

– Возможно, в Нью-Йорке, это самое благоприятное место для того, кто хочет сделать карьеру законника. Но если его увлекут на политическое поприще, мы с таким же успехом можем оказаться в Филадельфии или где-нибудь дальше к югу, если разговоры о том, чтобы сделать столицу в середине страны, станут руководством к действию.

– У-у-у-у-у.

Беседу сестер прервал тихий стон из угла кухни, где на мешках, под завязку набитых рисом, распласталась Корнелия. Ее мордашка от носа до подбородка и пухлых щечек была перепачкана темно-красным соком ягод, которые она уплетала без меры.

– Слишком… много… ягод.

– Я же говорила тебе, Корнелия, – с сочувствующей улыбкой сказала Элиза. – Не жадничай, а иначе будет болеть животик.

– Слишком… поздно, – простонала Корнелия, поглаживая прикрытый передником живот пальцами такого же красного цвета, как и ее лицо. Но, несмотря на стоны, она сперва уселась на мешках, а затем потихоньку двинулась к ведрам, до верха наполненным ягодами.

– Подожди до чая, милая, и получишь булочки со свежим вареньем и сливками, – посоветовала Элиза, перехватывая сестру и разворачивая ее в другую сторону. – Пожалуйста, ступай в дом и попроси Дот хорошенько тебя отмыть. Мы же не можем допустить, чтобы ты походила на клоуна на сегодняшней вечеринке.

Элиза думала, что Корнелия не захочет отправляться на попечение их горничной. Однако вместо этого кухню, заполненную сладким ароматом ягод, потряс пронзительный крик.

– Вечеринка! – радостно голосила малышка, спеша к дому. – Дот! Дот! – Ее крик был слышен даже после того, как она пересекла двор. – Элиза сказала, что ты должна искупать меня ПРЯМО СЕЙЧАС!

Элиза с любовью посмотрела вслед младшей сестре, а затем повернулась к Анжелике и Пегги. Между тремя старшими сестрами было всего лишь два с половиной года разницы. Несмотря на то что каждая из сестер имела весьма примечательную внешность, они были столь дружны, что в обществе их называли «сестры Скайлер», словно они были тройняшками.

– Кстати о мужьях, мистер Черч тоже присоединится к нам нынешним вечером? – обратилась она к Анжелике.

– О, Элиза, не будь такой занудой! Мы с ним женаты целую вечность, тебе давно пора звать его просто Джон.

– Ха! – рассмеялась Пегги. – На днях я слышала, как она разговаривает с собственным мужем. Ты знаешь, что на людях она до сих пор зовет его полковник Гамильтон?

– Пегги! – воскликнула Элиза. – Ты не должна подслушивать.

– Если мы, все трое, в одной гостиной, это не считается подслушиванием, – заявила Пегги, сверкнув усмешкой. – Скажи мне, милая сестрица. Ты всегда обращаешься к мужу столь формально? Я надеюсь, в некоторые моменты твоя речь чуть более… приватна!

Элиза почувствовала, как краска заливает шею и щеки. Она действительно звала мужа Алекс, когда они были вдвоем, но на людях, следуя примеру матери, обращалась к мужу согласно его званию. К счастью, в кухне, где исходили паром приготовленные к вечернему столу горшки с рагу и кастрюли с консоме, было ужасно жарко, и она понадеялась, что сестры ничего не заметят. Однако она обнаружила, что к тому же не может сказать ни слова в ответ.

– Ох, Пегги, – пожурила Анжелика. – Вечная возмутительница спокойствия!

– Я? – рассмеялась Пегги. – Я всего лишь незамужняя девица, тогда как вы обе – умудренные опытом замужние дамы. Чем же это я могу возмутить ваше спокойствие?

Анжелика не смогла скрыть усмешку.

– Подозреваю, что наша правильная Элиза будет прилюдно звать его полковником Гамильтоном, даже когда они проживут в браке столько же, сколько мама с папой.

– Если только его не повысят до генерала, как папу, – сказала Элиза, все же обретя дар речи. – В этом случае я стану звать его «генерал Гамильтон». Но ты так и не ответила на мой вопрос. Будет ли Джон присутствовать на нашей вечеринке?

– Полагаю, что да. Он составил компанию твоему полковнику и нашему отцу, этим утром отправившимся в город, собираясь попутно решить какие-то свои дела, и сказал мне, что планирует закончить к концу дня. А Стефан? – продолжила Анжелика, обернувшись к Пегги. – Твой молодой человек тоже будет здесь?

– Он сказал, что приведет с собой добрую половину кузенов Ренсселеров, – кивнув, подтвердила Пегги, хоть на лице ее не отразилось особой радости.

– Старшие Ренсселеры все так же не позволяют ему сделать тебе предложение? – спросила Элиза.

– Боюсь, что так, – вздохнула Пегги. – Они говорят, это потому, что он слишком молод, но я в это не верю. Когда он только начал за мной ухаживать, они горели желанием нас обвенчать, но, когда у папы начались трудности, желания у них поубавилось. Они словно решили, что я бегаю за ним ради его денег!

Состояние Скайлеров в действительности уже было не столь велико, как прежде. Четыре года назад Горацио Гейтс бесцеремонно сместил генерала Скайлера с должности командующего Северной армии, как раз в то самое время, когда британцы сожгли до тла его загородные владения, нанеся тем самым серьезный урон доходам Скайлеров. Потеря дохода одновременно с затратами на восстановление хозяйства была причиной того, что последняя пара лет выдалась весьма нелегкой. Но денежные дела семьи все-таки пошли на поправку, особенно после свадеб Анжелики и Элизы. Джон Баркер Черч, муж Анжелики, был владельцем более чем успешного дела, а Александр Гамильтон пусть и не был богат, но находился на весьма неплохом довольствии у Континентальной армии, и все были убеждены, что впереди его ждет блестящее, безусловно успешное будущее.

Увы, этого спесивым Ренсселерам, похоже, было недостаточно.

– Они просто смешны! – ехидно заявила Элиза. – Ведь это Стефан бегает за тобой. Боже, да этот парень был без ума от тебя, еще когда носился в коротких штанишках!

– О, так он наконец-то дорос до брюк?

Анжелика не могла не пошутить, даже рискуя получить шлепок от Пегги.

Элиза рассмеялась, а затем утешающе похлопала младшую сестру по руке.

– Ренсселеры не посмеют вечно откладывать объединение их семьи с нашей. Мы уже родственники по матушке, и несмотря на все их земли и деньги, им далеко до нашей родовитости. – Она вздохнула. – Так, похоже, ужин превращается в настоящий прием. Жду с нетерпением возможности увидеть всех троих наших кавалеров в одной комнате. В последнее время это случается нечасто.

– Это точно! – согласилась Анжелика. – А ведь скоро войне конец, и вы переедете в Нью-Йорк или Филадельфию, или, упаси боже, в Вирджинию. Джон поговаривает о возвращении в Англию, и я уверена, что Стефан захочет выстроить для Пегги дом в каком-нибудь уголке своих обширных владений размером с половину штата. Может быть, это последний раз, когда мы собираемся все вместе на бог знает какой срок!

– Что ж, давайте превратим этот ужин в самую лучшую вечеринку, что видывал свет! – воскликнула Элиза. Она встала, подхватила один из пирогов с решетки, где те остывали, и уложила его в корзину. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно отнести маме эти закуски. Пегги, пожалуйста, не надевай тот алый шелк, который подарил тебе Стефан, – в шутку взмолилась она. – Я не вынесу, если сегодня меня опять затмит твое сияние.

– Ха! – рассмеялась Анжелика. – Просить Пегги не наряжаться все равно что просить солнце не светить. Смирись, Элиза, сегодня тебе придется быть при полном параде.

– И надень парик! – добавила Пегги, смеясь. – Дот вчера почти час начесывала мой, и теперь он не менее трех футов[1] высотой!

Элиза застонала, с ужасом вспомнив тесноту корсета и зудящую под париком кожу головы, а затем потянулась за еще одной, последней, ягодой.

Весна! В Олбани! Даже мысли об усилиях, которые придется потратить на то, чтобы выглядеть достойно, не могли испортить ее день.

2. Союзники и заговорщики

Таверна «Скайлкилл»

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Полковник Александр Гамильтон наклонился к ближайшему открытому окну и сделал пару глубоких вдохов. И его тесть, генерал Филиппп Скайлер, и его деверь, Джон Баркер Черч, были заядлыми курильщиками, и за четыре часа крохотная комнатка в задней части таверны «Скайлкилл» заполнилась дымом. Ему отчаянно не хватало свежего воздуха. К сожалению, запахи снаружи едва ли были лучше, чем атмосфера внутри. Зады трактира (простите за каламбур) выходили на узкую грязную улочку, куда местные владельцы таверн и гостиниц постоянно выбрасывали всевозможный мусор, не говоря уже о содержимом ночных горшков постояльцев. Но пока Алекс дышал ртом, а не носом, все было не так уж плохо. По крайней мере, его все еще не вырвало.

Он отчитал себя за нытье, ведь провести некоторое время в прокуренной комнате было, определенно, весьма малой платой за возможность стать своим в семье Элизы. Скайлеры были одним из старейших и знатнейших кланов штата Нью-Йорк, но, самое главное, Алекса они приняли с распростертыми объятиями. Они даже решили устроить ему прощальную вечеринку, ведь совсем скоро он вынужден будет вернуться на службу. К слову о любящей семье, последние шесть месяцев были олицетворением семейного счастья, ведь их с Элизой любовь на расстоянии не шла ни в какое сравнение с тем, что он наконец-то стал ее мужем в действительности. При одной мысли о его женушке с каштановыми косами на лице расцветала теплая улыбка. Он не мог дождаться момента, когда они увидятся.

Его, выросшего сиротой, приводила в восторг сама мысль о том, что теперь у него есть отец, мать (хотя думать об устрашающей Кэтрин Скайлер как о матери было слишком уж большой дерзостью; несмотря на то, что теща питала к нему определенную симпатию, он не хотел бы перейти черту), сестры (теперь ему нравились их споры и подшучивания друг над другом) и, конечно же, братья. Он на мгновение вспомнил о своем родном брате, оставшемся где-то на Карибских островах, а затем вернулся мыслями к текущим делам.

– Что ж, похоже, мы достигли договоренности, – сказал генерал Скайлер своему второму зятю. – Ты поставляешь пять сотен ружей, двадцать баррелей пороха и две тонны дроби генералу Вашингтону в Ньюберг, а Континентальная армия платит тебе тысячу фунтов стерлингов.

Джон Черч криво усмехнулся.

– Я понимаю всю иронию того, что вы платите за оружие для битвы валютой той страны, тиранию которой пытаетесь свергнуть. Но пока у Соединенных Штатов нет собственной валюты, британские фунты будут самыми ходовыми деньгами.

Алекс слушал разговор мужчин краем уха. Эта проблема возникала не раз за пять долгих лет войны: тринадцать колоний, и у каждой своя валюта, да еще и Континентальный конгресс выпускает свои векселя. В итоге все это привело к полнейшему беспорядку, и единственным, что могло бы спасти ситуацию, была общая валюта, выпускаемая правительством Соединенных Штатов. Но если свергнуть британскую тиранию было нелегким делом, то склонить до глубины души независимых жителей тринадцати различных штатов, протянувшихся вдоль побережья Атлантического океана на тысячи миль, к принятию единой валюты было невозможно даже вообразить, не говоря уже о том, чтобы осуществить.

Но одним из величайших талантов Алекса была как раз способность разработать план, который позволит новорожденной нации достигнуть успеха, сосредоточившись на самых неотложных нуждах. И все же эти проблемы ждали их в будущем. А сейчас нужно было выиграть войну за независимость.

Он вернулся в комнату.

– Дорогой мистер Черч, я хотел бы еще раз выразить от лица генерала Вашингтона благодарность за все усилия, которые вы прилагаете, поддерживая Америку. Далеко на севере некоторые солдаты все еще стреляют из мушкетов, а на юго-западе, как я слышал, армия вооружена аркебузами времен испанской конкисты.

Джон рассмеялся.

– Надеюсь, вы шутите. Смею заметить, что оказать помощь Континентальной армии – для меня огромная честь и удовольствие. Если бы я только мог выражать свою поддержку более открыто.

– Это ужасный груз, я уверен, – поддержал его генерал Скайлер. – Мужчина хочет, чтобы его судили по поступкам, а не на основании слухов. Но если ты открыто примешь нашу сторону, твоя помощь будет вполовину менее эффективна. Британцы станут захватывать или топить все корабли, которые якобы везут твои «ткани» и «чай», точно так же как топят корабли наших французских союзников.

– Да, и вас тоже схватят, – добавил Алекс с мрачной усмешкой. – Тогда я сразу же лишусь и деверя, и счастливой, довольной жены. Сердце Анжелики будет разбито, если вас не будет рядом, а если страдает одна из ее сестер, тогда и моя Элиза столь же несчастна.

Джон сочувственно хмыкнул.

– Для меня честь считать вас обоих еще и семьей, а не только союзниками. И все же я ничего так не хотел бы, как сказать жене, чем на самом деле занимаюсь.

Тут рассмеялся генерал Скайлер, выпустив в воздух облако дыма.

– Как уже сказал Гамильтон, мои дочери невероятно близки. И это чудесно, когда речь идет о семейном единстве, но далеко не так хорошо, когда на кону государственная тайна. Но не переживай, – продолжил Скайлер, похлопывая мужа старшей дочери по спине. – Однажды тебя будут чествовать как истинного героя, способствовавшего рождению нашей нации.

– Жаль только, что вас не будет здесь, чтобы насладиться всеми воздаваемыми вам почестями, – вставил Алекс. – Вы по-прежнему решительно настроены вернуться в Англию, когда война закончится?

– Что я могу сказать? – Джон пожал плечами. – Я люблю эту страну и ее граждан, и в первую очередь мою прекрасную, восхитительную жену, но я англичанин. Считаю, что каждый человек должен помнить о своей стране и не вмешиваться больше необходимого в дела других. Да и в Анжелике больше европейского, чем она сама осознает. Она будет цвести в лондонском обществе, так же как и в Париже, Берлине, Риме и прочих европейских столицах.

– Меня печалит мысль, что одна из моих дочерей будет отделена от семьи целым океаном. Но мысль о том, что имя Скайлеров, их наследие дойдет и до европейских берегов, приводит меня в восторг. – Генерал Скайлер повернулся к Алексу. – Только не вздумай вселять Элизе в голову никаких идей о переезде в Вест-Индию. Может, в Карибских колониях погода получше и денег побольше, чем в Северной Америке, но моя Элиза – американка до мозга костей, как и миссис Вашингтон, и она не будет чувствовать себя дома ни в какой другой стране.

Алекс рассмеялся.

– Спите спокойно, волноваться не о чем, я гарантирую. Пусть мое тело было рождено в Вест-Индии, но мой разум спал, пока я не оказался у здешних берегов. Для меня это такой же дом, как и для вашей чудесной дочери, и я не могу вообразить себе, что поселюсь где-либо еще.

Генерал кивнул, но беспокойство так и не исчезло с его лица.

– Ай[2], – сказал он наконец, и это старомодное словечко напомнило о его голландских корнях. – Вы с моей дочерью – отличная пара, о такой судьбе для своего ребенка мечтает всякий родитель.

Алекс нахмурился.

– Ваши слова льстят мне, но вот мрачный тон заставляет сомневаться, что это похвала. Я чем-то оскорбил вас, сэр?

– Что? – отозвался Скайлер. – О, нет, нет. У меня два замечательнейших зятя, которыми я очень горжусь.

– Но? – настаивал Алекс.

Скайлер махнул рукой на договор о поставках оружия, лежащий на столе.

– Эти ружья предназначены для Йорктауна, Вирджиния. Генерал Корнуоллис собирает все свои силы, и генерал Вашингтон, похоже, намеревается разгромить британцев и закончить войну одним ударом. Я так полагаю, что ты, вернувшись на службу через несколько дней, собираешься последовать за генералом Вашингтоном на поле битвы?

Пришла очередь Алекса задумчиво примолкнуть. Он чувствовал на себе пристальные взгляды тестя и деверя.

– Не совсем.

– Не совсем? – повторил Джон, пыхнув сигарой. – Звучит довольно зловеще.

Алекс сделал глубокий вдох.

– Я решил просить генерала Вашингтона выделить мне в командование собственную часть.

Было бы не совсем точным сказать, что генерал Скайлер вытаращился на него. Старый голландец был слишком сдержанным, как в жизни, так и на службе, чтобы выдать себя таким образом. Но спина старика заметно выпрямилась. Плотная ткань его мундира слегка натянулась, и столь же натянутым был его голос, стоило ему заговорить.

– Патриотизм и храбрость – два самых лучших качества, которыми может похвастаться мужчина. Но есть огромная разница между усердием и, с позволения сказать, упертостью.

Алекс открыл было рот, чтобы возразить, но его тесть, который к тому же был старшим по званию, заговорил первым, тем самым заставив Алекса умолкнуть.

– Ты был на поле битвы фактически всего раз, – продолжил генерал. – При Монмуте, и насколько я составил представление со слов самого генерала Вашингтона, проявил себя весьма достойно, однако не без того, что можно было бы счесть безалаберным отношением к собственному благополучию. Вашингтон сказал, выглядело все это так, словно ты хотел умереть на поле битвы, как какой-то викинг, как будто только смерть от меча или пули могла обеспечить тебе путь в Асгард.

– Сэр, я могу заверить вас, – начал Алекс вынужденные объяснения, – что у меня не было подобных мыслей. Более того, если в голове моей и были какие-то мысли, то я этого совсем не помню. Я жаждал лишь изгнать врага с земли моей любимой страны, и потому не обращал внимания на собственную безопасность.

– Вот об этом-то я и говорю, – заявил генерал Скайлер. – Разница между командиром и простым солдатом в том, что командир сохраняет хладнокровие даже в бою. Он видит не один фланг, и даже не всю битву, он оценивает ход войны в целом и свое место в ней и помнит обо всех, кто служит под его началом. Если бы все наши командующие полегли на поле брани вместе со своими солдатами в первой же битве, некому было бы вести нашу армию к победе. Она превратилась бы в толпу неорганизованных людей, бесцельно мечущихся по полю, пока противник уничтожает их всех на корню.

Слова Скайлера глубоко задели Алекса. Ведь и генерал Вашингтон тоже говорил, что хоть храбрость Алекса под Монмутом произвела на него впечатление, но его стремление сражаться, пока не повергнут наземь, заставило генерала сомневаться в том, что Алексу стоит участвовать в боях. «Вы лучше послужите своей стране, если уцелеете, – сказал тогда он, проявив редкий с его стороны личный интерес. – Я бы хотел, чтобы вы выжили».

В какой-то мере Алекс был польщен. Он знал, что в штабе Вашингтона ему нет замены. Но если знаки не обманывали, война близилась к концу. Если бы битва при Йорктауне завершилась успехом, британская армия была бы уничтожена, и тогда заокеанская империя с большой долей вероятности решила бы, что пользы от американских колоний намного меньше, чем проблем, и сдалась бы.

Но не это заботило Алекса. Он прибыл на север подростком, подобным неограненному алмазу, и эта страна приняла его в свои объятия, дав возможность стать стоящим человеком и, как он надеялся, перспективы сделать себе состояние. Как же он станет смотреть в глаза своим будущим детям, как скажет им, что всю войну просидел в штабе, у камина с пером в руках? Когда его будущие сыновья спросят, сколько битв он выиграл, как сможет он ответить: «Я не сражался. Я был секретарем»… От одной этой мысли кровь его вскипала.

– Советы очень немногих людей столь же ценны для меня, как ваши, генерал Скайлер, – сказал Алекс. – И могу вас заверить, что я буду держать этот совет в голове так же, как держу образ моей возлюбленной Элизы в сердце, особенно когда стану принимать решение.

– Она уже знает о твоих планах? – попал в больное место генерал Скайлер.

У Алекса слова застряли в горле. Он не мог солгать тестю.

– Мы пока это не обсуждали, но я знаю, что она поймет. В конце концов, у нее перед глазами всегда был пример храбреца – вы.

– Гамильтон, – резко вмешался Джон. – Она будет раздавлена.

И снова Алекс не сразу смог заговорить. Он понимал, что деверь прав. Лишь мысль о слезах Элизы, вызванных страхом за него, заставляла его откладывать разговор о своих планах на самую последнюю минуту. Он был решительно настроен ограждать жену от печальных новостей столько, сколько сможет, чтобы не продлевать ее мучений. Они обсуждали свою мечту обзавестись собственным домом, а из-за его решения все это откладывалось на неопределенный срок. Отправься он на линию огня и, возможно, им суждено будет расстаться навеки, а образ любимой жены в мрачном вдовьем наряде, при том что история их любви едва успела начаться, почти заставил его отказаться от своих амбициозных планов.

И все же он должен был теперь забыть о своих страхах. Ему дадут полк в командование; он станет частью революции, даже если это будет последним, что ему удастся совершить.

Наконец он решительно выпрямился.

– Будь что будет, – заявил он безучастным тоном, скорее, подошедшим бы государственному деятелю или генералу, чем любящему мужу, – сейчас я сражаюсь не ради себя и даже не ради своей страны, а ради жены и нашего потомства, которое, я знаю, станет частью и вашей семьи. Но вам следует помнить, что я постигал военное искусство рядом с человеком, чьи гениальность, решительность и, смею даже сказать, расчетливое хладнокровие привели эту страну от оков тирании к свободе. И если пять лет на службе у генерала Вашингтона не подготовили меня к тому, чтобы вести наших храбрых парней в бой, значит, ничто уже не подготовит.

Генерал Скайлер долгое время не произносил ни слова. Затем кивнул.

– Больше я об этом не заговорю. Не желаю оскорбить тебя или поставить под сомнение твои мотивы. Ну вот, мои дорогие мальчики, мы и завершили все свои дела, а значит, пора присоединиться к нашим дамам. Они весьма расстроятся, если мы опоздаем на вечеринку, особенно учитывая, что вечеринка в твою честь, Гамильтон.

3. Родственные связи и доверенные лица

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Проследив, чтобы вычистили кухню, и убедившись, что все готово к вечернему приему, Элиза решила заглянуть в покои родителей. Поднявшись по лестнице, она легонько постучала в закрытую дверь.

– Мама, – позвала она. – Это Элиза. Я принесла вам кое-что перекусить.

После мгновения тишины раздался уверенный голос матери.

– Входи.

Элиза приоткрыла дверь. В слабо освещенной спальне в дальнем конце покоев каждое из четырех окон было полностью скрыто за плотными шелковыми шторами.

– О, мама, вы отдыхали? Мне так жаль, я зайду позже.

– Нет, нет, – возразила Кэтрин Скайлер и зашелестела простынями, усаживаясь в кровати. – Я просто задремала от скуки. Эту вынужденную праздность я переношу намного тяжелее, чем свое положение. Пожалуйста, впусти немного света в мою мрачную пещеру.

«Положение» миссис Скайлер стало особо заметным, стоило Элизе открыть шторы. Несмотря на то что ее мать была укрыта плотными хлопковыми простынями, обшитыми кружевом по краям, да еще и легким шерстяным пледом, не говоря уже о ее безразмерной ночной рубашке, больше подошедшей бы вдове, все равно было весьма и весьма заметно, что она глубоко беременна.

– Как вы сегодня себя чувствуете? – спросила Элиза, подходя к кровати матери с подносом, полным еды.

– Как я уже говорила доктору ван Рутену, я в полном порядке. Это моя двенадцатая беременность. Должна заметить, что я уже довольно неплохо понимаю, что к чему.

– О, мама! – рассмеялась Элиза. – Папа говорит, что, несмотря на ваше знатное происхождение, вы здоровы, как молодая селянка.

– Твой отец – мудрый человек. Все, чего бы я хотела, – чтобы он поменьше слушал этого глупца-доктора.

Элиза улыбнулась. На самом деле эта беременность давалась матери не так уж легко. Лодыжки угрожающе отекали, ее мучила одышка, стоило ей подняться по лестнице всего на один пролет. Это были знаки, по словам доктора ван Рутена говорившие о том, что младенец немалого размера давит на внутренние органы миссис Скайлер и затрудняет их нормальную работу. Пару недель назад она поднялась с дивана, пошатнулась и рухнула на него же в глубоком обмороке. Генералу Скайлеру этого было более чем достаточно: следуя инструкциям доктора, он настоял, чтобы с этих пор миссис Скайлер оставалась в постели до тех самых пор, пока не разрешится от бремени.

– Будет вам, мама, – сказала Элиза, отрезая солидный кусок черничного пирога и украшая его горкой взбитых сливок. – Вы, безусловно, крепкая женщина, но вот уже шесть лет как вам сор…

– Ах-ах, дитя мое, – оборвала ее мать. – Я, может быть, уже и стара настолько, чтобы прописать мне постельный режим, но не настолько, чтобы позволить называть мой возраст вслух, пусть даже в уединении будуара.

Элиза снова рассмеялась и передала матери блюдо с пирогом.

– Вы столь же красивы, как и в то время, когда я была совсем девчонкой.

И хотя миссис Скайлер обычно была довольно сдержанной, на этот раз ей не удалось полностью стереть улыбку с лица. Дородная женщина, на чьих пухлых щечках почти не было заметно морщин, испещрявших лица сверстниц, она на самом деле выглядела намного моложе своего так и не названного возраста.

– Но не столь красива, как три моих взрослых дочери, – заявила она, отламывая кусочек пирога. – Неужели ягоды все еще не отошли? – Она рассмеялась. – Как же я жду яблок и груш.

– Мы обобрали грядки практически подчистую. В этом году урожай был невероятно щедрым. Запасов нам хватит на всю зиму, а не до середины февраля, как в этом году, – с улыбкой заверила Элиза.

– Думаю, это связано не столько с размером урожая, сколько с количеством «едоков». Должна заметить, что сейчас у нас в доме необычно людно. – Мать отломила еще кусочек пирога. – Вы с полковником Гамильтоном уже задумывались, где устроитесь?

Элиза печально вздохнула, отчасти из-за мыслей о скором расставании с домом детства, отчасти из-за страстного желания наконец-то оказаться в собственном доме со своим мужем и зажить своей, самостоятельной жизнью.

– Мы только что говорили об этом с Анжеликой и Пегги. Полковник Гамильтон хочет получить официальную отставку, прежде чем что-то решит. Кое-кто настойчиво предлагает ему войти в правительство, когда война закончится, но, поскольку мы пока не знаем, где будет новая столица, нет даже представлений, где ему придется поселиться в случае согласия. Сам он предпочитает Нью-Йорк, где, по его словам, у молодого человека с его способностями больше всего возможностей заработать состояние. Мне тоже больше нравится Нью-Йорк. На мой взгляд, он слишком далеко от «Угодий», но не так недостижим, как, скажем, Филадельфия или какой-нибудь южный город.

Мать кивнула.

– Скайлеры и ван Ренсселеры жили на севере штата Нью-Йорк со времен прибытия сюда голландцев. Я никогда бы не подумала, что одна из моих дочерей будет жить на побережье, но, если среди нас есть человек, которому достанет спокойствия и выдержки наладить жизнь среди суеты и суматохи растущего города, так это ты.

– Вы так думаете? – с сомнением переспросила Элиза. Она посмотрела в окно, на расстилающиеся вокруг зеленые поля, усаженные рядами фруктовых деревьев, на луга с пасущимися на них овцами и коровами, на раскинувшийся над всем этим шатер ярко-голубого неба. – Я частенько чувствую себя деревенской простушкой. Жить в одном из, как их там называют, городских особняков? С кучей лестниц и комнатами, расположенными одна над другой? Все это так… непривычно.

– Куча лестниц будет полезна для стройности ног, дорогая моя, – заметила миссис Скайлер с лукавой улыбкой. – К тому же Нью-Йорк становится весьма элегантным городом. Я слышала, что там уже замостили несколько улиц.

– А я слышала, что по этим мощеным улицам свиньи носятся взад-вперед, вместо того чтобы сидеть за крепким забором, как полагается порядочному животному на ферме. Но это неважно! – добавила она оптимистично. – Я же буду с полковником Гамильтоном, и где бы мы ни обосновались, там и будет наш дом!

Она попыталась вообразить это – ковер, обои, люстры и подсвечники, но перед глазами было лишь лицо Алекса. «Убранство не имеет значения, – сказала она самой себе. – Дом будет там, где мы будем вместе».

– Вот это настрой, – одобрила миссис Скайлер. – Кстати о делах домашних, хочу попросить тебя об одной услуге.

– Конечно, мама, в чем дело?

– Я хочу, чтобы ты была хозяйкой сегодняшнего вечера.

Элиза сразу же все поняла. Даже если бы доктор ван Рутен не велел матери оставаться в постели, миссис Скайлер была не на том сроке, когда было прилично показываться в обществе. И все же просьба матери ее удивила.

– Я? – недоверчиво уточнила она. – Но Анжелика – старшая из замужних дочерей Скайлеров. Она должна заменять тебя, случись такая необходимость.

– Анжелика больше не Скайлер, – спокойно возразила мать.

– Так же, как и я! – со смехом продолжила Элиза.

– Тут дело не в фамилии, – объяснила миссис Скайлер. – А в мужчине, который ее носит.

Элиза слегка отодвинулась.

– Боюсь, я не понимаю вас, мама, – сказала она чопорно, однако в голосе проскользнул намек, что это не совсем так.

Мать вздохнула и поставила тарелку на прикроватный столик.

– Признаю, я изменила отношение к мистеру Черчу в лучшую сторону за те годы, что он ухаживал за твоей старшей сестрой. На мой взгляд, в нем слишком много британского, но тут уж ничего не поделаешь. И хотя скандальные слухи, преследовавшие его, когда он впервые оказался на нашем берегу, похоже, не имели под собой оснований и давно преданы забвению, его личность окутана тайной, а в нашем кругу тайна – синоним небезупречной репутации. Нашему имени был нанесен урон, когда Анжелика сбежала с безвестным британцем с неопределенным доходом, который, даже не будучи лоялистом, все равно оставался подданным Безумного Георга. Но еще больший урон был бы нанесен, если бы мы с отцом официально одобрили этот брак, предложив жене этого британца играть роль хозяйки на нашем приеме. Даже если случилось так, что она – наша дочь.

Элиза чувствовала, что в этой истории есть что-то, о чем мать недоговаривает.

– Что вы имеете в виду под «уроном нашему имени»?

Мать прямо посмотрела на нее.

– Ты должна пообещать мне, что не передашь этих слов ни одной из своих сестер.

Элиза задохнулась от волнения. Мать никогда еще не разговаривала с ней столь доверительно, как сейчас.

– Конечно, я ничего не скажу, мама.

– Кузен Стефан дал понять, и, должна заметить, вовсе не прозрачно, что он не одобряет то, какого мужа выбрала Анжелика.

«Кузеном Стефаном» был Стефан ван Ренсселер II, отец жениха Пегги, Стефана ван Ренсселера III. Теперь Элиза все поняла.

– Вы хотите сказать, что Стефан не делает Пегги предложения именно поэтому? Не из-за нашей финансовой ситуации, а из-за скандальных слухов вокруг мистера Черча?

– Скайлеры – знатная семья, и весьма состоятельная, – подчеркнула мать, – но Ренсселеры все же знатнее и богаче. Я-то знаю. Я – одна из них. – Она печально усмехнулась. – Стефан однажды станет главой семьи. По большей части, это довольно символический титул, но для моего кузена он много значит. Я надеюсь, его отношение смягчится со временем, особенно если Анжелика и мистер Черч уедут в Европу, когда война закончится. Но пока Пегги и Стефан не обручились и не пошли к алтарю, я не хочу допустить ничего, что могло бы помешать им. От этого зависит счастье Пегги, не говоря уже о гарантированном финансовом благополучии всех потомков Скайлеров и Ренсселеров в обозримом будущем.

Элиза была потрясена и тем, что сказала ей мать, и перспективой играть роль хозяйки дома на приеме для элиты севера штата Нью-Йорк, до которого оставались считаные часы. Она опустила взгляд на свои руки, все еще испятнанные соком ягод черники. Затем их накрыла рука матери, крепко сжавшая ее пальцы.

– Не трясись, дочь моя. В тебе дремлют силы, о которых ты пока и сама не подозреваешь. – Она с нежностью улыбнулась. – Считай, что это нечто вроде репетиции всех тех вечеринок, которые ты станешь устраивать в Нью-Йорке через пару лет.

– Нью-Йорк, – задумчиво повторила Элиза. – Трудно поверить, что это когда-нибудь случится!

– Случится, – твердо заявила мать, – и ты будешь королевой Манхэттена. Кстати, – небрежно добавила она, подцепив с блюда второй кусочек пирога, – этим утром нам доставили записку из губернаторского особняка. Губернатор Клинтон присоединится к нам этим вечером. – Если бы Элиза не знала собственную мать так хорошо, она могла бы поклясться, что на ее лице вспыхнула лукавая усмешка. – Постарайся не дать ему проглотить все ягоды до отъезда.

4. Господин и госпожа

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

«Угодья» расположились на вершине невысокого холма, гордо взирая оттуда на окрестные поля и луга. У парадного входа уже стояло несколько экипажей, как открытых, так и закрытых. Когда Алекс с тестем уже были у подножия холма (Джон отправился вперед), они увидели, что к дому подъехал закрытый кабриолет, заметно кренящийся на одну сторону. Кучер остановил лошадей, и тучный мужчина в броском, но плохо сидящем камзоле цвета золота выбрался наружу, после чего экипаж тут же (почти полностью) выпрямился.

Генерал Скайлер тяжело вздохнул.

– Это стухшее яйцо на позолоченной тарелке я узнаю где угодно. Джордж Клинтон – единственный из моих знакомых, кто всегда приезжает до начала приема, вместо того чтобы, согласно моде, слегка опоздать. И все чтобы убедиться, что самое вкусное достанется ему.

Конечно, это имя было знакомо Алексу, хотя он пока не встречал самого губернатора штата Нью-Йорк. К тому же Скайлеры проявили невиданное великодушие, пригласив этого человека в свой дом, ведь именно он отнял у генерала Скайлера победу в выборах губернатора в 1777 году.

Джордж Клинтон был участником войны с французами и индейцами два десятилетия назад, и, когда в 1776 году была провозглашена независимость, продолжил сражаться за свою страну. В то же время он начал и свою политическую карьеру. Некоторые люди считали, что две эти области несовместимы, ведь если политический деятель одновременно является действующим офицером армии, это повышает вероятность установления военной диктатуры во главе с правителем, чья власть держится на штыках, а не на поддержке граждан. А это шло вразрез с самим духом демократии, который новорожденная страна так яро взращивала.

Но ничто из этого не беспокоило Алекса столь же сильно, как нескрываемое неприятие губернатором Клинтоном идеи о каком бы то ни было централизованном правительстве или другом общенациональном органе власти. Клинтон полагал, что каждый штат должен сам полностью определять свою судьбу – до той степени, что от него частенько исходили высказывания о «вторжении» в соседний Вермонт по окончании войны с целью присоединения его к территории штата Нью-Йорк. По утверждению Клинтона, все штаты должны были стать равными. Однако высказанные им угрозы ясно давали понять, что некоторые из них будут «более равными», чем остальные.

– Это опасный человек, – добавил генерал Скайлер. – Заявляет, что он – человек из народа, но все, что его связывает с простыми людьми, – это их карманы, которые он опустошает, чтобы набить свой собственный. С каждого доллара налогов хоть цент, но оседал в кармане Клинтона.

– Жадность существует столько же, сколько само человечество, – ответил Алекс. – Как это ни прискорбно, но меня больше беспокоит его абсолютная беспринципность. Он не чурается никакой лжи, чтобы привлечь людей на свою сторону. И уверен, что к тому времени, как его разоблачат, успеет придумать другую ложь, чтобы прикрыть первую, а если раскроется весь обман, может просто взмахнуть флагом и крикнуть: «В бой!»

– С Вермонтом? – Генерал Скайлер горько усмехнулся. – Миссис Росс[3] была бы не рада, что ее имя связывают со звездно-полосатым флагом, знай она, для каких целей он служит.

– Но ведь под этим флагом творится и множество достойных дел. И каждый американец должен сам решать, что этот флаг значит для него или для нее, – сказал Алекс, кивнув на тучного человека на вершине холма, которого ливрейный лакей как раз впускал в дом. – Даже такой, как он.

– Ты прав, – согласился генерал, и они начали восхождение по длинному ряду ступеней, которые вели к восточному, выходившему на реку, входу в дом. – Остается лишь удивляться, что привело его сюда сегодня. Миссис Скайлер не преминула заверить меня, что сегодняшний праздник – это не собрание сливок местного общества. Просто тихий вечер для семьи и друзей, которые хотят пожелать тебе благополучного и легкого путешествия назад, в штаб генерала Вашингтона.

– Когда все три сестры Скайлер собираются вместе, ничего «тихого» выйти не может, – со смехом возразил Алекс.

И действительно, стоило мужчинам приблизиться к дому, до них донеслись звуки музыки, плывущей из окон, широко открытых, чтобы впустить прохладный вечерний ветерок.

– Что это? – неверяще пробормотал генерал Скайлер себе под нос. – Кэтрин, определенно, ничего не говорила о найме музыкантов!

Потрясенный, тесть назвал жену по имени, и Алекс заметил, как он тут же беспокойно заозирался, не слышал ли кто, кроме зятя, как фамильярно он говорит о своей величественной супруге.

Но прежде чем Алекс рискнул озвучить свое предположение, дверь распахнули, и не Самсон, дворецкий, или Хендрикс, старший лакей, а Элиза собственной персоной.

– Полковник Гамильтон! Отец! – радостно поприветствовала их его жена милой, хоть и несколько напряженной улыбкой на лице. – Мне показалось, я заметила, как вы подъезжаете!

Алекс не сводил с жены глаз, пока она приветствовала своего отца. Лицо ее было слегка припудрено, а естественный цвет губ оттенен помадой тоном чуть темнее – это лишь подчеркнуло природную, без единого намека на излишество, красоту ее лица, обрамленного струящимися по бокам локонами каштанового цвета. Он ощутил, как по телу разливается тепло, но его немедленно смыло ледяным ветерком, скользнувшим по спине при мысли о предстоящем разговоре и его планах на Йорктаун.

Она получила поцелуй в щеку от отца и повернулась к мужу, пылая нетерпением, идущим из самого сердца.

– Дорогая, – произнес он, столь же опьяненный блеском ее глаз, как и в тот день каких-то три года назад, когда впервые увидел их, прибыв в этот дом как простой посыльный. Он быстро клюнул ее в щеку, соблюдая приличия, не преминув, однако, задержаться, чтобы вдохнуть запах ее духов и, словно невзначай, легко коснуться пальцами талии.

– Алекс, – шепнула она, и его имя, сорвавшееся с ее губ вместе с теплым дыханием, коснувшимся его уха, чуть не свело с ума от страсти.

Он заставил себя выпрямиться, но при этом многозначительно посмотрел ей в глаза. Было ясно, что его чувства взаимны и что Элиза тоже жаждет большего, но приличия обязывали, и она отступила в сторону, позволяя мужу с отцом войти в просторный холл, около двадцати футов шириной и почти вдвое больший по длине, протянувшийся до самой задней части дома, откуда на второй этаж, в бальный зал, уводила резная лестница.

Несмотря на то что на часах было лишь начало восьмого, огромный холл был уже наполовину полон, и у генерала Скайлера глаза полезли на лоб от удивления, когда он, мельком заглянув в гостиные по обе стороны холла, обнаружил, что там ест, пьет и развлекается еще больше гостей.

– Боже мой! – хмыкнул он, когда один из лакеев поспешил к ним с Алексом, чтобы забрать треуголки. – Ты замужем меньше полугода, а уже управляешь домом и исполняешь роль хозяйки большого приема! Ты – достойная ученица своей матери, в этом нет сомнений. Но скажи мне, она правда пригласила музыкантов для сегодняшнего вечера? – Он махнул рукой в конец холла, где два скрипача и флейтист наигрывали рил, хоть танцующих пока не было видно. – Я понятия не имел, что мы устраиваем настоящий бал, а не простой ужин.

Элиза подошла поближе.

– Музыканты – это блажь Пегги, осуществленная Стефаном. Очевидно, они «придворные музыканты» в Ренсселервике, и он прислал их сюда, чтобы немного поднять настроение Пегги, расстроенной неурядицами в отношениях наших семей. Я сказала ей, что мы не завели танцевальных карточек и выйдет ужасный беспорядок, но Пегги лишь рассмеялась и заявила: «Это Америка, поэтому мы можем делать, что хотим!» Так она и поступила!

По смеху в голосе жены Алекс догадался, что ей понравилось небольшое самоуправство сестры, но ее немного беспокоило, что это не одобрит отец. И, действительно, генерал Скайлер, казалось, был серьезно озабочен.

– Я боюсь, как бы весь этот шум не потревожил миссис Скайлер, – сказал он.

– Я сразу же обсудила это с мамой. И пообещала, что все увеселения будут проводиться только на первом этаже, а она заявила, что, если уж не может сама поучаствовать в веселье, то хоть послушает через доски пола.

– Что ж, – добродушно усмехнулся генерал Скайлер. – Давайте-ка я найду Самсона и попрошу добыть нам карточки и карандаши, и тогда мы устроим танцы!

С этими словами он вышел из холла.

Алекс воспользовался уходом тестя, чтобы по-настоящему обнять жену и увлечь ее в удобный альков.

– Наконец-то мы вдвоем. Ты пахнешь просто восхитительно, – шепнул он ей на ухо. – Это… клубника?

– Возможно, – ответила она, шутливо стукнув его веером. – А возможно, и розовая вода, просто мы ели ягоды днем.

– А, так вот почему твои губы такие алые, – произнес он, склоняясь за поцелуем.

– Полковник Гамильтон! – Элиза рассмеялась, увернувшись до того, как их губы встретились на виду у гостей. – У меня достаточно дел, чтобы еще и вас держать в узде.

– О, обуздайте же меня, я сгораю от нетерпения. – Алекс не мог удержаться, чтобы не поддразнить ее, хотя бы ради искорок, что вспыхивали при этом в ее глазах. Он снова обхватил талию жены, притягивая к себе.

Элиза снова ускользнула.

– Дорогой! У нас гости!

– К дьяволу их, – заявил Алекс, прижимаясь теснее. – Давай сбежим в амбар.

– Сено мы будем укладывать позже, – прошептала Элиза, как только еще несколько гостей прошли мимо них. Осознав, как двусмысленно прозвучали ее слова, она вспыхнула, что ее мужу показалось совершенно неотразимым. – Но прямо сейчас долг зовет. – Она неохотно отодвинулась от него, выбираясь из родных объятий.

Алексу потребовалась секунда, чтобы привести в порядок камзол.

– Умоляю, скажи, твоя мать действительно говорила про звуки веселья и доски пола? Прости за откровенность, но «веселье» – это не то слово, которое ассоциируется у меня с миссис Скайлер – по крайней мере, не в привычном смысле.

Элизе не удалось скрыть лукавую улыбку.

– На самом деле она сказала, что если будет музыка, то пусть ее приглушат хотя бы доски пола и ковер. А если вдруг шум будет слишком сильным, она задернет балдахин кровати и выпьет стаканчик бренди, чтобы поскорее заснуть.

– Вот эти слова больше подходят той деятельной теще, которую я знаю. Но она на самом деле передала бразды правления домом тебе? Анжелика, наверное, чувствует себя обделенной, – заметил Алекс, взяв жену за руку.

– Мы с Анжеликой немного поговорили. Она понимает, что есть… причины, по которым она не может играть роль хозяйки этого дома в обозримом будущем.

Алекс кивнул. Он знал – знал то, что не мог сказать даже жене, – что она говорит о Джоне Черче и ореоле тайны или, скорее, скандала, который его окружает. Он жаждал избавить ее от мысли, что Джону или Анжелике есть чего стыдиться, но его сдерживали определенные обязательства, из тех, что не подвержены влиянию ни уз брака, ни даже любви. И забота о безопасности Континентальной армии была одним из них.

– Однажды, – сказал он, тщательно контролируя голос, чтобы не вызвать у жены ненужных подозрений, – небольшое и, смею заметить, довольно замкнутое общество Олбани осознает, что мистер Черч – такой же преданный друг Америки, как и любой ее гражданин, чьи предки приехали сюда сотню, а то и более лет назад. – Он оглядел собравшихся гостей. – Хотя следует заметить, сегодня оно вовсе не кажется мне небольшим. Кто все эти люди?

– Поскольку мама вынуждена оставаться в постели, никто не отвечал за приглашения. А вот Пегги, Анжелика и я отправили свои – и, как выяснилось, мама тоже. Похоже, сегодня здесь вдвое больше гостей, чем на нашем последнем большом балу, помнишь? Зимой 77-го года?

– Ты о том вечере, когда я встретил тебя и мое будущее счастье было предопределено навеки? Вы сомневаетесь во мне, миссис Гамильтон! Не будь вы моей женой, я был бы вынужден вызвать вас на дуэль. – Его голос смягчился, и он рискнул запечатлеть легкий поцелуй на кончике носа жены. – Хотя, должен признаться, вы уже похитили мое сердце, поэтому стрелять просто не во что.

Решимость Элизы ослабла, и она прильнула к нему, с радостью растворяясь в родных объятиях, пока их не прервали.

– Я нашла их! – воскликнул женский голос. – Так вот где вы прячетесь!

5. Пятно, поглотившее Нью-Йорк

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Элиза обернулась и увидела, как к ним подходят Пегги и Анжелика – у каждой в руках блюдо с выпечкой. Алекс и Элиза отпрянули друг от друга с невинными улыбками. Но сестры Скайлер не собирались позволить им так легко отделаться.

– Вы уже похитили мое сердце, поэтому стрелять просто не во что? – поддразнила Пегги. – А я-то думала, что приторнее консервированной вишни ничего нет! Господи, сохрани нас. Сохрани нас, – повторила она громче. – Видела, как я их?

Анжелика простонала:

– Цветистые высказывания полковника Гамильтона и твои вгоняющие в краску каламбуры создают великолепный фон для нашей вечеринки!

– Не забудь и про мой разноцветный язык! – добавила Пегги, показывая кончик языка Анжелике, которая не смогла удержаться от смешка.

– Мама в наказание сошлет нас в какую-нибудь глушь вроде Огайо! – воскликнула старшая из сестер Скайлер.

– Где мы, безусловно, будем самыми модными дамами на ближайшие пятьсот миль, – вставила Пегги. – Кстати говоря, вы все еще не похвалили наши наряды, полковник Гамильтон. Мы столько трудились не за тем, чтобы нас не замечали, смею намекнуть. Будьте честны: если бы все началось сначала, какой из сестер Скайлер вы бы сделали предложение, судя по нашим сегодняшним образам?

Элизу рассмешила дерзость сестры и то, что лицо Алекса теперь не отличалось по цвету от языка Пегги. Но он неплохо вышел из положения.

– Этот вопрос, возможно, намного более актуален, чем вы можете себе представить. Насколько я знаю, в свод законов новой страны предложили внести еще один, согласно которому муж может сменить жену в первый год после свадьбы, причем без всяких объяснений.

Пегги потрясенно вздохнула, но Элизу было не так-то просто выбить из колеи.

– Только муж? Неужели жены так легко удовлетворяются теми, кто достался им в мужья? – спросила она, лукаво изогнув бровь.

– Напротив, – ответил Алекс, – женам дается пять лет на то, чтобы окончательно определиться, ввиду того что прекрасный пол намного более терпелив, нежели мы, невежды, и к тому же мужчинам намного лучше удается прятать свои недостатки.

– Разве что благодаря тому, что они едва ли бывают дома, – фыркнула Элиза. – У меня такое ощущение, что я не видела вас дня три. Вы ускользаете до рассвета и возвращаетесь за полночь. Я не уверена, что вы тот, за кого себя выдаете. Возможно, вы вовсе даже и не мой муж.

– Неужели? Даже сейчас? – уточнил Алекс с усмешкой. – Что же мне сделать, чтобы вы меня вспомнили?

Элиза ускользнула от руки супруга, которая пыталась обвить ее талию.

– Она говорит правду! – подтвердила Анжелика. – Я уже почти забыла, как выглядит мистер Черч. Это он? – поинтересовалась она, указывая на мужчину на вид лет шестидесяти, не выше кленового деревца трех лет и вряд ли толще.

Сестры рассмеялись над нелепым сравнением Анжелики, но тут вмешался Алекс.

– Мне, помнится, был обещан показ мод.

Пегги просияла и немедленно выступила вперед, закрыв Анжелику. Элиза попыталась ускользнуть, но Анжелика схватила ее за руку и потянула назад.

– Так-так, сестренка. На кону твой брак. Не время скромничать.

– Я вовсе не скромничаю, – заявила Элиза наполовину ворчливо, наполовину шутливо. – У меня просто нет желания изображать породистую свинью на выставке.

– Зато тебе наверняка понравится возможность забрать себе приз, – поддразнила Анжелика. – А теперь тихо.

Пегги вышла вперед. Если бы речь шла о другом мужчине, в этой демонстрации, возможно, не было бы необходимости, поскольку сестры беседовали с Алексом не менее десяти минут, тем самым предоставив ему достаточно времени, чтобы оценить их наряды. Но Элиза знала, что ее муж был из тех людей, которые смотрят на собеседника, а не на его одежду. Однажды он больше часа беседовал с генералом Лафайетом, а когда последний отбыл – и когда муж с женой остались вдвоем, – Элиза спросила, как ему удалось сосредоточиться на разговоре, когда у генерала кончик рубашки торчал из ширинки штанов. Алекс лишь недоуменно посмотрел на нее.

Но сейчас он глубоко вдохнул и сделал серьезное лицо, словно ему предстояло судить не поросят или, к примеру, коров, а нечто не менее ценное, чем скаковая лошадь.

На Пегги было шелковое платье глубокого, мерцающего алого цвета, с верхней юбкой из кружева цвета бургунди, придающей платью муаровый эффект. Из-за пышного кринолина юбка была шириной с небольшой диванчик, отчего и без того тонкая талия Пегги казалась еще тоньше. Лиф ее платья был туго затянут, и глубокий, украшенный кружевом вырез открывал великолепный вид на декольте. Грудь, шея и лицо были так щедро напудрены, что практически светились, сливаясь с высоким серебристым париком, который она частенько носила в последнее время. Янтарные капельки серег украшали ее ушки, гармонируя с подвеской на серебряной цепочке, висящей на шее, и единственными яркими пятнами выше корсажа были ее алые губы и блестящие глаза.

– Очень мило, – оценил Алекс. – Кажется, экономка что-то говорила о том, что нам нужна чистильщица каминов и печных труб. Я дам ей знать. Следующая.

Пегги потрясенно открыла рот, и было почти видно, как она покраснела под слоем пудры – почти. К счастью, она слишком хорошо знала, насколько красива, чтобы принимать его слова серьезно. Она высокомерно подняла бровь и отступила, позволив Анжелике занять ее место.

Анжелика в своем наряде использовала те же цвета, что и Пегги, только в обратную сторону. На фоне золотого наряда огнем переливались рубиновые украшения. Ее платье было не таким величественным, и юбки поддерживались лишь небольшим кринолином, к тому же она отказалась и от корсета, и даже от шнуровки, отчего ее талия выглядела провокационно гибкой. Пудры на ее лице и груди было немного, благодаря чему естественный золотистый тон кожи подчеркивался чудесным оттенком платья. Она сделала неожиданный ход, надев темный парик, чтобы добавить завершающий штрих к своему образу, и Элиза увидела, как удивленно расширились глаза Алекса, заметившего это. Сама Анжелика имела роскошные темные локоны, но ее парик был цвета воронова крыла, и в его обрамлении ее кожа казалась перламутровой. Губы напоминали спелые персики. Глаза орехового цвета меняли цвет с зеленого на золотой, в зависимости от того, как падал свет. Воистину, ее старшая сестра этим вечером была просто ослепительна.

Алекс поджал губы.

– Неплохо. Я бы предложил вам прислуживать за столом, если бы не опасался, что вы станете отвлекать гостей от еды.

– Вы мне льстите, – лукаво улыбнулась Анжелика.

– Вы просто не видели моего угощения, – ответил Алекс в том же тоне. – Мои блюда сильно уступают всему этому в привлекательности. Следующая, пожалуйста.

Анжелика закатила глаза и отступила в сторону. Теперь перед ним была Элиза.

А точнее, ее спина, поскольку она спешно совещалась с Хендриксом, показывая ему, как разложить тарталетки на блюде, чтобы они не сбились в кучу, «как листья у запруды», по прозвучавшему тут же выражению самой Элизы.

– И вели кухарке нарезать брезаолу[4] потоньше, – добавила она, когда лакей уже собирался слиться с толпой гостей. – Это не колбаса. Она должна таять во рту, а не превращаться в мясную жвачку.

Тут она вздрогнула, почувствовав на себе взгляды, и резко повернулась к мужу. На ее открытом лице читалась озабоченность занятой хозяйки, а не соблазнительная игривость кокетки. Она выбрала платье цвета американского индиго, глубокого синего оттенка, играющего переливами фиолетового в свете свечей. По своему обыкновению (и несмотря на поддразнивания сестры) она не надела корсет, и юбкам ее платья пышность придавал всего лишь небольшой, искусно задрапированный турнюр. Другими словами, она была похожа не на статую, а на обычную женщину, и стоило Алексу взглянуть на нее, его взгляд смягчился, а на губах невольно появилась нежная улыбка.

– Идем, сестра, – шепнула Анжелика Пегги. – Наша партия проиграна.

Они отступили, смешавшись с гостями, в то время как Алекс шагнул вперед и взял руки Элизы в свои. Он не стал проверять, смотрит ли кто-нибудь на них, а просто склонился и нежно, мимолетно поцеловал жену в губы.

– Теперь-то вы меня вспомнили, миссис Гамильтон? – негромко спросил он, глядя на нее сияющими глазами.

– Кажется, что-то припоминаю, – подхватила Элиза. – Поцелуйте меня еще раз, и я смогу точнее определить…

Она замолкла на полуслове, когда Алекс выполнил просьбу и поцеловал ее снова, на этот раз настойчивее и дольше. У Элизы перехватило дыхание, словно в излишне туго затянутом корсете – но корсета на ней не было.

– Моя дорогая, – хрипловато прошептал он.

– О, – выдохнула Элиза, неспособная произнести ни слова и почти бездыханная, поскольку муж подобрался опасно близко к ее декольте.

Алекс огляделся и потянул ее в глубину алькова. Он проложил дорожку из поцелуев обратно к ее губам, и на мгновение они оба забыли, где находятся, но затем неодобрительное покашливание нескольких гостей заставило их вернуться на землю. Они резко отпрянули друг от друга.

– Я скучала по вам, полковник Гамильтон, – призналась Элиза, когда снова обрела способность говорить.

– А я – по вам, миссис Гамильтон, – ответил Алекс, помогая ей привести в порядок наряд и оправляя свой камзол. – К счастью, война скоро будет закончена, и я снова стану просто мистером Гамильтоном. Генерал Вашингтон готовит…

Его лицо омрачилось, а голос прервался. Элиза с беспокойством посмотрела на мужа.

– Что случилось?

– Ничего, – неопределенно ответил Алекс. – Обычные военные дела. Я расскажу тебе подробности позже, после того как гости уйдут – если у тебя достанет сил все это выслушать, – добавил он с наигранной легкостью.

– Мне кажется, это серьезнее, чем обычные дела, – заметила Элиза. – Но ты прав. Сейчас у нас праздник, а ты – почетный гость. Все пришли попрощаться с тобой, прежде чем ты присоединишься к генералу Вашингтону в Ньюбурге.

Элиза заметила очередной страдальческий взгляд Алекса, но не стала ничего выяснять. Выросшая в семье военного, она знала, что муж расскажет ей то, что сможет, а если она начнет давить на него, все закончится лишним расстройством для обоих.

– Идем, – сказала она наконец. – Позволь мне представить тебе всех этих людей, которых ты больше никогда не увидишь – если тебе посчастливится.

Следующие два часа прошли в круговороте рукопожатий и объятий, в облаках одеколона и духов, среди дегустаторов и пьяниц, гурманов и обжор. Элиза ловко вела Алекса от одной группы собеседников к другой, успевая представить его и там и тут, позволяя гостям засыпать его вопросами о генерале Вашингтоне, или о войне, или о его планах в отношении одной из любимых дочерей Олбани.

Генерал Вашингтон – «величайший из людей», всякий раз отвечал Алекс, война «закончится, не успеете вы спеть «Янки Дудл»[5], а что касается Элизы, Гамильтон заявил, что приложит максимальные усилия, чтобы вся ее последующая жизнь с ним прошла в не меньшей роскоши, чем ее первые двадцать лет.

– Но как? – в лоб спросила вдовая миссис Питер Рикен. – Я слышала, у вас нет ни денег, ни профессии. Вы же не можете вечно быть у Вашингтона на побегушках.

Алекс покраснел и собрался было ответить, но тут свое слово вставила Элиза, холодно улыбнувшись назойливой вдове.

– Алекс изучал право до того, как началась война, – сказала она, – и служба в штабе генерала Вашингтона дала ему уникальную возможность продолжить учебу, если он того пожелает. Но кто знает? Возможно, он выберет карьеру политического деятеля. Новой нации нужны новые лидеры.

– Ха! – воскликнула миссис Рикен. – Правительство – это не для тех, кто строит карьеру, это просто развлечение для состоятельных мужчин. По крайней мере, если они честны. А вы произвели на меня впечатление честного мальчика, – добавила она так, словно это было недостатком.

– Именно так! – вмешался мужской голос. – Самые щепетильные люди всегда становятся самыми неудачными лидерами. – Смешок прервал реплику все еще невидимого говорящего. – Наверное, поэтому из меня вышел такой плохой губернатор, ха-ха-ха!

Элиза обернулась и увидела губернатора Джорджа Клинтона, который подходил к ним, неся перед собой свое раздутое брюхо, ничуть не скрытое висящими полами его незастегнутого камзола, на котором виднелись пятна от множества блюд и напитков. Его губы блестели от жира и казались черными, а в руке он держал целый пирог, от которого откусывал, пачкаясь темной густой начинкой. Элиза изо всех сил старалась смотреть губернатору в глаза, не обращая внимания на то, как черничный компот из его кубка капает на роскошный турецкий ковер отца.

Губернатор Клинтон протянул Алексу испачканную черничным соком руку.

– Джордж Клинтон. Но вы можете называть меня просто губернатор.

Элиза была достаточно хорошо знакома с губернатором Клинтоном, чтобы понимать, что тот прекрасно осведомлен о том, кто такой Алекс. Он был слишком предусмотрительным, чтобы подойти к незнакомцу на вечеринке, не узнав предварительно его имени и рода занятий.

В глубине души ей почти хотелось, чтобы Алекс вместо своей руки подал губернатору Клинтону салфетку.

Вместо этого пришлось с легким разочарованием наблюдать за тем, как Алекс позволяет губернатору пачкать свои пальцы черничной начинкой.

– Гамильтон. Александр Гамильтон.

– Полковник Гамильтон, не так ли? – уточнил губернатор Клинтон, пропустив обязательное согласно военного протокола обращение «сэр». – Ваша слава опережает вас, – продолжил он, со значением поглядывая на Элизу, словно она была не женой, и даже не дочерью генерала Скайлера, а одной из тех девиц, с которыми связывали имя Алекса до того, как он встретил ее.

«Он зашел слишком далеко! – подумала она. – Алекс не станет такое терпеть! Покажи ему, Алекс!»

Но ее муж всего лишь сказал:

– Я… я полагаю, вы знакомы с моей женой, Элизой Скайлер Гамильтон.

– Знаком с ней? – Губернатор Клинтон откусил очередной кусок от пирога. – Да я катал эту милую девчушку на коленях, когда она еще была ростом не выше тех барашков, что украшают ваш стол. Боже мой, Элиза Скайлер. Я бы сказал, что в брачной охоте, полковник Гамильтон, вы искали обычного кролика, а отхватили оленя с ветвистыми рогами.

Элиза почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Терпеть такие сравнения, да еще и в доме собственного отца! Это было уж слишком. Уж теперь-то Алекс найдет, что сказать. Она с надеждой обернулась к нему и увидела, что он рассматривает свои туфли так внимательно, словно в первый раз видит.

– О, я бы с удовольствием заявил, что это она меня подстрелила, – ответил он едва слышно, – но не хочется излишне польстить самому себе.

В любом другом случае слова Алекса могли бы показаться милыми, но для Элизы сейчас они казались пустыми.

– Моему мужу будет крайне сложно излишне польстить самому себе, – сказала она, – учитывая, чего ему удалось добиться, будучи столь молодым.

Губернатор Клинтон запихал в рот очередной огромный кусок пирога и заговорил, не успев толком проглотить предыдущий.

– Да уж, наслышан, – заявил он, стряхивая крошки с губ. – Приплыл в колонии за счет Уильяма Ливингстона, через женитьбу попал в клан Скайлеров, к тому же породнившись с еще более богатыми Ренсселерами, и пристал, словно рыба-прилипала к такой акуле, как сам Джордж Вашингтон. Удивительные достижения для человека, родившегося на островке размером меньше хорошей фермы и не успевшего понюхать пороху ни в одном сражении.

Тон губернатора Клинтона ясно давал понять, что тот пытается спровоцировать молодого собеседника, но Элиза не могла понять, зачем. Не то чтобы ее это беспокоило. Клинтон всегда был хамоватым, и робкие люди были его основной добычей. Чего она не могла объяснить, так это непонятной покорности Алекса. Что этот грубиян знал про ее мужа?

– Что ж, – пожал плечами губернатор Клинтон, – я слышал, у вас еще есть шанс умереть под пулями, как настоящий американский мученик.

Алекс нервно откашлялся.

– Случись мне погибнуть на службе моей стране, я бы не назвал себя мучеником. Всего лишь патриотом.

– Пусть ваша жена распорядится, чтобы каменщики высекли это на вашем надгробном камне, – мерзко хихикнул губернатор Клинтон.

– Полковник Гамильтон не ищет славы на поле битвы, – вмешалась Элиза, слыша в своем голосе нотки оправдания. – Они исполняет свой долг.

Губернатор Клинтон фыркнул.

– Вы, без сомнения, знаете о муже много такого, что мне неизвестно, но в данном случае могу заверить, что вы ошибаетесь. Полковник Гамильтон два года безуспешно умолял генерала Вашингтона доверить ему вести людей в бой, несмотря на полное отсутствие лидерских качеств. А теперь он, похоже, рассчитывает возглавить под Йорктауном полк, которому его «мастерство» будет столь же полезным, как шерсть – барану с перерезанным горлом.

Элиза повернулась к Алексу, который, казалось, еще глубже ушел в созерцание своих туфель, одна из которых непрерывно очерчивала узоры ковра. Сердце ее упало. Йорктаун? Так далеко на юг? Вести в бой? О чем идет речь? Она с благодарностью вспомнила о Пегги, заставившей ее напудрить лицо. Оставалось надеяться, что пудра скроет ее вспыхнувшие щеки.

– Это уже вторая баранья аналогия за вечер, губернатор. Может показаться, что вы больше знаете о баранине на столах, чем о карьере моего мужа, – с иронией заметила она.

– У вашего отца и впрямь отменная баранина, – подтвердил Клинтон, рассеянно почесывая пузо жирными пальцами, – но, уверяю вас, я располагаю точнейшими сведениями о делах полковника Гамильтона на военном поприще, без прикрас. Может быть, рангом он и выше меня, но звание губернатора дает свои преимущества. – Его тон смягчился в притворном сочувствии. – О, так вы не знали?

– Конечно, знала, – быстро возразила Элиза, чувствуя, как все внутри скрутило в узел. Теперь-то она поняла, почему Алекс был так сдержан. Он, определенно, боялся, что его секрет выйдет наружу, и вот это случилось. – И меня нисколько не удивляет, что знаете вы. Удивляет лишь то, что вы говорите о стратегических планах нашей армии во всеуслышание. Я считала, что в таких делах секретность превыше всего.

– Все, что связано с Йорктауном, никакой не секрет, – ответил Клинтон. – Я бы сказал, что вы впустую рискуете жизнью, полковник Гамильтон, но ведь это ваша жизнь, и вам решать, что с ней делать, пусть даже ваша жена прелестна и богата. И все же те, кто будет служить под вашим началом, достойны более опытного командира, который даст им шанс вернуться живыми к своим семьям, когда битва будет выиграна.

Элиза взглянула на Алекса, который никак не мог посмотреть на нее, не говоря уже о Клинтоне, и даже не попытался ответить на такую грубость. Судя по всему, именно ей придется сказать что-то соответствующее ситуации.

– Могу заверить вас, губернатор Клинтон, – холодно произнесла она, – что в сердце моего мужа хватает места для любви и ко мне, и к своей стране. Но мне и в мыслях не придет просить его выбирать между нами. Если он считает, что нужен стране в Йорктауне, я полностью поддерживаю его решение и уверена, что он проявит себя храбрейшим из воинов.

Клинтон ухмыльнулся, но в глазах его было восхищение тем, как Элиза встала на защиту мужа.

– Будь он хоть вполовину столь же отважен, как вы, возможно, вы были бы правы. – Тут он заметил, что руки его пусты, и устремился к столу с мясными закусками. – А теперь, думаю, самое время разжиться кусочком этого нежного, сочного барашка.

Элиза подождала, пока губернатор окажется вне пределов слышимости, и лишь затем повернулась к мужу.

– Элиза, милая… – начал Алекс. – Я собирался рассказать тебе…

– Как давно ты знаешь? – перебила она, и в ее темных глазах молнией полыхнул гнев, вызванный его предательством. – И ты не озаботился тем, чтобы поделиться новостями со мной? Твоей женой? Или хотя бы обсудить последствия сделанного тобой выбора?

Именно в такие времена становилось понятно, что Алекс намного более предан новорожденной стране, а не новорожденному браку.

Алекс опустил глаза.

– Ничего еще не решено. Я, возможно, даже не…

– Как давно, Алекс? – настаивала Элиза.

Алекс поднял на нее виноватый взгляд.

– Я отправил прошение несколько месяцев назад. Генерал Вашингтон обещал дать мне ответ, когда я встречусь с ним в Ньюбурге.

– И у тебя есть основания предполагать, что его ответом будет «да».

Она подавила рыдания.

Алекс отвел взгляд.

– Я сказал ему, что, если мне не дадут полк под начало, сразу же подам в отставку.

– В отставку! – повторила она потрясенно.

– Я солдат, Элиза, и неплохой. Не получив полка, я не смогу получить и более высокий чин, никогда не заслужу признания и уважения, которых заслуживаю, – объяснил он. – Пожалуйста, постарайся понять. Сейчас я никто, даже ничто. Я сделал это ради нас.

Она покачала головой.

– Но если ты подашь в отставку, то потеряешь жалование и пенсию! Мы, без сомнения, останемся без гроша. И ты принял такое решение, даже не посоветовавшись со мной?

– Драгоценная моя, пожалуйста, пойми! – воскликнул Алекс, хватая ее руки. – Есть такие решения, которые мужчина должен принять сам.

Элиза с трудом подавила желание выдернуть ладони из рук Алекса, не желая устраивать сцен. Но ее ярость казалась настолько материальной, что Алекс отпустил ее сам.

– Мужчина – возможно. Но муж – никогда, – отрезала она холодно. И пошла прочь, гордо подняв голову.

– Элиза! Куда ты идешь? Вернись! – в отчаянии воскликнул он.

Элиза остановилась и медленно обернулась лицом к нему, поймав его взгляд.

– Ты сам для себя все решил. Так что тебе за дело, куда я направляюсь? – спросила она, прежде чем развернуться на каблуках и скрыться в толпе.

6. Расставания и встречи

На борту «Пилигрима»

из Олбани, штат Нью-Йорк, в Ньюбург, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Путешествие Алекса в Ньюбург прошло ужасно. Чтобы ускорить его, Джон Черч договорился, чтобы его взяли на торговое судно, везущее шкурки бобров. Прекрасную погоду сменила летняя гроза, и плети ливня хлестали по палубе, не позволяя находиться на ней никому, кроме самых опытных моряков. В трюме, однако, было ничуть не лучше – невыносимо спертый воздух отвратительно вонял гниющим мясом из-за сваленных в углу невыделанных шкур. Капитан, похожий на медведя, утверждал, что он француз, но полное отсутствие зубов и трубка, зажатая между десен, делали его речь настолько невнятной, что Алексу удавалось разобрать лишь одно слово из пяти, несмотря на то что с рождения он разговаривал и по-французски, и по-английски.

Но не поэтому Алекс чувствовал себя ужасно.

Его расставание с Элизой было не совсем мирным, и это мягко говоря. Жена исчезла с вечеринки сразу после ссоры и не появлялась до самого ее конца, когда пожала руку на глазах у всех слуг, которые убирали грязные тарелки и стаканы в потеках вина.

– Надеюсь, вам понравилась вечеринка, полковник Гамильтон, – сказала она тоном, способным заморозить воду. – Без сомнения, вам необходим отдых перед подготовкой к поездке, поэтому сегодня я посплю в бывшей комнате Анжелики.

И два дня спустя его жена оставалась холодной, как айсберг, без надежды на потепление. Весь следующий день Алекс пытался встретиться с ней наедине, но Элиза целое утро и после обеда наносила визиты друзьям. Прибыв домой к ужину, она объявила, что «слишком долго пробыла на солнце», и попросила принести ей ужин в комнату Анжелики, где и устроилась на ночь, снова отказавшись вернуться на супружеское ложе.

Она снизошла до разговора с ним лишь единожды, когда провожала его на причал. Ее лицо покраснело и припухло. Определенно, ночь у Элизы выдалась не из приятных.

– Моя дорогая, – начал он, пытаясь обнять жену. – Пожалуйста, выслушай меня. Я так сожалею, что огорчил тебя. Мне следовало все рассказать раньше.

Она отступила, и руки Алекса сжали воздух.

– Мне не нужны твои извинения, Алекс, – ответила она. – Мне нужен ты сам, живой и здоровый.

Алекс опустил глаза.

– Я понимаю, тебе кажется, что ты должен делать то, что считаешь правильным, – продолжила Элиза, и ее глаза наполнились слезами, которые она сердито смахнула. – Но зачем рисковать жизнью, если в этом нет необходимости.

– Потому что я люблю эту страну! – тут же сказал Алекс. – И потому что другие тоже рискуют своими жизнями. Что бы я был за человек, если бы удовольствовался тем, что отправляю других в битву, в то время как сам отсиживаюсь в штабной палатке?

– Ты был бы человеком, который вернулся бы домой к жене! – воскликнула Элиза. – Ты был бы человеком, который может помочь своей стране тем, чем другие не смогут. У тебя ум философа, политика экономиста! Соединенным Штатам понадобятся люди, одаренные столь редкими талантами, если мы хотим из колонии превратиться в страну.

Алекс терпеливо выслушал ее, но в итоге покачал головой.

– Несмотря на то что Создатель одарил меня способностью рассуждать лучше, чем обычный человек, острый ум не освобождает мужчину от необходимости встать на защиту страны, если того требуют обстоятельства. Говорят, перо сильнее меча, но на поле битвы это не так. И на несколько дней я отложу свое перо, чтобы взять меч, как любой другой солдат, а, когда бой будет окончен, смогу сказать, что рисковал жизнью ради своей страны, как всякий патриот Америки.

– Вот видишь! – воскликнула Элиза. – Дело вовсе не в ответственности, которую ты чувствуешь. Ты хочешь прославиться, став героем войны, как сказал Клинтон!

Алекс удивленно распахнул глаза.

– Ты используешь слова этого невежды против меня?

– Я бы сказала все что угодно, если бы знала, что это поможет тебе вернуться домой целым и невредимым! – пылко воскликнула она. – Все что угодно, – повторила она тише.

– Но стала бы ты уважать меня по возвращении?

Глаза Элизы гневно сверкнули.

– А насколько ты уважал меня, когда добивался должности командира, не потрудившись даже сообщить мне об этом? Думаешь, что неприятно, когда тебе грубит губернатор Клинтон? Попробовал бы ты узнать от него, перед целой толпой родственников и друзей, что твой муж настолько мало тебя ценит, что решает поставить на кон свою жизнь, даже не сказав тебе об этом!

Алекс не смог сдержать улыбки, пусть она и вышла печальной и усталой.

– Значит, у нас обоих есть скрытые мотивы. Я хочу немного славы, а ты хочешь, чтобы муж относился к тебе как к партнеру. – Он пожал плечами. – Похоже, и война, и брак намного сложнее, чем мы думали.

– И зачастую весьма похожи! – вставила Элиза.

– Послушай меня, драгоценная моя, – продолжил Алекс, поймав руку жены и прижав к своей щеке. – Я обещаю, что вернусь, чтобы внести тебя в наш новый дом, как вносят всех невест. Может быть, в Филадельфии, где ты будешь принимать у себя послов иностранных держав, или в Нью-Йорке, где мы займем один из тех роскошных городских особняков на Уолл-стрит. Ты станешь одной из гранд-дам местного общества, а я стану самым блестящим политиком и адвокатом из всех, что знала наша новорожденная страна. И кто знает, может быть, однажды я пойду в губернаторы и выкину этого пустозвона из его кабинета.

– Губернатор Клинтон безобиден, вы, мужчины, просто не знаете, как с ним обращаться, – уже мягче сказала Элиза. – Но лучше бы тебе вернуться домой, – продолжила она. – А если не вернешься, я тебя из-под земли достану и притащу домой сама.

Тут они обнялись, впервые за два дня, и подарили друг другу поцелуй – сперва нежный, а затем все более нетерпеливый, откровенно показавший, что любовь между ними не угасла. Алекс уткнулся в шею жены, вдыхая ее сладкий запах и больше всего на свете мечтая продлить это мгновение, но Элиза отступила первой.

– Не надо, – возразила она, когда он потянулся за новым поцелуем. – Если я обниму тебя еще раз, то вряд ли найду в себе силы разжать руки, а ведь я решила быть храброй ради тебя.

Затем, смаргивая набежавшие слезы, Элиза отвернулась и убежала в дом, чтобы Алекс не увидел, как она плачет.

Последние часы путешествия Алекс провел за письмом к Элизе – с тысячей извинений и тысячей признаний в любви – в надежде, что она простит его. И только закончив, он попытался выбросить из головы мысли о жене и сосредоточиться на войне, к которой был все ближе.

Дождь прекратился к тому моменту, как они достигли Ньюберга. Невысокие холмы подступали прямо к реке, окружая небольшую пристань, выстроенную по большей части из красновато-коричневого кирпича, а на их склонах расположилась шумная деревушка с симпатичными домами из кирпича и дерева, разбавленными тут и там более старыми постройками из грубо обработанного камня, скрепленного толстым слоем раствора. Топились несколько печей, выпуская в небо серые столбики дыма, которые становились частью влажного покрывала тумана, оставшегося после дождя. Туман был таким густым, что плотная ткань мундира Алекса неприятно отсырела. И все равно здесь было лучше, чем на корабле с его зловонным грузом. Алекс решительно ступил на сухую – ну, хотя бы твердую – землю, горя желанием поскорее добраться до штаба генерала Вашингтона и выяснить, удовлетворили ли его прошение о командовании.

Первым, что он увидел, был гнедой скакун, привязанный к столбу причальной стенки, примыкавшей к пристани. Шкура коня была цвета сливочной карамели, а грива и хвост – такими светлыми, что отливали золотом. Конь был настолько хорош, что Алексу хотелось назвать его прелестным, но при этом он вовсе не казался хрупким созданием. На первый взгляд не менее шестнадцати ладоней в холке, с литыми мускулами, перекатывающимися под шкурой, он, казалось, в любую секунду готов был сорваться в бой. Этот конь был не для езды в экипаже, не для таскания телеги и уж тем более не для верховых прогулок. Этот конь выглядел так, словно шум битвы ему не страшен, наоборот, он сам мог бы стать грозой вражеских солдат, которым удалось уйти от его седока.

Алекс не мог оторвать взгляд от коня с того самого момента, как шагнул на пристань. У генерала Вашингтона был всем известный белый жеребец, который нес его в каждую битву, а у Алекса, хоть армия всегда предоставляла ему отменных лошадей, никогда не было выдающегося скакуна, даже если вспомнить горячо любимого им Гектора. Но такой конь помог бы любому воину почувствовать уверенность в своих силах, и Алекс поймал себя на том, что гадает, кто же является его хозяином и как убедить его расстаться с таким чудом. Цена не имела значения. Но адъютантское жалованье Алекса едва покрывало расходы на его экипировку. Так что это были просто мечты. И все же, будь это его конь, ему удалось бы избежать многих опасностей битвы, которых так боялась Элиза. Возможно, он смог бы справиться даже с некоторыми своими страхами.

– Если ты не прекратишь так откровенно пялиться на моего коня, я буду вынужден отчитать тебя за непристойное поведение, – послышался из тени грубоватый голос.

Алекс вздрогнул и впился взглядом в темноту под навесом. Но разглядеть он смог лишь фигуру высокого мужчины в синем мундире Континентальной армии.

– Это, бесспорно, отличный скакун, – сказал Алекс.

– Он далеко не столь хорош, как его владелец, – заявил военный, выходя на свет, с сардонической ухмылкой на широком бледном лице, украшенном негустыми бакенбардами, почти столь же светлыми, как грива его коня.

– Лоуренс! – воскликнул Алекс, уронив свой вещевой мешок и поспешив скорее обнять своего старого друга. – Ах ты, старый пес! Я совсем не узнал твой голос!

Лоуренс ответил Алексу не менее теплым объятием.

– Дружище, – сказал он. – Передать не могу, как здорово снова видеть твое лицо. За прошедший год мне не раз и не два приходила в голову мысль, что больше я его не увижу.

– О, да будет тебе, – отмахнулся Алекс. – Я знаю, что большую часть года ты провел во Франции, и уверен, там было не так уж плохо.

– На равнинах ужасно сыро, и в этих их шато жуткие сквозняки. Они, может быть, и больше плантаторских особняков, но я бы не раздумывая предпочел скромный Мепкин, – заявил Лоуренс с очередной усмешкой.

– Скромный? Мепкин? Пусть я пока не удостоился чести своими глазами увидеть дом твоего детства, но, насколько помню, он может похвастаться четырьмя большими гостиными, бальным залом и спальнями, которые не сосчитать по пальцам одной руки.

Лоуренс криво усмехнулся.

– Сказал джентльмен, последние полгода проживший в особняке генерала Скайлера. Как он там называется? «Угодья»? Звучит, определенно, пасторально.

– Если бы! – возразил Алекс. – Сначала мы с Элизой попытались обосноваться в Новом Виндзоре, но меня призвали на службу, и ей пришлось вернуться в «Угодья». Мне удалось вернуться к ней, но ненадолго, а затем мы удрали в Де Пейстер, на другом берегу реки от штаба генерала Вашингтона, – он указал на какую-то точку к северо-востоку от них, скрытую густым туманом, – а затем обстоятельства снова вынудили нас вернуться в Олбани. Элиза заявила, что она отказывается переезжать куда-либо, кроме нашего собственного дома, причем раз и навсегда.

– Честное слово! – рассмеялся Лоуренс. – Ты, похоже, путешествовал не меньше меня. Я передать не могу, – добавил он более серьезным тоном, – как меня огорчил тот факт, что я пропустил твою свадьбу с прекрасной мисс Скайлер. Нас, в наши года, ждала еще масса холостяцких приключений, и теперь я почти завидую тому, что она получила тебя в свое полное распоряжение. Но из вас вышла такая замечательная пара, что я могу лишь пожелать вам огромного счастья. Ее рассудительность поможет сдержать твою увлекающуюся натуру, а ее красота компенсирует твою отвратительную внешность.

Алекс рассмеялся шутке друга, хоть и скривившись про себя при мысли о том, как рассудительность Элизы и его увлеченность схлестнулись недавно. Он понимал, что Лоуренс прав и ему нужен тот, кто будет напоминать, что его обязанности требуют намного больше, чем просто увлеченность. Они также требуют уравновешенности, и Элиза поощряла развитие у него этого качества. Тем не менее его совсем не радовала мысль о возможном повторении той ссоры, что случилась у них перед его отъездом.

Вслух, однако, он всего лишь заметил:

– Я с нетерпением жду того дня, когда ты сам окажешься столь же счастливо женат, как и я, на девушке столь же рассудительной, как и Элиза, пусть и вряд ли столь же красивой.

– Будем надеяться, обойдется! – фыркнул Лоуренс. – Не могу даже представить, что за женщина сможет мириться с таким эгоистичным гедонистом, как я, и к тому же сам понятия не имею, что мне делать с женой!

Алекс хохотнул.

– Ну, а что леди может делать с таким, как ты?

– А теперь идем, – сменил тему Лоуренс. – Поспешим в штаб, чтобы ты показался на глаза генералу Вашингтону, а затем сможем спокойно посвятить себя серьезнейшему делу – выпивке!

– Согласен, – ответил Алекс. – Но, возможно, будет проще, если я найду тебя там позже. Мне еще придется искать экипаж, а поблизости ни одного не видно.

– Что? Разве ты не хочешь испытать своего нового скакуна?

– Моего… – Алекс внимательно осмотрел коновязь под навесом, но заметил лишь еще одну лошадь, привязанную в некотором отдалении. Животное было неплохо сложено, но Алекс определенно никогда не ездил на нем прежде.

Однако, когда он снова обернулся к Лоуренсу, лицо друга сияло, а сам он кивал в сторону прекрасного гнедого коня, стоящего рядом. И все же Алекс не мог до конца поверить в происходящее.

– Р-разве это не твой конь? – запнулся он.

– Был моим, пока ты не сошел на пристань. Я приметил его два года назад, когда был в Мепкине. Он тогда был годовалым жеребенком, но рыжина его шкуры напомнила мне тебя. Я сказал отцу, что, если жеребенок оправдает надежды, которые подавал, я хотел бы преподнести его тебе в подарок. В очередной раз нанеся визит домой и увидев, в какое роскошное животное он превратился, я почти пожалел о своей щедрости. Это не самая высокая лошадь среди тех, что выращивает мой отец, но она вполне может считаться самой красивой.

Алекс был потрясен.

– Я не знаю, что сказать. Это, наверное, самый потрясающий подарок из всех, что мне делали, с тех пор как губернатор Ливингстон привез меня в Северную Америку.

– Ну, что ж. Я не могу сказать, кто победит в грядущей битве, но точно знаю, кто будет парой самых видных офицеров. А как говорил мне отец, когда учил играть в крикет, важно не то, победишь ты или проиграешь, важно, как ты выглядишь, выходя на поле.

– Не сглазь, – пробормотал Алекс, не в силах оторвать взгляд от роскошного скакуна перед ним. – Я еще не получил назначения.

До встречи с главнокомандующим Континентальной армией оставалось около трех часов. Для начала нужно было позаботиться о новой лошади: Алекс, конечно, мог оставить ее в конюшнях вместе с другими армейскими лошадями, но прежде следовало убедиться, что конюхи знают, что лошадь его личная и не может быть реквизирована каким-нибудь нахальным лейтенантом, которому пришла в голову блажь прокатиться на лошади получше, чем измотанные боями армейские тяжеловозы. Еще ему хотелось освежиться и сменить влажную рубашку. И, наконец, Лоуренс отказался расставаться с ним до тех пор, пока они не выпьют вместе хотя бы по кружке эля.

– Это поможет тебе успокоиться, – жизнерадостно заявил друг, – к тому же генерал Вашингтон будет в штабе допоздна. Так что нет никакой опасности упустить его.

Солнце уже клонилось к холмам на западе Ньюберга, когда Алекс наконец направился к Хасбрук-Хаусу, полутораэтажной ферме, которую предоставили в распоряжение генерала Вашингтона на весь срок его пребывания. Дневальный махнул рукой в сторону внутреннего коридорчика, где за закрытой дверью из толстых гладких кленовых досок ждала его судьба. Алекс глубоко вздохнул и постучал, как он надеялся, не слишком навязчиво, но вместе с тем достаточно решительно.

Последовала пауза, настолько долгая, что Алекс задумался, не постучать ли ему снова. Затем хриплый голос произнес:

– Входите.

Алекс осторожно открыл дверь. Он прежде не бывал в этом кабинете и не знал, что там, за дверью. Упаси небо, он бы ударил дверью прямо по столу генерала Вашингтона. Тогда их беседа сразу же пошла бы в неверном ключе.

Комната с низким потолком была меньше, чем кабинет генерала в Морристауне, и намного проще, но стол все равно стоял в нескольких футах от двери. Алекс вошел в комнату, прикрыл за собой дверь и встал перед генералом, ожидая, пока тот оторвется от бумаг.

Вашингтон славился тем, что заставлял подчиненных ждать по двадцать, а то и тридцать минут, пока сам заканчивал текущие дела, но сегодня он, похоже, был не в настроении для своего обычного представления. Поэтому он тут же отложил перо и указал на бамбуковый стул со спинкой, стоящий с другой стороны стола.

– Полковник Гамильтон. Пожалуйста, присаживайтесь.

Алекс с трудом подавил желание сунуть палец в уши, чтобы убедиться, что они ничем не забиты. За все пять лет, что Алекс работал с генералом, тот ни разу не сказал ему «пожалуйста», не говоря уже о предложении присаживаться.

Однако, поскольку генерал продолжал выжидающе смотреть на него, Алекс поспешно подошел к стулу и умостился на краешке, словно опасался, что мебель рухнет под его весом. Ножки были слегка тонковаты, а спинка неудобно выпрямлена, но стул тем не менее держался.

– Я ознакомился с документом, который вы мне отдали при нашей последней встрече, – сказал Вашингтон. Как обычно, слова его прозвучали довольно формально. Но это было так на него похоже, что любому мало-мальски знакомому с генералом это не показалось бы обидным. Алексу не свойственно было давать волю воображению, когда речь шла о главнокомандующем, но в те редкие моменты, когда он представлял генерала маленьким мальчиком или наедине с женой Мартой, он все равно не мог вообразить Джорджа, который не выбирал бы слова с осторожной тщательностью.

Документ, упомянутый генералом, был письмом, которое написал Алекс, но от лица генерала, а не от собственного. За время войны Алекс написал сотни таких документов, на которых генерал ставил лишь свою подпись. Единственная разница была в том, что те другие распоряжения – отправляющие людей в битву или на виселицу, отзывающие их с поля боя или дарующие жизнь и свободу, – писались по указанию Вашингтона, а это было целиком и полностью творение Алекса. Иначе говоря, после нескольких лет обращений к генералу Вашингтону с просьбой дать ему в командование батальон он просто взял и написал это распоряжение на бумаге.

Это был своего рода ультиматум, и генерал знал об этом. Если он его не подпишет, все уже не будет так, как раньше. Алекс давным-давно отслужил положенный срок и мог бы уйти в любой момент. Как сказала Элиза, он потерял бы жалованье и пенсию, но законных препятствий для его ухода не было.

Алекс понимал, что это рискованный шаг, именно поэтому он отдал документ прямо перед отъездом. Вашингтон не любил несоблюдение субординации или дерзость, но восхищался целеустремленностью. У него был целый месяц на то, чтобы переварить все это и остыть, сколь бы сильно он ни гневался, когда впервые прочитал его. Алекс решил, что раз ему не прислали уведомление о том, что больше не нуждаются в его услугах, – это хороший знак. Тем не менее лицо генерала было абсолютно бесстрастным. Он с равным успехом мог готовиться повысить Алекса до генерал-лейтенанта или отправить на гауптвахту.

– Вы осведомлены, что генерал Корнуоллис разместил около девяти тысяч британских и германских солдат в Йорктауне? – спросил генерал, наклоняясь вперед и положив руки на стол.

Алекс не знал, что сказать. Не так давно он лично передавал генералу эти данные разведки. Он кивнул, но тут же заставил себя заговорить. Нельзя просто взять и кивнуть генералу Континентальной армии.

– Да, Ваше превосходительство, – произнес он, добавив обычное в отношении генерала Вашингтона обращение.

– После всестороннего обсуждения вопроса с генералом Лафайетом и графом де Рошамбо я пришел к выводу, что, если нам удастся заблокировать войска Корнуоллиса в городе, мы отрежем ему путь к отступлению. А затем мы можем морить их голодом, пока не сдадутся, или обстреливать, пока не отправятся к праотцам. В любом случае Корнуоллис будет вынужден сдаться. Британские войска будут уничтожены, а война, по сути, окончена, – гордо провозгласил Вашингтон. Генерал даже слегка расслабил плечи, словно победа была у него в кармане.

Алекс изо всех сил напряг шею, чтобы не кивнуть еще раз. Поскольку большая часть переписки генерала по этому вопросу велась самим Алексом, он был в курсе всех дискуссий.

– Именно, Ваше превосходительство. Мне просто нечего добавить.

Вашингтон кивнул, и на его губах заиграла редкая улыбка.

– Лафайет готов привести под стены города семь тысяч американских и французских солдат, которые не дадут армии Корнуоллиса пробраться вглубь страны.

Алекс согласно хмыкнул.

Генерал продолжил.

– К тому же адмирал де Грасс согласился отправить нам три тысячи солдат из Вест-Индии. Таким образом, мы получим численное преимущество, но не подавляющее, особенно потому, что людям де Грасса предстоит рискованная высадка с кораблей на побережье. Отсюда следует, что наши войска обязательно должны присоединиться к сражению, пусть для этого им придется совершить тяжелейший переход длиной не менее четырехсот пятидесяти миль. В нашем распоряжении две тысячи человек, к тому же Рошамбо согласился отдать свои семь тысяч под мое командование. Мы, безусловно, не сможем сделать девять тысяч солдат невидимыми, но мы с графом разработали маневр, который, как мы считаем, поможет скрыть от британцев наши истинные намерения.

На лице Вашингтона застыло безмятежное выражение, поэтому Алекс не сразу понял, что тот шутит. Тогда он позволил себе легкую улыбку.

– Могу я поинтересоваться, в чем суть этого маневра, Ваше превосходительство?

– Мы разделим солдат на множество отрядов и поведем параллельными маршрутами на расстоянии миль по десять друг от друга. И если британские шпионы все-таки обнаружат нас, они скорее решат, что отряды направляются в разные точки, а не к одной цели.

Вашингтон пальцем постучал по военным картам, лежащим на столе. Алекс сразу же оценил красоту плана, но у него нашлись возражения.

– Не слишком ли рискованно будет разделять наши силы, сэр? Разве в этом случае их не проще будет атаковать?

Вашингтон нахмурился, и морщины на его обветренном лице стали заметнее.

– Так бы и вышло, будь у британцев огромная армия на этой территории. Но у них нет войск, которые могли бы атаковать наши отряды до того, как мы доберемся до места.

Алекс вынужден был признать, что план близок к гениальному. Пусть он никогда и никому, кроме Лоуренса, не говорил об этом, но его нередко посещали сомнения в знании Вашингтоном военной тактики и стратегии. Лидерские качества этого человека не подлежали никакому сомнению, как и его способность вдохновлять простых солдат, и командование. Джордж Вашингтон был прекрасным образчиком мужчины – высоким, крепким, с решительным лицом и уверенной манерой держать себя. Когда-нибудь он стал бы прекрасным главой штата – губернатором Вирджинии, возможно, или, если бы тринадцать колоний смогли бы преодолеть свои разногласия и создать единое правительство, премьер-министром, а если бы все пошло по другому пути (Боже, сохрани!), то и королем.

Пусть храбрости ему было не занимать, но его военные планы всегда казались Алексу излишне прямолинейными. Однако этот маневр казался весьма вдохновляющим. Алекс чувствовал, как вспыхивает в нем желание принять участие в его осуществлении. Британцы не были трусами, но не были и глупцами, способными ввязаться в затяжное сражение, единственным результатом которого станут сотни, а возможно, и тысячи смертей, особенно если в перспективе все равно поражение.

Но зачем генерал рассказывал все это Алексу – чтобы тот испытал еще большую благодарность за повышение или чтобы почувствовал еще более глубокое разочарование при отказе? Алекс не думал, что Вашингтон может поступить так низко, но был прекрасно осведомлен о том, как генерал не любит нарушений протокола, из-за чего он вполне мог разозлиться.

– И когда вы планируете начать переход? – спросил он осторожно.

– Войска должны быть готовы к августу. Нам придется дождаться доставки от мистера Черча, прежде чем мы выдвинемся на позиции.

Он коротко кивнул Алексу.

Для генерала Вашингтона было весьма типичным даже не поинтересоваться у подчиненного, был ли договор о поставках вооружения успешно заключен. Возможно, он получил сведения из другого источника – например, генерал Скайлер мог отправить курьера, – но вероятнее всего, он просто решил, что Алекс не мог не выполнить данное ему поручение. И дело было не в том, что Вашингтон безгранично доверял Алексу или генералу Скайлеру, хоть он и верил в их способности. Тут дело было, скорее, в его вере в самого себя. Он приказывал что-то сделать и считал, что приказ выполнен, до тех пор, пока ему не сообщали обратное.

– Что ж, – сказал генерал Вашингтон, – теперь, я полагаю, вы полностью осведомлены обо всех планах. Можете быть свободны и начинать готовиться к отбытию.

Алекс так привык стоять, когда Вашингтон разрешал ему удалиться, что при знакомой команде немедленно поднялся и повернулся к двери. И все же он не мог до конца поверить в это. Генерал отказал в удовлетворении его просьбы о командовании полком! И считал, что Алекс по-прежнему станет сопровождать его в качестве адъютанта! Это было невыносимо! Он должен был сказать что-то, но что? Однако, прежде чем он успел выдавить хоть слово протеста, генерал Вашингтон снова заговорил.

– Полковник Гамильтон? – окликнул он подчиненного. – Вы ничего не забыли?

Алекс обернулся и увидел, что генерал держит в руках лист бумаги. Он мог поклясться, что разглядел намек на лукавую улыбку в уголках губ этого пожилого, солидного человека.

– Ваше превосходительство?

В ответ генерал Вашингтон просто потряс перед ним листом. Алекс вернулся к столу и взял его. К его удивлению, это оказалось то самое, написанное им от лица генерала письмо, в котором ему присваивалась должность командира отряда. И тут же, внизу листа, стояла подпись генерала Вашингтона. Алекс столько раз писал это имя, что знал его едва ли не лучше, чем собственное. И теперь он смотрел на него так, словно это подделка, а между тем оно было, без всяких сомнений, подлинным.

– Ваше превосходительство… – снова начал он. – Я не знаю, что сказать. Благодарю вас.

– В благодарность вы можете очистить американскую землю от красноспинных в срок не более трех месяцев. А теперь, полагаю, вам стоит пойти познакомиться со своими людьми. У этих нью-йоркских полков дерзости не занимать. Вам придется убедить их следовать за вами, иначе вы рискуете не добиться их уважения и преданности.

В голосе генерала Вашингтона звучала неприкрытая гордость, и Алекс не сразу смог ответить. Он так долго ждал этого момента и теперь хотел полностью прочувствовать его.

– У меня перед глазами прекрасный пример – вы, – сказал он наконец, затем поклонился и вышел из комнаты, крепко сжимая лист бумаги в руке.

Наконец-то собственный полк! Впереди кровопролитная битва и будущее, озаренное славой! Поскорее бы!

7. На домашнем фронте

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

1781 год

Весна закончилась (а с ней и ягоды, к вящему облегчению каждой талии). Лето никогда особо не спешило с приходом в верховья штата Нью-Йорк, но стоило ему туда добраться, устанавливалась жара, не менее давящая, чем в Мериленде или в болотистой части Вирджинии. С приходом лета с фронта все чаще стали приходить письма, письма, которые Элиза читала и перечитывала снова и снова, отдельно останавливаясь на пылких признаниях в любви от отсутствующего мужа. В ответных письмах она бесконечно слала ему прощение, которого он так отчаянно просил, вместе с наказами беречь себя, чтобы он смог вернуться к ней рано или поздно. Она писала о том, что гордится тем, что он наконец получил долгожданное командование. Он писал в ответ, что благодарен ей за то, с каким мужеством она приняла эту новость, и что дождаться не может того мига, когда война закончится, и он вернется в ее объятия.

Но война все продолжалась, и, поскольку Олбани атаковали испарения и запахи, вызванные жарой, Элиза с сестрами старались как можно реже бывать в городе. «Угодья» располагались на вершине холма, над полями, и в огромный холл особняка то и дело залетал восточный ветерок, благодаря чему в основной части дома было довольно прохладно.

В передних гостиных и спальнях с окнами на фасад тоже царила прохлада, и хотя миссис Скайлер, воспитанной в старых голландских традициях, казалось, что спать в комнате, выходящей окнами на дорогу, для леди довольно «неловко», практически «на грани», даже она согласилась перебраться в восточную спальню после трех душных ночей, когда столбик термометра не желал опускаться ниже отметки в восемьдесят градусов[6], а днем и вовсе перепрыгивал за сотню. Но оставаясь верна себе, миссис Скайлер настояла на том, чтобы забрать свою кровать с собой, несмотря на наличие отличной кровати в комнате, которая, по сути, являлась лучшей гостевой спальней Скайлеров, где не раз ночевали генералы и губернаторы. (Возможно, в этом-то было и дело. Хоть миссис Скайлер никогда не говорила подобного вслух, Анжелика в разговоре с Элизой и Пегги предположила, что матери невыносима сама мысль о том, чтобы устроиться в кровати, на которой спал мужчина, не являющийся ее мужем.)

К этому времени дом превратился в настоящее женское царство. Генерал Скайлер отбыл в летнюю резиденцию семейства неподалеку от Саратоги, чтобы проследить сразу и за восстановлением особняка, сожженного генералом Бергойном в 1775 году, и за разведением садов и засевом полей, обеспечивающих большую часть доходов семьи. Сначала он не хотел ехать, заявив, что должен быть подле жены, пока она не даст жизнь их ребенку, но миссис Скайлер сама отправила его прочь, заявив, что во время предыдущих одиннадцати родов он только и делал, что суетился и нервничал. И она даже не надеялась, что с двенадцатыми выйдет по-другому.

– Природа возьмет свое, как это всегда и бывает, – сказала она, – а Провидение укажет, будет ли малышка здоровой или отправится в чертоги Отца нашего, будь на то Его воля.

– Малышка? – тихо спросил генерал Скайлер. – Но откуда вы знаете?

– Я довольно давно ношу этого ребенка, чтобы узнать. Ваши сыновья были энергичными, не сказать утомительными, пока я носила их. А вот все ваши дочери были смирными еще до рождения.

– Смирными? – со смехом уточнил генерал Скайлер. – Мы говорим об одних и тех же дочерях?

Миссис Скайлер с притворным недовольством похлопала мужа по колену.

– Как ягнята, – подтвердила она. – А эта была самой спокойной из всех. Не будь она столь велика, или будь я чуть помоложе, думаю, я сейчас была бы на ногах и присматривала за слугами и детьми.

– Выкиньте подобные мысли из головы немедленно! – велел генерал Скайлер, но в голосе его слышались нежность и беспокойство. – Если уж кто и заслужил отдых, так это вы.

Миссис Скайлер снова похлопала его по колену, на этот раз ласково, и отправила присматривать за посевами. Алекс к этому времени уже уехал, и Джон Черч отправился в Бостон по делам своего таинственного предприятия в сопровождении Стефана ван Ренсселера, который посещал занятия в Гарвардском университете. Не принимая в расчет слуг, самым старшим мужчиной в доме был шестнадцатилетний Джонни. В другом доме он, возможно, начал бы задирать нос, но здесь, даже в отсутствие генерала Скайлера, он знал свое место и охотно уступал сестрам и матери решение всех вопросов содержания дома. Он проводил большую часть времени в компании тринадцатилетнего Филипппа-младшего, похоже, вовсе не подверженного действию ужасной жары, играя в солдатов, «патрулируя периметр» земель Скайлеров, по выражению Филипппа-младшего, с парой мушкетов и восьмилетним Ренном на хвосте (чья просьба дать ружье и ему была грубо высмеяна). И хотя мальчишки не нашли ни следа красноспинных, они частенько приносили с обходов пару зайцев или рябчиков, чем вносили разнообразие в меню.

В отсутствие мужчин сестры вернулись к своим девическим занятиям, хоть и с более зрелыми нотками. Анжелика раньше имела привычку читать непристойные французские романы и потчевать сестер пикантными историями о том, как ведут себя «континентальные дамы». Теперь же она читала французские газеты, чтобы узнать побольше о сильнейшем союзнике Америки, и зашла так далеко, что заявила, будто совсем не удивится, если вскоре французы последуют примеру американцев и сбросят иго монархии.

Пегги просматривала те же газеты. Ее французский оставлял желать лучшего, но это не имело значения, коль скоро ее в основном интересовали изображения последних веяний моды. Еще пару лет назад она взялась бы осаждать мать или отца просьбами купить ей очередной отрез парчи, жаккарда или муарового шелка, но теперь, даже если бы их отец не был в отъезде, а мать прикована к постели, вряд ли она решилась бы попросить о чем-нибудь столь роскошном. Даже она понимала, что война подходит к концу, и каждый цент новой нации следует вкладывать в скорейшую победу (несмотря на это, она все же велела горничной перешить несколько прошлогодних нарядов с учетом модных изменений в линиях подолов и декольте).

Элиза, как обычно, самая практичная из сестер, продолжала сбор средств и тканей на нужды армии, что делало ее одновременно самой обожаемой и самой пугающей девушкой во всех окрестностях столицы (Элизабет Тен Брук, урожденная ван Ренсселер, тетя Стефана – то есть просто неприлично богатая – заявила, что благодаря постоянным Элизиным «сборам милостыни» она с дочерьми вынуждена ходить в «хлопке и мешковине»). Элиза же со всей страстью отдалась этому делу во многом затем, чтобы отвлечь себя от мыслей об Алексе и ждущей его битве. Однако в настоящее время все, что могло быть собрано, было собрано, а все, что Элиза смогла бы собрать сверх того (кроме денег, конечно), вряд ли успело бы дойти до фронта прежде, чем война закончится.

Она не могла придумать, чем еще могла бы помочь, пока однажды, собираясь уходить от миссис Энн Бликер, внесшей очередное пожертвование, не услышала тоненький девчоночий голосок, напевавший что-то в одной из гостиных. Она заглянула в комнату, где увидела девочку лет девяти-десяти, сидящую в кресле со стеганой обивкой и поющую, несмотря на то что в комнате никого. Ее голосок был милым, чистым и печальным, и Элиза не решилась покинуть свое укрытие за дверью, чтобы не помешать девочке. Наконец ее отвлекли легким прикосновением к руке. Это оказалась миссис Бликер, которая тут же предложила ей пройти в соседнюю гостиную.

– Я вижу, вас заинтересовало недавнее пополнение в нашем семействе. Ее зовут Энн. Она дочь наших бывших соседей, Кэррингтонов.

– Бывших? – переспросила Элиза в замешательстве. – Они переехали? И если так, почему они оставили эту милую крошку здесь?

– По единственной причине, по которой родители могут оставить своих детей, – а их всего шестеро. Капрал Кэррингтон погиб, защищая свою страну под Кингс-Маунтин в Южной Каролине, а бедная милая Жозефина – ее родители были французами – скончалась от лихорадки где-то в конце прошлой зимы.

– Сирота! – воскликнула Элиза, сразу же вспомнив об Алексе.

Миссис Бликер кивнула.

– Их родственники смогли забрать лишь двоих, самых младших, детей. Мы с мистером Бликером не могли спокойно наблюдать за тем, как остальные исчезают в подворотнях и трущобах, и забрали Энн в начале весны. Даже несмотря на ее печаль, для нас такая радость, что в этом доме снова есть дитя, ведь наши сыновья и дочери выросли и…

Голос миссис Бликер прервался, и Элиза взяла женщину за руку. Хозяйка этого дома потеряла на войне двоих сыновей.

– Вы совершили поступок, угодный Господу, – с сочувствием сказала Элиза. – Полковника Гамильтона тоже взяли в семью после смерти его матери, и это, определенно, спасло его от нищенского существования. Однако, хотела бы я узнать, много ли детей, которые разделили судьбу несчастной Энн, здесь, в Олбани?

– Больше, чем вы можете представить. Тысячи мужчин погибли, сражаясь за великую идею независимости, многие оставили после себя жен с детьми, которым пришлось нелегко без главы семьи, способного обеспечить им средства к существованию. Я не могу назвать точно, скольких детей в Олбани осиротила война, но могу представить, что их никак не меньше нескольких десятков. А ведь в Олбани нет даже сиротского приюта, куда они могли бы пойти! Обязанность тех из нас, у кого есть средства, убедиться в том, что эти дети, чьи родители отдали жизни во имя Америки, не последуют по их печальному пути.

Тут Элиза снова пожала руку миссис Бликер.

– Вы – пример, вдохновляющий всех нас. Как бы мне хотелось, чтобы для каждой такой Энни нашелся подобный ангел-хранитель.

– Она – наше благословение, как я уже говорила. – Женщина на мгновение смолкла, а затем продолжила более осторожно: – А как насчет вас? Вы с полковником Гамильтоном планируете увеличение семьи в ближайшее время?

Элиза почувствовала, как краска приливает к щекам. К счастью, день был жарким, а гостиная – душной; она надеялась, что лицо ее и без того разрумянилось.

– О, мы оба еще так молоды, к тому же Алекс сейчас занят военными действиями. Он пока даже не решил, ни чем будет заниматься, когда все закончится, ни где мы с ним будем жить. Я бы не хотела перевозить ребенка с места на место, как багаж, что мне неоднократно пришлось делать в последние месяцы. Когда мы обустроимся…

На этот раз миссис Бликер сжала руку Элизы.

– Моя милая, если возраст чему-то меня и научил, так это тому, что в случае с детьми невозможно все «обустроить». Они всегда найдут способ, как внести неразбериху в самый отлаженный быт. И все же даже в самые неспокойные времена найдется способ, как все уладить.

– Кстати о детях, – вставила Элиза, поднимаясь. – Мне пора отправляться домой. Срок миссис Скайлер подходит, и она начинает тревожиться, если не знает, где находятся все ее семь детей.

Она торопливо встала, но, проходя через переднюю, не смогла удержаться и еще раз заглянула в соседнюю гостиную. Энн уже не пела. Теперь она сидела с книгой в руках и неспешно листала страницы, как человек, который не читает, но лишь вглядывается в знакомые слова, словно хочет вспомнить любимый сюжет, но не погружаться в него с головой.

– Девочке не хватает товарищей ее возраста, – сказала миссис Бликер. – Когда закончится это кровопролитие и возобновятся занятия в школе, мы определим ее в класс со сверстниками. Но до тех пор ей придется обходиться двумя престарелыми компаньонами.

Элиза еще на мгновение задержала взгляд на девчушке, думая отчасти о своем осиротевшем муже, отчасти о семье, которую они создадут вместе, а затем попрощалась и двинулась в долгий путь назад в «Угодья». Идти было не так уж далеко – где-то около четырех миль, – но она не хотела излишне напрягать себя быстрой ходьбой по такой жаре. Пока она неторопливо шагала по грунтовой дороге, ее мысли неслись вперед, обгоняя ноги. Как странно, что беременность ее матери не заставила ее задуматься о детях, в то время как единственный комментарий знакомой разбудил в ней те чувства, о наличии которых она даже не подозревала.

На самом деле, они с Алексом едва ли обсуждали вопрос увеличения семьи, несмотря на то что с энтузиазмом отдавались процессу ее создания (кхм-кхм). Но до сих пор Господь не благословил их, и, возможно, это само по себе было благословением. Элиза знала, что детство Алекса не было счастливым. Он никогда не говорил ничего подобного, но Элиза подозревала, что у него есть сомнения в том, подходит ли он на роль отца. Он был требовательным человеком, перфекционистом, именно эти его черты привлекали такого авторитарного лидера, как генерал Вашингтон (кроме тех случаев, когда они его раздражали), но вот вызывать любовь у детей не умел. Возможно, уважение, но не любовь. А насколько Элиза понимала, Алекс хотел, чтобы его дети любили его, и не за то, что он их отец, а потому, что он достоин любви.

А она? Чего хотела она? Свой первый опыт обращения с детьми она получила благодаря миссис Скайлер. Удивительно, но ее мать была беременна двенадцать раз и четыре раза хоронила своих детей, включая тройняшек, которые не дожили даже до крещения. Но печальнее этого, наверное, было хоронить еще троих, которые не успели отметить свой первый день рождения. Правда и то, что еще семь выжили и подарили родителям все радости, которые приносит воспитание ребенка, но одна смерть за каждую жизнь? Эта цена казалась Элизе неподъемно высокой. Она гадала, как удалось ее матери пережить все эти потери и не поддаться отчаянию или равнодушию. Элиза не знала, есть ли у нее подобная стойкость.

Пусть даже ее будущие дети выживут, что тогда? Нести ответственность за другую жизнь, за пищу духовную и телесную, за воспитание и развитие. Задача казалась грандиозной, особенно для нее, Элизы, едва ставшей женщиной. Как она может вырастить и воспитать собственное дитя, когда сама еще пытается определиться с тем, кто она и зачем призвана в этот мир? Она понимала, что материнство само по себе уже важное занятие, но так же, как отцовство не было всей жизнью для мужчины, так и материнство, по ее мнению, не должно было стать единственной заботой женщины.

Она не могла «пойти на работу» в общепринятом смысле, но все же уважаемая женщина могла найти не одно занятие, в которое вложила бы свою энергию. Существовала благотворительность – госпитали, школы, приюты, – по сложности организации не уступавшая самым крупным предприятиям и к тому же приносившая заметно больше пользы миру. Но если она обзаведется детьми, пройдет, вероятно, лет двадцать, а то и больше, прежде чем она сможет начать по-настоящему работать в этом направлении.

И, как показало их определенно-не-простое расставание, им с Алексом предстоит еще немало узнать о том, кто они, и по отдельности, и как пара, – прежде чем добавить в их жизнь детей. К тому же теперь, когда он будет командовать собственным полком в бою, кто может с уверенностью сказать, что в конце войны у нее по-прежнему будет муж?

– Нет! – громко воскликнула она, в ужасе от одной только мысли, возникшей как раз, когда она обогнула последний холм, и перед ней раскинулись «Угодья» во всем их великолепии. – Алекс вернется домой, ко мне. Он должен, и он вернется. А дети пока могут и подождать.

Проговорив это, она заметила мальчика, спешащего прямо к ней. Она узнала в нем Лью, работавшего в хлеву вместе с отцом, Левеллином, валлийцем, служившим в поместье конюхом.

– Мисс Элиза! Мисс Элиза! Скорее!

– В чем дело, Лью? – спросила Элиза, перехватывая запыхавшегося мальчишку.

– Мисс Дот послала меня! Она велела привести вас, как только найду!

Дот звала ее, и это могло означать лишь одно. Ведь Дот была не только камеристкой, но и опытной акушеркой, которая помогла родиться всем четырнадцати детям Кэтрин Скайлер.

Малыш готовился появиться на свет.

8. Наконец-то война

На марше

Йорктаун, Вирджиния

Сентябрь 1781 года

Первый и Второй Нью-Йоркские полки вместе с парой смешанных дивизий из Коннектикута двинулись к Йорктауну, Вирджиния, седьмого сентября под командованием лейтенант-полковника Александра Гамильтона. Трехнедельный переход был утомительным даже для едущих верхом офицеров. По десять часов в день на изматывающей жаре, под солнцем, накаляющим треуголки, превращая их в небольшие жаровни на солдатских головах, плотные шерстяные мундиры, накинутые на плечи, и оружие, тяжелеющее с каждым шагом. Внезапная смена погоды принесла холодный ветер и дождь, а вместе с ними и короткую передышку от жары, но даже она была сведена на нет тем, что теперь приходилось шагать в промокшей одежде по грязным дорогам, которые превращались в настоящие реки глины под ударами сотен сапог.

Некоторые солдаты пытались облегчить свою ношу, снимая треуголки и мундиры и закрепляя их на ранцах, но Алекс приказал снова надеть их. Как человек, сам пробивающий себе путь, он знал, как важна внешность. Он по-прежнему застегивал латунные пуговицы мундира снизу доверху и плотно надевал на голову треуголку. Если ты выглядишь как часть целого, тебя будут считать частью целого, а он хотел, чтобы даже слухи о продвижении Континентальной армии произносились с благоговением, а не с насмешкой. Дойдут ли они до генерала Вашингтона или генерала Корнуоллиса, не имело значения, все должно быть просто блестяще. В конце концов, он не просто вел солдат на битву. Он шел к славе, к своему месту в истории.

«Я так горжусь тобой», – написала Элиза в своем последнем письме, когда узнала новости о его назначении. Его храбрая Бетси, главной причиной гнева которой стало то, что он скрыл от нее свои намерения, вместо того чтобы разделить с ней свои мечты о славе. «Я вернусь к тебе, любовь моя. Я обещаю», – написал он в ответ.

Алекс ехал на своем прекрасном гнедом жеребце, окрещенном Мепкиным в честь друга, который подарил его. Пусть ему как офицеру не полагался ранец, десять часов в седле, хоть и с перерывами на перекус, превращали ноги в желе, и к тому же он умудрился натереть себе такие места, о которых не хотел даже вспоминать. Но стоило армии сделать привал на ночь, он отказывался от места в хижине или на ферме, реквизированной на ночь, уступая его тому из солдат, у которого замечал признаки лихорадки или другой болезни во время дневного перехода. А сам он спал под открытым небом, рядом с простыми солдатами.

По утрам он умывался ледяной колодезной водой из ведра, брился сухим лезвием и надевал мундир, стараясь как следует разгладить морщинки. Он обходил своих солдат, пока те завтракали, расспрашивая об их мозолях и ожогах и сообщая любые новости об их родных городах, поступившие ему за ночь. Сам он съедал лишь пару кусочков вяленой говядины или оленины с сухарем, и то устроившись верхом на лошади, когда начинался дневной переход.

Никто не говорил ему делать этого, и сам он, определенно, ни разу не видел, чтобы генерал Вашингтон делал нечто подобное. Вашингтон вдохновлял своей горделивостью, аурой недостижимого величия. Он был выше шести футов ростом, почти достиг пятидесятилетия и, наконец, был богатым землевладельцем: ему это легко удавалось. Алексу же едва исполнилось двадцать, и он был безымянным сиротой из Вест-Индии. Если он хотел от своих людей уважения и верности, то добиться этого должен был заботой о них, как о людях и солдатах. Поэтому он никогда не отдал бы приказа, который мог бы быть опасен для них, не обдумав сначала, сколько людских жизней будет зависеть от его решения.

Через семнадцать дней на марше один из его людей, рядовой Бакстер, оступился в дорожной колее и сильно повредил лодыжку. Нельзя было точно определить, сломана она или просто сильно потянута, но в любом случае идти Бакстер не мог. После двух с лишним недель на марше Алексу непросто было бы приказать измученным солдатам нести Бакстера на носилках. Полдень еще не наступил, и впереди было шесть часов напряженного перехода. Без лишних сомнений Алекс приказал, чтобы Бакстера усадили на Мепкина, а сам весь оставшийся день прошел пешком наравне со своими солдатами.

Алекс шел во главе колонны, и хотя он то и дело шуткой отвечал на комментарии солдат, но при этом не забывал о военном уставе, напоминая им о том, что он по-прежнему их командир. Это был правильный баланс. Если раньше его солдаты постепенно проникались к нему уважением, то теперь, когда он совершал свои обычные обходы, в их глазах светилась неподдельная привязанность. И когда они называли его «сэр» или «полковник», то делали это не про необходимости, а с искренним уважением.

Два дня спустя, измотанные, но чувствующие, что готовы к грядущей битве как никогда прежде, Алекс и его люди добрались до Уильямсбурга, где Вашингтон и Рошамбо делали последние приготовления к осаде Йорктауна. Алекс проследил, чтобы его солдат разместили во временных бараках, затем привел себя в порядок и отправился с докладом в штаб.

Время едва перевалило за полдень, он прошел сегодня не более двух часов и чувствовал себя относительно бодро. Однако он был весьма рад получить первую за три недели чашку кофе и пару толстых ломтей хлеба без привкуса пепла или плесени. Он как раз доел второй кусок, когда его пригласили в кабинет Вашингтона.

Генерал расположился за столом в компании еще двух человек. В одном из них Алекс узнал графа де Рошамбо, крупного человека, разменявшего шестой десяток, в темном шерстяном мундире французской армии. На другом была такая же форма, но лишь когда он повернул голову к двери, Алекс узнал в нем своего старого друга, маркиза де Лафайета.

– Мой дорогой полковник Гамильтон, – добродушно, но с уважением обратился к нему Лафайет. Пусть они и провели вместе не один вечер, засиживаясь за бутылочкой-другой отличного французского вина, в присутствии Вашингтона и Рошамбо Лафайет предпочел поприветствовать приятеля с должным уважением к его званию. Тем не менее он тепло пожал руку Алексу, взглядом обещая более дружеское приветствие в более подходящей обстановке. Алекс, в свою очередь, поприветствовал генерала Рошамбо, а затем и генерала Вашингтона, который снова предложил ему присесть. Только теперь он заметил огромную карту, расстеленную на низком столе в окружении стульев.

«Я вполне могу к такому привыкнуть, – подумал Алекс. – Но, наверное, не стоит».

Они немного поговорили о том, как дошел отряд Алекса, и о том, что думает Вашингтон о 120-пушечном французском корабле «Вилль де Пари» под командованием графа де Грасса. Затем без всяких предисловий Вашингтон заявил:

– Мы обсуждали окончательный план осады Йорктауна.

Алекс сел ровнее. Неуместно было предвкушать грядущую битву, но он ничего не мог с собой поделать. Его сердце рвалось из груди, словно за покерным столом ему раздали карты, и он обнаружил, что у него каре тузов.

– Генерал Корнуоллис собирался вывезти свои войска по морю, но французам удалось пресечь эту попытку. Около семи тысяч британских солдат сейчас фактически заперты за стенами города.

Алексу хотелось с триумфом прокричать: «Мы их поймали!», но он удовольствовался тем, что повернулся к генералу Рошамбо и сказал:

– Каждый американец будет знать, какой огромный вклад внесли французы в дело борьбы за нашу независимость.

Рошамбо забавно скривился, услышав это излишне формальное заявление.

– Враг британского флота – друг французов, – сухо заявил он.

Алекс позволил себе криво усмехнуться в ответ на остроту графа.

– Мы пришли к заключению, – продолжил Вашингтон, – что единственный способ закончить вторую траншею, которая позволит нам установить пушки в зоне обстрела британских позиций, – это захватить редуты под номерами девять и десять, которые защищают основную массу их войск в Йорктауне. – Он обозначил позиции фортов на карте. – Британцы укрепили их земляными валами и палисадом из бревен. Наши инженеры сказали, что мы легко можем взорвать эти укрепления, но выдвижение пушек на позиции может выдать наши планы Корнуоллису. Мы должны помешать его войскам отступить в сам Йорктаун, затянув осаду. Поэтому мы решили, что редуты будет штурмовать пехота, а палисад будет прорублен топорами. В этих фортах не слишком много людей. Мы, безусловно, понесем потери, но, по нашим расчетам, они должны быть минимальными. Когда позиции будут захвачены, мы выроем там вторую линию траншей и разместим артиллерию в зоне обстрела Йорктауна…

– А затем взорвем британцев к чертям, – вставил Рошамбо. – Простите, что прервал вас, генерал, – сказал он Вашингтону. – Одна лишь мысль о поражении британцев заставляет мое сердце биться быстрее.

«Мое тоже», – подумал Алекс, хоть это было не совсем верно. Он не питал особой неприязни к британцам. Он просто не думал, что им следует вмешиваться в дела управления страной, находящейся в трех тысячах миль от них, союзом колоний, в десять раз превосходящим их страну по размеру. Его приводила в возбуждение сама мысль о битве.

– Было решено, – вступил Лафайет, – что в атаку на девятый редут отправится колонна французов под руководством опытного командира и нашего германского союзника, лейтенант-полковника Вильгельма фон Цвайбрюккена. Атака на десятый редут будет осуществляться силами Первого и Второго Нью-Йоркских пехотных полков и Пятнадцатого Коннектикутского.

На лице Алекса застыло бесстрастное выражение.

– Мои солдаты прибыли в отличной форме, генерал. Они готовы к бою.

– Ах да, – добавил Лафайет, слегка повернувшись на стуле. – Об этом.

Алекс посмотрел на старого друга.

– Да, генерал? – спросил он как можно более формальным тоном.

– Было принято решение, что для укрепления духа товарищества между французскими и американскими солдатами Первым и Вторым Нью-Йоркскими полками, а также Пятнадцатым Коннектикутским будет командовать мой адъютант, майор Жан-Жозеф Сурбадер де Жима.

Теперь Алекс смотрел на друга во все глаза, не в силах поверить в такой поворот событий. Лафайет знал, как важна была для него возможность повести полк в бой. И Алекс, в свою очередь, знал, что Лафайет отдал право возглавить атаку майору Жима вовсе не для «укрепления товарищества» между американскими и французскими войсками. Он сделал это по тем же причинам, по которым Вашингтон позволил Алексу возглавить полк: потому что его бессменный адъютант настоял, чтобы ему тоже дали шанс прославиться до того, как война закончится. С одной стороны, Алекс оценил заботу, которую Лафайет проявлял о своем офицере. Но, с другой стороны, как друг он определенно почувствовал себя преданным.

– У меня сложилось впечатление, – резко обратился Алекс к Вашингтону, пытаясь сохранять хладнокровие, – что, когда вы велели мне возглавить Первый и Второй Нью-Йоркский и Пятнадцатый Коннектикутский, речь шла не только о походе из Нью-Йорка в Вирджинию.

На лице Вашингтона не отразилось никакой реакции на горечь в словах Алекса.

– Генерал Лафайет хочет сказать, что даже после взятия редутов последующая осада может продлиться несколько недель. Все это время американские и французские солдаты будут жить бок о бок и вместе сражаться с врагом. Поэтому так важно, чтобы каждый солдат, сражающийся на стороне Америки, понимал, что все они – солдаты одной армии, а не двух, как было раньше. Чтобы они попусту не делили друг друга на солдат, идущих в бой за свободу, и наемников, дерущихся всего лишь за деньги.

– Нет ни одного американского солдата, – заговорил Алекс, поворачиваясь к Лафайету, – который не знал бы о том, что вражда французов с англичанами на много поколений старше, чем наша, и к тому же усиливается тем фактом, что между странами всего несколько миль Ла-Манша, а не обширные просторы Атлантического океана. Приветствуя французов на нашей земле, мы полны безоговорочной радости и, как там вы выразились, «духа товарищества».

– Может быть и так, – признал Лафайет. – Но выиграем мы войну или проиграем, американцы понимают, что после ее окончания французские войска отправятся назад, на другую сторону Атлантики, а они сами останутся здесь. Нам нужно стереть эту мысль из их голов.

– И вы полагаете, что отдать четыре сотни американских патриотов под командование офицера, с которым они прежде никогда не встречались и чьи мотивы и, смею заметить, умения им неизвестны, – это лучший способ достичь вашей цели? – спросил Алекс, повысив голос.

– Уверяю вас, – заявил Лафайет, и в его голосе впервые прозвучало раздражение, – что майор Жима более чем подготовлен для того, чтобы вести солдат в бой, иначе я никогда бы не отдал полки под его командование.

Алекс взял себя в руки. Он понял, что был недалек от того, чтобы перейти черту. Какими бы ни были причины назначения Жима, Алекс знал, что его друг никогда не стал бы рисковать жизнью одного из своих офицеров просто для того, чтобы дать ему возможность прославиться, не говоря уже о том, чтобы ради этого ставить под угрозу жизни сотен солдат и шанс закончить войну.

– Приношу свои извинения, если мои слова прозвучали так, словно я в этом сомневаюсь, – сказал он напряженным голосом. – Тем не менее должен поставить вас в известность, что именно об этом подумают мои люди. – Он сделал глубокий вдох и заговорил прежде, чем его успели перебить Лафайет или два других генерала. – Я провел три недели в дороге с этими людьми, – горячо говорил он, повернувшись к генералу Вашингтону. – Я шел рядом с ними, ел рядом с ними, спал рядом с ними. Я узнал имена их жен и детей, братьев и сестер, матерей и отцов. Они узнали о том, как эта страна приняла меня и дала шанс на лучшую жизнь, несмотря на то что у меня не было ни имени, ни состояния.

Эти люди знают, что я иду в бой, потому что верю в Соединенные Штаты Америки. В то, что здесь шанс есть и у рожденных в этой стране, и у тех, кто подвергался гонениям в других частях света, у тех, кто считает Новый Мир местом, где можно начать все сначала и стать лучше, несмотря на звания и титулы. И вот за это, господа генералы, мои люди готовы сражаться. Не только за свою свободу, но и за свою страну, за то, что она может дать им, и их детям, и детям их детей. Они не смогут разделить это с внезапно появившимся французом, к тому же с тем, кого они никогда не видели, но могут разделить это со мной. И, может быть, именно это чувство сопричастности станет тем, что сыграет решающую роль во время атаки.

Генерал Вашингтон выслушал пламенную речь Алекса с привычно бесстрастным, непроницаемым выражением лица. Воцарилось молчание. А затем он произнес:

– Я выслушал доводы обеих сторон и считаю, что здравое зерно есть в каждом. Мне потребуется ночь, чтобы обдумать их, и утром я сообщу вам свое решение.

Алекс понимал, что Вашингтон просто тянет время. Конечно, генерал не любил торопиться, но здесь не над чем было раздумывать. Ему нужно было лишь выбрать, кого поддержать – Лафайета, человека одного с ним статуса, или собственного преданного подчиненного.

– Со всем моим уважением, генерал, я хотел бы получить ответ сейчас, – максимально вежливо, но довольно настойчиво заявил Алекс.

Вашингтон моргнул. В исполнении столь сдержанного человека это могло быть расценено как судорожный вдох. Затем, Алекс мог поклясться, легкая улыбка скользнула по губам генерала.

– Что ж, полковник. Вы можете командовать атакой.

У Алекса рот приоткрылся от удивления. Несмотря на то, что верил в каждое сказанное слово, он особо не надеялся, что они произведут должный эффект. Вашингтон был ярким представителем своего класса, и его щедрость редко распространялась на простых людей. Он признавал таланты и умения человека, но только до той степени, до которой они были полезны ему. С учетом того, что все прочие условия равны – а Алекс ничуть не сомневался, что Жима рядом с Лафайетом учился ничуть не менее упорно, чем сам Алекс рядом с Вашингтоном, – он должен был встать на сторону господ, а не простых людей.

– Вы это заслужили, полковник Гамильтон, – добавил Вашингтон. – Тем, что сделали для меня и своих людей. Я верю, что вы приведете их и всю Континентальную армию к победе. – Он замолк, но тут же добавил с намеком на улыбку: – Ваше умение добиваться от меня быстрых и решительных действий помогло вам выиграть в этом споре.

– Благодарю, Ваше превосходительство, – произнес Алекс, едва к нему вернулся голос. Затем повернулся к Лафайету. – Мои соболезнования майору Жима.

Лафайет пожал плечами, но в глазах мелькнула смешинка.

– Что ж, всегда найдется другая война.

9. Горячие полотенца!

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Сентябрь 1781 года

– Элиза! – выдохнула Пегги, стоило сестре ворваться в дом. – Слава Господу, ты здесь! Пришел мамин срок!

Лицо Пегги приобрело пепельный оттенок и в то же время было расцвечено лихорадочным румянцем, а волосы растрепались. Элиза не могла припомнить другого случая, когда лицо сестры имело столь странную расцветку, с тех пор, как Пегги впервые открыла для себя пудру. Каким-то образом вид выбитой из колеи сестры помог ей успокоиться, и она утешающе похлопала Пегги по руке.

– Лью сказал, Дот уже вызвали.

– Да-да. Она говорит, что мама не послушала ее и не предупредила о том, что у нее начались первые схватки. И теперь все почти уже началось, – сказала Пегги, утирая пот со лба.

– И что же Дот велела нам делать? – спросила Элиза. – Нужно ли нам позвать доктора ван Рутена?

Пегги скорчила гримаску.

– Дот сказала, не надо, она справляется.

Элиза не была полностью в этом уверена. На мгновение ее накрыла паника.

– Да? Что-то еще?

– Дот говорит, что хотела бы чашечку шоколада.

Элиза непонимающе захлопала глазами.

– Шоколада? Для мамы?

Пегги покачала головой.

– Нет. Для нее. Для Дот. – По-прежнему видя непонимание во взгляде Элизы, она продолжила: – Она сказала, что если я хочу быть полезной, то могу принести ей чашечку чудесного шоколада и прихватить с собой сахару.

Элиза улыбнулась про себя, но лицо ее осталось спокойным. Если уж Дот велела хозяйской дочери приготовить ей шоколада, значит, вряд ли что-то идет не так.

– Ну, тогда почему бы тебе не найти Рози или Мэри и не попросить помочь с этим? А еще приготовить чистых полотенец и горячей воды. Кажется, я припоминаю, что они частенько нужны во время родов.

Пегги все еще казалась выбитой из колеи, ведь на самом деле, хоть их мать рожала уже далеко не в первый раз, трех ее старших дочерей всегда ограждали от участия в этом нелегком процессе. И лишь на этот раз им позволили быть рядом с матерью. Сложности деторождения, по искреннему убеждению матери и Дот, лучше было держать в секрете от нежных и впечатлительных девочек, пока они не повзрослеют.

Элиза отпустила Пегги, а сама поспешила наверх, в комнату матери. Сначала она изрядно перепугалась, не обнаружив не то что матери в постели, но и самой постели тоже, но затем вспомнила, что с наступлением жары они помогли миссис Скайлер перебраться в одну из восточных спален. Она поспешила дальше и, в очередной раз постучав, вошла в другую комнату.

Поскольку Кэтрин никогда прежде не позволяла дочерям помогать при родах, Элиза не была уверена, чего ей ожидать. Но она определенно не ожидала услышать раскаты смеха, доносившиеся с кровати.

– О, я знаю! – весело подтвердила Кэтрин Скайлер. – Филиппп-младший был просто невыносим. Говорю тебе, я прямо чувствовала, как он сжимает кулачки в моей утробе, не желая появляться на белый свет. Мальчишки, в самом деле, самые несносные! Элиза! – продолжила она столь же веселым голосом. – Будь добра, закрой, пожалуйста, дверь! Это все-таки не стойло в хлеву.

Элиза побледнела, но тут мать снова расхохоталась. Девушка аккуратно прикрыла дверь, а затем скользнула в уголок спальни.

– Да, роды тогда были такими долгими, – хихикая, подтвердила Дот. – Даже не знаю, кому пришлось хуже – вам или генералу Скайлеру. Он, наверное, похудел на добрую половину стоуна[7], потея от волнения!

– Я скажу тебе, кому пришлось хуже всего: моему прекрасному ковру в холле. Генерал так долго мерил его шагами, что почти вытоптал тропу среди вытканных на нем цветов. А ведь ковер нам везли из самой Персии!

Мать снова разразилась смехом, грудным и таким расслабленным, которого Элиза ни разу до этого момента у нее не слышала. И только тогда она заметила на прикроватном столике графинчик бренди и рюмку. Элиза сама наполняла графин прошлым вечером. А сейчас он был пуст на треть – подвиг, тем более впечатляющий, если учитывать, какая крошечная рюмочка стояла рядом.

– Ох-хо! – вздохнула мать. – Элиза заметила свидетельство наших шалостей! О, ну что ж, тогда можно выпить еще один.

Дот охотно наполнила рюмочку.

– Дот, – окликнула Элиза, когда повитуха передала рюмку миссис Скайлер, – ты правда думаешь, что матери стоит употреблять спиртное прямо сейчас?

В ответ Дот лишь взглянула на миссис Скайлер, состроившую обиженную мордашку. Секунду спустя они обе принялись хихикать, как девчонки. Элиза поняла, что употребляла ее мать не в одиночестве. Она не знала, полегчало ли ей от того, что мать выпила меньше, чем она сперва подумала, или от того, что женщина, которая должна была помочь матери в родах, тоже была не совсем трезва.

– Ну-ну, мисс Элиза, не волнуйтесь, – успокоила ее Дот. – Бренди помогает вашей матери расслабиться и тем самым облегчает ей работу. К тому же мы с ней делали это столько раз, что сходу и не сосчитать.

– Я могу сосчитать, – заявила миссис Скайлер. – Мы делали это уже одиннадцать раз. Одиннадцать! И, даю вам слово, что ЭТОТ БУДЕТ ПОСЛЕДНИМ!

– Как бы то ни было, – продолжила Дот, – мы делали это так часто, что теперь можем перекинуться в картишки по ходу дела, и все равно все пройдет как по маслу.

– О! – выдохнула миссис Скайлер, передавая свою (пустую) рюмку Дот. – Секунду, пожалуйста. – Тут ее лицо искривила гримаса боли. Не мучительной боли, а такой, словно она ударила мизинец на ноге или страдает несварением в острой форме.

Конечно, Элиза слышала о трудностях деторождения и знала, что все это может быть довольно мучительным, но в целом представление о процессе у нее все еще было довольно расплывчатое. Поэтому ее встревожило нынешнее состояние матери.

– Дот, что происходит? Сделай что-нибудь!

Однако к тому времени, как она задала свой вопрос, лицо матери расслабилось, и она кивком попросила Дот снова наполнить ей рюмку.

– Что, мисс Элиза, разве вы не знаете, как это все происходит? Ничего страшного, это просто схватки.

– Схватки? – повторила Элиза, не представляя, что это значит. Все, что она смогла вспомнить, это лингвистическое значение термина.

В этот момент в дверь постучали, и в комнату скользнула Анжелика. Она заметно разрумянилась, но, несмотря на жару, накинула на плечи длинную светло-голубую шаль. В руках у нее был поднос с кофейником, полным горячего шоколада, и парой чашек, который она передала благодарной Дот.

– Простите, что не пришла раньше, матушка. Я навещала ван Аленов, и Кери – брат Лью – прибежал, чтобы позвать меня. Вы не поверите, но я только что проскакала три мили в мужском седле! Пронеслась галопом мимо старой миссис Вандермеер, которая чуть не упала в обморок!

Элиза внезапно вспомнила события полуторагодовой давности, когда она тоже скакала в мужском седле – с Алексом за спиной. Он помог ей выбраться из экипажа со сломанной осью и, для того чтобы помочь ей устроиться в седле и самому не утонуть в ярдах ткани, был вынужден оборвать часть ее юбок и подъюбников. Это был один из самых романтичных моментов их истории, впрочем, все, как и большая часть того, что происходило с ними в то время, когда зарождались их чувства, закончилось конфузом, основанным на недопонимании.

«Ну что ж, – подумала она, вспоминая ощущение сильного тела Алекса за спиной, – все хорошо, что хорошо кончается».

Она задумалась, где он может быть сейчас и думает ли он о ней, а затем приготовилась слушать неизбежные нотации матери за только что услышанный анекдот. Миссис Скайлер была неизменно строга в вопросах, касающихся приличного поведения ее дочерей на людях.

Но мать лишь пожала плечами.

– Неважно. У тебя теперь есть муж, и ты можешь не беспокоиться о репутации, не говоря уже о сохранении непорочности! К тому же первый ребенок миссис Вандермеер родился спустя шесть месяцев после свадьбы и весил десять фунтов, по-моему, даже с унцией!

Элиза чуть не зажала уши ладонями. Неужели ее мать действительно предположила, что миссис Вандермеер приняла участие в самом интимном брачном ритуале до того, как вышла замуж?

– М-мама, – запинаясь, обратилась она к Анжелике, – мама немного выпила.

– Я вижу, – сказала Анжелика, наполовину смеясь, наполовину удивляясь.

– Очевидно, это помогает маме расслабиться и, как ты выразилась, Дот? Облегчает ей работу.

– Определенно, – согласилась Анжелика.

Элиза не знала, что еще сказать.

– Эм, Дот мне только что объясняла, что такое схватки.

Анжелика нахмурилась.

– Ты про сражения отважных рыцарей?

Последовал взрыв смеха со стороны миссис Скайлер и Дот. Даже Элиза не смогла сдержать улыбку.

– Не совсем. Очевидно, это как-то связано с, эм, появлением ребенка из утробы матери.

– Именно! – подтвердила Дот. – Когда ребенок решает, что пришла пора появиться на свет, он очень нежно стучится в дверь, отделяющую его от мира. От этого мускулы, окружающие утробу, начинают сжиматься особым образом. Это немного похоже на то, как выжимают воду из полотенца. Вы беретесь за один конец и сжимаете полотенце, пока не доберетесь до другого. Так же сжимается и утроба. Сначала слегка, чтобы правильно разместить дитя, затем сильнее, чтобы вытолкнуть его на свет божий.

– А теперь один момент, в котором я не согласна с Дот, – вмешалась Кэтрин Скайлер. – Я не думаю, что ребенок сообщает матери, что ему пора родиться. Я считаю, что мать говорит ребенку, что ПОРА ВЫМЕТАТЬСЯ! – Последние слова миссис Скайлер адресовала прямо своему громадному животу, при этом голос ее, хоть и громкий, был наполнен смехом и нежностью.

И словно в ответ, ее лицо исказила очередная гримаса.

– Что это? – встревоженно спросила Анжелика, схватив Элизу за руку.

– Это и есть одна из схваток, – пояснила Элиза. – Это, кхм, нормально, и, как ты сама видишь, они не длятся долго.

– О, скоро они станут длиннее, – заметила Дот. – Между ними теперь проходит меньше времени.

– Да, теперь она полностью готова, – подтвердила миссис Скайлер, поглаживая живот. – Девочки, могу я предложить вам попросить одного из лакеев – хотя пусть это лучше будет одна из горничных – принести пару стульев, чтобы вы могли устроиться в стороне от этого зрелища. Некоторые тайны мать должна хранить от дочерей до конца.

– Я просто принесу их сама, – сказала Элиза.

– Захвати еще и рюмку, – попросила Анжелика. – Думаю, мне не помешает пропустить рюмочку вместе с мамой и Дот.

Элиза выбежала из комнаты. У орехового серванта в коридоре стояла пара легких плетеных стульев, и она быстро занесла их в комнату, а затем снова выбежала и схватила стакан для воды из того же серванта. Стакан мало походил размерами на дамскую рюмочку, но Элиза решила, что вряд ли кто-то будет следить за этикетом сегодня. К тому же она была почти уверена, что последует примеру Анжелики в плане «рюмочки».

Она поспешно вернулась в комнату, как раз в тот момент, когда мать снова скривилась от боли. Ее больше всего поразил контраст между судорожно сжатыми губами матери и ее спокойными, разве что чуть нетерпеливыми, глазами. Казалось, боль беспокоит ее меньше, чем затянутость этого действа, словно ей уже не терпелось вернуться к своим повседневным делам. Если бы речь шла о другой женщине, можно было бы сказать, что ей не терпится прижать новорожденного к груди, но миссис Скайлер не особо любила пылкие проявления чувств – как она нередко говорила, в ее муже «мягкосердечия было на двоих», а дюжина родов изрядно истощила и без того небольшой запас пылкости, предназначенный для событий такого рода.

Схватка прошла, когда Элиза налила немного бренди в стакан и заняла место рядом с сестрой. Дот переместилась к изножью кровати и теперь мыла руки до локтей в ведре с исходящей паром водой.

Анжелика с благодарностью приняла стакан. Она неловко ерзала на стуле, снова и снова пытаясь устроить шаль на своих обнаженных руках, словно, несмотря на жару, ее пробрала дрожь. Однако, вопреки всем ее усилиям, легкая ткань большей частью собиралась в середине ее наряда – платья из бледно-желтого муслина с высокой и рискованно свободной талией. Непривычный образ для Анжелики, которая, как и Пегги, любила выставлять напоказ свою тонкую талию (или, по крайней мере, любила внимание, которое при этом привлекала), но Элиза решила, что сейчас слишком жарко, и даже такая модница, как ее старшая сестра, не желает утягиваться. Действительно, теперь, задумавшись об этом, она припомнила, что Анжелика начала отдавать предпочтение такому фасону платьев с тех самых пор, как шесть недель назад нагрянула летняя жара.

Она кивнула в сторону кровати, на которой лежала их мать, прикрывшая глаза, словно в попытке собраться с силами. На лбу у нее появились несколько капелек пота, но в остальном она выглядела абсолютно спокойной.

– Такая судьба ждет нас теперь, когда мы замужем? – не удержавшись, шепнула Элиза сестре.

– Только если Господь благословит вас, мои дорогие, – сказала миссис Скайлер, не открывая глаз. – Только если благословит, – повторила она, но на этот раз Элиза заметила, что она до побелевших костяшек сжимает простыни в кулаках.

Анжелика сделала еще один глоток и передала стакан Элизе.

– Ты получала какую-нибудь весточку от полковника Гамильтона?

Элиза, удивленная такой откровенной сменой темы, глотнула бренди и тут же пожалела об этом. Жидкость была слишком уж согревающей для такого дня, как сегодняшний. Лучше бы она попросила охлажденной воды. К тому же упоминание имени Алекса заставляло ее кровь быстрее бежать по венам, хоть теперь от страха, а не от гнева.

– Он написал мне несколько дней назад, когда был на марше к Уильямсбургу, где они планируют начало осады Йорктауна. Теперь он уже должен быть там. – Она радовалась каждому письму, ведь то, что они приходили, значило, что ее супруг все еще жив.

Анжелика лениво теребила концы шали, лежащие у нее на коленях.

– Не беспокойся, ничего не случится, – успокаивающе сказала она сестре.

Конечно, Элиза беспокоилась, но не хотела говорить об этом вслух, облекая тревожные мысли в слова.

– Сейчас меня больше беспокоит то, что происходит прямо здесь, – заявила она, кивнув на кровать. Их мать скрутила очередная схватка, которая длилась дольше, чем предыдущие.

– Дот говорит, что рождение ребенка большей частью идет само по себе.

– Я не об этом. Я о том, что мама… нетрезвая. Это меняет все мои представления о ней.

Анжелика издала тихий смешок.

– О, она мне нравится такой. Я думаю, нам нужно разработать план, как заставить маму выпивать почаще.

Если мать их и слышала, то ничего в ответ не сказала. Элиза заметила, что схватки теперь не просто длятся дольше, они еще и становятся чаще. Руки Дот двигались под простынями, работая с завораживающей точностью. И хотя они с миссис Скайлер не обменялись ни словом, было ясно, что между ними царит полное взаимопонимание, и они слаженно работают, чтобы подарить миру очередного маленького Скайлера.

– Расскажи мне, – попросила Элиза, – зачем ты навещала ван Аленов? Прежде ты никогда не питала к ним особо теплых чувств. И зачем, во имя всего святого, ты надела эту шаль в такой жаркий день? – добавила она, заметив, что сестра снова стала возиться с этим огромным куском ткани.

Руки Анжелики замерли, словно ее поймали за чем-то весьма неподобающим. Повернувшись, Элиза заметила, как посерело лицо сестры и вместе с тем, огнем вспыхнули щеки. Она снова перевела взгляд на руки Анжелики и подумала, что они словно слегка зависли над коленями. Точнее, дело было не в этом. Нет, скорее в том, что колени Анжелики каким-то образом стали… толще. Задумавшись об этом, она поняла, что Анжелика в последнее время стала больше есть, прося добавочную порцию бекона за завтраком (что ж, за это трудно ее винить) и, что более странно, добавочную порцию побегов папоротника на ужин. Анжелика всегда ненавидела папоротник – утверждала, что он горчит, как испорченный уксус. А теперь взялась жадно поглощать его. Было похоже на то, что ею движет… нестерпимая тяга.

Странная мысль посетила Элизу. Она снова посмотрела на руки Анжелики, пляшущие над пополневшими коленями. И все же она не могла решиться произнести это слово, даже мысленно. Ведь Анжелика была ее сестрой. Пусть она и была теперь замужем, но не могла же она… Или могла?

Тяжелый вздох донесся с кровати.

– Ох, Элиза, моя милая, милая, наивная девочка. Ты еще не поняла, что скоро станешь тетушкой?

Элиза нервно засмеялась.

– Вы хотели сказать сестрой, матушка?

– Я рожаю, дорогая моя. Я не при смерти, я в здравом уме и твердой памяти. Я хотела сказать тетушкой.

– Тетушкой? – глуповато повторила Элиза.

– Ох, да ради бога! – воскликнула Дот с другого конца кровати. – Раскрой глаза, девочка. Твоя сестра беременна.

Элиза повернулась к Анжелике, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами со смесью страха и ликования на лице. Она кивнула в ответ на не заданный Элизой вопрос, а затем сестры радостно обнялись, и взрывы смеха заполнили и без того битком набитую комнату. Обнимая сестру и чувствуя, как мягкий животик Анжелики прижимается к ее собственному, она ощущала, как тают все аргументы против рождения детей, которые она приводила себе по дороге домой. Она поняла, что она тоже хочет стать матерью. Увеличить семью Гамильтонов вместе с Алексом. Теперь она надеялась, что и ее вскоре коснется это благословение.

Дот подняла глаза и встретилась взглядом с миссис Скайлер.

– Должна признаться, я побывала в разных родильных комнатах, в том числе и в весьма необычных. Но эта даст фору любой из них.

Миссис Скайлер лукаво улыбнулась своей повитухе.

– Ты же знаешь сестер Скайлер, – сказала она. – Нет настолько трогательного момента, в котором они бы не нашли, над чем посмеяться. Да что там, поспорить могу, что и новорожденная появится на свет с улыбкой!

10. В бой

Траншеи

Йорктаун, Вирджиния

Сентябрь 1781 года

Алекс не спеша шел мимо рядов солдат, кивая одному, пожимая руку другому. Солнце садилось за его спиной, золотя лица его людей последними лучами, но всякий раз, как он приближался к одному из них, его тень гасила золотое сияние, погружая очередного солдата в темноту. Алекс изо всех сил старался не думать, что это плохой знак.

– Вы хотели, чтобы было что рассказать сыновьям, Энрайт, – обратился он к одному. – Обещаю, сегодня вы получите огромный запас историй!

– Рядовой Карсон! Вы, что, едите суп в такое время? Будем надеяться, что он не вытечет через дырку от пули через пару часов!

– Нет, капрал Фромм, мы не будем сдирать с британцев скальпы в качестве военных трофеев. Но вы вполне можете разжиться парой новых сапог. Эти больше похожи на решето!

Люди – его люди – смотрели на него с ехидцей и вместе с тем с решимостью на лицах, с напускным оживлением солдат, притворяющихся, что не боятся смерти, которая, вполне вероятно, ждет их уже через час или два. Их лица были черны от грязи, которую Алекс в шутку не велел им смывать.

– Никогда не видел более белокожих ребят! Две недели под солнцем, а ваши щеки бледнее рыбьего брюха! Чуточка грязи поможет вам спрятать лица от британцев, когда взойдет луна!

Как и его солдаты, Алекс взял беззаботный, почти шутливый тон. Однако, в отличие от них, он ничуть не притворялся. Хоть он и знал, что ему предстоит провести исключительно опасное дело и что некоторые из его ребят, а возможно, и он сам, могут быть убиты, но не чувствовал страха. Он обещал Элизе, что вернется к ней, и собирался сдержать обещание. Как бы далеко от нее он ни был, она всегда царила в его мыслях и сердце.

Да, он действительно стремился командовать полком, потому что это укрепило бы его репутацию и поспособствовало дальнейшей карьере, особенно если он решил бы сделать политическую деятельность не просто увлечением или гимнастикой для ума. Но вот в чем он не готов был признаться даже самому себе, так это в том, что он грезил полем битвы, мечтал о шансе поставить жизнь на кон ради того, во что верил, и, да, забрать жизни тех, кто угрожал его вере.

Когда он сражался под командованием генерала Вашингтона под Монмутом, то ринулся в битву, как простой солдат, вместо того чтобы, как настоящий офицер, отдавать приказы, стоя в отдалении. Тем самым он последовал примеру Вашингтона, но, в отличие от генерала, продолжал сражаться, даже когда враг стал отступать. Рискуя жизнью снова и снова, он догонял бегущих солдат, пока, в конце концов, его лошадь не подстрелили, и он едва не оказался погребенным под тушей мертвого животного.

И вот он чувствовал, как знакомая жажда битвы растет в нем сейчас. Пару часов назад они с отрядом закончили копать передовую траншею позиций американцев – каторжная работа, которая заняла у четырех с лишним сотен солдат целый день. Отряд Алекса состоял из людей, имеющих инженерные навыки, необходимые в подготовке к сражению: подрывников, которые могли быстро расчистить путь через лес и кустарник, рудокопов, умевших копать отличные траншеи.

Немыслимо было узнать, что затевают британцы за забором двадцати футов в вышину, но пока пушечные ядра над заостренными бревнами не летали. Алекс схватил лопату и присоединился к своим людям, отчасти для укрепления «духа товарищества» (он не мог произносить это слово, не скривившись при воспоминании о попытке Лафайета отнять у него командование отрядом), отчасти потому что терпеть не мог бездеятельное ожидание.

Работа была изматывающей, но она не мешала мыслям хаотично мелькать в голове, и, как только траншея была закончена, он провел своих людей в издевательском танце вне пределов досягаемости британских ружей, чтобы подразнить врага. Барабанщики стучали по натянутым шкурам, трубачи дули в трубы, а измотанные солдаты, танцуя, прокладывали путь назад, в лагерь и прочь от усталости.

Ему нужно было отвлечь их от того, что надвигалось, отвлечь от ожидания смерти. Около десяти минут они скакали, как на сельских танцах, смеясь, стуча сапогами, гикая, как сумасшедшие, сбежавшие из лечебницы, и пусть сейчас они казались самыми недисциплинированными солдатами из всех, что когда-либо носили форму, теперь в их душах на смену тревоге пришло спокойствие. Они расселись кучками по три-четыре человека, жуя вяленое мясо или грызя сухари и с братским согласием передавая фляжки. И хотя они казались расслабленными, в глазах их была настороженность. Они, похоже, были готовы кинуться в атаку в любое мгновение.

Когда Алекс вернулся в траншею, он увидел, что его уже поджидает хмурый Лоуренс. Присутствие Лоуренса не стало сюрпризом. Алекс сам просил, чтобы друга приписали к его полку как одного из трех командиров батальона. Однако Лоуренс где-то задержался, и сейчас Алекс увидел его в первый раз за целый день.

– Лоуренс! – воскликнул он. Он протянул другу руку, но тот ее проигнорировал.

– Ты совсем ума лишился? – резко спросил Лоуренс.

Алекс замер. Затем выпрямился и, как мог, разгладил незастегнутый мундир на плечах.

– Прошу прощения, полковник Лоуренс? – произнес он самым высокомерным тоном, который смог изобразить в своем запыхавшемся состоянии. – Вы хотели о чем-то меня спросить?

– Вы совсем ума лишились? – повторил Лоуренс, прежде чем бросить насмешливое «сэр».

Лоуренс кинул злобный взгляд на солдат, спрыгивающих в траншею после издевательского танца, и Алекс понял, что тот имел в виду.

– Так ты об этой вакханалии?

– Именно так. Скачете, как койоты с подпаленными хвостами, прямо на виду у врагов.

– Уверяю тебя, что мои люди были далеко вне пределов досягаемости британцев, и если бы они начали палить из пушек, мы бы…

– К черту британцев! – перебил его Лоуренс. – Ты хочешь лишиться командования прежде, чем успеешь хоть раз повести солдат в бой?

Алекс удивленно распахнул глаза. Только теперь он понял, как глупо, должно быть, его действия выглядели со стороны. Но он также понимал, что это был правильный поступок. Его люди устали и, хоть ни за что бы в этом не признались, были напуганы. Штурмовать палисад высотой двадцать футов всего лишь со штыками, топорами и лестницами было затеей рискованной, как сама война, и кому-то из них, определенно, предстояло погибнуть.

Лоуренс склонился ближе. Его лицо смягчилось, словно он прочитал мысли Алекса, пронесшиеся сейчас в голове.

– Послушай меня, сэр, – заговорил он. – Я служил в пехоте и тоже вел ее в атаку. Я знаю, какие чувства переполняют сейчас твоих ребят. Это судьбоносная ночь. Если мы победим сейчас, то однозначно подарим свободу и независимость всем тринадцати штатам – не колониям, а штатам – и нации, которую они составляют. Но чтобы достичь этого, твоим людям понадобится выдающийся и сдержанный лейтенант-полковник Александр Гамильтон, а не горячий, бесстрашный, смею заметить, порой до безрассудства, парень, который с юношества сам пробивал себе дорогу в этом мире.

Одна часть Алекса признавала, что друг говорит мудрые вещи, но вот другая все еще злилась на публичную отповедь – к тому же за правильный поступок, как бы это ни выглядело со стороны.

– Не могу не отметить, что этот парень неплохо справлялся, – ответил Алекс, но уже намного мягче.

– Бесспорно, это так: он смог направить энергию своего гнева в русло зрелых действий и оставил детские фантазии позади. – Лоуренс понизил голос, но теперь он звучал еще напряженнее. – В вас нуждаются не только эти люди, полковник, и не только ваша страна. Теперь у вас есть жена. У вас есть будущее.

Алекс позволил образу Элизы заполнить мысли. Элиза, его прекрасная, сильная, умная жена, укоризненно качала головой, глядя на его лихорадочное возбуждение, и он понял, что Лоуренс был прав. Он еще мгновение постоял неподвижно, позволяя мудрым словам друга дойти до самого сердца. Наконец Лоуренс отступил и четко отдал честь.

– Полковник Лоуренс, сэр! – рявкнул он тоном завзятого вояки. – Прибыл для несения службы, сэр!

Алекс отдал честь в ответ и все же не смог устоять. Схватив ближайшую лопату, он сунул ее другу.

– Насколько я знаю, уборные еще не готовы, полковник. Позаботьтесь об этом, хорошо?

Кривая усмешка искривила губы Лоуренса.

– Подумать только, а я подарил ему коня, – сказал он, а затем закинул лопату на плечо и двинулся прочь.

И вот, часа через три после того, как Лоуренс привел его в чувство, безумная энергия Алекса испарилась без следа, а на ее месте возникла спокойная решимость. Он по-прежнему жаждал сразиться с врагом, но знал, что не станет ни лезть на рожон, ни принимать поспешных решений. Война и кровь были связаны неразрывно, это так, но хладнокровие здесь было нужнее горячей головы. Он пожимал руки и перекидывался шутками с солдатами, но в то же время помнил, что, как только дадут знак, он построит их ровными рядами и поведет в самое настоящее пекло. Они будут сражаться как солдаты, не как дикари, и если добьются победы, то как люди, а не как животные.

«Как граждане Америки, – сказал он себе, – а не подданные заокеанского короля».

Наконец он миновал ряды солдат и нырнул в маленькую палатку командира, поставленную тут. Внутри его ждали Лоуренс, майор Николас Фиш, с которым Алекс не раз работал под командованием Вашингтона, и третий мужчина, с которым он формально не был знаком, но которого видел в компании Лафайета.

– Майор Жима, – произнес он, протягивая руку прежде, чем француз успел представиться.

– Полковник Гамильтон! – рявкнул Жима, слегка подпрыгнув. – Майор Жима прибыл для несения службы! – Его английский был столь же безупречен, как и мундир, и также имел легкий французский оттенок.

Он отдал Алексу честь, а затем, увидев, что тот так и не опустил руку, крепко пожал ее.

– Надеюсь, вы не питаете обиды из-за вчерашнего спора, – спросил Алекс тише, так, что услышал его только француз.

Жима позволил себе легкую улыбку.

– Какой спор, сэр? Я не слышал ни о каком споре.

– Отлично, – подытожил Алекс. – Что ж, – заявил он, поворачиваясь также и к Лоуренсу с Фишем, – я хочу убедиться в том, что все мы знакомы с сегодняшним планом действий. Разведчики генерала Рошамбо ведут наблюдение за позициями британцев. Когда они заметят, что караул сменяется, они отправят гонцов предупредить нас. У нас будет приблизительно пять минут на то, чтобы собрать людей для штурма, после чего наша артиллерия даст залп в небо. Эта стрельба нужна скорее для освещения, чем для атаки. Подрывники и землекопы пророют последние ярды траншеи, а затем расчистят две бреши во вражеском заслоне из кольев. Остальные солдаты дадут им ровно четыре минуты на выполнение задания, а затем выступят следом. Как только мы уберем колья, откроется доступ к палисаду. Четыре лестничные команды взберутся на стену и обеспечат огневое прикрытие двум передовым командам, которые топорами прорубят бреши в палисаде. Ну, а затем, – он махнул ружьем со штыком-наконечником, – мы вступим в битву.

Он повернулся к майору Фишу. Это был статный, крепкий парень с тонким, резко очерченным носом и живыми глазами, моложе Алекса на три года. Он сражался за дело революции с тех пор, как подростком присоединился к «Сынам Свободы», организации, появившейся до Декларации независимости, чьи дерзкие вылазки помогли поднять запуганное население на войну с заокеанским угнетателем. Другого такого патриота вряд ли удалось бы найти по эту сторону линии фронта.

– Майор Фиш, – обратился к нему Алекс, – именно ваши подрывники должны будут вывести нас на поле. Они готовы?

Фиш коротко кивнул.

– Их пилы остры как бритвы, а цепи свернуты туже разозленной гадюки. Вы дали нам четыре минуты, чтобы расчистить вражеские колья, но я могу сказать, что мы превратим их в щепки за две. Их топоры проломят вражеский частокол, как штормовой ветер ломает мачты невезучего китобоя.

– Не сомневаюсь, что так и будет. Полковник Лоуренс, майор Жима, ваши люди знают, что в этой битве нужны в основном сабли, а не пули. В этой неразберихе не будет ни времени, ни места, чтобы перезаряжать ружья.

– Практически все мои люди снаряжены штыками, сэр, – по-военному четко, без намека на дружеский тон, отчитался Лоуренс. – А те, у кого их нет, вооружены саблями.

– Мои люди экипированы точно так же, – добавил Жима. – Они знают, что мы превосходим противника числом и можем просто задавить сопротивление массой. Я сказал им сражаться с такой же яростью, с какой они защищали бы французскую землю. Если британцы не растеряли остатки разума, они сдадутся сразу же, как только мы проломим частокол, и большая часть их парней уцелеет и сможет спокойно купить билет домой, в Британию, чтобы вернуться на свои картофельные фермы.

– Насколько я знаю, картофель выращивают ирландцы, майор, – со смехом заметил Лоуренс.

– Вы говорите «картофель», а я – «земляное яблоко», – заметил Жима. – Но, как бы то ни было, я уверен, пройдет пара лет, и британцы высадятся на нашей стороне канала, и тогда я смогу закапывать в землю красноспинных. Как картофель, – не удержавшись, добавил он.

– Одна война за раз, майор, – иронично заметил Алекс. – Ну что ж, похоже, мы готовы. И теперь все, что нам остается, – ожидание.

Жима достал из кармана мундира небольшую серебряную фляжку.

– По глоточку, чтобы скрепить наш союз. Я пристрастился к вашему американскому виски. На вкус как грех и жжет, как адское пламя, но, как говорят, «делает свое дело», и довольно-таки быстро.

– Трудно представить более подходящий случай, – сказал Алекс, приняв фляжку и сделав глоток огненной жидкости, прежде чем возвратить ее Жима. Тот передал ее Лоуренсу, а затем Фишу и лишь потом глотнул сам.

Едва Жима успел закрутить крышку на фляжке и убрать ее назад, по ту сторону палаточного полога раздались быстрые шаги. Было слышно, как часовой спрашивает пароль, и задыхающийся голос отвечает: «Рошамбо!» Мгновение спустя полог откинули, и в палатку вошел молодой солдат.

– Красноспинные меняют часовых на стене, – выдохнул он, даже не пытаясь определить командующего. – Залп дадут в любую минуту.

Алекс кивнул ему.

– Джентльмены! – воскликнул он. – В бой!

Он пожал руки Фишу и Жима, и они направились к выходу. Лоуренс сгреб Алекса в медвежьи объятия, расцеловал в обе щеки, а затем тоже скрылся в ночи.

Оставшись в палатке один, Алекс вытащил из кармана последнее письмо от Элизы, которое он знал наизусть, поэтому читать его не было необходимости.

Мой дорогой!

Пятого июля в нашем с Анжеликой присутствии появилась на свет Кэтрин ван Ренсселер Скайлер Вторая. Это крепкая малышка с живыми глазами, которую мы уже окрестили Китти, как, по словам мамы, ее саму звали, когда она была девочкой. (Хотя мне нелегко было представить, у кого хватило бы духа назвать Кэтрин ван Ренсселер Скайлер Первую «Китти»!) В дополнение к радостям этого дня Анжелика сообщила мне, что они с мистером Черчем тоже ждут ребенка! О, Алекс, это происходит! Война кончается, и на свет появляется новое поколение! Первое поколение, которое с рождения будет американцами! Эта честь так велика, что трудно себе представить. О, мой дорогой, я не могу дождаться, когда ты опять будешь здесь – когда мы обзаведемся своим домом, где бы он ни был, в Олбани, Бостоне, Нью-Йорке или Филадельфии! Поспеши ко мне, и мы вместе поведем эту страну в будущее!

Твоя любящая жена, Элиза.

«А говорят, что я красноречив», – подумал Алекс и вытер глаза, подозрительно повлажневшие.

– Должно быть, от пыли, – пробормотал он, хоть услышать его было некому. Затем быстро сложил письмо и убрал его в карман – его слова продолжали жечь душу и заставляли стремиться вперед, – схватил ружье и топор, прислоненный к шесту палатки, и выбежал наружу, готовый к битве.

Быстрый осмотр убедил его в том, что Лоуренс, Жима и Фиш заняли позиции во главе своих батальонов. Их солдаты выстроились в линию, опустившись на одно колено, как спринтеры у стартовой черты.

– По моей команде! – крикнул он.

Никто не ответил, и все же внимание было таким напряженным, что его можно было пощупать: поскрипывали кожаные ремни портупей и шуршали в ножнах сабли.

Мгновение спустя первая пушка издала свой оглушающий «БУМ!», и свист ядра разорвал ночь.

БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

Одно за другим вылетали ядра. К тому времени, как вылетело пятое, первое взорвалось высоко в небе. Вспышка, похожая на долгую, неспешную, разветвленную молнию, превратила ночь в день, осветив четыре сотни мрачных и решительных лиц.

– Подрывники, вперед! – закричал Алекс.

В ответ, хоть вспышка уже и потухла, слабо донесся вторящий ему голос Фиша:

– Подрывники, вперед!

Двадцать человек рванулись вперед, когда второе ядро взорвалось, расцветив темноту очередной ослепительной вспышкой света. Следующие несколько минут представляли собой жуткое зрелище, потому что темноту то и дело в клочья разрывал ярчайший свет. Из-за вспышек казалось, что подрывники перемещаются вперед скачками, как стая голодной саранчи. При этом они поделились на две группы и уже приближались к длинной линии наклонных кольев, служивших британцам первой линией обороны. Хоп, хоп, хоп, хоп: с каждой вспышкой две толпы оказывались на пять футов ближе к лесу заостренных стволов и веток. Затем, когда взорвалось последнее ядро, солдаты Фиша последовали за ними, и их топоры и пилы ловили последние отблески гаснущего света.

По небу струились ленты дыма, чуть серея в вернувшейся темноте, а в воздухе разливался запах сгоревшего пороха. Через широкую нейтральную полосу с дальнего края палисада донесся звук горна.

– Нас атакуют! – расслышал Алекс крик какого-то британца. – Мятежники наступают!

«Мы больше не мятежники, – подумал Алекс. – Мы – американцы».

Он достал часы из кармашка и посмотрел на циферблат в свете потайного фонаря. С тех пор как люди Фиша пошли на штурм, прошло около двух минут. Он вспомнил, как майор хвастался, что его команда расчистит проход среди кольев за это время, и почти решился отдать приказ о наступлении до назначенного времени. Каждая выигранная минута лишала британцев времени на организацию защиты.

«Успокойтесь, полковник», – сказал он сам себе голосом, максимально напоминающим голос Лоуренса.

Следующие две минуты были самыми долгими в его жизни. Когда часы отсчитали последние секунды, он поднял свой топор над головой. И снова напряжение и сосредоточенное внимание растеклись по рядам солдат. Секундная стрелка на часах преодолела последнее деление.

– В атаку! – закричал он, затем повернулся и побежал к вражеским стенам.

Следующие минуты слились в одно размытое пятно. Алекс видел себя будто бы со стороны палисада британцев, с топором, поднятым высоко над головой, словно у вождя воинственного индейского племени. За спиной раздался оглушающий рев, когда четыре сотни солдат, издав леденящий кровь боевой клич, кинулись вслед за ним. Грохот их сапог – даже изношенных сапог капрала Фромма – сотрясал землю под его ногами. Но вместо того, чтобы лишить его равновесия, он нес вперед, как приливная волна несет пловца к берегу.

В призрачном свете молодой луны перед ним возникла укрытая тенями стена. Еще через три шага он мог разглядеть ее достаточно отчетливо, чтобы узнать в ней засеку британцев. Вражеские солдаты срубили сотни ветвей и тонких стволов в окрестных лесах и садах, оставив побеги и листья с одного конца, но опасно заострив другой. Ветви были связаны вместе и укреплены камнями так, чтобы острые верхушки почти пятифутового заслона были обращены к атакующим солдатам. Любого, опрометчиво наткнувшегося на них, колья проткнули бы в дюжине разных мест. Любой, кто остановился бы, чтобы убрать этот заслон, рисковал нарваться на огонь вражеских ружей.

Но подрывники майора Фиша сделали свое дело. В ощетинившейся кольями стене возник бледный пролом, не более пяти футов в ширину, но и этого хватило, чтобы могли пройти трое в ряд. Это было опасно, но все же чуть меньше, чем пытаться взобраться по стене из кольев.

«Враг сконцентрирует огонь на проломах», – подумал Алекс.

Словно в ответ на его мысли, Алекс услышал знакомое «пах» из ружья где-то в сотне футов, и один из подрывников рухнул на землю. Алекс не остановился, чтобы проверить, мертв он или его еще можно спасти. Помощь одному человеку могла обернуться гибелью дюжины, а то и сотни других. Он перепрыгнул через тело павшего товарища и побежал дальше, теперь уже в сопровождении подрывников, бросивших свои пилы и доставших топоры. Вместе с толпой солдат за спиной он прибежал к следующему препятствию, тому самому палисаду двадцати футов высотой. Палисад был собран из стволов, утыканных кольями. Некоторые из них были больше фута в толщину, и все прочно связаны друг с другом пеньковой веревкой и промазаны дегтем, чтобы по ним невозможно было взобраться.

Эта часть задания была самой опасной. Единственный путь в британский форт нужно было прокладывать через палисад. Буквально. Топорами. Чтобы прорубить эту стену, понадобится не менее десяти минут, и все это время каждый американский солдат будет служить легкой мишенью для британцев, стреляющих со стен. Люди будут гибнуть. Этого не избежать. Но другого способа сделать это не было.

Алекс добрался до стены первым, по-прежнему сжимая поднятый над головой топор. Он поднял глаза и увидел бледное лицо британца, смотрящего на него поверх длинного ружейного ствола. Он кинулся в сторону, стоило облачку дыма вылететь из дула, и услышал «вз-з-з» пролетевшей рядом с ухом пули прежде, чем до него донесся звук выстрела. Он покатился по земле, но тут же вскочил, потрясая топором в сторону врага на стене, поскольку знал, что на перезарядку ружья тому потребуется полминуты, а то и больше. Он вогнал топор в бревенчатый частокол, вырубив из него кусок и оставив бледную отметину, а затем махнул топором в сторону солдата над ним.

– Следующий удар будет в твой череп, ты, британский выродок!

Конечно, все это была бравада, и чтобы испугать врага, и чтобы приободрить своих людей. Нанеся первый символический удар, он передал свой топор первому солдату его полка, оказавшемуся рядом.

– Подрывники, лестницы на стену! – крикнул он четырем командам, каждая из которых несла по двадцатипятифутовой лестнице. Они нужны были не для того, чтобы попасть в форт, а только для создания дополнительных помех для осажденных и отвлечения огня. Солдаты приставили лестницы к стене и начали бесстрашно карабкаться по ним. Как и ожидалось, британцы сосредоточили огонь на лестницах, чтобы атакующие не добрались до верха и не помогли товарищам прорвать оборону форта.

– Задние ряды, давите их огнем! – крикнул Алекс. – Убирайте их оборону! Защитите наших парней на лестницах!

Двадцать человек из резерва как один рухнули на колено позади бегущих солдат и направили ружья на верхушку палисада. Они стреляли по очереди, пятеро стреляют, затем перезаряжают, пока стреляют еще пятеро, а затем еще и еще, ведя непрерывный огонь по стене. Вряд ли им удалось бы подстрелить кого-то из британцев, которых защищали заостренные верхушки бревен палисада, но обстрел заставлял врагов отскакивать, не давая прицелиться в подрывников, взбирающихся по лестницам.

В то же время около пятидесяти солдат Континентальной армии, вооруженных топорами, начали рубить основание палисада. В свете луны блеск множества лезвий казался огнем целого роя светлячков, возникшего прямо из воздуха. Непрекращающиеся размеренные удары по бревенчатым стенам походили на стук целой стаи бешеных дятлов. Щепки тучей летели во все стороны. Казалось, что стволы рухнут за считаные секунды. Но дерево есть дерево, и даже жажда крови не превратит его в воздух. Все так же хищно взблескивали лезвия топоров, но бревна держались. Оставалось лишь ждать, когда стена рухнет.

Первый солдат на ближайшей лестнице добрался до верха стены. В ту же секунду он вскинул ружье на плечо и выстрелил. Затем с обезьяньей ловкостью нырнул на обратную сторону лестницы и тут же спустился на землю, освобождая место наверху для следующего солдата.

А вот на соседней лестнице дела шли вовсе не так гладко. Солдат добрался до верха, но прежде чем успел вскинуть ружье, раздался выстрел, и он рухнул со ступенек спиной вперед. Ногой он зацепил другого солдата и чуть не уронил того с лестницы. И лишь увидев протертую до дыр подошву его сапога, Алекс узнал беднягу. Капрал Фромм.

Но сейчас ему было некогда скорбеть. Алекс упал на одно колено и направил ружье на верхушку палисада. Он нашел стрелка, который попал в капрала Фромма и теперь судорожно перезаряжал ружье. Как следует прицелившись, он спустил курок. Стрелок дернулся так, словно в него не пуля попала, а ужалила разъяренная пчела. Затем ружье выпало из его рук, и он перевалился через заостренные верхушки бревен.

Времени на злорадство не было, точно так же, как и на скорбь. Алекс со всей возможной поспешностью перезарядил ружье, вычистив, насыпав пороху, утрамбовав его и, наконец, зарядив пулю в ствол. Хотя ждать, что представится еще один шанс им воспользоваться, не стоило.

Он проверил, как справляются рубщики. Те сосредоточились на трех проломах. Когда их топоры били по стволам, те тряслись. Между ними мелькали щели, сквозь которые уже можно было разглядеть огни вражеского форта.

Вдруг у самого его уха раздался голос:

– Недолго уже осталось.

Алекс обернулся и увидел знакомое лицо.

– Лоуренс! – радостно воскликнул он. – Я так рад, что ты пробился.

– Британцы напуганы, – сказал в ответ Лоуренс. – Они едва держат оборону.

– Думаешь, они побегут, когда мы прорвемся?

– Это весьма вероятно.

– Это недопустимо, – заявил Алекс таким тоном, словно возвращал повару в таверне кусок пригоревшего пирога. – Генерал Вашингтон хотел разбить их и захватить в плен, а не загнать подальше, где они смогут перегруппироваться. – Он задумчиво смолк. – По сведениям наших лучших разведчиков, в редуте не больше ста двадцати солдат. Я хочу, чтобы ты взял свой батальон и обошел форт сзади. Если британцы попытаются сбежать, дай им понять, что пути нет. Но будь осторожен. Я хочу взять их в плен, а не устроить резню. А я здесь поведу в атаку батальоны Фиша и Жима.

– У тебя не больше двух сотен людей. Численное превосходство небольшое, оно не гарантирует победу. Ты уверен?

– У врага не будет времени считать нас по головам. Они видели всех солдат на поле, и посчитают, что атаковать мы будем тоже все вместе. Их страх сослужит нам службу.

Даже в тусклом свете было видно, какой гордостью вспыхнули глаза его друга. Лоуренс отступил, отдавая честь.

– Я не подведу вас, сэр, – сказал он и скрылся в толпе.

Едва он исчез, Алекс кинулся к ближайшей бреши. Там он обнаружил майора Жима и велел ему собирать своих людей для атаки. Затем он кинулся к другой бреши, лавируя между телами павших солдат Континентальной армии – а иногда и красноспинных, подстреленных на стене, – словно танцевал какой-то чудовищный танец. Подрывникам с лестниц удалось закрепиться на стене, тем самым не давая британцам расстреливать их товарищей, что, по крайней мере, предотвратило массовую резню.

Алекс добрался до следующей бреши и, обнаружив там майора Фиша, отдал ему тот же приказ. Не успел он договорить, как раздался страшный треск, и чей-то голос шутливо крикнул:

– Лес!

Алекс посмотрел вверх и увидел, как одно из бревен падает на землю, заставляя рубщиков разбежаться в стороны. Пробой ослабил целое звено палисада. Через пару секунд упали еще два ствола, а за ними четвертый и пятый. В стене возникла дыра шести футов в ширину.

Рядом возник Жима.

– Люди готовы, сэр.

– Отлично, майор. Я сам поведу их в атаку.

Жима удивленно моргнул, но больше на его лице ничего не отразилось.

– Как пожелаете, сэр.

Он отступил, и Алекс встал перед строем.

Он окинул взглядом целое море бледных лиц.

– Джентльмены! – воскликнул он. – Мы это делаем не ради славы, а ради Америки! – Затем вскинул ружье над головой, словно пронзая небо штыком. – В атаку!

11. Вторжение

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Сентябрь 1781 года

Все лето и начало осени мысли Элизы постоянно крутились вокруг ее мужа, его назначения и грядущей битвы, поэтому она уже привыкла жить в постоянной тревоге. Редкие письма с фронта помогали ей слегка успокоиться, но было сложно находить новые и новые утешения в мирном, почти пасторальном быте поместья, зная, что Алексу сейчас далеко до спокойствия и безопасности. Даже спустя много месяцев она продолжала ругать себя за их далекое от идеала прощание, и все письма Алекса, которым удалось добраться до нее, всегда носила при себе, в кармане, чтобы в любой момент напомнить себе о том, что он существует и любит ее.

– С ним все в порядке, – сказала Анжелика, словно отвечая на ее мысли. Сестра взяла ее под руку, в то время как остальные дамы совершали утренний моцион между цветочными клумбами, украшавшими обе стороны садовой дорожки.

Элиза благодарно пожала локоть сестры.

– Скажите-ка мне, матушка, – попросила Анжелика, пытаясь отвлечь сестру более будничными заботами. – Почему у «Угодий» нет портика?

– Портика? – переспросила миссис Скайлер, как будто это было слово из языка коренных американцев, которое она ни разу не слышала, вроде «сквош» или «сохатый». Она направилась к восьмиугольной крытой беседке, стоящей в центре декоративного сада к югу от особняка, и уселась там в низкое угловатое кресло, сделанное из спилов, чья кора за долгие годы стерлась до полированной гладкости.

– Да, портик, мама, – повторила Анжелика со смешком, устраиваясь рядом с матерью. Ее беременность стала намного заметнее за последние три месяца, прошедшие с тех пор, как она рассказала все семье, и ей пришлось немного ослабить бант на поясе платья, которое, даже будучи расшитым, все равно туго обтягивало ее талию.

– Малышке Китти тоже интересно, – поддержала Элиза, взглянув на туго спеленутую круглолицую кроху, которую держала на руках, следуя за матерью и сестрой в беседку. Ее самую младшую сестру только что покормили и перепеленали, завернув в тоненькую кружевную пеленку по причине нетипичной для октября жары, пусть и не удушающей, но заставившей Элизу пожалеть, что она, в отличие от малышки, упакована в нижние юбки.

Когда она устроилась, Мэри, горничная, споро начала разбирать корзину с провизией, приготовленную для пикника, пользуясь помощью Лью, который принес вторую корзину – с фарфором и столовым серебром.

– Аккуратнее, Лью, – отчитала парня Мэри. – Хоть он и зовется костяной фарфор, это не значит, что он крепок, как твои кости, которые я тебе переломаю, если ты разобьешь хоть одну тарелочку из сервиза хозяйкиной матери.

– Портик? – второй раз переспросила миссис Скайлер. Элиза, глядевшая на мать, не могла сообразить, дразнит ли она Анжелику или действительно не понимает, о чем идет речь.

– Портик, мама, – сказала Анжелика с наигранным раздражением. – Вы же знакомы с таким понятием? Пристройка к дому, с крышей, но без стен, благодаря наличию которой жители поместья могут наслаждаться чашечкой чая с мятой, не спускаясь с холма на четверть мили.

– Не забудьте про булочки! – вставил Лью, жадно пожирая глазами горку присыпанной сахарной пудрой выпечки, с которой Мэри только что сняла расшитое яркими цветами кухонное полотенце.

– Мэри, будь добра, дай этому мальцу булочку и отошли его, пока он не перебил всю посуду в корзине, – велела Кэтрин Скайлер. После того как Лью принял угощение, она продолжила: – С чего бы я вдруг стала распивать чай в портике, когда могу выпить его здесь, в приятной сельской атмосфере, среди ароматов цветов, пения птиц и самых прелестных пейзажей, куда ни посмотри?

На самом деле до них доносились лишь звуки очередной братской перепалки, затеянной Джонни, Филипппом и Ренном где-то вне поля их зрения. Судя по количеству криков, мальчики либо отлично проводили время, либо у одного из них за обедом под глазом будет синяк. Впрочем, скорее, и то и другое.

– Я полагаю, что тут все дело в пути, о котором упоминала Анжелика, – вставила Элиза. – От нашего дома к подножию холма ведут семьдесят восемь ступенек. И хотя пейзажи вокруг действительно прелестны, но возле дома ничуть не меньше цветов, включая те розы, которые посадил папа, когда Корнелия родилась, и птицы на вершине холма поют ничуть не хуже, чем внизу, и, смею заметить, вид, на самом деле, даже чуточку лучше благодаря более высокой точке обзора и отсутствию препятствий в виде кустарника.

– Ага, вот тут вы не правы, маленькая мисс. – Кэтрин Скайлер сидела с торжествующим видом человека, поймавшего собеседника на грубейшей ошибке. – В портике, – она опять произнесла это слово так, словно это загадочный иностранный термин, хотя теперь было совершенно ясно, что она просто развлекается, – можно смотреть лишь в одну сторону, в то время как здесь открывается вид на все четыре.

– И все же есть кое-что, чего отсюда не видно, – добавил запыхавшийся голос. Это была Пегги, спешившая вниз по ступенькам с кучей вееров в руках. – Дорога, – закончила она, раздавая веера трем сидящим в беседке женщинам.

Элиза огляделась и поняла, что Пегги права. Кусты сирени, теперь уже отцветшие, но все еще в плотных зеленых листьях в форме сердца, закрывали вид на дорогу.

– А если мы не можем видеть дорогу, – продолжила Пегги, едва успев устроиться, распахнуть веер и начать энергично обмахивать им лицо, – следовательно, проходящие по дороге не могут видеть нас, и в этом, конечно, все дело. Мама – образцовая скромная прихожанка голландской реформистской церкви. Она спит в комнате в задней части дома, а ее личная гостиная выходит окнами на запад, а не на восток, как у прочих. Она полагает, что члены семьи не должны демонстрировать посторонним, чем они занимаются. По ее мнению, это неподобающе.

– О, я бы не сказала «неподобающе», – возразила миссис Скайлер. – Неподобающе – это то, как ты обмахиваешь лицо, словно кухарка, пытающаяся спасти заварной крем. А портик – это всего лишь… банально.

Пегги покраснела и тут же стала обмахиваться медленнее. Элиза, почти столь же яростно обмахивающая сразу и себя, и Китти, тоже замедлилась, но все равно рассмеялась поддразниванию матери.

За три месяца, прошедшие со дня рождения Китти, атмосфера в семье заметно изменилась. Миссис Скайлер, которая, похоже, была уверена, что это ее последний ребенок, расслабилась и стала удивительно добродушной, в отношении к своему восьмому ребенку напоминая слегка беспечную бабушку, играющую с любимым питомцем, которому потакают при всяком удобном случае. Смягчилась она и по отношению к своим старшим детям. Она не перестала быть строгой матерью семейства, что было заметно из отповеди, которую получила Пегги, но теперь ее поучения высказывались более мягким тоном, а иногда и в шутливой форме. Миссис Скайлер больше не вела себя так, словно малейшее несоблюдение этикета – к примеру, подача вилок для омаров к рыбе или платье цвета чуть ярче, чем темно-синий, в воскресенье, – это катастрофа, которая нанесет непоправимый удар репутации семьи.

Элиза с нежностью подумала об Алексе и о том, как ему придется по душе такая перемена в теще. Ее муж все еще отчасти боялся, отчасти благоговел перед ней.

– Сказать по правде, дело в том, что ваш отец не хотел портик, – продолжала между тем Кэтрин. – Выражусь чуть точнее. Ваш отец хотел отстроить нечто грандиозное в духе греческих храмов с колоннами и фронтоном, украшенным фризом, можете себе представить? Я сказала ему, что скандально одно только наличие у нас этих натуральных изображений, – под натуральными миссис Скайлер подразумевала обнаженных, – в доме, на тех самых обоях, которыми все так восхищаются, и что я, определенно, не допущу… чтобы какие-то ухмыляющиеся, разоблаченные… херувимы встречали и провожали моих гостей. А поскольку ваш отец не из тех, кто идет на компромисс, кончилось тем, что мы остались без портика.

– Что ж, мне, к примеру, нравится устраивать пикники внизу, – заявила Пегги. – Так они превращаются в событие. Может быть, рядом с домом их устраивать было бы проще, но они не были бы чем-то особенным.

– Все потому, что не ты носишь ребенка, – заметила Элиза. – Мне кажется, что Китти становится больше день ото дня.

– Но ведь так и должно быть, правда? – шутливо заметила Анжелика. – Представь себе, что вышло бы, если бы она уменьшалась? Это было бы очень странно. И могу добавить, что и ты не носишь ребенка, ты просто держишь его на руках и можешь передать няне в любой момент. А я ношу и, признаться честно, с каждым днем начинаю все больше и больше восхищаться нашей мамой, которая делала это так часто, что трудно сосчитать, и при том никогда не показывала, насколько это неудобно. По ощущениям, словно Дот затянула меня в самый узкий корсет, а теперь пытается втиснуть дыню между ним и моими ребрами.

– В мое время, – сказала миссис Скайлер, – женщина не говорила о своем состоянии. Это было…

– Неподобающе? – поддразнила ее Пегги. – Или всего лишь банально?

– Вульгарно, скажем так, – продолжила миссис Скайлер серьезным тоном – настолько серьезным, что, по мнению Элизы, все это больше походило на представление. – Но что я могу знать? Я всего лишь старуха шести с четырьмя десятками лет.

– Вот если вы не перестанете говорить «шести и четырех десятков», словно явились прямиком с бала у королевы Елизаветы, люди действительно решат, что вы – старуха.

– Ну, а как мне, по-твоему, говорить? «Сорок шесть?» – Миссис Скайлер содрогнулась. – А что дальше? Гулять по городу без чепца? – Она приподняла подол платья, пока тот не поднялся выше края ее летних туфель, приоткрывая несколько дюймов светлых панталон. – Демонстрировать лодыжки? О, знаю, почему бы мне просто не получить профессию? Возможно, я возьмусь изучать право, как полковник Гамильтон у Элизы, или стану торговцем, как мистер Черч у Анжелики, или, нет, знаю, почему бы просто не провозгласить себя главой, как мистер ван Ренсселер у Пегги! – Миссис Скайлер раздраженно хмыкнула. – Все вы, девушки, с вашими новомодными идеями! Всегда думаете, что все нужно исправить, хотя старый порядок работал из века в век.

– А работал ли? – заметила Элиза. – Я имею в виду, если старый порядок был так хорош, зачем мы сражаемся на этой войне? Почему бы просто не позволить какому-то заокеанскому королю облагать нас неподъемными налогами и забирать у нас большую часть денег лишь потому, что ему посчастливилось быть сыном того, кому посчастливилось быть сыном того, кому посчастливилось быть сыном того…

– Да, пожалуй, все мы поняли, к чему ты ведешь, – перебила дочь миссис Скайлер. – Но этот вопрос из тех, что задают мужчины, и отвечать на него следует мужчинам. Задача женщины – хранить домашний очаг, чтобы у мужчины всегда была безопасная гавань в этом постоянно меняющемся мире.

– Ах, Кэтрин ван Ренсселер Скайлер! – воскликнула Анжелика. – Я бы никогда не подумала, что вы можете отвести такую… такую скромную роль, и не только всем женщинам, а в первую очередь себе! Вы – одна из самых сильных духом, независимых и талантливых женщин из всех, что я знаю. В пяти долгих годах этой войны было больше тех месяцев, когда папы не было рядом, и вы самостоятельно управляли поместьем, взваливая на себя его обязанности в дополнение к своим собственным. И, смею заметить, получая от хозяйства прибыль намного выше, чем когда-либо удавалось папе!

– Стыдись! – сказала миссис Скайлер, но Элизе показалось, что в голосе матери прозвучала тщательно замаскированная гордость. – Я делала все это лишь потому, что таков был мой долг. В этом не было ничего особенного.

– Может, в этом и не было «ничего особенного», – вмешалась Элиза. – Но если все так, разве это не доказывает, что женщины способны делать всё, что делают мужчины? Скажу больше, это в них нет ничего особенного!

– Всё? – издевательски уточнила миссис Скайлер. – А ты встала бы за плуг, чтобы вспахать поля? Взяла бы ружье и отправилась бы убивать врагов?

– По-моему, в первом случае всю работу делает лошадь, а во втором – пуля. И ни то, ни другое не является демонстрацией мужской силы и величия.

После этих слов женщины замолкли, и их мысли захватила осада, которая началась в пятистах милях южнее, в Йорктауне, Вирджиния. Прошло больше недели с тех пор, как Элиза в последний раз получала весточку от Алекса, и отсутствие новостей сводило ее с ума. К настоящему моменту весь ее гнев испарился, и даже страх превратился в тупую, непрекращающуюся боль. Но это вовсе не значило, что она не думала о нем по сто раз на дню. Напомнить о нем могла случайно попавшаяся на глаза лента, которой он завязывал волосы, или один из его старых сюртуков, висящий в глубине гардероба, или даже его пустеющий стул за обедом.

Но она всегда старалась думать о супруге поменьше, чтобы не начать представлять, что может с ним происходить прямо сейчас. Или о том, к примеру, значит ли его молчание, что осада перешла в битву, или что битва уже закончена? Возможно ли, что Алекс пал…

«Нет!» – прикрикнула она на себя, обрывая череду пугающих мыслей.

Затем вгляделась в лицо спящей новорожденной сестренки. В первые несколько недель своей жизни Китти была довольно слабенькой, и Элиза ужасно боялась, что она повторит судьбу Кортланда, предыдущего ребенка мамы, который прожил всего несколько недель, прежде чем его унесла одна из загадочных болезней, которым так подвержены младенцы. Она хлопотала над колыбелькой Китти так, словно сама была ее матерью, и хотя доктор ван Рутен заявил, что жизни малышки ничего не угрожает, неусыпный надзор Элизы помог убедиться, что этой угрозы и не появится. Но как только Китти пошла на поправку, Элиза оказалась в плену у нового страха: что каким-то невероятным образом жизнь Китти была куплена ценой жизни ее мужа. Она понимала, что это глупость. Что ни болезнь, ни Господь Бог не действуют подобным образом, но те одиннадцать дней, что прошли с момента получения последнего письма от Алекса, стали для нее настоящим адом, и она страстно желала получить хоть строчку о том, что он выжил в битве, в которую так рвался, что его не убили в этом бою, по издевательскому предсказанию губернатора Клинтона.

– Кстати о мальчиках, – прервал мысли Элизы скучающий голос Пегги. – Вы заметили, как внезапно притихли Филиппп, Джон и Ренн? Я искренне надеюсь, что они не провалились в какую-нибудь яму.

Элиза напрягла слух и ничего не услышала, кроме пения птиц, что так нравилось матери.

– Они, должно быть, охотятся где-то. Думаю, мы можем услышать выстрелы в любую…

Ее прервал тот самый звук, который она предсказывала, прозвучавший не раз, а два, три, четыре, пять раз подряд.

– Мне послышались пять выстрелов? – спросила миссис Скайлер. – Не понимаю. У мальчиков всего лишь пара мушкетов, и их не перезарядить так быстро.

Элизу удивили столь глубокие познания матери в оружии – впрочем, она же была женой солдата, – но прежде, чем она успела хоть что-то спросить, до беседки донеслась негромкая поступь нескольких бегущих ног. Мгновение спустя три ее брата возникли в конце садовой дорожки и со всех ног понеслись к пятерым женщинам в беседке. Два старших мальчика держали восьмилетнего Ренна за руки и практически несли его на себе, подбегая к женщинам. Их ружья болтались за плечами с другой стороны.

– Мама! Мама! – закричал Джон. – Красноспинные!

– Красноспинные! – эхом воскликнули Филиппп и Ренн.

– Мама! – перебил их Джон. – Отряд красноспинных и индейцев приближается к дому с северо-запада! Их не меньше пятнадцати, а может быть и больше!

– Что? – спросила Элиза, поднявшись так резко, что разбудила Китти, дремавшую у нее на коленях, и та издала тонкий писк. Элиза уставилась на северо-запад, но ничего не смогла разглядеть из-за изрядно разросшихся вишен в саду. – Вы абсолютно уверены?

– Они стреляли в нас. Белые были одеты в гражданское, но ошибки быть не может! Нам нужно добраться до дома и подготовиться к обороне!

Элиза повернулась к матери за указаниями. Миссис Скайлер поднялась на ноги с непроницаемым выражением лица. Под потрясенными взглядами троих старших детей она решительно подошла к Джону и вырвала ружье из его рук, а затем обернулась к Филипппу и забрала его тоже, после чего, к вящему удивлению наблюдателей, выкинула оба ружья в цветы на клумбе.

– И речи быть не может ни о какой обороне или стрельбе! – сказала она с такой страстью в голосе, которую Элиза прежде не слыхала. – Вы с ума сошли? Если вы начнете палить по британскому отряду, они прикончат вас, как солдат на поле боя. Я не стану смотреть, как моих сыновей расстреливают в их же собственном доме!

– Мама! – начал было Филиппп, но Кэтрин перебила его.

– Ни слова больше, или, клянусь Господом и Спасителем нашим, я вас перекину через колено и выдеру! В дом, все трое, живо. А вы, девушки, чего ждете? На холм, сейчас же! Собираетесь поприветствовать этих джентльменов в саду, как кучка ленивых доярок? Наверх! Наверх!

Ошеломленные обитатели поместья поспешно кинулись подниматься по ступенькам, ведущим из сада в дом. Элиза, все еще держащая на руках Китти, прижимала ее к груди так крепко, что малышка начала возмущаться. Элиза попыталась ослабить объятия, но ей это не удалось. Невозможно было поверить в то, что пока Алекс, рискуя жизнью, сражается с британцами в Вирджинии, за полтысячи миль отсюда, они с братьями, сестрами и матерью оказались под ударом прямо здесь, в Олбани.

«Это говорит о том, что британцы отчаялись», – сказала она себе. Но эта мысль ее не успокоила. Скорее возмутила. «Трусы! – решила она. – Нападать на женщин и детей!» Сердце выскакивало из груди при мысли о безопасности семьи и о том, как обезумеет Алекс, если с ней что-то случится.

На полпути к вершине холма она обернулась. К ее ужасу, у его подножия можно было с легкостью разглядеть толпу людей, одетых в темное. Три или четыре из них были бледнокожими, одетыми, как европейцы – никаких красных мундиров, но их отсутствие компенсировалось враждебностью на лицах.

– Элиза, пожалуйста! – взмолилась Пегги, хватая сестру за руку. – Не зевай! Беги в дом!

Элиза поспешила наверх, но ее не покидало ощущение, что они бегут в ловушку. Зачем мать выбросила ружья мальчиков – единственное средство защиты, бывшее в их распоряжении! Разумом она понимала, что решение матери было единственно верным. Если бы мальчикам хватило глупости стрелять в пришельцев, в ответ их бы изрешетил град пуль. Но оказаться запертыми в доме, без оружия и без возможности выбраться! Это потрясло ее до глубины души. Но что еще ей оставалось, кроме как надеяться на то, что мужчины, преследующие их, окажутся не настолько бесчестными, чтобы стрелять в гражданских?

Последние полминуты, что они бежали вверх по холму, были самыми длинными в жизни Элизы. Она ссутулилась, словно это могло защитить ее в случае, если преследователи откроют огонь. Но выстрелов не последовало, и клан Скайлеров, наконец, добрался до вершины холма и обогнул дом, приближаясь к черному ходу. Один за другим они вбегали в заднюю прихожую, где у подножия лестницы уже собрались несколько горничных вместе с Керри и Самсоном, дворецким.

– Мне забаррикадировать дверь, мадам? – спросил он, едва Джон, настоявший на том, чтобы заходить последним, оказался внутри.

– Оставь ее открытой, – велела миссис Скайлер. – Мы же не хотим разозлить наших преследователей, заставив их пробивать себе путь. Пожалуйста, проводите горничных и детей наверх и подождите в холле. Не прячьтесь и, если эти люди решат подняться наверх, говорите с ними как можно короче и вежливее.

– Мама, вы тоже должны подняться! – воскликнула Пегги.

– Чепуха, – возразила миссис Скайлер. – Это мой дом, и я встречу любого посетителя, ступившего на его порог, как полагается хозяйке дома в отсутствие мужа.

– Мама, я настаиваю, – заявила Пегги. – Папа ни за что бы не допустил, чтобы с вами что-то случилось. Мы сами разберемся с этими посетителями.

– Конечно, Пегги, но встречать их буду я, – решительно вмешалась Элиза. – Мама, идите наверх.

На мгновение показалось, что миссис Скайлер сейчас начнет спор, но, разглядев яростную решимость на лицах обеих дочерей, она кивнула.

– Наверх. Все, – велела Элиза. – Мы с Пегги разберемся с этой проблемой. Анжелика, тебе нельзя оставаться внизу в твоем состоянии.

Анжелика серьезно посмотрела на сестер, а затем взяла Ренна за руку и повела наверх. Джон и Филиппп отправились следом.

– Ты уверена, что мы справимся? – спросила Пегги, когда все ушли.

– У нас нет выбора, – ответила Элиза, поворачиваясь к двери, и тут ей в голову пришла мысль. – Мэри? А Корнелия уже наверху?

Мэри судорожно вздохнула.

– Ей пора было отдохнуть, а наверху так жарко!

– Мэри! – резко оборвала ее Элиза. – Где Корнелия?

– Она, должно быть, спит в восточной гостиной! – воскликнула Пегги.

Элиза развернулась и, едва успев сунуть Китти в руки матери, пронеслась мимо миссис Скайлер, через весь холл в переднюю часть дома. Она ворвалась в восточную гостиную, где ее пятилетняя сестра сладко посапывала на диване.

– Корнелия, – позвала Элиза так мягко, как только смогла, хоть и прозвучало это довольно визгливо, даже для ее собственных ушей.

Корнелия чуть приоткрыла глаза.

– Лиззи? Пора пить чай?

– Не совсем, солнышко. А сейчас идем, и я попрошу Мэри дать тебе чашку клубники со свежими сливками.

Корнелия медленно села, и Элизе пришлось поторопить ее.

– Шпатки! – пробубнила она, когда Элиза вытащила ее в холл – как раз в тот момент, когда входная дверь с грохотом распахнулась всего в паре футов позади, и толпа мужчин ввалилась в дом.

Элиза подхватила Корнелию и передала ее в руки Пегги. Пегги отступила назад, дрожащими руками обняв младшую сестру.

– Джентльмены! – сказала Элиза самым своим жизнерадостным голосом, спиной вперед отступая к лестнице, находящейся в добрых тридцати футах позади нее. – Прошу прощения за то, что не открыла дверь сама. Не расслышала стука.

– Умолкни, девчонка! – процедил один из негодяев. – Нам не нужна ни ты, ни остальные сопляки. Где Филиппп Скайлер?

– Отправился предупредить гарнизон Олбани, – быстро приняв решение, заявила Элиза. – Ради вашего же собственного блага вам было бы лучше отправиться туда, откуда вы явились, прежде чем он вернется.

– Да! – решительно вставила Пегги. – Папа может вернуться в любую минуту!

На самом деле генерал Скайлер вчера отбыл в поместье в Саратоге, чтобы проследить за сбором урожая, и помощь к ним вовсе не спешила. Элиза сомневалась, что нападавшие поверят этой импровизации. Но все может быть – в конце концов, они, судя по всему, были уверены, что генерал Скайлер в доме.

– Что, правда? А откуда нам знать, что он не прячется наверху, как испуганный сопляк? – усмехнулся британец.

Элиза встала перед Пегги с Корнелией, чтобы прикрыть их от бандитов, выпрямилась во весь рост и насмешливо хмыкнула в ответ на предположение, что ее отец может быть таким трусом.

– Ответ на этот вопрос подразумевается в самом вашем присутствии здесь. Вы пришли за моим отцом, потому что он широко известен в военных кругах именно благодаря своей храбрости и силе духа. Будь это не так, он бы не стоил вашего внимания. И вы думаете, такой человек станет прятаться от кучки разношерстного сброда, которому не хватает мужества даже носить мундир своей армии?

К этому моменту вооруженные люди заполнили практически всю переднюю часть холла. Их лица были полны злобы и презрения, но они держали себя в руках, хотя один из британцев просто пожирал глазами серебряный кувшин.

«Если они заберут только серебро, – подумала Элиза, – мы легко отделаемся».

– У тебя слишком острый язык, – заявил предположительно лидер этой шайки. – Особенно для изнеженной дамочки без оружия.

– Мое оружие – данная Господом женская сущность, и ее более чем достаточно, чтобы защититься от вам подобных. А вскоре вернется наш отец в сопровождении отряда из двадцати человек, и тогда я посмотрю, как будете защищаться вы, – гневно ответила Элиза.

Бандиты быстро переглянулись, и в если в глазах у некоторых было сомнение, у остальных отчетливо проступала тревога.

Пользуясь моментом, Элиза оттолкнула Пегги с Корнелией назад, и вот Пегги уже взбиралась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чем заставила Корнелию негромко вскрикнуть.

– Ха! – хмыкнул другой бандит, выступая вперед. – Посмотрим, как твоя женская сущность защитит тебя от такого. – С этими словами он выхватил топор и метнул его в Элизу.

– Элиза! – раздался крик матери, прячущейся в тени на лестничной площадке, когда топор просвистел в воздухе.

Но Элиза спокойно стояла в дверном проеме, а топор подрагивал в косяке рядом с ней.

– И это все? – холодно поинтересовалась она. И, прежде чем кто-нибудь успел ответить, продолжила: – Предлагаю вам убираться, пока у вас есть такая возможность. Отец любит этот дом почти так же сильно, как и тех, кто здесь живет, и вряд ли спокойно отнесется к столь варварскому обращению с его ореховыми панелями.

Она подняла подбородок повыше, надеясь, что они не заметят, как ее трясет. К ее облегчению, их гнев, похоже, утих.

– Замечательный дом, – заявил наконец первый мужчина, растеряв весь боевой задор. – И, как бы то ни было, я уверен, что генерал вскоре сюда вернется. Трудно передать, как я жажду с ним познакомиться.

– К сожалению, не могу утверждать, что генерал Скайлер разделил бы ваши чувства. Тем не менее вы можете быть уверены, что, если решите вернуться, он подготовит вам достойную встречу.

По лицу мужчины скользнула улыбка.

– Вы невероятная женщина, мисс Скайлер. Остается только благодарить Господа, что вы не родились мужчиной.

– Что я и делаю, – согласилась Элиза. – Каждый день. И кстати, вы разговариваете не с мисс Скайлер. Я – миссис Гамильтон.

* * *

Из гарнизона в Олбани прислали четверых солдат на случай, если вражеские захватчики вернутся в «Угодья». Они прибыли на следующее утро и привезли с собой не только ружья.

– Осада Йорктауна закончилась победой! – воскликнул один из них, закружив миссис Скайлер в объятиях, словно она была его собственной матерью. – Корнуоллис сдался! С британцами покончено!

Вся семья – даже миссис Скайлер – разразилась радостными криками. Вся, кроме Элизы, ощутившей, как растет ледяной ком внутри. Все дело было во внешности офицера, сообщившего им радостную новость. Он был приблизительно одного с Алексом возраста и роста, хоть волосы у него были темнее (и заметно редели на макушке), а кожа была более желтоватой. Но у него был такой же резко очерченный нос, как у ее мужа, а еще такие же пронзительные, живые глаза. И острый подбородок, из-за чего губы казались надутыми. Элиза не могла отделаться от ощущения, что смотрит на копию мужа, возможно, даже на его призрак, пусть и не столь красивый.

– Прошу прощения, полковник…

– Берр, миссис Гамильтон. – Лейтенант-полковник Аарон Берр, – представился офицер.

Элизе уже доводилось слышать это имя, хотя она и не помнила, от кого. Может быть, от Алекса, а может, и от отца.

– Я хотела спросить, полковник Берр, не получали ли вы каких-нибудь сообщений из Йорктауна, предназначенных…

Офицер не дал ей закончить, сунув руку в карман и вытащив письмо.

– Там в последние дни творился настоящий хаос, как вы можете себе представить, но мы получили довольно много писем вчерашней почтой. Сегодня жены и матери всего Олбани смогут вздохнуть с облегчением.

Дрожащей рукой Элиза взяла письмо. На конверте она увидела собственное имя, написанное рукой Алекса, но было вполне возможно, что послание это было написано перед сражением и содержало последние слова человека, которого больше нет на земле.

Она с волнением открыла его, удивляясь тому, какое оно короткое. Письма Алекса редко когда выходили короче двух, а то и трех страниц, но в этом было нацарапано всего несколько строчек.

Моя дорогая Бетси…

Говорит ли тебе о чем-нибудь название Уолл-стрит? Нет? Что ж, любимая, предлагаю тебе узнать о ней как можно больше, ведь это самая светская улица во всем Нью-Йорке, и поверженный генерал Корнуоллис тому свидетель, именно там мы будем вить наше гнездышко и завоевывать нью-йоркское общество. Пакуй свой багаж, моя драгоценная. Мы переезжаем в город!

А.

Сердце в груди Элизы сейчас стучало громче, чем вчера, когда она стояла перед доброй дюжиной вооруженных головорезов. Алекс был жив! Ее дорогому, горячо любимому мужу удалось уцелеть! Она не могла сдержать радости.

Уронив письмо на пол, она крепко обняла потрясенного офицера за плечи и запечатлела поцелуй на его щеке.

– О! Полковник Берр! Спасибо вам! Спасибо вам! Вы просто спаситель!

Между войной и миром

1781–1783

Еще до того, как генерал Корнуоллис выкинул белый флаг генералу Вашингтону, Алекс уже писал письмо Элизе прямо с поля боя, чтобы сообщить, что он пережил штурм, остался целым и невредимым и вскоре вернется домой.

И теперь наконец-то должна была начаться их совместная жизнь в Нью-Йорке.

Но война не считается ни с чьими планами, даже если речь идет о планах первого (будущего) главы Казначейства Америки и женщины, основавшей первый частный приют для сирот в Нью-Йорке.

После битвы при Йорктауне Корнуоллис был так унижен поражением, что отказался участвовать в церемонии сдачи, заявив, что болен малярией. Всегда заботящийся о приличиях и статусе, генерал Вашингтон отказался принимать символический меч из рук генерала Чарльза О’Хара, подчиненного Корнуоллиса, приказав тому отдать его генерал-майору Бенджамину Линкольну, заместителю главнокомандующего. Алекс был в равной степени впечатлен величием Вашингтона и потрясен его закостенелостью. Безусловно, этот человек смог бы стать королем, захоти он этого. Оставалось лишь надеяться, что Америка сумеет устоять перед искушением призвать его в этом качестве.

После этого Алекс подал еще одно обращение генералу Вашингтону: свою отставку из армии. Вашингтон похвалил его за храбрость и лидерские качества, проявленные в ту судьбоносную ночь, сказав Алексу, что теперь он может добавить «герой войны» к своему послужному списку, и с радостью (по крайней мере, не выразив недовольства) принял его отставку, ставшую итогом пяти лет на службе делу независимости в общем и генералу Вашингтону в частности. Он упомянул, что тоже хотел бы сложить с себя бремя власти и вернуться в Маунт-Вернон, на свою огромную плантацию, раскинувшуюся на берегах реки Потомак в Вирджинии. Он не спросил, чем Алекс собирается заняться на следующем этапе жизни, но тем не менее выразил надежду, что Алекс «не отвернется» от страны, которую, с присущими ему «храбростью и даровитостью», помог создать. Алекс заверил его, что не отвернется, в последний раз отдал честь и ушел.

В Олбани он отбыл сразу же, намереваясь забрать Элизу и отправиться с ней в их новый дом в Нью-Йорке, который по множеству причин весьма вероятно мог стать будущей столицей страны, а значит, единственным местом, подходящим такой амбициозной семье, как Гамильтоны.

Но, несмотря на то что Корнуоллис сдался и британские войска на континенте были обезврежены, армия короля Георга по-прежнему полностью контролировала Манхэттен с прилегающими островами, и, вопреки всем прогнозам, отказалась сдаваться или отступать. Красноспинных было слишком много для того, чтобы выгнать их без огромных людских потерь, включающих не только тех солдат, кто пошел бы в бой, но и почти десять тысяч тех, кто томился на британских военных кораблях в Ред-Хук, на Лонг-Айленде.

Американское командование опасалось, что массовое наступление на Манхэттен может подтолкнуть британцев потопить эти корабли или поджечь их. И лишь позже они узнали, что такая судьба была бы сродни милосердию для тысяч военнопленных, погибавших от болезней, холода и голода.

До самого конца британцы держались за мысль, что штату Нью-Йорк придется уступить Манхэттен, Статен-Айленд и Лонг-Айленд короне, и империя будет их использовать как перевалочный пункт между колониями в Канаде и обширными владениями в Вест-Индии. Это, конечно, была бессмысленная мечта – ни генерал Вашингтон, ни губернатор Клинтон не потерпели бы британцев между Флоридским проливом и рекой Святого Лаврентия. И все же передача власти, удовлетворившая обе стороны, заняла более двух лет.

Гамильтонам пришлось остаться в Олбани еще на некоторое время. Их встреча в «Угодьях» была столь же наполнена радостью, сколь было наполнено горечью и взаимным недовольством их расставание.

Алекс галопом въехал на холм, настолько сгорая от желания поскорее увидеть свою возлюбленную Элизу, что практически слетел с коня по прибытии, и Элиза почувствовала, как у нее сердце рвется из груди от радости и облегчения, потому что ее храбрец наконец-то вернулся домой.

В этот день с обеих сторон было пролито немало слез, и Алекс поклялся, что больше никогда не покинет жену. Элиза, счастливая, как малиновка, слушала его обещания, хоть и понимала, что если они хотят прожить в браке долгие счастливые годы, ей придется понимать и прощать нарушение обещаний, данных из самых лучших побуждений.

Алекс рассказал о битве один-единственный раз и больше никогда не говорил об этом в присутствии Элизы. Он закончил свой курс юриспруденции с головокружительной скоростью и сдал адвокатский экзамен в июле 1782 года. Обычно в штате Нью-Йорк адвокату нужно было отработать три года клерком у судьи, прежде чем получить разрешение выступать в суде, но это требование не касалось ветеранов войны, которые, по общему мнению, отдали своей стране достаточно времени. Однако ему пришлось принять присягу, поклявшись в отсутствии каких бы то ни было связей с королем Великобритании и в верности не только Соединенным Штатам Америки, но и «свободному и независимому штату» Нью-Йорк.

Поскольку Нью-Йорк все еще был в руках британцев, Алекс занялся частной практикой в Олбани, где оказался весьма востребованным: отчасти потому, что связи с семейством Скайлер служили пропуском в самое избранное общество; отчасти из-за того, что его статус героя войны, служившего у самого генерала Вашингтона, приводил к нему дюжины любопытствующих. Его услуги оказались весьма востребованными еще и по причине, которую и Алекс, и многие другие считали несправедливой и сомнительной: штат Нью-Йорк, по требованию губернатора Клинтона, издал закон, запрещающий всем лоялистам (гражданам, сохранившим верность Британской короне, вместо того чтобы встать на сторону Америки) выступать в судах штата.

Лоялисты составляли треть от всего населения, и, хотя многие, жившие на побережье, предпочли вернуться на родину или эмигрировать в Канаду, большая часть тех, кто жил дальше на континенте, считали себя американцами, вне зависимости от того, где находится их правительство. Алекс был не согласен с законом Клинтона, как и с другими постановлениями, ущемляющими в правах тех жителей бывших колоний, которые в прошедшей войне встали на сторону британцев. Они проиграли, и это само по себе стало достаточным наказанием; все остальное было больше похоже на месть, а страна нуждалась в этих людях, если хотела добиться процветания.

Алекс был выбран одним из пяти представителей штата Нью-Йорк в конгрессе Конфедерации, и эту честь он принял с немалой долей беспокойства. Конечно, отчасти его беспокойство было связано с тем фактом, что конгресс заседал – по крайней мере, на данный момент – в Филадельфии, а это значило, что ему снова придется оставить Элизу (нарушив данное ей обещание). Но главной причиной было его убеждение, что конгресс Конфедерации – бесполезная бюрократическая организация, не имеющая реальной власти ни над кем, кроме себя и Континентальной армии (и та была чисто номинальной, поскольку армии не платили годами – солдаты начинали бунтовать, а некоторые даже пошли к штаб-квартирам конгресса).

Все законы, изданные этим конгрессом, не имели реальной силы в тринадцати новорожденных штатах, в каждом из которых была своя власть. У него не было полномочий собирать налоги и подати или получать доход другими способами, потому-то он мог издавать какие угодно законы, не имея средств обеспечить их выполнение. Однако разочарование Алекса в конгрессе с лихвой перекрывалось отчаянием, которое он чувствовал, глядя на едва созданную страну. Он понимал, если не создать сильное централизованное правительство, которое объединит все тринадцать штатов в одну нацию, тогда так называемая конфедерация обречена на развал, стоит только штатам начать сражаться друг с другом за ресурсы и деньги, а не работать на общее благо. Шесть месяцев спустя он подал в отставку с поста в Конгрессе и снова вернулся в Олбани.

Элиза, со своей стороны, тоже была занята. То, как она исполняла обязанности хозяйки, пока мать была прикована к постели, произвело огромное впечатление на старшую женщину в семье, и она стала все больше и больше полагаться на Элизу, особенно во всем, что было связано с Китти. К тому же присутствие Элизы было необходимо Анжелике, когда пришло ее время, поэтому она была там и приветствовала появление племянника Филипппа Черча на свет. Однако потомки Скайлеров не были единственной ее заботой. Бедственное положение Энн Кэррингтон – несчастной воспитанницы миссис Бликер – так взволновало ее, что она посвящала все свое свободное время и силы поиску домов для тех детей Олбани, что остались сиротами из-за войны или других несчастий. Ей казалось, это наименьшее, что она может сделать, пока они с Алексом не завели собственных детей.

И в голландской реформистской, и в англиканской церквях были небольшие приюты для осиротевших детей. Элиза занималась сбором средств и вещей для обоих, хоть Скайлеры и были прихожанами реформистской церкви со времен Реформации, а среди паствы англиканской – позже епископальной – церкви было много лоялистов. Некоторые женщины, которых она активно агитировала помогать американской армии последние семь лет, теперь с подозрением смотрели на эту ее деятельность, но тут позиция Элизы была еще крепче, чем у Алекса. Прежде всего, многие лоялисты были друзьями семьи, включая тех, кто служил с генералом Скайлером в британской армии до того, как появилась американская. Но было кое-что более важное.

– Мы не можем винить ребенка, – утверждала Элиза, – в том, что его отец сражался за короля Георга, точно так же как и не приписываем ему заслуги, если отец был солдатом Континентальной армии. Дети не имеют отношения к миру политики. Они все невинны перед лицом Господа и заслуживают нашего сочувствия и помощи.

Элиза не только собирала деньги, продукты и одежду для детей-сирот – часто она настаивала, чтобы друзья и знакомые посещали приюты и дома, где могли приютить ребенка, оставшегося без попечения родителей.

– Видишь, Кейт, у тебя уже есть одиннадцатилетняя и шестилетняя дочери. Не вижу причины, по которой ты не могла бы взять к себе девятилетнюю Луизу. Она могла бы носить вещи, из которых выросла Генриетта, и присматривать за Наталией, пока старшая дочь на учебе. Получается, она практически поможет тебе сберечь деньги!

Так прошли два года, переходный период, чье окончание ознаменовалось двумя событиями в жизни молодой семьи, одним трагическим, другим счастливым. В конце лета 1782 года дорогой друг Алекса Джон Лоуренс пал в битве на реке Комбахи. Кроме Нью-Йорка, растерзанным остаткам британской армии удалось закрепиться еще в нескольких городах, включая Чарльстон в Южной Каролине, родном штате Лоуренса. Лоуренс вернулся туда, чтобы помочь очистить родину от британской заразы. Под командованием генерала Натаниэля Грина он совершил множество набегов на осажденных, но по-прежнему многочисленных красноспинных, пока 27 августа его не «подстрелили прямо в седле» во время одного из них.

Некоторые очевидцы утверждали, что отряд Лоуренса попал в засаду, другие придерживались мнения, что наследник Мепкина опрометчиво повел людей в атаку на противника, превосходящего их численностью три к одному. К ним, судя по всему, примкнул и генерал Вашингтон, судя по тому, каким он помнил павшего бойца:

– Я не нашел в нем ни единого изъяна, если отвага, граничащая с безрассудством, не попадает под это определение.

Алекс, по своему обычаю, скрывал горе в себе, но в письме генералу Вашингтону он написал: «Как странно все устроено у людей, и множество блестящих качеств вовсе не служат гарантией счастливой судьбы! Мир ощутит потерю человека, каких немного осталось среди нас; Америка ощутит потерю гражданина, чье сердце было полно любви к родине, о которой прочие лишь говорили. Я же ощущаю потерю друга, к которому питал самую искреннюю и нежную привязанность».

Смерть Лоуренса мрачной пеленой накрыла «Угодья» на долгие месяцы, до июня 1783 года, когда Маргарита Скайлер – Пегги для семьи и друзей – наконец-то стала женой Стефана ван Ренсселера III, который ухаживал за ней последние пять лет. Это событие так долго откладывалось, что Пегги иногда в шутку говорила Элизе и Анжелике, что боится, как бы главным ее чувством на венчании не стало «облегчение вместо радости». Что же до родителей, то генерал Скайлер поздравил дочь с «прекрасно разыгранной партией», а миссис Скайлер похвалила племянника – кузена – зятя за «упорство в достижении цели».

Молодые поженились в Ренсселервике, в так называемой Новой Усадьбе к северу от Олбани, которую отец Стефана построил, когда тот был еще ребенком. Как бы велики ни были «Угодья», а поместье ван Ренсселеров все же было больше, с отделкой из коричневого нью-йоркского камня по углам и шоколадного цвета штукатуркой, покрывающей кирпичи и придающей особняку величественный, хоть и несколько мрачноватый вид, и в дополнение к этому с широким портиком с элегантно выгнутой балюстрадой и коринфскими капителями на каменных колоннах.

Однако внутри, в огромном холле первого этажа, их встретили все те же обои «Руины Рима», которые украшали дом Скайлеров (генерал Скайлер не преминул заметить, причем театральным шепотом, что он заказал свои на пять лет раньше, чем Стефан II, кхм). На венчании Пегги была великолепна в платье цвета бургунди с роскошно вышитой нижней юбкой цвета мяты и парике, который, казалось, вот-вот достанет до люстр, свисающих с потолка высотой в двенадцать футов, а Стефан выглядел очень представительно в темно-синем бархатном сюртуке, так напоминающем мундир, который он, в силу юных лет, так и не успел надеть. Когда жених с невестой наконец-то сказали друг другу «да» и поцеловались, добрая сотня Скайлеров, ван Ренсселеров, Тен Броков, Янсенов, Романов, Квакенбушей, ван Валкенбергов и ван Сикеленов вместе с горсткой Ливингстонов поднялись и криками поприветствовали (очередное) объединение двух знатнейших семей в штате.

Ведь если Анжелика вышла за «англичанина», а Элиза – за «гения», то Пегги стала женой человека «знатного» до мозга костей, и сочетание связей Скайлеров в политических и военных кругах с несметными богатствами ван Ренсселеров гарантировало этой паре место среди первых семей штата Нью-Йорк.

Итак, два года пролетели быстрее, чем Алекс с Элизой могли представить, ведь Алекс был занят, закладывая фундамент для будущей карьеры, которая позволит содержать семью, а Элиза приобретала умения, которые помогут заботиться о ней. Если бы только ее муж немного притормозил, ведь с нынешним темпом жизни у Элизы совсем не оставалось времени сосредоточиться на увеличении семьи, которого она в последнее время ждала с возрастающим нетерпением. Ведь раз она всячески поддерживала его усилия по созданию новой нации, ей бы хотелось, чтобы и он прилагал чуть больше усилий к созданию их собственного очага.

Это было волнующее время хаоса и перемен. Оба молодых супруга вносили свой вклад в формирование политического и морального облика новой нации, которая, вопреки всему, оторвалась от самой могущественной империи в мире и теперь должна была решать, какой она станет. Монархией или республикой? Вольным союзом тринадцати соперничающих штатов или единым государством, чьи регионы, где бы ни находились и какими бы ни были, использовали бы свои сильные стороны, чтобы компенсировать слабости и недостатки соседей?

И самое главное, кто станет ею управлять? Пусть колонии и отвоевали свою свободу у Англии, но здешние жители никогда не были на сто процентов англичанами. Здесь жили ирландцы, валлийцы, шотландцы, с одной стороны – отец Алекса был родом из Шотландии, и пусть Алекс помнил о нем немного, но точно знал, что отец накинулся бы с кулаками на любого, кто назвал бы его англичанином. Потомки переселенцев из Голландии тоже занимали значительное место в обществе штата Нью-Йорк (и генерал, и миссис Скайлер с рождения говорили на голландском и английском и до сих пор использовали язык прародины, когда хотели сохранить что-то в тайне от детей). Французское влияние было особо заметно на северо-востоке, вдоль границы с Канадой, и на юго-западе, в Луизиане. Испанское присутствие сильно ощущалось далеко на юге, во Флориде, которая поддержала британцев в Войне за независимость, и на побережье Мексиканского залива. Помимо этого, были еще германские и шведские анклавы и, конечно же, огромное количество африканцев, составляющих сорок процентов от всего населения тринадцати колоний. Большая их часть – но не все – была привезена в Новый Мир в качестве рабов. Вне зависимости от их статуса, они внесли заметный вклад в развитие новой страны своим трудом, искусством, музыкой и стойкостью, хоть до отмены рабства к тому моменту было еще почти столетие – глубочайшая несправедливость в истории нации, только что с боями отвоевавшей свою собственную свободу.

И, наконец, были еще коренные жители, которым принадлежали эти земли до прибытия европейцев, сотни разных племен, союзов и народов, некоторые из них насчитывали всего несколько тысяч, другие же исчислялись сотнями тысяч и распоряжались огромными территориями, в разы большими, чем многие европейские страны. Как напоминал им ежегодный Праздник благодарения, без помощи и наставлений коренных американцев большая часть первых европейских поселений исчезла бы с лица земли. Местные продукты сильно повлияли на привычную для европейцев кухню, к примеру, картофель, кабачки, томаты и кукуруза, и, конечно, табак – и шоколад! – заметно изменили европейское представление о пользе и удобстве. Сотни слов разнообразили язык переселенцев, к примеру, чили, бурундук, ураган, гамак, пиранья, пончо и пейоте, а с этими словами приходили и идеи, как теперь относиться к земле, которую европейцы силой отняли у коренных жителей и нарекли Америкой. Свобода и справедливость для всех?

Так рождался миф об исключительности американцев, который призван был скрыть тот факт, что нация, провозгласившая своими идеалами свободу и справедливость, была построена на краеугольных камнях рабства и воровства.

Как бы то ни было, у каждой из этих культур были свои сильные стороны, и, без сомнения, многие люди с радостью поделились бы согласно различиям в языке и культуре и воспроизвели бы лоскутное одеяло Старого Света на землях Нового, только вместо стран были бы штаты, и люди смогли бы уходить на запад, когда соседи подступали бы к их границам слишком близко. Но все больше и больше людей понимали, что, если Соединенные Штаты Америки хотят стать по-настоящему соединенными, их жителям придется развивать чувство национального единства.

Главным среди этих провидцев был Александр Гамильтон, чьи подвиги во время Войны за независимость скоро были превзойдены его трудами на благо растущей страны. Алекс знал, что различия между людьми и их взгляды на жизнь нельзя не принимать во внимание. Эти различия нужно выделять и использовать во благо всей нации. Как и в случае с большинством благородных политических идей, воплотить это в жизнь было не самым простым делом. К счастью, у этой идеи были два преданных последователя в лице Александра и Элизабет Гамильтон – если допустить, что они смогли бы объединить свои уникальные способности и, в конце концов, научиться работать в команде.

Часть II

Покоряя Уолл-стрит

12. Медовый месяц по-американски

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Декабрь 1783 года

И вот, наконец, после трех лет в браке, победив в Войне за независимость, выжив в битве при Йорктауне и все-таки оставив позади уют «Угодий», Александр и Элизабет Гамильтон стояли перед прелестным трехэтажным городским особняком, построенным из кирпича и коричневого песчаника, который расположился по адресу Уолл-стрит, 57, город Нью-Йорк. С небольшой помощью приданого Элизы, а также благодаря подсказке отлично информированных родственников о том, что можно приобрести очень неплохо расположенную недвижимость по фантастически выгодной цене и мгновенному решению Алекса хватать ее, пока не увели, теперь он принадлежал им. Руки молодого мужа тряслись от волнения, когда он отпирал замок своим ключом. Жена стояла у него за спиной, сгорая от нетерпения поскорее увидеть их новое жилище. Широким жестом он распахнул обе двери и с улыбкой повернулся к жене.

– Вуаля!

Элиза радостно захлопала в ладоши, и взгляд Алекса смягчился при виде того, как прелестно она выглядит, залитая лучами предзакатного солнца, запутавшимися в ее каштановых локонах. Это был дом, их дом, его дом. После многих лет студенческой, а затем и солдатской жизни, после роскошной резиденции родителей жены, где он чувствовал себя гостем, он наконец-то нашел место, которое мог назвать своим.

– Постой, – сказал он, прежде чем Элиза успела сделать шаг.

С широченной улыбкой Алекс буквально оторвал ее от земли и перенес через порог. Элиза хихикала у него на руках, чувствуя упоительное головокружение при мысли, что они наконец-то совсем одни – без слуг, сестер, маленьких братьев или родителей в зоне видимости. Ну и что с того, что дом был практически пуст! Нехватку столов и стульев, фарфора и серебра, свечей, эля, компота и даже самых обычных продуктов вроде соли и перца вполне компенсировало благословенное уединение, в котором они с Алексом оказались, не говоря уже о том, что единственным предметом мебели, который у них все-таки был, оказалась огромная кровать с мягчайшей пуховой периной.

Именно на эту кровать он и положил ее, и Элиза чувствовала себя прожженной кокеткой, глядя на Алекса из-под полуприкрытых ресниц и в то же время не спеша, слой за слоем, избавляясь от одежды, наслаждаясь тем, как прерывисто он дышит, быстро избавляясь от своего костюма, чтобы нырнуть к ней под одеяло. Его голубые глаза блеснули в тусклом сумеречном свете, когда он накрыл ее тело своим.

– Два года назад, когда ты был в Вирджинии, я так тревожилась, – шепнула она, изогнувшись, чтобы поцеловать его в шею. – Часть меня непрерывно гадала, вернешься ли ты когда-нибудь домой. Не припомню, чтобы я говорила тебе об этом.

– Моя милая, храбрая девочка, – прошептал он, склонившись, чтобы поцеловать ее в чувствительное местечко за ухом. – Теперь я дома. Ты – мой дом.

– Да, – согласилась она, когда он накрыл ее губы своими и на примере показал, когда он чувствует себя дома.

А затем не осталось ни времени, ни желания для бесед, ведь даже самый красноречивый оратор Америки обнаружил, что нет слов, способных передать те чувства, что охватывали его, когда он был со своей возлюбленной.

Супруги провели первую пару дней, бродя по замерзшим улицам Нью-Йорка рука в руке, не обращая внимания на холод и восхищаясь при виде магазинчиков и домов, вчера еще стоящих пустыми, а сегодня заселенных новоиспеченными американцами, теми, что вернулись в город, который, как они думали, был навсегда для них потерян, и теми, что решили занять сотни пустующих домов и магазинов, чтобы приобрести недвижимость в главной метрополии страны по цене, подобной которой никогда не будет.

Вечером они ужинали за красивым ореховым столом, который все-таки прибыл из Олбани, покрытым роскошной муслиновой скатертью, чей нежный, голубой с золотом узор Элизина прабабушка Ренсселер вышила собственноручно более полувека назад, сервированным костяным фарфором из набора «Краун Дерби»[8], который они обнаружили в местном магазине, и столовым серебром, преподнесенным им Стефаном ван Ренсселером в качестве свадебного подарка и пролежавшим в бархатной коробке последние два года.

Первую пару дней они пили из ободранных оловянных кружек, которые Алекс привез домой из Йорктауна («Эта вмятина появилась от пули, летевшей мне в голову», – сказал он с горящими глазами), но на третий день в нью-йоркском доме Алекс вернулся домой с парой изысканных хрустальных бокалов. На том, что повыше, было потрясающе детальное изображение Зевса, спускающегося к Данае в виде золотого дождя, а на меньшем была изображена несчастная нимфа Эхо, наблюдающая за Нарциссом, слишком занятым своим отражением в воде, чтобы заметить ее. Это были самые лучшие бокалы из всех, что Элизе доводилось видеть, не говоря уже о том, чтобы держать в руках, – а ведь она не единожды обедала в роскошном особняке ван Ренсселеров – и, хоть Алекс понял, что она не хочет показаться неблагодарной, она не могла не спросить, сколько они стоили. Алекс покраснел, затем вытащил из кармана картофелину и сообщил:

– Просто знай, что в ближайшие несколько недель нам придется питаться в основном этим.

К счастью, в другом кармане у него оказалась бутылка вина, и вспыхнувшая было внутри Элизы тревога была успешно притушена.

На самом деле эти бокалы, как, впрочем, и все, что они покупали для дома, были крадеными. Но когда тебе предстоит меблировать шесть огромных комнат, да еще и покупать еду по ценам черного рынка, плюс прочие расходы – и никаких доходов! – начинают копиться долги. Портмоне Алекса было битком набито купчими и долговыми расписками и векселями к дюжине различных продавцов. К счастью, дела шли туго практически у всех жителей острова, поэтому большинство людей жили в кредит и тоже готовы были проявлять щедрость, пусть и на своих условиях. Но даже несмотря на это Алекс понимал, что ему нужно найти клиентов, иначе его первая попытка стать независимым провалится, не успеет он оглянуться.

Элиза решила не бранить мужа за его траты. Вскоре он заведет свою адвокатскую практику, и все захотят пользоваться его услугами. Ее вера в мужа не знала границ, а бережливая натура могла помочь им продержаться, пока он не встанет на ноги.

По заведенному обычаю, как-то утром на вторую неделю жизни в городе они вышли на прогулку рука в руке. Воздух был холодным, бодрящим, с приятными нотками древесного дыма и едва ощутимым запахом морской соли. Через несколько зданий от их нового дома они увидели намного большее здание, красивейший особняк в классическом стиле с портиком, украшенным четырьмя колоннами, на втором этаже. Улица была относительно тихой, и все движение сосредоточилось вокруг здания, в которое то и дело входили и выходили официального вида мужчины в сопровождении слуг, помощников или клерков. Простая вывеска, прикрепленная к фасаду здания из белого камня, объясняла причину такой суеты:

«Мэрия».

Элиза через улицу разглядывала здание, которое могло бы поспорить с особняком ван Ренсселеров своими размерами и величественностью. И все же, в отличие от сельского особняка, стоящего в окружении обширных газонов и ухоженных садов, это здание было до странности тесно окружено другими, начиная от часовни церкви Троицы с ее двухсотфутовым шпилем и заканчивая множеством элегантных городских особняков вроде того, в котором поселились они с мужем.

– Мне, выросшей в окружении акров и акров садов и полей, кажется странным, – заговорила она, – жить в доме, который находится не просто на одной улице, но еще и в одном квартале с административным зданием, не говоря уже о мэрии.

Их разговор был прерван визгом поросенка, несущегося по улице.

– Вот они, прелести местного административного центра, – со смехом заявил Алекс. – Он ничем не отличается от сельской местности, разве что здесь все меньше и располагается одно над другим.

Признаться честно, прожив всю жизнь на окраине такого скромного городка, как Олбани, Элиза изрядно нервничала из-за переезда в большой и современный Нью-Йорк. И потому была сильно удивлена, увидев здесь почти ту же картину, что в родном городке. Южная оконечность Манхэттена была рассечена несколькими дюжинами улиц, застроенных трех-четырехэтажными кирпичными особняками, и довольно сильно походила на людный прибрежный район Олбани. Вид, открывающийся из окон домов, не мог впечатлить того, кто вырос в особняке, стоящем на вершине холма в окружении садов с фруктовыми деревьями и цветами. Но сами по себе дома были прелестны и отлично спланированы, а через пару кварталов появлялись и привычные дома с черепичными крышами и фронтонами в голландском стиле, окруженные белым штакетником или грубыми бревенчатыми изгородями, с ухоженными огородиками, курятниками и крольчатниками (и, следует признать это, иногда даже свинарниками).

Где-то в миле от Бэттери эти крошечные, как лоскутки одеяла, наделы превращались в обширные фермы. Здесь, на вершине холма Баярд, маленький форт возвышался над спокойными водами извилистых бухт и притоков озера Коллект Понд, которое, как ей рассказывали, будет сплошь усеяно фигуристами, стоит только сорока шести акрам водной глади как следует промерзнуть. На западе протекала та же самая река Гудзон, что протекала по границе Олбани на 150 миль севернее. Здесь она была шире и коварнее из-за атлантических течений. На противоположной стороне Манхэттена протекала река Ист-Ривер (которая, как объяснил Алекс, была вовсе не рекой, а скорее перемычкой, каналом, связывающим две морские акватории, в данном случае пролив Лонг-Айленд и Нью-Йоркскую гавань). Но как бы она ни называлась, для Элизы это была просто река.

И, наконец, здесь был океан. Элиза не была на юге дальше Морристауна, штат Нью-Джерси (где Алекс сделал ей предложение), и не добралась до побережья, потому что там было слишком опасно из-за банд британских мародеров. (Она до сих пор содрогалась при одной только мысли о том, как близок был Алекс к смерти, когда отправился верхом на север, чтобы убедить ее родителей позволить ей выйти замуж за него, а не за печально известного Генри Ливингстона.)

А теперь они гуляли по Жемчужной улице, названной так из-за перламутровых раковин устриц, живущих в прибрежных водах Манхэттена. Элиза не заметила ни следа раковин, не говоря уже о жемчуге (хотя в сильном ветре, дующем с моря, чувствовался отчетливый рыбный душок). В действительности ее взор был обращен к необъятному водному пространству стального цвета, там и тут усеянному кораблями, стоящими на якоре, в основном торговыми судами, ждущими, когда наладится торговля и они смогут заполнить свои трюмы, прежде чем снова пересечь Атлантику на пути к торговым партнерам новой нации. Тут и там мелькали американские военные фрегаты, выслеживающие британские корабли, чьи капитаны не знали о заключенном мире, поскольку последние четыре недели пересекали Атлантику.

Элиза считала, что это обширное водное пространство одновременно очень успокаивает и тревожит. Только сейчас она задумалась, насколько велик мир на самом деле. Трудно было представить, что где-то, за всей этой водой, есть еще земля— и не один континент, а три – Европа, Азия и Африка, которые размерами, судя по картам, что она видела, намного превосходили и Северную, и Южную Америку. Она всю жизнь провела в одном городке с населением несколько тысяч душ, совершив всего пару путешествий не дальше нескольких сотен миль от дома, чтобы побольше узнать об окружающем мире. Одно из этих путешествий – путешествие в Морристаун в 1777 году – привело к ее свадьбе с Алексом, что только доказывало: не надо избегать новых впечатлений и бояться новизны окружающего мира. Наоборот, следует изучать его со всем старанием, ведь он может преподнести ищущему настоящее сокровище. Она несколько минут разглядывала волны в барашках белой пены, представляя путешествия, которые ждут ее впереди, некоторые в реальности, некоторые в воображении, а затем взяла Алекса за руку и сказала:

– Идем. У нас с тобой есть еще работа.

Сегодня дорога уводила их прочь от воды, но Элиза по-прежнему ощущала спиной порывы холодного ветра, влажность и вездесущий запах соли, который теперь у нее ассоциировался с их новым домом. Зимы на побережье бывали более суровыми, чем в континентальной части, но миссис Скайлер проследила, чтобы Элиза взяла с собой две стеганые нижние юбки и новое шерстяное пальто с собольим воротником, поэтому сейчас ей было довольно тепло.

Когда они с Алексом прошли немного вверх по улице, она кивнула в сторону еще одного городского особняка, практически копии их собственного (хотя она не могла не заметить, что тут окна в гостиной были одеты в нарядные шторы из роскошной голубой парчи).

– Я рассказывала тебе о наших новых соседях? – спросила она мужа.

– Нет, не рассказывала, – ответил тот. – Как вышло, что вы уже познакомились? Мы в городе всего неделю и все это время потратили на поиски прислуги и покупку самого необходимого. Как же, в самом деле, тебе удалось с кем-то познакомиться?

Элиза погладила его по руке.

– Не стоит недооценивать эффективность женской сети распространения информации.

– Ну и кто же наши новые соседи?

– Полагаю, правильнее будет сказать, что это мы – их новые соседи, раз уж они провели здесь несколько месяцев, что заметно по тому, какие роскошные у них шторы. Это мистер Аарон Берр, бывший полковник, и его новая жена, Теодозия, бывшая некогда миссис Превост.

Она почувствовала, как Алекс вздрогнул.

– Ты же говоришь не о жене генерала Августина Превоста, британского офицера? – пораженно уточнил он. Превост был знаком Алексу как человек, возглавивший силы британцев во время осады Саванны в 1779 году, когда американская армия была разбита при попытке отбить этот крупный город в Джорджии. – Я и не знал, что он умер. Или развелся.

– Нет, не Августин, а его брат Жак Маркус, который был полковником и умер в Индии. – Знаешь, а ты с ней знаком, – продолжила Элиза. – Ты мне рассказывал, что как-то ужинал в ее поместье, Эрмитаже, в Нью-Джерси.

Лицо Алекса озарило воспоминание.

– Так и есть! На самом деле, я знаком с ними обоими. Полковник – то есть мистер Берр – откровенно заигрывал с ней, как я припоминаю. А ведь тогда она была замужем! И лет на десять его старше! Да еще и с кучей детей в придачу!

Элиза не могла понять, шокирует ли это ее мужа или развлекает. С одной стороны, Алекс был ярым сторонником стирания различий между американскими патриотами и лоялистами. С другой, Берр, как и Алекс, был полковником Континентальной армии и стремился занять видную должность в новом правительстве еще больше, чем Алекс. Возможно, женщинам и не разрешалось голосовать или входить в правительство, но все знали, что жена политика следит за его общественной жизнью, а значит, создает и круг общения. Жена – лоялистка с небезупречной репутацией казалась весьма неподходящим выбором, который вряд ли сыграет на руку такому амбициозному человеку, как Берр.

«Но, – сказала она себе, – раз уж на долю мистера Берра не осталось дочерей Скайлеров, подходящих для брака, что же ему было делать».

– Пять, – вслух сказала Элиза, – к которым они этой весной прибавили еще и совместную дочь, которую тоже назвали Теодозией.

– Да, кто бы мог подумать! Ярый патриот Берр женился на лоялистке!

– Тебя это шокирует? – спросила Элиза. Она не стала понижать голос. К этому времени они оставили дом соседей далеко позади, и Элиза могла не опасаться быть услышанной, даже если бы миссис Берр оказалась дома. Муж, как она предполагала, провожал генерала Вашингтона, и Алекс тоже должен был.

– Нет, вовсе нет, – заверил Алекс. – Различия между лоялистами и патриотами вовсе не настолько большие, как кажутся из-за войны. Запомни мои слова, как только Соединенные Штаты сформируются как страна, мы снова наладим добрые отношения с Англией. У нас намного больше общих черт, чем различий. Но мистер Берр всегда был довольно… консервативен в своих взглядах. Удивительно, что он смог переступить через себя.

– Возможно, тут все дело в любви, – заметила Элиза.

Алекс, воспользовавшись моментом, поднял ее затянутые в перчатки пальчики к губам и поцеловал.

– Что ж, вполне возможно, – произнес он задумчиво. – В таком случае для людей как для вида еще есть надежда. И все же, я думаю, не стоит в ближайшее время приглашать их к нам на ужин.

– А что, ты не одобряешь их союз? – спросила она.

– О, вовсе нет. Одобряю. От всего сердца.

– Судя по всему, ты не в восторге от мистера Берра?

– Не особо, – пожал плечами Алекс. – В те несколько раз, что мы встречались, он произвел на меня впечатление человека, излишне самоуверенного, хотя, как мне кажется, своим успехом он обязан скорее семейным связям, чем собственным великим талантам.

Элиза ответила на эту реплику молчанием. Как потомку семей Скайлер и ван Ренсселер ей было нелегко винить кого-то в использовании влияния семьи, особенно если оно служило для благих дел. И было важно, чтобы они с Алексом стали создавать свой круг друзей, знакомых и прочих людей, которые могут быть им чем-то полезны, если они планируют подняться вверх по социальной лестнице.

– Мистер Берр помог моей семье во время войны, – призналась она наконец. – Я никогда не рассказывала тебе о том, что произошло в «Угодьях», пока ты был под Йорктауном.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Ты что-то скрывала от меня?

Элиза смутилась.

– Я не хотела волновать тебя, а когда ты вернулся, была так счастлива, что все это напрочь вылетело из моей головы.

Она рассказала Алексу историю о нападении красноспинных и о роли мистера Берра в их спасении. Он слушал внимательно, сжимая ее руку еще крепче, словно боялся потерять ее, несмотря на то что она уже была в безопасности и рядом с ним.

– Я так благодарен ему, мой ангел, – прошептал он, не заботясь о том, что кто-нибудь увидит, как он зарывается носом в ее волосы и нежно целует в лоб. – Но увы, мы все равно не можем пригласить Берров на ужин.

– Почему нет?

Алекс рассмеялся.

– Ты забыла? У нас всего два стула и ни одного слуги, способного прислуживать за столом!

– Ах ты! – воскликнула Элиза, замахнувшись на него затянутой в перчатку рукой. – Ты не должен дразнить меня!

Когда они вернулись домой, то принялись за работу сначала в одной комнате, потом в другой, ставя юридические книги Алекса на полки в кабинете, перевешивая портрет Кэтрин Скайлер из передней гостиной в столовую, чтобы защитить его от яркого света, бьющего в окна на южной стороне дома, раз уж пока у них нет штор («Маме понравится быть поближе к еде», – не смогла удержаться от остроты Элиза, пока Алекс пристраивал картину над камином), или расставляя небольшую, но постоянно пополняемую коллекцию серебряных блюд в буфете со стеклянными дверцами.

Но в какой-то момент серьезные занятия уступали место баловству, и Элиза расставляла все ножи и ложки на каминной полке, как парочки, танцующие рил, или Алекс доставал кабачки из кладовки и заворачивал их в кружевную скатерть, как спящих младенцев. То один, то другой притворялись, что расстроены баловством второй половинки, и тогда виновник должен был просить прощения с помощью поцелуев или милой чепухи, пока, наконец, не брал в руки канделябр и не говорил: «Позволь мне загладить мою вину наверху».

13. Гамильтон рядом с ней

Таверна Франсеса и городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Декабрь 1783 года

После шести лет британской оккупации от великого города Нью-Йорк осталась лишь бледная тень. До войны он был третьим по величине городом во всех северных колониях, с более чем двадцатью пятью тысячами жителей. По размерам он уступал лишь Бостону и Филадельфии и уверенно шел к тому, чтобы со временем обогнать их. Но после того, как британцы в 1777 году захватили Манхэттен, численность населения сократилась вдвое, поскольку тысячи сторонников независимости покинули город. За последующие шесть лет британского правления население города постепенно выросло, поскольку лоялисты из всех штатов стекались в город в поисках убежища. Их численность увеличивалась еще и за счет тысяч красноспинных, приплывающих из Англии, которые использовали город как базу для военных операций. Когда-то полный жизни город превратился в огромный военный лагерь, изобилующий всеми пороками, которых только можно ожидать там, где долгое время находится большое количество молодых людей, ограниченных армейским уставом. Казалось, каждый второй магазин превратился в пивную… или в дом с плохой репутацией.

Однако после поражения Корнуоллиса и британские войска, и находящиеся под их защитой лоялисты уезжали в огромных количествах, некоторые в Англию, другие в Канаду или на Карибы. Когда 25 ноября 1783 года генерал Вашингтон официально вошел в Нью-Йорк, тот походил на город-призрак с населением чуть больше десяти тысяч человек. На этот раз Вашингтон высадился на северном конце Манхэттена, перебравшись через реку Гарлем на Гарлемские высоты, чтобы повторить в обратную сторону путь семилетней давности, когда за ним от Нью-Йорка через весь Манхэттен гнался британский главнокомандующий Уильям Хоу, и Вашингтону едва удалось добраться до континента. Генералу Вашингтону важно было проехать по всему Манхэттену, чтобы показать, что весь остров – все двенадцать миль, а не только город в его южной части – теперь принадлежит Америке.

Первые десять миль или около того Вашингтону не встречалось ничего, кроме леса и пашни. Земля была под паром на зиму, но и без того вокруг царило запустение. На полях после прошлогоднего сбора урожая остались неубранные снопы, наполовину сгнившие от дождей, морозов и оттепелей, стада коров сбивались сиротливыми кучками перед закрытыми воротами загонов, напрасно ожидая, что кто-нибудь придет и опустошит их воспаленное вымя, а пестрые куры выискивали случайное зернышко на замерзшей земле, и никто, кроме лис и скунсов, не собирал их яйца. После нескольких миль этого унылого зрелища стали появляться аккуратные белые с коричневым домики, но лишь изредка можно было заметить дым, идущий из печной трубы, или крепкую фермершу, несущую корзину яблок или кабачков из погреба.

И вот, наконец, в двух милях от Нью-Йоркской гавани показался сам город. Издалека он выглядел таким же, каким его запомнил Вашингтон, и, увидев это, он, должно быть, вздохнул от облегчения, что британцы не сожгли его, подобно современным гуннам, уничтожающим новый Рим. Подъехав поближе, он заметил, что некоторые здания все-таки сгорели, но, судя по тому, что их было немного и все в разных местах, речь шла об обычных бытовых пожарах, с которыми не смогли справиться в силу отсутствия в городе пожарной бригады. Однако сотни других зданий стояли пустыми, а прочие были заселены чисто номинально и находились в ужасном состоянии. Ставни на окнах едва держались, а разбитые стекла заменили досками или промасленной бумагой. Во многих крышах зияли дыры, поскольку черепицу не меняли почти десять лет.

Но еще более пугающими были около дюжины заброшенных кораблей, стоящих на якоре в полумиле от острова, и запах болезни и смерти, расползавшийся по пустым улицам от соленого притока Ист-Ривер. Там британцы поставили на якорь несколько самых старых (и негодных) фрегатов, чтобы разместить на них военнопленных. И до сих пор сотни американских солдат, погибающих от голода, болезней и холода, отчаянно ждали освобождения. По некоторым подсчетам, одиннадцать тысяч американских патриотов погибли на этих кораблях, что почти в три раза превышало число погибших на поле боя. Их кости волны будут выкидывать на побережье еще не один десяток лет.

Но сам город все еще стоял в устье реки Гудзон, по которой в него стекались меха, зерно и древесина, идущие с северо-запада на рынки Европы, и одно это могло сделать его крупнейшим торговым центром, а возможно, и столицей новой страны. Климат здесь был мягче, чем в Бостоне, а то, что он расположился на острове, обеспечивало ему преимущества в обороне перед Филадельфией и Уильямсбургом. Конгресс Конфедерации был так уверен в блестящем будущем города, что после недолгого базирования в Филадельфии и Трентоне присвоил ему статус временной столицы. Вашингтон разделял мнение Конгресса о высокой символической значимости города.

По-прежнему отказываясь от должности в правительстве, Вашингтон выбрал таверну «Голова королевы» Самюэля Франсеса для того, чтобы сложить свои полномочия главнокомандующего и попрощаться со своими верными войсками 4 декабря 1783 года, прежде чев вернуться в Маунт-Вернон, на свою любимую плантацию в Вирджинии. Закончилась одна эра, и начиналась другая, и пусть прошлое было овеяно славой победоносной войны, но в будущем царила полная неопределенность. Было ли это на самом деле окончанием начального периода становления страны или, напротив, началом конца?

Неподалеку от таверны Франсеса Элиза Гамильтон стояла посреди своей новой парадной гостиной, с отчаянием глядя на мужа, балансировавшего на спинке одного из их немногих стульев, чтобы замерить окна с помощью большого мотка портновской ленты.

– Я не понимаю, почему бы тебе просто не прогуляться на Жемчужную улицу и не попрощаться с генералом Вашингтоном, – осторожно обратилась она к спине мужа в белой рубашке.

Алекс замерил высоту окна и записал цифры в свой блокнот, прежде чем дать ответ на вопрос жены.

– Если бы генерал Вашингтон захотел попрощаться со мной, он позвал бы меня, – коротко сказал он, а затем спустился со стула и передвинул его к следующему окну.

– Ох, Алекс, ты просто упрямишься.

Алекс не смотрел ей в глаза.

– Я служил рядом с этим человеком четыре года.

– Я говорю об окне, – сказала Элиза с долей раздражения. – Они, определенно, одного и того же размера. Незачем измерять оба.

На мгновение ей показалось, что Алекс пропустит ее слова мимо ушей. Он взобрался на стул и протянул ленту к углу окна. Но затем у него вырвался смешок, и он спрыгнул со стула на пол.

– Полагаю, что ты права, моя дорогая.

Элиза подвинула стул поближе к огню. Хотя время едва перевалило за полдень, она была на ногах вот уже шесть часов, проснувшись в шесть утра у холодного камина в еще более холодной постели – Алекс уже поднялся и, похоже, засел в кабинете, чтобы не беспокоить ее. Она пару минут понежилась в постели, ожидая, что вот-вот зайдет горничная и разведет огонь, но затем, внезапно проснувшись, вспомнила, что у них теперь нет трех горничных и такого же количества лакеев для выполнения этих ежедневных обязанностей. Если она сама не разведет огонь, никто другой этого не сделает.

Алекс услышал, как она спускается и поднимается по лестнице, и вышел из кабинета, чтобы присоединиться к ней, и хотя изначально Элиза собиралась вернуться в постель после того, как затопит камин, но сперва пришлось выносить ведра с золой, потом заносить и распределять уголь и дрова по всем трем этажам, а затем в руках у Алекса показалась портновская лента, и вот куда это привело.

Она посмотрела ему в лицо и слабо улыбнулась.

– Точно так же ты упрямишься и в случае с генералом Вашингтоном.

Алекс открыл было рот, чтобы возразить ей, но затем передумал. Он огляделся, ища, куда бы присесть, но вокруг были лишь выцветшие доски пола, безо всяких ковров и ковриков.

– Не стоит принимать это на свой счет, – продолжила Элиза. – Я слышала по крайней мере от трех людей, что генерал Вашингтон никого не приглашал попрощаться с ним. Единственное, зачем он приехал в город, – это подписать документы, которые формально передают власть над городом от генерала Карлтона штату Нью-Йорк. По общему мнению, его целью было избежать всяческой шумихи, насколько это возможно.

– Нелепая идея, – заявил Алекс.

– Помни об уважении, – сухо заметила Элиза. – И да, может быть, со стороны генерала Вашингтона было большой ошибкой полагать, что он сможет уехать в Вирджинию без всякой церемонии прощания со своими солдатами. Но можно ли его за это винить? Судя по твоему собственному описанию, он никогда не был общительным человеком и согласился на роль главнокомандующего исключительно из любви к своей стране. Но узы, связавшие его с людьми – в том числе и с тобой! – настоящие, и он заслуживает прощального привета от них, прежде чем вернется к жизни обычного сквайра.

Алекс тяжело вздохнул. Он встал в четыре утра, чтобы ответить на письма, и устал так же, как и его жена. Из-за голого окна в комнате в этот осенний день было довольно холодно, поэтому он подошел к Элизе и устроился у ее ног, поближе к огню, облокотившись спиной на лежащие складками шерстяные юбки, укрывающие ноги жены.

– Запомни мои слова, Элиза, недолго ему оставаться простым сквайром. Эта страна еще не готова принять централизованное правительство, но она сплотится вокруг своих героев…

– Как показывает нынешнее собрание в «Голове королевы», – вставила Элиза.

– Именно так. И когда генерал Вашингтон поймет, что нация, за чью свободу он боролся долгие семь лет, находится в опасности, он вернется на государственную службу. Как я уже говорил, американцы пока не готовы принять единое правительство. Но они приняли бы единого лидера, если бы им стал генерал Вашингтон. Хотя, думаю, тогда его звание будет уже не генерал. Он станет премьер-министром, или, может быть, президентом, или, упаси боже, королем.

– О, Алекс, нет! Ты же не думаешь, что американцы когда-нибудь снова согласятся стать подданными монарха?

– Случаются и более странные вещи. Вся проблема с королями и королевами в том, что когда появляется достойный человек – скажем, Соломон или Карл Великий, – его благодарные подданные совершают ошибку, полагая, что его потомки будут такими же мудрыми, как он. Но способность управлять государством – это не наследуемая черта вроде цвета волос или кожи. Это редкий талант, и он проявляется лишь у тех людей, которым уникальное сочетание характера, обучения и опыта позволяет видеть за теми выгодами, которые они могут извлечь для себя, ту пользу, которую они могут принести государству.

Элиза улыбнулась про себя, радуясь тому, что взгляд Алекса направлен в сторону – она не хотела смутить его или дать повод подумать, что смеется над ним. Даже по прошествии четырех лет ее все еще до слез волновали ораторские способности мужа и его умение представлять будущее. Он обладал счастливой способностью говорить гладко, словно читая с листа, даже в том случае, когда речь его была чистой импровизацией.

Она пригладила завиток его светлых волос.

– Звучит так, словно ты перечисляешь собственные таланты, позволяющие тебе претендовать на эту роль, – сказала она, накручивая прядь его волос на палец и шутливо дергая ее.

– Я? Без сомнений, надеюсь, что смогу быть полезен своей стране. Но если честно оценивать свои способности, я не столько руководитель, сколько администратор. Я, должно быть, слишком эгоистичен, чтобы стать хорошим лидером. Настолько эгоистичен, – добавил он, с улыбкой оборачиваясь к жене и взяв ее за руку, – что лучше буду замерять комнаты для штор и ковров в компании своей прекрасной жены, чем в последний раз пресмыкаться перед человеком, который охотно пользовался моими услугами, но вовсе не торопился вознаграждать их, пока не был поставлен перед ультиматумом. Так что пусть наслаждается черепаховым супом в компании своих поклонников. Он заслужил их уважение. А я заслужил его, и если он не может признать это, тогда я не вижу причин покидать чудесную компанию, в которой мне намного приятнее находиться. – И, поднеся ее пальчики к губам, Алекс запечатлел на них дюжину поцелуев.

Элиза слушала мужа со смешанными чувствами. Такая огромная часть их семейной жизни была отдана войне, служению Алекса своей стране и лично генералу Вашингтону, и она понимала разочарование мужа. Но она также знала, как много значит для него генерал Вашингтон и как много значит для него их страна. С другой стороны, Элиза просто обожала, когда он вот так целовал ее руки, поэтому прошло какое-то время, прежде чем она смогла заставить себя заговорить. Чувство долга может быть раздражающе навязчивым, но это один из столпов хорошего брака: и потом, позже тоже будет время для поцелуев.

– Черепаховый суп? – спросила она наконец, скорчив гримаску. – Генерал такое ест? Правда?

– Мне говорили, это довольно вкусно.

– А мне говорили, что мясо опоссума ничуть не хуже мяса кролика, но я все равно не собираюсь есть ничего, что щеголяет лысым, как у крысы, хвостом. Что ж, – продолжила она, – я далека от того, чтобы просить тебя покинуть мою, как ты выразился…

– Чудесную.

– Да, мою чудесную компанию. – Она погладила его по голове, а он завертел ею, словно спаниель, требующий ласки. – Но, возможно, ты не откажешься сопроводить меня на Бродвей, где я нашла совершенно очаровательную галантерейную лавку.

Алекс хмыкнул.

– Я думаю, можно говорить просто «улица Широкая»[9]. Не Бродвей.

– Мне нравится, как звучит «Бродвей», – возразила Элиза под смех Алекса. – В любом случае лавка – просто чудо, и я думаю, мы вполне можем найти там ткань для штор, а возможно, и накидки на диваны и кресла, которые мама отправила из Олбани.

Проблема нехватки фарфора в доме была решена полчаса спустя в том самом магазинчике, куда Элиза привела Алекса, чтобы выбрать ткань на шторы. Посреди довольно скудного, хотя и интересного ассортимента отрезов парчи и жаккарда расположился полный сервиз из тончайшего костяного фарфора, который Элиза когда-либо видела, расписанного сложным, но не вычурным узором из ярко раскрашенных птиц и цветов: чашки и блюдца, тарелки и широкие блюда, салатницы, десертные тарелочки и полный набор сервировочных блюд, включая посудину для рыбы с крышкой, в которой свободно поместился бы тридцатифутовый омар.

Было странно видеть его в магазине тканей, и Элиза даже испугалась, что он здесь только в качестве украшения, чтобы подчеркнуть красоту расшитой скатерти под ним. Поэтому она очень обрадовалась, когда, расспросив хозяина магазинчика, узнала, что этот сервиз был оставлен в одном из домов, брошенных бегущими из города англичанами. И его можно было купить, как сказали Элизе, «за сущие гроши, из любви к искусству», хотя цена, которую ей назвали, – пятьдесят шиллингов – мало походила на гроши. К примеру, они планировали в будущем платить своим слугам по два фунта[10] в месяц в дополнение к столу и крову.

– Любовь к искусству? – эхом откликнулся прислушивающийся к разговору Алекс. – Что ж, зажигай огни, Бродвей, я начинаю представление! – И в самом деле начал напевать над тарелками, словно те были новорожденными в колыбельке. Как и Элиза, он любил красивые вещи, но в отличие от своей жены, не рос в их окружении с самого рождения. С одной стороны, это значило, что он не принимал свое новое привилегированное положение как должное, с другой – его порой поглощала жажда обладания, и он становился весьма расточительным. Воспоминания о нищем детстве никогда не покидали его, и Элиза поняла, что ее мужу нужно окружать себя дорогими вещами, которые напоминали бы ему о том, что он больше не нищий, пусть даже он не был особо богат.

Элиза согласилась, что сервиз прекрасен, но ей и в голову не приходило, что можно есть из посуды, которая не принадлежала бы ее семье или семьям друзей и родственников. И все же сервиз, определенно, ничуть не уступал тем, что украшали стол в доме родителей, и, бесспорно, раньше принадлежал знатным людям. И она знала, что хоть цена и высока, но это выгодное приобретение. Ее мать как-то отдала такую сумму за одну только супницу. Следовало уточнить, что супница была размером с русский самовар, но все же. Он был краденым, и она об этом знала, но прежде чем успела отказаться от покупки, Алекс уже написал расписку и поставил подпись, не менее витиеватую, чем подпись Джона Хэнкока на Декларации независимости.

Гамильтоны были так обрадованы своей находкой, что чуть не забыли выбрать материал для штор. Но вскоре сервиз был приобретен, ткань тоже, и Элиза договорилась с владельцем магазина о том, что вернется с Ровеной, чтобы все это забрать. Они наконец-то наняли слуг, Ровену, женщину средних лет, и ее маленького сына, которые должны были приступить к работе уже на следующий день. Обычно Элиза отправила бы служанку одну, но владелец магазина сказал, что ждет большое поступление оловянной посуды, хрусталя и фарфора в ближайшие дни, поскольку все больше брошенных домов находили своих хозяев среди американцев, и их содержимое поступало на рынок.

– Военные трофеи! – жизнерадостно объявил Алекс, когда они вышли из магазина. – Такими темпами через несколько месяцев наш дом вполне сможет потягаться обстановкой с «Угодьями»!

Элиза кивнула, хоть ее и не оставляло чувство вины, когда она представляла все те семьи, которые, спасаясь бегством, вынуждены были оставить позади все свои семейные ценности и памятные вещи. На прилавке вполне могли оказаться сокровища из ее родного дома, закончись война по-другому.

– Не вздумай сказать то же самое при моем отце, – предостерегла она. – Он решит превзойти тебя во что бы то ни стало, а маму его экстравагантные покупки уже сейчас выводят из себя. – Пряча стопку расписок на четыре фунта в кошелек на завязках, она не могла отогнать от себя мысль, не придется ли и ей вскоре пытаться удержать от покупок транжиру-мужа. Что же, ее отец всегда прекрасно управлялся со своими долгами и не только, а ведь он был и вполовину не так умен, как Алекс.

«У нас все будет в порядке», – сказала она себе.

Они шли уже несколько минут, обсуждая различные домашние дела, когда их беседу прервал стук одинокого барабана, отбивающего военный ритм.

– Что, ради всего святого? – удивился Алекс, непроизвольно встав по стойке смирно.

Прежде чем Элиза успела высказать свои предположения, из-за угла улицы показался барабанщик, следом за которым текла толпа людей в мундирах Континентальной армии. У них были сабли, но другого оружия не было, и вид был вовсе не воинственный. Хотя они не выглядели особо веселыми. И все же Алекс недоверчиво спросил:

– Неужели британцы вернулись?

– Думаю, нет, – мягко возразила Элиза. Она кивнула в конец колонны.

Там вышагивал огромный серый жеребец, а на его спине виднелась внушительная фигура генерала Вашингтона. Его щеки пылали, словно он только что покинул жарко натопленную комнату и не успел остыть на холодном декабрьском ветру. Застенчивая, но гордая улыбка застыла на его сжатых губах, и когда Алекс обернулся, он увидел похожую на лице жены.

– Что это? – потребовал он ответа.

Элиза пожала плечами.

– Похоже на то, что люди генерала Вашингтона провожают его на корабль, – сказала она непринужденно.

Алекс фыркнул, и Элиза не поняла, злится он или смеется, а может, и то и другое.

– Похоже на то, что ты знала, что он будет проезжать по Бродвею.

– Ради бога, откуда я могла это узнать? – спросила Элиза, глядя на Алекса невинными глазами, в глубине которых тем не менее плясали смешинки. – Я ведь всего лишь жена простого адвоката.

– Мне помнится, ты что-то упоминала про женскую шпионскую сеть?

– Уверена, я ничего не говорила о шпионах, – возразила Элиза. – Но, возможно, кто-то что-то и упоминал о церемонии прощания… – Она снова пожала плечами. – Не припоминаю.

К этому моменту процессия уже поравнялась с ними. Элиза узнала не менее дюжины человек, знакомых ей по тому времени, когда Алекс служил в штабе Вашингтона, но внимание мужа было полностью приковано к самому великому человеку. Вашингтон не махал людям, высыпавшим из домов и магазинов, чтобы поглазеть на него, но то и дело поворачивал голову, приветствуя своих почитателей царственным кивком.

И лишь когда его взгляд встретился со взглядом Алекса, на лице мелькнула тень узнавания. Лицо сохранило бесстрастное выражение, но Элиза могла поклясться, что видела, как дернулась бровь. Затем, наконец, последовал очередной кивок, чуть более заметный, чем те, которыми он одаривал неизвестных почитателей.

Элиза повернулась к Алексу. Его лицо было столь же бесстрастным, как и у генерала Вашингтона, но два ярких пятна расцвели на щеках, и она сомневалась, что дело в ветре с моря. Он не шевельнулся и не заговорил, пока небольшая процессия – человек двадцать, возможно, тридцать – не проехала мимо, а затем взял Элизу за руку, и они, по-прежнему в молчании, отправились домой.

Молчание длилось до тех пор, пока они не оказались на собственном крыльце. Тут Элиза не выдержала.

– Ты не злишься на меня? – умоляюще спросила она. – Я думала, для вас обоих важно было попрощаться. Если то время, что ты провел с генералом Вашингтоном, определило путь, по которому мы движемся в будущее, так же верно и то, что его общение с тобой неизмеримо обогатило его собственную жизнь, и я хотела, чтобы он понял это.

Прежде чем ответить, Алекс сделал глубокий вдох.

– Я не злюсь, – сказал он наконец, а затем, словно услышав, как холодно и формально прозвучали его слова, наклонился и поцеловал Элизу в кончик носа. – Я никогда не смогу разозлиться на тебя, любимая. Но этот этап моей жизни прожит. Я больше не человек генерала Вашингтона, я теперь только твой.

14. Бумажная работа

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 1784 года

Элиза даже не представляла, как нужны ей еще одни рабочие руки, пока Ровена и Саймон не стали служить в их доме. Лишь начав вести хозяйство самостоятельно, она поняла, сколько всего принимала как должное. На данный момент Ровена исполняла в доме Гамильтонов обязанности кухарки, горничной и камеристки хозяйки, по крайней мере до тех пор, пока они не набрали полный штат прислуги. Задержка отчасти была вызвана нехваткой в недавно освобожденном городе незанятых слуг, отчасти отсутствием денег. Адвокатская практика Алекса в Олбани была успешной, но не особо денежной, поскольку многие клиенты чаще платили ему продуктами – копченым окороком, консервированными фруктами, а иногда и живой птицей, – чем наличными. Большая часть из того, что им удалось заработать, была потрачена на то, чтобы занять отличный дом в «правильном» месте города, что, по их обоюдному мнению, было необходимо, если они собирались произвести хорошее впечатление на местное общество. Все остальное приобреталось в кредит, который обеспечивался именем Скайлеров и военной славой Алекса.

– Кстати, как справляется Ровена? – спросил Алекс в их второй понедельник в городе, когда они вместе шли по коридору после завтрака. Он направлялся в свою контору с набитым бумагами портфелем в руке.

В голосе его звучали нотки беспокойства. Несмотря на то что они оба сочувствовали лоялистам, держать одну из них в качестве прислуги в своем доме было немного на другом уровне. Элиза опасалась нанимать женщину, вдову сорока с небольшим лет, чей муж погиб на войне, сражаясь на стороне британцев. Однако, в отличие от многих других лоялистов, включая ее бывших хозяев, Ровена не уехала из Нью-Йорка после того, как британцы сдали город. Она в открытую признавала, что предпочла бы жить в колонии самой могущественной в мире империи, но в Англии как в стране она никогда не бывала и не испытывала такого желания.

По ее собственным словам, Ровена родилась в Нью-Йорке и собиралась здесь же умереть и быть похороненной на кладбище при церкви Троицы, рядом с мужем. Ее лоялистское прошлое делало ее персоной нон-грата для новоиспеченных американцев, которые возвращались в Нью-Йорк или переезжали, собираясь воспользоваться низкими (относительно) ценами на недвижимость, и только поэтому Алекс с Элизой смогли позволить себе ее услуги. Тем не менее потребовалась вся сила их убеждений, чтобы решиться взять на работу человека, который еще несколько недель назад был, образно говоря, врагом государства. В итоге Элиза сказала, что, если семья с таким высоким статусом, как Гамильтоны, не сможет на практике подтвердить идеи, которые проповедует, как, ради всего святого, они смогут требовать того же от простых американцев?

– Я должна признать, – ответила Элиза, помогая ему надеть пальто, – она довольно приятная женщина. Не считая коротких отлучек из дома, меня впервые обслуживает кто-то, кроме слуг нашей семьи, большинство из которых служили нам еще до моего рождения. Но у Ровены такие непринужденные манеры, что мне с ней весьма комфортно. Я знаю, что по профессии она кухарка, но ей так прекрасно удается исполнять обязанности камеристки, что я бы с удовольствием взяла ее на эту должность, когда мы наберем полный штат прислуги.

– Я даже не знаю, – сказал Алекс, открывая входную дверь и застегивая пальто, перед тем как шагнуть в ясный, морозный декабрьский день. – Грудинка, которую она подала вчера, была потрясающе сочной, а эти клецки, что были сегодня на завтрак? Я бы мог есть их трижды в день.

– М-м-м, – подтвердила Элиза. – Я спросила у нее, где ей удалось найти мускатный орех и ямайский перец в городе, куда грузовые корабли не заходили уже больше пяти лет. Она ответила, что у нее своя шпионская сеть, которая помогла бы генералу Карлтону выиграть войну, имей он ее в своем распоряжении. Это немного нескромно с ее стороны, но если это поможет ей регулярно и разнообразно пополнять кладовую, я более чем готова закрыть глаза на небольшую дерзость.

– Слушайте, слушайте, – сказал Алекс, изогнув бровь, – до тех пор, пока она не начнет рассылать шпионские донесения, обеспечь мне регулярные поставки клецек. – С этими словами он поцеловал свою красавицу-жену и отбыл в контору.

В первый рабочий день у Алекса не было клиентов – впрочем, он их и не ждал, – но были несколько дюжин писем, которыми он пренебрегал две прошедшие недели, включая письма от Континентального конгресса и законодательного собрания Олбани, и хотя ответы были по большей части шаблонные, они все равно отнимали немало времени, особенно в отсутствие секретаря или личного помощника. Хотя он всегда осознавал, насколько полезен генералу Вашингтону в качестве ассистента, но считал, что полезен, в основном, его интеллект – свободное знание французского, умение работать с накладными, приобретенное в доках Сент-Круа, его способность рассчитывать соотношение курсов валют и проценты по кредитам – в общем, все, что связано с цифрами.

Теперь он начал понимать, что большая часть времени уходила на одну только работу с корреспонденцией Вашингтона. Но у него сейчас просто не было возможности нанять помощника. Вы можете открыть кредит у торговца тканями или дать долговую расписку плотнику, можете нанять прислугу за стол и кров, но секретарю нужны деньги, чтобы оплачивать свои собственные счета, и деньги реальные – звонкие, настоящие монеты – в отличие от почти неограниченного кредита, обеспеченного знатным происхождением Элизы и службой самого Алекса у прославленного генерала Вашингтона. А вот денег как раз у четы Гамильтон и не было.

По сути дела, никто в только что образовавшейся стране не располагал большим запасом наличных средств. А точнее сказать, у них было слишком много денег, но большая их часть была абсолютно бесполезна. Несмотря на то что Соединенные Штаты и Англия теперь были официально разделены, британский шиллинг оставался самой ходовой валютой, ведь экономика Англии была намного стабильнее американской. Континентальный Конгресс выпускал свою собственную валюту – континентальный доллар, – но она была практически бумагой, учитывая неспособность Конгресса собирать налоги и подати, и встречалась намного реже, чем валюта, которую выпускали все тринадцать штатов – кто-то в долларах, кто-то в шиллингах. Но несмотря на схожесть в названиях, шиллинг Джорджии стоил трех шиллингов Делавера, а на доллар Нью-Хэмпшира можно было купить десять, выпущенных Конгрессом. Ситуация складывалась довольно проблемная, но как раз из тех, которые так вызывали интерес у математического ума Алекса. Если бы только у него было время!

И пусть он не хотел признаваться в этом даже себе самому, но ему страстно хотелось обеспечить жене тот уровень жизни, к которому она привыкла с рождения. Он когда-то предостерегал ее, пророча будущее жены бедняка, но теперь готов был на все, чтобы это будущее не стало реальностью. Алекс вспомнил выражение ее лица, когда он выбрал лучший хрусталь и фарфор для их дома. «Она ни в чем не будет знать недостатка», – пообещал он себе. Даже если ему для этого придется работать не покладая рук.

Большая часть его времени уходила на написание писем, а все, что оставалось, он тратил на изучение бесчисленных новых законов. Последние семь лет все тринадцать штатов были слишком заняты войной с британцами, чтобы слишком уж вдаваться в скучные детали управления. Однако теперь, когда мир был восстановлен, они взялись наверстывать упущенное. В отсутствие сильного централизованного правительства каждый штат создавал не только собственную валюту, но и собственные законы, хотя, возможно, здесь скорее подошло бы слово «заимствовал», ведь большая их часть была взята из различных сводов законов Старого Света. И это единственное, что было хорошего в новой системе, ведь законодательные собрания по всей стране издавали буквально сотни актов и постановлений за раз, и будь они все новыми, изучить их было бы просто нереально.

Старые сборники законов Алекс изучал и в Королевском колледже до войны, и во время курса обучения в Олбани в последние два года, но все же приходилось разбираться в сотнях незначительных поправок и к тому же изучать довольно много полностью оригинальных законов, также принятых в последнее время. Работа была скучной, но ее нужно было делать, если он собирался выступать в суде, не говоря уже о том, чтобы зарабатывать на жизнь и оплату всех тех счетов, которые из его портфеля перекочевали на письменный стол (тоже купленный в кредит). Будучи страстным любителем порядка, он, возможно, смог бы даже получать удовольствие от изучения всех этих изменений и тонкостей, если бы все то время, что он корпел над сводами законов, в его голове не вертелась мысль о том, что дома его ждет красавица-жена. «Работа с бумажками» почему-то не вошла в их брачные клятвы, но Алекс начинал понимать, какой значительной частью их жизни она является…

Большинство новых законов были довольно обычными, и хоть издавались бессистемно, но никаких возражений не вызывали. Тем не менее заметная их часть касалась отношений между новой страной и той частью ее населения – по некоторым подсчетам, не меньше четверти всех жителей, – которая хранила верность королю Георгу во время войны. Вероятно, единственным местом, где лоялистов вообще не было, стали законодательные собрания победителей-американцев, которые лишили их всех званий и должностей, а теперь собирались наказать и простых людей, живущих с ними бок о бок, за то, что те сделали неверный выбор. Некоторых казнили как предателей, некоторых бросили в тюрьму за преступный сговор, но многих просто оштрафовали или еще каким-то образом лишили собственности, и всех их лишили права работать по профессии.

Алекса ничуть не удивляла подобная мстительность – в конце концов, война – жестокая штука, и британцы причинили американцам много зла, взять хотя бы их тюремные корабли, – но она его очень тревожила. Соединенные Штаты были обширной страной, больше, чем любая из стран Старого Света, за исключением России, но населения здесь было сравнительно мало. Почти все население сосредоточилось на восточном побережье, оставляя огромные участки территории страны, образно говоря, незаселенными и потому незащищенными. Страна с такими обширными территориями просто не сможет существовать, если три четверти ее населения будут враждовать с одной оставшейся. Им придется найти общее дело и понять, что, к добру или к худу, они все теперь американцы. Как сказал Бенджамин Франклин, подписывая Декларацию независимости: «Мы, определенно, должны держаться вместе, ведь велика вероятность того, что по отдельности нас повесят».

Таким образом, работа одного дня растянулась на два, три, а затем и на неделю. Между тем клиенты все так же не спешили в контору. Несмотря на то что Алекс написал письма нескольким дюжинам друзей, знакомым, друзьям друзей и даже нескольким совершенно незнакомым людям, заявив о начале своей работы в Нью-Йорке, в его дверь все так же никто не стучал, а почтовый ящик был пуст, если не считать тех писем, которые касались формирования нового правительства.

А из-за того, что у него все еще не было секретаря, ему приходилось доставлять большую часть своих писем самому. Оставив коня, подаренного ему Лоуренсом, в «Угодьях» (стоимость содержания лошади в городе была практически равна ежемесячной ренте!), он мог теперь рассчитывать лишь на городские двуколки либо передвигаться пешком.

Пусть погода, хоть и холодная, была достаточно терпимой, и работа эта могла бы даже доставлять ему удовольствие, если бы не отнимала столько времени, если бы на столе не росла стопка счетов и если бы что-то из этого могло принести ему живые деньги.

Алекс твердо решил, что они не станут даже рассматривать предложение Элизы обратиться к ее отцу за займом, а может, и не одним. Но по прошествии двух недель Алекс стал опасаться, что ему придется начать охотиться на клиентов в судах, как те недобросовестные адвокаты, которые подстерегают несчастных, нарушивших закон по незнанию, или жертв недобросовестности торговцев или домовладельцев, чтобы лишить их последних денег, заставив оплачивать услуги адвоката, якобы защищающего их от штрафов, которых и быть-то не должно.

Однако где-то на третьей неделе, сразу после полудня (Алекс знал точно, потому что мгновение назад доставал часы из кармана, раздумывая, не пора ли заскочить в таверну на углу Стоун-стрит и Бродвея), во входную дверь конторы постучали.

В отсутствие ассистента Алексу пришлось встать из-за стола и пойти открывать самому. Если то, что кто-то постучал в дверь, его удивило, то он был просто потрясен, обнаружив по ту сторону двери женщину немногим старше его Элизы. И пальто, и капот женщины, отметил Алекс, были из отличной шерсти, но изрядно поношенные, и прямо говорили о том, что эта некогда состоятельная особа сейчас переживает тяжелые времена. Когда Алекс заметил траурную ленту из черного сатина, закрепленную на рукаве ее пальто, то сразу же все понял. Молодая женщина была вдовой, а ее муж, без сомнения, стал жертвой недавней войны.

– Добрый день, – сказал он, протягивая руку. – Могу я вам помочь?

– Добрый день, – ответила женщина уверенным тоном, но без всякого высокомерия. Ее пожатие тоже было весьма решительным. – Мне сказали, что это адвокатская контора мистера Александра Гамильтона.

Алекс почувствовал, как гордая улыбка скользнула по лицу. Он впервые слышал, как эти слова произнесли вслух.

– Действительно, так и есть, миссис…

– Чайлдресс, – представилась женщина. – Если он не слишком занят, нельзя ли мне с ним встретиться?

Алекс рассмеялся.

– Он вовсе не занят. Пожалуйста, проходите, – продолжил он, отступая и жестом приглашая ее в приемную. – Могу взять ваше пальто?

– Благодарю, – произнесла миссис Чайлдресс, снимая пальто. Алекс повесил его на вешалку, а затем проводил женщину в свой кабинет, где с ужасом понял, что у него только один стул. Как же он мог не заметить этого больше чем за две недели, что занимал его? Он оббежал стол, вытащил свой собственный стул и предложил его миссис Чайлдресс.

Если его новая клиентка – он надеялся, что она клиентка, а не ищет работу, – и заметила его метания, это никак не отразилось на ее спокойном, хоть и довольно напряженном лице. Она села и уставилась в пространство прямо перед собой, в то время как Алекс, взвесив все варианты, решил наполовину облокотиться, наполовину присесть на край стола так, чтобы не возвышаться над ней, заставляя задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо.

После нескольких секунд молчания миссис Чайлдресс сказала:

– Могу я попросить стакан воды?

Говоря это, она на него не смотрела.

– Да, конечно, – ответил Алекс немного нервно. По крайней мере, в комнате был кувшин, который он наполнил из уличного колодца, едва успел прийти утром. И чашка всего одна. Он незаметно протер ее начисто, налил воды и передал женщине. Она взяла ее затянутой в черную перчатку рукой, но пить не стала, а поставила на край его стола.

Еще после нескольких секунд молчания Алекс прочистил горло.

– Могу я спросить, что привело вас сюда?

– О, если вы не возражаете, – сказала миссис Чайлдресс слегка смущенным тоном, словно говорить ей было неловко, – я бы предпочла поговорить с мистером Гамильтоном напрямую.

Алекс почувствовал, как вспыхнули его щеки, и заметил, что следом покраснела и посетительница.

– Если не принимать в расчет вероятности того, что есть какой-то другой мистер Гамильтон, который использует эту контору в мое отсутствие, тогда я – это он и есть.

– О! – выдохнула она, тут же осознав свою ошибку. – Когда вы открыли дверь, я решила, что вы помощник!

Алекс сардонически улыбнулся.

– Пожалуйста, считайте меня вашим помощником, миссис Чайлдресс, которому еще только предстоит обзавестись секретарем, чтобы тот открывал двери и подавал воду.

– Дело не в этом, – сказала Чайлдресс. – Дело в том, что, ну… вы так молоды!

Алекс почувствовал, что его щеки покраснели еще сильнее.

– Революция меняет взгляд на разные аспекты жизни, – сказал он, но стоило этим словам слететь с его губ, его взгляд зацепился за темную деталь ее наряда, и он понял, что подобный комментарий мог показаться ей несерьезным.

Но она, похоже, отнеслась к его словам с пониманием. Проследив за его взглядом, она коснулась рукой ленты на рукаве.

– Поверьте, я это знаю, – раздался ее отстраненный голос. – Я ношу эту ленточку так долго, что иногда даже забываю о ней. Но ни дня не проходит, чтобы я не вспоминала своего дорогого Джонатана.

Алекс открыл было рот, чтобы пробормотать положенные соболезнования, еще до того, как она закончила, но при слове «Джонатан» слова застряли в его горле. «Ах, Лоуренс!» – подумал он. Хотел бы он сказать, что думает о друге каждый день, но правда была в том, что он постарался выкинуть из головы мысли о самом дорогом друге вскоре после его кончины, иначе он не справился бы с горем. Тот, кто сказал, что война – это слава, либо лгал, либо был идиотом.

– Я так сочувствую вашей потере, – произнес он, как только удалось взять себя в руки. – Правовой вопрос, который привел вас сюда, имеет отношение к смерти вашего мужа?

– Правовой? – ошеломленно переспросила Чайлдресс. – Что ж, полагаю, это на самом деле правовой вопрос, хотя, по моему мнению, это проявление откровенного вероломства. – Она сделала глубокий вдох. – Мой умерший муж, мистер Джонатан Чайлдресс, прибыл в эту страну из Ливерпуля еще подростком. Он пошел в услужение к мистеру Филиппу Растону, который управлял процветающей пивной на Уотер-стрит, и по истечении семилетнего договора успел так сдружиться с хозяином, что остался у него в должности пивовара, со временем став партнером. Когда в 1769 году мистер Растон готовился отойти в мир иной, не оставив кровных наследников, он объявил о передаче своего дела моему мужу, и так тот стал хозяином пивной. Мой муж был известен как талантливый пивовар настолько, что, вдобавок ко всему лагеру, элю и стауту, что варил для своего заведения, которое по-прежнему носило имя Растона из уважения к благодетелю, он поставлял пиво еще восьми городским пивным. Он постепенно становился довольно богатым человеком, но тут была провозглашена независимость и…

Чайлдресс смолкла, но не только чтобы перевести дух, но и чтобы немного успокоиться. Алекс указал на чашку на столе, и она сделала крошечный глоток.

– Мой муж любил этот город и эту страну. Он считал их своим домом. Он женился на мне, рожденной здесь, в Вестпорте, Коннектикут, и ждал нашего сына и дочь с мыслью, что, как более скромная версия Ливингстонов в штате Нью-Йорк и Картеров в Вирджинии, имя Чайлдрессов будет ассоциироваться с высшим обществом Америки. И все же для Джонатана Америка всегда была продолжением Англии, которая сделала его таким и, по его мнению, сделала такой и эту страну. Когда король призвал его защищать объединение его родины с ее отдаленными колониями, он охотно отправился в бой, и когда умирал на поле боя, уверена, ни секунды не жалел о своем выборе. Хотя я не сомневаюсь, что он с грустью вспоминал о семье, от которой был оторван.

Признаюсь, что мои верноподданнические чувства что к одной, что к другой стороне никогда не носили столь выраженный характер, как у мужа. Мне хотелось мира намного больше, чем быть британской или американской подданной. Все это время я управляла делом мужа, если уместно будет так говорить, с определенной долей мастерства. Несмотря на начало британской оккупации и проблемы с работниками мужского пола, сперва не желавшими подчиняться хозяину в юбке, мне удалось увеличить количество заведений, в которые мы поставляли пиво, с восьми до двенадцати за последние семь лет.

Конечно, поток посетителей поредел, ведь многим американским патриотам пришлось покинуть город, но оставшихся, в том числе и британских оккупантов, терзала такая жажда, что я решилась приобрести здание на Бакстер-стрит и превратить его в пивоварню. Я оборудовала его новейшими чанами и перегонными кубами, чтобы удовлетворить высокий спрос и сохранить качество нашей продукции на должном уровне, и так в этом преуспела, что эль Растона стал известен как один из лучших не только в городе, но и в колонии.

– Вы имели в виду в штате, не так ли? – мягко поправил ее Алекс.

Миссис Чайлдресс грустно улыбнулась, и эта улыбка, пусть и печальная, осветила ее лицо.

– Полагаю, что так.

Алекс прочистил горло.

– На первый взгляд может показаться, что вы пережили войну с меньшими потерями, чем многие другие, – заметил он, но стоило ему заговорить, как взгляд его снова упал на обтрепанные полы когда-то хорошего траурного наряда, странно дополнявшие тревожные линии у глаз и рта. Судя по ее словам, она была далеко не бедной, скорее, состоятельной женщиной, но ее платье и лицо не соответствовали рассказанной истории.

Чайлдресс посмотрела на Алекса невидящим взглядом.

– Деньги не могут вернуть мужа и отца, – произнесла она наконец.

Алекс постарался сохранить на лице бесстрастное выражение.

– Не могут, – согласился он. – Но скажите мне, ваше дело ко мне как-то связано с собственностью вашего почившего мужа?

У Чайлдресс вырвался короткий смешок.

– Дело? Да, именно так и есть, точно. – Она вздохнула, словно не веря, что решится заговорить о своем деле вслух. – Вот только дело это почти никак не связано с моим мужем, зато напрямую связано со мной. Оказалось, что здание на Бакстер-стрит, которое я приобрела, принадлежало американскому патриоту по фамилии Ле Бо, который был на войне, когда генерал Хоу прогнал генерала Вашингтона с Манхэттена в 1777-м, хотя его имя я узнала намного позже. Опасаясь репрессий, остатки семейства Ле Бо покинули город. Они отсутствовали свыше трех лет на тот момент, когда я купила здание, и как я уже говорила, мне о них ничего не было известно. Сделку провел британский полковник по фамилии Льюистон, а документы на передачу собственности были рассмотрены и заверены военным судом. У меня не было никаких причин полагать, что это хоть в какой-то мере необычно и уж тем более незаконно.

Тем не менее, когда британцы покинули город, а американцы вошли, Континентальная армия отняла у меня мое здание, сразу же разграбив его, опустошив и уничтожив каждую бочку в цеху, вывезя все перегонное оборудование в неизвестном направлении. Само здание возвратили наследникам мистера Ле Бо, который, как и мой муж, встретил свой конец на поле боя. Я сказала «возвратили», но это не совсем точно, ведь семья мистера Ле Бо перебралась в маленькую деревушку в Пенсильвании под названием Харрисбург и не проявила ни малейшего желания вернуться в Нью-Йорк.

Я потратила все семейные сбережения на приобретение и оборудование здания, мистер Гамильтон, и теперь оказалась лишена не только своих вложений, но и средств к существованию. Даже пивную на Уотер-стрит, которую муж получил от своего благодетеля, могут у меня отнять, ведь она выступала залогом при получении займа, на который я купила собственность на Бакстер-стрит. Если мне не выплатят никакой компенсации, мы с моими детьми окажемся разорены. Мои кредиторы выкинут нас из нашего дома и, весьма вероятно, отправят меня в долговую тюрьму. В общем, – сказала она, повернувшись к Алексу с первыми следами эмоций в голосе, – я уничтожена, если вы не согласитесь помочь мне.

Пока она говорила, Алекс прокручивал в голове все те новые законы, что он изучил за последнее время. Насколько он понял, продажа дома Ле Бо миссис Чайлдресс попала в серую зону. Если бы здание отняли у них британцы, то всякая последующая продажа считалась бы недействительной. Но поскольку семья Ле Бо, судя по всему, добровольно оставила свою собственность, британцы, представлявшие собой власть на данной территории, просто распорядились ею по своему усмотрению. Однако нет сомнений, что суды Джорджа Клинтона скептически отнесутся к такой постановке вопроса, и Алекс знал, что шанс восстановить права миссис Чайлдресс на эту собственность крайне мал.

Но если суд признает сделку недействительной, тогда, по их же собственной логике, заем миссис Чайлдресс обнулится, что, по крайней мере, освободит ее от долгов. А если он сможет рассчитать стоимость украденного эля и перегонного оборудования, то сможет добыть для нее еще и немного наличных, что поможет ей удержать свой бизнес на плаву и избежать долговой тюрьмы. Но заставить Континентальную армию заплатить лоялистке за то, что можно приравнять к военным трофеям, определенно, будет непростой задачей и к тому же лишит Алекса большего количества друзей, чем он сможет на этом приобрести. Это было далеко не идеальное первое дело для начинающего адвоката.

Он посмотрел на миссис Чайлдресс, которая, в свою очередь, смотрела на него тревожным взглядом. Едва он собрался что-то сказать, как она перебила его.

– Я знаю, что в этой войне вы с моим мужем сражались на разных сторонах, – заговорила она. – Я знаю, что вы служили с самим генералом Вашингтоном, знаю, что отличились в битве под Монмутом, где погиб мой Джонатан, а также под Йорктауном. Но я также слышала, что вы неистово и красноречиво отстаиваете идею примирения и даже решаетесь оспорить законы, которые наказывают тех из нас, кто встал не на ту сторону. Я не особо разбираюсь в том, как все устроено в нашем мире, но точно знаю, что только такой человек, как вы – известный патриот и герой войны, – имеет хоть какой-то шанс убедить американский суд в том, что со мной поступили несправедливо. Честность велит мне признаться, что заплатить вам я смогу только если вы выиграете мое дело. – Еще одна робкая улыбка озарила ее лицо, позволяя увидеть в ней ту яркую, жизнерадостную женщину, которой она была, прежде чем война разбила ее жизнь на части. – Однако я могу предложить вам столько пива, сколько вы сможете выпить.

Даже отвечая, Алекс продолжал гадать, не совершает ли он огромную ошибку.

– Так уж случилось, – произнес он с теплой улыбкой, – что я весьма неплохо отношусь к пиву.

15. Сестринские узы, часть первая

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 1784 года

Тем временем через неделю или две после того, как Алекс заполучил своего первого клиента, однажды днем Элиза стояла посреди столовой, придирчиво изучая серебряные сервировочные блюда, выставленные в шкафу из орехового дерева. Сотейник на четырех ногах со сложной откидной крышкой – достаточно большой для четырех цыплят, двух гусей или индейки – занял центр полки, расположенной на уровне глаз, с обеих сторон окруженный четырехрожковыми канделябрами производства самого Пола Ревира. На полке под ним огромный овальный поднос стоял на боку, закрепленный на резной подставке из слоновой кости, для того чтобы было лучше видно причудливо выгравированную на дне картину, на которой были изображены «Угодья» во всем своем блеске и замечательной детальности, вплоть до оконных панелей и раствора между кирпичами.

С одной стороны от подноса стояло блюдо для тортов на ножке, а другая была занята супницей среднего размера, которая, будучи такой же круглой, как и блюдо, имела четыре ножки и поэтому нарушала симметричность расстановки. Была еще пара больших фарфоровых сервировочных блюд, изготовленных на знаменитой фарфоровой фабрике Боу, но Элиза скептически относилась к смешиванию серебра и фарфора, к тому же рисунок темно-бордового цвета на фарфоре был хорошо виден только в ярком солнечном свете – не самое подходящее освещение для званого ужина. Не то чтобы она планировала устроить званый ужин, конечно.

За последний месяц Алекс столько времени провел в конторе, что запланировать подобное мероприятие было весьма сложно. Им не удавалось даже поужинать вдвоем, поскольку он частенько возвращался домой слишком поздно. А она слишком много времени проводила в одиночестве, отсюда десятиминутное созерцание этого пестрого собрания фарфора и серебра. Когда они жили в «Угодьях» и Алекс отправлялся на работу или на войну, рядом с ней оставалась ее семья. Но здесь, в Нью-Йорке, она была сама по себе, а количество комбинаций расстановки блюд было ограниченным.

Элиза пребывала в уверенности, что, стоит им обзавестись собственным домом, они станут проводить больше времени вместе, но, поскольку Алекс был поглощен работой, выходило совсем наоборот. В первый раз за всю свою жизнь она страдала от одиночества. Без сестер постарше, все время поддразнивающих ее, без малышей, бегающих вокруг, без ворчащей матушки ее жизнь казалась теперь пустой. Она понимала, что Алекс так много работает ради них – ради их будущего, – но ей ужасно хотелось, чтобы он хоть иногда приходил домой пораньше. Он уже отдал первые годы их брака войне, а теперь, похоже, собирался отдать следующие работе.

Она воспрянула духом при мысли, что хоть рядом с ней и нет ее семьи, но они могли бы завести в Нью-Йорке друзей. Алекс с восторгом отнесся к идее званого ужина, припомнив проходившие в узком кругу, но от этого не менее оживленные собрания в доме Роберта Ливингстона сразу после его приезда в Соединенные Штаты, а также многочисленные приемы в «Угодьях». «Хотя твоей матери, похоже, больше по душе балы, а не званые ужины», – пошутил он.

В общем, Элиза хотела, чтобы, если (а точнее, когда) они начнут принимать гостей, дом выглядел великолепно, вот потому-то сейчас она разглядывала выставку в шкафу и раздумывала, не пойти ли на радикальные изменения, убрав все серебро и заменив его расписным фарфором. Ее родители подарили им множество разномастных предметов посуды, каждый из которых был хорош по-своему. К тому же они с Алексом со времени своего прибытия в Нью-Йорк тоже успели приобрести несколько довольно любопытных вещей, включая пресловутый сервиз королевского Дерби, который был куплен в день прощания с генералом Вашингтоном. Ни один из них не сочетался с остальными, но вместе они могли произвести впечатление коллекции, копившейся долгое время, а не скопления остатков, чем, по сути, и являлись. Это будет немного богемно и, весьма вероятно, эксцентрично, но, в конце концов, они с Алексом были молоды и не обязаны были украшать столовую, как пара помешанных на традициях стариков.

– Стоит попробовать, – произнесла она вслух, хотя в доме не было никого, кто мог бы ее услышать. На самом деле, в последнее время дом все чаще казался пустым, несмотря на бодрящее присутствие Ровены и Симона. Согласие Алекса взяться за дело миссис Чайлдресс привело к нему еще дюжину клиентов, и все бывшие лоялисты, у которых отняли их собственность. Он принял всех, но большую часть времени уделял делу Чайлдресс, поскольку считал, что именно в данном случае наиболее высока вероятность получить компенсацию для истца, тем самым создав прецедент для последующих дел. Элиза не до конца понимала все юридические тонкости дела, но, встретив как-то раз миссис Чайлдресс в конторе мужа, сразу обратила внимание на то, что та легко может расположить к себе присяжных. Утонченная, независимая, красноречивая, эта женщина была привлекательна даже в поношенном вдовьем наряде.

«Возможно, немного слишком привлекательна», – подумала про себя Элиза, но сразу же постаралась подавить вспыхнувшую ревность. Она была женой блестящего, амбициозного и харизматичного адвоката и не хотела его сдерживать. Она верила ему всем сердцем и знала, что его сердце принадлежало ей одной. У нее не было ни малейших сомнений.

Она как раз закончила убирать из шкафа в гостиной серебряные блюда и собирать по всем полочкам и шкафчикам на кухне фарфор, которым теперь был уставлен весь обеденный стол, когда в холле раздался стук дверного молотка. Ровена отправилась на рынок, а такой поход, с учетом перебоев с поставками продуктов, мог занять целый день. Саймон спрятался в каком-нибудь закутке, как делал всегда, стоило его матери выйти из дома, поэтому Элиза поспешила открыть дверь сама, предполагая, что это очередная горничная очередной леди, пожелавшей оставить свою визитную карточку, чтобы договориться о встрече. Может быть, жены одного из бывших сослуживцев Алекса или приятельницы родителей.

Не было причин страдать от одиночества, когда можно было просто ответить на одно из этих приглашений и заполнить свои дни поиском новых знакомых и друзей, что Элиза и решила сделать, начиная со следующего дня.

Она распахнула дверь и, как и предполагала, увидела на крыльце женщину. Элиза сразу же обратила внимание на роскошную меховую шляпку и палантин, защищавшие их хозяйку от январского мороза. Но лицо ее было повернуто на юго-восток, к океану, поэтому Элиза не могла увидеть, кто перед ней. «Одна из тех женщин, которые не отправляют с визитками горничных», – мелькнула у нее мысль.

Но она и представить не могла, чье лицо увидит, когда гостья повернулась к открытой двери.

– Пегги! – Элиза, ни на мгновение не замешкавшись, кинулась обнимать сестру. – О, дорогая моя, ты и представить себе не можешь, как здорово видеть тебя здесь!

– Элиза! – Пегги ответила на объятия сестры с не меньшим энтузиазмом. – Как ты, милая?

– Хорошо, особенно теперь, когда ты здесь! – Элизу переполняла радость при виде так внезапно появившейся сестры. Она пригласила Пегги в дом и закрыла дверь, прячась от холодного ветра. – Так здорово иметь компанию после нескольких недель, проведенных в этом доме в одиночестве.

– Что? Недель? Где Алекс? – спросила Пегги, хмуро глядя из-под полей своей потрясающей шляпки с пышным страусиным плюмажем.

– О, знаешь… Поиск клиентов и попытки разобраться во всех этих новых постановлениях губернатора Клинтона отнимают у Алекса кучу времени. – Перед ее мысленным взором тут же встало хорошенькое личико миссис Чайлдресс в обрамлении светлых кудряшек, но Элиза тут же прогнала его. – Таковы особенности создания адвокатской конторы в городе и штате, ежедневно меняющем свои законы. Муж работает практически день и ночь.

Пегги уставилась в глубину дома, словно силясь разглядеть там Алекса.

– Но ты, само собой, можешь время от времени заглянуть к нему на чашечку кофе, чтобы убедиться, что он о тебе не забыл?

Элиза проследила за взглядом Пегги.

– О, так ты решила, что контора Алекса расположена в этом доме? Дорогая моя, ты никогда прежде не бывала в городских домах? Только богатейшие из богачей могут позволить себе настолько просторное жилище. Здесь все комнаты расположены друг над другом, как клетки в голубятне: кухня в подвале, спальни на верхнем этаже, а все гостиные и столовая – между ними. У него есть здесь кабинет, но он не подходит для приема клиентов, ведь им придется для этого проходить через парадную гостиную.

– Ты хочешь сказать, что это… весь… дом? – Пегги, похоже, решила, что Элиза ее разыгрывает.

– Пегги! По нью-йоркским меркам этот дом считается очень неплохим! Он не велик, но у нас три этажа. А когда наступит лето, позади дома будет прелестный садик. Все-таки не каждой из нас удается выйти за Ренсселера. Кстати, а где Стефан? И прости мою прямоту, но что вы здесь делаете?

Пегги выглядела одновременно смущенной и гордой, словно ей удалось одержать какую-то тайную победу.

– Разве ты не получила мое письмо? Я писала около двух недель назад, чтобы предупредить о нашем приезде. – Продолжая говорить, она расстегнула пальто и рассеянно протянула его лакею, который так и не появился. Элиза приняла его сама, убрав в небольшой гардероб, которым они обзавелись недавно, и пригласила сестру в гостиную. Она взяла и потрясающую шляпку Пегги, попутно подивившись ее размерам.

А затем покачала головой.

– Я знаю, что Нью-Йорк известен как космополитический город и что мы живем всего лишь в квартале от мэрии, но, боюсь, он еще не совсем обжит. Британцы оставили его в таком ужасном состоянии, что представить сложно, и он сейчас в самом начале процесса восстановления.

Пегги выслушала все это, смущенно нахмурившись.

– Я так понимаю, этим ты хочешь сказать, что мое письмо не дошло, – сказала она, когда Элиза закончила.

Та рассмеялась.

– Последние три недели письма нам приносили только курьеры. – Она указала на софу, на которую Пегги не обратила внимания, вместо этого быстро оглядев комнату, чем заставила Элизу остро ощутить, насколько она мала, особенно по сравнению с огромными гостиными в «Угодьях» или в особняке ван Ренсселеров. – Но у города есть свои плюсы.

– Например, тот отличный фарфор, что я вижу, – заметила Пегги, переходя из гостиной в столовую. – Вот эта вещица просто прелестна, – сказала она, поднимая соусник с носиком, украшенный гроздьями сирени, настолько реалистичными, что почти можно было ощутить их запах. Затем посмотрела на пустой шкаф для посуды. – Перестановка?

– Это непросто, – пожаловалась Элиза. – У нас недостаточно посуды, чтобы расставить ее так, как это обычно делала мама, но я все же хочу, чтобы она смотрелась достойно.

– Что ж, думаю, она прекрасно будет смотреться на столе. Тебе стоить тут ее и оставить.

– На столе? Но как же нам тогда есть?

– Из нее, само собой.

Элиза покачала головой.

– Я знаю, что условности тебе чужды, сестрица, но это немного… чересчур даже для тебя.

– А ты хоть и умна, сестрица, но совсем не понимаешь, что я имею в виду. Оставь их на столе, потому что мы устраиваем званый ужин! – воскликнула Пегги.

– Званый уж… ты хочешь сказать, сегодня?

– Почему бы нет? У нас со Стефаном нет других планов. Мы остановились у Элен и Джона Резерфордов. Ты с ними знакома? Элен – дочь Льюиса Морриса из Морриссании, к северу от Манхэттена. По-моему, раньше им принадлежал Нью-Джерси или что-то в этом роде? Они продали большую его часть Резерфордам, так что, похоже, Элен снова вернула все в семью. И дядя Элен, Говернер Моррис, сейчас гостит у них. Я сказала «дядя», но он – сводный брат ее отца и к тому же не старше тридцати. Он довольно красив. Если бы я все еще была не замужем, или ты…

– Пегги! Ты меня шокируешь. – Элиза оглядела столовую, заставленную всевозможной посудой, гадая, каким чудом ее можно успеть к вечеру приготовить для приема гостей. – Но Ровена уже ушла на рынок, – неуверенно возразила она. – Она не закупит достаточно продуктов на такую большую компанию, если сейчас вообще можно купить столько всего сразу.

– Не беспокойся. Я же теперь ван Ренсселер. Стефан знал о перебоях с поставками продуктов в Нью-Йорк и привез с собой, о, я даже не знаю, очень много еды. По-моему, целую коровью тушу и поросенка, а еще цыплят, индюшек и уток, и вообще столько всего, что хватит на целую армию захватчиков. О, с моей стороны это было немного грубо. Слишком рано?

Элиза ответила на шутку сестры гримаской.

– Но как мы все это сюда доставим? Ровена, вероятно, не сможет…

– У тебя же должен быть какой-нибудь посыльный, так?

– Сын Ровены, Саймон…

– Мы отправим его с запиской. У Резерфордов полный дом слуг. Они принесут все, что нам понадобится.

– Но Алекс не будет знать о сегодняшнем ужине…

– Мальчик… Саймон?.. может его предупредить. Контора Алекса далеко отсюда?

– Она недалеко от Ганновер-сквер на Стоун-стрит.

– Как по мне, так это может оказаться и в Филадельфии, но, полагаю, это значит, что он рядом. – Когда Элиза засомневалась, Пегги схватила ее за руку. – Давай, сестренка. Ты в этом городе уже больше месяца. Судя по всему, тут легко потеряться. Давай сделаем так, чтобы этого не случилось.

Элиза еще на мгновение замешкалась. Мысль о вечеринке привела ее в небывалое возбуждение, но планировать ее, не посоветовавшись с Алексом, весьма походило на предательство. Что, если добравшись до дома, он будет слишком измотанным, чтобы получить от нее удовольствие? Но она знала, что он, должно быть, так же, как и она, устал от рутинных будней, и этот сюрприз невероятно его обрадует. И кто знает, какими знакомствами или клиентами ему удастся обзавестись?

На этой мысли она с энтузиазмом кивнула. Затем позвонила в колокольчик, и спустя какое-то (довольно продолжительное) время на лестнице раздались шаги Саймона. И вот появился сам белобрысый паренек, не достигший еще десятилетнего возраста, одетый в мятую курточку из голубого вельвета, небрежно накинутую поверх рубашки из более грубого домотканого полотна. В последнее время Ровена пыталась подготовить его к возможной службе лакеем, но Элиза считала, что эта работа мальчику вовсе не подходит. Он был здоровым, бодрым ребенком, большую часть времени старался проводить вне дома и прекрасно обращался с животными. Ему подошла бы, по крайней мере, служба на конюшне, но Алекс утверждал, что он из тех мальчишек, что сбегают из дома в шестнадцать, как современный Даниель Бун.[11] По его рукам было понятно, что он только что возился со своим «набором» – коробкой с пестрой мешаниной кусочков кожи и металла, которые он использовал для починки сбруи в конюшне неподалеку.

– Да, мисс Элиза… то есть, я хотел сказать, миссис Гамильтон.

Пока Пегги писала записку Стефану, перечисляя в ней все, что им может понадобиться, Элиза объясняла мальчику, что он должен сделать. Затем, пока Пегги объясняла Саймону, где живут Резерфорды, она написала собственное послание Алексу.

Дорогой муж!

Нам преподнесли потрясающий сюрприз! Пегги с мистером ван Ренсселером прибыли в город, очевидно, опередив письмо, в котором извещали нас о своем приезде. Они остановились неподалеку, в доме мистера и миссис Резерфорд, и я пригласила их на ужин сегодня (это, как ты, вероятно, догадался, значит, что Пегги пригласила себя сама, а я просто не смогла отговорить ее от этой затеи). С ними придет гость дома Резерфордов, мистер Говернер Моррис, который, как я поняла, работал с генералом Вашингтоном, так что вечер должен получиться весьма интересным! Стефан взял большой запас провизии, и Пегги говорит, что с ней приехала ее новая горничная, которая может прислуживать за столом, чтобы бедная Ровена не сбилась с ног.

Наш первый званый ужин! В самом Нью-Йорке! Я искренне надеюсь, что тебе сегодня удастся уйти из конторы пораньше! Дом нельзя назвать домом по-настоящему, пока ты не пригласил в него гостей!

С любовью,

Элиза.

Саймона взволновала возможность отправиться с поручением за пределы дома, а не, как обычно, за пределы кухни, поэтому он торопливо натянул пальто и кинулся прочь.

Элиза с Пегги остаток дня провели в теплой компании чайничка с мятным чаем.

– Ну как ты, в самом деле? – спросила Пегги. – Мы скучали по тебе.

Элиза поперхнулась подавленным всхлипом и попыталась выдать его за смешок.

– Ты что, Элиза! Неужели все так плохо?

Элиза покачала головой.

– Нет, нет. Я тоже ужасно скучала по вам, в этом все и дело – кажется, что мы теперь так далеко друг от друга. Я так хотела жить отдельно, но теперь, когда мы сами по себе, я скучаю по семье.

Пегги сочувственно кивнула.

– Но мы со Стефаном будем частенько приезжать в город, и мы сможем видеться чаще, чем тебе бы хотелось, – заметила она с проказливой улыбкой. Но она так и не выпустила руки сестры из своих, словно пытаясь заверить ту, что, даже если ей сейчас одиноко в Нью-Йорке, она не одинока в этом мире.

– Как тебе жизнь в особняке Ренсселервик? – спросила Элиза у Пегги, которая прожила там уже больше полугода.

По словам Пегги, дом был вполовину меньше, чем «Угодья», но, по меркам Скайлеров, в нем практически никого не было. Отец Стефана, Стефан II, умер в возрасте двадцати семи, когда Стефан был еще мальчишкой, оставив, помимо старшего сына, еще двоих детей: Филипппа на два года младше и Элизабет. Имена детей натолкнули Элизу на мысль, что во всем северном округе штата Нью-Йорк не наберется больше полудюжины имен: Джон, Стефан, Филиппп, Кэтрин (имя матери Стефана, как и их собственной), Элизабет, Маргарет и по паре Корнелиусов с Гертрудами для разнообразия.

Элизабет ван Ренсселер была на десять лет младше Пегги, «живая, веселая девчонка», хотя «и вполовину не такая умная, как моя Элиза», но особенно Пегги скучала по смеху и крикам играющих малышей. При этих словах Элизе пришлось смахнуть непрошеные слезы. Она тоже скучала по голосам детей, по их играм и проделкам.

Миссис Стефан ван Ренсселер II не было еще и пятидесяти, но выглядела она как женщина «в два раза старше», и хотя ее мужа не стало почти два десятка лет назад, она даже дома носила только черное, а когда выходила, надевала вуаль.

– Когда я упомянула, что именно папа первым привез из Европы в Соединенные Штаты обои «Руины Рима», – со смехом рассказывала Пегги, – я думала, миссис Стефан II – она настаивает, чтобы я обращалась к ней именно так, – раздавит чайную чашку! У нее даже костяшки побелели! Тебе так повезло, Элиза! – продолжила она. – Дом, в котором живем мы с мужем, никогда не будет только нашим. Он всегда будет домом главы усадьбы, и пока жива миссис Стефан – а она слишком упряма, чтобы умереть раньше девяноста, – она всегда будет в нем хозяйкой.

Пока они болтали, Пегги взялась неторопливо расставлять серебро в посудном шкафу. К радости Элизы, сестра расставила все точно так же, как сделала это она сама, окружив сотейник канделябрами и поставив чеканный поднос между блюдом для торта и супницей.

– Такие милые вещицы, и так здорово, когда они имеют какое-то значение именно для тебя, а не для череды тех, кого давно уже нет в этом мире!

Элиза покраснела и ничего не ответила, радуясь, что ей не хватило времени заменить все серебро фарфором, как она планировала.

Спустя примерно полчаса после ухода Саймона вернулась Ровена. Лицо экономки посерело, когда она услышала о планах на ужин, но затем она взяла себя в руки и пробормотала: «Предоставьте это мне, миссис Гамильтон», прежде чем скрыться на кухне.

Около часа спустя появилась крепко сбитая женщина, одетая в коричневое платье унылейшего вида. Невероятно, но звали ее Виолетта. Она была новой горничной Пегги, служившей в доме еще во времена юности Стефана, и при этом выглядела так, словно привыкла скорее стричь овец, чем заниматься дамским платьем. («Но ты не представляешь, во что она может превратить обычный парик всего лишь с гребнем и смальцем в руках! – восторженно рассказывала Пегги. – Ее творения – это, определенно, искусство!») Виолетта привела с собой двух лакеев от Резерфордов, и после недолгого обсуждения с Элизой («Я справлюсь с тем, что есть, миссис Гамильтон»), начала распоряжаться парнями, двигающими мебель, как заправский генерал, расставляющий деревянных солдат на раскрашенной карте, отправив Элизу с Пегги на второй этаж.

Лишь когда они взобрались на второй этаж и Элиза поймала в зеркале свое отражение в одном из платьев двухлетней давности, которые она обычно носила дома, она поняла, что придется еще придумать, что ей надеть. Пегги, само собой, выглядела исключительно. Невозможно было сказать, что она недавно провела три дня в дороге. На ней было платье цвета весенней зелени с нежной бледно-желтой вышивкой и крошечными, но заметными розовыми и голубыми цветами. Она была без парика, но в случае с Пегги это было неважно. Ее локоны цвета воронова крыла, казалось, стали еще более блестящими, а уложенные короной косы, призванные, видимо, олицетворять практичность и удобство в путешествии, придавали ей царственность античной статуи.

Элиза, напротив, впервые в жизни оказалась без помощи горничной и вот уже почти месяц укладывала свои волосы самостоятельно. Она просто скручивала их в простейший пучок, оставляя пару локонов обрамлять лицо. Алекс, никогда не чуравшийся вычурности и роскоши на публике, заявил, что такой она ему нравится намного больше, и ласково звал ее своей «милой селяночкой». Но она понимала, что домашний вид не годится для того, чтобы принимать таких гостей, как Резерфорды и Моррисы, которые, хоть и не были столь же состоятельными, как Скайлеры или ван Ренсселеры, тем не менее представляли сливки местного общества.

Но не успела она придумать выход из сложившегося тревожного положения, как Пегги усадила ее на простой плетеный табурет, который служил Элизе пуфом перед туалетным столиком. Она схватила щетку и гребень с по-спартански пустого столика, вытащила шпильки, на которых держалась прическа Элизы, и встретилась взглядом с отражением сестры в зеркале перед ними.

– Ты представить себе не можешь, как долго я ждала возможности сделать это.

Элиза заметно побледнела.

– Ты ни разу в жизни не укладывала свои волосы сама!

– Глупышка, я и не собираюсь делать это сама, – заявила Пегги, когда в комнату вошла Виолетта со щипцами для завивки и пудрой.

16. Ужин подан

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 1784 года

Чуть более часа спустя Элиза с трудом смогла узнать себя. Виолетта сделала из ее гривы высокий начес, который водопадом локонов спускался на плечи и подчеркивал изящные линии хрупкой шеи. Лицо обрамляли все те же прядки, что и раньше, но они каким-то образом выглядели длиннее и элегантнее, к тому же все это было обильно припудрено, отчего казалось, будто волосы усыпаны алмазной крошкой.

Лицо и декольте Элизы тоже изрядно напудрили, и теперь ее кожа почти сливалась с серебряным платьем, которое Пегги выбрала для нее. Сначала Элиза возражала, заявляя, что серебряный шелк с бронзовым кантом для нее слишком. Но стоило ей посмотреть в зеркало, она поняла, что глаз у Пегги наметан и что в «милой селяночке» Алекса есть изысканность и очарование, о которых она прежде и не подозревала. Теперь она не знала, радоваться ей или пугаться.

Виолетта, однако, казалась не столь озадаченной.

– Боже мой! – выдохнула она, вернувшись в комнату после проверки ситуации внизу. – Вы неплохо почистили перышки. – Затем, осознав, что была недостаточно почтительна, она быстро вернулась к прежней, профессиональной манере поведения. – Прибыл мистер ван Ренсселер, и с ним мистер, и миссис Резерфорд, и мистер Говернер Моррис. Я взяла на себя смелось поручить Саймону обязанности лакея. Он подает гостям аперитив.

– Аперитив? – Элиза знала, что ничего достаточно изысканного, чтобы сойти за аперитив, в их с Алексом доме не было. В действительности они располагали всего лишь несколькими бочонками забористого, но далекого от изысканности эля миссис Чайлдресс. Она повернулась к Пегги. – Твои очередные проделки?

Пегги кивнула.

– Один из арендаторов Стефана ставит замечательное медовое вино. Сладкое и на удивление мягкое. Однако весьма коварное – пей не спеша.

Элиза рассмеялась и повернулась к Виолетте.

– Спасибо, Виолетта. Пожалуйста, передайте гостям, что я уже спускаюсь. От мистера Гамильтона что-нибудь есть?

Виолетта покачала головой.

– Саймон сказал, клерк из соседней конторы пустил его в приемную мистера Гамильтона, и он оставил там записку. Но самого мистера Гамильтона он там не застал.

Образ пивной Растона возник перед глазами Элизы, а над ней ряд окон на третьем этаже, на которые Алекс как-то раз указал как на апартаменты миссис Чайлдресс. Когда Элиза спросила у него, откуда он это знает, он сказал, что ему частенько приходится забегать к ней, чтобы подписать те или иные документы.

– Квартира у нее очаровательная, по размерам почти как сельский особняк, и миссис Чайлдресс – весьма гостеприимная хозяйка.

Элиза отогнала мысль о лице и доме миссис Чайлдресс, и о ее лице в этом доме, и о лице Алекса…

Она покачала головой, разгоняя непослушные мысли.

– Что ж, думаю, к этому времени он уже закончил со своими делами и вернулся в контору, а оттуда до дома совсем недалеко. Я уверена, он скоро будет.

Но внутри у нее такой уверенности не было. Что, если его задержали в доме потенциального клиента? Если Элиза что и знала о богачах, которых Алексу приходилось улещивать ради дела, так это то, что они наслаждаются самим звуком своего голоса, а Алекс не в том положении, чтобы прерывать их словоизлияния. Его могут держать в плену бог знает сколько времени. Ей хотелось, чтобы муж понял, что жизнь зачастую – это не только работа. Она пыталась не сердиться на него, потому что понимала: он делает все возможное, чтобы наладить свою практику и тем самым обеспечить их будущее.

Но какой толк в обеспеченном будущем, если нет времени насладиться настоящим?

– Идем, сестрица, – сказала Пегги, положив свою руку на Элизину и утешающе похлопав по ней. – Ты же видела, как мама справлялась с целым домом гостей в отсутствие папы, без следа волнения. И, насколько я помню, ты безупречно организовала прощальную вечеринку для Алекса и папы несколько лет назад.

Они отправили Виолетту вперед – в конце концов, никто бы не захотел, чтобы горничная возвышалась над ними на ступенях, – а затем направились к лестнице. Пегги шла впереди. У двери, ведущей в гостиную, она замерла, перекрыв Элизе путь и спрятав ее из виду.

– Господа и дама, – воскликнула она тоном завзятого конферансье, – представляю вам миссис Александр Гамильтон, хозяйку этого чудного дома!

Пегги демонстративно отступила в сторону, и Элизе пришлось войти в комнату, как принцессе в зал суда. Стефан и еще два джентльмена поднялись, а дама, должно быть, Элен, поудобнее устроилась в самом уютном кресле гостиной, огромном, с высокой спинкой и темно-синей обивкой, которое слегка поглотило ее. Несмотря на то что она сидела, было очевидно, что рост ее вряд ли больше пяти футов – и это подтвердилось, стоило ей подняться на ноги, сияя широкой, радостной улыбкой.

– О, моя дорогая миссис Гамильтон! Пегги говорила, что вы прелестны, но она не отдавала вам должного! – Она пересекла комнату и сжала руку Элизы в своих руках, лучезарно ей улыбаясь. Элиза была полностью очарована. Несмотря на то что Элен была на несколько лет моложе нее, она излучала невероятную – завидную – уверенность и каким-то образом заставила Элизу расслабиться, словно она сама была хозяйкой дома.

– Рада встрече, миссис Резерфорд. Я должна поблагодарить вас за ваше щедрое гостеприимство в отношении моей сестры и зятя, а также за то, что оказали мне честь, согласившись прийти ко мне на ужин без предварительной договоренности.

– Мы теперь, похоже, многое делаем без предварительной договоренности. Нью-Йорк еще не пришел в себя после недавних мучений.

– Несомненно, порядок скоро будет восстановлен.

– Не сомневаюсь. Но мне кажется, что мы успеем завести немало новых традиций. – С этими словами Элен отступила. – Пожалуйста, позвольте представить вам моего мужа, мистера Джона Резерфорда, и моего дядю, мистера Говернера Морриса.

Элиза сначала пожала руку Джону, а затем и Говернеру. Джон показался ей добродушным парнем, которого лишь заметная ямочка на подбородке спасала от простоватости. Как и говорила Пегги, Говернер, в отличие от него, был довольно молод, не более чем на пару лет старше нее, и являлся обладателем пронзительного взгляда и выдающегося носа. Его густые темные волосы были зачесаны назад и собраны в короткий хвостик, лишь придававший ему щегольства. Элиза сочла его абсолютно очаровательным, а его присутствие лишь подчеркнуло отсутствие Алекса, на которое ее сердце отзывалось глухой болью.

– Го-о-вер-не-ер, – медленно, по слогам произнесла она его имя. – Французские корни?

Говернер обезоруживающе улыбнулся.

– Да, со стороны матери. Когда-то это имя произносилось как «Гу-ве-нор», но мы, американцы, закрутили его по-своему.

– Очаровательно. Само собой, фамилия Моррисов тоже производит впечатление повсюду. Мы с мужем обручились в Морристауне, Нью-Джерси, который, как я полагаю, был назван в честь вашего… деда, не так ли? – спросила она.

– Льюиса Морриса, да. Не путать с отцом Элен, моим старшим братом, которого тоже зовут Льюис.

– Простите мне мои слова, но вы больше похожи на брата миссис Резерфорд, чем на дядю, – сказала Элиза с улыбкой.

Он добродушно усмехнулся в ответ, и стало понятно, что этот гость полностью покорен живостью хозяйки дома.

– Первая жена моего отца умерла, и лишь спустя довольно продолжительное время он женился на моей матери и снова завел детей. Отец Элен, мой сводный брат, на двадцать шесть лет старше меня.

– Ах, все понятно. Мне также следует поблагодарить вас от лица солдат Континентальной армии. Муж говорил, что благодаря вашим реформам условия службы наших ребят значительно улучшились.

Говернер скромно улыбнулся.

– Мы все внесли свой вклад. Я слышал, что ваши благотворительные сборы одели больше солдат, чем все портные и галантерейщики Нью-Йорка и Нью-Джерси вместе взятые, так что позвольте мне, в свою очередь, поблагодарить вас, – сказал он с поклоном.

– О, Стефан, – продолжила Элиза, повернувшись к зятю, – позвольте мне поблагодарить вас за то, что привезли Пегги в город. Так приятно видеть родное лицо в этом потрясающем, но пока чужом мне городе.

В девятнадцать Стефан стал больше походить на мужчину. Тело его утратило юношескую худосочность и окрепло, а бакенбарды на щеках и щетина на подбородке хоть и не походили на настоящую бороду, но делали лицо более зрелым.

– Я? Привез куда-то Пегги? – Он хмыкнул. – Уверяю вас, я всего лишь следовал за вашей великолепной сестрой и старался сделать путешествие комфортным, насколько это возможно.

Сколько бы ему ни исполнилось, Стефан, как обычно, изъяснялся в излюбленной манере пожилого мэтра. Возможно, на него оказывала влияние мысль, что он станет во главе рода, как только достигнет зрелого возраста. Сейчас это казалось милым, но Элизе стало интересно, будет ли это таковым, когда ему стукнет сорок.

– Мне сказали, что вас следует благодарить и за наш аперитив, – продолжила Элиза.

– Позвольте мне, – сказал Стефан, потянувшись за графином с золотистой жидкостью, стоящим на буфете. Но не успел он взять графин, как маленькая фигурка метнулась из тени и схватила его первой. Саймон снова был в голубой бархатной курточке лакея, но теперь в дополнение к ней на нем появились еще и бриджи.

– Аперитив, мисс Элиза? – спросил он голосом скорее громким, нежели официальным.

– Ты должен называть свою госпожу «миссис Гамильтон», – раздался голос Виолетты из столовой, где она накрывала стол к ужину.

– Аперитив, миссис Гамильтон? – прогудел Саймон, успев налить медового вина от Стефана в бокал.

Элиза взяла бокал и отослала мальчика на место, надеясь, что никто не заметит, насколько их так называемый лакей юн и неопытен.

Следующие два часа пролетели за приятной беседой, хотя Элиза едва следила за ней. Пока семь часов вечера сменялись восемью, а восемь уступали место девяти, она не сводила взгляд с часов на каминной полке, гадая, когда же Алекс придет домой, и получил ли он записку, доставленную Саймоном, и не застрял ли в одном из богатых поместий на севере, не имея возможности безопасно добраться домой по темноте, или, напротив, не отправился ли он домой и не потерял ли дорогу, а может, свалился в ров и поранился, или на него напали бандиты, вернувшиеся на Манхэттен следом за благонадежными жителями.

Она старалась отогнать эти ужасные мысли, напоминая себе, что Алекс не возвращался домой раньше десяти с тех пор, как взялся за дело Чайлдресс, а чаще всего приходил уже значительно позже того времени, когда жена засыпала, а ведь она частенько засиживалась за полночь с вышивкой или книгой. Может быть, он и задерживался, но не было причин воображать себе его ужасную кончину.

Но что, если он просто не получил записку? Возможно, он прямо сейчас сидит у себя в конторе, корпя над старыми сводами законов в поисках прецедентов, на которые он мог бы сослаться в деле Чайлдресс, в то время как первая реальная возможность влиться в высшее общество Нью-Йорка проходит мимо него. Может быть, стоит послать Саймона снова?

Пока все эти мысли крутились у нее в голове, мужчины обсуждали сравнительные выгоды и недостатки землевладения в верхнем и нижнем Нью-Йорке и в Нью-Джерси, урожаи зерновых, надои и качество коровьего молока, размер и форму куриных яиц, а также брать ли с арендаторов высокую плату, заставляя утаивать часть урожая, или быть снисходительными, завоевывая уважение и преданность, но недополучая денег. Элиза никогда не обращала особого внимания, когда генерал Скайлер начинал рассуждать о землевладении, а теперь и вовсе не могла сосредоточиться, но беседа Пегги с Элен казалась ей не менее странной.

Они делились трудностями и тонкостями управления огромным поместьем – слуги, сестры и братья, родственники, сколько приемов нужно устраивать в месяц, как часто менять фарфор, обивку мебели и обои. Все эти вопросы были ужасно далеки от Элизы, и, что немаловажно, она не имела ни малейшего желания к ним приближаться. Возможно, ее жизнь могла бы показаться однообразной, по сравнению с жизнями Пегги и Элен, но прямо сейчас она хотела лишь видеть Алекса каждый день, пока над миром светит солнце. Делить с ним чашку утреннего кофе и ужинать вместе по вечерам, разговаривать с ним о чем-нибудь более интересном, нежели «Будешь ли ты дома к ужину сегодня?» и «Как прошел твой день?» И если такова самостоятельная жизнь, то кому она нужна.

Если Алекс собирается с головой уйти в работу и не планирует выделять время на что-то еще, значит, ей нужно найти себе не менее важное занятие, решила Элиза. Возможно, есть благотворительность или какое-нибудь другое дело, к которому она могла бы приложить усилия – все что угодно, лишь бы приносить пользу, а не просто красоваться в роли ангела милосердия. Она займется этим вопросом как можно скорее и больше никогда не станет тратить время на жалость к себе.

А тем временем Виолетта продолжала метаться между кухней и гостиной со все более кислым выражением лица. Сначала она ждала распоряжений от Элизы, но когда беседа растянулась на второй час, а компания не сделала ни единого движения в сторону стола, она обратила взгляд на Пегги. Та отмахнулась от нее, но к половине десятого тоже начала беспокойно поглядывать на Элизу и в один момент, прикрывшись желанием налить себе немного вина (раз уж их лакей задремал в кресле в столовой), склонилась к сестре и шепнула:

– Боюсь, что вино ударит мужчинам в голову, если мы не приступим к трапезе в самое ближайшее время.

Элиза кивнула и позвонила в колокольчик. После двух часов безделья Виолетта прилетела как на крыльях.

– Да, миссис Гамильтон?

– Виолетта, я думаю, можно подавать первое блюдо, и… – Голос Элизы стих, стоило ей кинуть взгляд на сверкающую серебряную посуду в посудном шкафу в столовой. Она внезапно поняла, что большую часть блюд придется подавать именно на этой посуде. В «Угодьях», когда они брали блюдо из посудного шкафа для сервировки праздничного стола, его всегда заменяли другим, чтобы полки не пустовали. Так же, как будет пустовать место Алекса во главе стола.

Она ощутила на себе взгляды Виолетты, Пегги и остальных четверых людей в гостиной.

– Миссис Гамильтон? – снова повторила Виолетта.

– Да, – сказала Элиза, обращаясь не к служанке, а к остальным людям в комнате. – Я подумала, не отступить ли нам немного от традиций и не подать ли первую перемену блюд в римском стиле. Прямо здесь. Алекс любил разглагольствовать о древней истории, особенно о военных кампаниях Германика во время ужина – конечно, когда успевал к ужину домой.

– Прямо… здесь? – запнулась Виолетта.

– Да! – подтвердила Элиза с напускной веселостью в голосе. – Я знаю, что это необычно, но ведь и времена сейчас необычные, разве нет? Они требуют новых традиций. Нам не стоит быть ограниченными и закостенелыми. Это просто… – Ее взгляд снова метнулся к столовой.

– Как по мне, звучит забавно! – вставила Пегги. Она сжала руку Элизы, и та поняла, что Пегги догадалась, как важно для нее, чтобы их первый званый ужин официально не начался до тех пор, пока Алекс не сможет занять свое место во главе стола.

Пегги повернулась к мужу.

– Простишь ли ты меня, дорогой, если я признаюсь, что после четырехчасовых трапез в Ренсселервике я изголодалась – не прошу прощения за каламбур – по чему-то менее формальному.

Стефан, самый молодой в их компании, был во многих смыслах самым консервативным. Через год, по достижении совершеннолетия, ему предстояло стать главой огромного клана и держать под контролем его обширные владения, поэтому он изучал традиции с таким же тщанием, с каким Алекс изучал законы. Вот и теперь он нахмурился, словно решая сложную задачу из математики или астрономии.

– Правильно ли я понимаю, что вы предлагаете нам есть… здесь? – Он обвел рукой гостиную с таким видом, словно это был амбар или палуба китобоя.

Его жена выгнула бровь, безмолвно предлагая мужу высказать возражения.

Он не стал.

– Как… как это потрясающе!

– Чудесно! – заявила Пегги, одарив Стефана такой теплой улыбкой, что тот вспыхнул.

– Вы уверены? – уточнила Элиза.

– Что? Нет? Это будет очень интересно. Почти как пикник! – восторженно отозвался он.

– Пикник? – раздался в холле голос.

Элиза вскочила и кинулась к двери, в которой мгновение спустя появился Алекс, не успевший снять пальто.

Она успела забыть, как он красив, и увидев его на пороге, усталого, но радующегося встрече с ней, почувствовала, как все раздражение и беспокойство исчезают, растопленные его кривоватой улыбкой.

– Алекс! – воскликнула она, радостно кинувшись навстречу мужу и ничуть не стесняясь гостей, которые смотрели на них с удивлением.

Муж подхватил ее на руки и поцеловал в губы прямо на глазах у гостей.

– Прости, что опоздал, – шепнул он. – Закрутился на работе.

– Ты как раз вовремя, – мягко сказала она и потянулась за вторым поцелуем.

17. Не забудь вынести мусор

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 1784 года

С прибытием хозяина компания, наконец, перебралась за стол, и из расположенной в подвале кухни хлынул нескончаемый поток вкуснейших блюд. Стефан щедро поделился привезенной провизией, а кулинарное мастерство Ровены оказалось гораздо более высокого уровня, чем догадывались Алекс с Элизой. Каждая последующая подача говядины или свинины оказывалась сочнее и нежнее предыдущей, будь она копченой, вяленой или даже сырой, с точно отмеренным количеством соли, перца и сухих трав, придававших мясу уникальный пикантный вкус. Гарниром к мясу служили овощи долгого хранения – корнеплоды вроде картофеля, брюквы и пастернака, в компании самых стойких, долежавших с осени кабачков, несколько сортов тыквы, орехи и клецки, и все это с приправой из острых трав, которые Ровена (когда ту пригласили к столу по просьбе Элен, чья кухарка «была безнадежна» с октября по май) отказалась называть, чтобы конкурирующая кухарка не нашла ее поставщика.

Медовое вино уступило место крепкому элю миссис Чайлдресс, и беседа текла свободно, как полноводная река, от легкомысленных тем (к примеру, как нью-йоркские олдермены пытались выдать напудренные парики за собственные волосы) к серьезным (теперь, когда война окончена, чай – отличный, свежий чай с тонким вкусом – наконец-то стал возвращаться в Северную Америку, и больше за завтраком не главенствовал «карибский порох», как Говернер назвал кофе, от которого, по его словам, «день начинался как с разряда электричества от одного из устройств мистера Франклина»).

Элиза с запозданием поняла, что, хоть Алекс и вернулся наконец домой, ей пока не удастся поговорить с ним приватно. Он занял свое место на одном конце стола, а она, само собой, на другом. Ей хотелось задать ему тысячу вопросов о том, как прошел его день и что нового в его конторе, но ей пришлось довольствоваться ролью одного из участников жаркой дискуссии. А с такими блестящими, разносторонними собеседниками это была не такая уж простая задача. Забавно, конечно, но именно сейчас Элиза еще сильнее начала уважать свою мать за то, как ловко она руководила сотнями подобных событий.

Разговор неизбежно свернул на политику. Алекс побывал в мэрии по делам, и там все стояло на ушах от слухов, что канцлер штата Роберт Ливингстон разрабатывает схему создания так называемого земельного банка, чтобы облегчить приток инвестиций в Нью-Йорк и дать толчок местной экономике. Канцлер Ливингстон был одним из самых уважаемых людей в штате. Он был не только потомком лордов из Ливингстон-Мэнор, но и членом «Совета пяти», который работал над черновиком Декларации независимости, а теперь служил главным судебным исполнителем штата, а также министром иностранных дел в правительстве страны. Другими словами, отклонить предложение, подписанное этим человеком, было не так-то просто. Хотя самой главной причиной противодействия этому плану – а точнее, его осуществлению – был тот факт, что никто точно не знал, что же такое земельный банк.

– Земельный банк? – осторожно переспросила Элиза. – Признаюсь честно, я не уверена, что понимаю общую идею.

– Тогда нас таких двое! – сказал Алекс.

– Правильно ли я понимаю, – вступил Стефан, – что, если бы мне пришлось отправиться к шорнику, чтобы заказать седло для своего жеребца…

– О, какие непростые проблемы, – шепнула Элен Пегги с глуповатой улыбкой на лице.

– …или луку седла для лошадки моей леди…

– Луку, – повторила Пегги. – Леди. Лошадка.

– Туше, – шепнула Элен.

– …вместо того, чтобы заплатить ему шиллингами или долларами, мне бы что, пришлось выгрести из кармана и отсыпать ему акр земли в низине? – Стефан рассмеялся. – Это кажется довольно… как бы это сказать… неудобным.

Алекс рассмеялся вслед за свояком.

– Не самой землей, конечно, а бумагой, закрепляющей передачу прав собственности на нее. По крайней мере, такова общая идея, насколько я понимаю. Хотя не могу не заметить, что это было бы весьма дорогое седло.

– Стефан выбирает лучшую сбрую, – заметила Пегги, выделяя «л» голосом. – Кожа некоторых из его седел глаже моих шелков. В украшениях он себе тоже не отказывает – тут вам и рельефные узоры, и серебряные кисточки, и тому подобное. Я клянусь, иногда он просто вылитый Дон Кихот.

Стефан покраснел.

– Насколько я знаю, снаряжение Дон Кихота не отличалось роскошью. Не он ли использовал ночной горшок вместо шлема?

– Но это нецелесообразно! – обратился Джон к Алексу, определенно не имея в виду шлем. – Не успеешь оглянуться, как всю землю разорвут на клочки не больше почтовой марки. Наша собственность будет разбросана там и тут, как колода карт, как желуди под дубом, как кленовые крылатки на ветру!

– Кленовые крылатки на ветру! – повторил Говернер. – Боже мой, каких мастеров художественного слова удалось вам собрать сегодня за столом, миссис Гамильтон.

– Знаете, так называют семена, – объяснила Элиза. – Форма семян напоминает крыло и позволяет им отлететь подальше от дерева. Весьма похоже на воздушный винт Леонардо да Винчи.

Ее охватила гордость за то, что удалось выудить эту информацию из туманных воспоминаний о школьных годах.

– Да Винчи! – воскликнул Говернер. – Воздушный винт! Что за сборище умников здесь…

– Но-но-но, – вклинился в разговор Джон, стуча по столу, – откуда возьмется земля на осуществление этих планов? Последний раз, когда я интересовался, земля штата Нью-Йорк была полностью прибрана к рукам. По большей части, вашей семьей, – не смог он удержаться от шпильки, лукаво подмигнув Стефану.

– Без сомнений, большую часть отнимут у лоялистов, – помрачнев, ответил Алекс. – Но мне совершенно ясно, что, даже оставив всех до единого сторонников короля без клочка земли, мы не соберем и половины необходимого для осуществления такого проекта. Землю, вероятнее всего, будут отрезать у крупных владений штата, – сказал он, многозначительно оглядев своих гостей, каждый из которых был связан с тем или иным таким владением.

– Они не смогут отрезать даже акр от Ренсселервика, не переступив через мой труп, – патетично заявил Стефан.

– Это было бы просто смешно, – заявила Пегги, поддразнивая мужа. – Ведь у тебя осталось бы еще девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять акров!

– Здесь важен принцип! – заявил Стефан. – Канцлер Ливингстон предложил использовать часть собственного поместья в этой сомнительной авантюре?

– Имея за душой всего каких-то пятьсот тысяч акров, – вставила Элиза с улыбкой, – он вряд ли больше вашего готов расстаться хоть с одним из них!

– Он пока ничего не предложил, – подтвердил Алекс, – но справедливости ради стоит отметить, что ему вряд ли предложат это сделать, слишком уж его планы надуманы, чтобы осуществиться в реальности. По крайней мере, я на это надеюсь, – добавил он, лишь отчасти шутливо.

– Звучит так, словно у вас самого есть какие-то идеи на этот счет, мистер Гамильтон, – вступил Говернер. – Будьте добры, просветите нас.

– Вот вы и попались, мистер Моррис, – с гордостью предупредила Элиза. – Мистер Гамильтон любит поговорить о финансах.

Алекс поднял бокал, салютуя жене.

– За бедную миссис Гамильтон, которой, боюсь, слишком часто приходилось слушать мои разглагольствования по этому предмету. Но дело в том, что нам действительно нужен банк. Но не банк штата, а национальный! Настоящий банк, с золотым и серебряным запасом в хранилищах, который сможет выпускать новые монеты и банкноты!

– Банкноты? – спросила Пегги у Элизы театральным шепотом.

– Бумажные деньги, – прошептала в ответ Элиза таким тоном, словно это было общеизвестно.

– Национальный банк подразумевает единое правительство, – с сомнением произнес Говернер.

– Которое у нас есть, – сказал Джон, впрочем, с не меньшим сомнением.

Алекс знал, что они оба тесно связаны с теми, кто стоит у руля в их штатах, и потому скептически отнесутся к тому, что он собирался сказать. Тем не менее он слишком вошел во вкус, чтобы сейчас замолчать.

– Лишь в некотором роде, – сказал он. – Но правительство, которое не способно регулировать деятельность органов, находящихся в его юрисдикции, является таковым только на бумаге.

– О чем вы опять? – воскликнула Пегги.

– Он имеет в виду, что федеральное правительство не может указывать штатам, что делать, – объяснила Элиза.

– Или собрать армию, или регулировать торговлю, или собирать налоги…

– Но послушайте, – вмешался Джон, – разве не для того мы воевали, чтобы скинуть с себя ярмо податей и налогов?

– Налогов без представительства[12], – пояснил Алекс. – В этом вся разница.

– Я, к примеру, вовсе не скучаю по необходимости платить налоги еще одному органу, – сказал Говернер.

– Никто не любит платить налоги, но мы все должны признать, как бы неприятно это ни было, что они необходимы, чтобы правительство могло делать ту работу, для которой его создали. К примеру, чтобы содержать армию и флот и тем самым защищать своих граждан, чтобы строить дороги, мосты, порты, чтобы следить за образованием и благосостоянием народа, – перечислил Алекс.

– Но не кажется ли вам, что эти вопросы лучше решать на местах? – поинтересовался Джон. – Определенно, губернатор или мэр лучше знает, что требуется его избирателям, чем правительство, расположенное за тысячи миль.

– Некоторые из проблем слишком велики, чтобы местное правительство могло решить их самостоятельно, – ответил Алекс. – И, кстати, что значит местное? Правительство штата? Города? Деревушки? Как долго сможем мы перекладывать обязательства, прежде чем придем к тому, что каждый сам за себя.

– Или сама, – вставила Элиза.

– …или сама и не может ждать поддержки от своего правительства?

– Но с чего бы нью-йоркцу помогать, к примеру, жителю Вирджинии или Джорджии? – поинтересовался Джон. – Какую выгоду он – или она, – добавил он, улыбнувшись Элизе, – извлечет из этого?

– Он сможет покупать виргинский табак или персики из Джорджии, не платя таможенной пошлины!

– Мы можем выращивать персики и в Нью-Йорке, – сказала Пегги.

– Но они будут не такими вкусными, как те, что из Джорджии, – возразил Алекс. – К тому же мы не можем выращивать хлопок, индиго и бобы, а они не могут вырастить столько же пшеницы, как мы.

– Насчет персиков это правда, – вставила Элен. – Это связано с продолжительностью лета, и с количеством дождя, и с особенностями почвы. Они на порядок лучше. Джон, нам нужно съездить в Джорджию при первой же возможности! Я хочу персик!

– Но разве вы не видите, – вступил Алекс, – что деление на государства-лоскутки, старающиеся откусить кусок у соседа, это и есть самая главная проблема Европы? И дня не проходит, чтобы один из них не объявил войну другому, эти пять не образовали альянс против тех трех, какой-нибудь богом забытый кусок Испании не провозгласил себя Нидерландами, а Италию не начали распродавать по кускам, как пирог в кондитерской.

– Да, но ведь у европейцев есть еще и проблема разных языков, – заметил Говернер. – Для них было бы практически невозможно объединиться в одну большую страну, как у нас, или хотя бы в две-три, поскольку жители разных областей не смогли бы понимать друг друга. А здесь нас всех объединяет один английский.

– Именно! – воскликнул Алекс. – Поэтому мы должны воспользоваться объединяющим нас преимуществом и построить такую страну, которая размерами и мощью сможет соперничать с царской Россией или Китаем. Но чтобы этого достичь, мы должны понять, что наши общие интересы важнее различий. Что мы можем объединиться и в то же время сохранить индивидуальность. А для этого нам нужно иметь сильное централизованное правительство, которое обеспечит руководство, необходимое при воплощении столь масштабного замысла.

Джон и Говернер рассмеялись.

– У вас потрясающий муж, миссис Гамильтон, – сказал Джон. – Или, по крайней мере, потрясающе красноречивый.

– Действительно, – согласился Говернер. – Интересно, удалось ли вам хоть раз его переспорить.

– О, поверьте, у сестер Скайлер свои скрытые таланты, – вступил Стефан. – В данном случае волноваться следует за Алекса.

Элиза прикусила язычок, но обменялась с Пегги взглядами, в которых отчетливо читалось: «Разберемся с мальчишками позже».

– Итак, расскажите же нам, – попросил Джон, обернувшись к Алексу, – как идет ваша адвокатская практика? Как вам кажется, в Нью-Йорке с этим сложнее, чем в Олбани?

– О, конечно, – ответил Алекс. – В Олбани я мог, скажу без ложной скромности, пользоваться известностью семьи жены, что приносило мне больше клиентов, чем я мог представить. Здесь же имя Скайлеров, безусловно, пользуется уважением, но немногим знакомо лично, и мне приходится привлекать клиентов собственными силами.

– Привлекать клиентов? – переспросил Стефан. – Прозвучало так, словно вы – цветок, старающийся более яркими, чем у соседей, лепестками привлечь внимание пчелы.

– Если бы мне нужно было раскрасить лицо в синий или красный, чтобы прокормить свою семью, я бы ни секунды не колебался, – слегка раздосадованно заявил Алекс. Ему не нравились намеки Стефана на то, что зарабатывать себе на жизнь – это в некотором роде плебейство. – Не всем нам суждено было родиться с метафорической серебряной ложкой во рту.

– В случае Стефана это был, скорее, серебряный половник или даже ковшик, – сказала Пегги, приобняв мужа.

– К счастью, до этого дело не дошло, – успокаивающе добавила Элиза.

Стефан задержал взгляд на лице Алекса, прежде чем сделать глоток пива.

– Все мы родились со своими преимуществами. Большинство из присутствующих с рождения обеспечены, но я уверен, каждый из нас, не задумываясь, отдал бы добрую часть своего состояния, чтобы хоть отчасти сравниться с вами в уме и образованности.

– О, ну не знаю, – протянул Джон. – Мне весьма нравится быть богатым и глупым.

Элен закатила глаза и ущипнула мужа за щеку.

– Тебе повезло, что ты такой милашка, – сухо сказала она.

– Дела идут не так ужасно, как можно предположить по словам мистера Гамильтона, – сказала Элиза. – За прошлую неделю у него появилось девять, десять… – Она взглянула на Алекса в поисках подтверждения.

– Уже больше дюжины, – поправил тот.

– Больше дюжины новых клиентов, – исправилась Элиза. – Когда их дела дойдут до суда и имя Алекса станет известным в деловых кругах, у него, без сомнения, станет намного больше заказчиков.

– У вас, похоже, весьма немаленькая нагрузка, – заметил Говернер. – Что-нибудь интересное?

– О, интересны все дела, каждое по-своему, – ответил Алекс. – И к тому же все связаны между собой. – Он быстро обрисовал детали дела миссис Чайлдресс и сложности остальных лоялистов.

– О, это досадная проблема! – быстро вставила Элен. – Я огорчаюсь, даже наталкиваясь на все эти противные статейки в газетах, но еще огорчительнее узнавать, как это отражается на реальных людях. Нельзя проявлять подобное неуважение ко вдове, и неважно, на чьей стороне сражался ее муж!

– Эта тема часто служит причиной разногласий не только между странами, но и между членами одной семьи, – согласился Говернер. – Да что там, моя собственная матушка добровольно отдала наше имение британцам, позволив использовать его и как казарму, и как склад.

Алекс, конечно, знал об этом, но предпочел не упоминать.

– Моя знаменитая тетушка! – простонала Элен. – А ведь брат ее мужа был среди тех, кто подписывал Декларацию!

– И все же теперь миссис Моррис такая же американка, как вы или я, – успокаивающе произнес Говернер.

– Американка, возможно, – согласилась Элен. – Такая же, как я? Вряд ли.

– Но так и есть. – Элиза почувствовала острую необходимость вставить свое слово. – Разве не в этом сама суть нашей страны? Здесь люди со всего света объединяются, оставляя позади свои прошлые обязательства и привязанности, чтобы образовать новую единую страну.

Алекс с обожанием посмотрел на жену, а та вспыхнула, заметив его одобрение. Она так соскучилась по нему, по его остроумию, по страстной увлеченности беседой. Часть ее хотела выпроводить гостей прямо сейчас, чтобы воспользоваться возможностью побыть с мужем наедине. Казалось, ей теперь всегда придется делить Алекса с целой толпой людей.

– Это в некотором роде идеализированная версия истории, – сказал Говернер. – Нам стоит вспомнить о том, что эту землю отняли у тех людей, которые жили здесь до нас, отняли с боем. И многие люди, которых мы зовем американцами, были привезены сюда не по доброй воле, некоторые продав себя в кабалу за долги, другие как рабы. И многие из них так и не получили гражданства, а следовательно, живут без прав, которые мы давно уже воспринимаем как должное.

– О, у нас, определенно, есть свои недостатки, – подтвердил Алекс. – Мы всего лишь люди из плоти и крови, в конце концов. Мы совершаем ошибки. Но моя жена сформулировала суть американской мечты. Наши глаза ищут рай на земле, и пусть для нас он пока недостижим, мы не должны прекращать стремиться к нему. С кабальными договорами уже покончено, и, хоть это и займет немало времени, у меня нет сомнений, что рабство как явление будет уничтожено на этих берегах.

– Да, а женщины получат возможность голосовать, – сказала Пегги. – На это остается только надеяться.

– Это случится, – заверил Алекс. – Я не знаю, отличается ли женский ум от мужского, но идея о том, что он в некотором смысле уступает мужскому, находит все меньше и меньше сторонников. К слову, будь король Георг хоть вполовину столь же одаренным дипломатом, как королева Елизавета, смею заметить, мы бы, во-первых, вряд ли устроили бы революцию, а случись это, ни за что не выиграли бы войну.

– Я, к примеру, хотела бы голосовать, – заявила Элиза, – но есть некоторые женщины – как, впрочем, и мужчины, – которых я была бы не прочь лишить права голоса. Мне кажется, должна существовать какая-то проверка. Люди должны доказать, что хотя бы в общих чертах понимают, о чем идет речь, прежде чем получат возможность заполнить бюллетень.

– О, боже упаси! – воскликнула Элен. – Я и так ужасно занята! Мне некогда разбираться в том, как устроен мир.

Элиза изо всех сил старалась не закатить глаза. А она-то решила, будто Элен из тех женщин, что разделяют ее идеи. Возможно, в этой паре не только Джон был богатым и глупым.

– Не беспокойся, дорогая, – вступил он. – Мое невежество послужит нам обоим!

– Спасибо, милый. Иногда недалекость весьма облегчает жизнь. И определенно, – добавила она, поднимая бокал, – делает ее веселее.

Алекс видел, что шутки Резерфордов расстраивают Элизу, которая терпеть не могла ограниченности во всех людях и совершенно не выносила ее в представительницах ее пола, потому что считала причиной их нахождения на вторых ролях в жизни общества. Тем не менее вечеринка была в разгаре, время близилось к полуночи, а он был на ногах с пяти утра. Алекс поймал взгляд Элизы и подмигнул ей. Она подмигнула в ответ, и тогда он поднял свой бокал и стукнул по бокалу Элен.

– Пусть теперь за нас говорит добрый эль миссис Чайлдресс, – провозгласил он и залпом опустошил бокал.

На часах было почти три утра к тому времени, как Алекс и Элиза проводили Резерфордов и ван Ренсселеров и без сил поплелись в спальню. Элиза сразу направилась к камину, чтобы подкинуть угля. Это стало частью ее ежедневных обязанностей, с тех пор как они переехали в Нью-Йорк. По какой-то причине это занятие успело ей полюбиться, и даже после того, как убрала избыток золы, добавила полено и прикрыла заслонку в трубе до щелочки, она опустилась на колени перед каминной решеткой, наблюдая за тем, как пляшет огонь по уголькам.

Алекс, собиравшийся переодеться в пижаму, не смог устоять и подошел к жене, чтобы обнять ее со спины. Она охотно облокотилась на мужа и теперь подставляла шею под его поцелуи с тихими довольными вздохами.

– Я скучала по тебе, – призналась она, по-прежнему глядя на угли.

– А я – по тебе, – ответил он. – Прости, что пришел сегодня так поздно. Я нашел еще одного клиента.

– Правда? – Элиза накрыла ладонями его руки, разместившиеся на ее талии. – Еще один лоялист, пытающийся сохранить свою собственность? Будьте осторожны, Александр Гамильтон, а иначе люди решат, что вы слишком уж справедливы и на самом деле разделяете взгляды монархистов.

Алекс тихонько хмыкнул.

– Бывший лоялист, и он утверждает, что с тех пор как «испил из кубка свободы», отрекся от прежних убеждений. И к добру или к худу, у него нет собственности, которую могли бы отнять. Именно поэтому он сейчас в долговой тюрьме, ибо давно уже лишился залога, обеспечивающего его долги.

– О, бедняга, – посочувствовала Элиза с искренней заботой. Она повернулась в объятиях Алекса и обвила руками его шею. – Но, смею спросить, если он сейчас в долговой тюрьме, как он заплатит тебе? Нам нужно оплатить счет у галантерейщика до того, как набежавшие проценты превысят основной долг.

Алекс слегка поморщился. Тот факт, что счетами теперь занимается жена, причинял ему немалые страдания.

– Дело Чайлдресс скоро будет рассматриваться в суде. Если я выиграю, а я полагаю, что так и будет, вердикт послужит опорным пунктом для всех прочих дел. Возмещение ущерба будет исчисляться тысячами фунтов, из которых я буду получать от десяти до пятидесяти процентов, в зависимости от ситуации. Мы сможем заплатить галантерейщику, мяснику, краснодеревщику и всем прочим, – сказал он.

– Галантерейщик, мясник, краснодеревщик, – повторила Элиза. – Похоже на детскую считалочку. – Она поцеловала мужа в нос. – Прости, дорогой. Я знаю, ты ненавидишь говорить о деньгах. Расскажи мне о новом клиенте.

– Хорошо. Я пытаюсь помочь ему заработать денег.

– Но ты же сказал, что он в долговой тюрьме. Как может человек зарабатывать в тюрьме?

– Дело в том, что он художник.

– Художник! – Элиза удивленно распахнула глаза. – Признаюсь честно, не ожидала, что ты назовешь эту профессию. Трудно вообразить творца, запертого в клетке.

Алекс почувствовал, как губы расползаются в усмешке.

– Ты можешь не пытаться вообразить.

Элиза нахмурилась с шутливой серьезностью.

– Прошу прощения?

– Я поручил мистеру Эрлу написать твой портрет. До того, как несчастливая судьба привела его в заключение, его работы стоили десятки фунтов. Это станет частью моего гонорара. Но… – Тут его голос стих.

Пришла очередь Элизы усмехнуться.

– Но мне придется позировать… в тюрьме.

– Ты против? Тебе не нужно делать этого, если не хочешь.

– О, звучит как настоящее приключение. И это позволит мне изредка выбираться из дома. Но не говори отцу, что ты договорился о посещении тюрьмы его дочерью, не важно, с какой стороны решетки она при этом была. Смею предположить, он снимет с тебя кожу живьем.

Алекс поцеловал ее в лоб.

– А я смею утверждать, что ты одна из самых выдающихся женщин из ныне живущих, Элизабет Скайлер Гамильтон.

– Лестью вы ничего не добьетесь, мистер Гамильтон, – кокетливо сказала Элиза.

– А как насчет лести в кровати?

Элиза притворилась, что сердится, при этом начав развязывать шнурки на платье, и довольно скоро ее супруг присоединился к этому занятию.

18. Портрет в тюрьме

Долговая тюрьма

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 1784 года

Долговая тюрьма, в которой содержался Ральф Эрл, расположилась в северной части «Полей», огромного парка в центре города, между Бродвеем и Бостонским почтовым трактом. Название ее было незамысловатым – «Долговая тюрьма». До этого она носила столь же незамысловатое и даже менее выразительное название, «Новая тюрьма», но, несмотря на все огрехи в присвоении названия, само здание представляло собой симпатичный трехэтажный каменный особняк с мансардным этажом, над которым возвышался огромный, но изящный восьмиугольный купол. В более живописном окружении это здание легко было бы принять за загородный дом мелкопоместного сквайра, но колодки и позорный столб, стоящие неподалеку от входа, затмевали всякое благоприятное впечатление, произведенное величественностью архитектуры.

– Прошу прошения, м’леди, – окликнул ее дородный мужчина с заметным ирландским акцентом, сидящий за столом в дальнем конце вестибюля, не успела Элиза войти внутрь, – но, мож’ быть, вы, ну… заблудились?

Элиза с трудом подавила желание прокричать ответ через все длинное узкое помещение, пропахшее табаком, капустой и кое-чем еще, что предпочла не идентифицировать. (Достаточно будет сказать, что это напомнило ей о поручении, которое она дала Алексу, прежде чем он улегся в кровать.) Она повыше подняла полы пальто и подол платья и решительно зашагала к смотрителю по не отличающимся чистотой каменным плитам. Возможно, она слишком поспешно согласилась на вчерашнюю просьбу Алекса – ох уж этот мужчина и его поцелуи!

Что она здесь делает? Зачем Алекс послал ее сюда? Безопасно ли это вообще?

– Мисс? – Кружка с темной жидкостью стояла на столе, покрытом недельным запасом газет – здесь было не менее двадцати листов – рядом с остатками того, что, вероятно, когда-то было сандвичем с бараниной или просто тушеным мясом.

– Добрый день, – поздоровалась Элиза. – Меня зовут Элиза Гамильтон. Я здесь, чтобы повидать мистера Ральфа Эрла.

– О! – воскликнул смотритель. – Я должен был догадаться по платью. Чудесный цвет, – добавил он, поднимаясь. – Как эт’ называется?

– Эм-м, розовый? – предположила Элиза, гадая, был ли это вопрос с подвохом. Она посмотрела на подол своего платья, выглядывающего из-под полы пальто. Несмотря на то что в вестибюле было довольно темно, остававшаяся на виду ткань была, определенно, бледно-розового цвета.

– Ну да, канеш’, розовый. Но розово-палевый, к’думаете, или, мож’ быть, коралловый? Или, простите мне эту дерзость, старый добрый цвет свиного уха? Со всем моим уважением, канеш. Оттенок свиного уха несравненно нежен, если хотите знать мое мнение. – Делясь этими странными рассуждениями, смотритель провел Элизу по коридору через внушительную, но незапертую деревянную дверь, на вид не менее четырех дюймов в толщину, с маленьким зарешеченным окошком на уровне глаз. Коридор позади них тонул во тьме.

– Мистер Эрл учит меня названиям цветов, – объяснил смотритель, ведя Элизу вверх по лестнице. – Я-то сам всегда думал, что их штук пять-шесть. Ну, там, синий, зеленый, красный и вроде того. Но их сотни. Даже тысячи. Как по мне, так лучше всего барвинок. Название т’ есть, но и цвет тож’ ничего. Немного холодноват для вашего цвета лица, если вы не против. А вот свиное ухо прям пойдет к вашему тону кожи.

– Я все же думаю, что предпочту палевый или коралловый, – вставила Элиза. – Не в обиду вам или свиньям, но я никогда не стремилась носить одежду цвета их шкуры.

– Канеш, канеш, – добродушно закивал смотритель. – Хотя у свиней отличная кожа. Очень прочная. На сапоги хороша. А еще на бурдюки, хотя м’леди пьет наверняка из хрусталя или, на худой конец, из олова. Ну, вот мы и пришли, – внезапно сказал он, вытаскивая немаленькую связку огромных железных ключей из кармана и выбирая один из них. Он вставил его в скважину железного замка, с усилием повернул и распахнул дверь.

– Вот, м’леди, – заявил он, махнув рукой в сторону открывшегося проема, в котором Элиза не увидела ничего, кроме каменной стены.

Она помедлила, но затем глубоко вздохнула. «Во что, во имя всего святого, я позволила себя втянуть?» Однако, прежде чем она пересекла порог, рука смотрителя взлетела вверх и перекрыла путь, чуть не коснувшись ее груди.

– Так, вы ведь не несете с собой оружия, да? Всяких там ножей или карманных пистолетов?

– Что? Конечно, нет!

– Ни напильников, ни рашпилей, чтобы перепилить прутья решетки?

– Не уверена, что понимаю суть вопроса.

– Никакого яда во флаконе от духов, чтобы узник мог принять легкую смерть?

– Ох, да ради бога, О’Рейли, – раздался голос из камеры. – Впусти уже бедняжку, пока она не отравила тебя.

Смотритель застенчиво улыбнулся.

– Просто выполняю свой долг, вы ж понимаете. Никто не подумает, что настоящая леди вроде вас станет нарушать закон. – Он отступил в сторону. – По правилам я должен запереть входную дверь. Я вернусь через час и выпущу вас.

– Ч-час? – с тревогой переспросила Элиза, когда смотритель легонько подтолкнул ее, помогая войти в крошечную комнату. Единственным ответом ей стал звук захлопнувшейся двери.

– Что ж, полагаю, теперь мы вдвоем.

Элиза резко обернулась. Она ожидала, что говорящий будет прямо за ее спиной, и с удивлением обнаружила, что комната намного больше, чем показалась ей сначала, и к тому же перегорожена стеной из железных прутьев. Голос принадлежал мужчине, стоящему с другой стороны решетки, в крошечном закутке, где не было ничего, кроме узкой койки, крошечного столика с четырехрожковым канделябром и мольберта. В изножье стояло небольшое ведро, которое Элиза сперва приняла за ночной горшок, но затем поняла, что на самом деле это небольшая жаровня, единственный источник тепла в комнате без окон.

О, ну и, конечно, сам мужчина.

Он был довольно высоким, моложе, чем Элиза ожидала – не старше тридцати, к тому же довольно привлекательным, с вытянутым угловатым лицом, шарма которому придавала щетина, покрывшая его впалые щеки. Одежда его на вид была дорогой, но мятой и грязной – белые шелковые бриджи с рубашкой в тон и довольно… яркий зеленовато-желтый камзол, украшенный тремя из восьми положенных золотых пуговиц. Вместо туфель на нем были носки – и судя по бесформенности его ступней, несколько пар сразу. И все же, несмотря на нелепые носки и отсутствие пуговиц, он все равно производил впечатление отчаянного сердцееда. Этого она не могла не заметить, хоть и была замужней дамой. Кстати, упомянутое замужество, а главное, любимый муж, и являлись причиной, по которой она здесь оказалась.

Криво улыбнувшись, мужчина протянул руку между прутьями решетки.

– Ральф Эрл к вашим услугам, мадам.

Элизе потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, но затем она шагнула вперед и пожала протянутую руку.

– Я так рада с вами познакомиться, мистер Эрл. Меня зовут…

– Вас могут звать лишь Элиза Гамильтон, и никак по-другому, – уверенно заявил Эрл.

Элиза нервно улыбнулась.

– Как вы догадались?

– Ваш муж весьма лестно отзывался о вашей внешности, хотя, смею заметить, не в полной мере отдал должное вашей красоте. – Он пожал плечами.

Хоть слова эти немало польстили Элизе, но ее несколько выбила из колеи агрессивная манера флирта Эрла. К счастью, вскоре художник сменил тему беседы.

– Интересно, – продолжил он с заметной заинтересованностью в голосе, – не передавал ли он чего-нибудь для меня?

– Ах да, – спохватилась она. Затем сунула руку за пазуху пальто и вытащила маленькую фляжку. – Он сказал, вы это оцените.

Эрл взял фляжку отчего-то трясущимися пальцами, снял с нее пробку и сделал долгий – да, весьма долгий – глоток. Его глаза закрылись, а из груди вырвался вздох удовлетворения. Затем он сделал еще один глоток, поменьше, и сунул фляжку под камзол.

– Здесь довольно прохладно, – объяснил он, похлопав по фляжке в нагрудном кармане. – Это помогает.

Элизе не казалось, что в комнате прохладно, но ведь она только что зашла с улицы, где дул сильный ветер, и ледяная корка вот уже три дня покрывала улицы.

– Простите, если мои слова покажутся вам грубыми, мистер Эрл, но вы совсем не такой, каким я представляла человека…

– Человека, сидящего в тюрьме? – спросил Эрл голосом, полным самоиронии. – Я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что я в салоне одной из самых светских дам Филадельфии, Парижа… или Олбани, – сказал он, подмигнув, – и, бог свидетель, я снова там буду, причем довольно скоро. Прошу, – указал художник на кресло по ту сторону решетки, где находилась Элиза. – Присаживайтесь. У меня ощущение, словно я провожу интервью.

Элиза расстегнула пальто, но, не найдя места, куда можно было бы его повесить, снимать не стала и устроилась в кресле, элегантном предмете мебели из резного дуба, обтянутом узорчатым жаккардом темного цвета, который вполне мог бы стоять в одном из упомянутых мистером Эрлом салонов. Позади него висела тяжелая парчовая штора, задрапированная таким образом, чтобы показать золотые кисти и бахрому по краям, но в то же время скрыть грубый камень стен.

Сделав очередной глоток из бутылки, художник уселся на край койки, выпрямив спину. В пальцах его возник угольный карандаш, который, как только что заметила Элиза, был весь выпачкан в саже, словно художник весь день напролет практиковался в своем ремесле. Его рука запорхала над листом бумаги, закрепленным на мольберте, который был расположен таким образом, что она могла видеть движения руки, но не видела сам набросок.

Некоторое время они провели в молчании. Элиза не решалась заговорить, чтобы не нарушить его концентрацию.

– Простите за то, что я сразу взялся за работу, – заговорил Эрл спустя какое-то время. – Обычно я сослался бы на то, как быстро меняется освещение зимним днем, но здесь, конечно, у нас весь свет от свечей. И слава небесам. Камеры с окнами, может быть, и залиты светом, но они просто до неприличия холодные. Все, что там можно делать, это медленно замерзать до смерти. Нет, здесь мы торопимся из-за того, что О’Рейли скоро вернется.

– Конечно, – согласилась Элиза. Она чувствовала себя слегка не в своей тарелке, несмотря на то что пришла сюда именно за этим.

– Могу я предложить вам в следующую пару визитов выбирать более удобную одежду? Хоть это платье и прекрасно, а вы в нем просто восхитительны, я не начну писать маслом еще по меньшей мере несколько дней. Сначала мне нужно понять, как пишется ваше лицо.

– Пишется мое лицо? – Элиза нервно засмеялась. – Боюсь, все, на что способно мое лицо, это испачкаться, если я, к примеру, зажму кисть зубами.

Элиза улыбнулась, пытаясь показать, что это была шутка.

– Видите ли, существуют такие лица, которые сразу теряют объем, стоит перенести их на холст, и превращаются в плоское изображение застывших черт. Другим, напротив, не хватает именно резкости черт, из-за чего они становятся похожи на расплывчатые пятна, на безжизненные посмертные маски. Художнику приходится искать верное сочетание контуров – вогнутостей, выпуклостей – и старой доброй светотени, которая поможет придать чертам объем, и лишь после этого переходить к краскам. Его цель – добиться равновесия между устойчивой, постоянной формой, способной сохраниться на протяжении веков, и тем дыханием жизни, которое не дает забыть о том, что на портрете живая, дышащая красота.

Элизу рисовали прежде, и углем, и красками, но по большей части Анжелика или Пегги. Однако это был совершенно новый опыт. Взгляд Эрла скользил по ее фигуре с прямотой, которую можно было бы счесть неприличной в любой другой ситуации (на самом деле, она казалась слегка неприличной даже в этой). У нее внезапно возникло ощущение, что ее лицо больше не часть ее, а замысловатая маска, надетая поверх черепа. Но в то же время она чувствовала, как эту маску затопляет жаркий румянец.

– Мне… мне нужно сохранять полнейшую неподвижность, или я могу разговаривать?

– Судя по тому, что рассказывал мне мистер Гамильтон, было бы преступлением заставлять вас хранить молчание. Он сказал, что ваша красота сравнима разве что с вашим остроумием. А с учетом того, что моим единственным собеседником на протяжении долгих восьми месяцев был мистер О’Рейли, я жажду услышать более сладкозвучные речи.

– Он, однако, весьма старателен в изучении цветов, – с улыбкой заметила Элиза. – Коралловый, палево-розовый и его любимый барвинок.

– Нужно быть воистину простодушным, чтобы придать слову «барвинок» не совсем приличный смысл.

Элиза сидела и размышляла о том, что совсем недавно она решила быть полезной, а не служить украшением, и все же сидит и позирует для портрета. Но ведь она все равно помогает, не так ли? В некотором роде обеспечивает этого человека работой? И делает то, о чем попросил ее муж?

Пару минут спустя Эрл резким движением оторвался от мольберта и развернул его к Элизе. Свет от четырех свечей падал прямо на мольберт, и все же Элизе потребовалась пара мгновений, чтобы разобраться в хитросплетениях черных линий, исчертивших желтоватый пергамент. Казалось невозможным, чтобы кто-то смог ухватить сходство так быстро, причем всего несколькими росчерками. Затем она резко вздохнула.

На листе она увидела себя. Свою фигуру – линию спины, разворот плеч, скромно сжатые колени, прикрытые юбками, складки шелкового платья и тяжелого шерстяного пальто. Это было потрясающе. Всего несколькими резкими штрихами и плавными линиями ему удалось передать рисунок кружева, украшавшего декольте. А незаметными на первый взгляд тенями он придал муаровый блеск ткани платья. Но еще более впечатляющим было то, как он смог изобразить тело под тканью. При одном взгляде на это Элиза покраснела еще отчаяннее.

Трем старшим сестрам Скайлер (Пегги, конечно, в меньшей степени) неплохо удавалось передать то, что называлось «силуэт», то есть изобразить линии складок на юбках, но, глядя на них, нельзя было представить, что эти юбки кто-то надел на себя. Они выглядели так, словно под ними был воздух или солома. А вот набросок Эрла каким-то чудом отражал и напряжение в сжатых ногах Элизы, и стеснение в груди от попыток сдержать дыхание или хотя бы не делать излишне глубоких вдохов.

Ее так захватило разглядывание мастерски изображенной фигуры, что она почти не заметила своего лица. А затем обнаружила, что смотрит прямо в свои глаза. Видит в них любопытство, и удивление, и даже тени собственных мыслей. Было похоже на то, что она краем глаза поймала собственное отражение в зеркале, до того как успела придать лицу какое-нибудь выражение. Элиза вспыхнула, подумав о себе в таком ключе, но ведь картину рисовала не она.

Она внезапно ощутила на себе взгляд и, подняв глаза, заметила, что Эрл смотрит на нее с выражением одновременно гордым и выжидающим, словно знает, что получил превосходный результат, но хочет увидеть реакцию Элизы. Он словно прикидывал, какую власть над ней ему дает его новое знание.

Но Элиза была настолько поглощена наброском, что смогла сказать лишь:

– О, мистер Эрл! Это потрясающе.

– Ха! – воскликнул Эрл, ухватил край листа, резко сдернув его с мольберта и открыв чистый лист. – Все не так. На вашем лице такое выражение, словно вы только что закрыли псалтирь, а должно быть такое, словно вы читали о кораблекрушении, о великой битве, о том, как Ромео сжимает спящую Джульетту в объятиях, считая ее погибшей. Мы начнем сначала! Но сперва…

Он сунул руку в карман пальто и вытащил переданную Алексом фляжку. Сделав большой глоток, он удовлетворенно вздохнул.

«В следующий раз, похоже, придется взять фляжку побольше», – подумала Элиза.

– Здесь становится прохладно, – заявил он, затем вытер со лба пару несколько капель пота и снова взялся за кисть.

19. Снаружи и внутри

Ганновер-сквер

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Февраль 1784 года

После месяца, проведенного Гамильтонами, образно говоря, в изоляции, общество наконец-то их заметило. Элиза ставила их новоприобретенную популярность в заслугу Пегги – «она провела в городе всего один день и уже завела больше знакомств, чем мы» – хотя, по правде сказать, Пегги была всего лишь посредником, а обществу их представила Элен Резерфорд.

Через неделю после импровизированного званого ужина в доме Гамильтонов на Уолл-стрит Резерфорды прислали ответное приглашение на «скромный обед» в их городском доме на Ганновер-сквер. Облицованный камнем особняк был вдвое шире, чем дом Гамильтонов, намного длиннее и на этаж выше, с роскошным внутренним убранством под стать его значительным размерам. Полы в холле были каменными, а не деревянными, а вот в гостиных их покрывали желтоватые сосновые доски не менее фута в ширину, окаймленные затейливой мозаикой из дуба, ореха и липы. Роспись на потолочных кессонах не уступала по замысловатости мандалам Индустана. Стенные панели эбенового дерева были темными, словно деготь, но при этом отливали естественным блеском, из-за чего Джон и Элен приняли дерзкое решение просто покрыть их лаком, вместо того чтобы покрасить в один из модных пастельных тонов – бледно-голубой, золотистый или пепельно-розовый.

Однако спартанская сдержанность панелей в гостиных с лихвой компенсировалась ярдами роскошных узорчатых обоев насыщенно-алого, темно-изумрудного или ярчайшего желтого цветов, а то и весьма неожиданного оттенка полированного серебра. Каждая комната походила на шкатулку с драгоценностями, и Элен с Джоном демонстрировали их Гамильтонам одну за другой с гордостью, которая тем не менее не превращалась в невыносимое высокомерие.

В какой-то момент Элиза шепнула Алексу:

– Не будь их вкус столь безупречен, здесь все было бы слишком.

Но Резерфорды проделали превосходную работу и знали об этом, именно поэтому Алексу с Элизой и в голову не пришло, что хозяева дома хвастаются, и они искренне восхищались красотой, которую им демонстрировали.

Обтянутые шелком стены создавали отличный фон для потрясающей мебели, приобретенной супругами, среди которой было немало работ трех великих английских мастеров: Шератона, Хепплуайта и Чиппендейла, а также замечательное собрание работ их американских коллег: Гилберта Эша, Джеймса Джиллингема и десятков других из Бостона, Чарльстона и прочих мест. Резерфорды говорили об отдельных предметах мебели так, словно это были картины, тут Джонатан Гостелоу, там Сэмюэл Макинтайр, но, само собой, у них также была и потрясающая коллекция живописи, включая работы американских портретистов Чарльза Уилсона Пила, Джона Синглтона Копли, Гилберта Стюарта, и даже, как Алекс указал Элизе, Ральфа Эрла, которые были размещены в великолепном помещении под названием «Галерея».

Серебро. Фарфор. Даже ливреи слуг были сшиты на заказ («У Джона непреодолимая страсть к солнечно-желтому», – призналась Элен Алексу). Все было слишком прекрасно. Этот особняк был всем, чего он хотел от дома, и даже больше.

Ведь ему хотелось не только такой же особняк, но и таких же гостей. Несмотря на слова Элен о «скромном обеде», Резерфорды, судя по всему, пригласили представителей всех влиятельных семейств Нью-Йорка и его окрестностей, включая Моррисов (пришел Говернер с парой общих с Эленой кузенов), Уильяма Баярда с невестой, Элизабет Корнелл, Линдли Мюррея, адвоката, как и Алекс, но помимо этого еще и начинающего писателя. Его матерью, Мэри, восхищалась вся Континентальная армия за то, что она пригласила генерала Уильяма Хоу «на чай» в Инкленберг, поместье семьи Мюррей к северу от города, и так успешно и долго развлекала гостей, что Джордж Вашингтон со своими солдатами смог уйти от идущей по его следам британской армии. («Мама в этом не признается, – шутил Мюррей, – но я больше чем уверен, что она добавила генералу Хоу опия в чай».) Были здесь и Пьер ван Кортланд-младший, и его брат Филипп, первый – еще один начинающий адвокат, а второй – будущий наследник северной части поместья ван Кортландов и восточной части Моррисании, с чем в штате Нью-Йорк могли соперничать только владения Ливингстонов и ван Ренсселеров.

Аарон и Теодозия Берр, когда-то жившие неподалеку от Гамильтонов в Олбани, а теперь ставшие их соседями в Нью-Йорке, тоже были здесь, как и Джеймс и Джейн Бикман, которые оказались братом и сестрой, а не супругами. Бикманы выросли в особняке под названием Маунт Плезант, в пяти милях вверх по течению Ист-Ривер, как раз напротив южной оконечности острова Блэкуэлл. Маунт Плезант был известен своей оранжереей – считавшейся первой в Новом Свете, – в которой Мюрреи выращивали экзотические фрукты под названием апельсины. Алекс любил их, когда, еще ребенком, жил на Карибах, но Элиза их не пробовала, и Джейн пообещала привезти ей несколько штук, когда они встретятся в следующий раз. Маунт Плезант также был известен (скорее, печально известен) тем, какую роль играл во время оккупации: генерал Хоу разместил в особняке свой штаб (предположительно, после того как оправился от опиумного чая миссис Мюррей); именно там лихой майор Джон Андре, который так впечатлил Элизу в тот вечер в «Угодьях», когда она познакомилась с Алексом, останавливался, прежде чем отправиться на тайную встречу с предателем Бенедиктом Арнольдом, связь с которым в итоге стоила ему жизни.

Были здесь и Шермионы, Лоуренсы, Райнлендеры и Уоттсы, а также Абрахам де Пейстер, чей предок-тезка пожертвовал городу землю, на которой теперь стояла мэрия (и дом Гамильтонов, кстати), и, само собой, несколько неизбежных ван Ренсселеров и Ливингстонов, которые все были связаны родственными связями друг с другом, как, впрочем, и все остальные, сидящие за двадцатипятифутовым столом Резерфордов, установленным в галерее. Здесь был даже Петер Стёйвесант, прапраправнук последнего генерал-губернатора голландских владений, известных как Новые Нидерланды, которому было не меньше восьмидесяти лет. Как и его тезка, он произносил свое имя через «е», говорил по-английски с голландским акцентом и, самое странное, тоже ходил с деревянной ногой из полированного ореха, от стука которой трясся фарфор в буфетах, когда он проходил через изысканные гостиные Резерфордов. И хотя он всегда вел себя с безупречной вежливостью, все равно складывалось впечатление, что он считает всех присутствующих рангом ниже себя. («Если бы кровь присутствующих была хоть немного голубее, – шепнула Элиза Алексу во время их головокружительной экскурсии, – мы могли бы использовать ее вместо краски для мундиров Континентальной армии!»)

Но из всех гостей за столом больше всего Алексу импонировали Джон и Сара Джей – хотя для Алекса она так и осталась Сарой Ливингстон, старшей дочерью Уильяма Ливингстона, губернатора Нью-Джерси и человека, который способствовал переезду Алекса из Невиса в северные колонии. Будучи подростком, Алекс был увлечен сначала ею, а потом и ее сестрой Китти, но с тех пор прошли годы, в его сердце воцарилась Элиза, потеснив всех прочих, и теперь он считал сестер Ливингстон почти родственницами, сестрами, которых у него никогда не было. Его весьма порадовало то, что Сара сумела так удачно выйти замуж. Джеи, возможно, и не сравнились бы в родовитости с ван Ренсселерами или Скайлерами – семья Джона была из купцов-гугенотов, бежавших из Франции от преследований католиков около столетия назад, – но в Новом Свете необязательно было иметь титул, чтобы попасть в высшее общество.

Золото и серебро, полученное от торговли, блестело не меньше, чем унаследованное, и к тому же говорило о трудолюбии и предприимчивости семьи, в отличие от принадлежности к аристократии, что говорило лишь о слепой удаче. Джон был на десять лет старше Алекса и тоже имел адвокатскую практику. «Еще один, и можно будет организовать свой клуб бокса», – шутливо заметил он, в ответ на что Сара воскликнула: «Адвокаты? Бокс?» и расхохоталась. Джон учился с прославленным Бенджамином Киссамом, как и Линдли Мюррей, а также, как и Алекс с Говернером Моррисом, был выпускником Королевского колледжа. Алексу было приятно услышать от Джона, что их альма-матер, закрытая на время британской оккупации, снова планирует начать работу этой весной, но теперь будет носить имя Колумбийский колледж.

Но больше всего его привлекала в Джоне твердая уверенность старшего коллеги в необходимости срочного создания единого правительства, которое объединит все тринадцать штатов и будет руководствоваться общим сводом законов – «Конституцией, если хотите», – который будет гарантировать, что каждый гражданин, будь он жителем любой из Каролин, Нью-Хэмпшира, Вирджинии или Мэна, будет пользоваться равными правами и нести равную ответственность, как и любой другой американец.

– Местная гордость – это хорошо, – заявил Джон Джей. – У каждого штата, как и у каждой страны, есть свои особенности. Но будь мы нью-йоркцами или нью-джерсцами…

– Джерсийцами, – поправил его Джон Резерфорд.

– …будь мы нью-йоркцами или нью-джерсийцами, мы все американцы, и это навсегда. У Вирджинии есть табак, у Каролины – хлопок, у Мериленда – крабы, у Массачусетса – ужасные зимы, – в ответ на это замечание последовал взрыв смеха, – но у всех нас есть еще и американский дух, дух свободы действия и непоколебимого благочестия. Мы судим нашего соседа не по его фамилии или происхождению, а по тому, что он достиг своим умом и своими руками.

– Молю, скажите мне, – вступила Элен, – по каким критериям вы будете судить о вашей соседке? По покрою платья или по фигуре под ним?

Джон покраснел, как и еще несколько мужчин, а вот женщины за столом обменялись понимающими взглядами.

– Вы, определенно, не станете утверждать, что женщине не идет на пользу красота? – спросил Джон, когда снова смог говорить.

– Я бы сказала, что зачастую она – помеха, – ответила Элен, – и столь же спорный критерий для оценки женской состоятельности, как и фамилия у мужчины.

Ответом на эти слова стали очередной взрыв смеха, на этот раз женского, и покрасневшие лица мужчин. Затем Алекс с удивлением услышал, как заговорила Элиза.

– Я думаю, что ни одна из сидящих за этим столом не станет с вами спорить, но также уверена, что говорить такое вслух смеет только очень красивая женщина.

Эти слова стали фразой вечера и вскоре обошли все вечеринки тем таинственным путем, которым распространяются новости, всегда повторяясь в любой гостиной или столовой, куда были приглашены Гамильтоны. Для Алекса было своего рода облегчением то, что теперь очередная седовласая матрона или полупьяный торговец в костюме военного покроя, никогда не нюхавший пороха, не спрашивали его: «Вы же тот самый Александр Гамильтон, который служил с генералом Вашингтоном?», а затем не заставляли рассказывать одну за другой истории о спасителе Америки. Теперь они спрашивали его жену: «О, так вы и есть та самая Элиза Гамильтон, которая затмила Элен Моррис на ее собственной вечеринке? Я так много о вас слышала».

Элиза, уверенная в себе, но в глубине души застенчивая, обнаружила, что оказалась в центре внимания общества, а не на его задворках, и хотя не утратила своей сдержанности, но охотно приняла новую роль «светской дамы», как она сама выразилась с легкой улыбкой, словно придуманное ею определение было не совсем подобающим.

– Раньше люди говорили, что я женился на тебе ради денег и фамилии, – шутливо ворчал однажды ночью Алекс, когда они, усталые, добирались до дома после очередной затянувшейся вечеринки. – А теперь говорят, что я женился из-за твоей красоты и очарования. И я могу лишь гадать, что, по их мнению, принес я в наш союз.

Элиза не могла не поддразнить его.

– Ты хорош в том, чтобы держать дверь или зонтик, и в крайнем случае вполне можешь зашнуровать корсет. Девушка справилась бы хуже.

За эту остроту Алекс заставил ее расплачиваться всю ночь напролет.

20. Слезы вдов

Пивная Растона

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Февраль 1784 года

Какой бы насыщенной ни была их общественная жизнь, несколько дней спустя Алекс шел отнюдь не на очередную вечеринку. Он направлялся к дому своей самой главной клиентки. Пивная Растона занимала первый этаж трехэтажного здания, также как и таверна Самюэля Франсеса «Голова королевы», расположенная в паре кварталов отсюда, на углу Жемчужной и Бродвея. Второй этаж был отведен под комнаты внаем, и в некоторых из них постояльцы жили месяцами, тогда как другие сдавались на ночь. Третий этаж просторного здания занимали апартаменты миссис Чайлдресс и двух ее детей. Алекс торопливо прошел сквозь шумный трактир. Теперь подавальщицы уже узнавали его, поэтому, попросив, чтобы наверх подали пинту темного – вечер выдался холодным, и ему нужно было чем-нибудь согреть внутренности, – Алекс быстро преодолел два лестничных пролета. Лестница была довольно узкой и примыкала к главной печной трубе здания, поэтому здесь было тепло, и к тому времени, как Алекс добрался до закрытой двери в апартаменты, его щеки разрумянились. Он потянул за цепочку и услышал звонок колокольчика в глубине апартаментов.

Спустя несколько мгновений миссис Чайлдресс сама открыла дверь. Она давно уже распустила домашнюю прислугу, а в пивной и в номерах держала лишь самых необходимых работников. Номера продолжали приносить ей неплохой доход, но проценты по займу, взятому, чтобы купить здание на Бакстер-стрит, которое отняли у нее вместе с перегонным оборудованием, съедали всю ее прибыль.

– Мистер Гамильтон, – воскликнула она, и ее лицо осветила улыбка, – я не ждала вас раньше завтрашнего дня! Прошу вас, входите.

Она отступила в сторону, и Алекс прошел в просторную прихожую. Здание Чалдрессов стояло на углу улицы, и ряды окон апартаментов выходили на обе его стороны, поэтому внутри было столько света, сколько мог обеспечить ранний февральский вечер.

Миссис Чайлдресс пригласила его в гостиную, огромную комнату с тремя высокими окнами в обрамлении тяжелых штор из голубого дамаска с бронзовым отливом. Она указала ему на обтянутую велюром софу, а сама устроилась в элегантном, хоть и далеко не новом, резном деревянном кресле. Сегодня на ней был не один из ее обычных траурных нарядов, а платье цвета полуночного неба с черной лентой, которая так изящно смотрелась на рукаве, что ее вполне можно было принять за украшение.

– Простите за беспокойство, миссис Чайлдресс, – сказал Алекс. – Я не знал, что вы сегодня не принимаете посетителей.

– О, ваши визиты никогда не доставляют мне ни малейшего беспокойства, мистер Гамильтон.

Алекс не мог сказать с уверенностью, но ему показалось, что на щеках миссис Чайлдресс появился легкий румянец. Время перевалило за четыре часа, и солнце садилось, а в комнате горела всего одна лампа.

Раздался стук в дверь, которая тут же открылась, впуская подавальщицу с кувшином в одной руке и двумя стаканами – в другой.

– Темное пиво для мистера Гамильтона, – сказала она, ставя принесенное на стол. – Я взяла на себя смелость принести два стакана.

– Спасибо, Салли. Не хотите ли чего-нибудь перекусить, мистер Гамильтон? Кухарка сегодня приготовила йоркширский пудинг, который согреет в самую холодную погоду.

– Что ж… – Алекс собирался поужинать дома, с Элизой, но среди блюд Ровены не было йоркширского пудинга.

– Пожалуйста, принеси мистеру Гамильтону тарелку, – велела Кэролайн подавальщице. – И захвати несколько булочек.

– Да, мадам.

Служанка поспешно ушла.

– Позвольте? – Алекс указал на кувшин с пивом.

Она кивнула, глядя на него полными скрытой тоски глазами. Выглядело это так, словно единственным, что она могла предложить, было ее гостеприимство, и она отчаянно старалась проявить его.

«Полагаю, она считает меня своим последним шансом, – подумал Алекс про себя. – Что ж, очевидно, я и есть ее последний шанс».

– На самом деле, я пришел поговорить насчет слушания дела.

– Правда? – Миссис Чайлдресс сделала глоток пива так аккуратно, словно это был чай. – Есть какие-то подвижки? – Последнее слово прозвучало весьма неуверенно. Его она услышала от Алекса.

– Можно и так сказать. Был выбран судья и назначена дата начала слушаний.

– Ох. Что ж, это ведь хорошие новости, правда?

Суды Нью-Йорка пребывали в состоянии хаоса с того времени, как закончилась оккупация. Почти две трети заседающих в судах судей и приблизительно такое же количество адвокатов были лоялистами, и теперь, согласно новым законам губернатора Клинтона, всех их отстранили от работы. На их место быстро приходили другие – слишком быстро, по мнению Алекса. Адвокаты, чей опыт работы в коллегии адвокатов был лишь на пару лет больше его собственного, назначались судьями, последней инстанцией в вопросах закона, которые они не до конца понимали.

– Мистер Гамильтон? – Тень омрачила красивое лицо Кэролайн. – Не сочтите мои слова неуместными, но вы не выглядите особо радостным.

Алекс закусил губу.

– Я не хочу вас тревожить, миссис Чайлдресс. Просто судья, Льюис Смитсон, которого назначили рассматривать наше дело, недавний ставленник губернатора Клинтона.

Одно только упоминание имени Клинтона заставило Кэролайн нахмуриться.

– Понятно, – сказала она так, словно уже знала, о чем собирается говорить Алекс.

– Судья Смитсон не особо хорошо известен в городе, но известно, что он… не самый сочувствующий лоялистам человек.

Алекс собирался было использовать слово «жестокий», но решил, что это звучит слишком уж пессимистично.

– Понятно, – повторила Кэролайн.

– Я не хочу, чтобы вы теряли надежду, – продолжила Алекс самым бодрым тоном, на который был способен. – Нет оснований предполагать, что личные предпочтения судьи Смитсона станут причиной предвзятого отношения к трактовке закона или к представленным доказательствам. Он неопытен, да, но люди, знакомые с ним, утверждают, что он достойный человек. Я убежден, что обоснованные аргументы, не говоря уже о здравом смысле, помогут нам достичь успеха.

«Неопытный» было не вполне подходящим словом: Смитсон, разменявший пятый десяток, пробыл членом коллегии адвокатов еще меньше, чем Алекс. Насколько Алекс знал, до этого он был фермером.

Кэролайн пыталась сохранять спокойствие, но ее руки дрожали, когда она подносила стакан ко рту, чтобы сделать, один за другим, два долгих глотка.

– Значит, по сути, дело сводится к тому, окажетесь ли вы лучшим адвокатом, чем, как вы это называете, сторона обвинения?

Алекс не смог сдержать улыбку.

– Простите мне мою нескромность, но у меня нет никаких сомнений в собственных способностях оратора, идет ли речь о выступлении перед публикой или о написании обращений.

– Я уверена, что ваш противник – мой противник, смею заметить, – наверняка думает точно так же о себе.

Алекс кивнул почти застенчиво.

– Представителю обвинения самоуверенности не занимать.

– Вы так говорите, словно знакомы с ним.

– Более того, я ужинал с ним в одной компании дважды на этой неделе, первый раз в доме Джона и Сары Джей, а второй – в его собственном. Он весьма любезный парень, по-своему очаровательный, но строго между нами, большую часть дел он выигрывает именно при помощи своего очарования, а не знания законов.

– Как по мне, так это неважно, выиграет ли он честным путем или нечестным. Для меня это все равно обернется поражением.

– Ну что вы, миссис Чайлдресс! – воскликнул он, лишь отчасти притворяясь оскорбленным. – Вы говорите так, словно полагаете, что в Нью-Йорке есть адвокат лучше меня!

Кэролайн, похоже, не поняла, что Алекс шутит, чтобы немного успокоить ее. Напротив, она, казалось, была потрясена тем, что он мог расценить ее слова как сомнения в нем.

– О, мистер Гамильтон, я никогда бы не стала сомневаться в вас! Вы – моя последняя… моя единственная надежда! Моя жизнь и жизни моих детей в ваших руках! – выпалила она, сминая нервными пальцами подол поношенного платья.

К его изумлению и ужасу, Кэролайн внезапно вскочила с кресла и упала перед ним на колени.

– Я сделаю все… все, что вам нужно! – воскликнула она. – Все, что пожелаете, я – ваша. Просто скажите! – На мгновение она прекратила истерику и внезапно кинула на него хитрый взгляд. – Все.

Было более чем понятно, что она подразумевает под этим «всем».

Алекс неловко поерзал на своем месте. Ему нужно ясно дать ей понять, что такие заявления с ее стороны не только не нужны, но и, что намного важнее, крайне нежелательны. Пусть он всегда с удовольствием флиртовал на вечеринках с замужними и незамужними дамами, для него существовала лишь одна женщина навсегда. Неважно, какие искушения ждали его на нынешнем пути или в будущем, даже если он не оправдает ее надежд, он никогда не сможет предать свою Элизу. Он ощутил укол вины при мысли, что в последние дни больше времени проводил с миссис Чайлдресс, чем с миссис Гамильтон, и поклялся себе изменить эту ситуацию, как только сможет – как только выиграет дело, само собой. У мужчины есть определенные обязанности, и не на последнем месте среди них обязанность укреплять свое положение и обеспечивать оплату счетов.

– Мистер Гамильтон? – окликнула Кэролайн, по-прежнему стоя перед ним на коленях и глядя из-под полуопущенных ресниц.

– Ну что вы, нет причин для подобной ажитации. Пожалуйста, вернитесь в свое кресло, миссис Чайлдресс, вот так. Не бойтесь и не сомневайтесь во мне. Для меня победа в этом деле почти столь же важна, как и для вас. Я не подведу нас обоих.

Его клиентка снова заняла место напротив него и сделала вид, что ничего не произошло. Алекс с радостью последовал ее примеру. Он понял, что нужно заканчивать этот разговор и возвращаться к своей терпеливой жене, причем как можно скорее.

– Но никто не может предсказать, какой стороной повернется закон, – сказала Кэролайн. – И люди так настроены против нас! Разве они не понимают, что мы все – американцы, и не имеет значения, как мы ими стали?

– Они поймут это, когда я выиграю ваше дело, – ответил Алекс. – Не важно, придется мне убеждать их два часа, четыре или целый день напролет. Я добьюсь справедливости для вас. Я, – сказал он тверже, – добьюсь победы.

Тут в дверь постучали, и Кэролайн торопливо устроилась в своем кресле, когда вошла Салли с накрытым подносом, который она поставила на стол рядом с пивными стаканами, а затем сняла крышку, продемонстрировав большую тарелку с йоркширским пудингом и жаркое в подливке, а также пару покрытых сахарной глазурью булочек.

– Вам еще что-нибудь нужно, миссис Чайлдресс?

Кэролайн еще не до конца пришла в себя, чтобы ответить обычным голосом, поэтому Алекс поблагодарил служанку и отослал ее. Он настоял, чтобы она съела часть принесенного для него ужина, и собрался уходить.

– Я надеюсь, вы простите меня за мой порыв, – сказала Кэролайн, провожая его до двери. – Последние полгода были для меня крайне тяжелыми.

– Мне не за что вас прощать, – заверил Алекс, надевая шляпу. – Слушания нашего дела начнутся через четыре недели, но, я уверен, мы с вами еще не раз встретимся до этого, чтобы пройтись по всем важным моментам еще раз и пересмотреть ваши показания.

Она скрестила руки на груди.

– Знаете, мистер Гамильтон, если не считать моих детей, встречи с вами – это единственное, что скрашивает мои дни.

Алекс оставил эти слова без внимания.

– Доброй ночи, миссис Чайлдресс, – заявил он официальным тоном. – Не нужно меня провожать.

Кэролайн внезапно кое-что вспомнила.

– Вы никогда не говорили мне, кто будет представлять обвинение?

– Неужели? – спросил Алекс. – Он тоже бывший полковник и немного знаком мне со времени службы в армии. Его зовут Аарон Берр.

21. Смена декораций

Долговая тюрьма

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

Пусть время, проведенное Элизой в стенах долговой тюрьмы, доставляло ей определенные неудобства, были некоторые моменты, говорящие в его пользу. Идти было недалеко, погода становилась все лучше, а само позирование отнимало не больше часа. И все же со временем Элиза поняла, что подготовительные сеансы с зарисовками углем нужны были не для того, чтобы Эрл мог «разобраться, как пишется ее лицо», как он заявил в их первую встречу, а для того, чтобы он успел выпить около половины фляжки, которую она приносила с собой, и тем самым унять дрожь в руках.

Несмотря на то что Пегги, Анжелика, да и она сама, любили повеселиться на вечеринках, в целом в семье Скайлеров проповедовали умеренность, и Элиза прежде ни разу не встречала человека, которого алкоголь не столько радует, сколько превращает в раба. Она всегда думала, что мать слегка перегибает палку с нравоучениями, когда та предупреждала их об «опасностях пития без меры», но теперь всякий раз, когда она вкладывала фляжку Алекса в трясущиеся пальцы мистера Эрла, в голове ее звучал ворчливый голос матери.

Его влажные, слегка кривящиеся губы и почти обвиняющий взгляд прищуренных глаз заставляли ее нервничать. И все же наброски, которые он отвергал один за другим, были чудесными, а когда он начал писать сам портрет, это было потрясающе! К примеру, то, как он выписал прозрачность кружева на ее корсаже, при этом умудрившись оставить намек на кожу под ним. А розовый цвет ленты, опоясывающей ее талию, перекликался с нежным румянцем на ее щеках. Казалось, что она позирует не в крошечной тюремной камере без окон, освещенной единственным канделябром, а в лучшей из гостиных, с люстрой на сотню свечей над головой. Но больше всего ее потрясли глаза: темные, с серьезным, даже пытливым взглядом. Это были те самые глаза, что Элиза видела, глядя в зеркало, и иногда, глядя на портрет, она почти ждала, что они вот-вот моргнут или подмигнут ей. Ни про одного человека, способного так писать после стакана виски, нельзя было сказать, что у него проблемы с алкоголем. Не так ли?

Во время их сеансов Эрл допытывался у Элизы, какие сплетни и слухи нынче ходят в высшем обществе, а та отвечала ему, как могла, честно. На самом деле, в их кругу люди вели себя более чем достойно, и Эрл постоянно поддразнивал ее, утверждая, что такими унылыми историями не развеять тоску заключенного. Однако она заметила, что стоит ей заговорить об Алексе, он тут же менял тему разговора.

– Прошу прощения, если вам это кажется неподобающим, дорогая миссис Гамильтон, но ни один холостяк не захочет обсуждать с красивой женщиной ее мужа. Неужели вы не можете найти мне ни одной богатой вдовы, по которой я мог бы вздыхать, или, если первое невозможно, хотя бы какую-нибудь несчастную в браке леди, которую я мог бы утешить?

Элизе иногда почти казалось, что он говорит о ней, но в его голосе не было слышно ни намека на это.

Но вот после месяца посещений раз или два в неделю портрет был почти закончен. На самом деле, Элизе казалось, что работа над портретом была завершена еще неделю назад, и у нее сложилось впечатление, что Эрл растягивает процесс ради компании… или ради виски.

Она, со своей стороны, хоть и осуждала его пристрастие к выпивке, все равно наслаждалась их беседами и тем, что ему интересно выслушать ее воспоминания о детстве, мысли на различные злободневные темы и мнение об изменениях, происходящих в городе. Элизе сильно не хватало общения – Алекс работал так много, что почти не бывал дома, и ее огорчало, что Эрл знал больше – и больше спрашивал – о том, чем живет Элиза изо дня в день. И хотя пару недель назад Алекс вдруг стал приходить домой чуть раньше и проявлял к ней почти столько же внимания, как во времена их романа, по мере того, как приближалось слушание, он снова вернулся к привычным поздним возвращениям. Иногда она боялась, что они так и не найдут времени на то, чтобы завести ребенка, ведь как им это удастся, если они почти не бывают вдвоем, а когда бывают, один из них непременно спит?

Эрл что-то говорил насчет «прорисовки деталей» и «последнего штриха», и она снова обратила свое внимание на портрет. Стоило присмотреться поближе, и ей действительно начинало казаться, что с каждым разом картина приобретает все большую глубину и яркость, но это могла быть и сила самовнушения.

Был ветреный день начала марта, когда Элиза отправилась в тюрьму на, как она предполагала, последний сеанс позирования. Сырой ветер с моря был довольно промозглым, но в нем уже чувствовался намек на свежесть, обещание весны, которая пусть и через несколько недель, но все же придет в город. Элиза быстро миновала парк и вошла через главный вход в здание долговой тюрьмы, где ее встретил недоуменным взглядом старый знакомый О’Рейли.

– О, миссис Гамильтон! Не ожидал снова увидеть вас!

Элиза подумала, что это прозвучало довольно странно, но не стала отвечать на его слова.

– Добрый день, мистер О’Рейли. Мистер Эрл готов меня принять?

О’Рейли, казалось, был не на шутку озадачен.

– Не могу знать, м’дам. Его здесь не было, когда я утром заступил на дежурство.

– Что? Он… – Элиза понятия не имела, почему это пришло ей в голову, – ускользнул?

О’Рейли расплылся в улыбке.

– Зависит от того, что вы думаете о работе адвокатов, наверное.

– Прошу прощения?

– Мистер Гамильтон вчера прислал бумагу с распоряжением отпустить мистера Эрла «на поруки», что бы это ни значило.

– Но… – Тут голос Элизы оборвался. Этим утром она видела Алекса целых пять минут, наслаждаясь чашечкой чая в кровати, пока он одевался, и наконец попросила его снять зеркало, висящее над камином в парадной гостиной, чтобы освободить место для портрета, который она собиралась забрать у мистера Эрла сегодня.

Спустившись вниз, она слегка расстроилась, поскольку муж ушел, так и не сняв зеркало, но теперь ее самолюбию был нанесен еще более чувствительный удар. Ее муж в последние дни, похоже, не находил для нее не только минутки в своем расписании, но даже места в своей голове.

Но все это не имело никакого отношения к О’Рейли.

– О, точно! – воскликнула она с фальшивым оживлением. – Как глупо с моей стороны. У меня это совсем вылетело из головы. Она подняла корзинку с сэндвичами и почти впихнула ее в руки О’Рейли. – Пожалуйста, – сказала она. – Это для вас и менее удачливых заключенных.

Долговая тюрьма не обеспечивала питанием тех, кого здесь содержали, и они полностью зависели от внимания друзей, родственников или благотворительных обществ.

– А корзинку вы забрать не хотите? – окликнул ее О’Рейли, когда она поспешила к выходу.

– Оставьте себе, – ответила Элиза, стремясь поскорее вырваться в холодный солнечный день снаружи.

По пути домой ее разум то и дело захлестывали волны эмоций. Сначала гнев на невнимательность Алекса, за которым последовало чувство вины. Потому что ее муж, бесспорно, не мог так небрежно отнестись к ее времени. Или к ее чувствам. Она ломала голову, пытаясь вспомнить, говорил ли он что-нибудь об освобождении Ральфа, но ничего не приходило на ум. Как бы ни хотелось ей, чтобы виноватой оказалась она сама и Алекс был бы оправдан, по всему выходило, что он просто забыл сказать ей.

В дом она заходила как в тумане и потому не обращала внимания на гул голосов до тех пор, пока он не стих, оставив только хныканье ребенка.

Элиза шагнула из холла в гостиную. Она настолько не ожидала увидеть ни одного из трех сидящих там людей, что не сразу поверила своим глазам. Первыми двумя оказались Анжелика и Джон Черч, а третьим был…

– Мистер Эрл?

Прежде чем Эрл смог ответить, Анжелика вскочила с кресла и кинулась к Элизе с объятиями.

– О, мы тебя удивили! Надеюсь, наше присутствие здесь не слишком затруднительно, – заговорила Анжелика.

– Нет-нет, – заверила сестру Элиза, тепло обняв ее в ответ. Она была рада видеть Анжелику, но ее немного выбивало из колеи присутствие Ральфа Эрла в ее доме. – Я хотела сказать, да, я удивлена, но нет, ваше присутствие ничуть не затруднительно. И малыша Филиппа, – добавила она, наконец-то обратив внимание на своего племянника, ворочавшегося на коленях у отца.

– Я полагаю, наше письмо не дошло до мистера Гамильтона? – поинтересовался Джон.

– Вы писали Алексу? – Элиза обернулась к Анжелике.

– Джон писал. У них осталось незаконченное дело еще с войны.

Тайные связи Джона Черча с Континентальной армией были обнародованы сразу после прекращения военных действий. Джон не искал славы, но губернатор Клинтон собирался отнять его собственность, считая лоялистом, и приказ раскрыть его роль в победе Америки пришел от самого генерала Вашингтона. Прочие предполагаемые лоялисты тоже оказались патриотами, в том числе и Геркулес Маллиган, с которым Алекс водил знакомство в самом начале войны, в семидесятые годы.

– Континентальный Конгресс все еще не заплатил Джону того, что обещал.

– О, в наши дни даже самым лучшим из людей не удается выплатить свои долги, – подал голос из своего кресла Эрл.

Элиза взглянула на него, но так и не смогла найти объяснения его присутствию в своей гостиной, а потому снова повернулась к сестре.

– Они и Алексу не заплатили. Он говорит, это потому, что у них нет полномочий собирать налоги… – Тут Элиза покачала головой. – Вряд ли сейчас подходящее время, чтобы обсуждать фискальную политику. Ты говоришь, Джон писал Алексу.

Анжелика кивнула.

– Возможно, он просто не счел нужным поделиться новостями, – заявил Ральф Эрл. – Судя по выражению лица миссис Гамильтон, мое присутствие здесь для нее не меньший сюрприз, чем ваше.

Речь Эрла звучала слегка нечетко, и Элиза обратила внимание как на бокал, стоящий на столе рядом с ним, так и на почти пустой графин с медовым вином, привезенным Стефаном из Олбани. Чуть больше часа назад, когда она уходила из дома, он был полон. Возможно, Анжелика с Джоном тоже попробовали немного. Но, как она заметила, бокалов на столике рядом с их креслами не было.

Элиза постаралась прикрыть Алекса.

– Он упоминал, что вас выпустили, выпустили на поруки, – припомнила она услышанное недавно выражение, надеясь, что произносит его правильно. – Я предполагаю, что, эм, мы – ваши поручители.

– Благодаря неустанным стараниям вашего мужа, непрерывно снабжающего меня заказами, и его таланту ведения переговоров мне удалось уменьшить сумму своих долгов и погасить их. Но пока что у меня все еще нет средств к существованию, не говоря уже о крыше над головой. Ваш муж был так щедр, что предложил мне воспользоваться вашей гостевой спальней в качестве временного жилища и вашей гостиной в качестве мастерской для выполнения нескольких незаконченных заказов, в первую очередь, его собственного портрета. – Он развязно улыбнулся Джону. – Как насчет вас, сэр? Семейный портрет? А может быть, отдельный портрет вашего маленького тезки?

– Мое имя – Джон Черч, – резковато ответил Джон. Он, определенно, терпел пьяную развязность Эрла уже некоторое время. – Наш сын был назван в честь отца моей жены и свояченицы, прославленного генерала Филиппа Скайлера.

– Сам я – человек мира, – заявил Ральф Эрл, наполняя свой бокал и делая солидный глоток. – Вы уверены, что не хотите немного этого снадобья? Не знаю, что это, но на вкус весьма неплохо.

– Нет, спасибо, – твердо отказалась Анжелика. – Я обычно не пью до обеда.

Элиза зацепилась за последнее слово.

– Обед! Нужно сказать Ровене, чтобы она вам что-нибудь приготовила!

– Это твоя служанка? – поинтересовалась Анжелика. – Она впустила нас, но тут же поспешила на рынок. Сказала, что у нее в кладовой почти пусто. Мы остались под присмотром весьма забавного парнишки, но, боюсь, мистер Эрл налил ему капельку этого снадобья. Думаю, он сейчас спит где-то под лестницей.

– Мистер Эрл! – воскликнула Элиза с непритворным возмущением. – Пожалуйста, скажите мне, что вы не давали Саймону пить медовое вино? Ему ведь всего девять лет!

– Парень сказал, что хочет стать лакеем. Как, во имя всего святого, он сможет подавать напитки, если даже не будет знать, что предлагает?

Элиза раздраженно покачала головой и снова повернулась к сестре.

– Что ж, очевидно, вы познакомились с гостем нашего дома. А где остановились вы с Джоном?

Анжелика нахмурилась.

– Вообще-то, в письме мистеру Гамильтону мы спрашивали, нельзя ли нам остановиться здесь, но, судя по словам Ровены, у вас одна гостевая спальня?

– О! Конечно! – сказала Элиза. – Снова ночевать под одной крышей! Будет так весело! Но… – Она обернулась и посмотрела на Эрла, который строил глазки малышу, а может, и Джону – взгляд у него был остекленевшим. – Это правда, у нас всего одна свободная комната. Но есть еще кабинет Алекса. Я уверена, мы смогли бы найти еще одну кровать с матрасом. Но к вечеру? – Она в ужасе покачала головой. – Когда вы написали Алексу, что собираетесь приехать?

– Должно быть, недели три назад.

– Три недели? Почта работала с перебоями, когда город только освободили, но в последний месяц все работало как часы. Как он мог не получить письмо? Вы писали на адрес конторы на Стоун-стрит? В последнее время он так занят. Может быть, оно просто ускользнуло от его внимания.

Анжелика смущенно пожала плечами.

– Похоже, что его практика здесь идет весьма успешно?

– В некотором роде, – ответила Элиза сестре. – У него больше клиентов, чем он может справиться, но ему еще только предстоит довести дела до рассмотрения и получить решение суда. А пока нет решений, оплата, – она махнула рукой в сторону Эрла, – номинальная.

– Жизнь адвоката нелегка, – вставил Джон со своего места. – Но мы все верим в способности Алекса. Имей терпение, Элиза, – добавил он многозначительно. – Мы с Анжеликой тоже почти не виделись в первые три года нашего брака. А теперь мы возвращаемся в Лондон, где я планирую стать одним из членов парламента. Теперь, когда война окончена, Америке и Британии необходимо восстановить дипломатические и торговые отношения. У нас слишком много общего, чтобы оставаться врагами.

Но Элиза практически не слышала вторую часть речи Джона.

– Возвращаетесь в Лондон? – Она повернулась к Анжелике. – Это правда?

В ответ сестра кивнула с забавной смесью грусти и восторга на лице.

– Джон писал об этом в письме мистеру Гамильтону. Мы отплываем шестнадцатого.

– Шестнадцатого этого месяца? Но ведь это меньше, чем через две недели! Две недели, а потом, возможно, мы никогда…

– Тише, – перебила ее Анжелика. – Мы обязательно увидимся снова, по эту сторону океана и, если ты найдешь в себе решимость, на берегах Старого Света тоже. Мой муж, может быть, и британец, но наш сын американец, и я хочу, чтобы он познакомился со страной, в которой родился.

Элизе казалось, что она не может перестать качать головой. Скрюченная фигура Ральфа Эрла утонула в кресле в одном углу комнаты, а в другом ее зять качал на колене ее племянника.

– Тогда вы непременно должны остаться здесь, – заявила Элиза. – Я хочу провести с тобой столько времени, сколько смогу. Если бы только Пегги могла быть здесь, с нами!

– Мы виделись с ней перед отъездом из «Угодий», к тому же мы все время были вместе последние несколько лет. Да и Стефан обещал, что отправится с ней в европейский вояж, причем скорее рано, нежели поздно.

Элиза в отчаянии окинула взглядом гостиную, словно в стене внезапно могла возникнуть дверь, ведущая в еще одну полностью готовую гостевую.

– Если бы я только знала о вашем приезде. Я бы приготовила все заранее!

– Не беспокойся об этом, Элиза. Мы с Джоном вполне можем остановиться в гостинице.

– В гостинице? – повторила Элиза с таким выражением, словно Анжелика только что заявила, что собирается ночевать под мостом. – Наши родители нас не так воспитывали. Отправить гостей неизвестно к кому! Я скорее сама буду спать в гостинице, чем отправлю туда свою сестру.

Она взялась мерить шагами комнату, но внезапно остановилась, а затем решительно направилась к двери.

– Элиза? – окликнула ее Анжелика. – Куда ты собралась?

Элиза слегка притормозила, понимая, что если начнет все объяснять, то не решится осуществить свой план.

– Я скоро вернусь. У меня есть идея! – объявила она с большей уверенностью, чем на самом деле чувствовала. Она кивнула в сторону Ральфа, который, судя по всему, уснул прямо в кресле. – И, пожалуйста, держите медовое вино подальше от него. У нас и без того есть кому пускать слюни, – заметила она, указывая на крошку Филиппа. – О, малыш! Я ведь так и не поцеловала малыша! – С этими словами она подбежала к ребенку, чмокнула его в каждую щечку, надела накидку и вышла из дома.

Всего несколько минут потребовалось, чтобы добраться до Уолл-стрит, 3, элегантного городского особняка, который стоял практически под боком у здания мэрии, на углу Бродвея. Элиза взобралась на каменное крыльцо и, отдышавшись, решительно постучала латунным молотком в дверь. Дверь открыл слуга, который проводил ее в гостиную. Мгновение спустя к ней присоединился симпатичный мужчина приблизительно одного с Алексом возраста.

– Миссис Гамильтон, какой приятный сюрприз.

Элиза сердечно пожала его руку.

– Добрый день, мистер Берр. Я пришла попросить вас об одолжении.

22. Свеча, горящая с двух сторон

Адвокатская контора Гамильтона

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

Алекс не осознавал, насколько уже поздно, пока в лампе не закончилось масло, оставив его в кромешной темноте. Минуту назад он водил пером по листу бумаги и вот уже погрузился в чернильную тьму, в которой лишь запах тлеющего фитиля давал понять, что его не унесло из реального мира. Но все равно он был так растерян, что замер в кресле без движения, боясь шевельнуться, словно у ног распахнула пасть голодная бездна, готовая поглотить его.

«Я слишком много работал, – сказал он себе. – Мне нужно как следует выспаться».

Наконец он дотянулся до ящика стола, открыл его и покопался внутри, пока пальцы не нащупали коробку с полосками вощеной бумаги. Ему удалось поджечь одну от углей в камине, а затем, подсвечивая ей, отыскать свечу, стоящую на одной из книжных полок. Он зажег свечу, и крошечный огонек осветил центр комнаты, но ее углы по-прежнему тонули в темноте. Он, не задумываясь, открыл еще один ящик, вытащил бутылку лампового масла, подошел к пустой лампе и замер. Затем вытащил часы из кармана и прищурился, пытаясь разглядеть крошечные стрелки.

Неужели сейчас на самом деле восемь минут двенадцатого? Последний раз, когда он смотрел на часы, стрелки показывали начало седьмого. Он подумал об Элизе, сидящей дома в одиночестве. Хотя она наверняка будет спать к тому времени, как он доберется до дома. Конечно, она никогда не жаловалась, его терпеливый ангел, но он знал, что она скучает по нему, и сам скучал по ней. Ужасно сильно.

Краткая инспекция рабочего стола подтвердила, что часы не врут. Со всех сторон высились стопки бумаг в несколько дюймов высотой. Он, должно быть, ответил сегодня на сотни писем. Среди его корреспондентов отметился один принц, три посла, два губернатора, пять лейтенант-губернаторов и четырнадцать конгрессменов, а также десятки нынешних коллег и прежних сослуживцев и в два раза больше банкиров и адвокатов. Некоторые письма занимали всего пару строчек, но были и написанные на трех-четырех листах убористым почерком. Среди них встречались письма с соболезнованиями, обсуждение пошлин, банковские предложения и прочее, большей частью не связанное с его адвокатской деятельностью, но необходимое, если он хотел иметь обеспеченных клиентов с хорошими связями в долгосрочной перспективе. Необходимое также, если он хотел, чтобы его мнение учитывалось при формировании нового правительства и создании нового государства.

Но такая загруженность не проходила бесследно. Нынешним утром, расчесываясь, он заметил, что на щетке заметно прибавилось выпавших волос, а темные круги под глазами выглядели так, словно были нарисованы Ральфом Эрлом. Но самыми пугающими были сложности с памятью. Он настолько погружался в текущие проблемы, что напрочь забывал обо всем остальном. Даже сейчас, когда он готовился покинуть контору, его не отпускало тревожное чувство, что он забыл о чем-то важном. О чем-то, связанном с Элизой, отчего становилось только хуже.

Элиза…

Стоило ему выйти в холодную мартовскую ночь, как в голове всплыл образ жены. После зимнего сезона, заполненного непрерывными обедами, ужинами и вечеринками, на которых молодую пару радушно встречали не только лучшие семьи города, но и самые могущественные политики и дельцы Нью-Йорка, жизнь свернула в более спокойное русло, по крайней мере, на социальном фронте. Но если их график событий почти опустел, то объем работы у Алекса возрос в разы. Первые слушания по делу Чайлдресс прошли, в основном посвященные процессуальным вопросам, хотя Аарон Берр недвусмысленно дал понять, что штат не собирается проявлять снисхождение. С учетом плачевного состояния финансов Кэролайн Алекс не раз думал, что лучшим выходом была бы попытка прийти к соглашению. Доводя дело до суда, он мог создать юридический прецедент, который обеспечил бы победу во всех прочих делах клиентов-лоялистов – которых было уже шестнадцать, и число росло – одним махом. Но судебное разбирательство могло длиться месяцы, даже годы, принимая во внимание загруженность судов у губернатора Клинтона. Более того, Берр, зная об отчаянном положении истицы, уже стал задерживать подачу документов в попытке полностью обескровить ее. Он, очевидно, выбрал тактику проволочек, но от ее очевидности она не стала менее эффективной. В этих вопросах закон был довольно гибок. Ему неважно, была ли стратегия продуманной или недобросовестной. Важен был лишь результат.

Алекс покачал головой. Вот опять он пытался сосредоточиться на мыслях о жене, но работа снова поглотила его. Шли недели, и Кэролайн требовала к себе все больше и больше внимания. В начале она говорила только о почившем муже и своем тяжелом финансовом положении, но по прошествии времени начала говорить о своем одиночестве и о будущем, как ее собственном, так и ее детей. Хоть она никогда не говорила и не делала ничего неподобающего, но не упускала возможности коснуться плеча, руки или колена Алекса или признаться в полнейшей своей зависимости от него в вопросах не только сохранения семейного состояния, но и ее будущего счастья.

Алекс не был уверен, что понимает, чего она от него хочет. Точнее, он был почти уверен, что точно знает, чего эта женщина от него хочет, ведь она ясно дала ему это понять во время той памятной встречи. Чем быстрее дело будет рассмотрено, тем лучше. Он был женатым человеком, любящим и ужасно скучающим по своей прекрасной супруге, и ясно дал понять своей клиентке, что, несмотря на все его сочувствие ее бедственному положению, его сердце принадлежит супруге, а то, на что она намекает, невозможно.

Но довольно о работе. Алекс спешил домой к упомянутой любимой жене, и хотя он почти наверняка упустил (снова) шанс поужинать с ней в положенное время, можно было надеяться, что им удастся приятно провести час или два в компании друг друга до того, как отправляться в постель. А затем будут тихие выходные только для них двоих. Он спрячет подальше ключи от своей конторы и посвятит все внимание Элизе.

Но еще не успев войти в дом, он понял, что его планам не суждено осуществиться. Шагая по Уолл-стрит, он увидел, что окна в парадной гостиной брызжут светом, словно внутри зажгли разом дюжину ламп. Свет был очень ярким, и Алекс на мгновение испугался, что в доме пожар, но отблески его лежали спокойно, а не плясали в бешеном танце, и единственный дым, который он учуял, шел из труб соседних домов. Нижние ставни, однако, были опущены, и он не смог разглядеть, почему в комнате горит столько ламп.

Стоило ему распахнуть дверь, как слуха коснулся гул голосов.

– Нет-нет, ближе друг к другу. Миссис Гамильтон, прошу вас, постарайтесь не делать такое лицо, словно вашему зятю не повезло столкнуться со скунсом. Так лучше!

Зять? Неужели Стефан с Пегги вернулись в город? Забавно, что они не удосужились предупредить о своем приезде.

Алекс высунул голову из-за угла. На софе устроились Элиза и Анжелика, а между ними разместился Джон Черч. Сестры были одеты в элегантные, хоть и несколько свободно застегнутые платья без корсетов и шнуровки и беспорядочно увешаны кричащими драгоценностями, а парики на них сидели так, словно упали на головы с ветки дерева. На Джоне был камзол, который, помимо чудовищного золотого цвета, отличался еще и тем, что был ему невероятно велик. Было похоже на то, что они одевались в темноте или после того, как изрядно выпили.

Что ж, дело, судя по всему, было явно не в темноте.

– Алекс! – весело воскликнула Элиза. – Посмотрите, кто пришел!

Она неуверенно поднялась с дивана, уронив свой парик на колени Джону.

– Алекс! – пропел еще один голос. – Как раз вовремя!

Алекс обернулся, и внезапно все встало на свои места. У мольберта стоял Ральф Эрл. Камзола на нем не было, на рубашке проступили пятна пота, а его лицо горело алкогольным румянцем. В одной руке у него была кисть. Другой он подхватил яркую кипу золотой ткани и направился с ней к Алексу.

– Так, так, накиньте это! Вы должны присоединиться к портрету!

– Мистер Эрл, я…

– Нет, нет, – вмешалась Элиза, подходя к нему сзади. – Мистер Эрл хочет, чтобы ты был на портрете, так что там ты и окажешься! – Она взяла то, что оказалось подобием того камзола, что был на Джоне, и, расстегивая пуговицы его пальто, начала надевать новый предмет одежды до того, как успела освободить его от прежнего. Алекс чуял сладкий запах медового вина в ее дыхании, а ее неприбранные локоны были в состоянии чудовищного, не сказать смешного, беспорядка.

– Элиза, дорогая, пожалуйста. Я еще даже…

Но Элиза продолжала сражаться с его пальто. Она уже успела распахнуть его и теперь стаскивала, но, поскольку до этого надела на него золотой камзол, тот теперь тоже упал на пол.

– Ну вот, – растерянно пробормотала она. – Как это могло случиться?

Сидящий на софе Джон Черч гладил упавший парик Элизы, словно спящую кошку. Анжелика, сидящая с другой стороны, казалось, задремала, опустив голову на плечо мужа, а ее парик угрожающе навис над его коленями, готовясь повторить судьбу парика сестры.

Тем временем Элиза подняла золотой камзол и снова попыталась надеть его на Алекса, у которого под пальто был серый камзол, в котором он ходил в контору.

– Дорогая, пожалуйста! – Алекс перехватил пиджак и сделал шаг назад. – Что, ради всего святого, здесь происходит?

Элиза одарила его слегка кривоватой улыбкой.

– Что ты имеешь в виду, дорогой? – Слово «дорогой» она слегка выделила голосом, но Алекс не уловил предупреждения.

– Я имею в виду все это. – Он обвел рукой хаос, царящий в гостиной. – Гости, это представление и, похоже, неумеренное употребление алкоголя.

– Но, дорогой, – сказала Элиза, чуть сильнее выделив это слово, – ты, безусловно, знаешь, что здесь происходит, поскольку именно ты предложил мистеру Эрлу пожить у нас после выхода из тюрьмы, и именно ты получил письмо Джона, уведомляющее об их с Анжеликой приезде. Касательно всего остального, что ж… – Элиза пожала плечами. – Раз уж у нас полон дом гостей, мне нужно их как-то развлекать.

Алекс в замешательстве покачал головой.

– Во-первых, я не получал такого письма от Джона, иначе непременно сказал бы тебе об этом. А во-вторых, мне кажется, именно ты забыла, что мистер Эрл собирается ненадолго остановиться у нас.

– Забыла! – уточнила Элиза, и в голосе ее полыхнул гнев. – Как я могла забыть то, о чем мне не говорили?

Алекс судорожно копался в памяти. Он был уверен, что сказал Элизе о прибытии Эрла. Он договорился об этом почти две недели назад. Но вот конкретной беседы вспомнить так и не смог.

– Но я хотел сказать, определенно, я должен был…

– А что до Анжелики и Джона, я знаю, что ты получил их письмо, потому что нашла его на столе в твоем кабинете.

– В моем кабинете? Ты за мной шпионила?

– Нет, Алекс, я не шпионила. Я готовила комнату, в которой могла бы разместить сестру с мужем, раз уж единственную свободную гостевую спальню ты отдал мистеру Эрлу.

– Но ведь там нет даже дивана. И ты, определенно, не собираешься положить их на полу.

– Конечно, я не собираюсь укладывать их на пол. Я позаимствовала кровать и матрас у соседей.

– Позаимствовала… чей? У кого?

– У Теодозии.

– Тео… ты имеешь в виду Теодозию Берр?

– А в нашем квартале есть другая?

Алекс не мог поверить своим ушам.

– Я не уверен, что нахожу ваш тон подобающим, миссис Гамильтон.

– О, правда, мистер Гамильтон? Что ж, а я не уверена в том, что нахожу подобающим приглашение полного дома гостей без предварительного предупреждения. Но знаешь что? Мы извлечем из этого как можно больше пользы. Ты наденешь этот золотой камзол и составишь нам компанию на софе, а мистер Эрл напишет изумительный портрет.

– Сначала тебе придется его разбудить, – заметил Джон с софы.

Алекс оглянулся и увидел, что Эрл забрел в столовую, где выдвинул три стула из-за стола, сдвинул вместе и устроился на них. На его губах, влажных от слюны, при каждом всхрапе вздувались пузыри.

– Нет! – воскликнула Элиза. – Мистер Эрл! Подъем!

Эрл проигнорировал ее, перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в сгиб руки.

Внезапно сверху донесся едва слышный плач.

Анжелика села так резко, словно у нее над ухом раздался выстрел. Ее парик улетел за спинку софы.

– Малыш! – сказала она без особого испуга. Затем поднялась и направилась к лестнице, и полузастегнутое платье сбилось комком на ее талии, открывая кружево сорочки.

Джон выдавил слабую улыбку.

– Похоже, наша вечеринка окончена. Я, ух, пожалуй, помогу Энджи.

И аккуратно положив парик Элизы на софу, он отправился вслед за женой.

Алекс подождал, пока свояк уйдет, прежде чем повернуться к жене.

– Моя дорогая, я…

– Не надо тут «дорогих», Александр Гамильтон.

Голос Элизы звучал тихо, но твердо. Опьянение из него пропало без следа, и Алекс задумался, а было ли оно вообще.

– Элиза, пожалуйста. Мне так жаль. Последнее время мне приходится бегать в разные стороны. Я-я, должно быть, запутался.

– Что ж, я знаю, в какую сторону ты не торопишься бежать. Ко мне.

Теперь в ее голосе слышалась обида.

Алекс ощутил дрожь в коленях.

– Это правда. Мне так… так жаль. – Он обнял жену. – Позволь мне компенсировать это, – попросил он, покрывая поцелуями ее лоб, нос, губы.

Элиза позволила своим губам на мгновение скользнуть по губам мужа.

– Не рассчитывайте, что вы разберетесь со всем этим при помощи одних поцелуев, мистер Гамильтон.

– Об этом я и не мечтал, – сказал Алекс, снова целуя ее. – Миссис Гамильтон.

Очередной поцелуй, и вот он уже взял ее за руку и направился к лестнице.

– Как насчет того, чтобы продолжить нашу ссору уже с утра?

Элиза отрицательно покачала головой.

– Я, может быть, и нахожу вас неотразимым, мистер Гамильтон, – заявила она. – Но, кажется мне, вы сильно переоцениваете вашу силу убеждения.

Она двинулась вверх по лестнице в гордом одиночестве, оставив изумленного мужа смотреть ей вслед. Из столовой до него долетали переливы раскатистого храпа Ральфа Эрла.

23. День салата

Городской особняк Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

– Скажите еще раз, – потребовала Элиза.

– Латук, – повторила Элен Моррис.

– Паук?.. – недоверчиво переспросила Анжелика.

– Паук… ест латук, – со смехом ответила Элен.

Ральф Эрл протянул руку и потыкал пальцем зеленые листья.

– На ощупь, определенно, латук, – объявил он, к заметному недоверию сестер Скайлер.

– Все потому, что это он и есть, – заверила Элен. – Латук. Л-А-Т-У-К.

– Но сейчас ведь четвертое марта, – выдохнула Элиза. – Откуда, во имя всего святого, можно было достать латук четвертого марта? Это все равно… все равно что потомство у мула.

– У мулов не бывает потомства? – удивился Ральф. – А откуда тогда вообще берутся мулы?

– Мулов получают от скрещивания лошади и осла, – объяснила Анжелика, нервно ощупывая зелень. – Действительно, на ощупь как… латук.

– Вы все это выдумали! – фыркнул Эрл. – Лошади и ослы – какая нелепость!

– Уважаемые! – Элиза хлопнула в ладоши. – Сосредоточьтесь! Мы тут пытаемся понять, что за похожую на латук субстанцию подсунула нам Элен. Я предполагаю, что она смяла листы бумаги, а затем заставила мистера Эрла раскрасить их зеленым.

– Ох, да ради бога! – Элен схватила листик и сунула его в рот. Затем прожевала и проглотила. – Видите? Не бумага. Латук. Говорю вам. Это подарок от Дженни Бикман. В теплице ее родителей, похоже, жарко, как в тропиках. Они выращивают зелень круглый год. Попробуйте, – настойчиво сказала она, подталкивая головку салата к ним.

Элиза взглянула на Анжелику и мистера Эрла, проверяя, не хочет ли кто-нибудь из них стать добровольцем. Оба отпрянули от стола. Что ж, решила Элиза, теперь все в ее руках.

– На днях я пробовала апельсин из теплицы Дженни, – сказала она.

Затем с волнением протянула руку и оторвала кусочек салатного листа. На ощупь он, несомненно, казался настоящим. Тонкий, слегка влажный, рвущийся с легким хрустом. Глубоко вздохнув, она сунула листик в рот. Элиза ожидала, что вкус будет мерзким, как тогда, когда она, будучи маленькой девочкой, лизнула картинку с изображением торта, надеясь, что на вкус она как сахарная глазурь, но ощутила лишь вкус крашеной бумаги. Но это на вкус было как… латук.

– Потрясающе! – воскликнула она мгновение спустя. – Это действительно латук. – Она оторвала еще кусочек. Затем повернулась к сестре и художнику. – Вы должны это попробовать!

– Восхитительно, – пропел художник.

– О! – выдохнула Анжелика. – По-моему, у меня во рту не было ни кусочка зелени с самого сентября. Только сморщенный картофель, подмерзшие яблочки и кабачок. Это божественно! Я просто чувствую, как улучшается мой цвет лица, а кости становятся крепче! Какое чудо!

– Элен, – пробормотала Элиза, набивая рот зеленой вкуснятиной, – я бы вышла за вас, не будь уже замужем.

– И не будь она женщиной, – вставила со смехом Анжелика.

– Формальность. Я бы нашла способ ее обойти. Это, на самом деле, чудесно. Заставляет меня с еще большим нетерпением ждать настоящего прихода весны.

– Так, так, не съедайте все, – рассмеялась Элен, когда они взялись за вторую головку. – Оставьте немного для мистера Гамильтона.

– Мистер Гамильтон может сам за себя постоять, – проворчала Элиза, но тем не менее перестала ощипывать вторую головку и шлепнула по пальцам мистера Эрла, потянувшегося к листьям.

– М-м-м, чем все закончилось прошлым вечером? – спросила Анжелика. – Ты, похоже, сильно на него рассердилась.

– О, он был полон раскаяния, когда я наконец-то донесла до него мысль о том, что он забыл сообщить мне о переезде мистера Эрла к нам и о вашем с Джоном надвигающемся визите. Но мне надлежит помнить о том, что он сейчас работает за пятерых, и я должна быть более понимающей.

– А вы кто, стойка для шляп в прихожей? – рассмеялась Элен. – Рядом, когда нужна, позабыта, когда нужда пропала? Я сказала Джону, когда он делал мне предложение: «Я лучше проведу всю жизнь с огородником в какой-нибудь богом забытой дыре вроде Истгемптона или Огайо, чем буду жить с человеком, который мной пренебрегает».

– Но, Элен, – возразила Элиза, – на мужских плечах лежит обязанность покидать дом, чтобы зарабатывать на содержание их жен.

– И чья это вина? – не сдавалась Элен. – Исключительно их самих. К примеру, станете ли вы сочувствовать своему тюремщику, который жалуется на то, сколько времени он проводит, охраняя вашу тюрьму? Конечно, нет. Вы потребуете, чтобы он освободил вас, и тогда вы оба сможете спокойно спать ночами.

– Правильно! Правильно! – воскликнул Эрл, снова потянувшись к латуку. Элиза выхватила корзинку у него из-под носа и вернула на место отогнутый уголок покрывающего ее платка.

– Но вы, конечно, не станете полагать, что женщины могут выполнять ту же работу, что и мужчины?

– Полагать? – переспросила Элен. – Конечно, нет. Я считаю это непреложной истиной. А что, я не раз просматривала бухгалтерские книги Джона и находила ошибки и описки, которые он пропустил.

– Вообще-то, я тоже пару раз заглядывала в судебные бумаги Алекса, но, боюсь, на этом поприще помощи от меня немного.

– Но разве вы учились на адвоката? – спросила Элен. – Работали писцом в суде? Хотя бы в колледж ходили? Могу поспорить, что нет. Могу также предположить, что вы, Анжелика и Пегги получали образование так же, как и мы с сестрами: у юбки матери, на домашнем обучении. Но после того, как всех вас научили основам чтения, письма и счета, мальчики продолжили изучать науку, историю и философию, а вот вам достались иголка и наперсток, а может, лук и стрелы – но дамский, не тот, который можно использовать на войне или на охоте, – или, на худой конец, фортепиано.

– А что, во имя Господа, не так с игрой на фортепиано? – спросила Элиза.

– Ничего, – ответила Элен. – Но это умение не из тех, что помогут решить проблему содержания постоянной армии в отсутствие упорядоченной системы налогообложения или восстановить нарушение торгового баланса с Францией.

– Так-так! – со смехом воскликнула Анжелика. – Наша милая Элен, оказывается, одна из горячих сторонниц мистера Локка, настоящий рационалист-эмпирик, или как там их называют.

– Я не знаю даже, кто такой мистер Локк, не говоря уже о рациональных ктототамах. Мои заключения основаны на том, что я вижу собственными глазами. Кстати об этом, – прервала себя Элен. – Нам с Анжеликой, на самом деле, пора идти. Я обещала отвезти ее к своему портному, чтобы сшить несколько платьев для ее путешествия. Наряды Анжелики выглядят слишком по-американски для того, чтобы носить их в Европе.

– Представьте себе, если бы мужчины вынуждены были тратить на свою внешность хотя бы половину того времени, что тратим мы, – сказала Анжелика, следуя за Элен к гардеробу, в котором висели их пальто.

– Тогда они не объявили бы по меньшей мере половину войн, – пошутила Элиза.

– Нет-нет, – со смехом подхватила Элен. – Они бы объявляли их, но вот на поле битвы никто бы не появлялся, потому что они бы просто не успевали одеваться.

– И на этом, моя дорогая сестрица, позволь с тобой проститься, – сказала Анжелика. – Джон сказал, что он вряд ли успеет вернуться к обеду, но я постараюсь изо всех сил.

– А если мы все-таки опоздаем, я позабочусь о том, чтобы найти место, где ее напоят и накормят, – пообещала Элен.

Анжелика подождала, пока служанка принесет ей Филиппа из колыбельки наверху. Элиза предлагала присмотреть за ним, но Анжелика ответила, что если только Элиза не прячет где-нибудь кормилицу, ребенку лучше быть с ней. Поцеловав Элизу на прощание, они с Эленой вышли в солнечный мартовский день.

– Что ж, мистер Эрл, – сказала Элиза, отвернувшись от закрытой двери, – кажется, мы с вами остались вдвоем.

«Не считая графина», – добавила она мысленно, ведь, вернувшись из холла, увидела, что Эрл подобрался к столику с напитками и налил себе двойную порцию. Элиза заставила Алекса спрятать медовое вино перед уходом, оставив лишь крепкое красное вино, которое делал ее отец в «Угодьях». Генерал Скайлер, по собственному убеждению, был «несостоявшимся энологом»[13], но предосторожности ради добавлял в свое вино португальского бренди для крепости. Получавшийся напиток не отличался изысканным вкусом, и язык от него становился черным, как от черемухи, но со своей задачей он справлялся отлично.

– Хм-м-м, – протянул Эрл после первого глотка, которым опустошил половину бокала. – Медовое вино, кажется, слегка растеряло свою сладость.

– Увы, мы, судя по всему, выпили все медовое вино вчера вечером, – сказала Элиза. Себя она успокоила тем, что технически это было правдой, ведь за вчерашний вечер они действительно прикончили открытый бочонок, а оставшиеся хранились в погребе под кухней. – Итак, мистер Эрл, вы – свободный человек. Как бы вы хотели провести свой первый день на свободе?

Ральф, успевший долить себе вина, теперь растянулся на софе. Элиза поморщилась, опасаясь, что он прольет темно-бордовую жидкость на обивку из нежно-желтого шелка, но Эрл держал свой бокал с той же аккуратностью, что и кисти, и не пролил ни капли ни на себя, ни на софу.

– В компании красивой женщины, – заявил он так прямо, что Элиза почувствовала, как краснеет.

– Мистер Эрл! У вас есть возлюбленная, о которой вы забыли упомянуть? – Но едва эти слова слетели с ее губ, она поняла, что он говорил о ней.

– Вы слишком скромны, миссис Гамильтон. И слишком строги со мной в последнее время. Кажется, мы были ближе, когда нас разделяли прутья решетки.

Элиза напряглась. Она внезапно осознала, что они остались вдвоем в одной комнате. Она еще ни разу не оставалась наедине ни с одним мужчиной, за исключением Алекса, с тех пор как покинула Олбани.

– Я вовсе не хочу, чтобы вы чувствовали себя нежеланным гостем, но должна признаться, ваше вчерашнее появление в одно время с моей сестрой несколько выбило меня из колеи.

– Надеюсь, что не стану доставлять вам неудобства дольше, чем это необходимо, миссис Гамильтон.

Элиза не могла не отметить, что он так и не сказал, сколько времени ему потребуется на то, чтобы обзавестись собственным жильем.

– Ваша с мистером Гамильтоном невероятная щедрость в час моей нужды значит для меня больше, чем я могу выразить словами, – продолжил Эрл, – как и отплатить другим способом, собственно говоря. Я нарисовал не менее семнадцати портретов за то время, что провел в тюрьме, и всех клиентов, за исключением двух, привел ко мне ваш муж. Именно благодаря ему я смог расплатиться с долгами и вернуть свою свободу – или правильнее будет сказать, – он обвел рукой гостиную, – перебрался в более роскошную камеру.

Элиза воспользовалась возможностью оглядеть комнату. Теперь она могла признаться себе, что за четыре месяца, проведенные в Нью-Йорке, они с Алексом создали прекрасный дом. Стены, имевшие приятный, но мрачноватый оттенок вечернего неба, когда они въехали в этот дом, теперь были обтянуты мятно-зелеными обоями с тонким узором цвета, который, как с удовольствием узнали Алекс с Элизой, назывался «Зелень Хукера»[14]. Более темным цветом был изображен украшенный семью арками кирпичный особняк в пасторальном пейзаже, имеющий более чем мимолетное сходство с особняком Скайлеров в Олбани.

Резная софа из ореха, достаточно длинная, чтобы вместить трех человек, была обтянута прекрасным солнечно-желтым жаккардом. С обеих ее сторон расположилась пара кресел, которые, не являясь частью гарнитура, тоже имели обивку из желтого жаккарда и поэтому довольно неплохо сочетались с софой. Низкий овальный столик, покрытый светло-золотистым лаком, объединял софу и кресла в одну композицию, в то время как вторая, меньшая, софа с такой же желтой обивкой, два плетеных стула по обе стороны от нее и старинное резное кресло завершали обстановку комнаты. Резное кресло походило на фамильную ценность (коей и являлось), так же как и пара небольших столиков с расписными столешницами, и добавляло комнате необходимую нотку домашнего уюта, без чего она казалась бы безликой в своей новизне. На каминной полке стояли часы из мрамора и серебра в окружении пары канделябров, ранее занимавших место в посудном шкафу в столовой.

Да, комната, определенно, была «роскошной», как выразился мистер Эрл. Они с Алексом заботливо подбирали каждый предмет обстановки, и в такие моменты Элиза думала, что они обставляют дом, в котором будут жить вместе, в котором станут растить детей. Но выходило так, что обычно в то время, когда они одновременно оказывались в этой комнате, там помимо них находилось еще с полдюжины гостей. Но чаще она становилась для Элизы роскошно обставленной клеткой.

Она предпочла не делиться подобными мыслями, вместо этого заметив:

– Семнадцать картин. Сколько же времени вы провели в тюрьме?

– Чуть больше восьми месяцев. – Ральф произнес это почти с тоской, словно побывал в одном из южных штатов во время зимы и теперь вспоминал, как наслаждался солнцем и теплом. И действительно, он продолжил: – Должен, однако, признать, что тюрьма пошла мне на пользу в некотором смысле. Я никогда не был особо общительным, предпочитая компанию одного или двух достойных людей целой толпе знакомых. И за всю свою жизнь у меня никогда не было такого продуктивного периода.

– Да, я пытаюсь уложить это в своей голове. Вы работали над моим портретом почти месяц, и он был все еще «не вполне закончен», когда вас вчера выпустили. Так как, объясните, вам удалось написать шестнадцать – шестнадцать, я права? – за предыдущие семь месяцев?

Эрл пытался изобразить невозмутимость, но у него не вышло. По его лицу скользнула усмешка, быстро превратившаяся в широченную улыбку, а мгновение спустя он уже заливался хохотом. Его сотрясали настолько сильные раскаты смеха, что ему даже пришлось поставить бокал с вином на лакированный столик (к счастью, не пролив на него ни капли). Элиза изо всех сил пыталась поддержать его веселье, но никак не могла понять, чем оно вызвано.

– Боюсь, вы меня раскусили, – заявил он, как только снова смог говорить, то есть после того, как промочил горло добрым глотком вина и снова наполнил бокал. – Я тянул время.

– Тянули время? Хотите сказать, намеренно продлевали мои визиты?

– Продлевал удовольствие от общения с той, чей чарующий образ может затмить лишь ее очаровательный темперамент. Признаюсь, что под конец работы я готовил палитру с красками накануне вечером, чтобы они успели высохнуть к вашему приходу. Затем я возил сухой кистью сначала по ним, а затем по вашему портрету.

– Мистер Эрл, да вы негодяй! – заявила Элиза, лишь отчасти в шутку. – И не совестно вам было заставлять леди приходить в такое место? Неужели вы не опасались, что моему достоинству может быть нанесен урон?

Ральф пожал плечами.

– Не я предложил вам приходить туда, а ваш собственный муж. Если он был уверен в том, что ничего плохого с вами там не случится, я не видел причины, почему мне следовало считать по-другому. В конце концов, я джентльмен, а провел там немало времени. Я знаю, что леди более чувствительны…

– Следите за тем, что говорите, мистер Эрл, – предупредила Элиза, сверкнув глазами, – а не то миссис Резерфорд учует, какие реакционные идеи вы насаждаете, и вернется, чтобы рассказать вам о равноправии полов.

– Что ж, в этом случае миссис Резерфорд, определенно, займет мою сторону. Если мужчина может находиться в таких условиях, то сможет и женщина.

Элиза была вынуждена признаться самой себе в том, что ни разу за целый месяц посещений ей не принесли никакого вреда, и она решила, что это был интересный, даже познавательный опыт. К примеру, она была потрясена, когда узнала, что обитатели долговой тюрьмы, в отличие от обычных преступников, не попадают под опеку штата, а следовательно, штат не обеспечивает их существование. Дрова, еду и одеяла в холодные месяцы приносили друзья или члены семьи должника, иначе ему грозила смерть от холода и голода. Элиза решила, что такая система не только абсурдна, но и жестока. Человека, не способного оплатить долги, запирают без возможности получить достойную работу и заставляют влезать в еще большие долги, просто чтобы платить за свое содержание. У кредитора при таком развитии событий тоже было мало шансов вернуть себе деньги. Система была сугубо карательной. Это был очередной пережиток, привезенный из Старого Света, от которого, как надеялась Элиза, их страна избавится как можно скорее.

– Что ж, – заговорила она, – полагаю, теперь мне надлежит спросить, готов ли мой портрет на самом деле и можно ли его повесить на каком-нибудь видном месте. – Говоря это, она кинула взгляд на стену над каминной полкой, лишь теперь заметив, что висевшего там ранее зеркала в серебряной раме больше нет.

«О, Алекс! – воскликнула она про себя. – Ты все-таки вспомнил!»

– На самом деле, требуется добавить немного тени. Ваш наряд тогда был так слабо освещен. Я хочу отдать ему, и, само собой, вашему исключительному цвету лица, должное.

Она почувствовала, как к ее «исключительному цвету лица» добавляется румянец смущения, кивнула и отправилась наверх, чтобы сменить домашнее платье на розовый с серебром наряд. Он застегивался спереди, поэтому ей не нужно было звать на помощь Ровену, и она решила, что не станет надевать парик, если мистер Эрл того не потребует. Через двадцать минут после того, как отправилась переодеваться, она уже была внизу. Эрл приготовил свой мольберт и краски, предусмотрительно подвинув один из плетеных стульев, который не запачкался бы, случись краске капнуть.

И вот перед ней оказался портрет. Она уже не раз видела его вскользь, но мистер Эрл не позволял ей разглядеть его как следует – без сомнения, потому что скрывал, насколько он близок к завершению. Если наброскам удавалось передать ее дух, то портрет в своей потрясающей детальной реалистичности позволял этому духу обрасти плотью, дышащей и живущей.

– О, мистер Эрл! Он так прекрасен! – Она снова покраснела. – Это прозвучало очень тщеславно. Я хотела сказать, картина прекрасна, а не ее предмет.

– Не извиняйтесь за то, чем наградил вас Господь, миссис Гамильтон, – сказал Эрл, но при этом он, хмурясь, переводил взгляд с нее на портрет и обратно. – Чего-то не хватает. Чего-то – здесь. – И он махнул сухой кистью перед ее длинной обнаженной шеей и декольте. – Слишком много белого. Не хватает какой-нибудь черты. Знаю! – Он сунул руку в саквояж, в котором держал краски, и вытащил простую черную шелковую ленточку. – Если вы позволите, – сказал он, подходя ближе.

Элиза не знала, что он задумал, пока он не потянулся к ее шее и не накинул на нее ленточку, завязав ее простым бантом, концы которого ложились на ее грудь. Его прикосновения были ловкими, как у опытной горничной, и все же Элиза остро чувствовала на себе его взгляд, в котором сияло обожание, не свойственное ни одной горничной.

Она подумала было сказать, что мистер Эрл мог бы просто нарисовать эту ленточку, не добавляя ее к наряду, но промолчала из-за охвативших ее неловкости и смущения.

Он отступил назад и впился в нее взглядом, полным благоговения.

– Я собирался сказать, что в этой комнате отличный свет, но, глядя на вас, понимаю, что света здесь избыток. Моя кисть прославится, если ей удастся передать даже десятую часть этого сияния.

Он склонился ближе, глядя прямо на нее, и на мгновение Элиза решила, что он собирается ее поцеловать. Она даже представила, как он наклоняется к ней, их губы встречаются, его руки обвивают ее талию…

Но затем с исключительно неромантичным хмыканьем Эрл вернулся к своему холсту, схватил кисть и ткнул ею в палитру, а Элиза с долей облегчения поняла, что, как и у всех прочих мужчин, его главной любовью была его работа.

Она не знала, чего в ней сейчас больше – облегчения или разочарования, но тут в мыслях у нее возник образ Алекса, и ее затопила нежность. «Какие же хрупкие создания эти мужчины, – подумала она. – Что бы они без нас делали?»

24. Если суду будет угодно

Здание городского суда

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

Внезапно после бесконечных проволочек день слушания оказался прямо перед ним.

Алекс готовился к нему месяцами. Он изучил все юридические тонкости вдоль и поперек. Он наизусть мог перечислить все прецеденты в Англии и колониях, а также несколько десятков различных – опровергающих друг друга – законов, принятых разными штатами, чтобы разобраться с проблемой лоялистов. Он знал историю Кэролайн и Джона Чайлдрессов от начала и до конца. И все же, по ощущениям, он словно вернулся в свой первый день в Королевском колледже, когда вошел в класс, не переставая думать о том, что он – недавно прибывший иммигрант, к тому же с заметным карибским акцентом и в поношенной одежде. Пусть он практиковал в Олбани целый год и не раз выступал перед присяжными, но сейчас не мог избавиться от тревожащей мысли, что оценивать будут не его аргументы или проделанную работу, а то, кем он сам является. Выскочка в мире богачей и знати. Подражатель.

Однако в зале заседаний на него снисходило умиротворение. Алекс наслаждался строгой простотой его линий: балки на потолке, панели на стенах – и то, и другое выкрашено в спокойный серо-голубой цвет – придавали залу сдержанный, элегантный вид в стиле греческого храма без всевозможных фризов, резьбы и обнаженных статуй. Сиденьями здесь служили массивные, прочные скамьи, сквозь простые арочные окна падали холодные лучи мартовского солнца. Даже полы были сделаны из плотно подогнанных планок, лак на которых вытерся до полупрозрачности, свидетельствуя о том, что шаги правосудия постоянно раздаются в этих стенах.

Но даже без всего этого он был очень удобен. Дело рассматривалось в мэрии, всего в паре шагов от его парадного крыльца.

Он пришел пораньше и ждал Кэролайн на ступенях перед входом, собираясь проводить ее в зал суда. Дело не получило освещения в прессе, но все равно шепотки и разговоры доносились до него со всех сторон. Герой войны Александр Гамильтон защищает лоялистку! Неужели он – один из этих тайных монархистов, который помогал сбросить власть одного короля просто затем, чтобы вручить власть другому, по своему выбору? Федералистов было вдвое больше, чем лоялистов, но у них было слишком много лидеров, поэтому ни один из них не имел большой власти. Но лоялисты остались совсем без лидеров и теперь плыли по течению. Если бы кто-то встал на защиту их интересов, он обеспечил бы себе безоговорочную поддержку трети населения страны. Возможности, которые давала такая власть – от дохода, до, повернись судьба таким образом, голосов, – были неограниченными. И все эти измышления о роли Алекса сводились к стройной, изящной фигурке Кэролайн Чайлдресс, ставшей не столько фокусирующей их линзой, сколько воронкой, в которую вот-вот хлынет неистовый поток. И Алекс хотел убедиться, что у нее достаточно поддержки, чтобы ее не смыло этим потоком.

По совету Алекса Кэролайн пришла в мэрию пешком, а не приехала в экипаже. Важно было, чтобы она не казалась излишне преуспевающей, словно разбогатела на британском серебре во время оккупации. Алекс также купил ей черное пальто. Еще важнее было, чтобы все, даже зрители, помнили, что она, в конце концов, вдова солдата, и неважно, за какую сторону сражался ее муж.

– Доброе утро, миссис Чайлдресс.

Женщина вздрогнула, прежде чем со всей серьезностью пожать протянутую руку.

– Мистер Гамильтон! Я не узнала вас в парике и мантии!

Алекс неловко улыбнулся и с трудом удержался от искушения почесать голову под плотным париком, закрепленным на его густой шевелюре. Он считал обычай носить судейское платье до нелепости формальным и архаичным – одним из британских пережитков – и, как Элиза, надеялся на их скорейшее упразднение из жизни американского общества. Но пока что обычай носил обязательный характер, хоть и не был законом, поэтому он позволил Элизе закрепить пыльный, дурно пахнущий парик на голове и припудрить его, после чего надел длинную шерстяную мантию черного цвета.

– Из нас вышла неплохая пара теней, – шутливо заметил он. – Хотя наденьте на меня шляпу, и, боюсь, я стану похож на сельского священника.

Если Кэролайн его и услышала, то отвечать не стала, лишь нервно ломала руки, глядя на людей, идущих по улице.

– Полагаю, в этом и есть назначение моего костюма, – продолжил Алекс. – Скрыть личность человека, кем бы он ни был, под покровом закона.

Кэролайн и это утверждение оставила без ответа. Она заметно нервничала, то и дело поглядывая на низкое, покрытое тучами небо.

– Боюсь, к обеду будет дождь, – тут же сменил тему Алекс, продемонстрировав свою самую обаятельную улыбку. Ее беспокойство было вполне понятным, но нервничающий клиент выглядит виноватым. А ему же нужно было, чтобы она производила впечатление спокойной, слегка печальной, обездоленной вдовы, а не жадной интриганки.

– Давайте поскорее зайдем внутрь, где нас защитят крепкие балки и опоры правосудия.

Вместе они миновали фойе и двинулись вверх по лестнице. Зал заседаний оказался уже на три четверти заполнен людьми. Здесь были свидетели с одной и с другой стороны, несколько человек с перекидными блокнотами и остро заточенными карандашами в руках походили на репортеров, но абсолютное большинство, безусловно, составляли зеваки. Судебные заседания привлекали бездельников не меньше, чем церковные службы. Людям любопытно было посмотреть на столкновение других людей с силой, дарующей жизнь и смерть, свободу и неволю, богатство и бедность. Иногда они приходили поддержать ту или иную сторону, но чаще их интересовал сам процесс.

Однако, судя по тяжелым взглядам, Алекс пришел к выводу, что сегодняшняя публика вовсе не беспристрастна. Что ж, в конце концов, они были в Нью-Йорке. Город семь лет находился под гнетом оккупации и следил за тем, как каждое утро тела его сынов, выброшенные ночью с тюремных кораблей, выносит на берег прибоем. Неудивительно, что население не проявляло особой теплоты к тем, кто поддерживал британцев. А если кто-то и относился к ним неплохо, он предпочитал это не демонстрировать.

Но это был не суд присяжных. И Алекса должно было волновать мнение лишь одного человека: того самого судьи Смитсона, которого все еще не было в зале. Их оппонент тоже пока отсутствовал. Алекс встречал Берра на различных мероприятиях два или три раза за последний месяц, но старался не разговаривать с ним с глазу на глаз. Как-то он услышал, как Берр отпускает шуточки по поводу «бедной лоялистской вдовы» и был вынужден стиснуть зубы, чтобы никакая гадость не сорвалась с языка. Шутки Берра не были оскорбительными, и он был джентльменом в достаточной степени, чтобы не бросать тень на репутацию Кэролайн. В каком-то смысле это было даже хуже, ведь Алекс понимал, что Берр относится к предстоящему суду как к игре, да еще и с низкими ставками, вроде послеобеденной партии в вист или кадриль. Выиграв дело, он ощутил бы лишь минутное торжество и тут же забыл бы о нем. Проиграв, он устроил бы показательное примирение и тоже забыл бы о деле. Другими словами, выиграй он или проиграй, через пару недель имя Кэролайн Чайлдресс, вероятно, не значило бы для него ничего, как и то, сохранила бы она дело, дающее средства к существованию ей и ее детям, или лишилась бы крова по требованию безжалостных кредиторов. Противником в этом деле Берр выбрал не ее, а Алекса.

Словно по сигналу, Берр вошел в зал заседаний. Сегодня на его щеках играл здоровый румянец, словно он успел прогуляться по кварталу, а не пришел из дома, находящегося в двух шагах отсюда. Румянец на его лице подчеркивался париком, который также неплохо скрывал его редеющие волосы. Его пышное жабо больше подошло бы певцу серенад и, в отличие от воротника Алекса, было шелковым, а не шерстяным.

– Он что, решил устроить здесь показ мод?

Алекс не замечал, что говорит вслух, пока Кэролайн не переспросила:

– Прошу прощения, мистер Гамильтон?

– О, ничего, ничего.

Берр шел по проходу, здороваясь кое с кем по имени и с большей частью людей за руку. Неужели он умудрился собрать в зале заседаний толпу антилоялистов?

«Перестань впадать в паранойю, – отчитал себя Алекс. – Этот человек – прилипала. Он, несомненно, знаком с ними, как хорошая трактирщица знакома со всеми местными пьяницами – ведь они всегда у нее на глазах, ищут, чем бы промочить горло».

Берр добрался до своего стола, в последний момент обернувшись, чтобы поздороваться с Алексом.

– О, Гамильтон. Не сразу понял, что это вы. Думал, что это капеллан пришел принимать присягу. – Он лукаво подмигнул клиентке Алекса. – Не судите вашего адвоката по качеству его мантии, миссис Чайлдресс. Его ум намного острее, чем ножницы, которыми кроили этот бесформенный наряд.

– Доброе утро, мистер Берр, – ответил Алекс ледяным тоном.

– Бр-р-р, – сказал Берр, притворно вздрогнув. – Здесь, кажется, похолодало? – Что ж, – добавил он, облизнув губы. – Полагаю, дуэль началась.

И обернулся к столу как раз в тот момент, когда задняя дверь зала заседаний открылась и вошел судебный пристав.

– Всем встать!

Берр уже стоял, поэтому, казалось, все остальные последовали его примеру. Алекс не мог не подумать, что это было спланировано заранее. И снова велел себе прекратить впадать в паранойю. Берр просто не мог знать, что судья войдет именно сейчас. Не так ли?

В дверном проеме за спиной пристава возникла огромная тень. На мгновение показалось, что тот, кто находится за дверью, не сможет протиснуться в такую узкую щель. Затем послышался шелест ткани, трущейся о деревянный косяк, и судья Льюис Смитсон вошел в зал.

Он оказался представительным мужчиной пятидесяти с небольшим лет. Ростом он был не ниже генерала Вашингтона, то есть шесть футов четыре дюйма, а его туго завитый парик добавлял ему еще два или три дюйма. Но он был намного крупнее Вашингтона, и живот его походил на бочку с китовым жиром, а ноги – на римские колонны, покрытые копотью. Алекс видел его пару раз вне зала суда, поэтому знал, что объем его фигуре придают огромные запасы жира, но сейчас, в черной мантии с широчайшим жабо, он походил на покрытую лишайником скалу, вырастающую среди бурных волн, чтобы вдребезги разбить корпус ничего не подозревающего судна.

При виде него у Кэролайн перехватило дыхание. Алекс надеялся, что ей удастся сохранить спокойствие во время всего разбирательства.

Судья Смитсон взобрался на судейский помост по ступеням, скрипящим и проседающим под его весом. Судейская скамья из покрытого темным лаком ореха только добавила его фигуре величественности. Теперь он походил на увенчанную снегом горную вершину, которая бросала вызов очередному Сизифу.

Судья занял свое место и взмахом руки позволил присутствующим сделать то же самое.

– Сегодня слушается дело миссис Джонатан Чайлдресс против штата Нью-Йорк касаемо собственности, расположенной на улице Бакстер-стрит, дом 17, которая, по утверждению штата, была незаконно приобретена истицей во время оккупации города Нью-Йорк британскими войсками.

– Со всем моим уважением, Ваша честь, – вступил Алекс, поднимаясь. – Штат отнял вышеозначенную собственность около четырех месяцев назад, а теперь просто пытается постфактум кодифицировать переход собственности.

– Ваша честь! – Берр поднялся с места. – Такое обвинение роняет тень на сам институт нашего правительства, ради создания которого многие люди в этом зале рисковали своей жизнью!

Крики «Верно! Верно!» донеслись с галереи. Судья, известный как сторонник правил, однако, не потребовал установления тишины. Алекс счел это плохим знаком.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– Значит ли это, что противная сторона ставит под сомнение факт того, что здание, расположенное по адресу: улица Бакстер-стрит, дом 17, не является собственностью миссис Чайлдресс с ноября прошлого года? Позвольте мне избавить вас от необходимости отвечать, – продолжил он, взмахом руки призвав озадаченного Берра к молчанию. Затем вытащил лист бумаги из своего саквояжа. – Здесь у меня копия купчей на здание, расположенное по адресу: улица Бакстер-стрит, дом 17, датированной 19 ноября 1783 года, передающая право собственности от штата Нью-Йорк некоему Элайе Спрингеру. Поэтому, как я и сказал, Ваша честь, штат уже забрал здание и успел продать, получив неплохую прибыль. А значит, данное разбирательство не имеет другой цели, кроме как определить законность этого действия.

Судья Смитсон, казалось, с трудом удержался от усмешки. Он повернулся к Берру.

– Тут он вас поймал, советник.

Раздосадованный Берр уселся на свое место, не глядя на Алекса. Алекс занял свое место со всем возможным достоинством, надеясь, что лицо его не выражает самодовольства.

– Что ж, – заявил судья Смитсон, – похоже, нас ждет пара интересных дней. А это значит, мы…

Тут дверь в конце зала заседаний открылась. На лице судьи сперва мелькнуло раздражение, которое тут же сменилось потрясением. Увидев это, Алекс повернулся, как и все присутствующие в зале.

Человек, вошедший в зал заседаний, был не так высок, как судья Смитсон, и не так обширен в талии, но у него весь жир странным образом собрался на животе, превратив его в нависающий над веретенообразными ногами мешок.

Этим человеком был губернатор Клинтон.

Волна узнавания прокатилась по комнате чередой шепотков и вздохов. Губернатор Клинтон не поприветствовал никого, кроме судьи Смитсона, которому кивнул вполне официально, но с хитринкой в глазах, и занял место на самой последней скамье.

Судья Смитсон немного подождал, а затем поднял молоток и стукнул им один раз.

– Давайте начинать!

25. Сестринские узы, часть вторая

Бродвей и Нассау

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

По неудачному стечению обстоятельств путешествие Анжелики и Джона через Атлантику должно было начаться раньше на целую неделю. Элиза, собиравшаяся устроить сестре потрясающую прощальную вечеринку, внезапно обнаружила, что на подготовку у нее всего три дня, причем в то самое время, когда Алекс работает над самым важным делом в его карьере!

Но она была решительно настроена добиться успеха. В первую очередь ради Анжелики, конечно, но и ради нее самой тоже. Пришло время доказать, что она не просто красивое приложение к известному, уважаемому мужчине, будь то муж или отец. Элиза с жаром окунулась в приготовления к вечеринке. Она решила, что воспользуется любезно предложенной зеленью из теплицы Джейн Бикман и запасами медового вина, привезенного Стефаном, а все остальное приобретет сама, собственными руками, и, что более важно, на свои средства. Или, по крайней мере, в кредит, поскольку наличные у Гамильтонов в данный момент кончились и вряд ли появились бы до тех пор, пока Алекс не завершит первое дело. Если предположить, что он выиграет, конечно. Если нет, Элиза на самом деле не имела представления, как они будут жить дальше.

– Поверить не могу, как сильно отличается город от того, каким был до войны, – заметила Анжелика, когда они шли по Бродвею в сторону Нассау. Она была здесь однажды, в 1775 году, на пути в гости к Ливингстонам в Нью-Джерси.

– Этот город весьма быстро растет, – ответила Элиза. – Когда пришли британцы, люди бежали тысячами. Говорят, население уменьшилось вдвое за первый год. Она махнула рукой в сторону покосившихся зданий, все еще мелькавших на оживленной улице. «Сдается». «Свободно». «Продам». «Пожалуйста, забирайте». – Сначала казалось, что все вернется на круги своя буквально за ночь, но, как ты видишь, здесь все еще много пустых зданий и складов.

– Но почему люди в них не возвращаются?

Они остановились у магазина, который работал, и там Элиза выдала расписку на дюжину белых свечей, велев хозяину отправить их по адресу Уолл-стрит, 57.

– Они пусты, – объяснила она, когда они покинули магазин, – но не свободны. Говорят, появилось множество спекулянтов, скупающих их за бесценок и придерживающих, пока цены не взлетят. – Она ненадолго умолкла. – Ты уже знакома с мужем Сары Ливингстон, мистером Джеем?

– Еще нет. Я собиралась сказать, что надеюсь встретить их на вечеринке, но в твоем голосе слышится намек на… недовольство.

– О, я не собираюсь плохо отзываться о них. Просто хочу сказать, что, по слухам, Джон из тех людей, которые скупают недвижимость за гроши. Я бы сказала, что он пытается заработать состояние, но оно у него уже есть, так что он его просто увеличивает.

– И все же, сестрица, это звучит так, словно ты его не одобряешь. В конце концов, разве деловое чутье не заключается в том, чтобы покупать дешево и продавать дорого?

Очередные покупки прервали их разговор, на этот раз в булочной.

– Ровена – волшебница, но она не сможет обеспечить едой целый дом гостей, – объяснила Элиза, заказав несколько дюжин буханок хлеба и булочек, а также полдюжины сладких и пикантных пирогов и снова написав расписку вместо того, чтобы расплатиться наличными.

Однако, едва они закончили с покупками в булочной, она сразу же ответила на вопрос Анжелики. Эта тема волновала и ее саму. Она успела полюбить Нью-Йорк или если не полюбить, то хотя бы привыкнуть считать его своим домом, и ей не нравилось, когда с ним плохо обращались.

– С точки зрения дельца, конечно, логичнее всего добиться как можно большей прибыли. Но с точки зрения общества такая позиция кажется довольно… ограниченной. Тысячи людей могли бы получить шанс обосноваться в Нью-Йорке. Купить дом или магазин, который они смогут передать своим потомкам, как папа построил для нас «Угодья». Но вместо этого горстка людей скупила всю недвижимость, а бедняки, отстраненные от этих дел, вынуждены снимать жилье вместо того, чтобы купить его.

– Отстраненных от дел? – Анжелика выглядела в равной степени потрясенной и сомневающейся. – Думаешь, имеет место сговор между мистером Джеем и прочими инвесторами?

– Сговор – очень серьезное слово. Я бы скорее назвала это наличием возможностей. Люди, принимающие решения и заключающие сделки, все из одного, довольно узкого, круга – это приблизительно один процент всего населения. Они живут и работают рядом друг с другом, ходят в одни клубы, приглашают друг друга на вечеринки.

– Вроде той, что ты собираешься устроить, – не могла не вставить Анжелика.

– Вот именно. Нам так же повезло, как и им. Но пока слух о дешевой недвижимости дойдет до простого человека, ее уже давно перехватят.

– Извини, сестричка, – начала Анжелика с любопытством. – Но раз уж вы с Алексом входите в тот самый «круг одного процента», как ты его называешь, как вышло, что вы до сих пор не смогли купить себе дом, раз уж они так дешевы? Дело не в том, что дом, который вы снимаете, недостаточно хорош, но кажется, самое время ковать, пока железо горячо.

Вместо ответа Элиза зашла в очередной магазин, где выбрала хрустальную вазу для пунша и набор вышитых салфеток с кружевами, снова отдав расписку. Выйдя из магазина, она пожала плечами.

– На покупку дома, который раньше стоил тысячу фунтов, а теперь стоит сотню, нужно не меньше сотни фунтов. Получить кредит в пять фунтов можно и там, и тут, – сказала она, махнув рукой в сторону магазина, из которого они только что вышли, – но для такой покупки нужны наличные, а у нас их почти нет.

– Но папа, конечно…

– Алекс отказывается. Папа и мама проявили щедрость, оплатив нашу мебель и расходы на переезд, а еще содержали нас больше года. Алекс решил устроиться в Нью-Йорке своими силами. Мой муж – очень гордый человек, и я поддерживаю его решение. Лучше уж я буду женой человека, которого заботит, что он делает, чем того, кто думает лишь о том, что имеет.

– Полагаю, я могу с тобой согласиться, – с сомнением сказала Анжелика, – но должна признаться, я счастлива, что нашла мужчину с убеждениями, которые позволяют ему неплохо зарабатывать.

Элиза рассмеялась.

– На вашем с Пегги фоне я навсегда останусь самой бедной из сестер Скайлер. Но у меня нет сомнений в том, что Алекс прекрасно нас обеспечит. Не считая адвокатской практики, он, образно говоря, успел сунуть пальцы в каждый горшок. В финансы, в торговые отношения, в союзы с европейскими державами, в армию и даже в область, которую я для лучшего понимания назову общей политической теорией.

Анжелика нахмурилась, сомневаясь, что хочет обсуждать эту тему.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она осторожно.

– Он считает, что нам нужен документ, хартия вроде Статей Конфедерации, но более подробная и обязательная к исполнению. Нечто такое, что наконец-то позволит нам стать поистине единой нацией, а не смешением разрозненных штатов.

– Похоже на слова человека с большими политическими амбициями.

– Несомненно, с не меньшими, чем у папы, Стефана или твоего Джона. Я надеюсь, он станет по меньшей мере сенатором.

– По меньшей мере? А кто выше сенатора?

– Алекс уверен, что исполнительная власть в Соединенных Штатах должна быть сосредоточена в руках одного человека.

– Короля? – задохнулась Анжелика.

– Нет, кого-то вроде премьер-министра. Но не по образу Британии – марионетки, вынужденной подчиняться монарху. Скорее, вроде главы большого предприятия, который отвечает только перед своими вкладчиками.

– Такая власть, отданная в руки одного человека, может быть опасной.

– Алекс тоже так считает, поэтому уверен, что эта власть должна сдерживаться другими ветвями правительства. Сильным конгрессом и не менее сильными судами. Каждая из ветвей будет сдерживать остальные, не давая установить тиранию.

– Честное слово! – рассмеялась Анжелика. – Только послушай себя! Последний раз, когда мы виделись, ты помогала менять Китти пеленки. А теперь рассуждаешь о планах создания нового правительства!

Элиза скромно улыбнулась.

– О, это просто болтовня за обедом, – сказала она, хотя на самом деле была весьма горда собой. Ведь это было и ее будущее, а не только Алекса. – Это все, о чем сейчас говорят в обществе. Я с нетерпением жду того дня, когда нас будет волновать лишь то, как попасть на модную вечеринку или в оперу, а может, как достать самую лучшую ткань на платье.

– Ты лгунишка, – поддразнила ее Анжелика. – Тебе же это нравится. Но все же…

– Да? – поторопила Элиза, когда Анжелика внезапно смолкла.

– Все это мужские дела, в которых женщина – только наблюдатель. Стоит ли проявлять излишний интерес к политике вместо того, чтобы интересоваться, скажем, культурой – музыкой, живописью или театром, где мы имеем больше влияния.

– Я полагаю, что все это считается мужским делом лишь потому, что так решили сами мужчины. Но, как сказала Элен, женщины не участвуют в политической жизни не потому, что не могут, а потому, что им этого не позволяют. Когда обстоятельства повернутся в их пользу, они смогут творить великие дела. Посмотри на королеву Елизавету, именно она, – а не все ее предки-мужчины – превратила Англию в ту великую державу, которой страна сейчас является. Или Екатерина, русская императрица. Говорят, она самая могущественная женщина на планете, правительница огромнейшей империи, когда-либо существовавшей на свете. А ведь именно при ней Россия присоединила к себе Украину и Крым – территорию, не уступающую размерами Британским островам. Почему бы и здесь, в Америке, не появиться столь же могущественной женщине?

– Да здравствуют сестринские узы! – заявила Анжелика, сжав кулачок. – Но разве это то, чем ты хочешь заниматься, Элиза? – Последний вопрос прозвучал, когда они вышли из винной лавки, приобретя немного солодового виски. Миссис Чайлдресс обеспечила их достаточным количеством эля, но вечеринки нельзя устраивать, имея в запасе только пиво и вино. – Разве ты не хочешь детей?

– Я бы с радостью, но Господь пока не благословил нас, – ответила Элиза. – Когда мы переехали сюда, я полагала, что это случится сразу же, но учитывая то, что происходит сейчас в нашей жизни – новые друзья, работа, первые шаги в самостоятельной жизни, должна признать, что с облегчением понимаю, насколько некстати сейчас было бы рождение ребенка. Это было бы чересчур. Но все же… – добавила она и задумчиво примолкла.

– Это случится, – заверила сестру Анжелика, сочувственно сжав ее руку. – Дети – как ливень. Они всегда вовремя, но о них не задумываешься, если ты понимаешь, что я хочу сказать, как не задумываешься о еде или о сне. Они просто часть жизни.

Элиза кивнула, пытаясь проглотить возникший в горле ком. Она была рада, что сейчас с ней сестра, которая, как никто, понимает всю ее боль. Ей потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки, а затем она направилась к витрине магазина, в которой были выставлены образцы изысканного кружева.

– В данный момент все, чего я хочу сейчас, это купить скатерть, – заявила Элиза, толкнув дверь. – Чтобы устроить своей сестре лучшую прощальную вечеринку, которую видел Нью-Йорк!

26. Заключительные прения

Здание городского суда

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Апрель 1784 года

Стратегией Берра в последние три дня, судя по всему, стали попытки вымотать всех до изнеможения. И он добивался своего, приглашая бесконечных свидетелей, каждый из которых говорил практически одно и то же: Кэролайн Чайлдресс держала популярную пивную на Уотер-стрит все время, что длилась оккупация, обслуживая любого британского солдата или лоялиста, приходившего туда. Алекс не понимал, почему это должно вызывать больше возмущения, чем тот простой факт, что миссис Чайлдресс, как и ее покойный муж, сама была лоялисткой, пока не услышал усиливающийся ропот на галерее. Свидетели Берра, рассказывая о пивной Растона, называли ее шумным, оживленным местом. Не то чтобы злачным, но казалось, словно у миссис Чайлдресс всю войну был праздник. Последнее утверждение Алекс смог опровергнуть, заставив свидетелей Берра признать, что миссис Чайлдресс почти никогда не спускалась в общий зал, тратя все свое время на управление закупками, производством и работниками, а если и появлялась, то всегда в трауре, в память о погибшем муже. И все равно складывалось впечатление, что она устраивала праздники для красноспинных, которые захватили Манхэттен. С каждым последующим свидетелем ропот становился все громче, пока, наконец, не послышались откровенные насмешки. Но хуже всего было то, что судья Смитсон не требовал тишины, а лишь гневно качал головой и плотнее сжимал губы, слушая рассказы о пивной.

Алекс знал, что пора переходить в контрнаступление. После того как двенадцатый свидетель Берра, неряшливый мужчина лет тридцати по имени Роберт Фрай, закончил свой безусловно отрепетированный рассказ, пришло время Алексу начинать перекрестный допрос. Он не стал задавать вопросы прочим свидетелям Берра, но на этот раз просто подскочил с места.

– Мистер Фрай, – начал он, прохаживаясь по залу, – похоже, вы весьма хорошо осведомлены о том, что происходит в пивной миссис Чайлдресс. Это потому, что вы живете с ней по соседству?

– Вовсе нет, сэр, – ответил Фрай. – Я живу на маленькой ферме к северу от города.

– Ах. Так значит, ваш рассказ основан на одних только слухах.

Алекс знал, что это не так, но представлял себе, как ответит на это Фрай. Фермер производил впечатление гордеца, и его ответ не разочаровал Алекса.

– Все, что я рассказал, я видел своими собственными глазами! – буркнул он злобно, повернувшись к судье и поклонившись ему. – Я ничего не придумываю и не распускаю слухи, Ваша честь!

Алекс снова закинул крючок.

– Значит, я так понимаю, вы – лоялист?

– Ваша честь, прошу вас, – подал голос Берр, вставая. – Вопрос мистера Гамильтона, очевидно, не имеет другой цели, кроме как очернить доброе имя мистера Фрая.

– Если позволите, Ваша честь, цель у меня совсем другая, – возразил Алекс.

Судья Смитсон грозно посмотрел на него.

– Переходите к ней быстрее, советник. – Он повернулся к Фраю. – Вы можете ответить на вопрос мистера Гамильтона.

Фрай ерзал на своем месте, горя желанием высказаться.

– Я совершенно, на сто процентов не лоялист, сэр, и меня возмущают подобные предположения! Я истинный патриот, с головы до ног.

– Отлично, сэр, – ответил Алекс с притворным уважением. – Я сам служил в Континентальной армии с генералом Вашингтоном, как и мой многоуважаемый коллега, мистер Берр. Точнее, он с генералом Вашингтоном не служил, но где-то служил точно. – Алекс замолчал, ожидая, пока стихнут редкие смешки. – Но могу я спросить, мистер Фрай, почему вы, истинный патриот, пили в лоялистской пивной?

– Я никогда не говорил, что пивная Растона – лоялистская. Наоборот, туда заходило выпить немало патриотов.

– Больше патриотов, чем лоялистов, как вы думаете? – спросил Алекс невинным голосом.

– Думаю, что так. Вряд ли нам было бы там удобно, окажись все наоборот. – Из голоса Фрая пропала изрядная доля уверенности, и он кинул взгляд на стол Берра. Алекс быстро подвинулся, чтобы загородить свидетеля от оппонента. Наконец-то и его мантия для чего-то пригодилась. Она была широкой, как парус, и полностью скрыла ерзающего обвинителя от его нервничающего свидетеля.

– Я просто хочу убедиться, что правильно вас понимаю. Вы утверждаете, что миссис Чайлдресс держала свое заведение открытым для всех, кто хотел выпить, будь то лоялист или патриот, но, вообще-то, по большей части ее клиентами были американские патриоты, а не красноспинные.

Тут Фрай, похоже, понял, что он натворил. Его лицо вытянулось, и он изогнул шею, пытаясь встретиться взглядом с Берром.

– Мистер Фрай? – настаивал Алекс. – Вы поняли вопрос или мне следует повторить его еще раз?

– Я, эм, я думаю, вы описали это место довольно точно, – сказал Фрай, пытаясь говорить как можно более официально, словно это могло поправить нанесенный им ущерб.

– О нет, сэр, – возразил Алекс. – Я думаю, это вы описали пивную Растона довольно точно. – Он повернулся к Берру. – Вопросов больше нет.

Когда он вернулся на свое место, его взгляд встретился со взглядом губернатора Клинтона, который сидел на заднем ряду. Глаза губернатора превратились в две гневные щелки, почти скрытые пухлыми щеками, но ярость в них была заметна даже с расстояния в пятьдесят футов.

Перекрестный допрос Алекса стал поворотной точкой в разбирательстве. После двух с половиной часов ударной работы Берр, похоже, подрастерял бодрость духа. Он еще не дошел и до середины списка свидетелей, но каждого последующего он вызывал с заметно меньшим ликованием. Он опрашивал их быстро, порой обрывая, когда они начинали разглагольствовать о том, сколько лоялистов толпилось в пивной Растона, зная, что Алекс затем заставит этих же свидетелей признаться, что они водили знакомство с теми самыми лоялистами, на которых наговаривали. Питер Голдман, бондарь, признался, что продавал красноспинным бочки и корзины. Мэтью Ландесмаан, кузнец, подковывал их лошадей и точил их сабли. Фредерик Карст, рыболов, продавал им треску и моллюсков, и так далее по списку. После того как опросил еще пять свидетелей за время, которое до сих пор тратил на одного, Берр поднялся со своего места.

– Если позволите, Ваша честь, я хотел бы пропустить свидетелей с восемнадцатого по тридцать первого и приступить сразу к допросу свидетеля под номером тридцать два.

Алекс заглянул в список свидетелей. Тридцать второй был последним. Он постарался сохранить непроницаемое лицо, но внутри у него все кричало.

А вот судья Смитсон даже не пытался скрыть облегчение.

– Безусловно, мистер Берр. Я устал смотреть, как ваши свидетели делают за вашего оппонента всю его работу.

Берр заметно побледнел. Ему потребовалось время, чтобы взять себя в руки.

– Спасибо, Ваша честь. Штат вызывает Антуанетту Ле Бо.

Кэролайн выпрямилась.

– Мистер Гамильтон! – прошипела она.

Алекс, как смог, попытался ее успокоить. Он предупреждал ее, что мисс Ле Бо будет давать свидетельские показания, но она все равно дрожала.

– Крепитесь, миссис Чайлдресс, – попросил он. – Помните, Ле Бо вам не враги.

Двери открылись, и в зал вошла девушка не старше семнадцати лет. Одежда на ней была элегантная, но заметно поношенная, словно, как и Кэролайн, она когда-то жила в достатке, но в ее случае эти дни остались в еще более далеком прошлом. Она прошла по проходу, не поворачивая голову налево, и заняла место свидетеля. Ее рука на Библии ничуть не дрожала, когда она приносила присягу. Даже Алекс немного занервничал.

Берр поднялся со своего места.

– Я хочу поблагодарить вас, мисс Ле Бо, за то, что присоединились к нам сегодня. Я знаю, что путь сюда был для вас непрост.

– Действительно, так и было, – подтвердила мисс Ле Бо. – Я живу в Харрисбурге, штат Пенсильвания. Путешествие в почтовой карете и на пароме стоит недешево, да и оплата гостиничного номера – обременительные расходы для таких, как я.

Как будто она сама платила за свою поездку. Алекс не сомневался, что Берр привез ее сам и оплатил ее стол и кров из собственного кармана.

– Вы всегда жили в Харрисбурге, мисс Ле Бо?

– О, упаси Господи, нет. Я – коренная жительница Нью-Йорка.

– А, так значит, вы жили в городе?

– Да, сэр.

– Могу я спросить, где?

– На Бакстер-стрит, дом 17.

Ропот в зале. Берр идеально поставил эту сцену.

Он вытащил лист бумаги из стола.

– Ваша честь, вот копия документа о праве собственности на здание под номером семнадцать по улице Бакстер-стрит, датированного 18 апреля 1769 года. Тут говорится, что здание принадлежит некоему Жаку Ле Бо, выплатившему его полную стоимость в десятилетний срок.

Судья кинул взгляд на документ и отложил его в сторону.

– Мисс Ле Бо, – продолжил Берр, – не могли бы вы сказать суду, кем вам приходился Жак Ле Бо?

– Он был моим отцом, Ваша честь.

Берр улыбнулся с притворной скромностью.

– Я просто мистер Берр. Судья Смитсон здесь почтенный.

Антуанетта повернулась к судье Смитсону.

– Жак Ле Бо был моим отцом, Ваша честь. Он погиб в битве при Монмуте.

Алекс вздрогнул. Он, конечно, знал, что Ле Бо был убит на войне, но не подозревал, что именно под Монмутом, где он сам чуть не расстался с жизнью.

«Вполне возможно, что именно я писал письмо, в котором сообщалось о гибели ее отца», – подумал он.

– Мне очень жаль слышать это, мисс Ле Бо, – сказал Берр. – И чтобы все было абсолютно ясно: ваш отец погиб, сражаясь в рядах Континентальной армии?

Антуанетта кивнула.

– Да, сэр. Он был капралом в Четвертом Нью-Йоркском полку.

– Его жертва не будет забыта, – торжественно произнес Берр. – А теперь, мисс Ле Бо, могу я спросить вас, почему вы покинули дом под номером семнадцать на Бакстер-стрит, в котором жили с самого рождения?

– Вы шутите, мистер Берр? Мы с сестрами уехали, потому что британцы захватили Манхэттен. Поскольку наш отец и три брата служили в рядах Континентальной армии, моя мать, сестры и я боялись за свою безопасность и поэтому бежали за реку.

– Ваши братья тоже служили в армии? – спросил Берр так, словно впервые об этом слышал.

– Да, сэр. Пьер погиб, защищая Манхэттен от британского вторжения, Луи погиб под Монмутом, как и отец. И только Жану удалось вернуться, хоть он и оставил одну ногу под Йорктауном.

Алекс снова поморщился. Его связь с семьей свидетельницы была слишком ощутима, чтобы отмахнуться от нее.

Девушка повернулась к судье Смитсону.

– Он приехал бы сюда, ваша честь, но ему еще предстоит учиться передвигаться на своих костылях. И потом, такие расходы нам были не по карману.

Судья Смитсон сочувственно кивнул. Если прежде он не скрывал скуки, то рассказ Антуанетты, казалось, захватил его полностью.

– Предлагали ли британцы вам компенсацию за вашу оставленную собственность?

– Компенсацию? По их словам, нам повезло, что нас не посадили в тюрьму за пособничество врагу! Мы с сестрами не раз опасались за свою добродетель. То, что нам удалось избежать поругания, это единственное светлое пятно в этой печальной истории.

– И как же вы жили с тех пор, как покинули Нью-Йорк?

– Перебивались с хлеба на воду, как, наверное, заметно по моему платью. Все наши доходы зависели от здания на Бакстер-стрит. Мой отец держал очень успешный галантерейный магазин на первом этаже. Практически все наши товары, как и большая часть мебели, были отобраны у нас вместе со зданием. А поскольку все наши мужчины отсутствовали, нам, девушкам, оставалось лишь зарабатывать на жизнь шитьем или идти в услужение. Когда-то у меня была мечта удачно выйти замуж и жить в хорошем доме недалеко от родителей. Теперь я мечтаю устроиться на работу горничной, чтобы хотя бы жить в теплом доме, пусть он и не будет моим. Если, конечно, – тут она впервые посмотрела на миссис Чайлдресс с тех пор, как вошла в зал заседаний, – я не смогу вернуть то, что принадлежит моей семье по праву.

Кэролайн снова вздрогнула.

Алекс снова попытался ее успокоить.

– Помните, – прошептал он, – вы не отнимали у нее дом, и он теперь вам даже не принадлежит. Вы ничем не ущемили прав этой девушки.

Однако все в зале смотрели на Кэролайн с таким выражением, словно она выгнала бедняжку из дома поганой метлой.

– У меня больше нет вопросов, Ваша честь, – объявил Берр.

– Мистер Гамильтон? – поторопил судья Смитсон.

– Ваша честь, защита хотела бы поблагодарить мисс Ле Бо за то, что она приехала на сегодняшнее слушание. У нас к ней нет вопросов.

Мисс Ле Бо отпустили, проводив из зала заседаний. Берр дождался, пока она выйдет. Затем, самодовольно посмотрев на Алекса, объявил:

– У штата все, Ваша честь.

Судья Смитсон снова повернулся к Алексу.

– Вы готовы пригласить вашего первого свидетеля, мистер Гамильтон?

Алекс посмотрел на лежащий перед ним список свидетелей, череду имен людей, которые станут восхвалять Кэролайн Чайлдресс точно так же, как свидетели Берра поносили. Но они не скажут судье Смитсону ничего из того, что не было бы ему известно: что Кэролайн пережила оккупацию, как и тысячи других жителей Нью-Йорка, делая все, что могла. К тому же он не мог перестать думать о вечеринке Анжелики, которая на самом деле была, конечно же, вечеринкой Элизы. Она была назначена на сегодняшний вечер. Гости начнут собираться через каких-то несколько часов. Он не сможет выйти к ним в черной адвокатской мантии, похожей на наряд средневековой плакальщицы.

– Мистер Гамильтон, – повторил судья Смитсон.

Алекс посмотрел на него.

– Ваша честь, защита закончила.

Судья Смитсон, похоже, удивился. Он моргнул раз, другой, третий, так яростно, что качнулся его второй подбородок. Наконец он кивнул.

– Очень хорошо. Суд уходит на получасовой перерыв, а затем соберется вновь, в пять часов, для заключительных прений.

– Но, Ваша честь, – ошеломленно возразил Алекс, – учитывая то, который сейчас час, не лучше ли нам будет подождать до утра?

– Нет, молодой человек. Вы, кажется, хотите поскорее разобраться со всем этим. Так давайте разберемся.

Не сказав больше ни слова, судья стукнул молотком один раз, а затем покинул зал суда, протиснувшись через заднюю дверь.

Направившись к главному выходу, Алекс заметил, что губернатор Клинтон все еще сидит на скамье, хотя все остальные покинули зал. Лицо губернатора было спокойнее, чем прежде, а следовательно, гнев перешел в обычное пренебрежение.

– Я не знаю, что вы затеяли, мистер Гамильтон, но смею заверить, что вам не найти судьи более цепкого, чем Льюис Смитсон.

– Цепкого? – повторил Алекс. – Я не заметил, чтобы он хоть за что-то зацепился.

И с этими словами вышел из зала.

27. Королева Манхэттена

Городской дом Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Апрель 1784 года

Все было идеально.

Серебро, отполированное до зеркального блеска, отражало огоньки десятков свечей в канделябрах, закрепленных на обитых шелком стенах и придающих парадной и средней гостиной вид подводных пещер. Скатерти и салфетки сияли снежной белизной и похрустывали от крахмала. Красивейшие тюльпаны, лилии и розы из шелка, столь же нежные, как настоящие, но в десятки раз более яркие, разместились в шести вазах делфтского фарфора, которые яркостью рисунка могли поспорить с цветами.[15] Но завершающим штрихом стал портрет Элизы, написанный Ральфом Эрлом, который висел над камином в парадной гостиной и вызывал пораженный вздох у каждого вошедшего гостя.

Элиза отправила в парадную гостиную Анжелику, чтобы не казалось, что она напрашивается на комплименты, но и в средней гостиной, и в столовой она слышала восторженные ахи и вздохи. К счастью, сегодня она нанесла официальный макияж, и ее лицо было царственно безмятежным под слоем серебристо-белой пудры, дополнением к которой были лишь алая помада и темная тушь. Однако под этой маской ее лицо пламенело.

Но люди не ходят на вечеринки, чтобы посмотреть на убранство комнат. Все приходят ради угощения. И тут Ровена не посрамила Элизу. Она использовала все свои связи, чтобы достать самые свежие и сочные куски говядины, свинины, баранины, индейки и утки. На столе мяса было больше, чем в парижской мясной лавке: колбаски и шницели, ребра и стейки, мясо тушеное и заливное, и, помимо всего этого, огромный кусок копченой медвежатины – да, медвежатины! – висящий на вертеле, с которого лакей срезал полупрозрачные ломтики огромным, как меч, ножом. Само мясо, по мнению Ровены, было слегка безвкусным (Элиза его пробовать отказалась), но фактор новизны сработал на все сто процентов. Полдюжины соусов и желе были поданы к мясу, от коричневого лукового соуса, такого густого, что его хотелось есть как суп, до сливочного соуса с хреном, такого острого, что на глаза наворачивались слезы. Прошлогодние тыквы и картофель по-прежнему оставались единственными доступными овощами – жареные ломтики тыквы, от светло-желтых до ярко-оранжевых, и картофель в специях подавались с яблочным соусом, сдобренным корицей и мускатным орехом. И все же Элизе пришлось признаться, пусть всего лишь самой себе, что главным блюдом на столе стал латук Джейн Бикман. В какой-то момент она своими глазами увидела, как Джон Ван Шейк восьмидесяти четырех лет оттолкнул Ральфа Эрла, чтобы ухватить с тарелки последние несколько листиков.

– Я старик, юноша, – произнес он, но лишь отчасти в шутку. – Если я не съем этот, до следующего могу не дожить.

– Не беспокойтесь, – сказала Элиза. – В кухне еще двенадцать голов. Латука, – добавила она, когда ван Шейк непонимающе посмотрел на нее. – Голов. Этого. Латука.

Присутствие серого кардинала вроде Джона ван Шейка – человека, чей дом на острове Кохос когда-то был столицей штата Нью-Йорк, – не говоря уже о четырех дюжинах других гостей, стало свидетельством успешной работы Саймона, а также растущего интереса к хозяину и хозяйке дома. Сын Ровены сменил (с радостью) ливрею лакея на одежду попроще, оседлал наемную лошадь и проскакал добрые две сотни миль за последнюю неделю, доставляя приглашения во все концы Манхэттена и за его пределы. Он добрался до Моррисании и поместья Кортландов она севере, по пути заглянув в Инкленберг, чтобы пригласить семейство Мюррей, и в Маунт Плезант, передав приглашение Бикманам.

Благодарение небесам, Резерфорды все еще были в городе – на то, чтобы пересечь Гудзон и добраться до западной границы Нью-Джерси, потребовалось бы не менее трех дней. Но все, кто хоть что-то из себя представлял, приглашение приняли и не преминули прийти. От Джона и Элен Резерфордов до Джеймса и Джейн Бикман, от Линдли Мюррея и Говернера Морриса до Джона и Сары Джей, от Уильяма и Элизабет Баярд до Пьера ван Кортланда, а с ними и Дуэйны, Риды, Веси, Бревурты, Пеки, Уикоффы, ван Дьюзены и, конечно, ван Ренсселеры и Ливингстоны, которых, как всегда, было с избытком.

Даже старый Петер Стёйвесант соизволил явиться. Он использовал свою трость, чтобы расчистить путь к большой желтой софе, стуча деревянной ногой с такой силой, что чуть не трескался паркет, и уселся строго посередине, заявив одному из двух нанятых лакеев, что тот должен прислуживать исключительно ему. В течение первого часа все слишком робели, чтобы садиться рядом с ним, пока, наконец, Анжелика не устроилась рядом, почти задушив старика своими юбками, а затем, к ужасу (и удовольствию) Элизы, сунув ему на руки крошку Филиппа – и оставив его там.

– Ты! Просто! Ужасна! – шепнула Элиза, когда Анжелика подбежала к ней.

– Просто подожди, – ответила Анжелика. – Филли может растопить даже сердце самого злобного, самого спесивого голландца во всех Старых и Новых Нидерландах. Через пять минут старый Пит Деревянная Нога будет качать его на колене.

– На целом колене, я надеюсь, – вставила Элиза. – Иначе у бедняжки Филли появятся синяки на попке!

Да, все шло идеально. За исключением отсутствия Алекса.

Перенос даты заседания по делу миссис Чайлдресс стал жестокой шуткой судьбы, но даже так суд почти всегда заканчивал работу к пяти часам и никогда не заседал после шести. Однако на часах было полседьмого, а от него все еще ни слуху ни духу. Элиза даже послала Саймона к зданию суда в семь, чтобы узнать, что происходит, но он вернулся с докладом, что здание заперто, и там нет ни следа Алекса.

– А были какие-нибудь слухи о самом заседании? Там в любом случае должна была остаться охрана, которую можно расспросить.

«Неужели оно уже закончилось?» – задалась она вопросом. Алекс рассказал ей о его длинном списке свидетелей. Вряд ли он успел бы представить их так быстро, правда? И если заседание окончено, то выиграл Алекс или проиграл? Она молилась о том, чтобы он хоть что-то получил, потому что вечеринка исчерпала до дна кредит, предоставляемый под имена Скайлер и Гамильтон. Доев остатки пиршества, они будут питаться воздухом до тех пор, пока не появится хоть какая-то наличность.

– Я и спросил одного из мужчин в мундире, что говорят о деле миссис Чайлдресс, но он высмеял меня, сказав, что я слишком мал, чтобы охотиться на вдовушек. Я даже заглянул по пути в дом Берров, притворившись, что ищу работу, но слуга сказал мне, что хозяин еще не вернулся, а хозяйка не нанимает детей младше восемнадцати.

Элиза потрясенно покачала головой – но тут же замерла, чтобы не трясти свой высокий парик слишком сильно. Вот у них снова званый ужин, и Алекс снова опаздывает! Становилось ясно, что жена далеко не в первых строчках его перегруженного расписания. Но если она позволит этим мыслям поглотить ее, то начнет кричать. Самым спокойным тоном, который ей удался, она произнесла:

– Спасибо, Саймон. А теперь ступай вниз и умойся. Возможно, ты понадобишься нам в роли лакея, если мистер Стёйвесант откажется отпустить от себя Эндрю. И скажи матери, чтобы накормила тебя. Ты выглядишь так, словно похудел на десять фунтов за неделю, а ты и до этого был довольно костлявым.

Саймон убежал, а на его месте тут же возникла фигура в желто-розовом костюме. Элизе потребовалось некоторое время, чтобы узнать в ней Ральфа Эрла, чей парик напоминал о придворных Людовика XIV, а слой пудры на лице был едва ли не толще ее собственного. Но еще более поразительным, чем его европейский облик, оказался его костюм. Элиза вспомнила рассказы Алекса о бароне Штойбене, германском генерале, который окружал себя толпой красивых юношей и носил костюмы, сшитые из шелка и кружева, больше подошедшего бы для обивки мебели в будуаре какой-нибудь куртизанки. Желтизна костюма Эрла была менее броской, чем описанные Алексом наряды барона Штойбена, но вряд ли намного. Костюм затмил собой солнечно-желтые обои, выбранные для средней гостиной, а розовая вышивка сделала его еще более кричащим. Точнее, не то чтобы кричащим, но определенно слишком женственным. Пегги со своими вороными локонами восхитительно смотрелась бы в наряде из подобной ткани, но Эрл был похож на разорившегося французского дворянчика, которому приходится шить себе костюмы из того, что некогда было портьерами его жены. Она удивилась, как вообще могла когда-то счесть его привлекательным.

– Чудесная вечеринка, Элиза. Из самой желанной гостьи нью-йоркских гостиных вы превратились в самую знаменитую хозяйку всего лишь за вечер. Браво!

Элизе тут же стало стыдно за то, что она про себя высмеивала внешность мистера Эрла. Он даже казался более трезвым, чем обычно, хотя бокал, как всегда, был у него в руке.

– О, благодарю вас, мистер Эрл. Но нельзя приписывать все лавры мне. На самом деле, это Элен Моррис представила нас всем нужным людям, и, само собой, большинство из них хотели бы считаться друзьями мистера Гамильтона, бывшего правой рукой самого генерала Вашингтона.

– А где же сам герой Йорктауна? – спросил Ральф таким ровным тоном, что Элиза не смогла понять, шутит он или говорит серьезно.

– Полагаю, обязанности задержали его в… – Она собиралась было сказать «в здании суда», но не смогла выдавить из себя эту ложь. – В конторе, – жалко закончила она.

– Работа выдающегося человека никогда не бывает закончена, – согласился Эрл, и снова его слова прозвучали настолько ровно, что невозможно было угадать, есть ли в них другой смысл. – Вы должны радоваться его успеху, пусть даже придется смириться с такими вечерами, как этот. Ни финансы, ни политика не берут в расчет трудности покинутой супруги, однако именно вы управляете его общественной жизнью.

– О, надеюсь, все же нет. Я и со своей-то управляюсь с немалым трудом. Но к слову о выдающихся людях. Я искренне надеюсь, вы не возражаете, что я указываю на вас как на автора моего портрета. Все спрашивают, и судя по всему, сегодняшний вечер принесет вам немало заказов.

«Которые помогут вам оплатить услуги моего мужа, – не удержалась она от мысленного замечания. – Или, по крайней мере, найти себе жилье».

– Несомненно. – Он поднял клапан кармана, разбухшего от визитных карточек. – Я прошел путь от узника долговой тюрьмы до портретиста богатейших и известнейших людей всего за неделю. Теперь я буду занят до самого конца этого века.

– Что ж, тогда браво и вам. – Элиза коснулась его бокала своим и пригубила вино, тогда как Эрл выпил свое одним глотком. – Прошу прощения, но мне нужно найти Анжелику и убедиться, что Филли – э, малыш Филипп – отправился в кровать.

Сестру она обнаружила в средней гостиной.

– Не хочешь, чтобы я велела Линнетт отнести малыша в кровать? – спросила она.

Анжелика махнула рукой.

– Думаю, тебя ждут нелегкие времена, если ты решишься оторвать его от нового лучшего друга.

Элиза повернулась и увидела, что, согласно предсказанию Анжелики, Петер Стёйвесант качал смеющегося малыша на своем (здоровом) колене, а несколько человек поддерживали их одобрительными восклицаниями.

– О боже. Нужно заказать мистеру Эрлу набросок. Никто не поверит нам без доказательств.

– Одна только эта картина может гарантировать успех вечеринке. На самом деле, сестричка, ты устроила нам с Джоном потрясающую прощальную вечеринку. Я только хотела бы…

Она резко смолкла.

– Чего, Энджи? Чем я могу тебя порадовать?

– Да нет, ничего. Я просто собиралась сказать, что хочу, чтобы вся семья была рядом. Ради тебя, – сказала она со значением, дав Элизе понять, что заметила отсутствие Алекса и сочувствует ей.

– Я теперь знаю, – сказала в свою очередь Элиза, – что большую часть времени в браке люди проводят порознь. Я вспоминаю все то время, что папа отсутствовал, отправляясь на войну или в поместье в Саратоге. Это обычное дело.

Анжелика нежно сжала руку сестры.

– Но, дорогая моя, надеюсь, что тебе все-таки не слишком одиноко.

– Что? Нет! – заявила Элиза, чувствуя себя обманщицей. – У нас с Алексом бурная общественная жизнь. Наверное, я предполагала, что когда мы поженимся, то станем проводить вдвоем больше времени. Я не понимала, что брак, по сути, не особо способствует установлению близости.

– Я думаю, тут дело не столько в браке, сколько во взрослении, – грустно усмехнулась Анжелика. – Должна признаться, я иногда скучаю по тем дням, когда мне было шестнадцать и я жила без забот. Не то чтобы я хотела вернуться назад.

– О небеса, нет. Вспомнить хотя бы прыщи.

– Как будто у тебя были прыщи, – поддразнила Анжелика. – Твоя кожа всегда была безупречно чистой, а я раз в месяц набирала половину стоуна и вынуждена была носить вуаль!

– Ха! Ты явно путаешь себя со мной, – со смехом заявила Элиза. – Я была такой простушкой. Сплошные локти и неряшливые платья. Но, думаю, мы обе согласимся, что Пегги миновала подростковый возраст без всяких потрясений.

– А еще подцепила самого богатого мужа!

Сестры от души расхохотались.

– О, Энджи, поверить не могу. Ты уезжаешь в Лондон! С мужем и сыном!

– А ты живешь в особняке на Уолл-стрит с самым известным адвокатом Нью-Йорка. С будущим, как ты его назвала, президентом? Как вышло, что мы так быстро повзрослели?

Они снова рассмеялись, хотя на этот раз смех был чуточку грустным.

– Знаешь, я буду ужасно по тебе скучать, – сказала наконец Анжелика.

– Я буду скучать еще сильнее. Перед тобой весь Лондон – вся Англия, вся Европа! – а вот я останусь здесь, в старом добром Нью-Йорке.

Анжелика кивком указала на богатых и влиятельных гостей, заполнивших обе гостиные и столовую, угощающихся сочным мясом и запивающих его элем, вином или виски.

– Будто бы здесь можно заскучать! Послушай их, Элиза. Они в буквальном смысле решают будущее нашей новорожденной страны. Будут ли Соединенные Штаты республикой или монархией, будет ли отменено рабство и получат ли женщины право голоса – все эти вопросы начинают обсуждаться прямо здесь и сейчас. История творится в доме, хозяйка которого – ты, Элиза. – Она пожала плечами, будто бы смутившись полета своей фантазии. – А еще рядом с тобой будут мама и папа, Пегги, Джон, Филипп, Ренн, Корнелия и малышка Китти, а рядом со мной – только знакомые.

– У тебя будет семья мужа.

– У него мало родственников, да и с теми, которые есть, он не поддерживает теплых отношений. Нет, мне придется обзавестись какими-нибудь потрясающими друзьями, иначе мы с мужем окажемся в собственном маленьком мирке, – сказала Анжелика с улыбкой. – Пока вы с Гамильтоном будете создавать огромный.

– Если он вообще придет домой! – Элиза все-таки не смогла сдержать своего негодования. – Уже почти десять! Боюсь, скоро гости начнут расходиться, раз уж хозяин дома не соизволил выйти к ним.

И словно по сигналу, раздался звук открывающейся входной двери. Элиза с улыбкой обернулась, но лишь затем, чтобы услышать произнесенное резким голосом:

– Да будет тебе, парень, я сам себя представлю.

Голос казался знакомым, но Элизе никак не удавалось вспомнить его владельца. Она изобразила свою самую любезную улыбку, которая тут же застыла на ее лице, стоило ей разглядеть тучного мужчину, на ходу расстегивающего отлично сшитый, но заметно испачканный сюртук, под которым мелькал броский, но еще более неряшливый золотой жилет.

– Ну, будь здорова, Лиззи, – выдал губернатор Джордж Клинтон, самодовольно причмокнув сальными, словно он прямо в экипаже обглодал ножку цыпленка, губами. – Могу поспорить, ты не ожидала увидеть меня вместо своего неотесанного муженька. Но после того непотребства, что он устроил сегодня в суде, я буду крайне удивлен, если он вообще когда-нибудь покажется на люди.

28. Мистер и миссис Александр Гамильтон

Городской дом Гамильтонов

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Апрель 1784 года

Алекс несся по Уолл-стрит, и полы адвокатской мантии взлетали за его спиной, словно черные крылья.

Когда судья Смитсон огласил свой вердикт, в зале началось столпотворение. Заключительные речи Алекса и Берра, похоже, поделили зал на две равные части – насмешников, готовых освистать истицу, и доброжелателей, приветствующих и подбадривающих ее.

Алекс повернулся к Кэролайн, чтобы посмотреть на ее реакцию. Она заметно дрожала, и по щекам ее текли слезы. Ее пальцы сжали его мантию с такой силой, словно от этого зависела ее жизнь.

– Поверить не могу.

Он вздохнул.

– Я сделал все, что мог.

Она кивнула, но, очевидно, не решилась снова заговорить. А затем и вовсе потеряла сознание.

Потребовалось около получаса, чтобы очистить зал, и к этому времени Кэролайн очнулась, но все еще была не в себе. Ее нельзя было оставлять одну. Алекс не знал, что предпринять. Ее дом был приблизительно в полумиле отсюда. Неужели ему придется нести ее по улицам?

Передняя дверь зала заседаний открылась, и вошел Аарон Берр. Алекс быстро поднялся и поспешил ему навстречу, не позволяя приблизиться к Кэролайн.

– Мистер Берр, – тихо сказал он, – суд окончен, и, как вы могли заметить, для моей клиентки он стал нелегким испытанием. Я бы хотел попросить вас не наносить ее психике большего ущерба, чем вы уже причинили.

Берр выслушал его в молчании. А затем сказал:

– Я просто хотел сообщить вам, что велел своему кучеру доставить вас с миссис Чайлдресс туда, куда вам будет угодно. Она, очевидно, слишком слаба, чтобы добраться до дома пешком.

Алекс от удивления открыл рот.

– О, понятно. Я, да, теперь я чувствую себя ужасно.

Берр скупо улыбнулся ему.

– Если вам от этого станет легче, я тоже. – Он кивнул на Кэролайн позади них. – Закон порой бывает весьма суров, и вашей клиентке повезло, что у нее были вы, чтобы защитить от самых страшных из его ударов. – Он протянул руку. – Доброго вам вечера, мистер Гамильтон. Не сомневаюсь, что мы еще не раз выступим по разные стороны баррикад, причем в самом ближайшем времени, но нет причин превращать это в личную вражду.

Алекс пожал руку Берру.

– Это, пожалуй, первое ваше утверждение за три дня, с которым я могу согласиться.

Берр, откинув голову назад, расхохотался.

– Туше, – сказал он и, кивнув Кэролайн, которая обернулась и теперь озадаченно смотрела на двух мужчин, покинул зал суда.

Алекс вывел Кэролайн из здания суда, проводил вниз по ступенькам и помог устроиться в удобном экипаже Берра. Бурлящая, шумная толпа, собранная Берром, теперь, когда представление было окончено, разошлась, и Алекс порадовался, что никто из особо скандальных не задержался, чтобы еще раз насыпать соли на раны Кэролайн.

От тряски экипажа на каменной мостовой Уолл-стрит у Кэролайн, похоже, разболелась голова, и всю дорогу она ехала в молчании, крепко зажмурившись и прижав ладонь ко лбу. У здания пивной она достаточно оправилась, чтобы пересечь общий зал на первом этаже без посторонней помощи, но это усилие, похоже, оказалось последней каплей, и на лестнице Алексу снова пришлось помогать ей. Он устроил ее в кресле и накинул плед на колени, а затем повернулся к камину и разжег огонь поярче. Приготовив последнее полено, он услышал ее голос за спиной.

– О, но дрова нынче так дороги.

Полено он все же закинул.

– Все в порядке, Кэролайн. Вы можете себе это позволить.

У нее вырвался слабый смешок.

– Полагаю, теперь да. – Она вздохнула. – Мне стыдно за то, что я так на все реагирую. Это проявление слабости.

– Вам нечего стыдиться, – заверил ее Алекс. – Вы так долго несли на своих плечах тяжелый груз, что он, похоже, стал частью вас. Но теперь его больше нет, и более чем естественно то, что вы не сразу привыкнете к его отсутствию.

– Я не знаю, смогу ли я снова стать такой, как раньше. Этот суд – сколько яда! Не понимаю, как столь разрозненная страна сможет выстоять?

– Мы выстоим, только если научимся принимать и даже ценить особенности друг друга, вместо того чтобы позволять им разделять нас. Только в детских мечтах все друг с другом постоянно соглашаются, но насколько лучше жить в стране, где каждый свободен думать не так, как его соседи или даже правительство, не рискуя жизнью и здоровьем.

Она с сомнением посмотрела на него.

– Ваши слова звучат так, словно вы все еще выступаете в суде.

Он положил свою руку поверх ее.

– Посмотрите, к примеру, на меня. Мы с вашим мужем воевали на разных сторонах. Я терял солдат, друзей, – образ Лоуренса всплыл в голове, и он прогнал его прочь, – от британских пуль. Но я все равно защищал вас, потому что верю, что дух Америки важнее, чем деление на стороны. Если я смог прийти к такому заключению, то и другие люди смогут. Они уже приходят к нему.

Она кивнула и прикрыла глаза. Вскоре ее дыхание стало ровным, и Алекс решил, что она заснула. Однако задержался у нее еще на полчаса, ведь, хоть его разрывали мысли о том, что Элиза принимает гостей совсем одна, он не был уверен, можно ли оставить Кэролайн без присмотра. Наконец раздался стук в дверь. Вошла Салли, подавальщица, с глиняной кружкой в руках.

– Я заметила, что вы с миссис Чайлдресс пришли, и решила, что вы захотите немного эля, – сказала она, встревоженно глядя на хозяйку.

Алекс встал.

– Спасибо, Салли, но на самом деле мне уже пора. Миссис Гамильтон сегодня устраивает вечеринку в честь сестры, и я опаздываю уже на несколько часов. Искренне надеюсь, что она все же пустит меня в дом.

Салли кивнула, но взгляд ее так и не оторвался от Кэролайн.

– Она в порядке?

– Боюсь, что суд оказался нелегким испытанием для ее нервов, но она придет в себя, стоит лишь как следует отдохнуть. Возможно, ей сейчас не повредит чашка наваристого бульона.

– Конечно. Мистер Гамильтон, – окликнула Салли, едва Алекс направился к двери. – Как она… То есть она?.. – Служанка так и не смогла задать свой вопрос.

– Я не могу разглашать такую информацию. Пусть лучше миссис Чайлдресс сама вам все объяснит, когда проснется.

– Но я хочу сказать, у нас все в порядке, да? Миссис Чайлдресс отсюда не выгонят, правда?

Алекс оглянулся на спящую женщину. Во сне печать забот исчезла с ее лица, и хотя кожа в обрамлении черного шелка казалась еще бледнее, она все же была больше похожа на ребенка, а не на мать и уж тем более не на вдову.

– Во всяком случае, не по приговору суда, – сказал он с улыбкой и ушел.

Последние несколько метров до дома он несся бегом, кляня себя за то, что отпустил экипаж Берра. Нужно было велеть кучеру дождаться его. Он хотел достать часы, чтобы посмотреть, который час, но на улице было слишком темно. И это само по себе было ужасным знаком. Когда он уходил от Кэролайн, была половина девятого.

Пробегая мимо соседского дома, он случайно кинул взгляд на одно из темных окон. Света хватило, чтобы разглядеть свое отражение. Хотя, сказать по правде, смотреть было особо не на что, поскольку он весь был закутан в черное. Только мерцающий в темноте белый парик выглядел настоящим.

Он все еще был в адвокатской мантии! Он не мог показаться гостям в таком виде. Элизу хватил бы удар.

Он посмотрел на свои собственные окна по соседству. Они сияли светом, и тени плясали по потолку, но нижние ставни были подняты, поэтому он не мог разглядеть, много ли в комнате гостей или нет. Там могли оказаться и пятьдесят человек, и всего пять. Все могли уже разойтись по домам.

Он подбежал к ступенькам крыльца и ужом скользнул мимо них. На дальней стороне, под крыльцом, притаилась узкая невысокая дверца, ведущая по сырому коридору прямо в кухню.

– О! – Испуганная Ровена оторвала взгляд от горшка, содержимое которого она помешивала, не снимая его с огня. – Мистер Гамильтон! Я уж думала, это смерть за мной пришла!

– Простите, что напугал вас, Ровена, – сказал он, обрывая пуговицы своей мантии. Мне просто нужно освежиться, прежде чем показываться гостям.

– Да уж, лучше вам быть свеженьким, – заметила Ровена. – Хозяйку очень расстроило ваше опоздание. – Она посмотрела ему в глаза. – Я надеюсь, вы принесли ей хорошие новости.

– А что, мое присутствие – недостаточно хорошая новость? – хитро спросил Алекс, используя оловянный поднос как зеркало, чтобы уложить влажные волосы, томившиеся под париком на протяжении более чем пятнадцати часов. К счастью, подозревая, что на работе он задержится, Алекс решил надеть под мантию свой лучший костюм.

– Как я выгляжу?

Ровена пожала плечами.

– Немного худосочно, на мой вкус, но с этим вы сейчас ничего не поделаете.

– Никогда не меняйтесь, Ровена, – попросил Алекс с усмешкой, смахивая след муки с ее влажной щеки. – Никогда не меняйтесь.

Он пробежал мимо Саймона, который свернулся калачиком в кресле, словно угорь в ведре, и сладко спал, и кинулся вверх по лестнице. Прежде чем открыть дверь, он остановился, собрался с духом и лишь затем толкнул створки.

Целый рой голосов обрушился на его уши.

– Я слышал, заключительная речь мистера Берра продолжалась больше часа!

– Это что! Мистер Гамильтон говорил почти два!

– Мистер Берр, должно быть, лучший адвокат в своем поколении. Его аргументы разбивают безликую логику закона и попадают прямо в сердце.

– Гамильтон был великолепен! Его трижды прерывали стоячей овацией! Люди, сидевшие в зале, плакали. В конце даже судья хлопал!

Очевидно, слухи о заседании уже добрались до вечеринки.

Алекс поморщился от яркого света. Облако запахов атаковало его нос, начиная с восхитительных ароматов кушаний Ровены (к разочарованию его пустого желудка, уже съеденных) до приторной волны духов нескольких десятков леди и джентльменов, разодетых в шелка и парчу. Он и не знал, что его дом может вместить столько людей. Казалось, что лишь чудом пол не трескается под их весом. Но он не обращал внимания на толпу, ведь его взгляд выискивал лишь одно лицо. Единственное лицо, которое он хотел увидеть.

– Он здесь! – воскликнул чей-то голос. – Вот он, герой дня!

Оказалось, что голос принадлежит Джону Черчу, который тут же сгреб его в медвежьи объятия.

– Отличная работа, Алекс! Ты это сделал!

Внезапно он оказался в других руках. Джона Резерфорда. Говернера Морриса. Даже художника Ральфа Эрла. Не успев ничего понять, он взмыл вверх на их плечах.

– Гип-гип-ура! Гип-гип-ура!

Алекса качали на плечах, и он слегка откинул голову, чтобы не задеть потолок. Его так сильно трясли, что не было никакой возможности разглядеть лица собравшихся в комнате, и они как никогда походили на маски под слоем пудры и румян, под башнями париков. Но затем – наконец-то! – он заметил единственное лицо в парадной гостиной, которое, казалось, парит над всеми.

Это была Элиза.

Ее волосы серебристым нимбом окружали голову, а газовая вуаль, накинутая сверху, делала их еще более неземными. Ее кожа была гладкой и розовой, как бочок персика, алели лишь щеки и губы. Ее глаза были подобны двум черным алмазам, в которых сверкало пламя ума и силы духа, а на губах играла легкая улыбка, словно она составила мнение о каждом, кто проходил перед ней. Она была не только самой красивой из всех женщин, которых Алекс когда-либо видел. Она была еще и самой величественной.

– Моя дорогая, – сказал он, словно она могла услышать его через две комнаты.

– Да? – отозвался голос у его ног. – Алекс?

Он опустил взгляд, и снова увидел ее – Элизу, только на этот раз на ней было бледно-зеленое платье и высокий парик без вуали. Лицо ее было заметно розовее, словно она танцевала несколько часов подряд.

Он снова поднял взгляд. И лишь теперь понял, что первая Элиза была портретом кисти Ральфа Эрла.

«Мне повезет прожить с ней всю мою оставшуюся жизнь», – подумал он с изумлением. Он и не подозревал, что жизнь может быть настолько полной. А затем, опустив взгляд на свою жену из плоти и крови, он подумал: «Это прекрасное создание будет рядом со мной до конца моих дней. Ни один портрет не может с ней сравниться».

Его жена заключила его в объятия, и он обнял ее в ответ. «У меня будет и настоящая Элиза, и ее портрет, – сказал он себе. – Мир не видывал более счастливого человека».

– Моя дорогая, – сказал он, глядя прямо в ее прекрасные карие глаза, глаза, околдовавшие его с самой их первой встречи. – Это совершенство. И я так сожалею…

– Тише, – шепнула Элиза. – Достаточно того, чтобы ты иногда приходил домой к ужину.

Он смутно понимал, что в комнате вокруг них полно людей, их гостей, именитых граждан, самых важных жителей Нью-Йорка, но для Алекса существовало лишь одно лицо, один человек, самый важный для него. Он отвел ее в тихий уголок.

– Я хочу сосредоточиться на увеличении нашей семьи, – шепнул он, склонившись к самому ее уху. – Думаю, сейчас самое время всерьез взяться за дело.

Элиза мило покраснела.

– Это и мое заветное желание, – ответила она, тая в его руках.

Тогда он поцеловал ее, ведь ему просто необходимо было ощутить вкус ее губ, и ничего не желал он больше, чем остаться с ней вдвоем и приложить все силы и старания для воплощения в жизнь этого заманчивого проекта.

Они все еще целовались, когда их прервал голос, заглушивший шум толпы. Гамильтоны неохотно оторвались друг от друга.

– Так, а вот и он. Герой дня. Или правильнее сказать, предатель дня?

Алекс обернулся, когда толпа, расступаясь, словно волны Красного моря, пропускала не Моисея, а фараона, точнее сказать, тучную, затянутую в золотой костюм фигуру губернатора Клинтона.

– Что ж, надеюсь, вы гордитесь собой, молодой человек, – процедил губернатор. – Вы, служивший правой рукой самому генералу Вашингтону! Помогаете и несете утешение врагу! Вам повезло, что я не приказал вздернуть вас на виселице. Но я прослежу за тем, чтобы вы больше никогда не смогли работать адвокатом в штате Нью-Йорк, даже если это будет последним, что я сделаю.

Алекс, онемев, стоял перед ним. После всех невзгод этого дня, после того как позаботился о беспомощной Кэролайн, после того как бежал домой, после всех поздравлений, криков и объятий, после того как увидел портрет Элизы. Элиза…

Он повернулся к жене и схватил ее за руку.

– Всегда прятался за женскими юбками, – издевательски заявил Клинтон. – Вот что напишут в учебниках истории об Александре Гамильтоне, если вообще возьмут на себя труд написать о нем. Сперва он использует бедственное положение глупой трактирщицы, чтобы продвигать свои лоялистские идеи, а затем бежит домой, к жене, чья фамилия намного более выдающаяся, чем его когда-либо станет. Я думаю, что Филипп Скайлер тоже будет не в восторге, узнав о том, что за человека ты выбрала себе в мужья, – прямо обратился он к Элизе.

Алекс хотел было ответить ему, но губы его не слушались. Губернатор Клинтон весь светился и вспыхивал, как огонь на ветру, угрожая спалить его дом, но после целого дня дебатов в суде, увенчавшихся блестящей заключительной речью, которая, по словам присутствующих, заставила людей плакать и аплодировать стоя, Алекс понял, что не может придумать ни одного слова, чтобы заткнуть этого мерзкого борова.

К счастью, ему и не пришлось.

– Так, Джордж Клинтон! – произнесла Элиза не столько сердито, сколько насмешливо и уничижительно. – Мой отец считал вас другом, ну, или хотя бы коллегой, более тридцати лет. И он точно будет не в восторге, если узнает о том, как вы позволяете себе разговаривать с его дочерью!

Губернатор Клинтон усмехнулся.

– Приношу вам свои самые искренние извинения, миссис Гамильтон, – заявил он самым неискренним тоном из всех, что Алекс когда-либо слышал.

– О, закройте свою пасть, вы, отвратительная жаба, – сказала Элиза безо всякой злости, скорее, с безразличием, словно Клинтон не стоил ее внимания. – Мне, как, впрочем, и моему мужу, глубоко безразлично, что вы о нас думаете. А теперь послушайте меня. Этот человек, которого я держу за руку и чье кольцо ношу на пальце, не раз рисковал жизнью ради своей страны, и называть его предателем – это не просто смешно, это само по себе худшее предательство. Соединенные Штаты Америки – не то, чего хотите вы, сэр, – продолжила она. – Как, впрочем, и не то, чего хочу я, Алекс или любой другой человек в этой комнате. Это общее пространство и общая мечта, и только тогда, когда мы научимся понимать, что разные точки зрения дают нам огромную силу, раскроется весь потенциал нашего уникального, единого взаимопонимания, и мы сможем отдать долг храбрым мужчинам – да и женщинам, – которые сражались за нашу свободу. И пока вы не уложите все это в своей пустой голове, я попрошу вас не открывать рта – а лучше набить его едой, ведь, откровенно говоря, едок из вас намного лучший, чем оратор.

Потрясенное молчание затопило комнату. Затем из парадной гостиной донеслось дребезжащее хихиканье. Толпа обернулась и увидела, что Петер Стёйвесант хохочет так сильно, что деревянная нога стучит по полу.

– О, великие звезды! Я целую вечность не видел ничего лучше! – И он снова радостно расхохотался.

Спустя пару мгновений весь дом сотрясался от смеха. Униженный Джордж Клинтон уполз, поджав хвост, впрочем, недалеко, вскоре обнаружившись у стола с закусками, где он по совету Элизы набивал рот едой.

Алекс повернулся к жене.

– А еще говорят, что я оратор.

– И будут говорить еще сотню лет, и даже больше, если я хоть что-то в этом понимаю, – заявила Элиза. Ее лицо сияло любовью и гордостью. – Ты победил, Алекс! Ты победил!

– Ну, на самом деле, это был компромисс, – честно признался Алекс. – Здание на Бакстер-стрит вернули семье Ле Бо, но судья Смитсон присудил штату выплатить миссис Чайлдресс компенсацию в размере пятнадцати сотен фунтов за потерю вложений и…

Элиза прижала палец к губам мужа.

– Победа! Ты победил.

Алекс поцеловал ее в губы.

– Мы победили, моя драгоценная. И всегда будем побеждать, до тех пор, пока сражаемся бок о бок.

– Всегда, – согласилась она с улыбкой. – А теперь идем, публика ждет. – Элиза махнула рукой в сторону толпы танцующих, пьющих и веселящихся гостей. – Мы теперь сенсация! – Затем обернулась к нему, нежно шепнула ему на ухо: – Но все, что мне нужно, – это ты.

В ответ он поцеловал ее снова, с нежностью и трепетом, со всей страстью, что пылала так же ярко, как и в день их первой встречи; и какие бы неудачи и падения ни таились на их извилистом пути в будущее, он знал, что она права: они смогут преодолеть любое препятствие, пока будут неразлучны, в любви и на войне, в унынии и радости, в богатстве и в бедности, до самого конца их истории.

От автора

Несмотря на то, что вдохновением и основой этого романа стали исторические факты, величайшее отступление от истины, на которое любой читатель может (но, надеюсь, не станет!) обратить внимание, свое и автора, в том, что Алекс и Элиза обзавелись детьми практически сразу после свадьбы. Поэтому простите автора подростковой прозы за желание подарить своим героям возможность побыть молодоженами подольше, не окунаясь сразу же в прелести и сложности воспитания детей.

Не считая этого, часть первая довольно точно отражает исторические записи. Алекс и Элиза действительно много раз переезжали в первые два года семейной жизни, а сразу после венчания некоторое время жили в «Угодьях».

Широко известно, что Алекс на самом деле вынудил Вашингтона назначить его командующим под Йорктауном, а Лоуренс на самом деле сражался под его началом, как и другие офицеры. Описания форта и тому подобного тоже довольно близки к оригиналу.

Элиза находилась в «Угодьях», когда у нее появилась сестричка Китти – последний ребенок ее матери.

Упоминания о нападении британцев на поместье Скайлеров встречаются довольно часто, но никто не может сказать наверняка, было ли оно на самом деле. Вероятнее всего, нападавших встречала Пегги, а Элиза ушла наверх с новорожденным сыном Филиппом. Аарона Берра не было среди американских солдат, явившихся на помощь Скайлерам, но он переехал в Олбани приблизительно в это время, и я решила, что будет неплохо добавить его в эту сцену.

Во второй части намного больше художественного вымысла, тем не менее все имена и фамилии представителей высшего общества, а также описания их домов и связанные с ними истории (к примеру, оранжерея Бикманов и приглашение на чай, отправленное миссис Мюррей генералу Хоу, чтобы дать Джорджу Вашингтону возможность выбраться из города) настоящие.

Алекс и Элиза жили на улице Уолл-стрит, 57. Аарон и Теодозия Берр жили на той же улице, в доме № 3. Они и правда были соседями!

Элиза действительно позировала Ральфу Эрлу для своего знаменитого портрета в долговой тюрьме. Ральф Эрл действительно останавливался у Гамильтонов после того, как вышел из заключения.

Известно, что Алекс часто защищал бывших лоялистов от преследований со стороны правительства губернатора Джорджа Клинтона и нередко выступал в суде противником Аарона Берра. Тем не менее Кэролайн Чайлдресс и ее дело – плод авторской фантазии.

А вот то, что Алекс и губернатор Клинтон определенно недолюбливали друг друга, – правда. И я уверена, наша решительная Элиза выступила бы в защиту мужа в любом случае, будь то личные или политические трения.

Из них вышла отличная команда, и их история – по крайней мере в моем изложении – на этом не заканчивается.

Благодарности

Эта книга не увидела бы свет без любви и поддержки моих многочисленных родных людей – семьи, друзей и коллег из издательства «Пингвин». Отдельно хочу поблагодарить моих редакторов, Дженнифер Бессер и Кейт Мельтзер, издателя Джен Лойя, гения пиара Элизу Маршалл, звезд маркетинга Эмили Ромеро и Эрин Бергер и редактора текста – невероятную Энн Хеслер. Спасибо Ричарду Абате и Рейчел Ким – моей семье в 3Arts. Спасибо членам моей семьи-семьи (мама, Чит, Кристина, Стив, Айна, Николас, Джози, Себа и Мари) и той ее части, что связана с пятничными походами в «Тако-клаб» и Голливуд-бич (Джилл, Коул, Тифф, Хейди, Энди, Тони, Кэрол и все любители тако и баскетбола!), и Безбашенной Троице (Раф, Мардж и, эм… я), и всем друзьям с фестиваля Yall West. (Yall West Festival – это мероприятие, которое проводится в средней школе Санта-Моники, США. Это мероприятие объединяет более 100 авторов и докладчиков, местных и известных молодых писателей и писателей среднего класса, а также известных авторов ТВ, фильмов, видеоигр и комиксов.) Спасибо всем моим читателям, и тем, кто со мной уже давно, и тем, кто присоединился недавно. Благодарностями Майку и Мэтти начинается и заканчивается эта книга, ведь я начала и закончила ее вместе с ними.

Notes

1

В 1 футе 0,3048 метров.

2

Aye (англ.) – положительный ответ, голос «за» при голосовании.

3

Бетси Росс, урожденная Элизабет Гриском – филадельфийская швея, которая, согласно легенде, сшила первый американский флаг.

4

Брезаола – итальянский вид вяленой говядины, предварительно замаринованной в вине.

5

Янки-дудл, или Янки Дудль (англ. Yankee Doodle) – национальная песня в США, в настоящее время понимаемая в патриотическом ключе (хотя первоначально возникшая в качестве юмористической).

6

80 градусов по Фаренгейту – это около 27 градусов по Цельсию.

7

В одном стоуне около 6,3 кг.

8

Royal Crown Derby Porcelain Company – компания-производитель фарфора, расположенная в английском городе Дерби. Известна своим высококачественным костяным фарфором, производит посуду с середины 1750-х.

9

Broadway – широкий путь (англ.).

10

Один фунт стерлингов составлял 20 шиллингов.

11

Даниэль Бун (англ. Daniel Boone; 22 октября (2 ноября) 1734 г. – 26 сентября 1820 г.) – американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев Соединенных Штатов Америки.

12

Британские колонисты в Америке стали осознавать, что, несмотря на то что платят налоги, у них нет представителей в парламенте и они не могут реализовать свои права, гарантированные Биллем о правах, принятым в 1689 году.

13

Энолог – специалист, который занимается оценкой виноградников, пробой почвы, воды и вина. Обычно сам выращивает виноград и занимается производством вина.

14

Цвет назван в честь своего создателя Уильяма Джексона Хукера (William Jackson Hooker), английского ботанического иллюстратора XVIII–XIX веков, который улучшил зеленый пигмент для рисования листьев.

15

Делфтский фарфор – фарфор в сине-белых цветах, производится в городе Делфт (Нидерланды) и является одним из символов города и популярным сувениром.

Content

Мелисса де ла Круз
Любовь & Война

Часть I Штурмуя стены

1. Весенняя жатва!

2. Союзники и заговорщики

3. Родственные связи и доверенные лица

4. Господин и госпожа

5. Пятно, поглотившее Нью-Йорк

6. Расставания и встречи

7. На домашнем фронте

8. Наконец-то война

9. Горячие полотенца!

10. В бой

11. Вторжение

Между войной и миром 1781–1783

Часть II Покоряя Уолл-стрит

12. Медовый месяц по-американски

13. Гамильтон рядом с ней

14. Бумажная работа

15. Сестринские узы, часть первая

16. Ужин подан

17. Не забудь вынести мусор

18. Портрет в тюрьме

19. Снаружи и внутри

20. Слезы вдов

21. Смена декораций

22. Свеча, горящая с двух сторон

23. День салата

24. Если суду будет угодно

25. Сестринские узы, часть вторая

26. Заключительные прения

27. Королева Манхэттена

28. Мистер и миссис Александр Гамильтон

От автора

Благодарности

Notes