Франческа Заппиа

Вопль кошки

Francesca Zappia

KATZENJAMMER

© Сол Сильвестров, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *

Всем, кто изменился, и всем, у кого не было шанса

Я не могу объяснить ни тебе, ни кому-либо другому, что во мне происходит. Да и как я смог бы это сделать, когда я даже себе не могу этого объяснить.

Франц Кафка. Письма к Милене[1]

Глазницы

У меня больше нет глаз.

Оно и понятно.

Две минуты я пялюсь в зеркало школьной женской раздевалки, изучаю незнакомую пустоту в глазницах маски. Жду еще минуту и втыкаю туда палец аж по вторую костяшку.

Там ничего. А должны быть уже мозги.

Вопрос дня: что страннее – месить себе мозги или мечтать об этом?

Проехали. Не больно-то и нужны мне глаза.

Засовываю голову в раковину и мочу волосы. Раньше в душевых можно было помыться, но сейчас они только брызжут кровью. Даже кран поворачивать не надо, она везде – горячая, густая, склизкая, почему-то напоминает первую сцену из фильма «Кэрри»[2]. Красный дождь бьет по плитке, и я представляю девчонок, хором скандирующих: «Затыкай, затыкай!»

Душ бы этот заткнуть. Воняет.

Разглядываю себя в зеркале и пытаюсь понять, как я тут оказалась – как я умудрилась застрять в Школе, где по трубам течет кровь, а у меня вот такое лицо.

Я не помню.

Никто из нас не помнит.

1

Едва подумала, что не помню, в голове всплывает первое воспоминание – незваное и кристально чистое.

Мне было шесть. Я сидела посреди школьного спортзала, пока нас сортировали по классам и раздавали учителям в первый день первого класса. Первый раз в Первый Класс. Я впервые надела вельветовое платьице с лямками. Впервые оказалась среди ровесников без присмотра мамы и папы.

Меня вызвали по имени. Тогда я его знала, но теперь в памяти оно превратилось в помехи. Палец указал в предназначенном мне направлении, на группку детей в дальнем углу. Класс мистера Лама. Я вскочила на ноги, вся такая очаровательная в своих кожаных туфельках, и подбежала к ним.

Шесть девочек, пять мальчиков. Я села рядом с девочкой в фиолетовых штанах и с темными кудрями. Она поздоровалась и сказала, что ее зовут Присцилла, но лучше Сисси, потому что Присцилла звучит как имя прилизанной белой кошки, которая ест из фарфоровой тарелочки. Я подумала, стоит ли ей сообщить, что Сисси тоже звучит так себе, но решила, что хочу с ней подружиться.

Мальчик, сидевший по другую руку от Сисси, не сводил с меня глаз, и я предположила, что он тоже хочет дружить. Но когда я посмотрела на него в ответ, он выставил перед глазами пальцы и раздвинул, будто у него глаза разъехались. Они с соседом засмеялись – не очень-то дружелюбно.

Как на меня ни смотрел, сразу вот так делал пальцами.

Это мне и вспомнилось отчетливее всего. Как жутко он выглядел, когда надо мной смеялся.

Кошка

Что ж. Видимо, что-то да помню.

Намыливаю волосы жидким мылом из автоматов, смываю, вытираю теми раздевалочными полотенцами, что еще, к счастью, не испачканы кровью. Затем вытираю капельки с маски. Края полотенца окунаются в мои глазницы, и каждый раз я вздрагиваю, хоть и не чувствую ничего особенного.

Остальные напрягутся, что у меня больше нет глаз. Нужно поосторожнее, когда вернусь, чтоб они понимали: я – все еще я.

Я помылась (то есть помыла голову, потому что с раздеванием у меня в последнее время проблемы) и аккуратно складываю полотенце на полку над раковинами, пальцами в черных перчатках причесываю черные-черные волосы и напоследок проверяю, не изменилась ли за сегодня маска.

Не-а. Все еще Кот. Кошка.

Из всех перемен, которые случились со студентами Школы, маска кошки из затвердевшей плоти – это скорее скучно. Выразительность лица уже не та, вдобавок и глаз теперь нет, зато я всё та же.

О других такого не скажешь.

2

Откуда ни возьмись возникает второе воспоминание.

Мальчика, который смеялся над моим косоглазием в первый день школы, звали Райан Ланкастер. Остальным детям со временем это наскучило, поэтому он стал искать, чем бы еще привлечь их внимание.

Одной из его мишеней стала Сисси. Вообще Сисси. Ее кудри. Ее живот. Волосы на ее руках. Ее сэндвичи с арахисовой пастой, порезанные не по диагонали, а поперек.

Однажды на уроке физкультуры нам пришлось играть в кикбол[3]. Сисси встала на домашнюю базу и пнула переданный учителем мяч так сильно, что он взмыл над площадкой, пролетел над полем и ударился о забор. Наша команда заулюлюкала, Сисси рванула к первой базе, но быстро бежать у нее совсем не получалось.

– Нечестно! – закричал Райан Ланкастер с поля, вместо того чтобы побежать за мячом.

Сисси устремилась ко второй базе.

– Почему это нечестно? – крикнул ему в ответ учитель физкультуры.

– Потому что только мальчики так далеко бьют, а она в команде девочек! Значит, она мальчик, а не девочка!

Сисси споткнулась между второй и третьей базой.

– Я не мальчик! – крикнула она в ответ.

– Врушка!

– Я не врушка!

– Сисси – пацан! – заорал Райан.

– Неправда!

Остальные дети начали скандировать: «Сисси – пацан! Сисси – пацан!»

– Ну-ка тихо! – рявкнул учитель.

На поле воцарилась тишина. Я вжалась в железную сетку, мне хотелось исчезнуть. Учитель погнал наш класс обратно внутрь. Я плелась в конце процессии, позади меня с красным лицом шла Сисси: она храбро закусила губу, стараясь не плакать, но по ее щекам все равно катились слезы.

Хотелось как-то поднять ей настроение, но в голове было одно: «Как же хорошо, что не меня».

Вдох

Выходя из раздевалки, замечаю, что длинный коридор за спортзалом стал шире, а потолок в нем выше. Вереница дверей удлинилась. Школа вдыхает. Все здание растянулось, как высокий человек, вылезший из крошечного автомобильчика. Это гораздо лучше, чем когда она выдыхает, потому что тогда приходится месяцами ползать по стиснувшимся проходам и сжавшимся кабинетам: стулья, парты, шкафы и книжные полки нависают над нами, и остается только надеяться, что мы не застрянем где-нибудь насовсем.

Еще один плюс: когда коридоры расширяются, в них темнеет. Появляется много укромных уголков, можно спрятаться. Когда коридоры маленькие, в них мегаярко, столкновений не избежишь. Такая вот странная Школа. По-моему, ей кайфово над нами издеваться.

Да что я такое говорю? Конечно, ей кайфово издеваться.

Она сама нас заперла внутри себя.

3

Почему воспоминания возвращаются именно сейчас?

Я любила рисовать. В четвертом классе обязательно было ходить на одно дополнительное занятие в день: во вторник музыка, в среду физкультура, в четверг библиотека, а в понедельник и пятницу – рисование. Рисование было, по сути, посиделками с бумагой и мелками, но меня учитель посадил в углу с карандашом, и я нарисовала первое, что пришло в голову, – сову, которая сидит на дереве, сделанном из рук.

Райан Ланкастер пронесся мимо, перечеркнув мою страничку черным мелком, и сказал:

– Все равно некрасиво, чего злишься?

Учитель отправил его к директору, но Райан, по-моему, даже не расстроился.

Школа научила меня любить рисование, но только дома я могла рисовать и не надо было при этом защищать свой рисунок.

Маме с папой очень нравилось, что я рисую. То есть маме нравилось, а папа был не против, но не отказывался от мысли отдать меня на теннис. Хотел добавить в свою коллекцию еще спортивных трофеев, только чтобы теперь на них было мое имя вместо его. Трофеев он так и не получил, но жаловался на это лишь в мои дни рождения и на Рождество, когда они с мамой дарили мне очередную партию скетчбуков, карандашей, маркеров, красок и холстов. Все, что помогало мне очищать голову от образов, которые плодились там, как паразиты. Абсурдные пейзажи, извилистые коридоры, проблески в черноте – как лезвия ножей в ночи.

– Все такое мрачное, – однажды сказал папа, когда я работала за кухонным столом, а он подглядывал мне через плечо. – Нарисовала бы голубое небо, или цветочное поле, или птицу на ветру? Что-нибудь радостное, чтобы мама могла повесить на холодильник.

– Пусть вот это и повесит на холодильник, – сказала я.

– Ну хоть один цветочек? – спросил он.

– Там, где я живу, цветочков нет, – сказала я.

Стул

Оно и понятно, что ко мне возвращаются только самые бесполезные воспоминания, вовсе не объясняющие, как я здесь оказалась, как мы все здесь оказались.

Прижимаюсь к стенам и крадусь мимо кабинетов английского языка. Двигаюсь осторожно. Позвать Джеффри нельзя, я не могу – не ровен час услышит то, что бродит по коридорам. Такой уж порядок в Школе. В коридорах никто не разговаривает – вдруг что-то или кто-то услышит. Всегда есть вероятность, что тот, кто ответил, добра тебе не желает.

Моя кофта, штаны, ботинки, перчатки – все на мне черное, так что я не выделяюсь. Остальным не так повезло: некоторые изменились настолько, что не пропустишь. Но не я. Я могу исчезнуть в тени, когда пожелаю. Даже блеск глаз меня больше не выдаст.

Миссис Ремли сидит в кабинете одна. Странно. Джеффри обычно успевает раньше меня. Как и все здание, кабинет озарен неуловимыми источниками света вне поля зрения: едва обернешься, свет сразу меняется. Миссис Ремли сидит за своим столом, тускло поблескивая лаком. Я смахиваю с нее пыль и снова придвигаю к столу. Наверное, кто-то приходил и вытащил ее, потому что не узнал. Но вот кто это был? Этим кабинетом пользуемся только мы с Джеффри. А миссис Ремли редко двигается сама по себе.

В коридоре раздаются шаги.

4

С Джеффри мы познакомились в средней школе.

Это было во вторник.

В столовой были пицца-палочки, а их готовили только по вторникам. Я стояла в очереди за ними позади кого-то в вязаном жилетике. Пока я пыталась осмыслить этот вязаный жилетик, к нам подошла группка мальчиков в футбольной форме. Они поздоровались с Вязаным Жилетиком и пролезли вперед него.

– Они же все пицца-палочки съедят! – Первые вырвавшиеся у меня слова, просто гениально.

Вязаный Жилетик обернулся. Я несколько раз видела его в коридорах, но никогда не обращала внимания. У него были такие большие карие глаза и густые русые брови, будто медовые гусеницы. Медогусеницы. Будто холодным зимним днем в них можно завернуться и будет тепло. Когда он посмотрел на меня, гусеницы столкнулись лбами.

Он сказал:

– Прости, пожалуйста, можешь пройти вперед меня.

– Ты уверен? – спросила я.

Меня это удивило, ведь, когда большая группа популярных мальчишек подреза́ла кого-то в очереди, все обычно притворялись, что ничего не видели, – и на этом всё.

Он кивнул, я встала на его место, и последние пицца-палочки достались мне.

Потом я увидела, как он сидит за тем же столом, что и футболисты: у дальнего конца, поодаль от них. С тарелкой начос.

Я тронула его за плечо и сказала:

– Хочешь сесть со мной и моей подружкой? Я отдам тебе половину пицца-палочек.

Он посмотрел, куда я показала, – на стол, за которым, прислонившись к стене, сидела Сисси и выковыривала ветчину из шефского салата.

– А то! – ответил он.

– Меня зовут (), я люблю пицца-палочки, – сказала я.

– Меня зовут Джеффри, мне пицца-палочек еще ни разу не досталось, – сказал он.

Квадратный

– Кот! Ох, Кот, как хорошо, что ты тут!

В дверях кабинета миссис Ремли появляется Джеффри. Хочется на него зашипеть: типа научись ходить потише. Он слишком круто заворачивает за угол, задевает головой дверную раму и в испуге шарахается. Не вреза́ться в углы он уже хорошо научился, но время от времени от нетерпения забывает, что его голова – картонная коробка. Он прикладывает ладонь к ее боковой стороне и ошеломленно моргает.

Каждый раз, когда вижу Джеффри, в груди ёкает и я убеждаюсь, что с нами все будет в порядке, хоть мы и застряли тут. Это из-за того, кто Джеффри на самом деле, а не потому, что он теперь так выглядит. Лицо Джеффри – накаляканная мелком рожица, два круглых глаза и прямоугольный рот с квадратными белыми зубами. Когда он моргает, кружок превращается в полукруг, как анимация из двух кадров.

Он поправляет свой голубой вязаный жилет и осматривается, словно кто-то мог заметить его осечку, хоть и знает, что миссис Ремли никогда не станет смеяться над учениками.

– Кот, – начинает он заново, на сей раз медленней. – Просто ужас… Пойдем, я тебе покажу…

Когда я делаю шаг к нему, он осекается – я теперь на свету, и видны мои глаза. Их отсутствие. На лбу у Джеффри появляются прямые черточки бровей, между ними формируется картонная борозда. Уголки прямоугольного рта загибаются вниз.

– Кот?

– Все со мной в порядке, – отвечаю я. В пыльных стенах кабинета мой голос слишком громок. – Что там такое?

Он горбится и ладонью приплющивает закрытый глаз.

– Господи, Кот. Я думал, ты совсем того.

– Не-а, пока цела.

Он выглядывает поверх ладони. Один его глаз – закрашенный кружок, второй – пустой.

– Ты все равно видишь?

– Увижу все, что ты мне покажешь.

Теперь я меньше волнуюсь о своих глазах и больше о том, почему Джеффри так торопился. Он никогда не торопится. Иногда тревожится, но делает это с добродушным спокойствием ведущего телеигры, представляющего дерьмовый приз. Джеффри – тихая гавань, потому что у него нет выбора: он поддерживает мир между нами.

Всеми нами: теми, что преобразились, и теми, что остались прежними.

5

Большинство из нас вместе со средней школы.

«Вместе» не в том смысле, что мы с тех пор друзья. Я имею в виду, что в средней школе мы все впервые оказались в одном здании. И «мы» – в смысле все мы, а не только я, Джеффри, Сисси и Райан Ланкастер: все остальные тоже. Это я точно помню.

Помню, как на первом уроке села слушать объявления – высокая, бледная Джули Висновски зачитывала школьные новости. Помню, что никто в классе ее не слушал, потому что Лейн Кастильо слишком уж увлеченно, по-хамски громко рассказывала о том, что приключилось с ней на выходных. Помню поток знакомых, но далеких лиц, плывущих по коридору: людей, которых я видела каждый день, но так и не узнала.

Помню небольшой караван почти-друзей, с которым я кочевала от класса к классу. Их я помню в основном потому, что все мы, кажется, знали: держаться вместе нам необходимо. Тот, кто шел по коридору в одиночку, становился мишенью. Те, кто шел группой, впадали в общий поток, медленно, но верно текли к морю, к свободе.

Меня не беспокоило, что никто из них не был мне хорошим другом. Мы с Сисси считались как бы подругами: почти не виделись после уроков, но в школе друг друга прикрывали. Слишком уж давно знакомы. Но ее лучшей подругой была Джули, поэтому чаще всего я оставалась сама по себе. Ну, пока не появился Джеффри, потому что жизнь после Джеффри стала гораздо лучше, чем до Джеффри. Он из тех, кто с тобой в одном классе на всех уроках, но их не заметить, если не искать специально. Молчаливый паренек, который сидел в среднем ряду, не высовывался, всегда вовремя сдавал домашку и носил вязаный жилетик.

Мы почти все были такими. «Мы» в смысле мы. Не они. Многие думают, что все это происходит, потому что мы сами нарываемся – разговариваем слишком громко, или ведем себя слишком странно, или лезем на рожон. Но большинство из нас – как Джеффри. Стараемся не высовываться, переждать угрозу, но она находит нас сама. Угроза по имени Лейн Кастильо. По имени Раф Джонсон. По имени Джейк Блументаль. Они выбирали нас, выуживали из потока и затевали свои долгие, извращенные игры.

Хрупкая

Выхожу во внутренний дворик следом за Джеффри. Я тише его. И отдаленные звуки в коридорах слышу раньше. Я не позволю никому застать нас врасплох.

Четыре коридора, огораживающие внутренний дворик, расширяются и сужаются с дыханием Школы, но сам дворик всегда одного размера и формы. В углу растет дерево, под ним – деревянный столик для пикника, со всех сторон на маленькую квадратную площадку наступает сорная трава. На месте неба теперь слепящая белизна – насмешка над теми, кто осмелится поднять голову.

В многочисленные окна коридора лупит Ослепило. Когда мои глаза (фантомные глаза? неглаза?) привыкают к свету, я вижу толпу посреди дворика, спинами к окнам. Эль, Пит, Уэст, другие – с тех пор, как мы оказались здесь, я еще не видела столько народу. В основном все сидят по своим норам. Двадцать, может, тридцать ребят. Как ни моргну, количество меняется.

Джеффри придерживает для меня дверь. Все оборачиваются. Повисает тишина.

Тишина – и только всхлипы эхом отдаются по двору.

Я делаю шаг к ним. Толпа раздается передо мной, как палая осенняя листва, и все рассматривают мои глаза – глазницы, где глаз больше нет. В центре круга я вижу Сисси – она съежилась над распростертым телом. Сисси резко оборачивается и смотрит на меня; ее щупальце закручивается от неожиданности.

– Кот, – всхлипывает Сисси. Ее щупальце наконец замирает. Она выпрямляется, и я вижу, кто там лежит.

Джули Висновски, староста класса.

Фарфоровая голова расколота о каменную дорожку. Длинные светлые локоны плавают в луже крови. Два голубых глаза смотрят на меня: один еще на месте, другой разбит и утопает в красноте. Ее тело безжизненно – по крайней мере те части, что остались целы. Ноги отломаны у лодыжек, а рука валяется у западной стены, будто ее туда отшвырнули.

Джули была хрупкой, но совсем не размазней. Уж точно не настолько, чтобы отломать себе руку и бросить ее в двадцати футах от того места, где размозжила голову. Ей нравился этот дворик, нравилось смотреть в слепящую белизну неба и грустить о том, что ни у кого из нас, мутантов, не выросли крылья. За этим ее и настигло что-то. Это что-то разорвало ее на части – должно быть, из ненависти.

– Кот? – повторяет Сисси, и теперь в ее голосе страх.

Глаз у меня больше нет, вот она и не знает, все ли со мной в порядке. Да и сама я, глядя на тело Джули, уже не понимаю.

– Кто это сделал? – Кровь моя заледенела, и голос тоже.

6

Мелькает воспоминание.

Вспышки света в темноте.

Я вспоминаю намеренно. Я вспоминаю, потому что у меня четкие намерения.

Джули Висновски была из тех школьниц, которые плачут, когда получают плохую оценку. Алгебра, биология, английский. Без разницы, на каком уроке. Ей редко ставили плохие оценки, но когда это происходило – узнавали все. Однажды на истории она расплакалась так, что мистер Ломмел дал ей дополнительное задание, чтоб подтянуть оценку на балл. Порой я была абсолютно уверена, что она притворяется. Порой я была уверена, что, если бы она притворялась, я бы сильнее ее уважала. Тогда хоть была бы причина: какая-то стратегия выживания, а не нервный срыв от невозможности признать поражение.

Джули была одной из нас. Лицом в потоке, но, может, заметнее остальных, потому что она вечно была у нас старостой.

В седьмом классе мы с ней и несколькими восьмиклассниками ходили на алгебру продвинутого уровня. Математика у Джули получалась лучше, чем у меня, но разницы не было никакой: ни у кого из нас особо не получалось, и за проверочные у Джули обычно стояла жирная B с минусом[4]. Мне больше C и не нужно было, а ее каждая B до конца дня отправляла в нокаут.

Когда нам раздали промежуточные контрольные[5], Джули еще не успела и взять свою, а Раф Джонсон уже подбил весь класс обернуться и пялиться на нее. Она и не заметила, пока не заглянула в листок и не стало слишком поздно – слезы потекли рекой. Подняв глаза, она поняла, что все смотрят на нее и улыбаются: они получили, что хотели. Затем она посмотрела на меня, сидевшую рядом, как будто я могла положить этому конец, или повысить ей оценку, или остановить ее слезы.

Но я никогда не могла ничего сделать. Да и зачем оно мне? Что-то сделать – значит превратиться в мишень.

Тогда у меня тоже отлично получалось прятаться.

Ледяная кровь

По сравнению с остальными я не очень-то внушительная, не очень-то быстрая, не очень-то сильная. Но прямо сейчас я очень злая. Ко мне возвращаются воспоминания, и я пока не знаю всех подробностей, но могу точно сказать: это нечестно. Джули не особо мне нравилась, но она такого не заслужила. Она умерла не первой, но станет последней.

Все смотрят на меня так, будто я что-то могу сделать. Не знаю почему. Я никогда не была у них заводилой, даже не притворялась. Гляжу на них в ответ и пытаюсь понять: знают они, что я их вижу? Знают они, что я вспоминаю, какими мы были раньше?

Мы – преображенные, и теперь одна из нас мертва. Ни о какой безопасности и речи быть не может, пока не выясним, кто это сделал.

Я смотрю на тело Джули, и гнев разбавляется грустью. Я точно знаю, что такое можно сотворить только из ненависти, но откуда ее столько взялось – понять не могу. Сжимаю кулаки, чтобы не попытаться сорвать с себя маску, и повторяю как можно медленнее и спокойнее:

– Кто это сделал?

– Никто не знает, – говорит Сисси дрожащим голосом.

Остальные молчат. Щупальце Сисси заползает к ней в рукав, хочет спрятаться. Шипят чьи-то шарниры: звук скольжения гидравлики. Чьи-то глаза-фонари моргают так ярко, что не разглядеть лица. У одного мальчишки кожа пищит, словно белка, пока он не обнимает себя руками. Никто из нас ничего не знает. Никто не знает, почему мы здесь. Никто не знает, почему мы преобразились.

Я смотрю на Джеффри.

– Мы услышали ее крики, а потом – звук, с которым она разбилась, – говорит он тихо, поглядывая на Джули. – Сисси, Уэст и я прибежали первыми. Во дворе никого не было.

– Может… – начинает Уэст, но умолкает. Когда начинает заново, голос у него хриплый. – Может, это Лазер?

– Это может быть кто угодно из потерянных, – подает голос Эль, – или кто-то из админов.

– Это может быть что угодно, – рявкаю я, и все затыкаются.

7

Я не сознавала, что мои друзья были мне друзьями, пока не стало слишком поздно.

Вот как с Сисси. Только в третьем классе я поняла, что мы подруги. И ведь мы не игнорировали и не обижали друг дружку. Просто я была слепа. Или вообще над этим не задумывалась. Большую часть времени Сисси была «той, кто не смеется над моими глазами/одеждой/обедом». Потом она позвала меня на день рождения, и, кроме меня, никто не пришел – тогда я и поняла.

С Джеффри было не так. Я помню, как в тот день в средней школе мы сидели в столовой, как я познакомила их с Сисси, как поделила пополам пицца-палочки. Он улыбнулся и отдал мне половину своих начос. Пока он брызгал на них сырным соусом, меня будто молнией ударило, а когда дым рассеялся, у меня на лбу было выгравировано: «Лучшая подруга Джеффри Блументаля». И я была в восторге.

Не знаю только, почему это было так важно.

Почему мне так важно об этом вспомнить?

Границы

Оттаскиваю Джеффри подальше, чтоб никто не услышал.

– Как думаешь, может, это Джейк и его тусовка? – спрашиваю я.

– Возможно, – отвечает он, – но в западном крыле они не бывают. Это наша территория, а администрация – их.

– Не верится мне, что они сами не нарушат свои границы, – говорю я.

Вновь появляются его взволнованные брови-черточки. Грустно, что теперь они так далеки от медогусениц. Среди всплывающих в памяти картинок медогусеницы – ярче всех.

– Нет никаких доказательств, что это кто-то из админов, – говорит он.

– Ну и кто тогда? Марк? – В моем ответе столько сарказма, сколько удается в него впихнуть.

– Марк замирает, когда на него смотришь, и убегает, когда отворачиваешься, – рассуждает Джеффри, прямолинейный, как всегда. – Он не разговаривает, но мы не знаем точно, опасен ли он…

– Он шатун, – перебиваю его я, – мы его потеряли. Ты же знаешь: такие, как он, были и раньше, и они атаковали все, что движется, пока не умерли или не потерялись. Ты хочешь мне сказать, что и Лазер не опасен?

На это у Джеффри нет аргументов.

Я продолжаю:

– Даже если это не Джейк и его тусовка, к ним нужно наведаться. Вариантов у нас немного. Если это не их работа, значит они тоже в опасности. Нужно им рассказать. Может, они помогут разобраться, помогут с поиском.

Лицо Джеффри пугающе спокойно, пока он обдумывает мои слова. Затем отвечает:

– Ладно. Я с ними поговорю.

– Вместе поговорим, – настаиваю я.

Голова на плечах у Джеффри все-таки есть, поэтому он со мной не спорит.

Я поворачиваюсь к остальным. Они все еще пялятся, ждут ответов, которых нет ни у них, ни у меня.

– Не ходите по коридорам без друзей, – говорю я.

8

Мы взрослеем.

Годы идут.

Воспоминания обрушиваются на меня, как град ударов.

В потоке людей были те, кто помогал направлять течение.

Например, Джули. Не знаю, нравилось ей это или нет, понимала ли она, что делает, но она была старостой, и даже те, кто не общался с ней лично, знали, кто она такая. Тут как посмотреть: она либо указательный столб, либо козел отпущения. Подумайте – над кем смеются? Кому не хватает уверенности? Кого унижают? Джули, между прочим, хоть и была предметом насмешек на контрольных, все равно собиралась с силами и каждый день зачитывала объявления.

Джеффри тоже был таким, но немного по-другому. Он был уверенным в себе и добродушным, и его никто не трогал: слабых мест у него не было. Однажды я услышала, как кто-то смеется над его вязаным жилетиком (по совпадению, это был тот день, когда в столовой меня ударило молнией дружбы), – и тогда я впервые увидела, как человека заткнули одной лишь улыбкой. Какой-то мальчишка поймал его на выходе из столовой и спросил, до какого возраста мама Джеффри планирует выбирать ему одежду. Джеффри улыбнулся ему добродушнее некуда, и мальчишка так и остался стоять как вкопанный, а мы с Джеффри пошли дальше, к моему шкафчику.

Он мог общаться с кем угодно. С задротами, с качками, с ребятами из театралки, с панками – разницы не было. Универсальный переводчик. Потоки людей текли вокруг него целыми днями, впитывая позитивную энергию. Мне хотелось быть как он. Поначалу я почти всегда чувствовала себя присосавшимся к нему паразитом и надеялась, что когда-нибудь это закончится. Если на уроке нас разбивали на пары и он хотел быть со мной, мне казалось, это потому, что он знает: другой пары у меня нет. Когда он хвалил мои рисунки, мне слышался только белый шум.

А потом однажды летом между седьмым и восьмым классами наш телефон зазвонил и папа поднял трубку.

– (), это тебя! Какой-то мальчик. Говорит, его зовут Джеффри, – сказал он.

Я стояла в гараже перед мольбертом, на котором был изображен извивающийся тоннель из плоти, похожий на горло, и с моей кисти капала черная краска. Я вытаращилась на папу, который с недоуменной гримасой протягивал мне трубку из дверей кухни.

– Джеффри Блументаль? – уточнила я.

– Джеффри Блументаль? – повторил папа в трубку. Послушал и сказал мне: – Говорит, да, но можешь звать его, как хочешь.

Ноги понесли меня вперед, я толкнула дверь с москитной сеткой, зашла на кухню и схватила телефон.

– Привет? – сказала я.

– Здорово, Кот!

Точно Джеффри. Он всегда звал меня Кот.

– Прости, что так внезапно звоню. Я бы тебе написал, но у тебя нет телефона. Ты и сама знаешь. Занята сегодня? Мой брат Джейк собирается закатить большую вечеринку для своих друзей футбольной закалки, и я надеялся, что ты придешь и мне не придется одному их терпеть.

Он сказал это так, как всегда говорил: доброжелательно и по делу, со щепоткой смирения.

Я открыла было рот, чтобы спросить, почему он не позвал __, или __, или __, но не смогла вспомнить ни одного имени, которое можно вписать в пробелы. Попыталась вспомнить, с кем Джеффри вообще проводил время, и в голову пришла только я сама. У нас были общие друзья, но я ни разу не слышала, чтобы Джеффри общался с ними вне школы.

– У нас есть какие-то планы на сегодня? – спросила я папу, который уже присел за кухонный стол и продолжил читать свою газету.

– Мама трудится над новым бонсаем для выставки, а я в ближайшем будущем собираюсь читать вот эту газету, – ответил он. – А что?

Я протянула ему трубку и спросила:

– Отвезешь меня к Джеффри домой?

Кэтрин

Ощущение, будто в голове стоит проектор, который проигрывает пленку с моей жизнью, но показывает ее мне кусками. Пока мы с Джеффри идем по коридорам к офисам администрации, я отчаянно стараюсь вспомнить что-нибудь еще. Может, если я вспомню, как мы сюда попали, пойму, как выбраться. Если выберемся, больше никто не умрет.

Коридоры недовольно вздыхают. Где-то вдалеке слышны шаги. Подходят ближе, затем сходят на нет.

Я поглядываю на Джеффри, который постоянно озирается – проверяет, нет ли еще кого в коридоре. Нет ли тех, кого мы потеряли. Они где-то рядом, шатуны, как Марк. По шагам их не узнать.

Джеффри проводит левой рукой по лицу, ощупывает контуры. Опять. Задумался. Прямого ответа из него не вытянешь, когда он в таком состоянии, но я все равно хочу в сотый раз задать ему те же вопросы. Ты знаешь, как мы сюда попали? Есть ли у тебя идеи, как выбраться?

Ты помнишь, как меня зовут?

Может, меня и зовут Кот. А может, и нет.

Но если я больше никогда не услышу, как Джейк Блументаль и его друзья говорят: «Эй, кис-кис-кис, киса», я умру счастливой.

9

Наступил вечер.

Джеффри, его старший брат Джейк, их мама Синди и две собаки жили в кирпичном доме в стиле «ранчо» с большим задним двором. У Синди были пышные волосы, большие губы и броский макияж, поэтому и на жизнь она зарабатывала, продавая все это. Сразу было видно – ей нравилось, когда дома много народу.

Папа Джеффри от них ушел. Джеффри не любил это обсуждать.

– Ты Кот! – Я еще не успела зайти, а Синди уже меня обнимала. – Джефф сказал, что я тебя узнаю, как только увижу. Я так рада, что ты пришла. Он ненавидит сидеть в одиночестве на этих тусовках. Проходи вон туда, через кухню, он должен быть где-то на заднем дворе.

У нее были темные волосы и зеленые глаза, и она была вообще не похожа на Джеффри. Я некоторое время таращилась ей в лицо, прежде чем заметила хоть какое-то сходство. Она провела меня через гостиную, где несколько родителей, развалившись на креслах и диване, смотрели футбол на низко стоящем телевизоре, а вентилятор в углу обдувал их воздухом. Я торопливо прошла мимо них на кухню, где складировали фастфуд. Раздвижные двери, выходящие на заднее крыльцо, были широко открыты. Снаружи толпа почти-девятиклассников устроила спонтанный футбольный матч, а родители общались, сидя за складными столами, расставленными по двору. Рядом с крыльцом стоял гриль, за которым какой-то дядька одной рукой переворачивал котлеты для бургеров, а в другой держал банку пива. Двор окаймляли свечи от комаров, замаскированные под факелы тики.

– Кот!

Джеффри сидел на складном стуле сбоку от крыльца, а по бокам от него расположились два старых слюнявых сенбернара. В кои-то веки он был в футболке и шортах. Меня поразило, что ноги у него волосатые. Не то чтобы я не ожидала, просто мне в голову не приходило, что ноги у Джеффри – не штанины цвета хаки.

Мне вдруг показалось, что я чересчур расфуфыренная. Мама предложила купить мне платье, чтобы я раз в жизни красиво нарядилась, хотя сама я тоже предпочла бы шорты и футболку. С платьями у меня проблем нет, но не когда я единственная девочка на вечеринке парней-старшеклассников.

Джеффри подскочил.

– Прости, – сказал он. – Я бы тебя встретил у двери, но не знал, когда ты придешь. Хочешь… Хочешь попить чего-нибудь? Сейчас у нас только газировка. И вода, но она из-под крана, если ты такую пьешь…

– Да нет, – ответила я, – и так нормально.

Джеффри улыбнулся.

– Я очень рад, что ты пришла, – проговорил он.

– Я тоже, – сказала я.

И тут мне в затылок врезался футбольный мяч.

Кис-кис, киса

Джейк Блументаль – негласный лидер неизменных. Когда все только началось, когда мы только попали в Школу – поодиночке, без воспоминаний о том, что произошло, – когда мы стали меняться, когда поняли, что эти перемены рано или поздно нас погубят и что нам отсюда не выбраться, он собрал свою шайку говнюков-затейников и соорудил крепость в офисах администрации. За едой в столовую они ходят по прямой и никогда не попадают в паутину коридоров, где те, кто преобразился, живут в страхе наткнуться на шатунов.

Объясню контекст.

Джейк и его компашка придурков нас боятся.

Вот и весь контекст.

По словам Джеффри (он единственный, кто их не пугает, с кем они хоть сколько-то готовы общаться), они считают, что мы преображаемся, потому что нас «отвергли», и, если войти с нами в контакт, тоже начнешь преображаться. А если это произойдет с ними, они никогда не выберутся из Школы. Некоторым из них кажется, что из-за нас мы все тут и застряли, как будто в Школе мы на карантине. Как будто выбраться можно, только избавившись от нас, как от инфекции.

Всеми этими теориями они лишь красиво маскируют свой страх. Я-то понимаю – раньше я боялась их. Может, и сейчас немного боюсь. Пусть мое лицо и превратилось в кошачью маску, это еще не значит, что у меня меньше шансов на побег, чем у тех, кто сохранил свою нежную кожу, открывающиеся рты и глаза. Поэтому, когда Джеффри передает мне очередную теорию Джейка, я записываю ее в раздел «хрень» и забиваю.

Пусть боятся моих шагов в темноте.

10

Футбольный мяч. Моя голова.

Вот я стою – а в следующую секунду уже лежу на земле.

Собаки залаяли, кто-то засмеялся, и Джеффри опустился рядом на колени, чтобы помочь мне встать.

– Все в порядке, – сказала я, одной рукой держась за затылок и быстро смаргивая слезы.

– Осторожней там, – раздался чей-то голос.

Я повернула голову и увидела Джейка, подбежавшего, чтобы забрать мяч. Косматый, зеленоглазый, атлетичный, словно под солнцем созревший Джейк Блументаль. Я и раньше его видела, когда он с друзьями подрезал Джеффри в пицца-палочковой очереди, когда он проходил мимо в коридорах, всегда против течения. Но сейчас он обращался ко мне, лично ко мне, и от этого стал больше, чем мои представления о нем.

Я ничего не могла сказать – я была уверена, что изо рта польется главным образом рвота. Поэтому я плотно сжала губы и просто смотрела, как он пасует мяч обратно друзьям.

– Прости, – вздохнул Джеффри, – даже не извинился. Он придурок.

– Ничего страшного, – ответила я. – Это же случайно.

Не знаю, правда ли это было случайно, но точно помню, что, пока мы с Джеффри проводили остаток вечера на обочине вечеринки, я наблюдала за Джейком.

Зачем мне это вспоминать? Почему это важно?

Админы

Офисы администрации окружены электрическим забором и баррикадой, сооруженной из примерно тысячи деревянных кольев. Мне от них давно не по себе. Откуда админы их взяли? Раньше мы по семь часов в день просиживали задницы на одном металле и пластике. Даже постучать, чтоб не сглазить, было не по чему.

Электрический забор меня удивляет меньше. Школа постоянно что-то подобное выдает.

Джеффри практически профессионально освоил дорогу в администрацию. Когда мы приходим туда, он нажимает кнопку звонка на стойке секретарши и засовывает руки в карманы по стойке «не хочу вам мешать, но и уходить не собираюсь».

– Не мельтеши, – говорит он мне. – Они ни за что не станут с нами разговаривать, если вести себя нервно.

– Я не нервничаю, – отвечаю я, протирая свою маску, – я злюсь. Я злюсь и никуда не уйду, пока не узнаю, кто напал на Джули.

Дверь с грохотом распахивается, и оттуда выступает Раф Джонсон, целясь из арбалета прямо нам в лица. Сказать «целясь мне в маску» будет точнее, потому что никто из администрации никогда и ни в чем не подозревает Джеффри. Раф – полузащитник, коренастый и быстрый, все еще носит именной бомбер своей футбольной команды, только с оторванными рукавами, словно персонаж из экшен-фильма восьмидесятых.

– Представьтесь, – требует он.

– Это мы, – говорит Джеффри, потому что мы стоим прямо перед Рафом и годами ходили с ним в одну школу.

– Что-то у меня палец указательный чешется, Джефферс, – отвечает Раф, – и подружка твоя выглядит не очень.

– Пошел ты, Раф, – говорю я.

– Куда глазки твои подевались, киса? – спрашивает он.

– Пошел ты, Раф, – повторяю я.

– Просто хочу убедиться, что никто из вас не наведывается в Ножовище.

– Что нам делать в Ножовище? – говорит Джеффри.

Раф приставляет арбалет к плечу.

– Откуда нам знать, чем вы, фрики, занимаетесь в коридорах? Может, вы все это время с Лазером тусуетесь.

– Если бы вы нас пустили к себе, могли бы об этом не париться, – говорю я.

Он отмахивается от этих слов, будто от мухи:

– Что вы тут забыли?

– Нам нужно поговорить с Джейком, – отвечает Джеффри. – У нас происшествие.

– Чтоб долго не тянуть, я вам отвечу за Джейка. – Раф слегка опускает арбалет, чтобы мы разглядели его пародию на широкоплечего, пышнобрового Джейка. – Нам все равно, что у вас там происходит.

Я мимо Джеффри шагаю к секретарской стойке – я так близко, что Раф от неожиданности снова вздергивает арбалет.

– Джули Висновски умерла, – говорю я. – Кто-то размозжил ей голову и порвал ее тело на части. Это были не мы, так что, если хочешь узнать, был ли это кто-то из админов, лучше пусти нас поговорить с Джейком.

К этому моменту я уже успела подумать о том, что мы можем попасть в администрацию и никогда больше оттуда не выйти, потому что они и нас убьют. Но если меня попытается убить Джейк Блументаль, я, как минимум, постараюсь для начала хорошенько наподдать ему в ответ.

Видимо, уловив логику в моих аргументах, Раф опускает арбалет и дает нам обойти стойку.

11

По-моему, ночь вечеринки была самой длинной в моей жизни.

После того как в меня влетел мяч, а Джеффри понял, что от черепно-мозговой травмы я не помираю, мы набрали еды и ретировались на складные стулья к большим слюнявым собакам. Стульев там было всего два, и я заподозрила, что Джеффри принес один специально для меня. Мы пили слишком сладкий лимонад и смахивали комаров с ног. Я смеялась, когда Джеффри случайно капал горчицей себе на футболку. Сидеть вдалеке от родителей и футболистов было здорово, и я даже не дергалась, когда кто-нибудь, подойдя к Синди и явно глядя на меня, спрашивал, что там за девочка рядом с ее сыном.

Джеффри (наверняка слишком часто) приходилось отвлекать мое внимание от футбола. Я все не понимала, каким образом они ни ментально, ни физически не устают играть, но радовалась – можно было разглядывать Джейка так, чтобы он не заметил.

Со мной ни разу такого не бывало. Такого зыбучего желания вобрать в себя другого человека, быть рядом с ним, все-все о нем узнать. Я смотрела, как он улыбается, и представляла, что он улыбается мне. Его движения гипнотизировали меня, даже когда он просто трусил обратно на свою позицию или переминался с ноги на ногу. Он смешил своих друзей. Он играл лучше всех. Когда нужно было принять решение, вся команда смотрела на него.

Спустя время комаров стало слишком много, даже несмотря на свечи, поэтому все переместились внутрь. Половина футболистов отправились домой вместе с родителями, а мы с Джеффри устроились в углу гостиной, где оставшиеся ребята зачарованно играли в Madden NFL[6] на Джейковой приставке Xbox.

Мы с Джеффри обсуждали, какие фильмы хотим посмотреть вместе, и спорили, какие сладости из тех, что продаются в кинотеатре, самые вкусные. Иногда Джейк с футболистами разговаривали слишком громко, и мы с Джеффри друг друга не слышали, но уходить никто из нас не хотел. Мы бы ушли оттуда, где все смеялись и веселились, хоть и без нас. Мы бы упустили тарелки с закусками и газировку, которые принесла мальчикам Синди, пусть еда вся и кончилась до того, как мы успели взять себе хоть немного. Нетерпение в моей груди нарастало с каждым разом, когда кто-нибудь уходил, потому что социальная иерархия в комнате сокращалась на одного.

Мы примолкли, а один из сенбернаров прилег головой мне на колени, и тут Джейк и его новый лучший друг Раф плюхнулись в кресла рядом с нами. У меня вдруг перехватило дыхание. Поначалу они игнорировали наше присутствие, а может, и вовсе его не замечали, потому что когда заметили – удивились.

– Ты ж эта девчонка по имени Кот, – сказал Раф таким тоном, будто это имя значило, что у меня дома живет сорок котов.

Джейк посмотрел на меня как-то странно, словно он тут вообще не при делах; он был явно недоволен. Раф обратился к нам без его разрешения.

– Как тебя зовут?

Я бросила быстрый взгляд на Джеффри и ответила:

– Кот.

Раф захохотал.

– Это не ты рисуешь картинки, которые в школе в рамках выставляют? – бросил Джейк, стараясь показать, что мы его все еще не интересуем.

Я сглотнула ком в горле и сказала:

– Ага.

– Такие мрачные, со всякой мертвечиной, стремные пейзажи? – спросил Раф. – И эту, на которой училка превращается в летучих мышей?

– Ага.

– На фига ты это рисуешь?

– Потому что нравится.

– Это же странно.

– Что угодно странно, если не знать контекста.

Раф смерил меня непонятным взглядом. У Джейка лицо не переменилось, но казалось, будто разговор интересует его одновременно больше и меньше. Джеффри поерзал. Он никогда раньше так не делал. Джейк посмотрел на него с отвращением, а потом снова обратился ко мне.

– Что пялишься? – спросил он.

– Ч-что?.. – растерялась я.

– Ага, что ты на него вытаращилась? – громко поддакнул Раф.

Это привлекло внимание нескольких мальчиков, которые все еще играли в Xbox.

– Ничего я не вытаращилась, – ответила я.

– Киса на тебя таращится, – сказал Раф Джейку.

Джейк прыснул.

Джеффри потянул за крохотный рукав моего платья и наклонился ко мне, уже вставая.

– Пошли на улицу, – шепнул он.

У Джеффри был талант чувствовать, когда все вот-вот пойдет наперекосяк. Со временем я научилась его слушать.

Таксидермия

Офисы администрации – цветастая страна чудес, царство безопасности и наркотических испарений. Длинный коридор по швам трещит от музыки, а кабинеты разрастаются по обе стороны, как опухоли. Распахнутые двери обнажают нутро кабинетов: они полны подушек и шелков, телевизионных экранов, показывающих лишь помехи, подростков, укутанных пеленой дыма. В одном кабинете обустроен буфет с едой из столовой: в отличие от многих из нас, им все еще нужно чем-то питаться. В другом – игровая приставка. Два парня играют за мультяшных персонажей, которые пытаются убить друг друга огромными мультяшными орудиями. Толпа вокруг них ликует.

Я смутно помню, как мы сами играли в эту игру в Фонтанном зале, когда там еще были телевизоры. В какой-то момент между тогда и сейчас телевизоры пропали вместе с играми. Мы старались жить так, как живут в администрации, но не вышло.

Секретарша, миссис Гиринг, превратилась в принтер, вечно заедающий бумагу. Школьный психолог, мистер Селлерс, стал геометрической мозаичной змеей на стене. Директор Митчелл разрастается в коридоре сталактитами, тут и там свисающими с потолка, и капает водой из ниоткуда. В директорском кабинете свил гнездо Джейк Блументаль. Единственная закрытая дверь в самом конце коридора, на которой вырезаны три огромных слова: «ОНИ ИЛИ МЫ».

Раф стучится в дверь – вполоборота к нам, с арбалетом наперевес:

– Джейк, твой брат пришел.

За дверью кто-то тяжело вздыхает, слышно шарканье, немного ругани, и наконец Джейк кричит:

– Заходите.

Раф толкает дверь. Джеффри входит первым, за ним я. Кабинет Джейка – отчасти спальня: я вижу гнездо из мехов и меховых подушек, медвежью шкуру вместо ковра. Медвежья голова скалится на нас. Напротив, в свете факелов, – массивный дубовый стол с ножками в виде когтей дракона и снова директор Митчелл, свисающий со скалистого потолка. Ощущение такое, будто заходишь в логово пещерного человека. Пещерного человека-управленца. Пещерного человека с личной яхтой и домом на Багамах.

За столом сидят Джейк и его девушка, Шондра Хьюстон: она у него на коленях, все еще растрепанная после того, чем они занимались. Могли бы и поприличнее себя вести на глазах у директора. Может, они это специально. Когда я выскальзываю из-за спины Джеффри, Джейк и Шондра подскакивают и Шондра извлекает из-под стола гарпунное ружье. Не успевает она выстрелить, Джейк дергает ее за воротник рубашки, и она промахивается. Гарпун вонзается в потолок со странным глухим стуком (Школа не любит шума), однако меня дождем осыпают осколки директора. Джейк хватает ствол ружья, пока Шондра не перезарядила и не выстрелила снова.

– Уберите отсюда эту тварь! – кричит она.

– Ты что делаешь? – шипит Джейк на Джеффри.

– Может, глаз у меня и нет, – отвечаю я, – но говорить я еще не разучилась.

Они не обращают на меня внимания.

– Ты хоть понимаешь, какую дрянь ты сюда приносишь, когда вытворяешь такую херню? – продолжает Джейк.

На его щеках вспыхивает румянец. Без этой легкой улыбки, которая вызывала любовь почти у всех и освещала его лицо огнем беззаботного веселья, он совсем не похож на себя прежнего.

Джеффри съеживается, морщит прямоугольный рот с прямоугольными зубами, а затем его лицо застывает.

– Ты и нас подвергаешь опасности. Я пускаю тебя сюда, потому что ты мой брат и потому что у тебя еще не поехала крыша, но такое… – Джейк тычет в меня. – Я уже сомневаюсь, можно ли тебе доверять.

– Кот – все еще Кот. – Джеффри дергает меня за рукав. – Я бы не привел ее сюда, если бы она была опасна. Кроме того, она тоже хочет с тобой поговорить. У нас кое-что случилось.

Шондра сует гарпунное ружье Джейку, осторожно огибает стол и идет к двери мимо нас. Я решаю упростить ей жизнь и не стоять у нее на пути.

– Не хочу оставаться в этой комнате дольше, чем нужно, – говорит она Джейку, таращась при этом на меня. – Я буду у Лейн. Приходи к нам, когда закончишь.

Джейк смотрит ей вслед.

– Что такое? – спрашивает он.

Ружье он не опускает. Его голос по-прежнему резок. Зеленые глаза, в которые я смотрела в день нашей последней встречи, теперь бурлят яростью, будто чаны с кислотой. Позади него к стене приколота именная футбольная куртка – еще одна шкура животного, которое он выследил и убил.

Он смотрит на меня.

– Умерла Джули Висновски, – говорю я. Затем поправляюсь: – Кто-то убил Джули Висновски.

Джейк хмурится:

– Старосту?

12

Той же ночью.

Мы стойко терпели атаки комаров, сидя на бордюре перед домом Джеффри в ожидании моего папы.

Дневная жара наконец спала, и квартал, где жил Джеффри, озарял желтый свет фонарей. Стояла жутковатая тишина, если не считать сверчков. Джеффри подтянул колени к груди, обхватил их руками и уперся в них подбородком.

Я никогда не видела его таким подавленным. В школе он был титановым, а здесь – картонным.

– Извини, – сказал он. – Друзья Джейка обычно себя ведут как идиоты – я просто подумал, что на сегодня они сделают перерыв.

– Часто тебе приходится извиняться за свою семью? – спросила я.

– Наверное, я не обязан, но мне кажется, что нужно. Я не ожидал, что они так на тебя набросятся. Не знаю, как тебе, а мне нравится, когда мы проводим время вместе, и я думал, что, если мы будем вместе, они не станут обращать на нас внимания. Но я как будто их только раззадорил.

– Пялиться было тоже не очень-то разумно, – сказала я.

– А что? Он тебе нравится?

– Я… не знаю. Да. Наверное. Не знаю. – Я отвернулась, лицо горело. – Это плохо?

Джеффри молчал с минуту. Наконец сказал:

– Многим девчонкам нравится Джейк.

Это я знала. Мне не хотелось об этом думать, но я знала. Это было неизбежно – люди же любят мороженое. Некоторые не любят, но большинство да.

Джеффри ковырял осколок асфальта, лежавший у его ног. Клеймо «Лучшая подруга Джеффри Блументаля» на моем лбу больно пульсировало.

– Мне тоже нравится, когда мы тусуемся вместе, – сказала я. – Не нужно даже ничего делать. И так уже хорошо. Кроме того, я уверена, что недолго проживет мой краш на Джейка. Он какой-то придурок.

Джеффри улыбнулся.

– Что это вы там делаете, голубки?

Вопрос прозвучал с противоположной стороны улицы. Мы с Джеффри одновременно подняли глаза. По соседскому двору под свет уличного фонаря шагали Кен Капур и четверо его друзей.

– Привет, Кен, – сказал Джеффри.

Кен улыбнулся нам. Он был девятиклассником, как и Джейк, одним из тех парней, которые носили «рэйбэны» по ночам, но это не страшно, потому что он так делал не для того, чтобы выпендриться. Просто он уж очень любил свои «рэйбэны». Кроме того, смеяться над Кеном Капуром себе дороже. Оно того не стоило. Штанины джинсов у него всегда были подвернуты, он носил ярко-красные «конверсы» и фланелевые рубашки с закатанными до локтей рукавами. Когда Кен назвал нас голубками, он не имел в виду ничего особенного – просто всегда так выражался.

Кен был из тех, о ком все мечтали. Мечтали либо встречаться с ним, либо дружить, либо быть им, потому что он был выше всего этого. Он не был одним из нас. Не был одним из них. Он знал, кто он, и никому не дал бы это у него отнять. Отсюда, из потока, казалось, что он уже знает путь к морю и просто наслаждается путешествием. Я была неравнодушна к Кену. Все были неравнодушны к Кену.

– Кошатница, это ты? – Кен остановился, пальцем опустил свои «рэйбэны» и посмотрел поверх линз. – Не знал, что ты рыщешь в этих краях.

– Да вот, на вечеринку позвали. – Я махнула рукой в сторону дома.

Кен захрипел и схватился за свои блестящие черные волосы, делая вид, что умирает.

– О, футболисты! Вечеринки! Восхитительные серые будни старшей школы!

Его друзья захихикали.

– Не знаю, как ты справляешься, Джефферсон, – обратился Кен к Джеффри, потягиваясь. – Твой брат – тот еще фрукт.

Джеффри пожал плечами:

– А вы чем заняты?

Кен щелкнул пальцами, и один из его друзей снял с плеча черную сумку, а другой достал оттуда большую шляпу в форме куска сыра. Кен нахлобучил ее себе на голову.

– Ночь шалостей, – сказал Кен.

– В сырных шляпах шалите? – спросила я.

Друзья Кена рассмеялись.

– Если не признаёшь просторов для шалостей, которые открывает сырная шляпа, – сказал Кен, – тебе не понять.

– Мы заморочим голову маме Райана Ланкастера и убедим ее, что она выиграла пожизненный запас сыра, – сказал один из друзей Кена.

– Черт возьми, Тод, – сказал Кен.

– Извини, – спохватился Тод.

– Вы уверены? – спросил Джеффри. – Разве его мама, ну, не больна?

Кен пожал плечами:

– Думаю, ты точно узнаешь, если весь район сгорит, да, Джефферсон? В любом случае послеживать надо за Райаном – это же у него стремный канал на ютубе, где он всякое-разное поджигает. Ну, слушай, удачи тебе с братом. Передай, что я надеюсь, ему не будет слишком больно, когда старшеклассники глаз ему на жопу натянут и моргать заставят.

Кен и его друзья двинулись дальше, покатываясь со смеху.

Меня не удивляло, что некоторые недолюбливают Джейка. Его знали все и либо любили, либо ненавидели, а бывали и такие, кто, наверное, и любил, и ненавидел. Удивляло меня, что его ненавидел Кен Капур, – мне казалось, Кена ничьи поступки не волновали настолько, чтобы кого-то возненавидеть.

– Я рад, что Джейк перешел в старшую школу, – сказал Джеффри, когда Кен и остальные удалились и больше не могли нас услышать. – Но, странное дело, мне от этого даже немного грустно.

– Почему? – спросила я.

– Потому что мы братья, – сказал Джеффри. – В детстве папа нам говорил, что мы друг без друга, как без правой руки. Я знаю, что он тупой, но без него мне одиноко.

Может, эти воспоминания нужны просто для того, чтобы я не забывала, как сильно ненавижу Джейка.

Братья Блументаль

– Да, – говорю я, – Джули Висновски. Мы думаем, она с кем-то подралась и ей разбили голову о каменные плиты во дворе.

– Может, тогда не надо было драться? – Джейк убирает гарпунное ружье куда-то под стол и достает деревянную бейсбольную биту. Казалось бы, не так страшно, однако в эту бейсбольную биту вмонтирована циркулярная пила с лезвиями, как акульи зубы. Такое оружие себе выбирает тот, для кого причинять боль людям – прикол. Джейк выходит из-за стола, втыкает эти зубы в пол и опирается на биту.

– Почему это моя забота? То, чем вы, фрики, там занимаетесь, – ваша проблема.

– Я бы сказала, когда кого-то убивают – это общая проблема, – говорю я, не сводя глаз с биты. – Стало небезопасно.

Не то чтобы до этого было безопасно, но теперь мы гибнем в якобы безопасных местах типа внутреннего двора, а не в коридорах от рук Лазера.

– Чем скорее мы узнаем, кто это сделал, тем скорее все вернется в норму.

Джейк хмыкает. Рядом со мной Джеффри беспокойно переминается с ноги на ногу. Мы все знаем, что нормальной жизни здесь нет и не будет, но иногда приходится притворяться.

– Хорошо, – говорит Джейк. – Только я никак не пойму. Сюда-то вы зачем пришли? Это не мы, и, если бы вы думали, что это мы, вы бы сюда не сунулись. Не говори мне, будто вы ждете, что я пошлю кого-нибудь расследовать. У нас здесь крепость. Именно из-за говнюков, которые убивают людей, мы и засели тут. Ваши шатуны постоянно пытаются нас выловить по одному.

– Он один и остался, – выплевываю я. – Марк. Остальные пропали. И это не наши шатуны. Они на нас тоже нападают.

– Мы не знали, слышал ли тут кто-нибудь, что случилось, – не успеваю я продолжить, перебивает Джеффри. – Я знаю, что вы платите Часам за информацию.

Рот Джейка кривится в жестокой улыбке.

– Если тебе нужна информация, Джефферс, обратись к Хроносу и Часам самостоятельно.

Джеффри заметно вздрагивает. Ему приходится схватиться за голову, чтобы не потерять равновесия, и это лишает его малейшей надежды сохранить свой страх в тайне. Просить помощи у Хроноса и Часов не вариант: цена за информацию кусается.

– Отвечая на ваш вопрос, – продолжает Джейк, – нет, от Часов я ничего не слышал. Хотя, может, они ее и убили. Кто их знает… Этот Хронос – темная лошадка. Может, он наконец решил попробовать Страшно-Ужасное Жертвоприношение.

Страшно-Ужасным Жертвоприношением кто-то придумал называть теорию о том, что, если уничтожить преображенных ребят, все остальные смогут покинуть Школу. Такие вот мы тут все умники.

– Вряд ли Хронос совсем отупел и верит, что, если убить нас, отсюда найдется выход, – говорю я. Стараюсь не двигаться. Не переминаюсь, не шевелю пальцами, даже голову не наклоняю. Возможно, так я меньше похожа на человека, зато ко мне не прикопаться. – Но не все такие же умные.

Джейк пристально смотрит на меня. Кислота в его глазах закипает.

– На что это ты намекаешь?

Джеффри косится на меня в панике.

Я таращусь на Джейка в ответ:

– Мы реально сейчас притворяемся, что между нами все гладко? Что, если кто-то вдруг решит проверить, сработает ли Страшно-Ужасное Жертвоприношение, это будешь не ты?

– По-моему, это довольно серьезное обвинение. – Джеффри поворачивается ко мне, его голова беспокойно вибрирует. – Согласись, Кот? Никто из нас не стал бы такого делать. И даже не помыслил бы.

– Название ведь сочинили? Значит, мыслили, – говорю я.

Джейк вращает под рукой бейсбольную биту. Пол тихонько взвизгивает от боли. Джейк смотрит на нас мертвыми глазами хищника – как всегда. До того как все случилось, я думала, что это такой секси-взгляд, который он нарочно разработал, чтобы цеплять девчонок. Теперь же я вижу, что у него в голове ни чести, ни совести, только темная пустошь, освещаемая пульсирующими вспышками инстинктов.

– Я тебе не позволю, – говорит он наконец.

– Что не позволишь? – слабым голосом спрашивает Джеффри.

– Свалить всю вину на нас, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Ты шутишь, что ли?! – восклицаю я. – Ничего мы на вас не сваливали. Мы же за помощью пришли.

– Не шутят такими вещами, – говорит Джейк. И дергает подбородком в сторону двери. – Они поверят всему, что я скажу. Правда, неправда – не важно. Может, ты думаешь, что я один тут тебя ненавижу…

Я фыркаю, просто не могу удержаться.

– …но никто и глазом не моргнет, если я решу положить конец нашему перемирию.

– Так нельзя! – Джеффри делает шаг к Джейку, и тот отступает назад, волоча за собой по полу лезвия биты. Джеффри, кажется, не замечает. Он протягивает к брату руки. – Пожалуйста, Джейк, не надо. Можешь нам не помогать. Мы уйдем, о’кей? Мы сами разберемся. Если… если не будет перемирия, будет война. Мы же… все же… мы же все умрем.

Джейк сжимает челюсти:

– Господи, Джеффри. Не могу поверить, что ты мой брат. Какой же ты сопляк.

Джеффри вздрагивает:

– Я думаю, есть и получше способы…

– Чем то, как у нас сейчас? – спрашивает Джейк, все сильнее повышая голос. – Чтобы вообще никто не выбрался и ничего не менялось, кроме ваших морд уродливых? Да, есть. И если этот способ – всех вас перебить, я мешать не стану.

Джеффри снова делает шаг к брату. Джейк отступает за стол, поднимая свою биту-акулу. Я хватаю Джеффри за руку, хочу оттащить его назад, но в этом нет необходимости. Бита направлена не на него.

– Помнишь, что говорил папа? – спрашивает брата Джейк. – Когда мы были маленькими, еще до того, как он нас бросил? Мы друг без друга – как без чего?

– Без правой руки, – отвечает Джеффри.

– В точку, – говорит Джейк.

И с размаху распластывает правую руку по столу, а левой опускает на нее пилу с такой поразительной силой, что с первой попытки разрубает себе запястье.

13

Треск кости, разрубленной битой.

Восьмой класс.

Мы стали самыми старшими в средней школе, а почти все, кто усложнял нам жизнь (всякие Рафы и Лейны), перешли в старшие классы. Кое-кто еще оставался, но их было легко игнорировать. Со мной был Джеффри, который рос так быстро, что его одежда за ним не поспевала, и мое творчество, в котором все еще не было цветочков. Со мной была мама, которой я помогала с новой выставкой в галерее, и папа, который платил мне за то, что я помогала в организации его финансов.

Моя жизнь в тот год была длинной успокаивающей трансляцией белого шума, знакомого и неизменного.

За исключением тех случаев, когда я приходила к Джеффри домой и встречала там Джейка.

Тогда в голове разрывались барабаны, грохотали тарелки и оглушительно завывали трубы, и я не могла ни говорить, ни думать, ни даже нормально двигаться. Казалось, будто кто-то заменил мои суставы на смазанные шариковые шарниры, и мои конечности бесконтрольно болтались в разные стороны, что бы я им ни командовала.

Однажды мы зашли на кухню к Джеффри, а там за столом сидел Джейк и делал уроки. Он поднял голову и сказал Джеффри:

– Привет, Голосоломка, – и не успел Джеффри ответить своим ломающимся голосом, Джейк посмотрел на меня и прибавил: – И тебе привет, киса.

Мое лицо вспыхнуло, как петарда. Я стояла в дверях; Джеффри попросил Джейка не называть меня кисой и достал из холодильника две банки рутбира, а из кухонного шкафчика – большой пакет «Скитлс». Джейк не удостоил брата ответом и снова склонился над домашкой.

У меня в сердце тарелки, барабаны и трубы гремели так сильно, что ребра болели всю дорогу до комнаты Джеффри, где мы играли в видеоигры, наедались «Скитлс», напивались рутбира до сахарной эйфории и хихикали до поздней ночи, когда отец наконец-то приехал меня забирать. Я не понимала, что именно представляет собой Джейк и почему мое тело объявляет мне войну, когда он поблизости, но точно знала, что нуждаюсь в нем, как в солнечном свете. Больно было осознавать, что он рядом, но нельзя ни прикоснуться к нему, ни поговорить с ним – мы словно находились по разные стороны прочной стеклянной стены.

Восьмой класс был не так уж плох, потому что с Джейком мы пересекались совсем не часто. Джеффри иногда рассказывал о нем, но все реже и реже, и уже через несколько дней после встречи с Джейком белый шум всегда возвращался – и все возвращалось на круги своя.

В восьмом классе мне не приходилось сталкиваться с другими девочками, которым нравился Джейк. Не нужно было видеть его каждый день. Мне нравилось мечтать о нем на расстоянии, сидя на уроках английского языка и воображая, каково было бы встречаться с ним, каково было бы не терпеть его насмешек. Это облегчало щемящую боль в груди хотя бы ненадолго.

Треск

За сегодня я увидела столько крови, что не хочу ее видеть больше никогда.

Стол весь в ней. Как и бита. И рука Джейка, и его лицо. Она стекает на пол струйками, густыми, как сироп.

Я не знаю, что делать. Она повсюду.

Отрубив себе правую руку, Джейк тут же бросает бейсбольную биту к ногам Джеффри и во все горло зовет Рафа.

Раф чуть не выбивает дверь. Я хватаю Джеффри, и мы, отпихнув Рафа с дороги, бежим по длинному коридору, мимо прокуренных комнат и жестоких игр. Когда добегаем до входной двери, арбалетный болт вонзается в дерево прямо рядом с моей головой. Я проталкиваю Джеффри вперед.

– Сюда они за нами не погонятся.

Я твержу эти слова снова и снова, сначала крича, потом все тише и тише; мы уже совсем далеко от администрации.

В Школе тихо. Мы слишком шумели.

Джеффри позволяет мне таскать его туда-сюда, как бумажную куклу, даже когда я немного теряюсь. Через несколько минут я чувствую, как тяжела его рука. Он уже не бумажная кукла, а мешок с цементом. Я останавливаюсь посреди коридора перед высоким рядом темных шкафчиков, давно покинутых своими хозяевами. Джеффри на мгновение замирает, отрешенно глядя себе под ноги, а затем приваливается к шкафчикам и сползает на пол. Темные брызги крови на его жилете уже подсыхают. Я опускаюсь перед ним на колени. В уголке его лица – кровавая капелька, и мне хочется ее стереть, но нечем смочить пальцы.

Я снова и снова вижу, как Джейк разрубает себе запястье, каждый раз с нового ракурса. Я уже знаю: этот образ со мной навсегда. Насилие оставляет шрамы.

– Не все ему поверят, – говорю я. Тихо – впрочем, для этих темных коридоров все слишком громко. – Не все админы такие, как Джейк. А наших мы защитим. Скажем, чтоб не выходили из Фонтанного зала и не передвигались по коридорам без друзей. Не обязательно доводить до драки. Сами они наружу не сунутся, а мы их не вынудим.

Глаза Джеффри страдальчески сжимаются в тонкие черточки. Рот у него не умеет закрываться – а у меня не открывается, – и теперь опущенные уголки и квадратные зубы придают ему тревожный, испуганный вид – я это замечаю у него все чаще. Он обхватывает голову, словно пытаясь вернуть ей прежнюю форму.

– Джеффри, – говорю я. Хватаю его за предплечья, но не пытаюсь отодрать его руки от головы.

– Зачем он это сделал? – спрашивает Джеффри. – Зачем он бросил в меня биту? Зачем он подстроил все так, будто это сделал я?

Я молчу.

– Я не хотел такого, – говорит он. – Зачем он себе по руке рубанул? Я этого не хотел, я не хотел его злить, я не знал, что он подумает, будто мы его обвиняем…

– Джеффри, – шепчу я. Он смотрит на меня, и его глаза снова округляются. – Мне очень жаль.

Он наконец опускает руки.

– Мне нужно с ним поговорить, – произносит он и поднимается, хватаясь за шкафчик. – Он еще может меня послушать… Я же могу ему помочь… Он послушает…

Джеффри делает шаг прочь. Я хватаю его за руку и за жилет.

– Нельзя. Джеффри, нельзя! Он так сделал – сделал так, будто это ты на него напал, – чтобы была причина больше никогда не пускать нас в администрацию. Если Раф тебя увидит, он тебе башку прострелит из арбалета. Иди сюда. – Я дергаю его назад и вижу на его лице боль – причудливо нарисованную мелком боль.

Он смотрит мне через плечо, и его лицо постепенно складывается в гримасу изумленного испуга.

– Там Марк, – шепчет Джеффри.

Я как можно медленнее оглядываюсь. В дальнем конце коридора, окутанный гигантской темнотой, стоит Марк. Я не видела его уже очень давно. Он играл в игры в Фонтанном зале, когда у нас были игры. Но потом перестал разговаривать. Ушел из Фонтанного зала и не вернулся.

Его тело покрывает рвотно-желтый мех. Его пасть распахнута в кривой улыбке, а одно ухо оторвано. На круглом белом животе – пятна жира. Он выглядит так, будто должен развлекать детей в пиццерии, а вместо этого брошен на съедение волкам в школьных коридорах.

– Если отвернемся, он уйдет, – говорит Джеффри.

Я киваю. Перестав говорить, Марк начал жить, как все потерянные: бродит по коридорам один, даже не пытаясь ни с кем общаться, и, если вдруг его увидишь, лучше отвернуться. Позволить ему уйти. Он не хочет, чтобы на него пялились. Если пялиться, он нападет.

Мы с Джеффри медленно отворачиваемся. Я все еще сжимаю его запястье, впиваюсь пальцами изо всех сил.

Клац-клац-клац-клац-клац.

Я оборачиваюсь и вижу, что Марк подошел ближе. Выпуклые белые глаза таращатся прямо на меня, отстраненные, пустые. Я и не знала, что он умеет так быстро двигаться, но теперь он застыл. Может, я ошибалась. Может, не все потерянные ведут себя одинаково. Ни с того ни с сего мне трудно вспомнить, с какими еще потерянными я сталкивалась.

– Надо уходить, – говорит Джеффри.

Я не отвожу взгляда от Марка.

– Сейчас же.

– Куда? – шепчу я. – Он преграждает дорогу к Фонтанному залу.

– А ты где живешь? – спрашивает Джеффри. – Твоя база… Ты же всегда приходишь с другой стороны.

Котельная. Я застолбила ее с тех пор, как очутилась здесь, и не пускала туда никого, включая Джеффри. Но я не знаю, какой демон вселился в Марка, и не планирую оставить Джеффри здесь, чтобы это выяснил он.

– Придется бежать, – говорю я.

14

Общие сборы[7] девятиклассников.

Конец лета.

Мы с Джеффри сидели в центре актового зала.

Заведующий по физкультуре объяснял нам со сцены, почему надо заниматься спортом. Многие лица в толпе были мне знакомы – я знала их еще со средней школы, видела в потоке. Другие не знакомы совершенно. Наша старшая школа была большой и собирала подростков со множества средних школ. Я заметила Сисси и Джули с другими знакомыми девочками – обе старательно делали записи. Несколькими рядами выше, спрятавшись в тени наверху актового зала, сидел Райан Ланкастер и что-то писал в огромной папке на трех кольцах, медленно поворачивая голову туда-сюда, словно камера слежения, наблюдающая за толпой. Я пригнулась, чтобы не привлекать его внимания.

Джеффри тоже ссутулился и наклонился ко мне:

– У меня что-то на лице?

– Не-а, – ответила я. – А что?

– Вон те девчонки все время смотрят на меня и смеются.

Я посмотрела мимо него и увидела этих девочек. Я их не знала, но на вид девочки как девочки.

– Это, видимо, потому, что на тебе вязаный жилет, – сказала я.

Джеффри сложил руки поверх нового угольно-черного жилета.

– Хороший же вроде жилет, – сказал он.

Девочки, наверное, думали, что он какой-то чмошник. Что бы ни надевал Джеффри, он все носил искренне, и смеяться над его одеждой было невозможно. Наверное, до этих девчонок пока не дошло.

– Хочешь, пойду их заткну? – спросила я.

Я не питала надежд, что от моих слов будет польза. В лучшем случае они стали бы смеяться надо мной, странной девочкой, у которой глаза смотрят в разные стороны, которая напялила черную водолазку в августе. В свою защиту могу сказать, что ткань была легкой и я знала, что мы весь день просидим под кондиционером. Вряд ли, впрочем, для них это аргумент.

– Нет, – сказал Джеффри через секунду. – Не надо, просто я не понял.

– А что непонятного?

– Им-то что? Эй, гляньте-ка на парня в жилетке, как странно, что он носит жилетку, как он не в теме, давайте-ка над этим поржем, ха-ха-ха. Почему их волнует, что на мне жилетка? Что она им сделала – укусила?

– Мне нравится твоя жилетка, – сказала я.

Он обернулся ко мне и улыбнулся так, что над нами словно грозовая туча рассеялась. Обычно над Джеффри не бывало грозовых туч (разве что у него случались неприятности с Джейком или мамой и он расстраивался), но, когда они собирались, лучше было как можно скорее их прогнать.

Помогло и то, что спустя еще секунду на ступеньках актового зала споткнулся крупный мальчик, и девочки разразились громким хихиканьем. Споткнувшийся мальчик схватился за перила, чтобы снова подняться на толстые ноги. Его кожа пошла красными пятнами. На нем были потертые джинсовые шорты и носки того особенного цвета, который получается, только когда белое носят слишком часто.

Мальчик, шаркая, поднялся по лестнице и опустился на свободное место позади нас с Джеффри. Нас окатило запахом нестираной одежды и несвежего фастфуда, и я потеряла нить. Пришлось заставить себя не натягивать водолазку на нос.

– Эй.

Мальчик наклонился вперед и оказался между нами. Запах стал прелым. Немытые подмышки.

– Что-нибудь важное сказали? Я в туалет ходил.

– Нет, – с натянутой улыбкой ответил Джеффри, – всё про спорт вещают.

– О, это хорошо. Спасибо.

Мальчик откинулся назад. Я сделала быстрый вдох. Мальчик снова наклонился вперед.

– Я Марк, – сказал он.

– Джеффри, – сказал Джеффри. Его лицо уже начало менять цвет от недостатка кислорода.

– Кот, – сказала я.

– Мяу, – ответил Марк.

До этого момента я была не готова ставить на Марке крест. Но тут бросила на Джеффри красноречивейший взгляд – мол, этот человек мне не нравится – и отвернулась. Впрочем, Джеффри и сам уже все понял.

– Приятно познакомиться, – сказал он и тоже незамедлительно повернулся лицом вперед.

Марк помолчал, а потом ретировался на свое место. У меня в груди зашевелился комочек вины.

Лекции длились еще час (Марк не предпринимал больше попыток с нами заговорить, да и девочки через проход перестали хихикать), а потом мы отправились на обед. Только у девятиклассников проходили общие сборы – у всех остальных старшеклассников был обычный первый учебный день, и когда мы вошли в столовую, все уже были там. Нам с Джеффри выпала первая обеденная перемена. В очереди за макаронами мы старались держаться поближе друг к другу.

– Какое же тут все гигантское, – сказал Джеффри, разглядывая высокий потолок и сотни круглых столов. Его взгляд остановился на парочке баскетболистов, стоявших перед нами. В них было не меньше двенадцати с половиной футов роста на двоих.

– Привыкнем, – сказала я, в основном сама себе.

Джеффри был намного выше меня и все еще рос как сорняк. Если все здесь казалось огромным ему, я очутилась в стране гигантов. Пара старшеклассниц пролезла вперед нас, даже, видимо, не заметив, что мы тоже тут стоим. Джеффри собрался было ткнуть одну из них в плечо, но я его остановила.

– Забей, – сказала я.

Он сунул руки в карманы.

В конце концов мы получили свои макароны и отправились искать столик. Перед нами было море голов и ни островка суши.

– Может, Джейк где-то здесь, – сказал Джеффри.

Мое сердце заколотилось так, будто я кувырком прокатилась по лестнице. Я не позволяла себе думать о Джейке весь день. Всю неделю. Какая-то часть моего тела шептала: да-да, сядь с Джейком, а другая протестовала: нет-нет, он узнает, что он тебе нравится.

– Ну должно же быть свободное место, – сказала я, вставая на цыпочки и вытягивая шею.

Абсолютно ничего. Как такое возможно?

– Джефферсон и Кошатница!

Мы разом обернулись и увидели Кена Капура, который сидел поблизости в окружении друзей, закинув ноги на стол. Он дернул подбородком в нашу сторону и улыбнулся. Старшая школа не замутнила глянец Кена, как случилось со многими, – она лишь придала ему лоск. Он был королем своего маленького королевства, и его подданные были в безопасности (хоть и немного угнетены) в его уверенных руках. Было бы неплохо попасть к нему под крыло, но я сомневалась, стоит ли безопасность той платы, которую Кен требовал от своих приближенных. Казалось, самостоятельных решений они не принимали – просто делали то, что велел Кен.

– Как дела, карапузы? – спросил он.

– Столовка всегда так забита? – спросила я в ответ.

– Почти всегда. Садитесь сюда – мы уже уходим.

Мы с Джеффри поставили подносы, но садиться не спешили. Кен все смотрел на нас, спрятав глаза за своими «рэйбэнами», словно ждал, что один из нас вот-вот запоет. Ему удавалось выглядеть очень взрослым, хотя он был всего-навсего десятиклассником.

– Итак, – сказал Кен, – я слышал, вы задружились с Марком-гаудожорусом.

– Гаудожорусом? – переспросил Джеффри.

– Да ладно, Джефферс, ты же знаешь, о ком я. Младший брат Кевина-гаудожоруса, сейчас пошел в девятый класс. Мне напела одна авторитетная птичка, что он на общих сборах сидел с вами. Они всей семьей каждый вечер ходят в «Гаудоемус» и не едят ничего, кроме несвежей пиццы и хлебных палочек. Господи, ну Кевин-гаудожорус – он и работает теперь в «Гаудоемусе», маскотом этим пиццерийным. Как ты можешь не знать?

– Не сидел он с нами, – выпалила я, сама немного удивленная тем, как поспешно кинулась возражать.

Одна бровь Кена взлетела на лоб.

– Неужели? – сказал он. – Что ж, позвольте вас предупредить: Кевину-гаудожорусу даже учителя рекомендуют принимать ванну не реже двух раз в день, и я полагаю, брат его не лучше. Остерегайтесь этого пацана, он муха.

– Муха? – переспросила я.

– Ага. Муха, а вы двое – сладкий, спелый плод. Так и напрашиваетесь, чтобы этот гаденыш начал ходить за вами по пятам, пытался задружиться. Он влезет во все ваши приколы, без приглашения придет на ваши посиделки, заявится к вам домой, не успеете и адрес свой ему дать.

Джеффри посмотрел на меня, потом снова на Кена:

– С тобой такое было, что ли?

– Ага, спасибо этому сраному Райану Ланкастеру! – воскликнул Кен. – Где вы вообще были последние три года? Заперлись, на хер, в танке со своими вязаными жилетами и графикой а-ля эмо? Этот мудак мне чуть все волосы не повырывал, когда я ему сказал, что мы никакие не друзья. Сказал, что я теперь у него в списке, такой весь из себя суперзлодей. Я потом ему это припомнил раз тысячу. Так что мой вам совет: не доводите до беды, карапузы! Шлите этого Гаудожоруса куда подальше, пока он к вам не прилип.

Я молча взмолилась, чтобы Кен и его друзья уже наконец ушли.

– Спасибо за совет, – проговорил Джеффри совсем не благодарным тоном.

Кен спустил ноги со стола и встал.

– Расхотите быть такими дерзкими, когда поймете, что я прав, – сказал он и зашагал прочь.

Его друзья собрали свои сумки и последовали за ним.

Мы с Джеффри сели на освободившиеся места.

Джеффри вздохнул.

– И не говори, – сказала я.

Кто-то за соседним столиком фыркнул и ткнул пальцем. Я подняла глаза и увидела Марка, который, споткнувшись, выкатился из очереди и направился к пустому столику у окна. Как и все, на ходу он озирался, ища, с кем бы сесть.

Джеффри тоже за ним наблюдал.

– Может, мы это самое… – спросил он.

Я посмотрела, как Марк сел. Как он приступил к макаронам. Он сгорбился, и его пропитанная потом рубашка задралась, обнажив клок волос в самом неудачном месте. Я знала, что не стоит его обзывать Марком-гаудожорусом. Я знала, что быть толстым вовсе не плохо и нельзя над этим смеяться, да и вообще нельзя смеяться над людьми.

А еще я знала, что безопасность каждый создает себе сам и что дружелюбно относиться к Марку уже оказалось небезопасным.

Поэтому я сказала:

– Не-а, не надо.

И мы не стали.

Котел

Шаги Марка настигают нас с пугающей скоростью. Что-то он чересчур шустрый, с его-то громоздким телом. Как ни оглянусь – он позади нас. Двадцать пять футов. Двадцать футов. Двадцать пять.

Охота бежать быстрее, но я притормаживаю, чтобы Джеффри не отстал. Охота бежать изо всех сил, потому что я знаю, что смогу обогнать Марка. Я не устаю и никогда не спотыкаюсь. Джеффри запыхался от нашего марафона из администрации и сейчас не может войти в ритм, бежит неровно и чахло.

До лестницы в котельную, спрятанной между столовкой и спортзалом, мы добираемся раньше, чем должны. Подозреваю, что Школа перенесла ее поближе, чтобы нам помочь. Я распахиваю дверь и пропихиваю Джеффри вперед, ныряю следом, захлопываю дверь и запираю замок. В узкое прямоугольное окошко над дверной ручкой я вижу выпученный белый глаз и часть грязной желтой морды. Собако-мышино-медвежье рыло Марка долбится в стекло.

– Давай, – говорю я Джеффри, – спускайся!

Ручка двери дергается. Дверь плотно закрыта.

Я отворачиваюсь и спускаюсь вслед за Джеффри. Всю лестницу освещает лишь маленькая красная лампочка в самом низу. Джеффри уже ждет меня там, подняв голову и вслушиваясь в грохот двери.

– Не обращай внимания. – Я шагаю мимо него ко второй двери. – Он уйдет.

– Он никогда еще так себя не вел, – говорит Джеффри.

– Он никогда еще так сильно не менялся, – отвечаю я.

Как и внутренний дворик, котельная не чувствует вдохов и выдохов Школы. Всегда одна и та же пещера из стали и огня. Большую ее часть занимает сердце Школы – котел, чьи корни-трубы устремляются вверх и вгрызаются в потолок и стены, словно котел удерживает всю Школу от распада. Котел скалит зубы решетки – пасть светится оранжево-красным. Здесь тепло, но никогда не жарко. Уж точно не мне.

Джеффри таращится на котел с тем же благоговением, что и я, когда очутилась тут впервые.

– Это здесь ты спишь? – спрашивает Джеффри.

Я веду его между трубами. За котлом, между его артериями, есть уголок, застеленный одеялами и подушками. Я устраиваюсь поудобнее и хлопаю по матрасу рядом с собой. Когда я первый раз попала в котельную, это гнездышко уже было обустроено, словно кто-то спал в нем до меня. Меня привели сюда инстинкты, мышечная память. Возможно, это я здесь и спала, просто позабыла.

– Здесь нас никто не найдет, – говорю я. – Подождем, пока Марк не свалит. Тогда вернемся в Фонтанный зал и расскажем остальным, что произошло.

Джеффри забирается на матрас и подтягивает ноги к груди. Лицо потускневшее, изможденное – от усталости у него всегда так. Он потирает правое запястье, будто потерял часы, которые обычно носит. Я хочу обнять его, помочь ему, но не знаю как. У меня болезненное чувство, что когда-то я знала и проблема уже не в том, что я забыла, а в том, что мне больше не разрешено.

– Слушай, – говорю я, – помнишь, как тебе пришлось остаться после уроков на ораторский кружок, а я задержалась, чтобы закончить картину, и когда мы освободились, в школе уже никого не было и мы совсем одни по ней гуляли?

Что-то я сегодня очень много вспоминаю, и именно это воспоминание приходит мне в голову, как только я открываю рот. Джеффри хмурится, почесывая то, что заменяет ему висок:

– Не-а, не особо… – Он хмурится еще сильнее. – Хотя… вроде что-то знакомое. Скажи, странно? Я этого совсем не помню, но знаю, что такое было.

– Ты много помнишь?

– Ну, кое-что. Я помню всех – почти всех. Но раньше людей было больше. Гораздо больше. Я помню, что когда-то знал всех, кто тут живет, но… например, вот Марк. Я не помню его фамилию, но знаю, что звериный костюм – это Марк. Знаю, что Джули была старостой класса. Знаю, что мы, – он колеблется всего секунду, – лучшие друзья. И знаю, что Джейк… Джейк был…

По его телу пробегает дрожь, и он хватается за голову. Потом ложится лбом на колени.

– Может, приляжешь? – говорю я через несколько секунд. – Много всего случилось.

Для начала приходится подтолкнуть его под руку, но в конце концов он поворачивается, ложится на спину (только так он и может, с такой головой) и поджимает ноги, чтобы помещались между трубами. Некоторое время он пялится в потолок, а потом закрывает глаза.

Я сижу рядом, все еще придерживая его одной рукой. Он берет мою ладонь, сжимает мои пальцы.

Я так злюсь на Джейка, что его поступок меня даже не шокирует. Джейк ненавидит всех нас за то, что мы другие, за то, что мы стали странные и стремные, а потом вытворяет вот такое и мнит себя праведником. Отказывается от собственного брата.

Наконец я вытягиваюсь рядом с Джеффри и засыпаю.

15

Нас было слишком много.

Спокойный поток лиц девятиклассников превратился в бурлящие речные пороги, и течение вечно колошматило меня, утягивая под воду, пока не появлялся Джеффри и не выдергивал меня на поверхность. Родители купили мне телефон, так что мы могли переписываться, когда оказывались в разных классах, и это не раз меня выручало.

Каждый день мы занимали обеденный стол Кена Капура, когда он и его друзья уходили. Через неделю к нам присоединились Сисси и Джули, которые прочно прилипли друг к другу после восьмого класса. Все лето Сисси пыталась укротить свою пушистую гриву, в итоге срезав ее чуть ли не под ноль. Теперь группка одиннадцатиклассников дразнила ее Мясником, и Сисси пришлось вложиться в широкий ассортимент толстовок и милых шапочек.

– Теперь они постоянно обсуждают мою экзему, – сказала Сисси в день, когда подавали томатный суп, одергивая рукав на правой руке, которая всегда была красноватой и пупырчатой и напоминала мне, как ни странно, осьминога. – Они что, никогда не видели хронического воспаления кожи?

– Придурки. – Джули оглянулась через плечо.

Насколько мне было известно, она в том году еще ни разу не заплакала из-за плохой оценки. Но немного прослезилась на геометрии, когда нам раздали проверенные парные тесты и обнаружилось, что ни она, ни ее партнер по тесту понятия не имеют, как найти градус угла.

Марк вышел из очереди и, мельком глянув на нас, в одиночестве проследовал к столику у окна.

– А у тебя как прошла первая неделя, Кот? – спросила Сисси, натягивая шапку на уши.

– Отлично, – ответила я.

На самом деле она прошла ужасно. Каждый день я с нетерпением ждала трех часов. Домой приходилось ехать на автобусе, но я, по крайней мере, все-таки ехала домой. Там я немного помогала папе, затем наступало время ужина, потом домашка, а перед сном мне хватало времени сделать пару набросков. Учителя принимали формы неодушевленных предметов, животных или природных образований, поскольку иногда такими и казались: они служили определенной цели и не умели заметить меня. Образы темных коридоров и невозможно высоких дверей или замкнутых пространств, из которых, словно из клетки, тянутся руки. Зачастую на этих рисунках появлялось стилизованное изображение мальчика с темными волосами и зелеными глазами, улыбающегося мне или запрокинувшего лицо к солнцу.

Я не осмеливалась приносить скетчбуки в школу. Моим рисункам спокойно жилось и на полях конспектов – я их от всех прятала.

Вдруг кто-то толкнул Джеффри в спину с такой силой, что он носом нырнул в тарелку с томатным супом. Джеффри вскрикнул и выпрямился, фыркая и отплевываясь. Мимо вальяжно прошагали Джейк и несколько старших мальчишек.

– Эй, Джефф, – сказал Джейк, – у тебя что-то на носу.

Старшеклассники загоготали, уходя прочь, а Джеффри, у которого глаза слезились от горячего супа, вытер лицо салфеткой. Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не захихикать. Джеффри бросил на меня недовольный взгляд; нос у него был ярко-красным. Мой смех сошел на нет, и меня охватил стыд.

– Ты как? – спросила Сисси.

– Нормально, – голос Джеффри дрогнул, – но спасибо, что спросила.

Он одарил ее успокаивающей улыбкой, едва заметным движением губ, которое было способно унять любое беспокойство. Однако эта улыбка была уже не та, что прежде. Будто его лицо медленно отрывалось от мышц, которые под ним скрывались: Джеффри оставался собой, и мимика его никуда не делась, но как будто устарела. Мои родители списали бы это на половое созревание, но мне так не казалось. Мне казалось, его тело меняется, чтобы вместить в себя что-то новое.

Вернувшись домой в тот вечер, я открыла альбом, лежавший на комоде, и пролистала его от корки до корки. Со страниц мне улыбался зеленоглазый мальчик. Мое сердце болезненно затрепетало. Я постоянно твердила себе, что не могу потерять Джейка, потому что он никогда и не был моим, но именно так это и ощущалось.

Эта часть меня, эта болезненная пустота за ребрами, не могла понять, зачем он вытворяет такое с Джеффри. Дома, когда рядом не было друзей Джейка, они вели себя как братья. По правде говоря, порой Джейк больше внимания уделял огромным сенбернарам, чем брату, но хотя бы все было не так, как в школе. Там Джейк был харизматичным, смешным и талантливым; люди, которые были Джейку небезразличны, чувствовали себя особенными. Джеффри же становился Сопливым Братишкой Джейка Блументаля. Так странно, ведь Джеффри был самым дружелюбным и добрым человеком из всех, кого я знала. Джеффри затыкал хулиганов одной лишь улыбкой. Джеффри умел говорить с кем угодно и о чем угодно. Харизмой он не уступал Джейку, но ему были небезразличны все, а не только те, кого он считал достойными. Почему же Джейк заодно с остальными насмехался над братом? Почему Джейк так обращался с Джеффри?

И в тот вечер, глядя в скетчбук, я впервые задумалась о том, что Джейк, может, и не заодно с остальными.

Может, это остальные заодно с Джейком.

Бессонные

Я умею разговаривать со Школой. Это не значит, что Школа всегда отвечает. Засыпая в уголке за котлом, я плаваю во тьме, которой полна моя голова, в своих воспоминаниях и гневе, и спрашиваю: «Почему все двери исчезли?», и «Когда нас выпустят?», и «Почему мы преображаемся?», и «Что происходит с потерянными учениками?».

Школа никогда не отвечает.

Школа не против ответить на вопросы типа: «Какое у тебя сегодня настроение?» и «Какая твоя любимая еда?». Ответы: горькое, сладкое.

Сегодня – или сегодня вечером, не знаю, как правильнее, счет дням и времени здесь теряется – я чувствую Школу где-то рядом. Не физически – скорее как голос, напевающий мелодию, гуляющий вокруг меня, то ближе, то дальше. Задав все привычные вопросы и не получив ответов, я задаю еще один: «Кто убил Джули Висновски?» – и Школа вздыхает: видимо, это она так пожимает плечами. Не от незнания, потому что Школа все знает, а от нетерпения, потому что она знает, что я знаю, что она не ответит, но все равно продолжаю спрашивать.

Я не знаю, что еще сказать. За все время, что мы здесь пробыли (кажется, уже вечность, хоть я наверняка и не скажу, когда все началось), мои вопросы иссякли вместе с любопытством. Их практически не осталось.

Я спрашиваю:

– Джеффри снятся сны?

Школа отвечает:

– Да.

Я спрашиваю:

– О чем?

Школа отвечает:

– Хочешь посмотреть?

Я медлю. Не стоит вторгаться в сны Джеффри (я и так уже догадываюсь, о чем они), но, может, если я узнаю, что происходит в его голове, я смогу помочь ему, когда он проснется.

Я говорю:

– Давай.

Темнота вокруг меня наполняется светом. Я в пещерном кабинете Джейка, но там слишком светло, как в коридорах Школы, когда она выдыхает и сжимается. Джейк стоит за столом, распластав по нему руку и подняв над головой биту-пилу. Джеффри перед столом, но на плечах у него уже не картонная коробка – он выглядит как раньше, только слишком бледный, словно постепенно исчезает из мира. Я тоже есть в этом сне, стою позади Джеффри, и, хоть на мне и нет кошачьей маски, вместо лица у меня пустота без глаз, носа и рта, и я совсем не двигаюсь.

Сцена разворачивается в замедленной съемке. Джеффри протягивает руку, чтобы остановить Джейка, но Джейк быстрее. Пила опускается и разрубает запястье Джейка – фонтан крови, раздробленная кость. Черные щупальца ползут вверх по руке Джейка от запястья, окрашивая его кожу в цвет беззвездного ночного неба. Они обволакивают его, поглощают, обвивают шею и голову, словно лианы. Его глаза горят зеленым, а из груди вырывается крик ярости.

От Джеффри осталось лишь белое очертание – он в страхе замер перед нависшим над ним братом. Отрубленная рука Джейка шлепается со стола и рассыпается на тысячу голубых лепестков хризантем, которые увядают и чернеют, едва коснувшись пола.

Раз – и сон улетает, как резинка, натянутая до щелчка. Школа снова напевает свою мелодию вокруг меня.

Я спрашиваю:

– Можешь сделать его сон приятнее?

Школа отвечает:

– Нет.

16

Апрель девятого класса.

Джеффри впервые пришел ко мне в гости.

Как и все, он восхитился питомником, который мои родители держали при магазине у нашего дома, и небольшой армией бонсаев, которую мама растила годами. Маленькие деревца стояли повсюду: под лампами, на подносах за окнами, на задней террасе. Мне всегда было странно приходить в чужой дом и не видеть там ни одного растения. Успокаивало, что кто-то может прийти ко мне домой и так же удивиться, до чего их много.

Мама явно была довольна тем, что Джеффри оценил ее работу, хоть скромность и не позволяла ей это показать. Потребовалось немало времени, чтобы оторвать их друг от друга, но в конце концов я утащила его наверх.

– Это твоя комната? – Он встал в дверях и огляделся.

– Ага, – сказала я.

– Твое имя на стене. – Он указал на буквы, нарисованные над моей кроватью золотым и синим. В этом воспоминании они размазаны, нечитаемы.

– Это мама написала, когда я родилась, – сказала я.

Я плюхнулась на кровать и стала наблюдать, как Джеффри в носках бродит по комнате. Он рассматривал картины и рисунки на стенах. Провел руками по маленькому деревцу-толстянке на комоде. Ствол изгибался под углом почти девяносто градусов, ветви были едва ли длиннее пальца, а круглые листики аккуратно собраны в гроздья.

– Это ты вырастила? – спросил он.

Я покачала головой:

– Мама вырастила.

Он продолжил осмотр. Для моей комнаты он был слишком долговязым, как и для всего дома, но тщательно себя контролировал. Словно его миссией на Земле было не оставлять следов. Мне же нужно было оставлять отпечатки на всем, даже если их никто никогда не замечал. Я рисовала картинку за картинкой, и мне всегда было мало. Я почти не сомневалась, что умру с ощущением, будто меня здесь не было, будто я не сделала ничего такого, за что меня бы запомнили. Я была просто школьницей, у которой вечно руки в краске, а дома полно деревьев.

– Ух ты, Кот, рисуй цветы почаще! – сказал Джеффри.

Он нашел мой альбом и повернул его ко мне. Альбом открылся на развороте с голубой хризантемой, набросанной цветными карандашами.

Я нарисовала ее, потому что мама Джеффри растила хризантемы на крыльце. Красные, желтые, белые, но не синие, потому что хризантемы от природы синими не бывают. Раз уж я взялась рисовать цветок, пусть хоть чем-то отличается от настоящего. Пусть будет необычным.

– Я подумаю, – сказала я, зная, что не собираюсь.

Я не сообразила, что Джеффри взял в руки тот самый альбом. Не сообразила, что положила его на самую вершину стопки на прикроватной тумбочке.

Джеффри перевернул страницу и замер.

– Стой!

Я вскочила, потянулась за альбомом. Джеффри бесстрастно взирал на картинку.

– Знаешь, – проговорил он, – я уверен, что Джейку бы польстило, что ты его рисуешь.

– Пожалуйста, не говори ему, – сказала я. – Поклянись, что не скажешь.

Я переползла через кровать, схватила альбом и прижала его к груди.

На мгновение руки Джеффри зависли в воздухе, а потом медленно опустились к нему в карманы. Он нахмурил брови.

– Не скажу, – сказал он.

Я спрятала скетчбук в ящик тумбочки.

Повисла тяжелая тишина, а потом Джеффри спросил:

– Почему ты мне не рассказала?

– Что нарисовала его портрет? Уж простите, не знала, что вы из инспекции по делам искусств.

– Я не об этом.

– Ты же знал. Я тебе рассказывала сто лет назад, еще на той вечеринке.

– Да, но ты сказала, что это скоро пройдет. Раз уж ты целых два года собралась крашиться в моего брата, мне бы хотелось знать.

– Нет у меня никакого краша.

– Кот!

Я отшатнулась. Джеффри никогда не повышал голос.

– Какая разница? – спросила я.

– Ты же приходишь ко мне домой, – ответил он. – Ты проводишь со мной время. Это что, только из-за него?

– Нет!

Его это явно не убедило.

Лучшая подруга Джеффри Блументаля.

– Мы лучшие друзья, – сказала я. – Джейк – это не важно. Давай… объедимся пицца-палочками или «Скитлс» и… посмеемся над плохими фильмами ужасов. И собаки твои нас обслюнявят, и будет весело, как всегда. Давай?

Он бросил взгляд на ящик тумбочки.

– Джейк – это не важно? – сказал он.

– Джейк – это не важно, – повторила я. – Мы – это мы, он тут ни при чем.

Подручные

Джеффри ушел.

Комната меняется. Я выползаю из-под труб – во всей котельной пусто. Я осторожно поднимаюсь по лестнице и, остановившись у двери, прислушиваюсь. В коридоре тихо.

Джеффри ушел, значит и Марк ушел. Я все равно ступаю осторожно, потому что в коридорах сейчас просторно и темно, а я знаю, что Марк умеет прятаться в тени. Когда на меня накатывают воспоминания о том, что случилось, в животе пузырьками закипает тревога.

Нужно всем рассказать, что произошло.

Нужно всех предупредить.

Нужно выяснить, кто и почему напал на Джули и как не допустить повторного нападения.

Нужно убедиться, что с Джеффри все хорошо.

Первая остановка – Фонтанный зал. Как и администрация, это место сбора, но для таких, как я. Тех преображенных, что еще не потеряли себя и не бродят по коридорам. Фонтанного зала точно раньше не было. Он располагается чуть дальше двора, где была убита Джули. В нем четыре двери, по одной в каждой стене, и все они широко распахнуты.

Мы назвали комнату так из-за двух больших фонтанов в каждом конце. На городской площади, окруженные небоскребами и бесконечными толпами пешеходов, они были бы уместнее. Здесь же это гигантские хрустальные бассейны, которые переполняются водой, когда Школа выдыхает и стены смыкаются. Когда Школа выдыхает, а стены и потолок раздвигаются, струи фонтана бьют прямо в темноту.

Между фонтанами расположилось небольшое стойбище – одеяла, подушки, фонари, тенты, палатки, рюкзаки, книги и тетради, разнообразная еда для тех, кто может есть, и все остальное, что нам удалось надыбать. Там кружком сидят несколько учеников, включая Сисси, которая завернулась в большое флисовое одеяло с узором из сотен овец, прыгающих через изгороди. Сегодня она выглядит маленькой, как жучок, прилипший к лобовому стеклу. Она сидит ко мне спиной, но остальные мигом замечают меня и замирают.

– Джеффри не появлялся? – спрашиваю я.

Сисси подскакивает, смотрит на меня, и ее щупальце бешено дергается. Никто не отвечает, и я вспоминаю, что у меня больше нет глаз. Я сопротивляюсь желанию засунуть пальцы в глазницы – показать им, что я знаю, как выгляжу. Даже они боятся меня, хоть и понимают, что перемены не всегда означают опасность.

Наконец Уэст говорит:

– Нет, последний раз мы его видели во дворе.

– А что в администрации? – спрашивает Сисси.

Будь со мной Джеффри, вышло бы гораздо проще. Он умеет сформулировать так, чтобы никто не понял неправильно и не запаниковал.

– Мы ходили разузнать, нет ли у Джейка или еще у кого информации о том, что случилось с Джули, – говорю я, стараясь посмотреть на каждого из них. – Либо они не знали, либо нам не сказали. Вместо этого Джейк всем объявил, что мы напали на него, и нас прогнали. Все прошло плохо.

– И что это значит? – спрашивает Сисси.

– Значит, что в администрацию нам больше нельзя, – говорю я. – И Джеффри тоже. Джейк нас ненавидит, и, я думаю, на сей раз ему удастся убедить всех, что мы точим на них зуб. Хотя не знаю, готовы ли они выйти из своей крепости и что-нибудь предпринять. Придется нам быть начеку.

Они молча кивают. Продолжают таращиться. Хорошо бы они перестали таращиться. Почему они смотрят так, будто я что-то знаю? Будто у меня есть ответы?

– Расскажите всем, – говорю я. – Пусть не паникуют, но и бдительности не теряют. Я хочу расследовать, что случилось с Джули. – Мысли обращаются к внутреннему дворику. – А что мы… В смысле, ее тело…

Сисси заметно вздрагивает:

– Я хотела остаться с ней, пока не решим, что делать, но мы услышали из коридора еще один крик. Пошли проверить, всего на секунду, а когда вернулись, она…

– Она исчезла, – говорит Эль.

– Исчезла? Совсем?

Они кивают. Я не спрашиваю, знают ли они, кто это сделал. Если бы Сисси знала, сразу бы мне сказала. Кроме того, может, это вовсе и не мы, преображенные или неизменные. Вполне может быть, что это сама Школа.

– Если Джеффри появится, передайте, что я его ищу.

Я направляюсь к северной двери Фонтанного зала. Не стоит в одиночку бродить по коридорам. Для меня убийца Джули или шатун типа Марка опасен не меньше. Но, во-первых, Сисси и остальные не согласятся пойти со мной, даже если попрошу, – это уж точно. Во-вторых, я бы и не попросила. Без них я быстрее, а если придется бежать, я не смогу никого бросить. Я не Джейк, приманка мне не нужна.

Надо найти Джеффри.

Школьные коридоры расширились и так и застыли на пике вдоха – значит скоро начнут сжиматься. Прижавшись к стене, я сгибаюсь до земли. Шкафчики сейчас высотой в двенадцать футов. Пока я двигаюсь, держу ушки (сраные-твердо-маско-ушки) на макушке.

Тихо, тихо, тихо…

Щелк-щелк.

Я приостанавливаюсь. Вслушиваюсь. Шум не повторяется.

Продолжаю путь.

Марка легко услышать – у него клацают ботинки, – но есть еще как минимум один шатун, с которым я точно не смогу сразиться, если он вдруг подкрадется. Я знаю, что Лазер существует, но не знаю, как он выглядит. Он может быть чем угодно. Кем угодно.

На перекрестке главных коридоров, еще не дойдя до стойки администрации, я останавливаюсь и растворяюсь в тени. Администрацию теперь обороняют не только стены из кольев, но и четверо учеников-охранников, включая Рафа, с арбалетами, копьями и даже ржавым мечом. Они спокойны, даже как-то расслаблены. Приди сюда Джеффри, были бы они более взбудоражены? На взводе? Может, они ослабили бдительность, потому что уже его поймали? Джейк запросто взял бы собственного брата в заложники, в этом я не сомневаюсь.

К офисам администрации тянется рад шкафчиков. Их верхушки широки, скрыты в темноте.

Я приседаю, затем прыгаю. Бесшумно забираюсь на верхний шкафчик, и темнота окутывает меня, как одеяло. Балансирую, стоя на корточках. Беззвучно. Я – Кот, я – кошка.

Осторожно и тихо я ползу к администрации. Приблизившись, ложусь на живот и ползу дальше.

Шкафчики до того широки, что я не вижу Рафа и другого паренька, зато вижу головы мальчика и девочки в центре коридора. У девочки такой же арбалет, как у Рафа. Если она увидит меня и хоть немного умеет целиться, я получу стрелу в глаз.

В глазницу.

Короче.

– Что мы тут забыли? – хнычет мальчик. – Тут жутко. А следующая смена не может уже выйти?

– Следующая смена выйдет только через час, – говорит Раф. Он говорит «час», потому что предполагает, что пройдет столько времени. Никто из нас не знает, сколько времени. Все часы друг с другом не совпадают. Солнечного света мы не видим. – Перебьешься.

– Почему Джейк сам не выйдет и не подежурит, если он так боится, что на нас нападут эти уроды? – Девочка – я ее узнаю, это Лейн Кастильо, лучшая подруга Шондры Хьюстон, – поворачивается спиной к коридору и кладет руку на бедро. – Вечно он нас заставляет делать за него всякую хрень. У меня была игра!

– Джейк заставляет вас делать всякую хрень, потому что сам он должен делать еще больше, – рявкает Раф. – Следи за коридором!

Лейн отворачивается, бормоча:

– Быстрее бы справился, будь у него две руки.

У меня по спине пробегает холодок. Я подтягиваюсь к краю шкафчиков и заглядываю вниз, чтобы получше рассмотреть Рафа и вход. Вот секретарская стойка, вот в углу миссис Гиринг, у нее на экране мигает сообщение о том, что бумагу заело. Баррикады с кольями, другие ученики. Раф, стоит как лошпед.

И тут я вижу: окровавленная рука Джейка прибита к двери за стойкой.

Предупреждение.

Я снова погружаюсь в тень. Преображенным тут не место.

– Все равно сюда никто не сунется, – говорит плаксивый мальчик, который, кажется, был в футбольной команде. – Мы уже несколько часов тут торчим. С тех пор как Кубоголовый с кисой ушли, здесь ни души. Они нас боятся.

– Стоит нам отвернуться, они опять будут тут как тут, – говорит Раф. – Заткнись, глаза на коридор.

Они делают, что им велено, но не без перепалок. Меня понемногу отпускает. Очевидно, что здесь никого не было с тех пор, как мы с Джеффри ушли. Еще осторожнее я отползаю назад и наконец могу подняться на четвереньки. Галопирую до конца шкафчиков и спускаюсь на пол.

Джеффри здесь нет.

Двор.

Я уже на полпути, бегу со всех ног, но в темноте обо что-то спотыкаюсь и пролетаю пять футов по коридору. Вскакиваю на ноги и оглядываюсь. На полу валяется большое круглое тело. Его силуэт очерчен пучками свалявшегося меха. Я споткнулась об оторванную конечность, у которой на конце торчит что-то острое. В тусклом свете поблескивает единственный выпученный глаз. В воздухе стоит тошнотворный запах жира от пиццы, старого сыра и нестираной одежды.

Марк мертв.

17

– Кис-кис-кис, киса!

Десятый класс.

Джейк и его приятели-футболисты засвистели, проходя мимо моего стола на ярмарке внеклассной деятельности.

За лето Джейк все чаще переключался на буквальный кэтколлинг[8] каждый раз, когда видел меня у них дома. К августу я уже перестала краснеть – только пребывала в замешательстве.

Зачем он это делал?

Зачем при этом мне улыбался?

Почему больше ничего не говорил?

Он пытался меня спровоцировать?

Хотел, чтобы я что-то сказала в ответ?

Что-то сделала?

Я замерла на стуле и посмотрела, как они в своих именных куртках проходят мимо моего стенда. Они теперь были в одиннадцатом классе. Нам с Питом Томпсоном полагалось завлекать девятиклассников в художественный кружок, но Пит ушел домой пораньше из-за хронических проблем с желудочно-кишечным трактом.

– Брата моего не видела, киса? – спросил Джейк.

Я пожала плечами. Улыбка сползла с его лица, и он пошел дальше вместе с футболистами. Я сразу же заметила Джеффри, который стоял у стенда ораторского кружка, изо всех сил рекламируя кружок девятикласснице и ее родителям.

Я сидя развернулась и расправила на столе эскизы и рисунки. Моих среди них не было.

– Кот, у тебя замечательные картины, – сказала мне миссис Андерсон, выбирая, какие работы ее возлюбленного кружка будут выставлены, – но я не думаю, что они вписываются в образ, который нам нужно создать.

Ей не нравились люди с перевернутыми головами, спирали, уходящие в бездну, взрывающиеся глаза и черный цвет.

Ей нравились пастельные картинки Эль Миллер с ее вельш-корги Дрыжиком.

Эль Миллер была в центре нашего стенда, так что на посетителей пыхтел Дрыжик. В крошечном уголке наверху стенда красовался мой набросок ключей от папиной машины – обязательное домашнее задание. По крайней мере, мои родители сегодня не придут: мама, сияющая и взволнованная, спросила бы, когда я вместо всех этих рисунков повешу свои, а папа, сразу поняв, что произошло, выследил бы миссис Андерсон и потребовал объяснить, почему не выставили больше моих работ.

Я растерла лицо, чтобы согнать жар, и откинула волосы с лица. Моих родителей здесь не было и не будет. Оставалось лишь улыбаться проходящим мимо девятиклассникам и уговаривать их записаться в кружок.

В конце моего ряда со стенда обрушилась вывеска. Клуб геймеров. Из-под нее вылез Райан Ланкастер в самодельном костюме. Он был бардом, или оруженосцем, или кем-то еще фэнтезийным, но вся одежда, как обычно, была ему велика – он выглядел как после неудачи на пробах театрального факультета. Он кричал, что это несправедливо и что все чмошники, и кричал он громко, поскольку еще не понял, что его никто не слушает. Учителя, подбежавшие на помощь, спешили его утихомирить. Несколько приспешников Кена Капура, довольные собой, стояли подозрительно близко.

Джейк и футболисты, так и не вернувшиеся на свой стенд, посмеялись над Райаном по пути назад. Я вжалась в стул и пригладила челку.

На этот раз Джейк на меня даже не взглянул. Они остановились несколькими столами дальше, у «Американского жестового языка», и обступили его, как стая гиен. И в тот же момент к стенду художественного кружка в нетерпении подскочил мальчик с родителями.

Показывая мальчику наш флаер, я краем глаза следила за футболистами. Они двигались как-то странно, сканируя местность, словно охотники в поисках добычи. Включая Джейка, хотя он единственный не смотрел на меня.

Я указала на вельш-корги Дрыжика. Мальчику и его родителям он показался просто уморительным.

По ту сторону стола появился Мэтт из футбольной команды.

– Кот, – сказал он.

Всегда странно было слышать, как почти незнакомый человек произносит мое имя, будто мы друзья.

– Хочешь в художественный кружок? – спросила я.

– Нет, – ответил он. Его бровь так издевательски приподнялась, что ему и насмехаться не пришлось.

– О’кей, – сказала я.

– Хочу вопрос тебе задать.

Я подождала.

– Если бы Джейк Блументаль прямо здесь и сейчас пригласил тебя на свидание, ты бы согласилась?

Температура моего тела резко упала.

– Ч-что?

– Он же тебе нравится, да? Пошла бы с ним на свидание?

Мальчик, увлеченный Дрыжиком, переводил взгляд с Мэтта на меня и обратно, не трудясь изображать деликатность. Его родители топтались у него за спиной, тактично отводя глаза.

Он это серьезно?

Я бросила взгляд на стенд «Американского жестового». Какое серьезно, если Джейку явно неловко, а остальные хихикают, прикрывая рты руками и куртками?

Наверняка ловушка.

Но что, если это правда? Что, если Джейк дразнил меня потому, что я ему нравлюсь? Что, если я с самого начала правильно поняла, какой он – как он способен на доброту, на нежность?

Что, если это неправда?

И, что еще важнее:

Как они узнали, что он мне нравится?

Меня будто молнией ударило.

Я выскочила из кабинки, оставив позади и Мэтта, и мальчика-девятиклассника, и его родителей. Мэтт засмеялся.

Джеффри увидел меня и побелел. Я потащила его к питьевым фонтанчикам в коридоре.

– Кот! – Он выпутал мой кулак из своей жилетки. – Что такое?

– Мэтт… Этот, из футбольной команды… Да похер, как его там зовут! Он спросил, пойду ли я на свидание с Джейком.

– Та-ак, и что в этом плохого? Разве это не хорошо?

Он вытер руки о штаны хаки.

– Нет, не хорошо! Джейку хоть раз бывало трудно поговорить с девчонкой, которая ему нравится? Он обычно просит своих друзей приглашать девчонок на свидания за него?

– Ну… нет…

Я зависла между Джеффри и дверью в спортзал, не в силах сдвинуться с места. Если прятаться, наверняка станет только хуже. А если вернуться, я столкнусь с Джейком и его друзьями. Вот бы можно было сказать ему, что это не страшно, если я ему не нравлюсь, я с самого начала ожидала отказа, – тогда, может, все вернулось бы на круги своя. Может, его друзья не стали бы на эту тему шутить.

– Кот, в чем дело? – спросил Джеффри. И потянулся к моей руке.

– В чем дело?! – Я отпрянула. – Они стали бы меня спрашивать, если бы не знали, что мне нравится Джейк?

Его поза изменилась.

– Кот.

– Ты им сказал?

– Кот.

– Ты единственный, кто знал, – сказала я.

Он провел рукой по волосам. Оглянулся в зал, посмотрел на свои ботинки.

– Не то чтобы у тебя хорошо получалось скрывать, – сказал он. – Джейк, по сути, сам догадался.

– Ты мог бы все отрицать! – Я утерла слезы и запустила руки в подол рубашки.

Если они услыхали об этом от Джеффри, они точно знали, что это правда. Джейк знал, что это правда.

– А смысл? – отмахнулся Джеффри. – Да почему это вообще важно? Если не будешь обращать на них внимания, они перестанут тебя доставать.

– Они меня не достают, они надо мной смеются! Им смешно, что мне нравится твой брат, – я же говорила, я так и думала! Вот почему я не хотела, чтобы ты кому-то рассказывал! Вот почему я не хотела, чтобы кто-то знал!

Джеффри моргнул.

– Почему тебе кажется, что они из-за этого будут над тобой смеяться? – спросил он.

– Потому что я чокнутая! – закричала я на него. В спортзале в нашу сторону повернулись головы. Джеффри открыл рот, чтобы возразить, но я его перебила: – Я эта чокнутая девчонка, которая малюет жуткие рисунки, у которой глаз косит и которая постоянно носит черные водолазки! Мне нельзя западать на таких, как Джейк!

Моя грудь была полна ядовитых шипов и битого стекла. Возвращаться в спортзал было нельзя. Невидимая стена физически не пускала меня обратно. Джеффри меня не понимал. Он был мальчиком, и вдобавок всем нравился. Он нравился даже тем, кто над ним смеялся.

– Это полная чушь! – Джеффри схватил меня за руку и развернул лицом к себе. – Что значит нельзя? Чушь. Ты какие-то глупости говоришь.

– Это не глупость, – сказала я.

Еще больнее было оттого, что он со мной спорил.

– Мне пора, – сказала я.

Он отпустил мою руку.

Я написала миссис Андерсон, что заболела, а потом позвонила папе, чтобы он меня забрал. Он приехал без вопросов.

Тем же вечером мне пришло семь обычных и два голосовых сообщения от Джеффри. Я их проигнорировала. И в интернет заходить не собиралась ни за что. Я свернулась калачиком под одеялом, пытаясь представить, как завтра пойду в школу. Сбежать я могла только один раз.

Пялятся

Я подкрадываюсь ближе, чтобы осмотреть тело. Зрелище замечательно похоже на то, что произошло во дворе. Расшвырянные конечности, оторванные и брошенные в стену, покромсанный мех, будто от тела отдирали куски зубами. Над одной скулой красуется дыра, глазница обезображена так, что глаз вывалился и укатился. Единственное отличие – кровь Марка не растекается красиво, как у Джули, – она окрашивает стены и лежит вокруг тела веером, словно ее выплеснули из банки.

В воздухе витает насилие – ощущение густое и гнетущее. И знакомое. Мне не нравится, что оно становится знакомым.

Я поворачиваюсь и бегу. Стук сердца отдается в голове, заполняя эхом тишину коридоров. Коридоры прежние. Иногда Школа что-то меняет. Проход между коридорами находится то в одном конце, то в другом. Два коридора порой накладываются друг на друга, и надо несколько раз зайти и выйти из класса, чтобы попасть в нужный. Иногда двора вообще нет. Сейчас он есть, и ничего в нем не изменилось, кроме того, что тело Джули исчезло. Единственный признак того, что она здесь была, – кровь, ржавчиной проступающая на камнях.

Джеффри здесь тоже нет. Что-то не так. Если бы все было нормально, рассуждай он нормально, он был бы здесь, размышлял, что происходит. Я бы сказала ему, что нашла тело Марка. Я бы сказала ему, что тот, кто убил Джули, все еще где-то тут ходит, все еще преследует нас. И больше я не выпускала бы Джеффри из виду.

Я выскальзываю со двора и спешу в Фонтанный зал. Нас собралось еще больше, все сгрудились, как испуганные мыши. Сосчитать не могу: человек, пожалуй, тридцать пять – количество как-то нестабильно. Когда я вбегаю, оба фонтана выплескивают в воздух изящные дуги блестящей пурпурной воды, будто Школа приветствует мое возвращение. Сисси вылезает из своей палатки.

– Кот! – кричит она с облегчением. – Ты слышала шум?

– Какой шум? – спрашиваю я.

– Крики, и… словно что-то рвется. Было ужасно.

– Это Марк, – говорю я и мгновенно жалею: Сисси бледнеет. – Он мертв. Та же история, что с Джули.

Только вот крик? Марк никогда не кричал. Марк вообще не издавал никаких звуков, он ведь больше не мог говорить. Или нет?

– Значит, кто-то и правда собрался нас попереубивать, – говорит Пит, и его глаза-фары то открываются, то закрываются.

– Что же нам делать? – спрашивает Эль.

– Надо держаться вместе!

– Надо найти эту мразь и убить его.

– Наверняка кто-то из админов.

– А если нет?

– А кто тогда?

– Может, Хронос и Часы!

– Хроносу плевать на нас. И на них. И на всех.

– Эй! – От моего крика толпа замолкает. Рот я открыть не могу, но громкость моего голоса, похоже, безгранична. – Мы не знаем, кто и зачем это делает. Мы не знаем, что планируют админы, хотя вряд ли они скоро придут за нами. – Я вспоминаю руку Джейка, прибитую к двери, и вздрагиваю. – Мы должны работать вместе, если хотим поймать того, кто это делает. Увидите что-то подозрительное – сообщите мне, хорошо?

– С чего это именно тебе?

– Ага, ты-то что сделаешь?

Что я сделаю? А остальные что-нибудь сделают? Мне хочется на них накричать. Все это время они ждали от меня ответов, а теперь, когда я всего лишь пытаюсь их организовать, они ведут себя так, будто я переступила черту. Сверлю взглядом их лица. Они замолкают. Я хочу, чтобы они боялись моих глаз. Хочу, чтобы знали: я пытаюсь что-то исправить, потому что где-то внутри чувствую, что со мной скоро случатся другие перемены, уже не такие безобидные, как с глазами.

– Во-первых, – говорю я как можно спокойнее, – нам нужно выяснить, кто это сделал. Это может быть кто угодно. Кто-то из них. Кто-то из нас. Поэтому в качестве меры предосторожности я всех опрошу. – (Раздается несколько возгласов протеста.) – Кто-нибудь еще станет искать по коридорам? – огрызаюсь я. – Кто-нибудь еще хочет рисковать собой?

Никто не станет. Никто не хочет.

Уэст спрашивает:

– А когда найдешь того, кто это делает?

– Когда найду того, кто это делает, – говорю я, – сделаю так, что он больше никогда не причинит вреда никому из нас. – Я оглядываю Фонтанный зал, желая закончить разговор. – Кто-нибудь видел Джеффри?

Головы качаются. Несколько раз звучит слово «нет». Нужно найти Джеффри, но еще нужно собрать информацию. Чем быстрее я повычеркиваю всех нас из списка, тем быстрее найду негодяя, который это сделал. Но если Джеффри бродит по коридорам в одиночку, даже если он уже потерялся, защиты у него не больше, чем у Марка.

Я прошу всех выстроиться вокруг северного фонтана, а сама сажусь у южного. Сисси помогает держать всех в строю, но они все ходят туда-сюда, и разговаривают, и смотрят на двери, и никак не могут перестать. Кучкуются со старыми друзьями: писательский клуб, радиолюбители, художники, гольфисты, команда техников с театралки. Приходя ко мне, с трудом могут усидеть на месте, отвечая на вопросы.

Где вы были вчера во время убийства Джули?

С кем вы были?

Как вы узнали о случившемся?

Видели ли вы, как кто-то покидал место преступления?

Есть ли у вас еще какая-нибудь информация, которую нам важно знать?

По-моему, большинство так напуганы, что лгать не состоянии. Все их ответы похожи.

Фонтанный зал.

Все остальные.

Крик Джули.

Только ты и Джеффри.

Это не я.

Я ищу противоречия, что-нибудь необычное, но ничего такого нет. Я знаю, что все бесполезно. Я – звезда клишированной полицейской драмы, уже скребу по дну в поисках зацепок. Но нужно попытаться.

Сисси – последняя.

– Здесь ужасно, – говорит она. – Ожидание. Мы все знаем: что-то вот-вот случится.

– Вместе вам безопаснее, – отвечаю я.

– Не особо, если учесть, что у некоторых из нас ржавые суставы, или кожа, которая кричит, если двигаться слишком быстро, – она отводит взгляд, – или щупальца вместо рук. Некоторые из нас не созданы для того, чтобы сопротивляться, и от этого слабее мы все.

Она никогда раньше так не говорила. Позади нее, там, где остальные прячутся, обнимая друг друга, раздаются стоны и плач.

– Думаешь, это сделали админы? – спрашивает Сисси.

– Не знаю, – отвечаю я.

– А предположения есть, кто мог это сделать?

– Нет.

Взгляд у нее ясный и жесткий.

– Может, это Лазер?

Конечно может. Мы все знаем, что это может быть Лазер. Он будто призрак – вечно напоминает о себе. Видел ли кто-нибудь из нас его хоть раз, или мы просто знаем, что он где-то рядом, как знаем, что ночью кто-то крадется следом по темной лестнице?

– Раньше ты не хотела его обсуждать, – говорит Сисси, – но это вполне может быть он.

– Лазер уже давно никого не трогал, – говорю я. – Даже если он еще здесь, у нас нет причин считать, что это он.

Но да, конечно, может быть и он. Я в курсе, что он убивает, хотя не знаю, почему я в курсе. Совершенно очевидно, что он способен убить, – слишком очевидно. Слишком просто. Это не может быть он.

– Он еще здесь, – говорит Сисси.

Ее голос тверд и холоден: не злой, не расстроенный, а уверенно-стальной. В нем слышен страх, который выкристаллизовался в непоколебимое понимание, что есть нечто хуже Джейка и банды админов, хуже Марка и других шатунов. Я тоже где-то глубоко внутри это чувствую, хоть и не помню, кто такой Лазер и был ли он здесь до нас. Знаю только, что в темноте его встретить не хотелось бы.

– Не стоит пугать остальных без нужды, – говорю я.

– Они уже напуганы, – огрызается Сисси. – Они все это время думают о Лазере. Может, ты его и не боишься, но мы-то да.

Она встает и возвращается к остальным, не дав мне ответить.

Я поднимаюсь и говорю:

– Спасибо всем за сотрудничество. Я думаю, будет лучше, если все пока побудут здесь.

Кроме нежелания сидеть в четырех стенах и в тесноте, причин уходить отсюда нет.

– А ты куда? – кричит Уэст.

– Искать Джеффри, – отвечаю я.

Эти слова – как нож в живот. Прошло уже слишком много времени. Но Джеффри умен: даже после происшествия с Джейком он будет знать, как себя обезопасить. Он единственный, кто знает школьные коридоры лучше меня. Лишь бы он не слишком шумел и смотрел по сторонам.

– Я его найду.

Остальные снова пялятся на меня – вечно они пялятся.

Они думают, что он уже мертв.

18

Десятый класс.

Все еще десятый класс.

Образы мелькают и подвисают.

Неделя после ярмарки внеклассной деятельности казалась бесконечной. Отчасти потому, что на следующий день, взяв еду, я пошла за столик у окна. В одиночестве. Ничто не замедляет время так, как одиночество и боль.

Я наблюдала, как столовая заполняется людьми, а когда Джеффри пришел и взял себе еды, я увидела, что он, вздрогнув, остановился, когда увидел наш пустой столик. Я смотрела, как он озирается. Увидел меня и шагнул ко мне. Я опустила взгляд. Когда посмотрела снова, Джеффри уже сидел на нашем обычном месте. В одиночестве.

Я не хотела с ним спорить. Не хотела, чтобы люди, увидев нас вместе, сразу же думали о его брате. Одна я могла справиться с Рафом Джонсоном, который проходил мимо в коридоре и кричал: «Киса-а, Джейк передает спасибо за вчера». Чтобы люди думали, будто мы с Джейком занимались тем, чего не было, будто я делала то, чего не было. Оставаясь в одиночестве, я камнем опускалась на дно потока и сидела там, пряталась.

Неделя за неделей. Спустя месяц мама спросила, почему Джеффри больше не бывает у нас дома, и я поняла, как много времени прошло. Я видела Джеффри не реже, чем всех остальных: в коридорах и в столовой за обедом мы бросали друг на друга взгляды и расходились в разные стороны. Я знала, что, если я что-нибудь скажу, если отвечу на одно из сообщений Джеффри, все снова будет хорошо. Но я брала телефон и не могла заставить свои пальцы напечатать сообщение. Хватило бы нескольких букв. Одного слова.

«Привет».

Не могла.

В начале ноября я подняла взгляд от своего обеда и увидела, что за нашим столом рядом с Джеффри сидит другая девчонка. Большие зубы, яркая одежда. Лейн Кастильо. Они смеялись.

– С каких это пор Лейн Кастильо тусуется с Джеффри? – спросила я Сисси на химии, шестом уроке.

Сисси пожала плечами.

– Я слышала, как Шондра и Лейн говорили о нем на самоподготовке, – сказала она. – По-моему, Джеффри с Лейн встречаются.

Моему мозгу пришлось переваривать ее слова. Шондра и Лейн – подруги Джейка и имели круглосуточный доступ к Джеффри, когда бы ни захотели. Раньше не хотели. А сейчас-то почему?

– Джеффри и Лейн? – спросила я. – Но она же в одиннадцатом.

– Ну и что? – сказала Сисси. – Есть ребята из двенадцатого[9], которые встречаются с девятиклассницами.

Я хотела возразить: «Но это же Джеффри. Джеффри ни с кем не встречается. У Джеффри никого нет.

У него есть я».

Классный час

Я прочесываю Школу сверху донизу в поисках Джеффри. Каждый коридор, каждый класс.

Я бегу со всех ног, не останавливаясь прислушаться к странным звукам Школы или понаблюдать за медленным ее преображением. Все равно ни один шатун не догонит меня.

Всякий раз, заворачивая за угол, я ожидаю увидеть Джеффри, распростертого на полу, с оторванными ногами и растоптанной картонной головой. Паника бьется в груди, но там она и останется. Все неправда, пока у меня нет доказательств. Пока не увижу безжизненное тело Джеффри собственными глазами, он не мертв.

Я перехожу на шаг, только когда добираюсь до коридора, где нашла Марка.

Его тело исчезло. Вообще все исчезло. На полу, где он лежал, – неровные, драные следы сыра и соуса для пиццы. Кто-то тащил его и останавливался, тащил и останавливался. Либо Марк чудом вернулся к жизни и отволок свое искалеченное тело подальше отсюда, либо его кто-то забрал.

Если бы Джеффри блуждал тут и ему понадобилась помощь, но попросить ее было не у кого, куда бы он пошел? Если мне безопасно в котельной, где безопасно ему?

На ум приходит лишь одно место.

Кабинет миссис Ремли огромен и темен, как и в прошлый раз, когда я тут была. Миссис Ремли так и сидит за столом, уже вновь покрывшись пылью, и я чувствую ее печаль. Она наверняка знает, что происходит.

Из угла доносится тихое царапанье.

– Джеффри?

Я вхожу. Сотня столов преграждает путь к дальней стене, где в тени притаилась какая-то фигура. Пригнувшись, я подкрадываюсь ближе.

Царапанье громче. Нечетко прямоугольная фигура всхлипывает.

Я заглядываю за последний стол. У фигуры две длинные ноги цвета хаки, сложенные в треугольники, две длинные руки, вытянутые между ними, а из воротника вязаного жилета торчит бирка.

– Джеффри.

Я подхожу. Он сворачивается калачиком, пряча от меня лицо. Резко вдыхает и молчит.

– Почему ты без меня ушел из котельной? – спрашиваю я. – Я до смерти переволновалась. Ты же знаешь, как это опасно. Я нашла Марка. Он мертв. И тот, кто это сделал, утащил его. Убийца все еще на свободе. Я опросила всех в Фонтанном зале, и никто не знает ничегошеньки… А я все думала, что ты следующий… Или что ты вернулся в администрацию, а Джейк тебя запер…

Он молчит.

– Джеффри?

Он лбом упирается в колено, плечи ссутулены, руки втянуты, а на конце их… на конце рук – все еще его ладони, но теперь они огромные, и увесистые, и сделаны из картона. Рукава его рубашки едва скрывают квадратные края его рук. Его грудь – сплошные плоскости. Твердые квадратные кончики пальцев скребут старый плиточный пол – эти пальцы слишком велики и не могут свернуться в кулак, слишком громоздки и ничего не могут схватить. Он все царапает и царапает плитку, и края пальцев уже морщатся и сплющиваются, словно обкусанные ногти. Я хватаю его за руки, чтобы он перестал:

– Джеффри. Посмотри на меня. Скажи что-нибудь.

– Я хочу уйти, – шепчет он. – Почему нельзя уйти домой?

Я слишком счастлива, что он говорит, что он не потерялся, и мне не важно, что его глаза почти совсем выцвели, что вместо рта у него – неподвижная гримаса, а белые зубы разделены толстыми черными линиями. Он похож на карикатуру, нарисованную несчастным ребенком.

Я кладу его руки себе на плечи и вжимаюсь лицом в его грудь. Мне кажется, что я обнимаю не мальчика, а кошмар. Его дыхание гулко отдается в картонном теле. Вдох-вдох-вдох-выдох.

– Я больше не хочу. – Его пальцы скребут по моей спине. – Хочу домой, хочу к маме, хочу уйти. Почему нам не дают уйти, Кот? Куда делись двери?

– Я не знаю, – говорю я.

Другого ответа дать не могу. Я не знаю, куда делись двери. Я не знаю, почему Школа не дает нам уйти. Может быть, воспоминания мне в конце концов подскажут. Но убийца на свободе, и, по-моему, это гораздо более насущная проблема – о том, как и когда мы сможем выбраться отсюда, можно подумать потом.

Он уже всхлипывает во весь голос. Я опускаю глаза. Я не хочу знать, как меняется от этого его лицо. Я помню Джеффри. Джеффри был мягкой сталью и вязаными жилетами, бровями-медогусеницами и хризантемами. Спокойный, счастливый свет в теле мальчика.

А все это – не то, что я помню.

Все не так, как должно быть.

19

Никак не могу вырваться из десятого класса.

Это важно?

Именно тогда все и произошло?

Джеффри и Лейн Кастильо собирались вместе пойти на бал выпускников[10]. Я об этом узнала, потому что они числились в бюллетене для голосования.

Я стояла у своего шкафчика, держа в руках маленький листок бумаги, и разглядывала имена. Я не проголосовала и не планировала. Все равно его нужно было сдать в конце седьмого урока. А сейчас уже пора было идти в кабинет рисования, забрать картину, над которой я работала сегодня на уроке, но ноги не хотели двигаться. Джеффри обычно встречал меня у шкафчика после уроков. Теперь, когда он этого не делал, заставить себя двигаться было сложнее.

– Кис-кис, киса.

По коже побежали мурашки. Я повернулась к пустеющему коридору и лицом к лицу столкнулась с Джейком Блументалем. На нем была именная куртка, большие пальцы засунуты под лямки рюкзака. Его голос был по-странному мягким, и впервые слово «киса» не прозвучало издевательски.

Моя первая реакция: Почему ты со мной заговорил?

Моя уточненная реакция:

– Привет, Джейк.

– Как дела? – спросил он.

– Нормально, наверное. А у тебя?

Он пожал плечами.

– Ну и… – протянула я.

Он слегка улыбнулся. Неоспоримая правда об улыбке симпатичного мальчика: даже если из-за него ты чувствуешь себя недостойным куском мусора, его улыбка не перестает быть объективно красивой. Даже когда он больше тебе не нравится, ты все равно знаешь, что он понравится кому-то еще, и ничего с этим не поделать.

– В последнее время все как-то странно, – сказал он. – Ты у нас больше не бываешь.

– Ага, – сказала я. Я и не думала, что ему есть дело.

– Джефферс весь расхандрился.

– Разве он не встречается с Лейн?

– Ну да, типа того.

– Типа того?

– Она на вечеринку пришла пару недель назад, и они просто штаны просиживали.

– Ты пришел обсудить Джеффри? – спросила я.

На какое-то мимолетное мгновение я в это поверила, и пол слегка приподнялся под моими ногами. Но чтобы Джейк пытался облегчить жизнь младшему брату? Зачем ему тратить свое драгоценное время на такие пустяки?

– Не-а, извини, – сказал он. – Я, вообще-то, пришел спросить кое о чем. Ты идешь на бал выпускников?

Я сложила руки на животе, прижалась спиной и рюкзаком к шкафчикам.

– Нет, – сказала я.

Он улыбнулся.

– А хотела бы? – спросил он. – Со мной?

– С тобой?

– Да. Весело будет.

Даже после всего, что он мне говорил, после всего, что делали его друзья, в голове у меня возникла прекрасная, ужасная картинка: я, розовощекая и нервная, захожу в спортзал под руку со звездой спорта, ангелоподобным Джейком Блументалем, и чувствую себя недостойной, поражена одним его присутствием. В следующее мгновение картинка преобразилась: все сжигают меня на костре прямо на балу. Все, кто считал меня недостойной, все девушки, которых он не пригласил, Джеффри, пришедший с Лейн, и, наконец, сам Джейк. Костер собрали из моих картин. Платье у меня из бумаги.

Образ явился на краткий миг, но был слишком ясным и конкретным, и, когда исчез, у меня в груди остались опустошение и гниль.

Когда я подняла глаза на Джейка, кроме гнили, уже не осталось ничего.

– Нет, – сказала я.

Он снова улыбнулся, склонив голову набок:

– Что?

– Нет, – повторила я. – Нет, спасибо.

Он насупил брови:

– Не хочешь идти со мной на бал?

Скорее выразил неверие, чем спросил.

Я пожала плечами.

– Почему? – спросил он, улыбаясь. Шутя. – Назови хоть одну причину, почему ты со мной не пойдешь.

– Не знаю. Просто не хочу.

– Но почему? Если у тебя нет веской причины, значит отказаться не можешь.

Он придвигался все ближе, и меня это слишком отвлекало – я даже не сказала ему, что он порет чушь. Одеколон или спрей для тела, которым он надушился этим утром, затуманил воздух.

– Не хочу, – сказала я. – У меня есть… кое-какие планы.

– Например?

– Например… Не помню. Мне нужно уточнить.

– Так уточни.

Я прижала руки к телу и пригнула голову, только чтобы никак его не коснуться.

Он протянул руку и уперся ладонью в шкафчик, чтобы не дать мне уйти.

– Послушай, – сказал он, – я знаю, что тебе нравлюсь. Знаю, что типа игнорировал тебя, но я просто нервничал и не знал, что делать, уж извини. В чем проблема? Это ты из-за Джеффри? Потому что с ним я поговорю.

– Дело не в Джеффри, – ответила я. Дело в твоем лице. Раньше оно мне нравилось, теперь нет, а оно слишком близко.

Джейк закатил глаза:

– Тогда объясни!

Я нырнула под его руку. Он схватил меня за плечо и крутанул так сильно, что лямки моего рюкзака съехали до запястий.

– Я думал, я тебе нравлюсь, – сказал он. – Ты что, меня динамишь? Играешь со мной?

Я таращилась на него, и слова пузырьками поднимались в горле, но лопались, не успевая вырваться наружу. Игра? Он меня обвиняет в том, что я играю с ним? Этот абсурд вытеснил из головы все остальные мысли.

– Извини, – сказала я. – Не смогу с тобой пойти.

Я вырвалась из его хватки и ринулась по коридору. Волосы шевелились на загривке. Я не оглядывалась.

За углом трое Джейковых друзей-футболистов стояли вокруг шкафчика, – кажется, у них что-то было в руках, и оно их совершенно поглотило. Но когда я, опустив голову и смяв в кулаке бюллетень, прошла мимо, они захихикали, а затем и засмеялись, когда я свернула в следующий коридор.

Если бы это произошло два года назад, я бы сказала Джейку «да», как только слова слетели бы с его прекрасных уст. И даже в прошлом году сказала бы «да». Но теперь мое представление о нем немного изменилось, и хотя я все еще видела его глянцевый фасад (улыбку с ямочками и все такое), я при этом различала и грубую, растрескавшуюся сущность, скрытую под ним.

Забрав картину, я отправилась домой и постаралась не думать о том, что Джейк пригласил меня на бал выпускников. Все было ничего, пока на следующий день, на химии, Сисси не спросила:

– Джейк говорил с тобой вчера?

– Да, – ответила я, – а что?

– Он пригласил тебя на бал?

– Да.

– И что ты ответила?

– Я сказала «нет».

– А…

– Что такое?

Она натянула шапку на уши и огляделась по сторонам, словно сам Джейк мог быть где-то рядом.

– Я услышала, как Шондра и Лейн разговаривали на самоподготовке, – сказала она. – Я так поняла, Джейк поспорил с друзьями, что ты точно пойдешь с ним на бал, если он тебя позовет. Но ты отказалась, и теперь ребята из футбольной команды над ним смеются, а такое ему не очень нравится.

– Они поспорили? – насмешливо спросила я. – Я что, в плохом кино?

– Шондра и Лейн обсуждали, ну, типа, какая ты фригидная сука, и что ты наверняка лесбиянка, если отказала Джейку, и…

– Спасибо, Сисси. Я поняла.

– Извини, – сказала Сисси. – Просто, чтоб ты знала – они не в восторге, так что, возможно, тебе стоит залечь на дно.

Но я и так уже была на самом дне.

Хлипкий

Самостоятельно стоять у Джеффри не выходит. Даже легкий толчок сбивает его с ног. Он двигается так, будто руки-ноги у него набиты песком. Я закидываю его руку себе на плечи и приобнимаю за картонную грудь, поддерживаю его, как стопку пустых коробок.

– Прости, Кот, – говорит он.

– За что? – говорю я.

Его левая нога подгибается. Я не даю ему упасть.

– За это, – говорит он.

Я держу его за руку, чтобы она не упала с моих плеч. Его кисть стала вдвое больше – карикатурно большая, мои пальцы в его руке крошечные. Я хочу спросить, чувствует ли он еще что-нибудь. Наверное, да. Я не могу снять перчатки, но все чувствую, а он чем хуже?

Мы ковыляем к Фонтанному залу. В котельной, пожалуй, безопаснее, но я не хочу, чтобы он оставался один. И немного беспокоюсь, что он может загореться. Кто-то должен быть с ним рядом. Я не смогу.

Я привожу Джеффри к Сисси, которая укутывает его в одеяла и прячет в углу своей палатки, где он будет в безопасности, пока не сможет выйти и поговорить с остальными. Некоторые уже с любопытством подтягиваются ближе.

– Я вернусь, – говорю я Сисси.

– Куда ты? – Джеффри на четвереньках выползает из палатки.

Я очень ясно сознаю, что мое лицо не двигается, а глаза не моргают, когда я поворачиваюсь к нему и говорю:

– Хочу поговорить с Хроносом.

20

Сука.

Лесбиянка.

Эти слова меня не пугали.

Я определенно бывала сукой, а оскорбления на своей гомофобии строят только придурки. Даже бойкот от всех, кому нравился Джейк, меня не ранил, потому что на большинство из этих людей мне было пофиг.

Через неделю после того, как я отказала Джейку, я протянула руку, чтобы открыть свой шкафчик, и вляпалась в пригоршню соплей и слюны. Я отдернула руку. Между пальцами образовалась склизкая паутина. Я побежала в туалет за бумажными полотенцами.

Не важно. Плевки мне не навредят.

Спустя два дня за обедом я рисовала эскиз. Столовая, похожая на широкую бурную реку, столы – точно обломки кораблекрушения, раздираемые порогами, ученики – выжившие, которые пытаются не утонуть. Одни наполовину ушли под воду и уже превращаются в морских обитателей; другие стоят на столах и пытаются спихнуть под воду остальных. Кто-то выдернул бумагу из-под моего карандаша. Раф Джонсон предъявил картинку небольшой группе ребят, сгрудившихся за его спиной.

– Любопытно, – протянул он. – Налицо больной разум. Что скажете, коллеги?

Остальные согласно зашумели.

– Так и запишем, – заключил он.

Он разорвал картинку пополам, потом на четверти, потом на восьмые, а после этого засунул ее под мой карандаш.

– Зачем же ты свои картинки рвешь, киса? – сказал он. – Ничего ты не добьешься таким образом.

Окруженный своими прихвостнями он, гогоча, ушел.

Я положила карандаш на стол, прежде чем сломать его пополам. Я знала, что рисунок был хорош, хоть это и был лишь набросок. Знала, что Раф не призна́ет произведение искусства, даже если оно врежет ему по яйцам. Знала, что даже если бы он разбирался в искусстве, то все равно сказал бы, что рисунок плохой, и порвал бы его, потому что дело не в том, хорошо нарисовано или нет, – дело в том, что рисовала я.

Я кинула обрывки на поднос и пошла выбрасывать с него мусор. Контейнеры для мусора и вторсырья стояли рядом со столом Джеффри (моим старым столом), и теперь, когда они с Лейн сидели там каждый день, стало неловко. Выбрасывая мусор, я постаралась не обращать на них внимания, но потом повернулась и увидела, что они целуются. Казалось, будто Лейн пытается съесть его лицо. Джеффри был озадачен. Отодвинулся от нее. Она забралась к нему на колени.

Я отвернулась; давление подскочило так, что голова грозила взорваться и засыпать Помпеи пеплом. Дело было не в том, что она целовала Джеффри, – Джеффри мог целоваться с кем угодно. Дело было в том, что каким-то образом она убедила Джеффри тратить время на нее, в то время как он должен был тратить его на меня. Это было мое место за моим столом, и моего лучшего друга она лапала на глазах у всех.

Я влилась в толпу, выходящую из кафетерия, и остановилась в нише возле туалетов, чтобы перевести дух.

Чей-то палец коснулся моего плеча. Я вжалась в угол.

Всего лишь Джеффри.

– Привет, – сказал он. Его брови-медогусеницы хмуро сошлись нос к носу.

– Привет, – сказала я.

Наконец-то у меня получилось это сказать. Точно свежий воздух ворвался в давно запертую комнату.

– Давай поговорим? – спросил он. – Может, после школы?

– Конечно, – ответила я. – Где?

– Может, здесь?

– Нормально.

– Круто.

Он отошел на пару шагов. Потер шею. Обернулся.

– Ты в порядке? – спросил он.

– А ты в порядке? – ответила я.

Он слегка улыбнулся.

– Увидимся, – сказал он.

Остаток дня я осилила без особых проблем, разве что один раз меня толкнули в спину, а на химии Сисси попросила меня не сидеть так близко, чтобы люди не начали нас обзывать лесбийской парой. Сидевшая напротив Эль Миллер, которая только что попрощалась со своей девушкой в коридоре, прожгла Сисси самым язвительным взглядом, какой я только видела в жизни, и, подхватив свои вещи, ушла в другой угол лаборатории.

После седьмого урока Джеффри ждал меня у туалетов возле столовой. Прислонившись к стене, одной рукой он листал что-то в телефоне, а другую засунул в карман. Он был как на картинке: идеальный мальчик-отличник, опрятный, аккуратный и готовый делать домашку. Они с Джейком дополняли друг друга: идеальный ученик и идеальный спортсмен.

– Привет, – сказала я.

Джеффри сунул телефон в карман:

– Привет.

– Пишешь Лейн? – спросила я.

Он покачал головой:

– Она не любит переписываться. Кроме того, мы, ну… расстались.

– Вы расстались? Когда? На обеде вы казались не очень-то расставшимися.

– В смысле, когда она начала меня тискать? Это она сразу после того, как я сказал ей, что мы должны расстаться.

– Ты ей сказал, что хочешь расстаться, а она к тебе полезла?

Джеффри пожал плечами.

– Почему расстались?

– Общих интересов не было.

– Вы разве не общались после школы?

– Да, немного.

– И о чем вы разговаривали?

– Мы… не разговаривали.

– А.

Он снова пожал плечами и сказал:

– Ничего особенного. Она хотела целоваться по пять минут подряд, потом говорила что-то типа «я хорошая христианка», а потом мы снова целовались.

– Что ж, поздравляю, – сказала я. – Ты официально получил статус «Пососался в школе». Мне, наверное, не удастся достичь этого рубежа, разве что с другой девчонкой, что, по мнению большинства, вполне вероятно. Вообще-то, я даже не против, но сейчас это будет больше похоже на показательное выступление перед кучкой придурков…

– Что случилось? – спросил он. – Что сделал Джейк?

– Странно, что ты не слышал.

– Слышал, но от людей, которых там не было. И от Джейка.

– И что он сказал?

– Не хочу повторять. Я никогда не слышал, чтобы он так сильно и так долго злился. По-моему, ты его опозорила.

– Отлично.

– Так что он сделал?

– Загнал меня в угол у шкафчиков и пригласил на бал. Он поспорил со своими друзьями, что я соглашусь, – как в кино девяностых. Потому что, ну ты знаешь, я ж себя не уважаю. Я сказала «нет», а он все спрашивал почему и говорил, что, если не приведу вескую причину, должна буду согласиться.

Джеффри сказал:

– Но он же тебя отпустил в итоге?

– Да, только чуть мне руку не оторвал, пытаясь удержать.

Джеффри потер глаза:

– Я бы ему вмазал, если бы не был уверен, что он шею мне свернет.

– Я бы и сама ему вмазала, если бы не была уверена, что люди станут называть меня не просто сукой, а поехавшей уберсукой и к тому же гопницей.

– Зря я рассказал ему, что он тебе нравится, прости. Ничего этого бы не было.

– Ты не виноват.

Он на мгновение замолчал (стандартная Джеффри-тишина: ему хотелось бы продолжать спорить, пока я не уступлю и не позволю ему взять вину на себя), но в конце концов решил не обострять и просто вздохнул.

– Итак, – сказал он, – ты вернешься за стол или мне пересесть к окнам? Завтра день пицца-палочек. Обидно будет пропустить.

Пропускать день пицца-палочек всегда было обидно.

Хронос

Коридоры сжимаются. Шкафчики на несколько дюймов короче, напольная плитка – на сантиметры меньше, различим потолок. Я вижу дальше, и тревожно мне от этого больше, чем от темноты. Теперь я увижу то, что меня подстерегает.

Первым делом мы стали искать выход. Двери и окна здесь остались, но только внутри: они ведут в классы, уборные или другие мутировавшие помещения. Наружу ни дверей, ни окон нет. Школа забрала их у нас, и, сколько бы мы ни просили, на какие бы жертвы ни шли, нам их так и не вернули. Единственный вид на улицу (или то, что мы принимаем за улицу) – ослепительно-белое небо над внутренним двором. Спустя некоторое время мы прекратили поиски. Джейк и другие ушли в офисы администрации, а мы заняли Фонтанный зал.

Только один человек, быть может, знает то, чего не знают остальные. Только один человек, который проводит дни, собирая информацию, – он не один из нас и не один из них, одновременно процветает в этом кошмаре и отчаянно жаждет выбраться из него.

Его зовут Хронос, и он живет в актовом зале.

Кажется, Школа и Хронос пришли к соглашению. В радиусе тридцати футов от актового зала все в золоте: полы, стены, светильники – словно гробница древнего короля-завоевателя. Я крадусь мимо главного коридора, мимо администрации, мимо спортзала, где мистер Гейбел, учитель физкультуры, стекает с трибун и исчезает в полу, и дальше к крылу изящных искусств, где на стеллажах все еще стоят пустые ящики для инструментов, незаконченные картины прислоняются к дверным косякам, а на полу разбросана бумага. В целом Школа как будто заброшена, но в коридорах художественного отделения словно прошел потоп, оставив после себя лишь обломки. Это территория Хроноса.

Я сворачиваю в коридор к актовому залу. Богатые сапфировые портьеры покрывают стены и потолок; меж них я шагаю к массивному золотому порталу, над которым возвышаются бог Вишну и тысяча змей, вырезанных из слоновой кости и золота. Вход в театр обрамляют две большие колонны. Золотые кобры обвиваются вокруг колонн, мигая рубиновыми глазами и раздувая капюшоны при виде каждого, кто приближается. Я никогда не подходила к ним близко и не приглядывалась: по краям их чешуек выгравирована каллиграфия, которую я не могу прочесть.

Я прохожу сквозь занавес из бусин. Видимо, Хроносу здесь комфортно, раз двери никто не охраняет. Массивные растения вырываются прямо из пола и образуют второй коридор, покороче. Я иду по нему, и их листья меняют цвет: голубой, затем пурпурный и, наконец, черный. Я пробираюсь между двух финиковых пальм, между которыми натянут еще один занавес. Дальше актовый зал.

Я бывала здесь на мероприятиях много раз, но теперь все выглядит совсем не так, как раньше. Два прохода по бокам тянутся к сцене. Стулья убрали, на их месте – огромный иллюминатор, под которым видно воду: там время от времени проплывает огромная тень. Сам резервуар с водой должен простираться далеко за пределы актового зала, чтобы вместить существо такого размера. Может, это и не резервуар вовсе. Может, Школа стоит на воде. Возможно, под нами океан, а мы и не подозреваем.

По бокам сцены два компьютерных терминала будто из киношной фантастики восьмидесятых, и за каждым сидят по двое Часов. В центре сцены на высоком золотом троне, сложенном из фигур «Тетриса», восседает сам Хронос. Он сидит боком, прислонившись спиной к одному подлокотнику и перекинув ноги через другой; на груди у него балансируют часы, а в руках он держит старый «Геймбой». По бокам от трона – два десятифутовых чучела сенбернаров, словно игрушки для огромного малыша.

Я стараюсь двигаться так, чтобы Хронос заметил меня заранее. Он последний человек, которого мне бы хотелось застать врасплох.

Часы не поднимают глаз от работы. Существо скользит под иллюминатором, и от мысли о том, что оно прямо под ногами, меня пробирает дрожь. Хронос лупит пальцами по кнопкам «Геймбоя» и громко ругается. Я взбираюсь по ступенькам и встаю под лучи софитов.

– Хронос, – говорю я.

Наконец он поднимает взгляд.

Когда-то мы о нем мечтали. Пожалуй, всё еще мечтаем. Мечтаем иметь то, что есть у него.

Он улыбается, сверкая своими «рэйбэнами»:

– Тону в твоих глазах, Кошатница.

21

Никто в школе не знал, где я живу.

Только Джеффри.

Мой дом был островком посреди моря тумана, тихим, заросшим цветами и маленькими деревьями. Все знали мамин питомник «Крошка-листок», но мало кто догадывался, что к нему примыкает еще и дом. Мне нравилась эта анонимность. Она защищала меня весь десятый класс, когда все, кто хоть отдаленно был связан с Джейком, стали считать меня отбросом общества и писать мое имя вместе со всякими другими словами на стенах в туалетах.

Поэтому весной, когда миссис Андерсон объявила, что для итогового экзамена мы должны нарисовать реалистичные картины наших домов, у меня свело желудок. Мало того что реализм – это не мое, так еще и картины выставят в главном коридоре, как всегда после выпускных экзаменов по изобразительному искусству. Едва увидев питомник, все сразу поймут, что это не просто магазин, а мой дом.

– Я не смогу сдать экзамен, – сказала я миссис Андерсон в тот день, когда прозвенел звонок с урока.

– Я понимаю, это не те тлен и безысходность, которые ты так любишь, – отмахнулась она, – но ты замечательно справишься, Кот. Если очень постараешься, подадим заявку на премию штата. Я не шучу, ты вполне можешь выиграть. Вряд ли они примут что-то из твоих… обычных работ, но красивое, реалистичное здание маслом… такое им понравится.

Я стояла, неуверенно держа в пальцах бумажку с заданием.

– Там такая большая стипендия, Кот. Если захочешь продолжать заниматься искусством, сможешь уехать куда-нибудь, например в Нью-Йорк, и как следует взяться за дело. Стиль у тебя, конечно, особенный, но если показать, что у тебя есть диапазон…

– Дело не в стиле, – сказала я. – С реализмом у меня все нормально. Я просто… не хочу рисовать свой дом. – Я оглянулась через плечо. – Не хочу, чтобы все узнали, где я живу.

– А, – сказала она. – Ну, писать адрес не придется.

– Все и так поймут.

Она нахмурилась:

– Раз это так важно, можешь, пожалуй, нарисовать что-то внутри. Что-то особенное – не сам дом, а суть дома. Как тебе такой вариант?

У меня отлегло.

– Это я могу.

– Уже есть что-нибудь на примете?

– Не-а. Пока нет.

– Подумай, возвращайся завтра, и мы обсудим.

Когда я вечером вернулась домой, там меня встретили одни бонсаи. Не только в магазине, но и по всему дому, под лампами, на строгом режиме полива, большинство – в лучах солнца на задней веранде. Многие росли вместе со мной: толстянка с зелеными листьями-монетами; жакаранда, усыпанная лазурными цветами; колючий можжевельник; маленькая плодоносящая яблоня; сосна, подстриженная красивыми скругленными ярусами. Где-то на моей чертовой картине бонсай появится неминуемо. Вопрос только в том, какой именно.

От отцовских советов толку не было. Он не понимал, почему нельзя сфотографировать витрину магазина и нарисовать ее. Сказал, что будет хорошая реклама (потому что, видимо, подросткам делать больше нечего, только покупать наборы для выращивания трав). Мама сказала, что любое дерево отлично подойдет, потому что все они созданы ею, как и я, и все они прекрасны, как и я. Ее слова, не мои. В конечном итоге я оказалась на нашей и без того тесной задней веранде – спряталась в крошечном лесу, открыв приложение камеры на телефоне, и вокруг меня угасал дневной свет.

Через несколько минут мама на тележке выкатила в центр веранды свой любимый можжевельник – надо было подрезать ему ветви. Можжевельник был старым и по меркам бонсаев здоровенным, его отбеленный ствол спиралью закручивался среди ветвей и колючей листвы, точно волна в барашках. Я смотрела из гущи деревьев – мама высилась над этим лесом, как мифический гигант, создающий Землю. Солнце светило за ее спиной, оранжевым очерчивая ее фигуру. Ее руки грациозно двигались среди ветвей.

Я молча сделала несколько снимков. Если бы мама знала, что я снимаю, она бы состроила глупое лицо или застыла – сюрреализм бы весь растерялся. Снимки получились четкими и ясными, цвета – идеальными.

Меня редко вдохновляли натюрморты или портреты, но тут было совсем другое дело. Я уже представляла, как моя картина выливается на холст, как ложатся слои краски, смешиваются цвета, как двигается моя рука, проводя линии можжевельника.

– Мама, – сказала я, – для выпускного экзамена я пишу твой портрет.

– Мой портрет? – переспросила она, не поднимая глаз. – И что я на нем делаю?

– Вот это.

– Скучновато, тебе не кажется? Может, мне рожу скорчить, чтоб поживее получилось?

– Поздно. У меня уже есть фотографии.

Она улыбнулась и сказала:

– Покажи мне, как закончишь.

Громкая Лапша

– Зачем ты миссис Флауэрс с собой таскаешь? – Я указываю на настенные часы у него в руках.

– Она хорошая училка, – отвечает Хронос. – Подумал, ей одной будет скучно. Кстати, об одиночестве: а твоя вторая половинка где?

– Нездоровится ему, – говорю я, оглядывая четырех Часов. Они не оборачиваются и не смотрят на нас, хотя наверняка слушают.

Хронос выпрямляется на своем троне:

– Только не говори мне, что он повстречался с этим негодяем-негодником, который шляется по коридорам и режет глотки. Ты ведь пришла спросить об этом?

– Откуда ты знаешь?

– Что Джули с «Фабрики слез» зарезали во дворе? Как я мог не знать? – Он показывает на компьютеры. – В Школе, Котманду, без моего ведома не происходит ничего. Еще я знаю, что ты пошла в администрацию и обвинила нашу большую шишку в убийстве Висновски, а он отрезал себе руку и прибил ее к двери в качестве объявления войны. Теперь вы боитесь, что он пошлет отряд головорезов и настучит всем остальным по заднице, я прав?

– Ну, – отвечаю я, – не ошибаешься.

– Расслабьте булки. Блументаль не высунется из администрации, как и его дружки. Они напуганы еще больше, чем вы.

– А ты? – говорю я. – Ты отсюда выходишь? Ты знаешь, что там происходит?

– А похоже, что выхожу? – Он попрочнее пристраивает миссис Флауэрс на груди и широко раскидывает руки. Его многочисленные сокровища поблескивают из-за кулис. – Зачем мне? Часы находят все, что нужно, и приносят сюда. Глотки никому не режут, ничего не меняется. Не зря же я не стал ввязываться в эту глупую заварушку между вами с администрацией. Если кто-то из этих ублюдков сюда полезет, мы его скормим Аяксу.

– Какому Аяксу?

Хронос кивает на иллюминатор в полу.

– Скормишь своему морскому чудовищу?

– А кому еще? У Лапши[11] и Форте животы разболятся. – Он тянется погладить одно из собачьих чучел, безучастно смотрящих вдаль остекленевшими глазами. – Кстати, ты б хоть похвалила, как хорошо я их выдрессировал. Их хлебом не корми – дай погоняться за кошками.

– На мой вопрос ты так и не ответил, – говорю я. – Ты знаешь, что такое в Школе? Оно убило не только Джули. Оно и до Марка добралось.

– До Марка-гаудожоруса? Этот парнишка все еще с нами?

Очевидно, что всей правды Хронос не знает. Будь у меня зубы, они бы скрежетали.

– Что это? Что нас убивает?

– Слышь, Хронос? – Один из Часов оглядывается через плечо, его пальцы застыли над клавиатурой.

Хроносово лицо складывается в досадливую гримасу. Он поднимает бровь.

– П-прости, – заикается Час, – у меня просто… вопрос.

– Что? – огрызается Хронос.

– А слово «Пенджаб» с большой буквы пишется?

Вишнево-красные «конверсы» Хроноса шлепаются на пол. Сидя на своем троне, он подается вперед, оскалив зубы, и кричит:

– Ты «Калифорния» с большой буквы пишешь? А «Нью-Йорк», а «Вашингтон»? А?!

– Ну да…

– Пишешь! Тод, ну сложи два и два, расист ты гребучий! Если ты даже с этим не справляешься, я кого-нибудь другого посажу писать мемуары!

– Понял, извини. Я все сделаю правильно. Честно.

– Вот и отлично. – Хронос расслабляется и снова поворачивается ко мне, убирая со лба темные волосы. – Так о чем это мы, Женщина-Кошка?

Было время, когда мне хотелось безопасности под крылом Хроноса, но теперь я рада, что к ней не прибегла.

– Короче, – говорю я. – Я знаю, что забесплатно ты информацией не делишься, поэтому я скажу тебе, что хочу узнать, а ты скажешь, сколько это будет стоить.

Он постукивает ногой по полу в такт тиканью секундной стрелки миссис Флауэрс. Линзы «рэйбэнов» скрывают его глаза, но я чувствую его взгляд. Надеюсь, мой он тоже чувствует. В конце концов он улыбается.

– Знаешь, почему Блументаль боится больше, чем ты? – спрашивает Хронос. – Я тебе расскажу. Потому что ты понимаешь, что это за кошмар, в котором мы все оказались. Может, ты не знаешь, почему мы здесь, но знаешь, что за хрень убивает людей. Ты знаешь, откуда она взялась.

– Не знаю. Я тебя и спрашиваю, потому что не знаю…

Он поводит рукой, отмахиваясь от моих слов.

– Знаешь, хоть и думаешь, что не знаешь. А Блументаль вообще ни сном ни духом, хотя он тоже под прицелом.

Он снова улыбается, шире, белее:

– И не узнает, пока оно не выскочит из темноты и не задушит его.

22

Весна.

Десятый класс.

Бесконечная финишная прямая.

Писать маслом раздражало. Я писала картину целую вечность. Под солнцем ее не оставь. Дыши испарениями. Нужна огромная рабочая зона. Нужно где-то хранить картину, кисти и краски, когда не работаешь, потому что масло сохнет сутками, и нужно смешивать краски большими партиями, а когда допишешь, все покрывать лаком. И что хуже всего, материалы дорогие. Дешевые материалы обычно возвращаются бумерангом тебе по башке – это одна из великих истин искусства. Они не смешиваются и не ложатся как надо, работа быстро портится.

Не всякое искусство задумано для вечности. Порой оно прекрасно тем, что оно мимолетно. Порой оно должно исчезнуть – именно это делает его искусством. Но мне хотелось, чтобы эта картина существовала вечно.

Картина отвлекла меня от всего остального. Джейк и его друзья наверняка продолжали атаку – я просто перестала обращать внимание. Каждый день я работала над картиной на уроках и после школы, отодвигая другие домашние задания на потом; дальний угол кабинета рисования стал моей крепостью, и, пока я рисовала, мост надо рвом был поднят. Внутри – только я, моя мама и ее бонсай, оживленные моими мазками. По пятницам Джеффри нечем было заняться после школы, и я разрешала ему сидеть на табуретке и смотреть при одном условии: разговаривать нельзя.

В одну из таких пятниц я взглянула на часы и поняла, что уже почти пять – уроки три часа как закончились.

– Ты чего меня не остановил? – спросила я Джеффри, наскоро убирая краски.

Студентам было запрещено находиться в художественном крыле после пяти, если не было каких-нибудь мероприятий.

– Ты очень увлеклась, – сказал он. – И ты сказала, что, если я хочу смотреть, разговаривать нельзя.

Я хмыкнула, собирая кисти. Когда выпрямилась, затылком ударилась о подбородок Джеффри: он наклонился, чтобы рассмотреть картину получше.

– Потрясающе, Кот, – тихо сказал он. – Не понимаю, как ты это делаешь.

– Просто я внимательная, – ответила я.

– Не-а, – сказал он. – Это нечто большее.

Опустив голову, я отправилась чистить кисти.

Пальцы

Я ничего не говорю и жду, когда Хронос мне ответит.

В конце концов он и отвечает:

– Ладно, Кошатница. Хочешь знать, кто убийца?

– Хочу. Чего ты хочешь взамен?

– Если я расскажу, ты пойдешь его искать и попытаешься остановить?

– В этом и план.

Он грозит мне своим «Геймбоем»:

– Добрая ты девчонка. Сегодня твой счастливый день, потому что наши интересы, видимо, совпадают. Он у меня кое-что украл. Я расскажу, кто это и где его найти, но пообещай, что, когда разберешься с ним, вернешь мне мою собственность. Когда он будет мертв, труда это, я думаю, не составит.

Поначалу я молчу. Я уже не понимаю, что именно собиралась делать. Договориться с этим человеком? В нашей-то ситуации? Скорее всего, чтобы остановить убийцу, придется самой его убить.

Я осторожно спрашиваю:

– Что он украл?

Хронос устраивается поудобнее, словно готовясь рассказывать сказку.

– Я попал сюда первым, – говорит он. – Не спрашивай, как я это понял, – просто понял, и все. Потом появились Часы, потом все остальные. А последним появился знаешь кто? Дам подсказку: имя начинается на «Л», рифмуется с «по́зер».

Сердце у меня замирает, хоть я и знала, что это Лазер. Конечно, знала. Единственное, в чем мы все уверены: Лазер несет смерть.

– Он просидел в коридоре день или два, а потом пошел и устроил себе королевство в недрах Школы, даже глубже, чем твой котел. Назвал его Ножовище. Еще и баннер здоровенный повесил, будто это торжественное открытие парка развлечений. – Хронос так оживляется, что, по-моему, вот-вот швырнет в меня своим «Геймбоем». – Ножовище, знаешь ли, совсем рядом с моим актовым залом, вот я и решил пойти поприветствовать парня и объяснить ему, как работает территория и чтоб от моей он держался подальше. И этот парень, такой замечательный, такой добродушный, – угадай, чем он мне ответил?

– Чем?

Хронос срывает с правой руки перчатку коричнево-телесного цвета и предъявляет мне ладонь. На ней нет пальцев: среднего, безымянного и мизинца. У меня сводит живот.

– Этот уродец из моих пальцев украшения сделал!

Обрубки дергаются, как разрубленные пополам черви. Хронос снова надевает перчатку, прилаживает фальшивые пальцы на место. Перчатку не отличить от его кожи.

– Хочу вернуть свои пальцы, – заключает он. – А еще хочу, чтобы этот мудак понял, как мне было больно.

– Значит, Лазер нас убивает, – говорю я, и внутри у меня пусто, – а ты хочешь вернуть себе пальцы.

– Именно так, Кот-д’Ивуар.

Часы теперь наблюдают за нами, забросив свою работу. Я знала, что Лазер живет в Ножовище (это все знают) и что туда лучше не соваться, но все остальное ново. Мы все гадали, кто он такой, но никто не смел к нему приблизиться. Временами мне казалось, что, узнай я о Лазере побольше, он будет меньше меня пугать. Что в нем откроется нечто и он окажется похож на всех нас. Однако, если он носит украшения из пальцев, на нас он не похож.

Эта миссия – чистое самоубийство. Я это знаю, и Хронос знает. Но что еще остается? Смотреть, как Лазер поубивает нас по одному, пока не останемся только я, Джейк и Хронос? Ждать, пока ко мне не вернутся воспоминания, уже некогда, а Школа никаких решений не предлагает – значит придумаю их сама.

– Я согласна, – говорю я, и сердце екает. – Расскажи, как попасть в Ножовище, пальцы твои я тебе верну.

Вход в Ножовище перемещается, но Часы наверняка за ним следят.

Хронос улыбается во весь рот:

– Это-то я и хотел услышать. Тебе понравится. Вниз по коридору, налево и два раза направо. Сегодня он в туалете для мальчиков.

– Ножовище – в туалете для мальчиков?

– Вход в него – да.

– Хорошо. – Стою на месте, не торопясь уходить. – А почему не ты? Почему ты не пойдешь, не убьешь Лазера, не вернешь свои пальцы? Ты знаешь о нем вещи, которых не знает больше никто. С тобой Часы.

– Что толку иметь власть, если нельзя заставить кого-то другого делать за тебя грязную работу?

Хронос рассеянно бьет по кнопкам «Геймбоя» и бросает на меня взгляд поверх своих «рэйбэнов». Прямо в глаза не смотрит.

– Ты его боишься, – говорю я.

Хронос фыркает:

– Этого-то неудачника…

– Ты тоже его не понимаешь. И боишься.

Он замолкает. Его челюсть сжимается.

– Поаккуратней, Кот.

– Угрозы, Хронос? – спрашиваю я. – Похоже, ты и меня побаиваешься.

На это он ничего не отвечает. Больше сказать и нечего. Я поворачиваюсь к выходу.

– Погоди, Женщина-Кошка, – говорит Хронос.

Я смотрю на него и вижу, как он лезет в задний карман и достает нож. Щелк – из рукоятки выскакивает лезвие.

– Опасно идти одной. – Он протягивает нож мне. – Возьми это[12].

23

Я закончила картину.

Когда я впервые взяла ее в руки, уже завершенную, мне стало хорошо от мысли о том, что моя мама будет вечно ухаживать за своим бонсаем в лучах заката. На обратной стороне холста очень мелкими буквами я написала название: «Защитница».

– Когда покажешь? – спросила меня мама, когда я рисовала эскиз, вместо того чтобы готовиться к выпускному по математике.

С тех пор, как я ей рассказала, она спрашивала минимум раз в неделю.

– Ты могла бы увидеть его на ярмарке искусств, – сказала я. – Но нет, вы же с папой собрались на открытие выставки…

Она хмыкнула себе в кроссворд и, не поднимая глаз, ткнула ручкой в мою сторону:

– Мой можжевельник – центральный экспонат! Жаль, конечно, что не попаду на ярмарку, но ты же покажешь мне после?

– Да, покажу после. Принесу домой, прежде чем отправлять на конкурс.

Миссис Андерсон обещала помочь мне упаковать и отправить картину. За первое место полагалась почти полная оплата обучения в некоторых колледжах. Хороших. Я могла бы пойти куда-нибудь учиться рисовать. Но желающих будет масса.

Я затемнила толстую закругленную линию на эскизе. Я рисовала лицо, больше похожее на кошачью маску из белого фарфора, хотя шея и плечи были человеческими.

Мама наблюдала за мной поверх газеты.

– Чего? – спросила я.

– Ты улыбаешься, – ответила она.

– И что?

– Миссис Андерсон считает, что может получиться?

– Она мне и предложила податься.

– А ты как думаешь – получится?

Я на мгновение замялась, потом ответила:

– Да.

Я не представляла, какими будут мои соперники. Я понятия не имела, из каких дальних уголков страны они пришлют свои работы, что изобразят и с какими эмоциями. Но я знала свою работу и знала, какие чувства она у меня вызывает. Я доставала холст и краски в кабинете и ощущала, как легко мне даются цвета и мазки. Я знала, что творчество – отдушина. Свои обычные, мрачные и сюрреалистичные рисунки я иногда выдирала из себя, как зубы, но с этой картиной никогда ничего такого.

Я писала ее с такой ясностью, что ни на секунду не усомнилась в том, что делаю.

Подобное случалось слишком редко – какие уж тут сомнения?

Ножовище

Два раза налево, а потом направо – и я у входа в Ножовище, оно же туалет для мальчиков, расположенный (возможно?) в коридоре кабинетов математики, а может быть, естествознания, а может быть, их обоих, соединенных посередине. Дверь – как в любой другой туалет, только у мужской фигурки на табличке нет головы. Открываю ее и заглядываю внутрь. Никогда раньше не была в туалете для мальчиков. Писсуары вдоль одной стены, раковины вдоль другой, в глубине несколько кабинок вырваны, а на их месте – портал в ад.

Большая черная дыра с уходящей вниз лестницей из плитняка. В темноте поблескивают осколки стекла, из глубины доносится звук – что-то среднее между воем ветра и визгом свиней, которых ведут на убой. Я крадусь вперед и действительно чувствую ветер. Из дыры дует легкий, немного влажный ветерок. Стены в тоннеле сырые, медленно вздымаются и опадают. Словно горло. Ветер одновременно теплый и прохладный, он пахнет яйцами и прокисшим молоком.

Дверь одной из кабинок болтается на петлях, на ней – небольшая табличка из плакатного картона. Толстая черная стрелка указывает в дыру, а над стрелкой написано: «Ножовище – туда».

Не постигаю, как Хроноса угораздило туда спуститься.

Не успеваю я одолеть и пары ступенек, от клаустрофобии по спине уже бегают мурашки.

Тоннель может кашлянуть и сплющить меня.

Осколки стекла, торчащие из стен, проткнут меня насквозь. Железная дева.

Я приседаю как можно ниже. На волосы, маску и плечи капает что-то липкое, но я свободной рукой смахиваю с себя капли – а капель нет. В другой руке я сжимаю нож Хроноса.

Вооружаться ножом, отправляясь в дыру под названием «Ножовище», как-то не очень полезно, но мне легче оттого, что нож со мной. Надеюсь, Лазер окажется мягким и его можно будет проткнуть.

Лазера никто не любит. Лазер никому не нужен. Ни преображенным, затаившимся в Фонтанном зале, ни Джейку и остальным админам, ни даже Хроносу. Поэтому мой грядущий поступок, наверное, хотя бы чуточку допустим.

Тоннель несколько раз бессмысленно петляет, и, прежде чем я добираюсь до дна, наступает полная темнота. Я спускаюсь, нащупывая руками в перчатках ступени из плитняка. В самом низу внезапно загорается яркий свет, и я вижу белую комнату. Маленькую белую комнатку-коробку, в которую и ведет тоннель. В дальней стене – открытая дверь с большой табличкой.

НОЖОВИЩЕ

ПОТЕХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

Я плоско прижимаю нож к бедру и через порог двери вступаю в длинный темный коридор.

Будто в Школе был скрытый подвал, о котором мы даже не подозревали. Пол такой же, как в коридорах выше, а потолок и стены так далеко, что окутаны тьмой: Школа на полном вдохе. Я не останавливаюсь. Вглядываюсь в темноту впереди и ничего не вижу, а в темноте там, где должны быть стены, вижу еще меньше. Здесь ничего нет.

Над головой раздается звон металла по металлу. Поднимаю голову и замечаю в темноте мерцание. От невидимых стен легонько дует ветерок, и звон раздается снова. И снова, и снова, повсюду, надо мной. Вспышки. Отблески в черноте. Острые края.

С потолка свисают ножи.

Огромные ножи. Ножи длиной с меня. Ножи, которые, должно быть, висят на массивных цепях. Когда нет ветра, ножи не двигаются и сливаются с темнотой. Но теперь, когда я знаю, что они там, наверху, я их чувствую. Ждут возможности упасть.

Я продолжаю путь. Стараюсь быть как можно меньше и не обращать внимания на то, как крутит в животе.

Как бы мне хотелось оказаться наверху, в Фонтанном зале. Рядом с Джеффри, с остальными. Спрятаться в лоскутной палатке Сисси. Я представляю, что я там, что все хорошо, и становится немного легче.

Мне кажется, я иду уже много лет, как вдруг упираюсь в маленький цилиндрический постамент. Я еле-еле вижу его в тусклом свете. Он каменный, на боковой поверхности выгравированы замысловатые детали, будто его украли из храма ацтеков. На верхушке вырезан контур левой руки с растопыренными пальцами. В промежутках между пальцами нарисованы белые точки.

На постаменте приклеена табличка, похожая на ту, что висит на двери туалетной кабинки, чтобы каждый, кто подойдет, мог прочесть:

ФИЛЕ-О-ПЯТИ-ПАЛЬЦАХ

ИСПЫТАЙ СВОИ УМЕНИЯ

Я знаю эту игру, но не помню откуда. Я осматриваю постамент со всех сторон. Ножи под потолком звенят и мерцают с новым порывом ветра.

Из темноты раздается голос:

– Вижу, ты принесла собственный клинок.

24

Ярмарка искусств.

В нашей школе была пристойная художественная программа, но финансирования нам особо не доставалось. В основном деньги, которые получала школа, уходили на технику или спорт, потому что они приносили прибыль. Но где-то раз в год мы получали какой-то грант и устраивали выставку в конце весеннего семестра, а богатые люди, которые финансировали грант, приходили посмотреть на наши работы, и еще приходили родители и остальные ученики, поэтому нам полагалось нарядиться и вести себя прилично.

В девятом классе я в ярмарке не участвовала. Не хотела. Мои творения были странными, и я это знала: мне не нравилось, как люди на них смотрят. Они не знали, что спросить или сказать. Не знали, как реагировать. Вдобавок миссис Андерсон все равно засунула бы мои работы куда-нибудь в уголок, и никто бы меня не нашел.

В этом году мне хватило духу. И после того, как я показала миссис Андерсон, что у меня получилось, она выделила мне главное место в самом центре, где меня и мою картину увидят все, хотят они того или нет. На приподнятой платформе посреди спортивного зала были выставлены три картины, обращенные в разные стороны. Моя была развернута к дверям.

Когда мы все подготовили, я достала из шкафчика свою красивую одежду и пошла в туалет для девочек переодеться. Пока натягивала черные брюки, ладони вспотели: пуговица дважды выскользнула из пальцев. Во второй раз я рассмеялась. Никогда раньше я так не нервничала. По-хорошему. Раньше я волновалась, когда знала, что кто-то будет смотреть мои работы. Теперь же, когда я знала, что работа хороша, знала, что вышло нечто особенное, пусть и не то, что я рисую обычно, мне хотелось, чтобы люди увидели. Хотелось узнать, что они скажут. Хотелось, чтобы кто-то еще почувствовал то, что чувствовала я, когда смотрела, как мама ухаживает за деревьями. Эту безмятежность, эту радость оттого, что маленький кусочек мира находится в руках человека, который точно знает, как все должно быть.

Я добралась до своего поста за двадцать минут до открытия дверей. Проверила, нет ли на картине волосков или следов. Я знала, что все в порядке: я миллион раз осматривала ее и знала, что не хочу ничего менять. Что ничего менять не нужно. Иногда произведение искусства можно изменить и сделать лучше, а иногда, даже если есть что исправить, этого делать не стоит.

– Готова, Кот? – Позади меня прошла миссис Андерсон.

– Кажется, – сказала я.

– Хорошо, – сказала она. – Им понравится.

И им понравилось. Когда двери открылись и вошли первые посетители, я наблюдала, как их взгляды устремляются в центр зала, на помост, и останавливаются на моей картине. Я видела, как она тянет людей к себе. Они мимолетом глядели на другие экспонаты, родители ходили посмотреть на работы своих детей, но все до единого в конце концов добирались до меня, и вопросы сыпались градом.

– Это масло? Она такая четкая!

– Модель такая красивая и нежная – кто это?

– Вы рисовали с фотографии? Сами снимали?

– Планируете делать карьеру в живописи, когда станете старше? У вас и правда талант.

Я отвечала как могла. Иногда меня просто хвалили, и я не знала, как быть, и бормотала неловкие слова благодарности, и ловила себя на том, что отвожу глаза, как мама, когда кто-нибудь хвалил ее деревья. Наконец, поймав момент затишья, я заправила волосы за уши и потерла лицо, пытаясь унять жар. В спортзале всегда пекло, а от повышенного внимания становилось еще хуже. Но все равно – было хорошо. По-хорошему волнительно. Домой я вернусь совсем вымотанной.

Я увидела, как Джеффри несется ко мне, задолго до того, как он достиг цели. Он улыбался до ушей, и через секунду я поняла, что это потому, что я тоже улыбаюсь до ушей.

Он заключил меня в объятия.

– Как дела? – спросил он, крепко меня сжав и отпустив. – Кажется, и спрашивать не надо, судя по рою поклонников, которые только что ушли.

Я рассмеялась.

– Ты все и так увидел, – сказала я. – Это было… мощно.

– Неудивительно. У тебя лучшая картина. Боже, Кот, ты точно выиграешь стипендию. Не может быть, чтобы не выиграла. Это потрясающе.

Мои щеки загорелись жарче, чем за весь вечер. Я ткнула кулаком ему в плечо.

– Умолкни, – сказала я.

– Серьезно, Кот.

– Знаю, знаю.

Он ухмыльнулся. Засунул руки в карманы. На секунду отвел взгляд.

– Чего? – спросила я.

– Ну, – сказал он, – наверное, лучше тебе знать, что Джейк тоже здесь.

Больше всего меня насторожило то, как быстро улыбка сошла с моего лица.

– Почему он здесь? – спросила я. – Что он тут забыл?

– Ну, машина у нас одна, – сказал Джеффри, – так что раз уж я еду, то еду с ним. И Шондра сегодня тоже выставляется.

Джеффри указал на стол справа от меня, где Шондра Хьюстон демонстрировала серию акварелей, над которыми работала весь год. Я видела ее работы только в шкафчиках, где хранились наши проекты. Джейк стоял рядом, лениво обхватив ее за талию, и разглядывал работы. К счастью, стоял он спиной ко мне.

– Они встречаются, – сказал Джеффри. – Уже месяц или два.

Я и не заметила. Слишком погрузилась в свою картину.

– А, – сказала я, – ну…

– Ага.

– И часто… часто она бывает у вас дома?

– Вообще-то, да, – сказал Джеффри. – Всякий раз, когда дома Джейк. Но в основном они сидят у него, я их редко вижу.

В его голосе прозвучала нотка грусти, но легкая улыбка вернулась и сгладила ее. Врет и не краснеет. Джеффри не лгал по мелочам, но всегда лгал о своих чувствах, и у него хорошо получалось. Много практиковался. Притворялся, что ему не больно видеть, как Джейк из кожи вон лезет, лишь бы провести время с кем-нибудь еще. Притворялся, что ему не нужно ни одобрение Джейка, ни его внимание.

Я разглядывала Джейка и Шондру. Слишком долго. Джейк обернулся, и они оба поймали мой взгляд. Джейк что-то сказал Шондре. Они направились к нам.

– О нет, – сказала я.

Джеффри придвинулся ближе ко мне.

– Мы пойдем возьмем попить, – невозмутимо сообщил Джейк брату. – Хочешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – ответил Джеффри.

– Все равно к моему стенду никто не подойдет, – сказала Шондра, откинув волосы набок и обмахивая шею веером. – Похоже, все внимание сегодня твое, Кот.

Эту интонацию зависти не спутать ни с чем. В прошлом году работа Шондры была на моем месте на помосте, лицом к дверям. В этом году она нарисовала прекрасную сезонную панораму и предполагала, что весь помост будет в ее распоряжении – это был не секрет.

– Да, здорово, – сказала я как можно спокойнее и ровнее. Монотонно. Без интонаций. Я слабо улыбнулась. Пожалуйста, уйдите. Пожалуйста, оставьте меня в покое и уйдите.

– Это твоя мама? – Джейк шагнул ко мне.

– Да, – сказала я.

Прижимаясь к помосту, я попыталась заслонить от него картину, но он лишь посмотрел на нее скучающе, издал тихий хмык и потянул Шондру за руку.

– Пойдем, – сказал он.

Я выдохнула.

– Он тебя запугивает, – сказал Джеффри, глядя, как Джейк и Шондра удаляются. – Он спортсмен, они так делают. Не парься.

– Не парюсь, – сказала я.

Я правда не парилась. Не позволяла себе. Они больше ничего не могли мне сделать. Даже если я не получу стипендию, я уже чего-то достигла. Я хорошо поработала. Может, недостаточно хорошо, чтобы продавать картины за миллионы долларов или устраивать персональные выставки в галереях, но у меня было что-то такое, чего не было у них.

Они не могли отнять у меня то, кем я была.

Филе-о-пяти-пальцах

«Кто там?» – мой самый нелюбимый вопрос. Такой неубедительный и жалкий. Как только его произносишь, каждый, кто тебя слышит, понимает: ты напуган. Ты в темноте, и тебе страшно. Ты знаешь, что за тобой охотятся, и дико озираешься, не в силах разглядеть охотника.

Я этот вопрос выкрикиваю.

Он смеется. Смех высокий и пронзительный, как у мальчишки, который достиг пубертата, но застопорился на моменте, когда у него сломался голос.

– Не бойся, Кот. Сейчас сыграем в игру. Будет весело.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Скажем, догадался.

По моей маске бегут мурашки, и я вспоминаю – моего лица она не скрывает, ведь она и есть мое лицо.

– Ты Лазер? – спрашиваю я.

– Давай сначала сыграем, а если выиграешь, я тебе расскажу?

Это он.

– Нет, – быстро говорю я. – Если выиграю, хочу получить пальцы Хроноса.

Возникает странная, почти оглушительная пауза. Я не вижу его, но чувствую, что он ошеломлен – возможно, даже сдерживает смех.

– Пальцы Хроноса? – говорит он. – Вот недотепа. Если ему так нужны его пальцы, мог бы и сам попросить. Он же знает.

Точно Лазер.

– Похоже, он так не думает, – говорю я. – Отдашь мне их, если я выиграю?

– Не вижу причин для отказа, раз уж ты хочешь такой приз. Сказать, что будет, если проиграешь?

– Валяй.

– Вот что: я запру дверь и ты навсегда останешься со мной и моими друзьями.

Какие друзья могут быть у Лазера здесь, в этой пустоте? Разве что это он так очаровательно говорит, что собирается меня убить. Что вероятнее.

Самоубийственная миссия. Я знала. Но все равно пришла.

Я крепче сжимаю нож.

– Я согласна, – говорю я. – Значит, филе-о-пяти-пальцах?

– Лучшая игра в истории мира! – радостно восклицает Лазер. – Клади руку на постамент, я буду петь песню, а ты в такт втыкай нож между пальцами. Раз, два, три, четыре. Выиграешь, если по окончании песни не порежешься. Ни малейшей засечки. Если порежешься хоть раз – проиграешь. Поняла?

Я рассматриваю контур руки и четыре белые точки на постаменте. Я смутно помню, как кто-то играл в это раньше, в кафетерии на обеде, но с пластиковой вилкой вместо ножа, отламывая по зубцу до последнего, полосуя им взад-вперед перебинтованные пальцы. Он носил бинты так, будто гордился своими травмами, а может, просто радовался, что теперь на него все смотрят. Он играл как одержимый, каждый день. Не всегда один. У него были друзья, которые играли с ним. Я не помню ни имени его, ни лица. Вижу его лишь где-то на периферии памяти.

Я делаю вдох и опускаю руку на постамент.

25

После ярмарки.

Пустой спортзал.

Миссис Андерсон вместе с художниками убирали экспонаты и складывали в кабинете рисования, чтобы она сфотографировала их потом для конкурса на стипендию. Когда я уходила, она сияла: видимо, те богатые люди, что давали нашей школе деньги, остались под впечатлением. Некоторые даже спрашивали, можно ли купить выставленные картины, в том числе и мою.

За мной заехали мама с папой. По дороге домой мама спросила:

– Когда же ты мне покажешь великолепие, которое я вдохновила?

– Скоро, – ответила я, смеясь над ее широко распахнутыми глазами и раскинутыми руками.

– Уж пожалуйста, – сказал папа, улыбнувшись уголком рта. – А то, если в ближайшее время этого не случится, она, скорее всего, направит свои секаторы против нас обоих.

На следующий день я пришла на рисование пораньше. Потрясенная миссис Андерсон стояла у шкафчиков.

– Ох, Кот, – проговорила она. – Мне так жаль.

Я ринулась вперед и заглянула в свой шкафчик. Он был пуст, не считая нескольких кисточек и старой тряпки.

– Я пришла сегодня утром, а ее нет, – сказала миссис Андерсон.

– Нет? В смысле?

– Я думала, что заперла дверь вчера вечером после ярмарки, – сказала она. – Я уверена, что заперла. Но сегодня утром твоя картина… ее уже не было. Ты же не забирала ее домой? Может, переложила в другой шкафчик, куда-нибудь в угол?

– Нет, – сказала я. Горло сжалось, голос повысился. – Нет, домой не забирала. И никуда не клала. Кто-нибудь заходил после того, как мы ушли? Может, кто-то еще переложил? Когда вы заперли дверь? У кого-нибудь еще был ключ?

– Нет… Разве что у сторожей, но вчера их тут не было… Нет, ключ только у меня.

Мы обыскали кабинет сверху донизу. Проверили кладовку по соседству. Я молилась, чтобы картину правда кто-то переложил. Накрыл простыней, навалил сверху другие картины – мне было все равно, лишь бы она нашлась. Не осталось даже фото, чтобы приложить к заявке на стипендию. У нас ничего не осталось.

Я продолжала поиски, подключив других студентов-художников, но уже понимала, что не найду. Месяцы работы пропали. Я пыталась утешиться мыслью, что смогу написать ее снова, если смогла в первый раз. Навыки у меня есть, а талант украсть невозможно. Но это был особенный труд. Дело было не только в таланте или мастерстве – еще были мои эмоции и мимолетные моменты, что наслаивались друг на друга. Воссоздать картину было нельзя, потому что эти эмоции, эти моменты уже прошли.

– Исчезла? – переспросил Джеффри в конце дня, когда мы стояли у своих шкафчиков. – Как? Кто ее украл?

– Не знаю, – ответила я.

Лицо онемело. Онемели губы. Все онемело, кроме сердца и мозга – они горели.

– Я не знаю, что делать. Я не смогу нарисовать ее заново, – сказала я. – Я не смогу ее повторить. И я не успею подать заявку.

Джеффри нахмурился.

– Мы что-нибудь придумаем, – ответил он. – Должен же быть какой-то способ выяснить, кто ее забрал. Если понадобится, пойдем в администрацию.

– Спасибо, – сказала я.

– Нужно идти сегодня. Как можно скорее.

Хотелось свернуться в клубок в своем шкафчике и лежать там, пока не сгнию. Хотелось, чтобы в этом хаосе разбиралась миссис Андерсон. Но Джеффри потянул меня за собой, и я пошла.

Главный коридор не был пустым, как я ожидала. Уроки закончились, всем полагалось быть на секциях, на кружках или куда они сбегали из школы. Но возле офисов администрации, у витрин с трофеями, собралась толпа. Кто-то расчистил витрину и повесил в ней черную ткань. На ткани, едва виднеясь над головами, стояла большая картина маслом.

Джеффри схватил меня за руку; я вырвалась и ринулась в толпу, отпихивая людей с дороги, проталкиваясь вперед, не слушая и не слыша, что говорят люди, если они что-то говорили.

Она была такой же, как вчера вечером. За исключением аэрозольной краски, фломастера и рыже-коричневых следов огня. В ушах стоял смех. Краска из баллончика… Горящие бонсаи, дурацкие усы и выпученные глаза… Штука, которую они нарисовали перед лицом моей матери, кошмарное, сука, уродство… И подпись – «Киса», будто до картины добрался ребенок… Фломастером…

Я вцепилась в дверцу витрины и тянула, тянула, тянула, пока винты не выскочили из замка. Вытащила свою картину. Люди вокруг расступились, и я с холстом упала на колени, пытаясь оттереть краску и фломастеры пальцами, рубашкой… Ничего не оттиралось.

Не оттиралось.

– Кот. – Джеффри опустился на колени рядом со мной. – Кот! Перестань!

Он схватил меня за руки. Я подняла взгляд. Все куда-то делись. Над нами стояли миссис Андерсон, директор Митчелл и замдиректора Каур.

– Они ее испортили! – закричала я. – Суки, они все испортили!

– Кто испортил? – спросил директор Митчелл.

– Джейк и его сраные придурочные друзья!

– Пожалуйста, следите за выражениями, – сказал замдиректора Каур.

Кто еще мог подписать ее «Киса»? Они нарисовали на мамином лице член, налепили пластиковые глаза и подожгли ее деревья. А потом выставили на всеобщее обозрение. Чтобы увидела я. Вернули ее мне.

Джеффри поднял меня с пола, а миссис Андерсон попыталась забрать у меня картину. Я вырвала ее обратно и прижала к груди.

– Она нам нужна, – сказал директор, – если хотим докопаться до сути.

Никогда вы не докопаетесь до сути, хотела сказать я. Вы никогда не докопаетесь до сути, потому что никто из них никогда не признается, а вам будет все равно. Они никогда не скажут вам, какие они ужасные. И никто другой не скажет.

– Перестань, Кот, – сказал Джеффри, осторожно вынимая картину из моих онемевших пальцев.

Вы ничего не можете сделать.

Ничего не сделать

Песня начинается медленно.

Слов я не слышу. Я сосредоточена на ноже, на маленьких белых точках между растопыренными пальцами. Все, что нужно, – это ритм. Даже если он ускорится, пока я держу ритм, я могу выиграть.

Он постепенно разгоняется.

Тык тык тык тык

– бьет нож между пальцами. Хватка у меня расслабленная, но достаточно крепкая, чтобы удерживать нож на острие. У меня хорошо получается. У меня получится. Я точна, я спокойна, я терпелива.

Я – Кот, я – кошка.

Песня ускоряется – вот и бридж. Почти конец. По крайней мере, должен быть, если только Лазер не собирается петь вечно. Тык тык тык тык. Расслабленно. Равномерно. В такт.

Финальный припев еще быстрее. Моя рука молотит взад-вперед. Чувствую на пальцах ветерок от ножа.

Я не порежусь.

Я не проиграю.

Почти конец.

Раздватричетыре

Тыктыктыктык

Наверняка это последний припев.

Дыхание обдувает мою шею.

Не ветерок – дыхание.

Рука опускается на нож и толкает лезвие влево.

И отрезает мне безымянный палец.

26

Выслушав мой рассказ, директор Митчелл пообещал, что докопается до сути, но я знала – ничего он не сделает. Ничего не сделает Джейку, звезде школы, отличнику и спортсмену, которого любили все важные люди. Директор сказал бы что угодно, лишь бы меня заткнуть. Чокнутую девчонку в черной водолазке, ноющую о своей испорченной картинке, не любит никто.

Джеффри, закатав до локтей рукава рубашки, сидел рядом со мной на трибуне. Свой вязаный жилет он отдал подержать мне, потому что тот был мягким и пах стиральным порошком: меня это успокаивало. Локти Джеффри держал на коленях, а руки аккуратно сложил вместе.

– Что мне делать? – сказала я. – У меня… у меня ничего не осталось. Почему они всё у меня отбирают? Почему они разрушают всё?

– Не знаю, – ответил Джеффри.

– Когда Джейк стал таким? Когда он превратился в такую сволочь?

– Когда отец ушел, – ответил Джеффри, – но это не оправдание.

Я зарылась лицом в вязаный жилет. Материал был мягким, словно мех.

– Ненавижу их, – снова пробормотала я.

Джеффри обнял меня за плечи и прижал к себе. Зарылся лицом в мои волосы.

– Прости меня, – сказал он.

Мы просидели так до заката. Он довез меня до дома, где я неохотно вернула ему жилетку, а потом убедился, что я успокоилась, прежде чем вручить мне ключи.

– Напиши мне потом, о’кей? – сказал он. – Или позвони. Как тебе лучше. Просто дай знать, что с тобой все в порядке.

Было уже темно. Родители привыкли, что я прихожу поздно, поэтому, когда я вошла в кухню, мама, не отрываясь от подрезки ветвей, поздоровалась и спросила, как прошел день. Я достала из холодильника остатки лазаньи и принялась готовить себе ужин, который не собиралась есть.

– Ты разве не должна была принести домой картину? – спросила мама, стоя у меня за спиной, с нетерпением в голосе. – Где она? Когда покажешь?

Моя ладонь замерла на ручке микроволновки. Я прикусила губу, а потом сказала:

– Миссис Андерсон еще не закончила фотографировать.

– Ой, а я так надеялась увидеть!

– Прости, мам.

– Ну… если получишь стипендию, думаю, оно того стоит.

Я вышла из кухни, не притронувшись к ужину.

Веселуха

Я роняю нож и падаю сама, истратив дыхание и растеряв связь с реальностью. Мой палец остается на постаменте.

– Боже… Боже, мой палец…

– Еще один в мою коллекцию!

Рука, толкнувшая мою, цапает его с постамента. Тело, которому принадлежит рука, стонет и хрипит, выпрямляясь, и я с ужасом узнаю свалявшуюся желтую шерсть и пятна жира от пиццы, акулью пасть и пустую глазницу. Его ноги шатаются, нет одной руки и части лица. Из дыры в животе, пузырясь, сочится горячий сыр. Марк поворачивается и надвигается на меня.

Его сломанную шею обвивают две тонкие ноги в черных брюках. За пустые глазницы держатся две маленькие руки в белых перчатках. Кукла, сидящая у него на шее, прячется за ним. Рот Марка открывается на петлях.

– Хоть что-то новенькое. Обычно мне мертвые пальцы достаются, – говорит он своим высоким, ломающимся голосом.

Я отползаю, прижимая руку к груди. Я не знаю, как остановить кровь. Нужно остановить кровь.

– Куда собралась, Кот? – спрашивает он. – Ты проиграла. Забыла, что ли? – Он тычет в меня пальцем. – Значит, ты остаешься здесь.

Я отползаю прочь, отталкиваясь пятками.

Он – за мной, дерганый шаг за шагом. С его тела свисают обрывки меха и розовых, пульсирующих внутренностей.

– Не-а, – говорит Лазер, – плохая киса.

С порывом ветра нож отрывается от потолка и вонзается в пол позади меня. Прижимаюсь спиной к его холодной, гладкой стали.

– Кто ты? – Мой голос дрожит.

Кукла, обнявшая голову Марка, выглядывает. Мальчик в слишком большом смокинге. Рукава засучены до локтей, воротник широко распахнут на деревянной шее. Каштановые волосы аккуратно зачесаны набок над круглыми, широко распахнутыми голубыми глазами. Нижняя губа с подбородком двигаются вверх-вниз отдельно от лица.

Кукла чревовещателя, как в дурацком фильме ужасов.

На шее у него висит гирлянда из человеческих пальцев на леске – десяток, не меньше. Он пристально смотрит на меня. Мне представляются красные точечки света, красные прицелы винтовок у меня на лбу.

– Давно у меня не было хорошего тела, – говорит Лазер. Голос принадлежит марионетке, но звучит изо рта Марка. – Обычно люди слишком сопротивляются, приходится их избивать, а ты сама пришла! Ну, что скажешь, подруга? Дашь мне в хорошей тачке покататься? Хочу узнать, каково это – всегда приземляться на ноги. Мяу.

Я тянусь за спину и пытаюсь встать, опираясь на нож, однако нечаянно хватаюсь за режущий край. Яркая вспышка боли обжигает ладонь. Теперь обе руки в крови.

– Ты все портишь! – кричит Лазер. – Прекрати! Один палец – это ради веселухи, но если вся изрежешься, будешь как Марк!

Я застываю на месте. Если пошевелюсь, сверху может упасть еще один нож, и не исключено, что на этот раз он попадет прямо в меня.

Пора сваливать.

– Если сопротивляться, будет больнее. Это к твоему сведению.

Углы комнаты светлеют. Над головой сотни и сотни ножей. Стены… А стены-то совсем недалеко. Только вот вдоль них – по обе стороны от меня, насколько хватает взгляда, – лежат тела. Переломанные. Окровавленные. Я никого не узнаю, но это наверняка ученики.

– Если бы за каждый крик мне давали монетку… То есть, например, Джули Висновски. – Он указывает на груду трупов слева от себя, где виднеются куски ее фарфорового тела. – Ну и дыхалка у нее. Даже Марк кричал, а я-то думал, он уже не умеет.

Я вскакиваю на ноги и бегу. К темному тоннелю-горлу, который приведет меня обратно в туалет для мальчиков.

Лазер стонет:

– Не-ет, ну зачем так делать?

Двери в белую комнату захлопываются. Я врезаюсь в них, пальцы скребут по гладкой поверхности, оставляя кровавые следы.

ТЫКК

ТЫКК

ТЫКК

Ножи падают с потолка, как подстреленные птицы. Некоторые безвредно шлепаются, прочие вонзаются в пол. Один за другим, один за другим падают вниз-вниз-вниз, пока пол не превращается в минное поле. Лазер стоит в центре комнаты, ножи падают вокруг него. Один брякается рядом со мной. Я хватаюсь за огромную деревянную рукоятку и прикрываю голову лезвием, как щитом. Падают еще два ножа, ударяются об него и отскакивают.

– Хватит! – кричу я.

– А говорили, что это я медленно учусь.

Лазер ковыляет ко мне. У Марка подкашивается одно колено, он спотыкается, но не падает. Я трясусь под своим щитом – у меня девять пальцев и ни одного шанса выбраться. Могу использовать нож как оружие: замахнуться, перебить ему ноги, чтоб не смог двигаться, но что, если на потолке еще ножи, которых мне не видно? Что, если этот я опущу, а следующий расколет мне череп? Я не знаю, чем еще способен управлять Лазер, и не хочу выяснять.

Я хочу домой. Хочу свернуться калачиком под одеялом в обнимку со скетчбуками, чтобы мама растила бонсаи в соседней комнате, а папа смотрел теннисные матчи по телевизору и чтобы мой телефон вибрировал и на экране высвечивалось имя Джеффри. Что бы там ни случилось, хуже, чем здесь, быть не может.

– Слышишь? – спрашивает Лазер.

Я замираю, затаив дыхание. Это что, очередная игра?

Потом я слышу. Далекие голоса, отдающиеся эхом.

– …знал, что надо было тебя там оставить. Какая чушь.

– Уж прости, не у всех из нас полностью функциональные конечности.

– Какого картонного бога ты выбесил… подождите, что за хрень? Почему дверь закрыта?

– ПОМОГИТЕ! – Я бросаю нож и колочу в дверь. – ОТКРОЙТЕ!

Лазер рявкает:

– Нет, не надо, не надо…

– Отойди! – кричит кто-то с другой стороны.

Я нахожу путь и бегу, скользя по полу. Лазер шагает было за мной, но застревает в лабиринте собственного творения. Телом Марка управлять нелегко. Я ныряю за нож и прижимаюсь к лезвию.

Взрыв срывает дверь с петель.

27

– Это я виноват.

– Ты не виноват.

– Мог бы догадаться, что он выкинет что-то подобное.

– Каким образом? Ты экстрасенс, что ли?

– Я его брат. Это, по сути, почти что экстрасенс.

– Это не твоя вина. Ты ничего не мог сделать. Если кто и виноват, так это я. Надо было сказать миссис Андерсон, что я могу сама все сфотографировать, и унести ее домой. Но этого я не сделала, а теперь уже слишком поздно.

– Какая же он сволочь.

– Ага, и не говори.

– Какая же он СВОЛОЧЬ.

– Джеффри, я с первого раза поняла.

– Я знаю. Он в соседней комнате – хочу, чтобы он услышал.

– А. Ну хорошо.

– Ты переживешь сегодняшний вечер?

– Переживу.

– Звони, если что-нибудь понадобится.

– Обязательно позвоню.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Увидимся утром.

– Спокойной ночи, Кот.

– Ночи.

Кап-ляп

Когда пыль рассеивается, все ножи уже попадали на пол, кроме того, что я держу в руках. В дверном проеме стоят Хронос и его Часы, а рядом с ними – два огромных сенбернара.

Все еще чучела, но теперь ожившие. И рычат, как моторы банды байкеров-сатанистов.

– Эй, Позер, – говорит Хронос, – пальцы на бочку.

Опрокинутое взрывом тело Марка лежит и не шевелится. Затем поднимается голова, и из-за нее выглядывает Лазер.

– Уф, – говорит он.

Хронос улыбается:

– Кот!

Джеффри протискивается мимо сенбернара и падает плашмя. Я подрываюсь и в последний момент его ловлю, не давая развалиться насовсем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Ты… ты ходишь! Как так?

– Этот герой-любовник ко мне приперся типа минут через пять после твоего ухода и стал спрашивать, где ты, – говорит Хронос. Его руки сложены на груди, потому что все оружие держат Часы. – Говорит: «О, Кот ушла, где ж моя кошечка, куда ты дел мою кошечку» – и сваливать, черт его дери, отказывается, пока я ему не скажу. Потом давай упрашивать, чтобы мы пошли за тобой, потому что он уверен, что ты умираешь или типа того, говорит, свои пальцы я сам должен возвращать, полная чушь, короче. Этот парень – муха, Кошатница, ты почему его до сих пор не бросила?

Я смотрю на Джеффри, но он занят – он разглядывает мои руки.

– Кот… что случилось? Что он сделал?

– Он убийца, – говорю я. – Лазер убил Джули, Марка и остальных – это он всех убивает, Джеффри, смотри. – И я указываю на стены.

Джеффри поднимает взгляд и наконец видит, что́ вокруг. Его квадратные руки обхватывают мои локти.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Хронос с этим разберется.

Хронос шагает по усыпанному ножами полу, сенбернары трусят за ним по пятам. Лазер пытается сесть, но взрыв оторвал Марку ногу и наполовину перерезал талию. Четыре Часа расступаются: они, Хронос и собаки встают кольцом вокруг тела Марка.

– Последние слова? – спрашивает Хронос. – Хочешь извиниться за что-нибудь?

– Иди карри поешь, – говорит Лазер.

Хронос улыбается и пальцем обводит круг в воздухе:

– Надерите ему жопу!

Часы атакуют. Мне видно лишь кольцо из ног и переломанное тело Марка, которое разбивают, колют и рвут. Кувалды, мечи, огромные приборы, вырывающие шерсть из плоти и хрустящие костями, словно челюсти. Тело Марка дергается туда-сюда, избитое и измученное даже после смерти. Часы ухмыляются, выполняя свою работу: не только Лазер получает удовольствие, причиняя боль. Хронос лишь бесстрастно наблюдает.

Не хочу на это смотреть. Не хочу больше видеть ни избиений, ни поножовщины, ни разрушений, и тем более – как кто-то получает от них удовольствие. У меня нет сил. Но и взгляд я отвести не могу. Что-то у меня в голове твердит: «Смотри, смотри, смотри, что может случиться, смотри, что один человек может сделать другому. Смотри, как нас можно уничтожить». Джеффри пытается притянуть меня ближе, но с трудом удерживает руки на моих плечах.

Когда Часы заканчивают, Хронос приказывает:

– Лапша. Форте.

Собаки бросаются вперед. Рыча, они разрывают то, что осталось от Марка, и расшвыривают куски по комнате. Так он и исчезает навсегда – еще одно выброшенное тело.

Я поднимаю Джеффри на ноги, и мы двигаемся к выходу. Чем скорее мы вылезем отсюда, тем лучше. С Лазером покончено. Больше он никого не убьет. Он остался сам по себе – кукла чревовещателя в огромном смокинге, безобидный среди ножей.

– Убили бы заодно и его, – шепчет Джеффри.

– По-моему, без тела он ни на что не способен, – отвечаю я.

Хронос кончиком ножа разрезает леску с пальцами и срывает ее с шеи Лазера. Находит свои, остальные отбрасывает. Снимает перчатку, затем достает из кармана грубую иглу, прикрепленную к катушке ниток. И начинает пришивать средний палец.

– Сначала этот, чтоб послать тебя не только на словах, – говорит он.

– Может, разбить ему голову? – спрашивает один из Часов.

Хронос ухмыляется:

– Рот закрой, Тод.

Он снова втыкает иглу в палец, и вдруг на полу что-то мелькает. Воздух рассекает треск. Ноги Лазера обвивают шею Хроноса, деревянные пальцы ерошат Хроносовы волосы, шарят по его лицу, чего-то ищут.

Руки Хроноса вздергиваются. Ноги подгибаются.

Пальцы Лазера пробивают линзы «рэйбэнов» и выдавливают Хроносу глаза.

28

Лето.

Лето после.

Я пряталась среди бонсаев на задней веранде и глядела в небо. Солнечные дни, пасмурные – не важно.

Иногда я пыталась нарисовать плавный изгиб ствола или переплетение ветвей, но мой карандаш всегда казался слишком тупым, бумага слишком тонкой, а терпения не хватало. Скетчбуки пылились. Я подрабатывала в питомнике и учила начинающих садовников пользоваться наборами для выращивания бонсаев. Мама раз в день спрашивала, есть ли новости о стипендии. Раз в день я отвечала: «Нет».

В конце концов мне придется сказать, что мою заявку отклонили. Что произошло на самом деле – я никогда не расскажу.

Картина лежала, накрытая простыней, в моем шкафчике в кабинете рисования. Расследование инцидента ни к чему не привело, что неудивительно. Если настучишь на человека типа Джейка, в итоге становишься, как и я, навечно затравленным и осмеянным. Если найдешь то, что приносит облегчение, это у тебя тоже отберут. Взять в руки карандаш и не почувствовать на плечах неподъемный груз я больше не могла.

– Ты что-нибудь сегодня ела? – спросил меня Джеффри, когда мы гуляли по его району.

Если мы тусовались там, когда Джейк был дома, то всегда рядом с домом, а не внутри.

– Не знаю, – ответила я, рассеянно потирая рукой живот. – Кажется, на завтрак съела батончик с гранолой. Или… может, это было вчера.

– Ты точно достаточно ешь?

– Ну не померла же еще?

Он бросил на меня многозначительный взгляд («Значит, по таким правилам играем») и сунул руки в карманы шорт-карго. На нем был типичный летний наряд в Джеффри-стиле: шорты, сандалии, футболка с логотипом какого-то тропического пляжного бара, о котором я никогда не слышала. Насколько я знала, он никогда не бывал ни в одном пляжном баре, но вот мама его точно бывала: каждую свободную минуту она травила байки о своих диких весенних каникулах в колледже.

Было слишком жарко для длинных рукавов и брюк, поэтому я снова достала платье. Я чувствовала себя нормально в платье только рядом с Джеффри: я знала, что он не скажет, как это странно, что я в платье. В этом конкретном платье я впервые пришла к нему в гости много лет назад, но сейчас оно было мне велико. Я затянула его потуже и поняла, что у меня торчат кости.

– Господи, Кот, – сказал Джеффри, остановившись, как только увидел меня. – Сейчас же идем тебе за едой. Куда ты хочешь? В «Макдоналдс»? IHOP[13]? Куда-нибудь, где калорий побольше?

– Да в порядке я, – ответила я. – Правда не голодная.

– Когда у тебя в последний раз был полноценный прием пищи?

Я задумалась. Мама за ужином всегда наполняла мою тарелку до краев, но никогда не замечала, что я только откусываю по кусочку. Папа тоже был не особым любителем поесть.

– Не знаю, – проговорила я.

Джеффри потащил меня обратно к моему дому, усадил за руль и направил в IHOP, где мы взяли на двоих самый большой комбо-завтрак, что был в меню. Джеффри запустил в меня оберткой от трубочки и вылил весь сироп на мою сторону тарелки. Я сказала ему, что за каждый кусок, который он съест, я тоже съем один. Я никогда не видела, чтобы он столько ел, и в итоге мой желудок грозил лопнуть.

Когда мы ехали обратно к нему домой, он сказал:

– Пообещай, что сегодня ты поужинаешь. А завтра утром позавтракаешь.

– Если желудок не взорвется, – ответила я.

– Кот, серьезно.

– Обещаю.

– Спасибо.

Он провел руками по волосам и уперся лбом в окно. Я нащупала его руку и сжала.

– Остался всего год, – сказал он. – Потом Джейк уедет в колледж через всю страну, и мы обо всем этом забудем.

– Да, – сказала я. – Вот будет здорово.

Другая игра

– Снимите его с меня!

Руки Хроноса бьются о Лазера, цепляясь за огромный воротник смокинга и ероша волосы, но Лазера никак не снять. У Хроноса подгибаются ноги, он спотыкается о постамент, испачканный моей кровью, и падает на ножи. Руки Лазера – все еще в глазницах Хроноса, лицо Хроносу заливает кровь, пачкая красивые белые зубы.

– Сейчас же снимите с меня эту тварь!

– Сдавайся, тупая ты дрянь! Отдавай тело! – Голос Хроноса ломается.

– Иди в жопу! – отвечает он обычным голосом.

Хронос и Лазер, шатаясь, ковыляют по комнате. Часы переглядываются, держа оружие наготове. Лапша и Форте рычат и скулят.

Я тяну Джеффри к тому, что осталось от двери:

– Нужно уходить.

– Ты настолько тупой, что сам ко мне подошел! – орет Лазер. – Ты не заслужил этого тела!

– Оно мое…

Хроносово тело каменеет. Постепенно – сначала плечи, потом руки и до ног – расслабляется. За голову и шею все еще цепляется Лазер. Повернувшись к нам спиной, Хронос переламывается в талии, словно тряпичная кукла. Его руки шарят по полу, находят рукоятку большого ножа.

Затем он молниеносно подскакивает, разворачивается и бросает нож в нас. Лезвие вонзается в грудь Форте, отбрасывая пса к стене, где тот и остается висеть, пришпиленный. Лапша чудовищно лает и бросается на Хроноса. Тот ждет, пока пес приблизится, а затем хватает его за шею. Пальцы раздирают Лапшу, и из шва вырывается пушистая набивка. Лапша обмякает.

Хронос подбирает с земли еще один огромный нож, кухонный, и поворачивается к Часам.

Те бросаются на него, подняв оружие. Несколько быстрых, аккуратных ударов – и двое лишаются ног. Чик – голова третьего отделяется от плеч. «Больше не могу, больше не могу, больше не могу», – думаю я. А бедняге Тоду, который в последнюю секунду пытается отступить, кухонный нож втыкают в грудь и поворачивают, как ключ в замке.

– Беги! – Я толкаю Джеффри к темному тоннелю.

– Я не брошу тебя здесь! – говорит Джеффри. Он не отпускает мою руку, и приходится разжимать его пальцы.

– Предупреди остальных, – говорю я. – Пожалуйста, Джеффри. Я задержу его хоть ненадолго. Беги, надо предупредить остальных!

– У него же есть тело, зачем ему теперь нас убивать?

– Да, Кот, зачем мне убивать? – Голос Лазера, чистый и высокий, вырывается изо рта Хроноса. – Я ж просто подружиться хочу. Честно.

– Давай, Джеффри! – Я снова его толкаю, и он сдается, разворачивается и двигается к лестнице, опираясь на руки и ноги, будто краб.

Я оборачиваюсь. Лазер в нескольких футах от меня терпеливо ждет. «Рэйбэны» все еще на лице Хроноса, разбитые и погнутые, Лазер удерживает их на месте. Я впервые замечаю, что на его кукольных ручках вовсе не белые перчатки: пальцы просто обмотаны бинтами. Он поднимает нож и указывает на лестницу.

– Давай в другую игру сыграем? – спрашивает Лазер. – Спорим, я убью Джеффри до того, как он расскажет, что произошло?

Я выдергиваю нож из пола. Я сильная, я быстрая, и сейчас мне нужно действовать, чтобы он никогда не причинил Джеффри вреда.

– Пошел ты в жопу, – говорю я.

Он резко бьет ножом. Я блокирую своим. Он отпрыгивает, потом снова шагает вперед, бьет сбоку. Снова блокирую. В его руках гигантский кухонный нож двигается быстрее и плавнее, чем полагается гигантскому кухонному ножу, но стоит попытаться – и у меня получается орудовать своим с такой же легкостью.

Свет в комнате тускнеет. Тела вдоль стен исчезают. Мы размахиваем ножами с такой скоростью, что в темноте они превращаются в кляксы, не подчиняются законам физики. Звон стали о сталь разносится эхом. Я атакую, целясь ему в ноги. Хронос слишком проворен. Лазер теперь управляет не медлительным, неповоротливым Марком.

Руки уже болят. Они все в крови. У меня нет пальца, а ладонь рассечена. Только когда я вспоминаю об этом, рукоятка ножа выскальзывает, и следующий удар выбивает его у меня из рук. Хронос поворачивает нож и плашмя бьет им мне по голове. Комната расплывается, я врезаюсь в стену и скатываюсь вниз по темной груде тел.

– Живи пока, – говорит Хронос. – Хочу, чтоб ты увидела мою победу.

Он бежит к лестнице.

Голова кружится, но я заставляю себя подняться и рвануть за ним.

29

С Джеффри что-то случится.

Тем летом с Джеффри что-то случилось.

Теперь мы одиннадцатиклассники.

То есть технически – ничего особенного не произошло. Мальчики растут дольше девочек, и все такое. Но однажды я взглянула на него и бац – лицо совсем другое. Его лицо, только наконец-то созревшее. Закончился процесс перестройки, начатый в девятом классе.

Брови-медогусеницы больше не медогусеницы. Теперь они вписывались в лицо, и вместо русых гусениц над глазами у него были две строгие полочки, на которых покоились все его эмоции. Он был непоколебимой стальной стеной, а эти брови – первой линией обороны. Даже Джейк со своими ярко-зелеными глазами, спортивным загаром и улыбкой с ямочками не мог с ним сравниться.

В первый день учебного года я стояла с Джеффри у его шкафчика и наблюдала, как он заучивает комбинацию. Рядом с ним у меня по шее не бегали болезненные мурашки всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из выпускного класса. Джеффри одними губами повторял цифры, крутя циферблат. Нахмурился, когда засов не поднялся и не открыл дверцу. Попробовал еще раз.

– Ты что-то принимал? – спросила я.

Он скосил на меня взгляд:

– Что?

– Ты принимал что-то? Или укол сделал? Тебя сумасшедший ученый пристегнул к столу и прооперировал?

Он рассмеялся:

– Ты о чем?

– Об этом. – Я рукой обвела его с ног до головы. – Когда это произошло и почему меня не поставили в известность?

Он окончательно бросил борьбу со шкафчиком.

– Ладно, теперь ты меня пугаешь, – сказал он. – Поясни.

– Смотрелся в зеркало сегодня? – спросил я.

– Смотрелся.

– Тогда скажи мне, кто-то похитил моего лучшего друга и подменил его на этого симпатяжку?

– Симпатяжку? – Джеффри скривился. Затем на его лице появилась улыбка, а в уголках глаз – морщинки. Он поднял подбородок и выпятил грудь. – Ты думаешь, я симпатичный?

– Я такого не говорила.

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Я не…

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Нет…

– Ты считаешь, что я симпатичный.

– Джеффри, Богом клянусь…

Он нежно щелкнул меня по носу.

– Теперь мы с тобой вместе симпатяжки, – сказал он.

Я покраснела:

– Чего?

– Прости, наверное, надо было раньше сказать.

Я замялась. Он сказал это, чтобы мне не стало неловко? Потому что старался быть хорошим другом? Мы подтруниваем или это серьезно?

– Кот, – сказал он, – ты беспокоишься.

– Нет.

– Я знаю, какое у тебя лицо, когда ты беспокоишься.

– И что?

– Мне никто никогда не говорил, что я симпатичный, – сказал он. – Мне это приятно, понимаешь?

– Не надо мне то же самое говорить, просто чтобы не обделять вниманием. Со мной все в порядке.

– Я не поэтому сказал.

– Тогда зачем?

– Просто… я правда так думаю.

– Боже, да не надо врать.

– Кот, перестань, будет неловко же.

– В каком смысле неловко?

– Кот.

– В каком смысле неловко?

Он закрыл лицо руками и застонал.

– Не хочу сейчас это обсуждать, – сказал он. – Не посреди коридора.

Мне нужно было узнать. Если дать Джеффри выкрутиться, я так и не узнаю, о чем он говорил. Он никогда больше не поднимет эту тему.

– А где тогда? – спросила я. – В обеденный перерыв в художественной кладовке никого нет. Подойдет? Там объяснишь мне, почему неловко?

Он посмотрел на меня сквозь пальцы:

– Ты настолько сильно хочешь знать?

– Судя по тому, как ты себя ведешь, – да, хочу.

Я изображала невозмутимость и прижимала ладони к бедрам, чтобы джинсы впитали с них пот.

– Ладно, – сказал он. – Расскажу за обедом. Только перестань так на меня пялиться.

Я перестала так на него пялиться.

Первые четыре урока прошли даже медленнее, чем я себе представляла. После прошлогодней хрени с картиной почти все учителя меня знали, и, похоже, их не удивляло, что я не особо активничаю. Я пыталась нарисовать на полях тетради завиток волос Джеффри, но у меня ничего не выходило.

После звонка на обед Джеффри ждал меня возле кафетерия.

– Давай уже покончим с этим, – сказал он и замолчал.

Его брови снова превратились в суровые полочки. Он и обычно выглядел очень стойко, но настолько тихим и непреклонным бывал редко. Я привела его в кладовую, примыкающую к кабинету рисования. Большинство художников знали, что это помещение – заброшенная фотостудия миссис Андерсон. Когда-то в школе были уроки фотографии, а здесь проводили фотосессии, но в последнее время ее захламили лишними художественными принадлежностями. В результате получилась комнатушка, до потолка забитая старыми стеллажами и случайными предметами мебели: зеленым креслом, ширмой для переодевания и диваном, который выглядел так, будто его погрызла собака. Я убедилась, что внутри никого нет, задернула занавеску на дверном окне, а дверь заперла.

– Ладно, – сказала я, – колись.

– Не обязательно было закрывать дверь, – ответил Джеффри.

– Я съем тебя, что ли?

– Конечно нет.

Он сунул руки в карманы.

– Ты мне нравишься, – наконец произнес он. Его лицо горело красным.

Странное чувство кольнуло под кожей, но я не успела определить, что это, кроме того, что от него онемел язык.

– С каких пор? – спросила я.

Он пожал плечами:

– С восьмого класса, наверное.

– Почему ты мне не сказал?

– Не хотел, чтобы стало неловко, – ответил он. – Мы же лучшие друзья. Подумал, что, если расскажу, это все испортит. Опять. Мы и так целый семестр друг с другом не разговаривали. Я не хотел не разговаривать с тобой до конца жизни.

– Значит, когда ты узнал, что мне нравится Джейк… ты заревновал?

– Ну да. Но в основном волновался, потому что знаю, что он за человек, и знаю, что ему плевать на таких, как мы.

– Таких, как мы?

– Людей… ниже его.

Людей в потоке, подумала я. Людей, которые просто пытаются добраться до моря.

– Похоже, ты был прав, – сказала я.

– Меня это не радует. – Он постучал каблуком об пол, словно пытаясь получше надеть туфлю. – Так… тебе нормально? Я ничего от тебя не жду, но теперь, когда ты знаешь, я буду постоянно беспокоиться, не думаешь ли ты, что я пытаюсь тебя склеить.

Я крутила в пальцах рукав рубашки. Мне нормально, что я нравлюсь Джеффри? Мне же было нормально последние три года, хоть я и не знала. Джеффри был мне не больше чем другом.

А что, если и он тебе нравился?

От этого вопроса у меня в животе запульсировало. Я никогда не давала себе думать об этом, – казалось, будто это почти табу. Хоть он и надежный, заботливый, умный, красивый и смешной, он же Джеффри. Но теперь он постучал в дверь: оставалось только открыть.

Я спрятала кулаки в рукава рубашки и подошла к нему. Он выпрямился. Еще один шаг – и мы оказались лицом к лицу. Я постучала рукой, обернутой рукавом, по его груди.

– Нравятся мне твои жилеты, – сказала я.

– А мне твои картины, – ответил он. – Особенно те, что странные.

Я легонько его ударила.

Он щелкнул меня по носу.

Я схватила его за уши, притянула к себе и поцеловала.

Выдох

Школа выдыхает. Тяжело выдыхает.

Я бегу, а коридоры сужаются и в них все ярче и ярче. Я проскакиваю между шкафчиками. Как бы светло ни было, коридоры передо мной и позади меня всегда черны как ночь.

Я бегу быстро, как никогда еще не бегала, как никогда не бегал никто, но Хронос быстрее меня. Я уверена, что отстала всего на несколько шагов, но не вижу Хроноса ни на лестнице, ни в туалете для мальчиков, ни в коридорах. Я слышу его противный, пронзительный смех повсюду и еще подгоняю себя.

Может, Джеффри пошел к Фонтанному залу другим путем.

Может, Лазер не знает дороги.

Может, Джеффри уже добрался туда и все успели спрятаться.

Как в тот раз, когда я нашла его в кабинете миссис Ремли. Он просто прячется. Он слишком умен, его не поймают.

Коридоры, ведущие в Фонтанный зал, извилисты и бесконечны, но в конце концов я туда добираюсь. Проскакиваю в дверной проем и бегом огибаю северный фонтан.

Лазера здесь нет.

И вообще никого.

Маленькая колония из палаток, подушек, одеял и припасов разграблена. Ничего не осталось. Я подкрадываюсь ближе. Струи фонтанов взмывают вверх, к опускающемуся потолку. Они стреляют уже не водой, а кровью, как душ в раздевалке девочек. А поскольку Школа выдыхает, фонтаны заливают комнату. Кровью.

Я крадусь к остаткам палатки Сисси и понимаю, что Джеффри сюда все-таки добрался.

30

Почему почему почему именно сейчас?

Не хочу, чтобы стало еще больнее.

Мне тоже удалось пососаться в школе.

Чаще всего мы с Джеффри обедали в кладовке. Иногда пробирались туда тайком, и все было замечательно. Иногда, чтобы незаметно пробраться в кладовку, приходилось ждать отвлекающего фактора. Например, чтобы Кен Капур затеял драку едой в столовой, швыряя кусочки фасолевого буррито в Райана Ланкастера, сидевшего над сломанной пластиковой посудой за своим столом с несколькими друзьями, которые пытались отбиваться, но не могли попасть в Кена. А иногда вокруг было просто слишком много людей, поэтому мы ели вместе со всеми и притворялись, что ничего не изменилось.

Изменилось все.

Я снова рисовала. Я ела три раза в день. Я взяла в руки кисть и начала другую картину для конкурса на стипендию – я знала, что она никогда не сравнится с испорченной, где мама и ее бонсай, но помнила: у меня есть талант, я смогу пробиться. Моя успеваемость тоже немного стабилизировалась, но пуще прочего я старалась, когда гладила Джеффри по волосам.

Мы никому не рассказывали о наших встречах – без особых причин, нам просто не хотелось ни перед кем объясняться.

– Мне будет совершенно все равно, если узнает Джейк или кто-нибудь еще, – заявила я однажды в конце сентября, когда мы валялись на диване, а вокруг нас в ассортименте валялась еда с обеда. Джеффри деловито отщипывал виноградины с грозди и запихивал их себе за щеки.

– И я, – промычал он. – Пошли они в жопу.

– Пусть и дальше строят догадки о моей сексуальности, – сказала я.

– В любом случае – не их дело, – ответил он.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку. Он ухмыльнулся.

Быть с ним оказалось легко. Так же легко, как раньше, а может, и легче, потому что мы оба ничего не скрывали. Друзья, но больше. Друзья с плюсом. Клеймо «Лучшая подруга Джеффри Блументаля» никуда не делось с моего лба. Просто я заново начала его ценить.

– Смотри, – сказала я Джеффри однажды в октябре: я сидела в кресле, а он расслабленно позировал мне на диване. Я повернула к нему альбом.

– Ты ведь меня раскрасишь? – сказал он.

– Конечно раскрашу.

– А куда делся тот рисунок Джейка?

– Сожгла, – ответила я.

– Правда?

– Нет, вырвала и выбросила. Но в своем сердце – сожгла.

– Уже неплохо.

Я подсела к нему.

– Ты с такого расстояния меня рисовать будешь? – спросил он.

– Детали прорисовывать, – ответила я.

– Какие детали? Мой огромный нос?

– Идеальный у тебя нос. Я про, ну… волоски в твоих бровях.

– Да кто будет так внимательно рассматривать портреты?

– Никто. Мне просто очень нравятся твои брови.

– В таком случае на, держи.

И он прижался лбом к моей щеке. Я рассмеялась и оттолкнула его.

Вскоре мы расширили свою территорию. Когда я рассказала родителям, что мы вместе, папа стал приглашать Джеффри на ужин минимум раз в неделю, а мама хвалила его за опрятность и организаторские способности и засыпала вопросами о колледже и карьере каждый раз, когда он садился за наш стол. Мы по-прежнему приходили к нему домой, только когда не было Джейка, да и тогда уединялись в спальне Джеффри. Мы часами валялись на его кровати, поедали «Скитлс», смотрели страшно глупые фильмы ужасов, и я узнала, что хорошо вписываюсь в изгиб его руки.

Однажды в ноябре я раскладывала «Скитлс» в кучки по цветам на его груди, пока убийца на экране кромсал подростков, занимавшихся сексом.

– Бессмыслица какая-то, – сказал Джеффри. – Не такой уж он и скрытный. Они бы услышали, что он к ним приближается.

– Слишком заняты приближением к оргазму, – сказала я.

Джеффри закашлялся так сильно, что рассыпал «Скитлс».

– А повульгарнее комментариев не было? – сказал он.

– Вообще-то, да, были. Это же правда. Разве заметишь, как к тебе крадется убийца с топором, когда занимаешься страстным сексом в грязном, кишащем болезнями сарае? Раз уж возбудился настолько, чтобы прямо там приступить к делу, то не заметишь уже ничего.

Джеффри прижался к моему боку. Теперь он рассматривал кусок стены чуть выше маленького телевизора. Я села и наклонилась над ним, подбирая упавшие на плед «Скитлс». Его руки обхватили мои бедра.

– Не нависай надо мной так, – сказал он.

– Ой, прости, я загораживаю телевизор?

Он приподнялся, поймал мои губы, обхватил меня руками за талию и вместе со мной упал обратно. На «Скитлс» я плюнула. Мы обнимались на его кровати, пока нас не разлучил хлопок входной двери. По коридору загрохотали тяжелые шаги.

– Угадай, кто дома? – сказал Джеффри. Он повернул голову и застонал в подушку.

– Не волнуйся, – сказала я. – Вернемся к этому в понедельник.

Я никогда не уставала ходить в школу и искать новые способы пробраться в кладовку. Там можно было спрятаться от угроз типа Джейка или его дружков, патрулирующих коридоры. Картина для конкурса была не очень, но все же неплохой, и мне не было дела до того, что с ней станет. Может, если бы я не напрягалась, писать было бы легко, как и в прошлый раз. Джеффри заставлял меня рисовать каждый день, даже когда я дулась и ныла, даже когда казалось, что хуже – только ногти себе вырывать. Наградой за выполненную работу всегда был полдник в кладовке.

И вот однажды в декабре, когда другие студенты-художники еще работали над проектами, а я уже закончила сложный участок новой картины (на нем моя собственная рука держала кисть, рекурсией уходя в бесконечность), мы с Джеффри заперлись в кладовке и завалились на диван, как на работу. Мне острее обычного хотелось прикоснуться к нему, словно его губ и рук было недостаточно. К тому же на нем был новый бордовый вязаный жилет, в котором он выглядел чертовски сексуально, о чем я его и оповестила, пока стягивала жилет ему через голову.

– Сделай рубашку навыпуск, – сказала я.

– Зачем?

– Хочу знать, как ты выглядишь в рубашке навыпуск.

Он так и сделал.

– Симпатично, – заключила я.

Он улыбнулся и снова наклонился к моим губам, но я увернулась и поцеловала его в шею.

– С тобой все хорошо? – спросил он.

– Прекрасно, – ответила я.

И начала расстегивать пуговицы его рубашки. Он схватил меня за руки.

– Чем мы сейчас занимаемся?

– А чем ты хочешь заниматься?

– Есть пара вещей на уме, – сказал он.

– Круто, – сказала я, – давай ими и займемся.

– В школе?

Я остановилась. Поразмыслила. Сказала:

– Может, я не все продумала.

Он уставился на меня. Брови зависли между неуверенным и заинтригованным выражением.

– Я хочу, – сказал он, – но не здесь.

Я откинулась на спинку дивана.

– Хорошо, – сказала я.

– Хорошо?

Я взяла его лицо в руки и повернула к себе.

– Ты мой лучший друг, – сказала я. – Уже пять лет. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя, и ты совершенно прав, в школе этим заниматься противно и стремно.

– Я тоже тебя люблю, – сказал он. – Надеюсь, мы не в фильме ужасов.

Яма боли

Джеффри плавает в ярко-красной крови.

В фонтане, ударяясь о бортик, когда кровь переливается через край. Она пропитывает белую рубашку, штаны и вязаный жилет. Проникает в картонную кожу. Его левая рука отрезана по локоть, обрубок плавает поодаль. Он лежит в крови навзничь. Глаза и рот – размытые цветные пятна. В груди у него дыра, из нее распускаются красные лепестки крови. Она смотрит на меня, эта дыра. Затягивает меня внутрь, в бездну насилия, в темноту, с которой мой разум знаком, но мне еще не показал.

Я забираюсь в фонтан, опускаюсь на колени рядом с Джеффри и обнимаю его. Его голова неловко покоится на моем плече, но что еще сделать, я придумать не могу. Не могу ни о чем думать – только о том, как он улыбался. Не могу сделать ничего – только сжать его крепче, надеясь, что он просто оглушен или без сознания, что он снова очнется и все будет хорошо.

– Джеффри. – Я обнимаю его и касаюсь его лица. Того, что осталось от его лица. – Джеффри, очнись. Очнись.

Кровь поднимается выше моих коленей, выше бедер. Что-то шлепает сквозь туман и останавливается позади меня.

Пусть это будет Лазер. Пусть это будет Джейк со своей армией. Мне уже все равно. Не важно, расскажут ли мне воспоминания, как мы сюда попали, не важно, найду ли я выход, – Джеффри я с собой уже не заберу.

– Кот?

Я оборачиваюсь – это Сисси и остальные. Они смотрят на Джеффри, потом на меня, их лица бледны, а губы плотно сжаты. Даже Сисси, похоже, ничего не хочет говорить. Я уже привыкла к тому, что они боятся. Теперь мне все равно.

– Что? – огрызаюсь я.

– Приходили Джейк и админы, всё разломали. – Она указывает на вещи, тонущие в крови. – Он сказал, что нам слишком опасно иметь свободный доступ в коридоры. Сказал, что нас нужно ограничить. Потом объявился Хронос с этой кукольной штукой и напал на нас. Мы сбежали, и они тоже, почти все, кроме Шондры…

Я оглядываюсь. Тело Шондры дрейфует лицом вниз, наполовину погруженное в другой фонтан, волосы веером плавают вокруг головы. Ее тоже покромсали на куски.

– Но Джеффри здесь не было, – говорит Сисси. – Джеффри ушел искать тебя…

Значит, Джеффри добрался сюда уже после Лазера. Лазеру даже не пришлось за ним гнаться. Джеффри сам лег на блюдечко с голубой каемочкой и сказал: «Приятного аппетита, пожалуйста, убей меня». Он даже не знал. И не мог знать. Никто из нас никогда и ничего не знает.

Было бы безопаснее, если бы он остался со мной? Если бы я не сказала ему бежать?

– Куда делся Лазер? – спрашиваю я.

– Лазер?

– Эта хрень у Хроноса на голове, – говорю я. – Хронос мертв. Теперь Хронос – это Лазер.

– Я не знаю, куда он делся. Мы вернулись, когда услышали тебя.

Хочется, чтоб они меня бросили. Хочется утонуть в этом потопе.

Кровь обволакивает мою талию. В зале воняет смертью и гнилью.

– Надо уходить, пока Джейк не вернулся, – говорит Уэст.

Я крепко прижимаю к себе Джеффри. Я не оставлю его одного.

– Он прав, Кот, – говорит Сисси.

Я едва слышу ее.

– Идите без меня.

– Так мы делать не станем. – Она кладет руку мне на плечо, и ее щупальце заползает следом. Я их стряхиваю.

Затем раздается резкий щелчок, и кто-то вскрикивает. Я оборачиваюсь, раздается второй щелчок, и в воздухе раскрывается металлическая сеть, ловя Эль и еще двоих. Они падают в красное озеро, судорожно запрокидывают головы, стараясь не утонуть.

щелк

щелк

щелк

Из темного дверного проема вылетают новые сети. Накрывают нас одного за другим. Одна ловит Сисси, когда та пытается убежать, и на секунду погружает ее под воду. Сисси всплывает на поверхность полностью окрашенной в красный.

Застыв, я сижу и смотрю на дверь. Ко мне сети не летят.

– Хватайте их!

Из темноты выходит Джейк; глаза у него горят. В одной руке он держит биту, а на месте другой (той, что он отрубил) теперь рука, вырезанная из какого-то гладкого черного вещества, похожего на воск.

В Фонтанный зал вваливаются админы. У отряда, возглавляемого Рафом, к спинам пристегнуты базуки, стреляющие сетями. Они собирают всех в кучу и тащат к двери. Джейк направляется к другому фонтану, и кровь волнами отступает от него, точно отлив. Утекает из зала. Он подходит к Шондре, опускается на колени, переворачивает ее. Убирает окровавленные волосы с ее лица. Подхватывает ее на руки и встает. Возвращается к дверям и передает ее одному из админов. Затем направляется к нам. Ко мне.

– Гордишься собой? – спрашивает он.

– Собой? – выплевываю я. – Это твоя вина. Пусти ты нас к себе, не доведи ты нас до истощения, ничего бы этого не случилось.

– Я вас довел до истощения? – Он смеется. – Только по-настоящему слабые люди винят других в своей слабости.

– О своем брате ты того же мнения?

Джейк смотрит на меня с холодной яростью в глазах.

– Шондра мертва, потому что ты разбудила этого монстра. Остальные постоянно в опасности. Исключений больше не будет ни для кого. Мне насрать. – Затем он поворачивается и кричит: – Тащите их в спортзал. Пора… Брось его, – говорит он, снова поворачиваясь ко мне.

– Он твой брат, – говорю я.

– Брось его.

– Нет.

Бита Джейка появляется из ниоткуда и изо всех сил бьет меня по виску. Цвета расплываются. Потом я под толщей крови, голова кружится, и, даже если бы я знала, где верх, а где низ, я не смогла бы всплыть. Что-то хватает меня за воротник и выволакивает на поверхность, а затем швыряет через всю комнату на мокрый кафель, где я лежу, глядя в потолок, смутно осознавая, что Джеффри больше нет в моих объятиях.

щелк

Меня охватывает сеть. Кто-то перекинул ее через плечо. Джейк.

Сквозь дыры в сети я вижу, как Фонтанный зал исчезает.

Я вижу его.

Картонная голова и рваная голубая жилетка.

Картонная голова.

Картон.

А затем ничего.

31

Память поглощает меня – и пусть.

Какая разница?

Перед зимними каникулами в школе творилось столько всего, что мы с Джеффри так и не нашли времени вернуться в кладовую. Он разрывался между ораторским кружком и студсоветом и был вечно занят, а мне еще нужно было закончить картину. Миссис Андерсон сказала, что поставит мне хорошую оценку, хотя я и опаздывала. По-моему, она меня уже побаивалась.

Две недели дома были благословением. Свободное время, проведенное с мамой и папой, темнота моей комнаты, покой питомника и безмятежное спокойствие моего разума. Я переписывалась с Джеффри и зависала в соцсетях, следя за жизнью одноклассников там, где они меня не видели. Лейн Кастильо хвасталась, что сделала себе дома пирсинг пупка, но теперь он сильно воспалился. Эль Миллер потеряла сознание на вечеринке, а мальчишки не упустили шанса подпортить ее образ хорошей девочки, накалякав ей на лице члены и запостив фотографии в сеть. Райан Ланкастер выложил видео, на котором зачитывал свой манифест, а в комментариях кучка шутников спрашивали, когда он принесет в школу пистолет. Джейк поехал кататься на лыжах с огромной компанией друзей. Я быстро пролистывала все фотографии, где он хотя бы грозил появиться.

Весь первый день после каникул я твердила про себя: мне осталось пережить еще пять месяцев. Пять месяцев – и Джейка с его дружками здесь не будет. Я пока не буду свободна от всего этого говна, но буду свободна от самого опасного говна. Со мной был Джеффри, который крепко обнимал меня, перед тем как мы расходились на следующий урок, и позволял мне защищать в нем то нежное, на которое постоянно покушался Джейк. Со мной были родители, которые не пытались решить мои проблемы, а просто слушали о них. В школе каждый день происходили обычные вещи, которые меня не касались: например, Кен Капур и его головорезы издевались над младшими в коридорах, или Сисси и Джули в кабинете миссис Ремли, штаб-квартире школьного совета, работали над следующей избирательной кампанией Джули, или Марк в одиночестве сидел в кафетерии над своей пиццей и хлебными палочками.

Тем вечером я получила сообщение от Джеффри: «НЕ ВЫХОДИ В ИНТЕРНЕТ».

Я бросила остатки грязной посуды в раковине и побежала к ноуту – сердце уже бешено колотилось. Джеффри никогда не писал капсом. Если ему надо было меня о чем-то предупредить, он звонил. Мне даже в голову не приходило такого ужаса, чтобы он не смог сказать мне прямо.

Я полезла в интернет. Вроде все нормально. Люди жаловались на школу. Восторгались бургером, который съели на ужин. Выкладывали фото своих кошек.

Потом мне стало попадаться видео под названием «Я знаю, что вы делали в прошлом декабре», которое снова и снова репостили люди из нашей школы. Обложка была темной, на ней два смутных человеческих силуэта сидели друг против друга; кажется, на кровати. Вертикальное видео, снятое на телефон.

Мой карман зажужжал. Еще сообщения от Джеффри. Я проигнорировала его и нажала кнопку «Воспроизвести».

Снимали сквозь дверное оконце. Два силуэта, девочка и мальчик, сидели на диване, один на другом, одетые – вероятно, ненадолго.

Моя кровь обратилась в лед. Я с размаху ударила по мыши. Видео остановилось. Картинка была темная, но света хватало, чтобы разобрать, кто мы такие. Кто угодно в школе смог бы угадать, кто мы. И где мы.

Сердцебиение отдавалось в животе и в голове.

Я не закрыла шторку в тот день. И Джеффри забыл.

Кто-то проследил за нами до двери.

Я включила видео. О чем мы говорим, слышно не было, но как только мы снова принялись целоваться, немедленно последовал звук. Стоны, вздохи, склизкое и влажное чавканье, от которого у меня волосы встали дыбом. На видео с нами кто-то наложил саундтрек из порно. Безвкусица, издевка. Мы на этом диване выглядели нелепо, почти жалко, словно так до сих пор и не поняли, куда себя девать.

Я полезла за телефоном. Уронила его на пол. Подняла, увидела три новых сообщения от Джеффри.

«Кот».

«Ты тут?»

«Ты нормально?»

Я долистала до просмотров, лайков, комментариев. Чуть ли не вся школа.

В комментариях нас называли по именам. Если и были сомнения, они совершенно развеялись.

И смех. Столько смеха. Шутки. Мемы.

Я закрыла браузер и выключила компьютер. Сколько человек посмотрело? Несколько сотен? Больше?

Народ увидел.

Увидел это. С этими звуками.

Это хуже, чем если бы они увидели, как мы по правде занимаемся сексом. Теперь смешно даже думать, что это возможно. У нас странные тела, мы сами странные, и то, что мы этого не понимаем, – самая смешная шутка всех времен и народов.

Лезвия

Джейк и его армия тащат нас в спортзал, и кругом все кричат.

Не хочу больше ничего вспоминать. Не хочу знать, почему мы здесь: я знаю, что это будет ужасно, а новых ужасов я сейчас не вынесу.

Я барахтаюсь в своей сети, пытаюсь вырвать ее из хватки Джейка, но сетка металлическая, острая и ранит пальцы.

– Нельзя так, Джейк! – кричу я, как будто он не в полуметре от меня, как будто он не волочит меня, кровавое пятно, по полу. – Мы же люди – нельзя просто от нас избавиться!

– Посмотрим, что на это скажет Школа, – отвечает он.

Коридоры так сузились, что нашей процессии приходится идти гуськом. Все вокруг яркое. Остальных я вижу мельком, когда удается повернуться и посмотреть вперед. Я не знаю, куда мы идем.

– Это все твоя вина, – шиплю я на Джейка. – Ты это с нами сделал. И если ты сейчас нас убьешь, тебе придется с этим жить. Даже если выберешься. Тебе нужен такой груз? Хочешь, чтобы этот ужас всю жизнь был на тебе?

– Если смогу вытащить отсюда остальных, – говорит он, – оно того стоит.

Вдалеке что-то трещит, затем кто-то приглушенно кряхтит. Через секунду мы входим в спортзал, и Джейк бросает меня к остальным у подножия трибун. Я выпрямляюсь, радуясь, что сетка не режет мне лицо. Остальным не так повезло. Лица и руки рассечены. Сетка липнет к рукам и ногам.

В спортзале светло, как в коридорах. Трибуны столпились по краю баскетбольной площадки, а в центре воздвигнута деревянная виселица с тремя толстыми петлями. Лейн Кастильо стоит на помосте с копьем в руках. Раф занимает позицию рядом с сетями. Вокруг виселицы собрались админы. Всех сосчитать не могу. Но точно знаю, что сейчас здесь все пока еще живые обитатели Школы, кроме Лазера. Знаю, что это малая часть всех, кто раньше ходил в школу. Они шаркают на месте, перешептываются, наблюдая за нами, за Джейком, который вскакивает на платформу к Лейн.

– Слушайте! – кричит он. В зале воцаряется тишина. – Мы торчим здесь слишком долго. Слишком долго боимся, слишком долго нам дурили голову. Нужно отсюда выбираться, чтобы больше никто из нас не стал их жертвой. – Он показывает на нас, запутавшихся в сетях, неподвижных и безнадежных. – Времени и вариантов у нас мало. Но один план у нас остался.

– Вы совершаете ошибку! – кричит Пит Томпсон.

– Жертвоприношение не сработает! – кричит Эль Миллер.

Джейк будто и не слышит:

– Если у кого-то есть возражения, сообщите об этом сейчас.

Никто из админов не произносит ни слова. Остальные кричат, но наше мнение не в счет.

– Хорошо, – говорит Джейк. – Раф, приведи первых трех.

Раф встает перед нами с арбалетом наперевес. Он указывает на три сети, и несколько админов спешат их оттащить. Они уволакивают Сисси. Она тянет руки, цепляется за мою сеть, но Раф наступает ей на запястье. Она разжимает пальцы.

Сисси, Пита и мальчика, которого я помню с уроков химии, поднимают на платформу и выпутывают из сетей, а когда Пит пытается бежать, Лейн целится копьем ему в горло. Раф и Лейн связывают им руки за спиной и накидывают петли на шею. Сисси в открытую рыдает: лицо раскраснелось, кудри падают на глаза.

Я впиваюсь в сеть кровоточащими пальцами, ища хоть какой-то выход.

– Мы делаем это не только в надежде, что Жертвоприношение позволит нам вернуться к жизни, – рычит Джейк, – но и чтобы отомстить за смерть одной из нас. Шондра Хьюстон пришла к ним с белым флагом, с миром, и они ее избили.

– Чушь собачья! – рявкает Сисси. – Она пришла вместе с вами, с оружием… Вам было наплевать, что Лазер убивает, пока он не убил одну из вас…

Джейк оттягивает рычаг сбоку виселицы. Пол проваливается, и голос Сисси обрывается, резко задохнувшись.

Я кричу от безысходности и ярости, закрывая ладонями лицо. Я слышу, как их тела бьются на веревках. Кровь стучит в голове, весь зал кружится.

– Хватит, – говорит Джейк.

Что-то тяжелое рушится на пол. Бабах. Я поднимаю взгляд, и вижу, как они перерезают веревку Сисси и мелькает ее падающее тело. Теперь это нормально – смотреть, как умирают мои одноклассники, как они уже мертвы. Я вся в шрамах.

Должен же быть способ выбраться из этой сети.

Я просовываю оставшиеся пальцы сквозь сеть и тяну в разные стороны. Звенья пружинят. Пальцам больно так, что хочется кричать, но я тяну сильнее.

– Еще троих! – кричит Джейк.

Возвращается Раф. На сей раз он выбирает большую сеть, в которой сидят трое из нас, – на помост админы втаскивают ее втроем. Петли надевают на шеи Эль Миллер и двух девочек, которые по вечерам катались на скейтбордах вокруг средней школы.

Джейк дергает за рычаг. Я дергаю за сеть.

Рвется звено. Ломается шея.

Я тяну. Еще одно звено. Я просовываю ногу в расширившееся отверстие. Руками толкаю вверх, а ногой вниз.

Бабах

Теперь сеть рвется с легкостью. Металл из стекла. Металл из бумаги. Металл из ткани.

Бабах

Я – ярость. Я – насилие.

Бабах

Я сбрасываю сеть и поворачиваюсь к виселице.

Потрясенная Лейн падает с помоста – в груди торчит ее копье. Собравшиеся у подножия виселицы задирают голову и кричат.

Ноги Джейка парят в футе над помостом. Его держит за горло Лазер. Он появился из ниоткуда, никто и тревогу поднять не успел. Не церемонясь, он швыряет Джейка через весь зал. Джейк с ТРЕСКОМ ударяется о стену и оседает на пол.

Лазер широко раскидывает руки перед толпой. На спине у него пристегнут огромный нож. Окровавленное, безглазое лицо Хроноса растягивается в маниакальной ухмылке.

– Привет, друзья, – говорит он. – Давайте же закончим, что начали.

32

Видео распространялось.

Количество просмотров росло, и росло, и росло.

Ночь тянулась вечно.

2:34 сменились на 2:35.

Родители спали.

Я была рада, что они спят. Им нельзя об этом знать.

Я оставила ноутбук на столе и сидела на кровати, сжимая телефон в руках; меня бил озноб, мутило. Должен же быть кто-то, кому можно позвонить, попросить помощи. В голове было пусто. К родителям я обратиться не могла: они бы с ума сошли, если бы узнали, что я в таком замешана.

Наступило шесть утра. Зазвенел будильник. Комнату заполнила веселая попсовая песенка.

Сегодня в школу идти нельзя.

И не идти нельзя. Родители подумают, что-то случилось.

Я встала, собираясь обуться. Желудок перекувырнулся. Я побежала в ванную, и меня вырвало. В дверях появился папа. Должно быть, я выглядела ужасно, потому что он затолкал меня в кровать и велел оставаться там. Через несколько минут пришла мама с градусником и спросила, не съела ли я что-то просроченное. Я поддакнула. Она померила мне температуру и сказала, что позвонит в школу.

Когда-то днем я провалилась в полудрему. Мимо проплывали лица одноклассников – шептали пошлости, считали зрителей. Смеялись.

После обеда мама зашла ко мне и сказала:

– Джеффри принес тебе домашку. Кажется, он очень волнуется. Что ж ты ему не сказала, что отравилась?

Я натянула на себя одеяло, будто щит, еще до того, как она впустила Джеффри в комнату. Он был весь бледный. Не столько встревоженный, сколько совершенно сломленный – всю сталь из него вырвали.

– Почему сегодня в школу не пришла? – спросил он.

Я перегнулась через край постели, чтобы стошниться в мусорку. Его рука придержала мои волосы. Ничего не вышло, кроме желчи и воды, и я заплакала, потому что от его прикосновения у меня кожа пошла мурашками.

Я села, вытерла рот и зарылась лицом в одеяло. Я рыдала, он сидел и молчал.

Когда я совладала с собой, он сказал:

– Да все… все не так плохо, как я думал. Большинство понимает, что мы только целовались, а звук был для шутки. Явно же просто прикол.

– Я знаю, что просто прикол, – сказала я. – Но люди же смеялись? Они решили, что это смешно, потому что это мы. Что бы ни произошло, кем бы мы ни стали, мы для них посмешище. И всегда им будем.

Он помолчал. Понимает ли он, о чем я? Что дело не в том, чем мы занимались, а в том, что этим занимались мы?

– Я знаю, кто нас заснял, – сказал он. – Шондра.

– Шондра?

– Сегодня она… прошла мимо меня в столовой, помахала мне телефоном и подмигнула. Может, просто намекала, что посмотрела, но мне показалось, что нет.

Это было возможно. Шондра часто бывала в крыле изящных искусств. Она могла нас увидеть и проследить. Я не думала, что она нас ненавидит, но покажи она это видео Рафу, или Лейн, или, боже упаси, Джейку, кто знает, что бы они сделали.

– Можно как-то установить, что это ее рук дело? – спросила я. – Кто-нибудь смог бы ее вычислить?

– Может, по IP-адресу?

Я не ответила. Какая теперь разница, накажут кого-то или нет? Ничего уже не вернешь.

– Что, если оно будет висеть вечно?

– Вечно висеть не будет.

– Это же интернет. Там все навечно.

Он устремил на меня запавшие глаза.

– Кот, – сказал он, – мы ничего плохого не сделали.

– Ты не думаешь, что это Джейк? – спросила я.

Он растерялся. Тужился найти слова, которых не было. Потянулся к моей руке. Я ее убрала и спрятала под одеяло.

Я надеялась, что мы смущаемся друг друга, потому что расстались. Просто недоразумение. Ошибка, как в десятом классе. Но дело было, конечно, в этом.

Все у нас пошло наперекосяк из-за этого.

Я к вам с ножами

Лазер приставляет руки Хроноса рупором ко рту, словно тот вот-вот закричит, но вместо этого из него вырывается луч сине-белого пламени. Стены зала занимаются огнем, он перекидывается на дверные рамы. Мы в ловушке.

Мы перекатываемся. Мы пытаемся разбежаться врассыпную.

Трибуны в огне.

Лазер спрыгивает с помоста, поворачивается и выпускает еще один луч, такой жаркий, что виселица исчезает в столбе пламени и пепла. Пол спортзала становится прозрачным, как стекло. Лазер вытаскивает из-за спины огромный кухонный нож и вертит его в руках, озираясь.

Я прыгаю на ближайшую сетку и начинаю ее рвать. Я не позволю перебить нас, как скот. Мы выше этого. Мы заслуживаем большего. Внутри меня полыхает гнев.

– Помогите, помогите! – кричит кто-то внутри. Уэст.

Я понимаю, что он кричит не мне, а кому-то еще – пробегающим мимо ребятам. Кричит не мне, а про меня.

– Я ж и помогаю! – рявкаю я на него.

Я взглядом ищу Лазера, но он куда-то пропал. Нет, не пропал: он слишком быстрый – мне за ним не уследить. Затем ни с того ни с сего падает девушка. Ее живот вскрыт, как вареный помидор, кожа отслаивается, розовые внутренности лопаются.

Мальчик у дверей вопит: ему прямо на ходу отрезают ноги, и он опрокидывается навзничь, ударяясь всем телом о стеклянный пол. Он хватает одну из ступней, неподвижно лежащую возле его головы, и кричит.

Другого мальчика подбрасывает вверх, и он всем телом бьется о стропила, рассыпая искры. Он висит там, пришпиленный, – ноги и руки дергаются, словно у паука, которого накололи на канцелярскую кнопку.

Они падают и падают. Одни перед смертью кричат. Другие так напуганы, что не издают ни звука. В конце концов Лазер настигает всех. Затем рвутся сети, и школьники из Фонтанного зала выбираются на свободу, но их рубят так же, как админов. Невидимая сила вырывает сеть с Уэстом из моих рук и швыряет ее раз за разом о трибуны, пока и сама сеть, и ее содержимое не превращаются в месиво из кусков покореженного металла и мяса.

Я никак не могу это остановить. Да и зачем? У меня отобрали Джеффри. У меня отобрали всё. Даже их кровь меня теперь не волнует.

Джейк был не прав. Лазер не делает различий между преображенными и неизменными. Ему все равно, кого убивать.

Что-то хватает меня за воротник и прижимает к полу. Это не Лазер, а Раф. Он стоит надо мной, его арбалет целится мне в лицо.

– Скажи, как его остановить! – орет он.

– Я не знаю! – кричу я.

– Говори! – орет он, наступая ногой мне на горло.

– Да не знаю я!

Я хватаю Рафа за ногу и дергаю в сторону. Он спотыкается, но не падает. Стреляет из арбалета. Болт задевает мой нос, отрывая кусок маски. Я переворачиваюсь и готовлюсь к броску, хочу вырвать арбалет, но Лазер успевает первым.

Нож легко, как в масло, входит в грудь Рафа, пригвождая его к полу. Его глаза расширены, он с изумлением смотрит на меня снизу вверх. И замирает.

Лазер вытаскивает нож и подносит к ближайшему костру, чтобы кровь, шипя, испарилась с лезвия.

– Это было очень весело, Кот, – говорит он. – Жаль только, что долго не продлится.

Мне не нужно озираться – я и так знаю, что все остальные мертвы. Стало тихо, слышен только треск пламени. Я поднимаю арбалет Рафа и как можно быстрее и тише заряжаю еще один болт.

– Когда вас больше не останется, Школа укажет мне путь отсюда, в этом я уверен, – говорит Лазер. – Вот что она шептала мне во тьме. Я знаю, что и к тебе она обращалась, – разве она не говорила то же самое? Разве не объяснила, что все это значит?

Он снова поворачивается ко мне. Я стреляю из арбалета.

Хронос спотыкается.

Я прыгаю вперед и вырываю нож из его хватки.

Я – Кот, я – кошка.

Я вонзаю нож Хроносу в брюхо.

Из его рта хлещет темная кровь.

Я вытаскиваю нож и снова втыкаю. И снова. И снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова и наконец Лазер уже не может держать Хроноса вертикально или двигать его ногами. Его хватка ослабевает, и беспомощное кукольное тело сползает на пол. Голова Хроноса откидывается набок.

Хронос делает глубокий, дрожащий вдох и говорит:

– Спасибо, Женщина-Кошка.

Не успеваю я и на секунду задуматься, оглядеться, сориентироваться, как маленькая рука хватает меня за ногу. Потом другая. Лазер взбирается на меня, и я пытаюсь схватить его, сбросить, но он скользкий, как угорь, и проворный, как паук. Я прикрываю шею руками до того, как вокруг нее обвиваются Лазеровы ноги. Я чувствую, как его тело прижимается к моей голове, его слишком большой смокинг давит на мои волосы, его кукольные руки шарят по моим маско-ушам, по моему лбу.

– НЕТ! – кричу я – я полна ярости, полна ненависти.

Его руки нащупывают мои глазницы. Его пальцы проникают внутрь.

У меня нет глаз. Он не может управлять мною, потому что я не чувствую боли и не испытываю страха. Самое страшное со мной уже случилось.

Я самая быстрая среди преображенных.

Я самая сильная.

Я сжимаю его ноги. Дерево расщепляется под пальцами. Я вырываю его ноги из гнезд – правую, потом левую. Я бросаю их в огонь. Затем вырываю его руки из своей маски. Ничего сложного, если сначала раздробить ему запястья. Выдираю ему руки с плотным, округлым звуком ПЛОНК и тоже швыряю в огонь. То, что осталось, падает на пол само.

Я не знаю, боится он или злится. Он кукла, его сделала куклой та сила, которая сотворила это со всеми нами. И эта сила решила отнять у него все. Эмоции. Голос. Сочувствие. А теперь он не может пошевелиться – это у него отняла я.

Я стою над ним. Он убил Джеффри. Моего лучшего друга. Моего Джеффри.

Все мы отнимаем у всех. Отнимаем, отнимаем, отнимаем.

– Я не понимаю, зачем ты это сделал, – говорю я, – но и пожалеть я тебя не могу.

Он смотрит на меня не мигая. Я обрушиваю каблук на его голову, как поршень.

Хлоп! Его голова взрывается. Этот звук я уже слышала раньше, в воспоминаниях, которые еще не вернулись. Этот взрыв. Его лоб, крутясь, отлетает в одну сторону, челюсть – в другую. Зубы рассыпаются, как конфетки «Тик-так». Глаза закатываются, маленькие красные лазеры гаснут. В нем, как и во всех нас, течет кровь, и моя нога вся испачкана ею.

Я падаю на колени и замечаю свое отражение в полу.

Я вижу свое лицо. Свой рот. Рычащий. С клыками. Маленькие ножи, сверкающая сталь.

Кто сделал это со мной?

Ответ приходит, как удар бейсбольной битой по затылку.

33

Я под водой.

Я тону.

Когда я вернулась в школу, директор Митчелл и замдиректора Каур ждали меня в кабинете администрации. По их словам, видео было очень близко к порнографии с несовершеннолетними.

Они хотели знать, выложила ли это видео я. Меня охватила такая паника, что я не могла дышать, не могла думать. Наконец я сказала:

– Нет, не выкладывала, я бы никогда такого не сделала.

Тогда они спросили, знаю ли я, кто мог это сделать.

Я сказала: Джейк, Раф, Шондра и их друзья. Ну а почему нет?

Они сказали, что уже поговорили с Джейком, Рафом, Шондрой и их друзьями и все они ничего не знают, кроме того, что делились этим видео в сети. Их билеты на выпускной аннулированы за участие в травле. Ни отстранения от уроков, ни наказания. Просто никакого выпускного.

Разумеется, отсутствие выпускного останется с ними до конца жизни. Разумеется, отсутствие выпускного определит их будущее и станет преследовать их до конца дней.

Затем директор Митчелл спросил, понимаю ли я, что меня могут отстранить от занятий за непристойное поведение в публичном месте, за секс в школе.

Я сказала, что секса в школе у меня не было.

Они спросили, есть ли у меня склонность к рискованному поведению.

Я сказала, что совсем наоборот.

Затем явился школьный психолог. Мне пришлось отвечать на кучу вопросов о моей жизни дома и в школе, а также о моих отношениях с Джеффри. Директор Митчелл сказал, что сегодня утром о происшествии сообщили моим родителям. Мир расплылся в ужасе красок и звуков.

В обед меня отпустили. Я побрела в столовую и села за стол, не взяв еды. Уставилась на столешницу. В конце концов рядом сел Джеффри. У него на подносе было только яблочное пюре.

Раф Джонсон прошел мимо и свистнул:

– Кис-кис-кис, киса и Джефферсон. Когда следующая серия? Хочу еще жарких историй из подсобки!

Несколько ребят засмеялись. Мое тело металось между жаром и холодом. Я цеплялась за край стола, пока Раф не ушел, затем встала и побежала из кафетерия по главному коридору к выходу. Я согнулась в кустах у входа, но блевать было нечем. Меня окутал морозный январь. Снег оседал на волосах. Кончики пальцев уже покраснели. Я прикинула, не пойти ли домой по снегу, а если я упаду замертво в канаву на обочине, то это будет, наверное, и к лучшему.

Позади меня захрустели шаги по снегу. Я подняла голову, ожидая увидеть Джеффри.

Это был Райан Ланкастер. Вечно перебинтованные руки он сунул в карманы порванной парки. Под паркой был смокинг, как будто он собрался в какое-то модное место. Каштановые волосы были аккуратно зачесаны набок.

– Чего уставился? – рявкнула я, прекрасно сознавая, что по моему лицу стекают сопли и слезы. – Тоже видео посмотрел? И как тебе? Понравилось?

Он ничего не сказал.

– Чего тебе надо, Райан? У меня никогда не будет нормальной жизни, потому что у меня в голове теперь это. Навсегда. Это говно никогда не закончится. Не будет такого, что в один прекрасный день я проснусь и все эти воспоминания исчезнут. Даже сменить имя и переехать в другую страну не поможет, потому что это всегда будет со мной. Я в жопе, навсегда. Пошло оно все. Пошел ты.

Я встала и отпихнула его с дороги. Я чувствовала, как его глаза следят за мной до самых дверей.

В тот день я просидела все оставшиеся уроки молча. Все было кончено. Было кончено все. Ни в чем больше не было смысла. Не было смысла в школе, не было смысла отправлять мою картину на конкурс. Не было смысла пытаться никого понять.

Мир не создан осмысленным, и искать в нем смысл я больше не хотела.

После уроков я отправилась в кабинет рисования, чтобы забрать картину, над которой работала. Когда я доставала из шкафчика кисти, одна зацепилась за угол простыни, которая все еще прикрывала мою испорченную прошлогоднюю картину. В воздух поднялась полугодовая пыль.

Я сорвала простыню.

Картина не изменилась. И никогда не изменится. Я могла бы показать маме и объяснить, что произошло, и они с папой отнеслись бы с пониманием, но все равно бы не поняли. И уж точно не поняли бы видео. Стали бы смотреть на меня по-другому. Навсегда.

Я уперлась лбом в край шкафчика, пока не отдышалась. Взяла свою нынешнюю картину и направилась к выходу.

Я уйду.

Я пойду домой.

Я попытаюсь объяснить родителям. Хотя бы попытаюсь.

Я… Я уже не знала, что мне делать.

Хлоп-хлоп

Странный звук. Далеко, но внутри.

Хлоп-хлоп

В коридоре было пустынно. Может, это из другого крыла. Я направилась к своему шкафчику, чтобы взять пальто.

Хлоп-хлоп

Ломающиеся предметы так не звучат. Так звучат маленькие взрывы.

Я услышала крики. Дверь кабинета миссис Ремли распахнулась. Оттуда кто-то вывалился. Джеффри. Волосы растрепаны, лицо раскраснелось. Он изо всех сил старался не упасть, а увидев меня, закричал:

– Беги!

Посреди его голубого вязаного жилета распустился большой красный цветок, а в центре – круглая темная дыра, гипнотическая, бездонная. Дежавю подсказало мне, что эту дыру я уже видела и увижу снова, я прожила всю жизнь, глядя в нее, наблюдая, как она появляется опять и опять, распуская красные и синие лепестки. Джеффри упал на колени. Затем ничком.

Позади него стоял Райан Ланкастер – он держал в своих пальцах-филе пистолет. Нет, это была штурмовая винтовка. Нет, это был пистолет. Нет, это была базука. Нет, это была игрушка.

Райан перешагнул через тело Джеффри. Парку он снял. Смокинг был ему велик, как карнавальный костюм, и заляпан кровью. Я застыла, прикрываясь холстом, словно он мог меня защитить. В этот миг я поняла, что происходит, но все казалось нереальным. Из-за смокинга получалась какая-то глупость. Клише. Как свидание на спор, или допрос в дурацкой полицейской драме, или убийца в слэшере, нападающий на тех, кто занимается сексом.

Они спрашивали, когда он принесет в школу пистолет. Сегодня. Он принес его сегодня.

Райан остановился в двух шагах от меня, такой же невозмутимый, как был на улице, когда мы стояли в снегу.

Он направил пистолет мне в лицо. Винтовка, пистолет, базука, игрушка. Дыра была бездонной.

– Я сожалею обо всем, что они сделали, Кот, – сказал он.

– Кто что сделал? – спросила я, задыхаясь, хотя уже знала ответ.

Все. Весь мир.

А потом он выстрелил в меня.

Тысяча крохотных порезов

Меня застрелили январским днем в коридоре старшей школы. Стрелял Райан Ланкастер, мальчик, которого я знала с первого класса. Я почти уверена, что он убил и моего лучшего друга Джеффри. Я не знаю, скольких еще он убил. Я не знаю, почему он это сделал. Я не знаю, почему он извинился передо мной в конце.

Бита Джейка попадает мне в голову и сбивает меня с ног. Я перекатываюсь и встаю на ноги почти мгновенно.

– Это все ты! – кричит Джейк, бросаясь на меня.

Я уклоняюсь.

– Из-за тебя все погибли! Надо же было тебе разбудить эту тварь! А теперь мы все в жопе!

Мы и до этого были в жопе. Просто не замечали.

Густой слой блестящей крови покрывает половину лица Джейка. Глаза у него горят. Стены стремительно отступают, унося с собой огонь, трибуны и все остальное.

– Все мертвы! Шондра, Раф…

– Джеффри? – рявкаю я. – Брата своего не забыл? Не забыл, что ты с ним сделал?

Джейк снова замахивается битой, и я хватаю ее, вырываю у него из рук. Это нелегко – он силен, – но оказывается, что я сильнее. Я отшвыриваю ее подальше.

Я – гнев. Я – насилие. Теперь мы остались вдвоем – больше никакого оружия, больше ничто не отвлекает.

– Я помню, что произошло, – говорю я. – До всего этого. Я помню школу, я помню свою картину, я помню видео. Я помню, как мне прострелили лицо. Ты помнишь, Джейк? Ты помнишь, каково это, когда у тебя отняли все?

Он пятится, закрываясь руками. Я жажду его страха, но этот страх меня не удовлетворяет. Его недостаточно, чтобы заполнить ужасную пустоту внутри меня.

Стены и потолок уже исчезли, огонь – лишь маленькая полоска вдалеке. Свет исходит только от зеркального пола под нами.

– У тебя когда-нибудь что-нибудь отнимали? – спрашиваю я, надвигаясь, шагая с ним в ногу. – Или вы отнимали у других для удовольствия? Просто ради прикола?

Он наносит удар, я перехватываю его кулак и раздавливаю. Джейк кричит. Прижимает культю к груди и, спотыкаясь, отступает.

– Пожалуйста, – говорит он, – пожалуйста, Кот…

– Умоляешь? Думаешь, проявлю милосердие? Когда это мы были милосердны друг к другу? Хоть кто-нибудь из нас?

Он спотыкается о собственные ботинки и падает. Я набрасываюсь на него в тот же миг, мои пальцы на его горле. Мои когти кромсают и режут. Он пытается оттолкнуть меня, но не может. Мне кажется, что я ждала этого момента целую сотню лет. Наконец-то он в моих руках.

Теперь я понимаю, откуда берется такая ненависть. Она рождается из тысячи маленьких порезов, наносимых снова и снова. Иногда люди не осознают, что причиняют боль. Но иногда осознают и, всаживая нож, смеются и говорят, что это просто шутка.

А потом в один прекрасный день вы оба умираете, и зачем все это было?

Я не сразу перегрызаю Джейку глотку. Я впиваюсь когтями, я сжимаю его шею ладонями и наблюдаю за его лицом – вижу, как он понимает, что ничего не может сделать. Он знает, что умрет. Он видит конец.

– Не Лазера тебе надо было бояться, Джейк, – шепчу я ему.

Свет в красивых зеленых глазах уже меркнет.

И тут что-то в его лице напоминает мне о Джеффри. Джеффри, которого я когда-то знала. Мягкая сталь и брови-медогусеницы. Мальчик, который рассказывал мне истории о том, как он был маленьким и играл в мяч на заднем дворе с отцом, братом и двумя большими собаками. До того, как отец ушел, а мама стала уделять слишком мало внимания им и слишком много – друзьям, которых звала на вечеринки. Джеффри до того, как его сломали. Или нет. Не исключено, что мы сломлены при рождении. Все мы.

Я отпускаю Джейка и отползаю – пальцы трясутся, руки трясутся, все трясется, потому что я хотела его убить. Я хотела его убить не потому, что так было надо, а потому, что хотела, – и чуть не убила. Джейк извивается на полу, с трудом приподнимается.

– Он мертв, – ахаю я, ловя ртом воздух. – Они все мертвы. Мы все мертвы.

Джейк обхватывает руками горло и смотрит на меня.

Я опускаю взгляд на свои руки. Когти-ножи и кровь. Я – насилие.

– Зачем все это было? Зачем нас тут заперли? Неужели это ад? Нас наказывают?

– Я думаю, что дело не в нас, – говорит он наконец. – Я думаю, дело в тебе.

34

Мне больно, мне больно, мне больно

Я просто не хочу больше боли

Цветочная долина

Я поднимаю глаза. Маленькая девочка с прямыми черными волосами и пустым лицом смотрит на меня, хотя глаз у нее и нет. Она говорит, хотя рта у нее и нет.

– Вас не наказывают, – говорит она. Подтягивает колени к груди и обнимает, как будто мы ведем дружескую беседу где-нибудь на зеленой лужайке. На ней красивое голубое платье и черные кожаные туфельки. – Вас учат.

– Чему учат? – спрашиваю я. – Что мы ужасно поступаем друг с другом? Что мы все умрем и останемся одни?

Я обвожу рукой то, что осталось от Школы вокруг нас. Все черное, не считая круга зеркального пола, на котором мы сидим. Слово «одни» эхом отдается в темноте.

Я не могу дышать.

– Почему я вспомнила именно сейчас? Почему только спустя все это время?

– Только спустя все это время? – спрашивает девочка. – Или только сейчас?

Я не понимаю ее, а потом постепенно понимаю.

Я появилась, когда появились мои воспоминания. Я здесь, чтобы помнить.

Девочка говорит:

– Сними маску, Кот.

– Я не могу, – плачу я, – не снимается.

– Снимается, – говорит она.

Я хочу снять маску. Но мои руки изуродованы и когтисты, и я не могу пошевелиться. Ни скорости, ни силы. Я израсходовала их на ненависть и насилие – сейчас надо сделать одну простую вещь, а у меня ничего за душой не осталось.

– Помоги мне, – говорю я.

После паузы девочка встает и подходит. Она берет меня за руки и поднимает. Она маленькая – лет пять или шесть.

– Вот так, – говорит она. – Остальное ты сможешь сама.

Когда мои руки нащупывают лицо, я не спешу – скребу когтями по клыкам во рту, по пустым дырам, где раньше были глаза. Мне нужны глаза, мне нужны зубы, язык и губы. Я хочу дышать и говорить.

Я хватаюсь за края маски. Кажется, что она прилегает плотно, потому что это не просто маска. Это моя собственная затвердевшая плоть.

Я тяну.

Она давит, а потом отрывается разом, как струп. Под маску врывается прохладный воздух. Забрызганная кровью маска падает на пол, и я успеваю увидеть в нем свое лицо – то лицо, которое помню, – а потом она разбивается вдребезги у нас под ногами.

Как от камня, брошенного в пруд, в черноту расходится круговая рябь. Над ней прорастают цветы. Голубые хризантемы. Все дальше и дальше. Лепестки сияют в темноте, как будто их подсвечивают снизу.

35

Последняя яркая вспышка.

Все просто.

Все хорошо.

– А как бы ты меня назвала? – спросила я маму однажды вечером.

Она обрезала свой любимый можжевельник в комнате за магазином. Дерево стояло на рабочем столе и даже с перекрученным стволом возвышалось над маминой головой.

Она снова жаловалась на мое имя. Кэтрин. Папина семья хотела, чтобы меня назвали так, потому что это семейное имя. Традиция.

Мама на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Не знаю.

– Не знаешь? Как ты можешь злиться, если альтернативы не было?

– О, альтернативы были, – сказала она, – но сейчас я не знаю, какую из них я бы выбрала. Ни одна не описывает тебя такую, какая ты сейчас.

– Не знала, что этот вопрос настолько сложный, – проговорила я.

Она не отрывала глаз от работы, но ее полуулыбка была по-доброму шутливой.

– Я хотела, чтобы имя тебе подходило. Чтобы ты им гордилась, чтобы ты чувствовала себя собой. Я бы позволила тебе самой выбрать, но на это ушло бы много времени: нельзя же было оставить тебя безымянной на несколько лет.

Я села прямо.

– Зачем тогда ты написала «Кэтрин» на стене в моей комнате? Если оно тебе не нравилось?

Она отрезала побег можжевельника:

– Мне не хотелось, чтоб ты подумала, будто оно плохое. Я хотела, чтоб ты знала, что оно красивое. Может, когда-то я бы предпочла назвать тебя Лили, или Рианнон, или Оливия, но эти имена все равно не твои, потому что не ты их выбирала.

– Значит, вопрос не в том, как бы меня назвала ты, а в том, как бы я назвалась сама?

– Именно так.

Я помолчала, наблюдая за движением ее рук.

– Мне нравится Кэт. Кот, – сказала я.

Ослепило

– Видишь? – говорит девочка. – Не так уж и сложно.

Я смотрю на поле цветов. Это наше море, то, куда вливается поток, то, что в конце нашей реки, то, которое мы так долго искали. Бесконечная, сплошная синева. Цветы мягко покачиваются под дуновением ветерка из темноты.

Я прикасаюсь к своему лицу. Кожа мягкая. Глаза на месте. Губы потрескались, но это ничего. На мне черный свитер, джинсы. Пара мягких носков.

– Я не понимаю, – говорю я.

Девочка закладывает руки за спину и крутит подолом платья из стороны в сторону.

– Чего не понимаешь?

– Что теперь? Это… это все? – Я рукой обвожу поле.

– По-моему, нет, – говорит она. – Если ты не хочешь, чтобы это было все.

Я наклоняюсь и срываю хризантему. Ее лепестки распускаются чуть шире, будто вбирают солнечный свет.

– Но почему это произошло? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает девочка.

– Почему Райан так поступил?

– Куча причин, наверное. Я не уверена.

– А как же мои родители?

– Они тебя очень любили. В этом я уверена.

Это несправедливо. Все это несправедливо.

– Нет, не справедливо, – говорит она, словно прочитав мои мысли. – Справедливость придумали люди, чтобы меньше расстраиваться, пока они живы.

Я изо всех сил стараюсь не раздавить хризантему, но руки у меня дрожат.

– А нельзя что-то сделать? Нельзя вернуться назад? Начать все сначала, чтобы все получилось лучше?

Как в сказках, как в фильмах, как в книгах. Всегда есть второй шанс. Всегда есть возможность сделать все заново. Это клише, но клише ведь не просто так появились?

Девочка качает головой.

Я как будто потерялась, но нет никого, кто бы мог меня найти. Есть только я.

Когда снова могу говорить, спрашиваю:

– Если нельзя вернуться назад, куда мне тогда?

– Вперед, – говорит девочка.

Глаза у нее темные, щеки круглые и розовые. Я вычеркнула ее лицо из памяти. Оно болезненное и знакомое. Знакомое, потому что оно мое; когда-то я носила это платье и эти туфельки.

На нас проливается свет. Я поворачиваюсь. Позади меня в темноте открылась дверь. Через нее проникает чистое белое сияние Ослепила.

– И это все, больше ничего не нужно? – спрашиваю я.

– Это все, – отвечает она.

– Куда она ведет?

– Не знаю, Кэт. Я там никогда не была.

Я снова смотрю на нее. Может быть, меня ждет другой кошмар, но я знаю, что, оставшись здесь, навсегда застряну в этом кошмаре.

Я поворачиваюсь к девочке и протягиваю руку:

– А ты пойдешь?

Она на мгновение задумывается, а потом качает головой.

– Что? Почему?

– Это мой дом, – говорит она. – Я всегда буду жить здесь.

– Но ты не обязана! Вон же дверь.

Она снова качает головой, улыбается и показывает на свои ноги. Их нет. Ее ноги – стволы, а корни исчезают в цветах. Теперь она старше, ей тринадцать, на ней летнее платье. Ее волосы – корона из черных лент, дикая колючая листва можжевельника и извилистые ветви. Ей с любовью придали форму. В глубине густой кроны растут голубые цветы.

– Но здесь темно, – говорю я.

Мне за нее страшно. Она слишком мала. Здесь слишком ужасно.

– Не так уж и темно, – говорит она, поднимая руки. Они тоже становятся ветвями, извиваются и разрастаются. Ей семнадцать, она молода и прекрасна, несмотря на все свои недостатки. Ленты падают, мерцая. Она улыбается хризантемам, которые освещают ее снизу. – Теперь у меня есть они.

Она застывает и замолкает.

– Но…

Она не отвечает.

Я смотрю на дверь.

Есть вещи, которых я никогда не узнаю. Я никогда не узнаю, кто изуродовал мою картину и кто решил выложить видео в сеть. Я никогда не узнаю, почему Джейк так со мной обходился. Я никогда не узнаю, почему Райан Ланкастер извинился за весь мир, прежде чем выстрелить в меня, и почему решился на свой поступок. Я никогда не узнаю, как бы все получилось у нас с Джеффри. Я никогда не узнаю, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы ничего этого не произошло.

Я никогда не узнаю, почему надо было терять столько возможностей из-за бессмысленного страдания.

Я утираю слезы с лица и прижимаю хризантему к щеке. Цветы расступаются передо мной, открывая дорожку к двери.

Я оглядываюсь назад всего один раз.

Там, где стояла девочка, теперь растет дерево.

Благодарности

Спасибо моим друзьям. Вы всегда были рядом, даже когда я этого не заслуживала. Вы сделали меня лучше, и, надеюсь, взамен я смогу сделать других людей лучше.

Спасибо моему агенту Луизе Фьюри, ее помощнице Кристин и всей команде Bent Literary Agency. Вы не отказались от этой чокнутой книги, и я очень это ценю. Многие из моих странных идей не осуществились бы без вас.

Спасибо Вирджинии Данкан, Сильви Ле Флок и всем сотрудникам Greenwillow Books. Я говорила это уже три раза и буду говорить всегда: вы все потрясающие, и благодаря вам все мои работы становятся лучше. Я так благодарна всем вам.

Спасибо вам, мои бета-ридеры и друзья-авторы Дарси Коул, Бретт Верст, Марике Нейкамп, Ребекка Коффиндаффер и особенно Кристина Беджани, которая просто чемпионка во всех отношениях: спасибо, что не ненавидишь меня, даже когда я не отвечаю тебе по полтора месяца.

Спасибо моим родителям, братьям и сестрам за то, что не дали мне умереть, когда я была маленькой (и за то, что научили меня чему-то, заботились обо мне и в целом не забивали на мое благополучие, наверное). Вы все – мои любимые люди. Спасибо, Чад, за то, что ты есть, за то, что ты замечательный человек, и за то, что слушал, как я рассказываю об этой истории, даже когда для тебя она была слишком страшной. Я знаю это и люблю тебя.

И больше всего спасибо Гасу и Карлу, самым лучшим мальчикам на свете.

Сноски

1

Перев. Н. Федоровой и А. Карельского. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Имеется в виду сцена из фильма «Кэрри» американского режиссера Брайана де Пальмы (Carrie, 1975), где одноклассницы в душевой школьной раздевалки издеваются над главной героиней, когда у той начинается первая менструация.

3

Кикбол – крайне упрощенная версия бейсбола с элементами футбола.

4

В американской системе оценивания буквы от A до D – аналоги баллов от пяти до двух соответственно.

5

Промежуточные контрольные американские школьники сдают в середине учебного семестра.

6

Madden NFL – франшиза игр-симуляторов американского футбола, издаваемая компанией Electronic Arts с 1988 года, названа в честь американского спортивного тренера и комментатора Джона Мэддена (1936–2021).

7

Общие сборы – период перед началом учебного семестра, когда школьники или студенты-первокурсники проходят небольшой организационный курс для адаптации к учебному заведению.

8

Кэтколлинг – непрошеные комплименты, свист, сексуализированные жесты и т. д. в адрес незнакомых людей в общественных местах, порой переходящие в физические домогательства.

9

Старшая школа в США подразумевает четыре года обучения, с 9-го по 12-й класс.

10

Традиционное мероприятие в американских образовательных учреждениях, вечер встречи выпускников, сопровождающийся спортивными играми, активностями для выпускников и школьников и дискотекой, на которой происходят выборы и коронация королевы и короля бала.

11

Сенбернара, по всей видимости, назвали в честь главного героя гангстерской драмы итальянского режиссера Серджо Леоне «Однажды в Америке» (Once Upon a Time in America, 1984).

12

«Опасно идти одному! Возьми это» – цитата из видеоигры The Legend of Zelda 1986 года: эти слова произносит безымянный старик, который в начале игры дает персонажу Линку меч, чтобы помочь ему спасти принцессу Зельду. Цитата стала мемом и неоднократно упоминалась в видеоиграх и других медиа.

13

International House of Pancakes – «Международный дом оладьев» (англ.), американская фастфуд-сеть.

Content

Франческа Заппиа
Вопль кошки

Глазницы

1

Кошка

2

Вдох

3

Стул

4

Квадратный

5

Хрупкая

6

Ледяная кровь

7

Границы

8

Кэтрин

9

Кис-кис, киса

10

Админы

11

Таксидермия

12

Братья Блументаль

13

Треск

14

Котел

15

Бессонные

16

Подручные

17

Пялятся

18

Классный час

19

Хлипкий

20

Хронос

21

Громкая Лапша

22

Пальцы

23

Ножовище

24

Филе-о-пяти-пальцах

25

Ничего не сделать

26

Веселуха

27

Кап-ляп

28

Другая игра

29

Выдох

30

Яма боли

31

Лезвия

32

Я к вам с ножами

33

Тысяча крохотных порезов

34

Цветочная долина

35

Ослепило

Благодарности

Сноски