Джон Кольер

На полпути в ад

[сборник: перевод с английского]

© John Collier, 1951. Renewed by John Collier, 1979

© Перевод. Е. Токарев, 2024

© Перевод. М. Загот, 2024

© Перевод. В. Муравьев, наследники, 2024

© Перевод. Н. Евдокимова, наследники, 2024

© Перевод. А. Ливергант, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Счастье из бутылки[1]

В мечтах о красивой жизни Фрэнклину Флетчеру представлялись прекрасные женщины и тигровые шкуры. На крайний случай он был готов отказаться от тигровых шкур. К сожалению, прекрасные женщины оказались столь же редки и недоступны. В конторе и в доме, где он снимал жилье, девушки походили на серых мышей, склочных кошек или инфантильных котят – или же невнимательно читали рекламные объявления. Другие ему не встречались. В свои тридцать пять лет он сдался и решил, что надо искать утешения в хобби, пусть это и было весьма неравноценной заменой счастью.

Он прочесывал сомнительные окраины города, разглядывая витрины антикварных магазинчиков и лавок старьевщиков и гадая, что бы ему такое начать коллекционировать. В каком-то убогом переулке он набрел на невзрачную лавчонку, где за пыльным стеклом витрины стоял единственный «экспонат»: модель полностью оснащенного парусника в бутылке. Найдя в корабле некое сходство с собой, Фрэнклин решил зайти внутрь и узнать цену.

Лавка оказалась тесной и полупустой. Вдоль стен располагалось несколько обшарпанных полок с большим количеством бутылок самых разнообразных форм и размеров, в которых находились разные штуковины, интересные лишь тем, что они были помещены внутрь бутылок. Пока Фрэнклин оглядывался по сторонам, в задней стене открылась дверца, и из нее шаркающей походкой вышел владелец заведения, иссохший старичок в бархатной курительной шапочке. Он, казалось, был немного удивлен и обрадован тем, что у него появился покупатель.

Хозяин показал Фрэнклину букеты, райских птиц, диораму битвы при Геттисберге, крохотные японские садики и даже высушенную человеческую голову – и все это в бутылках.

– А что вон там, на нижней полке? – спросил Фрэнклин.

– Так, всякая всячина, – ответил старик. – Многие думают, что это просто мусор. А лично мне они нравятся.

Он вытащил из пыльного полумрака несколько бутылок. В первой, похоже, не было ничего, кроме маленькой дохлой мухи, в других лежали вроде бы лошадиные волосы или соломенные стебельки, а то и вовсе непонятные клочки чего-то неопределяемого. Иные были наполнены серым или переливчатым дымом.

– Тут различные духи, джинны, сивиллы, демоны и все такое прочее. Полагаю, что некоторых из них упрятать в бутылку было гораздо тяжелее, чем парусник, – сказал старик.

– Ой, перестаньте. Мы же в Нью-Йорке.

– Тем более. Именно здесь и можно обнаружить в бутылках самых невероятных джиннов. Секундочку, я вам сейчас покажу. Пробка что-то застряла.

– Вы хотите сказать, что там и вправду джинн? – спросил Фрэнклин. – И вы собираетесь его выпустить?

– Почему бы и нет? – отозвался старик, оставив свои усилия и поднося бутылку к свету. – Вот он… Боже праведный! Да уж, «почему бы и нет»? У меня глаза слабеют. Я чуть не откупорил не ту бутылку. Тут обитает очень страшный персонаж. Надо же! Хорошо, что пробка не поддалась. Лучше поставить его обратно на полку. Надо запомнить, что он внизу справа. Днями прилеплю на него наклейку. А вот нечто более безобидное.

– Что же там? – поинтересовался Фрэнклин.

– Вроде бы самая красивая девушка на свете, – ответил старик. – Любопытный экземпляр, если вас интересуют такого рода вещи. Лично я не удосужился ее откупорить. Найду вам что-нибудь полюбопытнее.

– Ну, с научной точки зрения, – проговорил Фрэнклин, – я…

– Наука – это не все, – возразил старик. – Вот, взгляните. – Он поднял бутылку с каким-то крохотным, ссохшимся и похожим на насекомое предметом, едва видимым под слоем грязи на стекле. – Приложите-ка к уху, – сказал он.

Фрэнклин послушался. До него долетел тихий свист, в котором он разобрал слова: «Луизианец, Саратога, четыре-пятнадцать, Луизианец, Саратога, четыре-пятнадцать».

– А это что еще такое? – спросил он.

– Это, – ответил старик, – Кумская сивилла. Та самая. Очень интересно. Она теперь по скачкам специализируется.

– И вправду интересно, – согласился Фрэнклин. – И все же мне бы хотелось посмотреть ту, что вы отложили. Я преклоняюсь перед красотой.

– Вы в душе художник, да? Поверьте, на самом деле вам нужен проверенный, надежный и услужливый экземпляр. Например, вот этот. Рекомендую по личному опыту. Очень практичный вариант. Выполнит все желания.

– Ну если это так, – поинтересовался Фрэнклин, – почему же вы не завели себе дворец, тигровые шкуры и все такое прочее?

– У меня все это было, – ответил старик. – Его стараниями. Да, это моя самая первая бутылка. Остальное сотворил он. Первым делом я заполучил дворец, картины, мраморные лестницы, рабов. И, как вы говорите, тигровые шкуры. Велел ему положить на одну из них Клеопатру.

– И как она вам? – воскликнул Фрэнклин.

– Ничего, – ответил старик, – если вас интересуют такого рода вещи. Мне все наскучило. Я подумал: «Вот бы мне лавочку, чтобы торговать бутылками со всякой всячиной». Так я ему и повелел. Он раздобыл мне сивиллу. Раздобыл того буйного субъекта. Да и все остальное.

– А теперь он в этой бутылке? – спросил Фрэнклин.

– Да, вот он, – ответил старик. – Послушайте сами.

Фрэнклин приложил ухо к бутылке и услышал донельзя жалостный голос, моливший: «Выпустите меня. Выпустите же меня. Пожалуйста, выпустите. Я все сделаю. Только выпустите. Я безобидный. Прошу, выпустите меня. Хоть ненадолго. Я все сделаю. Пожалуйста…»

Фрэнклин взглянул на старика.

– Он и вправду там, – сказал Фрэнклин. – Как миленький.

– Конечно, там, – отозвался старик. – Стал бы я вам продавать пустую бутылку. Вы за кого меня принимаете? Вообще-то я не стал бы вам ее продавать по чисто личным причинам, вот только я держу лавку уже много лет, а вы мой первый покупатель.

Фрэнклин снова поднес бутылку к уху: «Выпустите меня. Выпустите. О, прошу вас, выпустите. Я…»

– Господи! – взволнованно проговорил Фрэнклин. – И он вот так все время?

– Очень может быть, – ответил старик. – Признаться, я его не слушаю. Предпочитаю радио.

– Кажется, ему там нелегко, – сочувственно сказал Фрэнклин.

– Может быть. Похоже, им бутылки не нравятся. А мне вот они по душе. Меня к ним тянет. Вот, например, однажды…

– Скажите-ка, – перебил Фрэнклин, – а он и вправду безвредный?

– О да, – ответил старик. – Разумеется, да. Кое-кто говорит, что джинны коварны – восточная кровь и все такое, – но я подобного за ним не замечал. Раньше я выпускал его полетать: он сотворит, что надо, а потом снова вернется в бутылку. Должен сказать, он очень исполнителен и предупредителен.

– И выполняет любое желание?

– Абсолютно любое.

– И сколько вы за него хотите? – спросил Фрэнклин.

– Ой, не знаю, – замялся старик. – Пожалуй, миллионов десять долларов.

– Слушайте, у меня нет таких денег! Но если уж он так хорош, как вы говорите, может, мы могли бы договориться о рассрочке?

– Не волнуйтесь. Скажем, пять долларов. На самом деле у меня и так уже все есть. Вам завернуть?

Фрэнклин заплатил пять долларов и поспешил домой, держа в руках драгоценную бутылку и до смерти боясь ее разбить. Как только он вошел к себе, то сразу вытащил пробку. Из бутылки вырвалась мощная струя грязного дыма, который тотчас превратился в мощного великана с восточной внешностью, шести футов[2] ростом, со складками жира, крючковатым носом, объемистым двойным подбородком и зловеще блестящими глазами – вылитый кинопродюсер, только размерами побольше. Фрэнклин, отчаянно соображавший, что бы ему такого повелеть, заказал шашлык, кебаб и рахат-лукум. Кушанья тотчас появились перед ним.

Придя в себя, Фрэнклин отметил, что скромное угощение было превосходного качества и подано на блюдах из чистого золота, с богатой гравировкой и до блеска отполированных. По этим небольшим деталям можно было заключить, что Фрэнклину достался первоклассный слуга. Фрэнк ликовал, но внешне не стал выражать восторга.

– Золотые блюда – это очень хорошо, – сказал он. – Однако начнем с самого важного. Мне нужен дворец.

– Слышать – значит повиноваться, – отозвался смуглый слуга.

– Он должен быть больших размеров, – распоряжался Фрэнклин, – хорошо расположен, должным образом обставлен, с подходящими картинами, мраморными лестницами, гобеленами и прочим. И побольше тигровых шкур. Они мне очень нравятся.

– Будет исполнено, – ответил раб.

– Я в душе художник, – добавил Фрэнклин, – как заметил твой прежний хозяин. И мой художественный вкус требует присутствия на тигровых шкурах молодых женщин. Блондинок, брюнеток, худеньких, пышных, томных, энергичных. Все должны быть красавицами и не обременены одеждой. Не люблю, когда много одежды, это вульгарно. Уловил?

– Уловил, – ответил джинн.

– Ну, так продемонстрируй.

– Соизвольте лишь на минуту прикрыть глаза, – сказал слуга, – а когда их откроете, то увидите вокруг себя все, о чем повелели.

– Хорошо, – ответил Фрэнклин. – Но только без фокусов, понял?

Он закрыл глаза, как его и просили. Вокруг поднялся негромкий мелодичный гул. Выждав минуту, он снова поднял веки и огляделся. Его глазам предстали арки, колонны, мраморные лестницы и гобелены в роскошнейшем из дворцов, и, куда бы он ни посмотрел, всюду обнаруживалась тигровая шкура с возлежавшей на ней ослепительной красавицей, не обремененной вульгарными одеяниями.

Наш добрый старина Фрэнклин был, мягко говоря, в экстазе. Он бросался туда-сюда, словно пчела в цветочной лавке. Везде его принимали со сладчайшими улыбками и манящими тайным или явным вожделением взглядами. Тут он видел раскрасневшиеся щеки и потупленные глаза. Там – пылающие страстью лица. Были кокетливо повернутые плечи, но плечи не отвергающие. Протянутые руки, и какие руки! Была скрытая страсть, была страсть торжествующая.

– Должен сказать, – признался Фрэнклин через некоторое время, – что у меня выдался поистине восхитительный день. Я отлично развлекся.

– Тогда позвольте справиться, – спросил подававший ему вечернюю трапезу джинн, – могу ли я удостоиться чести быть вашим дворецким и распорядителем развлечений вместо того, чтобы возвращаться в ту жуткую бутылку?

– Не вижу никаких препятствий, – ответил Фрэнклин. – И вправду кажется несправедливым, после того как ты все это сотворил, вернуть тебя обратно в тесную бутылку. Что ж, будь моим дворецким, но только договоримся – без стука ко мне не входить. И самое главное – без фокусов.

Джинн удалился с подобострастной благодарной улыбкой. А Фрэнклин вскоре вернулся в свой гарем, где провел вечер так же приятно, что и день.

Шли недели, наполненные чудесным времяпрепровождением, и Фрэнклин, повинуясь закону, который не дано изменить никаким джиннам, сделался чересчур избалованным, чуточку пресыщенным, немного склонным к нахождению всяческих поводов для недовольства.

– Все они, – заявил он джинну, – чрезвычайно милы, если тебя интересуют подобные вещи, но полагаю, что их едва ли можно назвать верхом совершенства, иначе бы они мне не надоели. Я ведь тонкий ценитель красоты, и мне по душе лишь самое прекрасное. Убери их отсюда вместе с тигровыми шкурами, оставь лишь одну шкуру.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ответил джинн. – Извольте видеть, все сделано.

– А на оставшуюся шкуру, – велел Фрэнклин, – положи саму Клеопатру.

В следующую секунду там появилась Клеопатра, выглядевшая, надо признать, просто великолепно.

– Здрасте! – сказала она. – Вот и я, и опять на тигровой шкуре!

– Опять? – вскричал Фрэнк, вдруг вспомнив старика-старьевщика. – Убери ее отсюда. И доставь мне Елену Прекрасную.

Через мгновение на шкуре лежала Елена Прекрасная.

– Здрасте! – проговорила она. – Вот и я, и опять на тигровой шкуре!

– Опять? – заорал Фрэнк. – Черт бы побрал этого старикашку! Убери ее. И давай сюда королеву Гвиневру.

С Гвиневрой повторилось то же самое, как и с мадам Помпадур, леди Гамильтон и всеми знаменитыми красавицами, которых мог вспомнить Фрэнклин.

– Ничего удивительного, – пробормотал он, – что старикашка был весь такой ссохшийся! Старый греховодник! Старый черт! Все удовольствие мне испортил. Может, я и ревнив, но не стану играть вторую скрипку после этого старого урода. Где же мне найти совершенство, достойное объятий такого ценителя красоты, как я?

– Если соблаговолите задать этот вопрос мне, – произнес джинн, – то осмелюсь вам напомнить, что в лавке была бутылочка, которую мой прежний хозяин так и не откупорил, поскольку я принес ее ему после того, как он потерял интерес к подобным вещам. Тем не менее, по слухам, там содержится красивейшая девушка на свете.

– Ты прав! – вскричал Фрэнк. – Незамедлительно давай сюда эту бутылку.

Через несколько секунд бутылка оказалась перед ним.

– Можешь взять выходной, – бросил Фрэнклин джинну.

– Благодарю вас, – ответил тот. – Отправлюсь в Аравию навестить родственников. Давно их не видел.

С этими словами он отвесил поклон и удалился. Фрэнк перевел внимание на бутылку, которую тотчас же и откупорил.

Оттуда появилась прекраснейшая из всех девушек. По сравнению с ней Клеопатра и прочие выглядели неухоженными уродинами.

– Где я? – спросила она. – Что это за дивный дворец? Что я делаю на тигровой шкуре? И кто этот прекрасный юный принц?

– Это я! – с восторгом воскликнул Фрэнк. – Это я!

День пролетел, словно миг в раю. Фрэнклин не заметил, как вернулся джинн, готовый подавать ужин. Фрэнк пожелал ужинать непременно у себя в покоях, поскольку на этот раз к нему пришла настоящая любовь. Джинн, явившийся с кушаньями, при виде такой красавицы отвел свои хитрые глаза.

Случилось так, что взбудораженный любовью Фрэнклин, едва прикоснувшись к еде, бросился в сад, чтобы сорвать своей любимой розу. Джинн, сделав вид, что разливает вино, придвинулся к красавице.

– Не знаю, помнишь ли ты меня, – прошептал он. – Я жил в соседней с тобой бутылке и часто любовался тобой через стекло.

– Ах да, – ответила она. – Я хорошо тебя помню.

В этот момент вернулся Фрэнклин. Джинн замолчал и отступил в сторону, вздымая богатырскую грудь и поигрывая смуглыми мышцами.

– Не бойся его, – сказал Фрэнк. – Это всего лишь джинн. Не обращай на него внимания. Скажи мне, ты вправду меня любишь?

– Конечно да, – ответила она.

– Тогда так и скажи. Почему ты не сказала «люблю»?

– Я же сказала, что да, – ответила красавица. – Конечно да. Разве это не то же самое?

Столь неопределенный и уклончивый ответ омрачил все счастье Фрэнклина, словно заслонившая солнце туча. Закравшиеся в душу сомнения совершенно разрушили дивное блаженство.

– О чем ты думаешь? – бывало, спрашивал он.

– Не знаю, – отвечала она.

– Не можешь ты не знать, – возражал Фрэнк, и тут часто разгоралась ссора.

Пару раз он даже велел ей отправляться обратно в бутылку. Она повиновалась со зловещей и загадочной улыбкой.

– Почему она так улыбается? – спрашивал Фрэнклин у джинна, которому поверил свои страдания.

– Не могу сказать, – отвечал слуга. – Разве что у нее там любовник прячется.

– А это возможно?! – испуганно вскричал Фрэнк.

– Вы удивитесь, – ответил джинн, – сколько в этих бутылках свободного места.

– Выходи! – закричал Фрэнк. – Выходи немедленно!

Чаровница покорно вышла.

– В бутылке еще кто-нибудь есть?!

– Откуда кому-то там быть? – отозвалась она с несколько переигранной невинностью.

– Отвечай прямо, – заявил он. – Отвечай «да» или «нет».

– «Да или нет», – ответила она, доведя его до исступления.

– Ах ты, изворотливая лживая потаскуха! – заорал Фрэнклин. – Я сейчас сам туда залезу и все узнаю! И если кого увижу, то моли Бога за себя и за него!

С этими словами огромным усилием воли Фрэнклин заставил себя втиснуться в бутылку. Огляделся по сторонам – никого. Внезапно он услышал вверху какой-то звук. Поднял глаза и увидел, как в горлышко загоняется пробка.

– Что вы делаете?! – заорал он.

– Закупориваем бутылку, – ответил джинн.

Фрэнклин ругался, просил, умолял, упрашивал.

– Выпустите меня! – кричал он. – Выпустите! Пожалуйста! Я сделаю все, что захотите. Только выпустите!

Однако у джинна нашлись другие дела. С невообразимым отчаянием Фрэнклин убедился в этом, наблюдая через блестящие стенки бутыли. На следующий день его подхватили, скоренько привезли в грязную лавчонку и поместили рядом с такими же бутылками, о которых никто никогда и не вспомнит.

Там он и пробыл целую вечность, покрытый пылью и доводимый до отчаяния яростью при одной мысли о том, что происходит в его дивном дворце между его джинном и неверной чаровницей. В конце концов в лавчонку случайно забрели матросы и, услышав, что в бутылке содержится красивейшая в мире девушка, купили ее, скинувшись всей командой. Когда же, отплыв далеко в море, матросы выпустили из бутылки ее обитателя и увидели, что это всего лишь несчастный Фрэнклин, их разочарование превзошло всякие границы, и они зверски его поколотили.

Ничего, кроме хорошего[3]

Доктор Рэнкин был крупным мосластым мужчиной, из тех, на ком даже новенький костюм кажется старомодным, – так выглядят костюмы на фотографиях двадцатилетней давности. Это объяснялось тем, что туловище у него было широким и плоским, будто составленным из упаковочных коробок. Лицо со взглядом деревянной статуи тоже было словно из-под топора; волосы, не ведавшие расчески, походили на парик. Огромные ручищи отнюдь не были изящными, такие записываются в плюс доктору небольшого провинциального городка, где жители и поныне сохранили типичную для селян склонность к парадоксам, полагая: чем больше твои лапы схожи с обезьяньими, тем легче тебе сделать какую-нибудь тонкую работу, например удалить миндалины.

Доктор Рэнкин как раз и был прекрасной иллюстрацией данной теории. Скажем, в это конкретное ясное утро он просто цементировал большой кусок пола в погребе – не бог весть какая ювелирная работа, – но его огромные неизящные ручищи трудились размеренно и неторопливо, и было ясно: они никогда не оставят в теле пациентов тампон, а шрам на теле никогда не будет уродливым.

Доктор оглядел дело рук своих со всех сторон. Что-то подровнял тут, что-то пригладил здесь и, наконец, убедился, что заплата сработана на совесть, профессионал не сделает лучше. Он подмел остатки осыпавшейся земли, бросил в огонь. Уже хотел убрать инструмент, но еще раз прошелся по поверхности рукой мастера, то бишь мастерком, и заплатка стала совершенно заподлицо с остальным полом. В эту минуту высшей сосредоточенности хлопнула дверь веранды – будто выстрелила маленькая пушка, – доктор Рэнкин, вполне понятно, подскочил как ужаленный.

Он нахмурил брови, навострил уши. Две пары тяжелых ног затопали по вибрирующему полу веранды. Открылась дверь в дом, и посетители вошли в холл, с которым погреб был связан напрямую одним лестничным пролетом, к тому же весьма коротким. Он услышал посвистывание, потом Бак и Бад закричали:

– Док! Эй, док! Клюет!

То ли доктор не был в тот день расположен к рыбалке, то ли, как свойственно людям крупным и грузным, от неожиданного испуга у него начисто пропала жажда общения, то ли ему просто хотелось спокойно довершить работу и посвятить себя делам более важным, нежели рыбалка, – так или иначе, на призывный клич друзей он не отозвался. Вместо этого он весь превратился в слух – друзья еще немного покричали, потом, естественно, оставили это занятие и перешли на диалог – в голосах зазвучали раздраженные и удивленные нотки.

– Наверное, куда-то смылся.

– Оставим записку: «Мы у ручья, приходи».

– Можно сказать Айрин.

– Но ее тоже нет. Уж она-то куда подевалась?

– По идее, должна быть дома.

– По идее! До чего ты, Бад, наблюдательный. Посмотри на этот стол. Столько пыли, что расписаться можно…

– Т-с-с! Смотри!

Видимо, последний из говорящих заметил, что дверь в погреб приоткрыта и внизу горит свет. В следующую секунду дверь широко распахнулась, и Бад с Баком глянули вниз.

– Док! Вот ты где!

– Ты что, не слышал, как мы тут глотки драли?

Подслушанное не сильно обрадовало доктора, тем не менее он улыбнулся своей деревянной улыбкой, глядя, как его друзья спускаются по ступенькам.

– А я еще подумал – неужели кто-то пришел, – сказал он.

– Да мы орали как резаные, – возмутился Бак. – Думали, никого дома нет. Где Айрин?

– В гостях, – ответил доктор. – В гости уехала.

– Эй, а это что? – спросил Бад. – Чем ты тут занимаешься? Закапываешь одного из своих пациентов?

– Вода через пол сочится, – объяснил доктор. – Наверное, какой-нибудь ключ забил неподалеку.

– Не может быть! – воскликнул Бад, в котором тут же проснулся агент по продаже недвижимости с его высокоэтическими принципами. – Док, между прочим, этот дом тебе продал я. Не хочешь ли ты сказать, что я подсунул тебе рухлядь, из-под которой бьет источник?

– Вода была, это факт, – буркнул доктор.

– Док, можешь посмотреть на геологическую карту местности в клубе «Кивание». Лучшей подпочвы нет во всем городе.

– Похоже, он продал тебе товар с гнильцой, – вставил Бак, ухмыляясь.

– Ни в коем случае! – вскричал Бад. – Ты вспомни. Когда док сюда приехал, он в недвижимости ни черта не смыслил. Факт, разве нет? Тыкался, как слепой котенок!

– А какой драндулет он купил у Теда Уэббера! – заметил Бак.

– Он бы и дом Джессона купил, если бы я ему позволил, – сказал Бад. – Но я не из тех, кто втирает очки клиенту.

– Даже последнему лопоухому обормоту-горожанину, – уточнил Бак.

– Кто другой обязательно его надул бы, – продолжал Бад. – Может, кто-то и надул. Только не я. Я рекомендовал им этот дом. Он и Айрин въехали сюда сразу, как только поженились. Разве я стал бы селить дока в рухлядь, у которой под фундаментом бьет ключ?

– Ладно тебе, – отмахнулся доктор, придя в смущение от такой совестливости. – Наверное, сильные дожди прошли, вот и все.

– Ух ты! – воскликнул Бак, глядя на вымазанный конец кирки. – Глубоко копнул! До глины добрался?

– До глины четыре фута, – сказал Бад.

– Восемнадцать дюймов[4] не хочешь? – спросил доктор.

– Четыре фута, – повторил Бад. – Могу показать карту.

– Ладно. Хватит спорить, – остановил их Бак. – Так что, док? Как насчет порыбачить, а? Клев нынче что надо.

– Не могу, ребята, – сказал доктор. – К больным надо идти.

– Э-э, док, «живи и жить давай другим», – процитировал Бад. – Пусть отдохнут от твоего лечения, глядишь, выздоровеют. Или ты весь город решил уморить?

Всякий раз, когда на свет божий извлекалась эта шутка, доктор опускал глаза долу и с улыбкой бурчал себе под нос:

– Извините, братцы, но не могу.

– Ну что ж, – с разочарованием в голосе проговорил Бад. – Коли так, мы, пожалуй, пойдем. Как Айрин?

– Айрин? – переспросил доктор. – Лучше не бывает. Уехала в гости. В Олбени. Поездом, в одиннадцать часов.

– В одиннадцать часов? – повторил Бак. – В Олбени?

– Я сказал Олбени? – удивился доктор. – Я имел в виду Уотертаун.

– У нее там друзья? – спросил Бак.

– Миссис Слейтер, – ответил доктор. – Мистер и миссис Слейтер. Айрин девчонкой жила с ними по соседству, на Сикамор-стрит.

– Слейтер? – теперь удивился Бад. – По соседству с Айрин? В Уотертауне таких нет.

– Что значит «нет»? – возмутился доктор. – Айрин мне вчера весь вечер только про них и говорила. Получила от них письмо. Вроде бы эта миссис Слейтер ухаживала за Айрин, когда ее матушку положили в больницу.

– А я говорю «нет», – стоял на своем Бад.

– Ну, так она мне сказала, – заявил доктор. – Конечно, с тех пор много лет прошло.

– Послушай, док, – сказал Бак. – Мы с Бадом там выросли. Родственников Айрин знаем всю свою жизнь. Бывало, из их дома просто не вылезали. Так вот, никаких Слейтеров по соседству никогда не было.

– Может, эта женщина снова вышла замуж, – предположил доктор. – А раньше жила под другой фамилией.

Бад покачал головой.

– Когда Айрин ушла на станцию? – спросил Бак.

– С четверть часа, – ответил доктор.

– Ты ее не подвез? – спросил Бак.

– Она захотела прогуляться, – сказал доктор.

– Мы шли со стороны Мейн-стрит, – сообщил Бак. – И с ней не встретились.

– Может, она пошла через пастбище, – предположил доктор.

– Ну, это все ноги собьешь, да еще с чемоданом, – усомнился Бак.

– У нее небольшая сумка с одежонкой, вот и все, – уточнил доктор.

Бад продолжал качать головой.

Бак посмотрел на Бада, потом на кирку, на свежий, еще не застывший цемент.

– Боже правый! – воскликнул он.

– Господи, док! – поразился Бад. – Чтобы ты пошел на такое?

– Что вы несете, черт вас дери, шуты безмозглые! – взъярился доктор. – Вы на что намекаете?

– Источник! – пробурчал Бад. – Как это я сразу не понял, что источником тут и не пахнет.

Доктор взглянул на цементную заплату, на кирку, на вытянувшиеся лица друзей. Его собственное лицо побагровело.

– Уж не спятил ли я? – вопросил он. – Или это спятили вы? Вы намекаете на то, что я… что я Айрин… мою жену… так, ну ладно! Идите отсюда! Да, идите и зовите шерифа. Скажите, пусть явится сюда и начнет копать. Давайте, шагом марш!

Бад и Бак переглянулись, переступили с ноги на ногу и снова застыли.

– Идите, идите, – настаивал доктор.

– Прямо не знаю, – вымолвил Бад.

– Ну, вообще-то побудительные мотивы у него были, – заметил Бак.

– Бог свидетель, – согласился Бад.

– Бог свидетель, – подтвердил Бак. – И ты свидетель. И я. И весь город. Только докажи это суду присяжных.

Доктор приложил руку к голове.

– Что такое? – воскликнул он. – Это еще что? Куда вы клоните? На что намекаете?

– Вот тебе и на, оказались на месте преступления! – задумчиво произнес Бак. – Сам видишь, док, как вышло. Тут надо как следует мозгами пошевелить. Мы ведь с тобой давние дружки. Кореша, можно сказать.

– Кореша-то кореша, но подумать надо, – подхватил Бад. – Дело ведь серьезное. Да, были побудительные мотивы, но закон есть закон. И по закону могут привлечь за соучастие.

– Ты что-то сказал про побудительные мотивы, – непонимающе произнес доктор.

– Сказал, – согласился Бак. – И ты – наш друг. Если считать, что у тебя смягчающие вину обстоятельства…

– Надо тебя как-то выручать, – сказал Бад.

– Смягчающие вину обстоятельства? – переспросил доктор.

– Раньше или позже, кто-нибудь все равно бы тебя просветил, – заверил его Бак.

– Могли просветить и мы, – признал Бад. – Только… Знаешь, думали, а за каким чертом?

– Могли, – подтвердил Бак. – И едва не просветили. Пять лет назад. Когда ты на ней еще не женился. И полгода не прошло, как ты здесь поселился, но мы как-то к тебе прониклись. Думали, надо бы тебе намекнуть. Говорили между собой об этом. Помнишь, Бад?

Бад кивнул.

– Вот ведь как бывает, – сказал он. – Насчет дома Джессона я тебе сразу все выложил на тарелочке, все как есть. Ни за что бы не позволил, док, чтобы ты его купил. Ну, а женитьба – это штука деликатная. Могли сказать, да не сказали.

– Да, тут мы виноваты, – откликнулся Бак.

– Мне уже пятьдесят, – сказал доктор. – Наверное, для Айрин я староват.

– Да будь тебе хоть двадцать один, будь ты хоть Джонни Вейсмюллер[5], ни черта бы не изменилось, – уверил его Бак.

– Я знаю, многие считают, что идеальной женой ее не назовешь, – сказал доктор. – Может, так оно и есть. Она молода. Полна жизни.

– Да перестань ты! – резко бросил Бак, глядя на сырой цемент. – Ради бога, док, перестань.

Доктор провел рукой по лицу.

– Не всем нужно одно и то же, – сказал он. – Я суховат. Про меня не скажешь, что у меня душа нараспашку. А Айрин – она человек живой, общительный.

– Это точно, – согласился Бак.

– А хозяйка из нее никудышная, – продолжал доктор. – Сам знаю. Но ведь мужчине не только это требуется. Она умеет наслаждаться жизнью.

– Угу, – поддакнул Бак. – Что было, то было.

– Это меня в ней и привлекает, – пояснил доктор. – Потому что самому мне этого не дано. Ну хорошо, нельзя сказать, что она очень умна. Пусть даже она дурочка. Мне все равно. Пусть лентяйка. Пусть она неорганизованная, у нее семь пятниц на неделе – пусть! Я сам организован так, что дальше некуда. Зато она умеет наслаждаться жизнью. И это прекрасно. Значит, она сохранила детскую наивность.

– Да. Если бы это было все, – сказал Бак.

– Но, – продолжал доктор, выкатывая на него глаза, – тебе, похоже, известно что-то еще.

– Это известно всем, – уточнил Бак.

– Скромный, приличный человек приезжает сюда и берет в жены местную потаскушку, – с горечью произнес Бад. – И никто ему ни слова. Все просто наблюдают.

– И посмеиваются, – добавил Бак. – А мы с тобой, Бад, вместе с остальными.

– Мы ей сказали, чтобы наперед поостереглась, – вспомнил Бад. – Мы ее предупредили.

– Кто ее только не предупреждал, – сказал Бак. – Но потом всем опостылело. Когда дело дошло до шоферни…

– Но мы, док, мы никогда, – взволнованно доложил Бак. – Особенно после твоего приезда.

– Город будет за тебя, – заверил Бак.

– Толку от этого, если судить будут в суде графства, – заметил Бад.

– Господи! – внезапно воскликнул доктор. – Что же мне делать? Что же мне делать?

– Давай как-нибудь ты, Бад, – сказал Бак. – У меня звонить в полицию рука не поднимется.

– Спокойно, док, – заговорил Бад. – Не убивайся. Слушай, Бак. Когда мы сюда вошли, на улице никого не было, верно?

– Вроде никого, – подтвердил Бак. – Но что мы в погреб спустились, этого точно никто не видел.

– Значит, в погреб мы не спускались, – подытожил Бад, подчеркнуто обращаясь к доктору: – Ты понял, док? Мы покричали наверху, покрутились в доме минуту-другую и убрались восвояси. А в погреб не спускались.

– Если бы это было так, – с тяжелым сердцем выдавил из себя доктор.

– Ты просто скажешь, что Айрин пошла прогуляться и так и не вернулась, – поучал Бак. – А мы с Бадом поклянемся, что видели, как она ехала из города с каким-то типом… ну, допустим, в «бьюике». Все поверят, не сомневайся. Мы это провернем. Только попозже. А сейчас нам надо смываться.

– Главное, ты запомни. Стой на своем. Мы сюда не спускались и вообще тебя сегодня не видели, – повторил Бад. – Пока!

Бак и Бад поднялись по ступенькам, осторожничая сверх всякой меры.

– Ты лучше эту… эту штуку прикрой, – посоветовал Бак на прощанье, полуобернувшись.

Оставшись один, доктор сел на пустой ящик и обхватил голову руками. Он так и сидел в этой позе, когда дверь веранды снова хлопнула. На сей раз он не вздрогнул. Просто стал вслушиваться. Открылась и закрылась дверь в дом. Женский голос прокричал:

– Э-гей! Э-гей! Я вернулась.

Доктор медленно поднялся.

– Я внизу, Айрин! – откликнулся он.

Дверь в погреб отворилась. У основания ступеней стояла молодая женщина.

– Представляешь! – воскликнула она. – Опоздала на этот дурацкий поезд.

– О-о! – понимающе воскликнул доктор. – Назад шла через поле?

– Ну да, как последняя дура, – посетовала жена. – Надо было голоснуть и перехватить поезд через две-три остановки. Да мне сразу это в голову не пришло. В общем, зря только ноги била. А вот если бы ты меня сразу подбросил до станции, я бы поспела.

– Возможно, – не стал спорить доктор. – Ты на обратном пути никого не встретила?

– Ни единого человечка, – ответила она. – А ты свое месиво месить кончил?

– Боюсь, все придется переделать, – высказал опасение доктор. – Спускайся сюда, дорогая, посмотришь сама.

Вечерний цветок[6]

Обнаружено в блокноте, который за 25 центов приобрела в универмаге «Брейсис» мисс Сэди Бродрибб.

21 МАРТА. Сегодня я принял решение. Раз и навсегда поворачиваюсь спиной к миру буржуазии, который ни в грош не ставит поэта. Ухожу прочь, рву связи, сжигаю мосты…

И вот свершилось! Я свободен! Свободен, как пылинка, что пляшет в луче солнечного света! Свободен, как комнатная муха, что путешествует первым классом на громадном океанском лайнере! Свободен, как мои стихи! Свободен, как пища, которую буду вкушать, как бумага, на которой пишу, как отороченные овечьей шерстью удобные шлепанцы, которые я буду носить.

Еще утром у меня только и было денег, что на трамвайный билет. А сейчас я здесь, ступаю по этому бархату. Вы, конечно, сгораете от желания узнать, где же он, этот рай; наладить сюда поездки, все здесь испоганить, прислать сюда своих родных и близких, а то выбраться и самим. Впрочем, этот дневник едва ли попадет вам в руки раньше, чем я отдам концы. Так что могу и рассказать.

Я нахожусь в гигантском универмаге «Брейсис» и счастлив так, как бывает счастлива мышь, что забралась в самую середину огромной головки сыра. Я счастлив – и мир больше ничего обо мне не услышит.

Весело, весело заживу я теперь, ничего мне не страшно позади свернутых в рулоны ковров, которые окружают меня почти глухой стеной, этот потаенный уголок я намерен выстлать стегаными пуховыми одеялами, покрывалами из ангоры и роскошными темно-синими подушками. Гнездышко будет укромнее некуда.

Я проник в это святилище сегодня, ближе к вечеру, и вскоре услышал, что шаги вокруг стали стихать – пришло время закрывать магазин. Теперь моя задача предельно проста – увернуться от бдительного ока ночного сторожа. Уворачиваться – это мы, поэты, умеем.

Я уже провел свою первую мышиную разведку. Тихонько, на цыпочках, пробрался до отдела канцтоваров и, соблюдая меры предосторожности, метнулся назад, прихватив с собой лишь вот эти письменные принадлежности, предметы первой необходимости для поэта. Сейчас я их отложу и отправлюсь в поход за другими вещами, насущно необходимыми: пища, вино, мягкая кушетка, ладно скроенная домашняя куртка. Эта келья будит в моей душе нужные струны. Здесь я буду писать.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ, РАННЕЕ УТРО. Наверное, нет в мире человека, который испытал бы столь сильные, столь противоречивые чувства, какие выпали на мою долю вчера вечером. В это невозможно поверить. И все же… Как интересна становится жизнь, когда события принимают подобный оборот!

Как и намеревался, я выполз из своего убежища и застал невиданную дотоле картину: свет и тьма соперничали за право владения этим большущим магазином. Центральный лестничный пролет был наполовину освещен; ярко-лилово, будто на гравюрах Пиранези[7], в переменчивой игре света и тени нависали круговые галереи. Изящная паутина лестниц, летучие стрелки перекидных мостов – реальность граничила со сказкой. Шелка и бархат излучали мерцание, какое исходит от привидений, полуобнаженные манекены жеманно улыбались и простирали руки в обезлюдевший воздух. Никаких признаков жизни, лишь холодно поблескивают кольца, клипсы и браслеты.

Я полз вдоль поперечных проходов, совершенно объятых тьмой, и ощущал себя мыслью, которая бродит по мозговым извилинам спящей кордебалетки, мечтающей выбиться в солистки. Разумеется, мозг у нее куда меньше, чем универмаг «Брейсис». К тому же в универмаге сейчас, в отличие от ее мозга, нет мужчин.

Ни одного – кроме ночного сторожа. Я совершенно о нем забыл. Прокравшись через открытое пространство антресольного этажа и обняв стойку, на которой висели греющие душу и тело пледы, я услышал равномерный гулкий стук – так могло стучать и мое собственное сердце. Но тут мне со всей очевидностью открылось – стук идет извне. Это были шаги, и звучали они всего в нескольких футах от меня. В мгновение ока я схватил пышную накидку, замотался в нее и застыл, выбросив одну руку, подобно Кармен, исполненной глубочайшего презрения.

Мне повезло. Он прошел мимо, позвякивая своим нехитрым снаряжением на цепочке, мурлыча что-то себе под нос, на глазах словно чешуя – след преломившихся лучей сверкающего дня. «Иди себе в тщете мирской», – прошептал я и позволил себе беззвучно усмехнуться.

И тут же усмешка замерла на моих губах. Сердце екнуло. Страх снова подкатил к горлу.

Я боялся пошевельнуться. Боялся повернуть голову и посмотреть по сторонам. Чувствовал: за мной наблюдает нечто, и это нечто видит меня насквозь. Это была не просто паника, какую способен пробудить в человеке простой сторож. Первый импульс был естественным: оглянись! Но глаза отказывались повиноваться этому импульсу. Я словно прирос к месту и продолжал смотреть прямо перед собой.

Глаза пытались убедить меня в том, во что мозг отказывался верить. И они своего добились. Я понял, что смотрю прямо в чьи-то глаза, глаза человеческие, только большие, какие-то плоские, светящиеся. Как у существ, предназначенных для ночной жизни, которые выползают из своих укрытий в зоопарке при искусственном голубом свете, имитирующем свет луны.

Обладатель этих глаз находился от меня в десятке футов. Сторож прошел между нами, причем к нему он был ближе, чем ко мне. И все-таки его не заметил. Но и я, судя по всему, смотрел на него несколько минут подряд. И не заметил тоже.

Он стоял, чуть откинувшись на низкий помост, где на полу, усыпанном красновато-желтыми листьями и отороченном пышными домоткаными рюшами, красовались свежелицые восковые девушки в ярких спортивных костюмах в елочку, мелкую и крупную клетку. Он прислонился к юбке одной из этих Диан, и складки юбки скрывали его ухо, плечо и отчасти правый бок. Сам он был одет в неяркий, но модный костюм из шотландского твида с богатым рисунком, расписную с кружевами рубашку оливково-розово-серого цвета, замшевые туфли. Он был бледен, как существо, извлеченное из-под могильного камня. Длинные, худые руки кончались свободно висевшими ладонями, походившими не на ладони вовсе, а на эдакие прозрачные плавники или дымчатые шифоновые облачка.

Он заговорил. Это был не голос, но какой-то подъязычный посвист.

– Для новичка совсем неплохо!

Я сообразил, что он делал мне комплимент – не без легкой издевки – по поводу моей довольно дилетантской попытки замаскироваться. Заикаясь, я вымолвил:

– Простите. Я не знал, что здесь еще кто-то живет.

Оказалось, что я против воли пытаюсь имитировать его свистящее подшепетывание.

– О да,– поддержал меня он.– Здесь живем мы. И это прекрасно.

– Мы?

– Да, все мы. Смотрите!

Мы стояли у края первой галереи. Он обвел вокруг длинной рукой, указывая на все пространство магазина. Я взглянул. Но ничего не увидел. И ничего не услышал, кроме тяжелых шагов сторожа, удалявшихся куда-то в бесконечную даль, кажется, к подвальному этажу.

– Ну что, видите?

Знаете, бывает такое чувство, когда пристально всматриваешься в глубь полутемного вивария? Видишь какую-то кору, голыши, несколько листьев – больше ничего. И вдруг камень испускает вздох – оказывается, это жаба. А вот и хамелеон, а вот и свернувшийся кольцом уж, а это богомол затаился среди листьев. Оказывается, вся эта застекленная штуковина кишмя кишит жизнью. И думаешь: а вдруг и здесь, по эту сторону стекла, то же самое? И, поеживаясь, глядишь себе на рукав, смотришь под ноги.

Это самое чувство охватило меня и в магазине. Я огляделся и ничего вокруг не увидел. Огляделся второй раз – и увидел пожилую даму, она выбиралась из-за громадных часов. А вот три девушки, стареющие инженю, донельзя истощенные, они жеманно улыбались перед входом в парфюмерный отдел. Волосы торчали тонким пушком, эдакой блеклой осенней паутинкой. Мужчина, такой же хрупкий и бесцветный, с внешностью полковника-южанина, он стоял и разглядывал меня, а сам при этом поглаживал усищи, которым могла бы позавидовать любая креветка. Из-за портьер и занавесей выплыла убогая дамочка, не исключено, имевшая литературные пристрастия.

Все они обступили меня, попархивая и посвистывая, будто кисея покачивалась на ветру. Глаза широко распахнуты и лучатся, но как-то плоско. А радужная оболочка начисто бесцветная.

– Совсем свеженький!

– Это же детектив! Надо позвать Людей Тьмы!

– Я не детектив. Я поэт. Я распростился с мирской суетой.

– Он поэт. Он пришел к нам. Его нашел мистер Роско.

– И он нами восхищается.

– Надо познакомить его с миссис Вандерпэнт.

Меня отвели к миссис Вандерпэнт. Она оказалась местной матроной преклонных лет, почти совершенно прозрачной.

– Так вы поэт, мистер Снелл? Здесь вы найдете вдохновений. Я, пожалуй, могу претендовать на звание местной долгожительницы. Пережила три слияния и один капитальный ремонт – избавиться от меня им не удалось!

– Дорогая миссис Вандерпэнт, расскажите, как вы вышли на свет божий и вас едва не купили, приняв за картину Уистлера[8].

– Ну-у, это было еще до войны. Тогда я была поплотнее. Да, святая правда – приняли за картину, совсем уж покупать собрались, но у кассы вдруг спохватились – рамы-то нет. А когда за мной вернулись…

– …ее уже не было.

Их смех напоминал стрекот кузнечиков – вернее, привидений кузнечиков.

– А где Элла? Где мой бульон?

– Уже несет, миссис Вандерпэнт. Сейчас, минутку.

– Прямо наказание, а не девчонка! Знаете, мистер Онелл, кто она? Найденыш! Она не совсем нашего круга.

– В самом деле, миссис Вандерпэнт? Поразительно!

– Много лет, мистер Снелл, я жила тут совершенно одна. Когда в восьмидесятые годы наступили кошмарные времена, я решила укрыться здесь. Я была тогда молоденькой девушкой, и многие, спасибо им за доброту, даже называли меня красоткой, но мой несчастный папа обанкротился. В те дни для молоденькой девушки в Нью-Йорке «Брейсис» значил многое, поверьте, мистер Снелл. Мне казалось ужасной сама мысль, что приходить сюда наравне со всеми я больше не смогу. И я перебралась сюда навсегда. Я по-настоящему встревожилась, когда после кризиса тысяча девятьсот седьмого года тут начали появляться другие. Но скоро успокоилась, ибо это оказались милейшие люди! Судья, полковник, миссис Билби…

Я поклонился. Меня представляли.

– Миссис Билби пишет пьесы. Она из старого филадельфийского рода. Вам с нами будет очень уютно, мистер Снелл.

– Для меня это большая честь, миссис Вандерпэнт…

– Ну и, разумеется, вся наша милейшая молодежь пришла сюда в двадцать девятом. Их несчастные папы решили расстаться с жизнью, прыгнув вниз с крыш небоскребов.

Я вовсю раскланивался и присвистывал. На представление ушло немало времени. Кто бы мог подумать, что в «Брейсисе» живет так много народу?

– А вот наконец и Элла с моим бульоном.

Тут я заметил, что молодежь не так уж и молода, несмотря на их улыбки, вежливые ужимки, платьица инженю. А вот Элле еще не было и двадцати. Одетая во что-то поношенное, она тем не менее напоминала живой цветок на французском кладбище или русалку среди коралловых полипов.

– Иди сюда, глупенькая!

– Миссис Вандерпэнт тебя заждалась.

Бледность ее была не такая, как у них; не мертвенная бледность чего-то, лежавшего под могильным камнем, лишь изредка способная вяло блеснуть. Ее бледность была сродни жемчужной.

Элла! Жемчужина этой самой далекой, самой сказочной пещеры! Маленькая русалка! И кто она здесь? Девочка на побегушках, ей перекрывают воздух существа, у которых вместо пальцев побелевшие от смерти… щупальца! Красноречие изменяет мне.

28 МАРТА. Итак, я довольно быстро свыкаюсь с моим новым полуосвещенным миром, с моим странным обществом. Постигаю замысловатые законы тишины и маскировки, которые довлеют над внешне независимыми прогулками и сборищами полночного клана. Как люто ненавидят они сторожа – именно его существование вынуждает их соблюдать эти законы, вносит ложку дегтя в бочку меда их праздных бдений!

– Гнусное, вульгарное создание! От него разит этим наглым солнцем!

На самом деле это вполне привлекательный молодой человек, для ночного сторожа даже очень молодой – не удивлюсь, если окажется, что его ранили на войне. Но местная публика готова разорвать его на части.

А со мной они очень милы. Им льстит, что в их рядах появился поэт. И все же я не могу ответить им взаимностью. У меня слегка стынет кровь в жилах, когда я вижу, с какой неизъяснимой легкостью даже пожилые дамы паучихами перебираются с одного балкона на другой. Или меня коробит оттого, что они унижают Эллу?

Вчера мы весь вечер провели за бриджем. А сегодня будут ставить пьеску миссис Билби «Любовь в царстве теней». Хотите верьте, хотите нет, но к нам в гости на спектакль стройными рядами придет другая колония – из «Уанамейкерса». Видимо, люди живут во всех больших магазинах. Считается, что приглашенным оказана большая честь, ибо мое новое общество – отъявленные снобы. Они с ужасом рассуждают о парии, который оставил заведение высокого пошиба на Мэдисон-авеню и теперь влачит жалкое и сумбурное существование в захудалом кафетерии. И с какой трагедией они пересказывают историю обитателя «Альтманса» – тот столь пылко возлюбил висевшую на манекене клетчатую куртку, что в критическую минуту появился из тьмы и вырвал ее из рук покупателя. Как я понял, вся колония «Альтманса» в страхе перед расследованием была вынуждена перебраться резко вниз по социальной лестнице, в грошовую забегаловку. Что ж, пора собираться на спектакль.

14 АПРЕЛЯ. Мне удалось поговорить с Эллой. Раньше я не осмеливался – меня не покидает чувство, что хоть одна пара белесых глаз украдкой за мной наблюдает. Но вчера вечером, во время спектакля, на меня вдруг напала икота. Мне строго было велено идти в подвал и разрешиться от недуга там, среди мусорных ящиков, куда сторож не заглядывает никогда.

И вот там, во мраке, где стойко ощущался запах крыс, я услышал сдавленное рыдание.

– Что это? Это ты? Это Элла? Что с тобой, дитя мое? Почему ты плачешь?

– Они даже не разрешили мне посмотреть спектакль.

– И это все? Право, не нужно так расстраиваться.

– Я так несчастна.

И она поведала мне свою трагическую историю. Что вы об этом скажете? Когда она была маленькой девочкой, шестилетней сопливой девчонкой, она забрела в дальний угол магазина и где-то под прилавком заснула, а мама ее тем временем примеряла новую шляпку. Когда девочка проснулась, магазин был погружен во тьму.

– Я начала плакать, и тут они все повыходили и взяли меня. «Если мы ее отпустим, она все расскажет», – волновались они. А другие предлагали: «Нужно позвать Людей Тьмы». – «Пусть остается здесь, – решила миссис Вандерпэнт. – Будет мне исправной служанкой».

– А кто эти Люди Тьмы, Элла? Когда я здесь появился, они их тоже поминали.

– Вы разве не знаете? О-о, это ужасно! Ужасно!

– Расскажи, Элла. Поделись со мной.

Ее всю затрясло.

– Знаете гробовщиков, из фирмы «Конец пути», они ходят по домам, когда люди умирают?

– Да, Элла.

– Так вот, в их похоронном бюро, как и здесь, как в «Гимбелсе», как в «Блумингдейлсе», живут люди, такие, как эти.

– Какая мерзость! Но чем же они там пробавляются, в этом похоронном бюро?

– Мне почем знать? Туда присылают покойников, для бальзамирования. И те, кто там живет… они просто кошмарные! Даже наши и то перед ними робеют. Но если кто-то умирает или сюда, на свою беду, забирается какой-нибудь взломщик, забирается и видит наших и может кому-нибудь рассказать…

– Так, так. Продолжай.

– Тогда наши посылают за теми, за Людьми Тьмы.

– Боже правый!

– Да, наши убирают труп в отдел медицинских товаров… труп или взломщика, связанного накрепко, если это взломщик – и посылают за теми, а сами все прячутся… потом те приходят… Господи! Я их однажды видела. Прямо черная тьма, тьма на двух ногах. Стра-ашно!

– А потом?

– Они заходят, где лежит покойник или бедняга-взломщик. У них там есть воск… и все прочее, что надо. А когда они уходят, на столе остается лежать восковой манекен. А уж потом наши его одевают, в костюм там или купальник, и ставят рядом с остальными манекенами, и никто ничего не замечает.

– Но они ведь тяжелее других, эти манекены? Должны быть тяжелее.

– Нет. Совсем не тяжелее. Я думаю, там таких уже много – бывших покойников.

– Господи помилуй! И что, они и с тобой хотели так обойтись, с малым ребенком?

– Да, но миссис Вандерпэнт сказала, что я буду ее служанкой.

– Мне не нравятся эти люди, Элла.

– Мне тоже. Так хочется увидеть живую птичку.

– Сходи в отдел зоологии.

– Нет, это не то. Мне надо, чтобы она сидела на ветке с листочками.

– Элла, давай встречаться почаще. Будем приползать сюда и встречаться здесь. Я расскажу тебе про птичек, и про ветки, и про листочки.

1 МАЯ. Последние несколько вечеров в магазине только и разговоров было, что о грандиозном слете в «Блумингдейлсе», отовсюду доносился взволнованный шепот. Наконец долгожданная ночь наступила.

– Еще не переоделся? Ровно в два выходим. – Роско назначил себя (либо был назначен) моим поводырем и охранником.

– Роско, я ведь совсем новичок. Как подумаю, что надо выйти на улицу, у меня поджилки трясутся.

– Чепуха! Бояться нечего. Выскальзываем наружу по двое или по трое, встаем на тротуаре, ловим такси. Ты что, в старые времена никогда ночью на улицу не выходил? А коли выходил, значит, нас видел, и не раз.

– Боже правый, верно! Еще часто чесал в затылке: кто же это такие? Вон, значит, кто. Но, Роско, я весь в поту. И дыхание перехватывает. Боюсь, не простыл ли.

– Раз так, тебе лучше остаться. Не ровен час чихнешь, вся вечеринка может пойти насмарку.

Я решил довериться их жесткому этикету, который во многом диктовался боязнью быть обнаруженными, и оказался прав. Скоро все они ушли, прошуршав, как листья, косо летящие на ветру. Я тут же переоделся во фланелевые брюки, парусиновые туфли и модную спортивную рубашку – весь этот товар поступил в магазин только сегодня. Потом нашел уединенное местечко, вдали от накатанного маршрута сторожа. Там в поднятую руку манекена я вложил широкий лист папоротника, который изъял в отделе цветов, – сразу получилось молоденькое весеннее деревце. Ковер был песчаного цвета, как песок на берегу озера. Белоснежная салфетка; два пирожных, каждое украшено вишенкой. Оставалось только вообразить себе озеро и найти Эллу.

– Ой, Чарлз, что это?

– Я поэт, Элла, а когда поэт встречает такую девушку, как ты, его тянет на природу. Видишь это дерево? Пусть оно будет нашим. А вон озеро – более красивого я в жизни не видел. Вот трава, цветы. И птицы, Элла. Ты говорила, что любишь птиц.

– О-о, Чарлз, вы такой милый. Мне кажется, я слышу, как они поют.

– А это наш ленч. Но прежде чем приняться за еду, сходи за скалу и посмотри, что там.

Я услышал ее восторженный вскрик – она увидела летнее платье, которое я принес для нее. Когда она вернулась, весенний день одарил ее приветливой улыбкой, а озеро засияло ярче прежнего.

– Элла, теперь давай перекусим. Будем радоваться жизни. А потом поплаваем. Тебе так пойдет любой из этих купальников!

– Чарлз, давайте просто посидим и поговорим.

Мы сидели и говорили, а время растворилось, как во сне. Не знаю, сколько мы могли так просидеть, забыв обо всем на свете, если бы не паук.

– Чарлз, что вы делаете?

– Ничего, милая. Просто дрянной паучок, он полз по твоему колену. Это мне, конечно, привиделось, но иногда такие фантазии хуже реальности. Вот я и попробовал его поймать.

– Не надо, Чарлз! И уже поздно! Очень поздно! Они вот-вот вернутся. Мне пора домой.

Я отвел ее домой – в подвальный этаж, в кладовку с кухонной утварью – и поцеловал на прощанье. Она подставила мне щечку. Интересно, почему только щечку?

10 МАЯ. – Элла, я тебя люблю.

Прямо так и сказал. Мы уже несколько раз встречались. Целыми днями я мечтал о ней. Даже дневник не вел. А уж о стихах не могло быть и речи.

– Элла, я тебя люблю. Давай переберемся в салон для новобрачных. Что ты так испугалась, милая? Хочешь, вообще уедем отсюда. Поселимся в небольшом ресторанчике в Центральном Парке, помнишь такой? Там вокруг тысячи птиц.

– Прошу тебя… прошу тебя, не говори так!

– Но я люблю тебя, люблю всем сердцем.

– Ты не должен.

– А вот оказалось, что должен. Ничего не могу с собой поделать. Элла, только не говори мне, что ты любишь другого.

Она всхлипнула.

– Увы, Чарлз, люблю.

– Любишь другого, Элла? Одного из этих? Я думал, ты терпеть их не можешь. Наверное, это Роско. Только в нем и сохранилось хоть что-то человеческое. Мы с ним говорим об искусстве, о жизни, обо всем прочем. И он похитил твое сердце!

– Нет, Чарлз, нет. Он такой же, как остальные. Я их всех ненавижу. Меня от них с души воротит.

– Тогда кто же это?

– Он.

– Кто?

– Сторож.

– Не может быть!

– Может. От него пахнет солнцем.

– Боже, Элла, ты разбила мне сердце.

– Ты можешь остаться моим другом.

– Да, конечно. Я буду тебе как брат. Но как вышло, что ты его полюбила?

– О-о, Чарлз, это было так прекрасно. Я думала о птицах и замечталась, забылась. Только ты меня не выдавай, Чарлз. Они со мной знаешь что сделают?

– Ну что ты! Не бойся. Продолжай.

– Ну, я замечталась, и тут появляется он, выходит из-за угла. А мне и деваться некуда – на мне было голубое платье. А вокруг всего несколько манекенов, и те в нижнем белье.

– Так, дальше, пожалуйста.

– Что мне оставалось делать? Я скинула платье и застыла как вкопанная.

– Понятно.

– Он остановился прямо возле меня, Чарлз. Посмотрел на меня. И коснулся моей щеки.

– И ничего не заметил?

– Нет. Она была холодная. Но, Чарлз, при этом он заговорил со мной… сказал: «Ай да крошка, вот бы таких на Восьмой авеню побольше». Какой прелестный комплимент, правда, Чарлз?

– Лично я сказал бы «на Парк-авеню».

– Ой, Чарлз, не становись похожим на них. Иногда мне кажется, что ты начинаешь походить на них. Велика ли разница, Чарлз, какую улицу назвать? Комплимент от этого не стал хуже.

– Может, и не стал, но сердце мое разбито. И как ты добьешься его взаимности? Ведь он живет в другом мире.

– Да, Чарлз, его мир – Восьмая авеню. Я хочу перебраться туда. Чарлз, ты и вправду мой друг?

– Я тебе как брат, но сердце мое разбито.

– Я скажу тебе, что хочу сделать. Скажу. Я снова туда встану. Тогда он меня увидит.

– И что?

– Может, он снова со мной заговорит.

– Элла, дорогая, ты просто себя терзаешь. Себе же делаешь хуже.

– Нет, Чарлз. На сей раз я ему отвечу. И он заберет меня с собой.

– Элла, я не могу этого слышать.

– Тсс! Кто-то идет! Я увижу птиц, Чарлз, настоящих птиц, увижу, как растут цветы. Это они вернулись. Тебе надо идти.

13 МАЯ. Последние три дня стали для меня настоящей пыткой. И вот сегодня я не выдержал. Ко мне подсел Роско. Сидел рядом и долго смотрел на меня. Потом положил руку на плечо.

– Что-то ты совсем раскис, старина, – посочувствовал он. – Может, выбраться в «Уанамейкерс» и покататься на лыжах?

На его доброту я не мог не ответить откровенностью.

– Нет, Роско, это не поможет. Дело мое гиблое. Я не могу есть, не могу спать. Даже писать и то не могу, понимаешь?

– Что с тобой? Затосковал по дневному свету?

– Роско… я влюбился.

– В кого-то из продавщиц? Из покупательниц? Но учти, Чарлз, это категорически запрещено.

– Нет, Роско, ни то ни другое. Но все равно, надежды на взаимность никакой.

– Дорогой дружище, мне больно видеть тебя таким. Давай я помогу тебе. Выговорись, облегчи душу.

И тут… это было какое-то наваждение. Меня прорвало. Я ему доверился. Видимо, доверился, как же иначе? Во всяком случае, я не собирался выдавать Эллу, мешать ее бегству, силком держать здесь, пока ее сердце не потеплеет ко мне. Если такие намерения у меня все же были, то только подсознательные, клянусь!

Так или иначе, но я выложил ему все. От начала до конца! Он выслушал меня с сочувствием, но в этом сочувствии я уловил скрытое неодобрение.

– Ты ведь отнесешься к моей тайне с уважением, а, Роско? Кроме нас, знать об этом не должен никто.

– Не беспокойся, старина, буду нем как могила.

И прямиком направился к миссис Вандерпэнт – наверное. Во всяком случае, вечером атмосфера изменилась. Люди бледными промельками скользят мимо меня, нервно улыбаются, в этих улыбках что-то жуткое, садистское, замешенный на страхе восторг. Стоит мне к кому-то обратиться, отвечают уклончиво, смущаются и тотчас исчезают прочь. Вечер танцев почему-то отменили. Эллу я найти не могу. Придется выползать отсюда. Буду искать ее снова.

ПОЗДНЕЕ. Господи! Свершилось. В отчаянии я пошел в кабинет управляющего – оттуда сквозь стеклянные стены просматривается весь универмаг – и встал на вахту. Ровно в полночь появились они, небольшая группа, будто муравьи тащили свою жертву. Жертвой этой была Элла. Они отнесли ее в отдел медицинских товаров. Ее и еще кое-что.

Когда я возвращался сюда, навстречу прошествовала порхающая, шипяще-свистящая орава – это были Люди Тьмы, в паническом экстазе они оглядывались через плечо, стремясь остаться незамеченными. Спрятался и я. Как описать эти мрачные, утратившие человеческие черты существа, бесшумные словно тени? Они отправились туда… где была Элла.

Что мне делать? Выход один. Надо найти сторожа. И все ему рассказать. Мы с ним спасем Эллу. А если сила окажется на их стороне… что ж, тогда оставлю этот дневник на прилавке. Завтра, если буду жив, успею его забрать до открытия магазина.

Если нет, смотрите в витрины. Ищите там три новых манекена: двое мужчин – один из них с виду романтик – и одна девушка. У нее голубые глаза, настоящие васильки, а верхняя губа чуть приподнята.

Ищите нас.

А их выкурите отсюда! И уничтожьте – раз и навсегда! Отомстите за нас!

Бешеные деньги[9]

Фуараль отвез телегу пробковой коры на шоссе, к перпиньянскому грузовику. Он возвращался домой, тихо-мирно шел рядом со своим мулом, ни о чем особенно не думал, и вдруг мимо него прошагал полуголый умалишенный, каких в здешней части Восточных Пиренеев никогда не видывали.

У них в деревне водились два-три головастых идиота, но этот был не такой. И не был он изможденный и буйный, как старик Барильеса после пожара. И не было у него крохотной усохшей головенки с языком-болтушкой, как у Любеса-младшего. Совсем какой-то небывалый полудурок.

Фуараль про себя окрестил его оголтелым: слепит и прыщет, будто солнце, в самые глаза. Красное тело так и прет из цветных лохмотьев: красные плечи, красные колени, красная шея, – и широкое круглое красное лицо так и прыщет улыбками, словечками, смешками.

Фуараль догнал его на гребне горы. Тот уставился вниз, в долину, точно остолбенел.

– Боже мой! – сказал он Фуаралю. – Нет, вы только посмотрите!

Фуараль посмотрел: все было как всегда.

– Это я, дурак,– сказал полоумный,– шастаю, значит, туда-сюда по чертовым Пиренеям неделю за неделей и вижу все одно и то же: луга, березняк, сосняк, водопады, зеленым-зелено, словно тебе поднесли миску haricots verts[10]. А вот же чего я все время искал! Почему никто не сказал мне об этом?

Как было отвечать на такой дурацкий вопрос? Ну да умалишенные сами спрашивают, сами отвечают. Фуараль наподдал мулу и стал спускаться по дорожке, но полоумный шел с ним вровень.

– Что же это такое, господи? – говорил он. – Кусок Испании перетащили через границу, что ли? А может, это лунный кратер. Воды, наверное, никакой? Боже мой, ну и красногорье кругом! Смотрите-ка, а земля желто-розовая! Это деревни там виднеются? Или кости вымерших чудищ? Мне здесь нравится, – говорил он. – Мне нравится, как смоковницы разверзают скалы. И как косточки разверзают смоквы. О сюрреализме слышали? Вот он, сюрреализм жизни. А это что за роща? Пробковый дубняк? Похоже на окаменелых циклопов. О, дивные циклопы, вас обдирают донага разбойники-смертные, но я своей малой кистью на малом куске холста воскрешу вас к жизни в вашем пробчатом облачении!

Фуараль, уж на что человек не набожный, все-таки счел за благо перекреститься. Дурень нес околесицу всю дорогу, два или три километра. Фуараль отвечал ему «да» или «нет» либо хмыкал.

– Это моя земля!– голосил помешанный.– Ее сотворили для меня! Какое счастье, что я не поехал в Марокко! Это ваша деревня? Изумительно! А дома-то, поглядите, – в три, в четыре этажа. Почему они выглядят так, точно их нагромоздили пещерные жители – да-да, пещерные жители, не нашедшие в скалах никаких пещер? А может, тут и скалы были да осыпались – вот оголенные пещеры и сгрудились на солнцепеке? Почему у вас нет окон? Нравится мне эта желтая колокольня. В испанском духе. А здорово, что колокол висит в железной клетке! Черный, как ваша шляпа. Мертвый. Может, потому здесь и тихо? Мертвый звук – висельник в лазури! Ха-ха! Разве не забавно? Или вам не по нутру сюрреализм? Тем хуже, друг мой, ибо вы, кстати, как раз и есть сырье для сновидений. Мне нравится, что вы все в черном. Тоже небось на испанский манер? Вы как прорехи в белом свете.

– До свидания, – сказал Фуараль.

– Погодите минутку, – попросил чужак. – Где бы мне тут приютиться? Гостиница у вас есть?

– Нету, – сказал Фуараль, заворачивая во двор.

– Вот черт! – сказал чужак. – Ну у кого-нибудь хоть можно переночевать?

– Нет, – сказал Фуараль.

Дуралей был малость озадачен.

– Ладно, – сказал он наконец. – Пойду, по крайней мере, осмотрюсь.

И пошел по улице. Фуараль видел, как он заговорил с мадам Араго, и та покачала головой. Потом он сунулся к пекарю, пекарь тоже дал ему от ворот поворот. Он, однако же, купил у него каравай хлеба, а у Барильеса сыра и вина, сел на скамеечку, подзакусил и давай шляться по косогорам.

Фуараль решил за ним приглядеть и отправился на деревенскую верховину, откуда виден был весь склон. Дурень шатался без всякого толку: ничего не трогал, ничего не делал. Потом он вроде как стал пробираться к усадебке с колодцем, за несколько сот ярдов от деревни.

А усадебка-то принадлежала Фуаралю, через жену досталась: хорошее местечко, был бы сын, там бы и жил. Завидев, что чужака понесло в ту сторону, Фуараль пошел за ним без лишней, сами понимаете, спешки, но не так чтобы медленно. И точно, на месте оказалось, что дурень тут как тут, заглядывает в щели ставен, даже дверь подергал. Мало ли что было у него на уме.

Фуараль подходит, тот оборачивается.

– Здесь никто не живет? – спрашивает.

– Нет, – сказал Фуараль.

– А кто хозяин? – полюбопытствовал чужак.

Фуараль не знал, что и ответить. Потом все-таки признался, что он и есть хозяин.

– А мне вы дом не сдадите? – спросил чужак.

– Для чего? – спросил Фуараль.

– Как то есть! – сказал чужак. – Чтобы жить.

– Зачем? – спросил Фуараль.

Чужак тогда выставил руку, загнул большой палец и говорит, нарочито медленно.

– Я, – говорит, – художник, живописец.

– Ага, – говорит Фуараль.

Чужак загибает указательный палец.

– Я, – говорит, – смогу здесь работать. Мне здесь нравится. Нравится обзор. Нравятся те два ясеня.

– Ну и хорошо, – говорит Фуараль.

Тогда чужак загибает средний палец.

– Я, – говорит, – хочу прожить здесь шесть месяцев.

– Ага, – говорит Фуараль.

Чужак загибает безымянный.

– Прожить, – говорит, – в этом доме. Который, с вашего позволения, выглядит на желтой земле точно игральная кость посреди пустыни. Или он больше похож на череп?

– Ого! – говорит Фуараль.

А чужак загибает мизинец и говорит:

– За сколько франков – вы разрешите – мне – жить и работать в этом доме – шесть месяцев?

– Зачем? – говорит Фуараль.

Тут чужак аж затопотал. Вышел целый спор; наконец Фуараль взял верх, сказав, что в здешних краях никто домов не снимает: у всякого свой есть.

– Но мне-то надо снять этот дом, – сказал чужак, скрежеща зубами, – чтобы картины здесь рисовать.

– Тем хуже для вас, – сказал Фуараль.

Чужак разразился воплями на каком-то неведомом наречии, едва ли не сатанинском.

– Ваша душа, – сказал он, – видится мне крохотным и омерзительно кругленьким черным мраморным шариком на выжженном белом солончаке.

Фуараль сложил в щепоть большой, средний и безымянный пальцы, а указательным и мизинцем ткнул в сторону чужака: пусть его обижается.

– Сколько вы возьмете за эту лачугу? – спросил чужак. – Может, я ее у вас куплю.

И Фуараль с большим облегчением понял, что это, оказывается, простой, обычный, жалкий идиот. У него и штанов-то нет, чтоб как следует прикрыть задницу, а он зарится на этот прекрасный крепкий дом, за который Фуараль просил бы двадцать тысяч франков, было бы у кого просить.

– Ну! – сказал чужак. – Так сколько же?

Фуаралю надоело зря время терять, и он был не прочь напоследок слегка позабавиться, вот он и сказал:

– Сорок тысяч.

– Дам тридцать пять, – отозвался чужак.

Фуараль от души расхохотался.

– Хорошо смеетесь, – заметил чужак. – Я бы такой смех, пожалуй, нарисовал. Изобразил бы, как сыплются свежевырванные с корнями зубы. Ну и как? Не отдадите за тридцать пять? Задаток могу прямо сейчас.

И, вытащив бумажник, этот полоумный богатей зашуршал одним, двумя, тремя, четырьмя, пятью тысячефранковыми билетами перед носом Фуараля.

– Останусь буквально без гроша, – сказал он. – Но на худой-то конец я ведь могу его перепродать?

– С божией помощью, – сказал Фуараль.

– А что, стану-ка я сюда ездить, – сказал тот. – Боже ты мой! Да за шесть месяцев я здесь столько понарисую – на целую выставку. В Нью-Йорке все с ума свихнутся. А я снова сюда и наработаю еще на одну выставку.

Фуараль, ошалев от радости, даже и не пытался что-нибудь понять. Он стал неистово нахваливать свой дом: затащил покупателя внутрь, показал ему печку, выстукал стены, заставил заглянуть в трубу, в сарай, в колодец…

– Ладно, ладно, – сказал чужак. – Отлично. Все отлично. Побелите стены. Подыщите мне какую-нибудь женщину – прибираться и стряпать. Я поеду обратно в Париж и вернусь с вещами через неделю. Слушайте: занесите в дом тот вон стол, два-три стула и кровать. Остальное я сам привезу. Вот ваш задаток.

– Нет, нет, – сказал Фуараль. – Все надо сделать честь по чести, при свидетелях. Потом вот приедет законник, он выправит какие надо бумаги. Пошли со мной в деревню. Я позову Араго, он человек надежный. Еще Гиза, он очень надежный. И Винье, он надежный как могила. Разопьем бутылку старого вина, у меня есть, я поставлю.

– Прекрасно! – сказал ниспосланный богом юродивый.

В деревню и пошли. Явились Араго, Гиз, Винье, надежные, как каменная стена. Задаток был уплачен, вино откупорено, чужак заказал еще, в дом набилась куча народу. Кого не пустили, те стояли снаружи, слушали доносившийся хохот. Можно было подумать, будто в доме свадьба или какое-нибудь безобразие. Фуаралева старуха и та выходила постоять в дверях, показать себя людям.

Спору нет, было в этом сумасшедшем что-то умопомрачительное. Вечером, после его ухода, они основательно потолковали о нем между собой.

– Слушаешь его, – сказал коротышка Гиз, – и точно пьян, ни гроша не потратив. Вроде и понятно, и непонятно – как по воздуху летишь; и смех берет.

– А мне как маслом по сердцу смазали: вдруг показалось, будто я богач богачом, – сказал Араго. – И не то что вот у меня, скажем, схоронено свое в дымоходе, а как если бы… ну, как если хоть сори деньгами – не переведутся.

– Мне он нравится, – сказал коротышка Гиз. – Мы с ним друзья.

– Это ты чепуху мелешь, – сказал Фуараль. – Он же полоумный. А дела с ним у меня.

– Я подумал, пожалуй, он и не такой уж полоумный, когда он сказал, что твой дом глядит из земли как старый череп, – сказал Гиз, неспроста небось отводя глаза.

– Может, даже и не обманщик? – спросил Фуараль. – Если хочешь знать, он еще сказал, будто дом похож на игральную костяшку посреди пустыни. Так как же, череп или костяшка?

– Я, говорит, из Парижа, – сказал Араго. – И прямо тут же: я, мол, американец.

– Да, да. Что и говорить, самый настоящий обманщик, – подтвердил Кес. – Может статься, мошенник из мошенников – недаром разъезжает по всему свету. Но, к счастью, вдобавок полоумный.

– Вот и покупает дом, – сказал Лафаго. – Были б мозги при нем, он бы – этакий-то обманщик – забрал его себе, и все тут. А так покупает. За тридцать пять тысяч франков!

– Человек полоумный, будь он семи пядей во лбу, все равно что вывернутый мешок, – сказал Араго. – А если он вдобавок набит деньгами, то…

– …то деньги так и сыплются, – продолжил Гиз.

Чего же лучше-то. Все с нетерпением поджидали чужака. Фуараль побелил дом, прочистил дымоходы, повсюду прибрал. И уж будьте уверены, хорошенько все обыскал на случай, если покойный тесть три года назад где-нибудь что-нибудь схоронил, а тот дурень об этом как-нибудь прослышал. С парижанами, с ними держи ухо востро.

Чужак возвратился, и его пожитки целый день перевозили на мулах от шоссе, где они были сгружены с машины. К вечеру все собрались в доме – свидетели, помощники и прочие. Оставались сущие пустяки – получить денежки.

Фуараль намекнул на это деликатней деликатного. Чужак заулыбался, без всяких проволочек сходил в комнату, куда свалили его скарб, и живо принес какую-то книжечку, всю из маленьких billets, вроде тех лотерейных, какие пробуют вам всучить в Перпиньяне. Он оторвал верхний билетик.

– Пожалуйста, – сказал он, протягивая билетик Фуаралю. – Тридцать тысяч франков.

– Не пойдет, – сказал Фуараль.

– Что еще за новости? – удивился чужак.

– Таких бумажечек я навидался, – сказал Фуараль. – И написано на них, друг мой, было не тридцать, а триста тысяч. Только потом тебе говорят, что они не выиграли. Нет, мне бы лучше деньгами.

– Это и есть деньги, – сказал чужак. – Все равно что деньги. Предъявите это, и вам выдадут тридцать тысячефранковых кредиток, таких самых, какие я вам дал в тот раз.

Фуараль слегка опешил. В здешних краях принято рассчитываться под конец месяца. Опасаясь сорвать сделку, он положил бумажонку в карман, распрощался и пошел в деревню следом за остальными.

Чужак освоился и вскоре со всеми перезнакомился. Фуараль, у которого на душе кошки скребли, исподволь выспрашивал его. Оказалось, что он и правда из Парижа – там он жил; и в самом деле американец – оттуда родом.

– А во Франции, значит, родственников нет? – спросил Фуараль.

– Никаких родственников.

Так-так-так! Ну, Фуараль надеялся, что с деньгами все обойдется. Однако дело-то было не только в деньгах. Никаких родственников! Тут не мешало поразмыслить. Фуараль отложил это дело на потом, чтобы толком обмозговать как-нибудь ночью, когда сон на глаза не пойдет.

В конце месяца он взял свою бумажонку и отправился за деньгами. Дуралей сидел под ясенем почти нагишом и знай себе разрисовывал кусок холста. И что бы, вы думали, он взялся рисовать? Да паршивые оливы Рустана, с которых на людской памяти ни оливки не сняли!

– В чем дело? – сказал полоумный. – Я занят.

– Вот, – сказал Фуараль, протягивая бумажку. – Мне деньги нужны.

– Ну и какого же дьявола, – спросил тот, – вы пристаете ко мне, а не получаете свои деньги?

Фуараль еще ни разу не видел его таким сердитым. Хотя вообще-то известно: тронь весельчака за мошну – и куда все веселье делось?

– Послушайте-ка, – сказал Фуараль, – это дело очень серьезное.

– Нет, уж лучше вы послушайте, – сказал чужак. – Вот эта штука называется чек. Я дал его вам, а вы с ним ступайте в банк. В банке вам дадут деньги.

– В каком банке? – спросил Фуараль.

– В вашем банке. В любом банке. В перпиньянском банке, – сказал чужак. – Поезжайте в Перпиньян, и дело с концом.

Фуаралю все же очень хотелось получить наличными, и он объяснил, что он человек бедный, а в Перпиньян целый день проездишь, и слишком это накладно выходит для такого, как он, самого что ни на есть бедного человека.

– Ну вот что, – сказал чужак. – Сами знаете, что барыш вы отхватили преизрядный. Не мешайте мне работать. Езжайте с чеком в Перпиньян, оно того стоит. Я вам свое заплатил с лихвой.

Фуараль смекнул: верно, Гиз наболтал, что, мол, дом не по цене продан. «Ладно же, недомерочек, мы об этом поразмыслим на досуге, долгим дождливым вечерком». Однако делать было нечего. Пришлось надеть черный праздничный костюм, доехать на муле до Эстажеля, пересесть на автобус, и автобус привез его в Перпиньян.

А в Перпиньяне хуже, чем в обезьяннике. Тебя толкают, на тебя пялятся, хихикают тебе в лицо. Если у человека дело – ну, скажем, в банке – и он стоит на тротуаре перед входом, чтобы к этому банку присмотреться, так его за пять минут с полдюжины раз отпихнут на мостовую; спасибо, коль жив останешься.

Ну, все же Фуараль попал наконец в банк. Там, как зайдешь, глаза разбегаются. Медные перила, полированное дерево, часы не меньше церковных, и чучела в халатиках сидят-копошатся в деньгах, точно мыши в сыре.

Он встал в сторонку и прождал с полчаса, но никто его словно не замечал. Наконец какое-то чучелко подозвало его к медным перилам. Фуараль порылся в кармане и вытащил чек. Чучелко поглядело на него как на простую бумажку. «Пресвятая дева!» – подумал Фуараль.

– Хочу обменять на деньги, – сказал он.

– Состоите вкладчиком нашего банка?

– Нет.

– Угодно открыть счет?

– Деньги мне выдадут?

– А как же. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь. Распишитесь на обороте чека. Вот, возьмите. Распишитесь здесь. Благодарю вас. Всего хорошего.

– А тридцать тысяч франков? – воскликнул Фуараль.

– С этим, дорогой мосье, придется подождать – чек надо учесть в расчетной палате. Зайдите через неделю.

Фуараль отправился домой, порядком ошеломленный. Неделя прошла тревожно. Еще днем он более или менее рассчитывал получить свои деньги, а ночью только закрывал глаза, как ему казалось: вот он входит в банк, и все чучела в халатиках дружно клянутся, что первый раз его видят. Однако он кое-как перетерпел и точно в назначенный срок снова появился в банке.

– Угодно чековую книжку?

– Нет. Мне просто деньги. Деньги мне.

– Всю сумму? Хотите закрыть счет? Так-так. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь.

Фуараль расписался.

– Пожалуйста. Двадцать девять тысяч восемьсот девяносто.

– Но, мосье, ведь было тридцать тысяч!

– Но, дорогой мосье, сборы.

Фуараль понял, что тут ничего не поделаешь. Он ушел с деньгами в кармане. Неплохо, конечно. Но остальные сто десять франков! Это же хуже гвоздя в сапоге.

Дома Фуараль сразу пошел разговаривать с чужаком.

– Я человек бедный, – сказал он.

– Я тоже, – сказал чужак. – У меня гроша лишнего нет, чтобы приплачивать вам за то, что вы не умеете получать деньги по чеку.

Такой гнусной лжи свет еще не видывал. На глазах ведь у Фуараля чужак оторвал один чудной верхний billet в тридцать тысяч франков из маленькой книжечки, а там их оставалась еще целая пачка! И опять же тут ничего нельзя было поделать: простого честного человека всегда водят за нос и топчут ногами. Фуараль отправился домой и спрятал свои несчастные двадцать девять с чем-то тысяч в коробочку за камнем дымохода. Другое дело, были бы это круглые тридцать тысяч. Какая дикая несправедливость!

Да, тут было о чем подумать вечерами, и Фуараль крепко поразмыслил. Он решил, что одному, пожалуй, не справиться, и позвал Араго, Кеса, Лафаго, Винье, Барильеса. Только Гиза не позвал. Это ведь Гиз, а не кто другой наболтал чужаку, будто он переплатил за дом, и вообще его растревожил. Так что пусть Гиз идет гуляет.

Прочим он все объяснил очень доходчиво.

– Родственников нигде в наших местах нет. А в книжечке, дорогие друзья, сами видели – десять, двенадцать, пятнадцать, а может быть, и двадцать этих чудных маленьких billets.

– А если кто-нибудь за ним явится? Кто-нибудь из Америки?

– Да ушел куда-то, ушел пешком, по-дурацки, как пришел, так и ушел. Что угодно может случиться с полоумным, который болтается без дела и сорит деньгами.

– Это верно. Все может случиться.

– Но надо, чтоб случилось, пока законник не приехал.

– И это верно. Пока что даже кюре его не видел.

– Дорогие друзья, на свете должна быть справедливость. Без нее ни туда ни сюда. У человека, у честного человека, нельзя вынимать из кармана сто десять франков.

– Нет, такое недопустимо.

Ночью эти честнейшие люди покинули свои дома, высокие известково-белые строения, продырявленные черными тенями и в лунном свете еще больше, чем в солнечном, похожие на груды выцветших костей среди пустыни. Без лишних разговоров взошли они по склону и постучались в дверь к чужаку.

Через недолгое время они возвратились и один за другим, опять-таки без лишних слов, скользнули в свои черные-черные двери, вот и все.

Целую неделю деревня на первый взгляд жила по-прежнему. Разве что глухие темные провалы, эти прорехи в беспощадном свете, стали глубже. И в каждой черной глуби затаился человек с двумя замечательными billets по тридцать тысяч франков. Хорошо: тут и глаза ярче, и одиночество приятнее, и человек, как сказал бы тот художник, подобен фабровскому тарантулу, неподвижно поджидающему в глубине своей норы пеструю муху.

Но того художника теперь уже трудновато было припомнить. Его болтовня, его смешочки и даже его предсмертный всхлип никакого эха не оставили. Все это минуло, словно раскаты и вспышки вчерашней грозы. Так что, исключая заботы утренние и вечерние, которые привычно заслоняли жизнь, никто из дому не вылезал. Жены их почти не решались с ними заговаривать, а сами они были слишком богаты, чтобы разговаривать между собой. Гиз узнал, в чем дело – дело-то было не тайное, кроме как для посторонних, – и Гиз прямо-таки взбесился. Но жена пилила его с утра до вечера, и ему некогда было разбираться с соседями.

Под конец недели Барильес вдруг возник в дверях своего дома. Большие пальцы он заложил за пояс, лицо его потеряло свинцовый оттенок и приобрело сливовый, осанка выражала сердитую решимость. Он перешел улицу к дому Араго, постучался и прислонился к дверному косяку. Араго вышел и прислонился напротив. Они поговорили кое о чем, так, вообще, потом Барильес, отбросив окурок сигареты, вскользь и между прочим упомянул один участочек на земле Араго, где имелись сарай, виноградник и оливковая роща.

– Черт, ей-богу, знает, – сказал Барильес. – От червяка прямо нынче спасенья нет. А так, в былые времена, рощица-то не пустяки стоила.

– Именно что черт, – сказал Араго. – Вот хочешь верь, хочешь не верь, друг дорогой, а я, бывало, имел с этой рощицы, что ни год, добрые три тысячи франков.

Барильес издал те звуки, которые в здешних местах сходят за хохот.

– Ты меня прости! – сказал он. – Мне послышалось, ты сказал – три тысячи. Три сотни – это конечно. Если, скажем, случится хорошая погода, то три сотни можно шутя выручить.

Поговорили сначала вежливо, потом насмешливо, злобно, яростно и отчаянно; закончили сердечным рукопожатием, и участочек был продан Барильесу за двадцать пять тысяч франков. Позвали свидетелей: Барильес отдал один billet и получил пять тысяч сдачи от Араго из коробочки, хранившейся в дымоходе. Сделка всех порадовала: видать, дело пошло.

Оно и правда пошло. Тут же на месте начались pourparlers[11] на предмет продажи мулов Винье Кесу за восемь тысяч; потом Любес продал Фуаралю свой подряд на пробку за пятнадцать; дочь Рустана была сосватана за брата Винье с приданым в двадцать тысяч; и медная рухлядь мадам Араго пошла общим счетом за шестьдесят пять франков, после ожесточенной торговли.

Один лишь Гиз остался ни при чем; впрочем, Любес по пути домой, изрядно накачавшись, сунулся за порог к изгою и внимательно оглядел его жену Филомену сверху донизу, с головы до ног, раза три. Интерес его был вялый и неуверенный; но все же с лица Гиза сошло горькое и угрюмое выражение.

Но это было только начало. Вскоре торговля оживилась и торговать стали по-крупному. Бум, он бум и есть. Сдачу что ни день выкапывали из-под плитняка, извлекали из соломенной матрасной трухи, доставали из дырок в балках и тайников в стенах. Когда эти замороженные суммы оттаяли, деревня расцвела, будто орхидея, прянувшая из сухого стебля. Вино лилось рекой и орошало каждую сделку. Давние недруги шли на мировую. Увядшие девицы обнимали юных женихов. Богатые вдовцы женились на молоденьких. Иные из людишек поплоше носили не снимая праздничные костюмы: к примеру, тот же Любес, коротавший вечера в доме Гиза. А Гиз вечерами гулял по деревне, угрюмости его как не бывало, и приценивался к упряжи у Лафаго и к отличному ружью у Рустана. Поговаривали о празднестве, особом и небывалом, после сбора винограда – но поговаривали шепотом, чтобы кюре не прослышал.

Фуараль, признанный главарь, не пожелал ударить в грязь лицом и сделал потрясающее предложение. Он предложил ни больше ни меньше чем проложить дорогу для грузовиков от шоссе на гребне горы до самой деревни. Ему возражали: придется, мол, бог знает сколько заплатить работникам.

– Это да, – сказал Фуараль, – только мы потом и сами внакладе не останемся. Столько и полстолько возьмем за свой продукт.

Предложение прошло. Деревенские мальчишки и те приобщились к выгодам. Барильес переименовал свою лавочку в «Кафе-мороженое, вселенское и пиренейское». Вдова Луайо предложила помещение, стол и даже одежду одиноким женщинам; по вечерам она принимала избранных гостей. Барильес съездил в Перпиньян и вернулся с распрыскивателем, который должен был удвоить урожай с его нового оливкового участка. Любес тоже съездил – и вернулся с ворохом дамского белья, и белье это измышлял разве что дьявол. Съездили туда два-три отпетых картежника – и вернулись с новенькими сверкающими колодами – как ни сдай, а на руке словно одни короли да тузы. Съездил и Винье – и вернулся с вытянутой физиономией.

Торговали все размашистее, и все больше требовалось наличных. Фуараль выступил с предложением:

– Съездим-ка мы все в Перпиньян, все как один зайдем в банк, шлепнем на конторки наши billets и покажем чучелкам, кто настоящие-то богачи. Да у них и денег на нас вряд ли хватит!

– Свои сто десять они возьмут, – сказал Кес.

– Плевать на сто десять! – заявил Фуараль. – А уж потом, друзья мои дорогие, потом – ха-ха! – грешим один раз! Говорят, эти-то, которые там, у них одного запаху на пятьдесят франков! С ума сойти! Ковры на лестницах, все рыжие, любую гадость захочешь – пожалуйста! Завтра!

– Завтра! – подхватили они хором; и назавтра все отправились в Перпиньян с сияющими лицами, разодевшись будто на праздник. Всякий дымил, как паровоз, и все помыли ноги.

Путешествие выдалось на славу. Они останавливались у каждого кафе и все, что там ни есть, спрашивали почем. А в Перпиньяне они шли сомкнутым строем; и если на них пялились, то наши друзья не оставались в долгу. Переходя дорогу к банку, Фуараль спросил:

– А где же Гиз? – и притворился, будто ищет его взглядом. – Разве ему ничего не причитается?

Тут они все расхохотались. И хоть ты что, не могли принять серьезный вид. Так, давясь от хохота, они один за другим прошествовали в дверь-вертушку, и наконец она крутанулась за последним из них.

Вы опоздали или я слишком рано?[12]

За городом я приемлю нормальный, общепринятый порядок вещей, поступая точно так же, как поступает любой другой: рано встаю, ем когда положено, в дождь поднимаю воротник пальто. Я понимаю причины, обусловившие необходимость утреннего бритья, и бреюсь поутру изо дня в день.

Другое дело в городе. Когда я живу в городе, меня не влекут к себе часы «пик», олицетворяющие в моем восприятии картину «Грачи прилетели». Прилив и отлив у какой-либо подводной пещеры не пугает меня больше, чем приток и отток у хладных зевов контор и жарких зевов ресторанов. Не нахожу ни хода времени, ни необходимости дождя, ни смысла в трезвости, ни радости в питии, ни целесообразности в платежах, ни планомерности в жизни. Существую в чужеродном лабиринте как насекомое среди людей или же как человек в муравейнике.

Презираю жалкое превосходство хмурого дня над беззвездной ночью. Портьеры у меня всегда задернуты; сплю я, когда глаза закрываются, ем, когда спохвачусь, а читаю и курю непрерывно, разрешаю душе беспрепятственно покидать мое ущербное неухоженное тело и редко докучаю ей расспросами по возвращении.

Моя квартира – в одном из самых каменных домов старинного квартала «Инне Корт». Прислугу не держу, так как вечно собираюсь на той неделе за город, хотя порой задерживаюсь на месяцы и даже… не знаю на сколько времени. Делаю умопомрачительные запасы сигарет, а из еды – что в голову придет: пусть меня ничто не отвлекает от пейзажей Сатурна или от неописуемых тургеневских садов, пусть ничто не понуждает выходить на улицу.

На руках у меня ужасающие следы ожогов от сигарет; они догорают, зажатые между пальцами, покуда я прохаживаюсь в компании женщин с кошачьими головами. Ничто не кажется мне причудливым, когда я выныриваю из таких грез, разве что я отогну портьеру и выгляну на Площадь. Тогда порой приходится надавливать ладонями на сердце, чтоб возобновить дыхание, о котором я совершенно позабыл.

Во скольких поездках, любовях и местностях меня то и дело подстерегала и в пух и прах разбивала переполненность блюдца, не позволяющая моей руке загасить сигарету. Привычка, ведающая подобными мелочами, потребовала какой-нибудь другой емкости. Я встал, удерживая при себе мысли, как держишь в руках до краев наполненный бокал, и откочевал в ванную, направляемый смутным воспоминанием о мыльнице, которая лежала там заброшенная, как пустая раковина на пустынном берегу опустошенного разума. Но поглощенная бог ведает каким морским валом, эта скорлупа исчезла, а мои оживающие глаза, поначалу бесцельно перебегавшие с предмета на предмет, вскоре вновь потребовали моего полного возвращения из грез (бедняга Крузо!), чтобы воззриться на пробковый коврик, на свежий, мокрый, поблескивающий отпечаток голой ноги.

Не много времени мне понадобилось, чтобы убедиться: я сух, облачен в пижаму и комнатные туфли, меня никак не назовешь свежевымытым. Более того, след ноги, где отпечатки пальцев округлы как отборный жемчуг, не был ни длинным, как у мужчины, ни когтистым, как у медведя; не был он и следом моей конечности. Это была ножка женщины, нимфы, пеннорожденной Венеры. Я вообразил, будто мой скитальческий дух вернул мне спутницу с брега какого-то обетованного моря, из какой-то более удачливой раковины.

Пылающими глазами впивал я влажный отпечаток; под моим взглядом он подсыхал. Вбирал его не воздух, а я – я ни с кем не делился. Разглядывал днями и ночами, обстраивал ладные виноградинки крутыми стопами, столь же изящными щиколотками, пропорционально округлыми лодыжками. Я вычислил колени, бедра, груди, предплечья, плечи, пухлые ладошки и удлиненные пальцы, полную шею, маленькую головку, длинный локон зеленовато-золотых волос, подобный изгибу морской волны.

Где появился один босой след, там появится и другой; я не сомневался, что в скором времени удостоюсь лицезреть тусклое поблескивание ее волос. При этой мысли я тотчас же ощутил волчий аппетит и принялся беспокойно слоняться из комнаты в комнату.

С безответным одобрением я отметил, что к присутствию богини небесчувственна даже неухоженная мебель: замерла, чистенькая и опрятная, как провинциалы в музее. Под незримыми ножками божества новыми цветами расцвел ковер, словно зовут ее не Венера, а Персефона. В открытое окно лился солнечный свет и потоки теплого воздуха. Когда же это я успел раздернуть гардины, как бы высылая приглашение солнцу и воздуху? Быть может, она сама это проделала? Однако немыслимо уследить за всякими пустяками, как они ни прелестны. Я возмечтал увидеть глянец ее волос.

– Прости меня за то, что я смирялся с бледностью усопших! Прости, что я беседовал с женщинами, которые пахли как львицы! Покажи мне свои волосы!

Меня грызла жестокая тоска по существу, которое все время находилось рядом. «А вдруг, – подумал я, проснувшись в своей неведомо почему свежей постели, – а вдруг она ужасающе вынырнет в темноте, белоснежная как мрамор и такая же холодная!» И в тот же миг ощутил прерывистые дуновения тепла у себя на щеке и понял, что она дышит совсем рядом.

Обхватить руками было нечего, кроме воздуха. Днями напролет слонялся я из угла в угол, причем кипящая кровь во мне выла как собака на луну: «Здесь ничего, кроме пустоты».

Убедил себя, что это вздор. Я видел след красы, ощущал тепло жизни. Постепенно божественную невидимость начнет преломлять один орган чувств за другим, покуда божество не предстанет как изваянное из хрусталя, а потом – из плоти и крови. И стоило мне только переубедить себя, как я увидел на зеркале налет ее дыхания.

Я увидел, как неведомо откуда взявшиеся цветы раздвинули свои лепестки, когда она уткнулась в них лицом. Поспешив туда, я уловил аромат – не цветочный, а ее волос.

Я повалился на пол и разлегся как пес на пороге, где один или два раза в сутки мог ощутить легкое дуновение – это колыхалась на ходу ее юбка. Я ощущал движение ее тела или же кратковременное потускнение света там, где она двигалась; я ощущал биение ее сердца.

Порой, как бы краешком глаза, я видел (а может, мне казалось, будто вижу) не ее ослепительную кожу, нет, но солнечные блики на ее плоти, которые исчезали, стоило мне пошире распахнуть глаза.

Теперь я знал, где она движется и как движется, но меня губило сомнение, ибо двигалась она не по направлению ко мне. Возможно ли существование еще одной жизни, которая для нее ощутимее моей, а для меня еще менее осязаема, чем мое божество? Или божество томится тут у меня в нежеланном заточении? Неужели все эти движения, все эти передвижения не в мою сторону, – всего лишь перемещения женщины, мечтающей о побеге?

Трудно сказать. Я думал, что пойму все, если услышу ее голос. Или пусть она слышит меня.

Денно и нощно я ей твердил:

– Заговорите со мной. Дайте мне услышать ваш голос. Скажите, что вы меня простили. Скажите, что вы здесь навеки. Скажите, что вы моя.

Денно и нощно я вслушивался в пустоту, ловя ответ.

Я ждал в невыразимом молчании, подобно звездочету, который в такой же кромешной тьме ждет луча света от звезды, в существование которой у него есть все основания верить. В конце концов, когда я утратил и веру и надежду, до меня донесся звук… или же нечто, столь же недалеко ушедшее от звука, сколько блик света на ее щеке – от кожи щеки.

С тех пор, живя одними лишь барабанными перепонками, не шевелясь, не дыша, я ждал. А призрачный звук нарастал: он проходил различные, бесконечно малые ступеньки громкости. Вот – звук за секунду перед дождем; вот – трепыханье крылышек, бессвязное бормотание воды; вот – слова, унесенные ветром; вот – слова на иностранном языке; причем звуки становились все отчетливее, ближе.

Временами меня подводил слух, точно так же как других подводит зрение: глаза вдруг застилаются слезами, как раз перед тем как предстоит вновь увидеть издавна любимое лицо после непередаваемо долгой разлуки. Или вдруг на нее нападало молчание, и тогда я уподоблялся путнику, идущему на журчание ручья и внезапно переставшему слышать это журчание из-за того, что ручей нырнул в кущу деревьев или ушел под воду. Но свой «ручей» я находил заново, и с каждым разом он становился чище и отчетливее. Уже можно было различить слова: я расслышал слово «любовь», расслышал слово «счастье».

Но вот уши мои полностью распахнулись, и я услышал сдержанное «ах», даже сам шелест раздвигаемых губ. Она еще что-нибудь произнесет!

Каждый звук был четок как колокольчик. Она сказала:

– Ах, дивно! Тишина такая, Гарри здесь хорошо работается. А угадай, каким чудом нам достался этот дом! Предыдущего владельца нашли мертвым в кресле, и с тех пор говорят, будто здесь водятся привидения.

Когда падает звезда[13]

В аду, как и в прочих известных нам местностях, условия созданы – хуже некуда. Приспособленные к окружающей среде, энергичные и честолюбивые дьяволы на них почти не реагируют. Надеются улучшить свою участь, а рано или поздно стать демонами высших категорий.

В кишащей массе посредственных заурядных дьяволов-трудяг любые эскапистские стремления в достаточной степени улаживаются благодаря развлечениям, аналогичным радио и телевидению: можно мельком поглядеть то, что там выдают за рай, остальное же время – оглушительная реклама.

Однако бывают там ленивые, никчемушные, совершенно недьявольские дьяволы, только и мечтающие, как бы выбраться из ада со всеми его прелестями, а некоторым даже удается осуществить эту свою мечту. Начальство не тратит излишних усилий на то, чтобы водворить беглецов на место: они, как правило, повсюду не справляются с порученной работой и лишь становятся обузой для общества.

Кое-кто из беглецов поселяется на всяких там миниатюрных планетоидах, бессистемно разбросанных по внешней кромке Плеяд. Эти крохотные мирки вздымаются подобно зеленым атоллам средь вековечной сини. Здесь дезертиры сколачивают себе жалкие хижины и влачат убогое существование, промышляя дилетантской ловлей душ человеческих. Живут как бичкомеры, с каждым годом становятся на год жирнее и ленивее, зато сравнивают себя с мятежниками работоргового судна «Баунти».

Когда им хочется разнообразия, они заплывают в лазурный эфир, порою достигая даже скалистых берегов Рая, – только для того, чтобы хоть краем глаза увидеть девушек, которые, само собой разумеется, ангельски прекрасны.

Скалистые берега Рая, можете быть уверены, утыканы летними санаториями и хорошо ухоженными купальными пляжами. Попадаются также тихие лиманы и не пользующиеся популярностью «дикие» пляжи, где эфир умывается в сапфировых волнах, набегающих на вызолоченные скалы, равно как на песок такой зернистости, что при виде его всякий мало-мальски порядочный старатель немедля схватился бы за лопату и лоток. Здесь, где не наткнешься на ангела-спасателя с распахнутыми крылами, купаться строжайше запрещено. А все потому, что иной раз сюда заносит кого-нибудь из засекретившихся, акулоподобных беглых дьяволов, и заплывший сюда против всяких правил должен быть готов расхлебывать последствия. Однако вопреки риску, а может – благодаря ему, кое-кому из младшего райского поколения хлеба не давай, а дай нарушить хоть какое-то правило (впрочем, это характерно для младших поколений практически повсюду).

И вот в одно прекрасное утро некая восхитительная юная ангелица появилась в одном из запретных приморских гротов. Погода стояла на славу, а сердечко красавицы трепетало точь-в-точь как струны ее арфы. Ангелица предчувствовала, что ее блаженное состояние может с минуты на минуту расцвести, обернувшись состоянием еще более блаженным. Она долго сидела на нависающей скале и пела – звонко, как жаворонок в утреннем небе. Потом встала, одну за другой приняла несколько балетных поз, сама не зная для чего, и в конце концов белой лебедью порхнула в упоительный эфир.

А там вблизи берега на отмели околачивался немолодой, ожиревший, совершенно неинтересный дьявол, имея целью не что иное, как подглядывать за купальщицами. При виде прелестного создания в старом распутнике возникло неодолимое щекочущее томление; оно вскипело в черном закосневшем сердце наподобие пузыря в котле со смолой. Дьявол извернулся и ухватил ангелицу, как могла бы ухватить красавицу-купальщицу акула, и впавшую в обморочное состояние умчал к себе на маленькую зеленую планетку, доставил на покосившуюся веранду своей хижины, которая как ни в чем не бывало высовывалась из-за скал на обозрение всему миру, точь-в-точь наподобие рыбацкого шалаша, какие встречаются на любом из тропических островов.

Придя в себя, ангелица охнула и в ужасе воззрилась на омерзительного похитителя, на его пузо, складками собравшееся над залоснившимся ремнем, на рваные джинсы, с грехом пополам прикрывающие дьяволиное естество. А дьявол, вооружась ножницами, уже орудовал вовсю: отрезал прочь крылья, бережно подбирая перышки.

– Вот, – приговаривал он, – очень удобно будет прочищать трубку. Люблю курить на рыбалке. А вот моя любимая удочка; она прочнее и длиннее, чем кажется. Закидываю ее в самую глубь общежитий Ассоциации Молодых Христиан. Наживка тамошняя – один из приятнейших снов, когда-либо мне приснившихся. Я храню их вон в том ведре, можешь достать любой наудачу и насадить на крючок.

– Противные, липкие, извиваются! – взвизгнула она, отшатнувшись от открывшегося ей зрелища. – Ни за что на свете не прикоснулась бы!

– Ты уж, пожалуйста, прикоснись,– сказал он,– если хочешь отведать сердце и «сладкое мясо»[14] молодого нежного студента-богослова.

– Как-нибудь сама прокормлюсь, – заявила она, скривив губки. – Я ничего не ем, только мед, да цветы, да еще, если уж сильно проголодаюсь, яйцо колибри.

– Воображала! – обиделся он. – Задавака! Если ты думаешь разыгрывать из себя утонченную леди, то лучше передумай. Мягкий, глупый, добросердечный – это старина Том Бревнохвост, пока и поскольку его гладят по шерстке! Но осени меня крестом – и я превращусь в грубияна, хулигана, драчуна. Будешь насаживать наживку, когда я велю, а кроме того – мыть посуду, а также драить полы, и делать уборку, и готовить обед, и гнать самогон, и застилать кровать…

– Постели? – переспросила она. – Свою постель я как-нибудь заправлю. А что до вашей…

– Застели одну, и хватит, – прервал он, – и вознесусь я на тебе обратно в рай, а уздечкой мне послужит букетик маргариток. Я сказал «кровать». Это единственное число, а будь оно множественным – стало бы еще более единственным в своем роде.

Тут он так расхохотался, что чуть не лопнул.

Ангелица сочла эту шутку очень и очень плоской.

– Я знаю, что нарушила правила, – молвила она. – И знаю, что теперь ты можешь заставить меня работать на тебя и делать всю черную работу. Но на самом-то деле мой проступок – не грех, а потому ты не вправе навязывать мне такую судьбу, которая хуже смерти.

– Хуже смерти, вон оно что? – Самолюбие дьявола было уязвлено. – Это показывает, много ли ты в таких вещах разбираешься.

– Если бы я захотела разбираться в них получше, – отвечала она, – то вас в наставники не выбрала бы.

– Даже если бы я сделал тебе сверкающее ожерелье, – сказал он, – из слез невинных хористок?

– Благодарю вас! – произнесла она. – Оставьте при себе свою мишуру, а я оставлю при себе свою добродетель.

– Мишуру! – сказал он с негодованием. – Все ясно, ты ничего не смыслишь в ювелирном деле, да и в добродетели тоже. Ладно, милочка, не один способ придуман, чтобы укрощать огнедышащих дракончиков!

Однако старый сластолюбец рассудил, не приняв во внимание небесного воина. В последующие дни он ее обхаживал и так и эдак, но ни тирания, ни неуклюжая лесть отнюдь не перевешивали контраста белоснежной добродетели и его прокопченного цвета лица. Когда он хмурился, она его побаивалась, когда же улыбался, она его ненавидела с такой силой, с какой никто и нигде не ненавидел ни единого дьявола.

– Да я могу, – пригрозил он, – упрятать тебя в бутылку с виски, а уж оттуда тебе волей-неволей придется вылезти, как только первый же подвернувшийся покупатель, рыцарь плаща и костюма, вытащит пробку.

– Давайте, – согласилась она. – Он будет не противнее вас и такой же зануда.

– Возможно, – сказал он. – Хотя, насколько я понимаю, твой опыт обращения с покупателями в плаще и костюме крайне скуден. Я скормлю тебя устрице, откуда ты выйдешь заточенной в жемчужину, и обменяют тебя, при очень нескромных обстоятельствах, на вагон и маленькую тележку целомудрия, которое ты так высоко ставишь.

– Закричу во весь голос «КУЛЬТУРА!», – отвечала она весьма хладнокровно. – А жертва выхватит свой дамский пистолетик, и тогда мы обе спасемся.

– Очень мило, – сказал он. – Но ведь я могу отправить тебя на землю в качестве несовершеннолетней девушки, лет девятнадцати – двадцати. Это возраст, когда искушения подстерегают на каждом шагу, а сопротивляемость им самая низкая. А стоит тебе только согрешить, спустя семь лет аренды тебя соучастником все становится моим – душа, тело, добродетель и прочее. Именно так, – сказал он, выругавшись, – я и сделаю. Глупец я, что раньше не додумался.

Сказано – сделано. Он ухватил ее за щиколотки и метнул далеко-далеко в космические моря. Проследил, как опускается, переворачивается, поблескивает на лету ее тело, и нырнул следом как школьник за серебряной монеткой, брошенной в плавательный бассейн.

Несколько человек из простонародья, возвращаясь домой поздно вечером и переходя Бруклинский мост, показывали друг другу то, что приняли за падающую звезду; а еще позднее, выйдя на улицу после дружеской пирушки, затянувшейся на всю ночь, некий пьяный поэт вдохновился зрелищем, которое принял за розовоперстую зарю, занявшуюся в Центральном Парке и поблескивающую там сквозь ажур чахлых кустов. Однако то была вовсе не заря, а наша прекрасная юная ангелица, которая прибыла на землю в качестве молоденькой девы и успела тем временем потерять не только одежды, но и память, как это иногда случается с молоденькими девами, и блуждала меж деревьев в состоянии полнейшей непорочности.

Трудно предугадать, долго ли все это продолжалось бы, не наткнись на нашу ангелицу три добродушнейшие старые дамы, которые всегда по утрам входили в Парк первыми, дабы успеть скормить хлебные крошки своим друзьям – птичкам. Останься там наша молоденькая ангелица до часа обеденных перерывов – и могло приключиться все что угодно, поскольку при ней сохранилось очарование, и была она розовее и жемчужнее любой зари. Округлая, стройная, сочнее персиков – было в ней что-то неудержимо притягательное.

Старые дамы, щебеча и воркуя совсем как их пернатые любимчики, с состраданием обступили это розовое совершенство, созданное из невинности и соблазнительности.

– Бедняжка! До такой крайности наверняка довел ее какой-нибудь мужчина, – прощебетала мисс Ваалстрад.

– Какой-нибудь диавол, – поправила мисс Экосез. Эта поправка немало развеселила «духа-благодетеля», незримо стоявшего неподалеку. Не в силах удержаться, он слегка ущипнул мисс Экосез, а ведь подобные знаки внимания были ей совершенно внове.

– Силы небесные! Это вы, мисс Кости? – вскричала мисс Экосез. – Правда ведь, это не вы себе позволили?

– Я? Да я вообще ничего не делала, – отвечала мисс Кости. – А что случилось?

– Я ощутила что-то вроде щипка, – сказала мисс Экосез.

– И я! – подхватила мисс Ваалстрад. – Вот прямо сию секунду.

– И я! – вскричала мисс Кости. – О господи! Теперь мы все трое утратим память.

– Давайте со всей поспешностью отправим ее в больницу, – предложила мисс Экосез. – Сегодня Парк с утра какой-то не такой, и пташечки к нам не подлетают. Им-то сверху виднее! Через какие же испытания прошла наша бедняжечка!

Добродушные старые девы отвезли нашу прекрасную, но невезучую ангелицу в больничку для нервнобольных, где ее приняли милосердно и даже не без энтузиазма. Вскоре нашу ангелицу препроводили в маленькую палату, где стены были светло-зеленые, оттенка утиного яйца, поскольку, как выяснилось, именно такой цвет наиболее успокоительно воздействует на девиц, обнаруженных бредущими по Центральному Парку и не имеющих при себе ни одежды, ни памяти. Лечащим врачом приставили к ней некоего выдающегося молодого психоаналитика. Подобные случаи были как раз его узкой специализацией, и редко постигала его неудача, если требовалось расшевелить чьи-либо воспоминания и память.

Лукавый, естественно, притащился в больничку следом и теперь стоял там, ковыряя в зубах да наблюдая за происходящим. Он пришел в восторг, приметив, что молодой психоаналитик хорош собой – дальше некуда. Черты лица мужественны и правильны, черные глаза так и сверкают, и засверкали еще сильнее, когда психоаналитик узрел свою новую больную. Что до нее, то она стала поблескивать с отливом цвета незабудок, при виде чего дьявол снова потер руки. Все трое были довольны.

Психоаналитик был украшением своей оклеветанной профессии. Принципы у него были самые высокие, но все же не выше, чем энтузиазм по отношению к избранной им науке. Итак, отпустив медсестер, которые сопровождали больную до палаты, он уселся на стул рядом с кушеткой, на которой лежала ангелица.

– Я пришел для того, чтобы вас вылечить, – провозгласил он. – По-видимому, на вашу долю выпало какое-то мучительное переживание. Вы должны рассказать мне все, что запомнили.

– Не могу, – проговорила она едва слышно. – Ничего не помню.

– Быть может, вы все еще находитесь в шоковом состоянии, – сказал наш достойный аналитик. – Дайте мне руку, дорогая, – я хочу выяснить, холодна она или тепла и есть ли на ней обручальное кольцо.

– Что есть рука? – прошептала несчастная юная ангелица. – Что есть тепла? Что есть холодна? Что есть обручальное кольцо?

– Ох, бедная девочка! – воскликнул он. – Совершенно ясно, шок был очень силен. Которые забывают, что такое обручальные кольца, тем сплошь и рядом достается покрепче остальных. Однако вот это – ваша рука.

– А это ваша? – спросила она.

– Да, это моя, – ответил он.

Больше юная ангелица ничего не сказала, лишь поглядела на то, как дрожит ее рука в его руке, а после опустила восхитительные ресницы и тихонько вздохнула. Сердце пылкого молодого ученого так и зашлось от восторга, ибо он заприметил начало индукции – того самого явления, которое неописуемо упрощает усилия психоаналитиков.

– Так-так! – произнес он наконец. – Теперь предстоит выяснить, чем вызвано выпадение памяти. Вот история болезни. Судя по всему, ударов по голове не было.

– Что есть голова? – осведомилась она.

– Вот ваша голова, – объяснил он. – А вот ваши глаза, а вот ваш ротик.

– А это? – спросила она.

– А это, – объяснил он, – ваша шея.

Очаровательная юная ангелица была самой лучшей из всех больных. Ничего-то ей не было надо, только угодить своему врачу, поскольку таков уж механизм индукции: он, врач, представляется больной ослепительно-яркой личностью из забытого детства. Естественную ее наивность усугубляла наивность амнезии, вот ангелица и приспустила простыню, которая укрывала ее до подбородка, и спросила:

– А это что?

– Это? – переспросил он. – Как можно было забыть, что ЭТО? Я вот не забуду до конца жизни. Никогда не видел таких прелестных плеч.

В восторге от его одобрения, ангелица задала еще один-два вопроса и доспрашивалась до того, что наш достойный молодой аналитик вскочил со стула и принялся мерять палату шагами в состоянии неодолимого возбуждения.

– Бесспорно, – пробормотал он, – я испытываю встречную индукцию в чистейшем ее виде или по меньшей мере в наиболее интенсивном. Столь выраженный пример этого феномена должен, безусловно, стать предметом кропотливого экспериментального исследования. Свою работу я озаглавлю «Демонстративно-соматический метод применительно к случаям полной амнезии». Ортодоксы нахмурятся, ну и пусть; в конце концов, в свое время неблагосклонно косились даже на самого Фрейда.

Опустим занавес молчания над последовавшей затем сценой, ибо тайны психоаналитической кушетки – все равно что тайны исповедальни. Однако ничего святого не существовало для Тома Бревнохвоста, который к этому времени успел обхохотаться. «Право же, – думал он, – какой грех на свете может быть непростительнее, чем увести образцового молодого психоаналитика за ту черту, где он позабыл и себя, и свою карьеру, и профессиональную этику?»

В определенный момент позволив себе стать видимым, коварный старый дьявол склонился над кушеткой с цинической усмешкой на обветренном лице.

– Ах, что это, родной? – вскричала юная ангелица голосом, исполненным смятения и безысходности.

– Что «это»? – попытался уточнить молодой аналитик, в тот миг как раз поглощенный своими исследованиями.

Ангелица умолкла и впала в меланхолию. Она-то знала, кого увидела, и теперь, припомнив кое-какие обстоятельства, пожалела, что не подумала о них раньше. Всем известно, что от сокрытия подобные грехи не умаляются.

– Увы, – сказала она. – Я, кажется, вновь обрела память.

– Так значит, ты исцелилась, – вскричал аналитик в восторге. – А мой метод оказался правильным и будет единодушно принят всеми моими коллегами, по крайней мере теми, у кого пациенты хоть на четверть так же красивы, как ты! Но расскажи же мне, что ты припомнила. Прошу тебя не как врач, а как твой будущий муж.

Как легко один грех следует за другим, особенно когда возлегаешь на только что совершенном грехе! У бедняжки-ангелицы не хватило духу разрушить счастье своего избранника, сообщив, что через семь лет он вынужден будет уступить ее толстому и щетинистому врагу рода человеческого. Она промурлыкала, что заснула в ванне и что подвержена лунатизму. Этот рассказ был принят с энтузиазмом, и счастливый молодой аналитик умчался оформлять разрешение на брак.

Враг человеческий без промедления снова стал видимым и теперь с гнусной благосклонностью взирал на свою жертву.

– Быстро сработано! – одобрил он. – Избавила меня от уймы хлопот. Другая бы, попав в Нью-Йорк, выламывалась бы чуть ли не неделю. В награду подкину тебе чемодан-другой с одежкой, чтобы твои объяснения не рассыпались, а тогда выходи за этого малого и будь счастлива. Надо отдать должное старине Тому Б.: у него даже в хвосте нет ни на волос ревности!

По правде говоря, старый негодяй понимал, что рано или поздно ангелица за кого-нибудь да выйдет замуж, а поскольку был он ревнив как демон, то смекнул, что лучше ревновать к одному, чем к двоим. Кроме того, по его мнению, с ее стороны благоразумно было выбрать хорошего кормильца и добытчика, у которого битком набиты холодильник и стенной бар, да еще в подвале хорошо работает котельная, где ночью можно будет выспаться в тепле. С этим у психоаналитиков всегда все в порядке. А окончательно склонило его в пользу данной кандидатуры следующее соображение: брак, основанный на лжи, обычно чреват и другими прегрешениями, для обоняния лукавого столь же приятными, как для нас грешных – розы да лилии.

Сразу же оговорим, что в отношении последнего наш подлец был горько разочарован. Никакая жена не могла бы вести себя более по-ангельски, чем наша ангелица. Больше того, сладкие одуряющие ароматы домашних добродетелей подействовали на дьявола так угнетающе, что он устремился в Атлантик-Сити – подышать свежим воздухом. Тамошняя курортная атмосфера оказалась до того головокружительной, что он и провел там почти все семь обусловленных лет. Таким образом, ангелице почти удалось позабыть о будущем в неисчерпаемом счастии настоящего. К концу первого года она произвела на свет крепыша-мальчика, а к концу третьего – красавицу-девочку. Квартира у них была обставлена с безукоризненным вкусом; муж поднимался все выше и выше по служебной лестнице, и на всех симпозиумах психоаналитики неизменно встречали его аплодисментами. Однако, когда истекал седьмой год, опять заявился враг рода человеческого – посмотреть, как делишки. Он рассказал матери семейства, чего нагляделся в Атлантик-Сити, и подробно остановился на том, как заживут вдвоем, когда истечет ее время. С этого дня он к ней зачастил, и не только тогда, когда она пребывала в одиночестве. Он был напрочь лишен такта и позволял себе возникать перед ангелицей в такие минуты, когда даже самому толстокожему дьяволу должно быть понятно, что его присутствие обременительно. Она закрывала глаза, но враги рода человеческого через закрытые глаза видны даже лучше. Она горестно вздыхала.

– Как ты можешь горестно вздыхать в такие минуты? – спросил однажды муж. Ангелица не могла толково объяснить, и между ними едва не пролегла пропасть разрыва.

– Диву даюсь, – сказал аналитик в другой подобный раз, – не связано ли это с твоими переживаниями, накопленными до того, как ты теряла память. Возможно ли, что ты излечилась не до конца? Это подрывает мою веру в собственный метод.

Так грызла и точила его эта мысль, пока он не очутился на пороге нервного истощения.

– Труды мои пошли прахом, – заявил он в один прекрасный день. – Утратил я веру в свое великое открытие. Неудачник я. Покачусь теперь по наклонной плоскости. Пристращусь к выпивке. А вот и седой волос! Что может быть хуже старого, седого, пьяного психоаналитика, давно утратившего веру в себя и свою науку, хотя прежде ставил и то и другое превыше всего? Бедные мои детки, с каким отцом вам придется расти бок о бок! Не будет у вас ни уютного дома, ни образования, а может быть, не будет и обувки. Придется вам поджидать меня под дверью пивнушек. Подхватите комплекс неполноценности, а когда женитесь – станете вымещать свою неполноценность на своих несчастных партнерах, и их тоже придется психоанализировать.

При этих словах несчастная молодая ангелица совсем сникла. В конце концов, остались-то считанные недели. Она и подумала, что лучше уж разрушить остатки своего счастья, чем отравить жизни мужа и детей. В ту ночь она во всем созналась.

– Никогда бы не принял всерьез такие россказни, – заявил ее муж, – но ты, моя дорогая, заставила меня уверовать в ангелов, а отсюда – один шаг до того, чтобы уверовать в дьяволов. Ты вернула мне веру в науку, а такое достижение часто уподобляют изгнанию бесов. Где он? Нельзя ли на него хоть глазком глянуть?

– Проще простого, – ответила ангелица. – Поднимись в спальню пораньше обычного и спрячься в моем платяном шкафу. Когда я приду и начну раздеваться, он наверняка припожалует.

– Прекрасно, – сказал муж. – Но может быть, сегодня, когда и без этого прохладно, тебе не стоит…

– Ах, дорогой, – возразила она. – Теперь уже поздно беспокоиться о таких пустяках.

– Ты права, – согласился он. – В конце концов, я психоаналитик и, значит, придерживаюсь широких взглядов, а он – всего-навсего дьявол.

Муж тотчас взбежал наверх и затаился в супружеской спальне, а вскоре за ним проследовала ангелоподобная жена. Как она и предвидела, в определенный момент материализовался дьявол, растянулся во весь рост в шезлонге и давай посылать оскорбительные ухмылки ангелице. Он зашел настолько далеко, что выдал этому невинному созданию один из своих развлекательных щипков, когда ангелица проходила мимо.

– Худеешь, – заметил он. – Но ничего, скоро ты вернешься в прежнюю свою форму, дай только начаться нашему медовому месяцу. Ох и весело же нам будет вдвоем! Ты не представляешь, сколькому я научился в Атлантик-Сити!

В таком духе он распространялся еще какое-то время. В конце концов муж выбрался из платяного шкафа и ухватился за дьяволово запястье.

– Отпусти запястье! – Дьявол пытался высвободиться, ибо старые, толстые и сластолюбивые дьяволы подобны угрюмым и запуганным детишкам, когда за них берутся психоаналитики.

– Запястье ваше меня не волнует, – произнес психоаналитик тоном высокомерной отрешенности. – Вопрос упирается в ваш хвост.

– Хвост? – пробормотал несколько опешивший Том. – А что хвост? Что с ним неладно?

– Не сомневаюсь, что хвост очень хорош, – ответил психоаналитик. – Но насколько я понимаю, вы не прочь от него избавиться.

– Избавиться? – вознегодовал дьявол. – Во имя всей скверны, ради чего я стал бы это делать?

– О вкусах не спорят, – презрительно пожал плечами аналитик. – А в Атлантик-Сити вы видали такого типа придатки?

– Да нет, если начистоту, то не видал, – ответил павший духом враг рода человеческого.

Если начистоту, то дьяволы, внушающие нам невесть что, сами в высшей степени внушаемы. Вот отсюда и надо за них приниматься.

– Я пришел к выводу, что у хвоста происхождение чисто психиатрическое, – провозгласил психоаналитик. – Уверен, что его можно излечить без особого труда.

– А кто вам сказал, что я хочу от него лечиться? – злобно огрызнулся дьявол.

– Никто не говорил, – отвечал ученый муж безмятежным тоном. – Но вы об этом подумывали и пытались подавить в себе такую мысль. По вашему собственному признанию, вы ярко выраженный «вуайер» («Посвященный»), – неудобств такой позиции я коснусь несколько позднее. По крайней мере, вы видели то, что считается нормальным, хорошо сложенным мужчиной, и без сомнения хотели бы уследить за модой.

– Да я и так превесело провожу время, – сказал дьявол, к тому времени окончательно ушедший в глухую защиту.

Психоаналитик разрешил себе раздвинуть губы в улыбке недоверчивой и в то же время жалостливой.

– Дорогая, – обратился он к жене, – я вынужден просить тебя оставить нас вдвоем. Доверительность этих искалеченных и злосчастных душ священна.

Ангелица без промедления вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Аналитик уселся у изголовья шезлонга, на котором возлежал неудачливый дьявол.

– Значит, по-вашему, превесело проводите время? – переспросил он самым медоточивым тоном, какой только можно вообразить.

– Превесело, – вызывающе ответил враг человеческий. – И больше того, очень скоро стану проводить еще веселее.

– Конечно, у меня всего лишь гипотеза, – проговорил аналитик. – На столь ранней стадии анализа трудно ожидать чего-нибудь более весомого. Но, по моему мнению, то, что вы называете веселым времяпрепровождением, на самом деле всего лишь маска весьма глубокого нарушения психики. Отчетливо выражены психологические симптомы. Вы возмутительно растолстели, и подозреваю, что это обстоятельство, в свою очередь, дает осложнение на сердце.

– А действительно, временами у меня бывает одышка, – обеспокоился дьявол.

– Вы не против указать свой возраст? – сказал аналитик.

– Три тысячи четыреста сорок, – ответил дьявол.

– На вид я бы дал вам по крайней мере на тысячу лет больше, – заявил аналитик. – А впрочем, я не претендую на непогрешимость. Ясно одно: вы плохо приспособились к своему первоначальному окружению, иначе не решились бы на побег. А теперь пытаетесь совершить побег от анализа. Потому что он угрожает роскошному вашему хвосту. Сознанием-то вы понимаете, что это чудовищное уродство, но не желаете принять это к сведению.

– Прямо не знаю, – неопределенно промямлил враг рода человеческого.

– Нет, знаете, просто цепляетесь за него как за свою дьявольщину – за инфернальную отметину, – возразил аналитик сурово. – А к чему сводится эта самая распрекрасная дьявольщина? Она, полагаю, всего лишь протест, порожденный чувством непричастности, которое запросто может восходить к тому самому моменту, когда вы стали дьяволом. Даже у людей – и то родовая травма не обходится без последствий. Насколько же хуже уродиться нищим, никому не нужным дьяволом!

Злополучный враг рода человеческого заерзал, задергал бесчисленные свои подбородки и вообще стал всячески выказывать озабоченность. Тогда аналитик вбил последний гвоздь, перечислив приступы депрессии, беспричинные страхи, чувство вины, комплекс неполноценности, периоды бессонницы, неупорядоченные приемы пищи, чревоугодие, психосоматические болевые ощущения. В конце концов бедняга дьявол форменным образом чуть ли не на коленях умолял подвергнуть его психоанализу; об одном просил – назначить ему и дополнительные сеансы лечения, чтоб быстрее подействовало.

Психоаналитик охотно пошел навстречу. Жену с детьми отправил на все лето на курорт, а сам сутками напролет работал над сложным своим больным. Еще до возвращения ангелицы неузнаваемо преображенный дьявол покинул кров аналитика, одетый в жемчужно-серый костюм, сам бесхвостый, сравнительно стройный и с живым умом. Вскоре после того он обручился с некоей миссис Шлягер – вдовой, в свое время тоже побывавшей в сложных больных.

Дьявол ходил в гости к своему благодетелю, подкидывал на коленях его детишек, извинялся перед хозяйкой за все причиненные ей неудобства. Хозяйка радостно простила: в конце концов, дурные его поступки были вызваны неуправляемыми импульсами да к тому же познакомили ее с супругом, так что бывшего дьявола она теперь считала членом семьи. Бывший дьявол бывал-таки немножечко занудлив, когда пересказывал в обществе свою историю болезни, но это как раз характерно для всех, кому пошел на пользу психоанализ. В конце концов бывший дьявол подался на Уолл-стрит, где настолько преуспел, что благодетелю своему вскоре подарил первоклассную клинику.

Весь секрет в мускатном орехе[15]

Наш Институт Минералогии субсидируют с десяток крупных коммерческих фирм, и почти каждая держит у нас своего постоянного представителя, который курирует тот или иной научно-исследовательский проект. В библиотеке царит дух товарищества и задымленности клуба. Мы с Логаном освоили ее раньше прочих, а потому наши два стола помещались у самого окна-«фонаря». У кромки окна, где освещение было хуже всего, ютился маленький столик – для новичков и командированных.

Как-то утром за этим столом примостился какой-то новенький. Совсем не обязательно было перелистывать снятые им с полок книги, чтобы догадаться: его специальность – не химические формулы, а статистика. Лицо у него было до того туго обтянуто кожей, что напоминало пиратскую эмблему черепа. Это, можно сказать, фирменный знак специалистов по статистике. Рот явно был приучен к жесткой дисциплине, но при малейшем попустительстве начинал судорожно подергиваться. А центром нервозной разболтанности были руки. Едва этому человеку предоставлялся случай вытянуть обе руки одновременно (скажем, с целью пододвинуть книгу), как он принимался внимательно разглядывать ладони, иногда с добрую минуту подряд. В таких случаях конвульсивное подергивание лицевых мышц вокруг рта становилось особенно заметным.

Новый сотрудник низко склонялся над столом, когда кто-либо проходил мимо, как бы стараясь свести к минимуму вероятность контакта. Но вот новенький вынул сигарету, его взгляд упал на табличку «У нас не курят», с которой никто не считался, и он тут же водворил сигарету обратно в пачку. Около полудня он растворил какую-то таблетку в стакане воды. Я предположил, что здесь налицо запущенное нервное истощение.

В перерыве, за ланчем, я поделился новостью с Логаном. Тот сказал:

– Это уж точно, у бедняжки и вид-то несчастный, как у промокшего кота.

В отличие от многих меня никогда не отталкивает и не лишает естественности унылый эгоцентризм нервных или несчастных. В Логане любопытства поменьше, зато добродушия через край. Несколько дней мы наблюдали, как томится этот человек в одиночной камере своей депрессии, тогда как остальные, наслаждаясь общением друг с другом, обтекают его со всех сторон. Затем, не сговариваясь, пригласили перекурить вместе с нами.

На приглашение он и отреагировал как нервнобольной: похоже, мысленно перебрал несколько несостоятельных доводов «против» и лишь после этого согласился. Однако в столовую пошел с нами охотно, и не успели мы доесть, как он подтвердил мое подозрение: изголодался по обществу, но из молчаливой застенчивости не делал ни шага навстречу окружающим. К тому времени мы, конечно, успели выведать его имя: Дж. Чапмен Рид из корпорации «Уоллз Таймен». Он перечислил целую вереницу городов, где когда-либо бывал или работал, и мимоходом упомянул, что сам родом из Джорджии. Вот и все, что он счел нужным о себе сообщить. Он весьма заметно приоткрылся, как только разговор перешел на общие материи, а порой обнаруживал напряженное, себя не щадящее остроумие – как раз такое я больше всего ценю. И он был нам трогательно благодарен за наше случайное приглашение. Поблагодарил нас, когда мы вставали из-за стола, другой раз – когда мы выходили из ресторана, и еще раз – на пороге библиотеки. Тем более естественно было пригласить его как-нибудь на днях спокойно посидеть вечерком всем вместе.

На протяжении последующих нескольких недель мы часто виделись с Дж. Чапменом Ридом и сочли, что он очень приятен в общении. Свойственна мне великая слабина к таким сухим, сдержанным типам, которые за целый вечер разок-другой вынырнут вдруг (неожиданно для всех) с сочной, меткой остротой, показывающей, какое вулканическое ядро сжато высоким давлением и обманчиво-кроткой внешностью. Мы трое могли бы даже стать настоящими друзьями, если бы сам Рид не предотвратил этот шаг – не столько сдержанностью, которую я почитал его второй натурой, сколько чрезмерной благодарностью. Он не произносил многословных речей (не тот характер), но потерявшейся собаке не нужно слов, чтобы показать, как нужны ей новые хозяева и как она ценит их доброту. Ясно было, что для Дж. Чапмена Рида наша компания была всем на свете.

В один прекрасный день в библиотеку заглянул приятель Логана – некий Натан Тимбл. Это был репортер, ему надо было скоротать где-нибудь часок в ожидании пересадки с поезда на поезд. Он уселся на столе Логана – лицом к окну, спиной ко всему помещению. Подошел я и включился в их беседу с Логаном. Пора уже было Тимблу в дорогу, как вдруг вошел Рид и уселся за свой столик. Тимбл непроизвольно огляделся по сторонам, и тут его взгляд скрестился со взглядом Рида.

Я решил понаблюдать за Ридом. После первого ошарашенного переглядывания он даже мельком не посмотрел на заезжего гостя. С минуту, если не дольше, посидел недвижно, лишь голова его все более клонилась долу рывками, словно кто-то на нее с силой нажимал. Затем поднялся и вышел из библиотеки.

– О боже! – воскликнул Тимбл. – Да вы знаете, кто это был? Знаете, кого вы тут пригрели?

– Нет, – сказали мы. – Кого?

– Джесона Ч. Рида.

– Джесон Ч.? – придрался я. – Нет, этот Дж. Чапмен. Ах да, понятно. И что же?

– Да вы что, газет не читаете? Не помните питтсбургского убийства, совершенного топором?

– Не помню, – сказал я.

– Минуточку, – сказал Логан. – Примерно год назад совершилось, да? Что-то я такое читал.

– А ну вас всех! – возмутился Тимбл. – Это была сенсация на всю первую полосу. Этого вашего типа судили. Говорят, своего друга искромсал чуть ли не на кусочки. Я видел труп. Никогда в жизни не сталкивался с чем-нибудь более страшным. Фантастика! Ужас!

– Однако, – заметил я, – навряд ли это дело рук нашего знакомого. Судя по всему, ему не был вынесен обвинительный приговор.

– На него пытались навесить дело, – объяснил Тимбл, – но не удалось. Должен признать, все выглядело для него как нельзя хуже. Вдвоем с жертвой. Никого из посторонних. Но отсутствовал мотив преступления. Не знаю. Хоть убейте, не знаю. Я освещал тот процесс. Ходил в зал суда каждый божий день, но так и не выработал в себе отношения к этому вашему… Не оставляйте в библиотеке топоров без присмотра, вот и весь сказ.

После этого он с нами распрощался. Я посмотрел на Логана. Логан посмотрел на меня.

– Не верю, – заявил Логан. – Не верю, что это Рид.

– Неудивительно, что у него все нервы расшатаны, – сказал я.

– Да, – сказал Логан. – Такой груз на душе невыносим. А теперь он к тому же перенесся сюда, и Риду это известно.

– Мы ему как-нибудь дадим понять, – предложил я, – что не придаем всему этому значения, хотя бы настолько, чтобы поднять газетную подшивку.

– Хорошая мысль, – одобрил Логан.

Чуть погодя в библиотеку вернулся Рид; все его движения свидетельствовали о напряженном самоконтроле. Он подошел к нам – туда, где мы с Логаном сидели.

– Может, вы предпочитаете отменить свое приглашение на сегодняшний вечер? – спросил он. – По-моему, лучше будет его отменить. Я попрошу свое начальство, чтоб меня опять куда-нибудь перевели. Я…

– Постойте, – прервал Логан. – Кто сказал? Мы ничего подобного не говорили.

– Разве ваш знакомый ничего вам не говорил? – удивился Рид. – Непременно что-нибудь да упомянул.

– Он сказал, что вас судили, – подхватил я. – И что вы были оправданы. С нас этого достаточно.

– Вы по-прежнему оправданы, – сказал Логан, – наша встреча не отменяется, и хватит на эту тему.

– Ох! – сказал Рид. – Ох!

– Забудьте об этом, – посоветовал Логан и уткнулся в свои бумаги.

Я обнял Рида за плечи и легонько, по-приятельски подтолкнул его к одинокому столику. Остаток дня мы старались на Рида не смотреть.

В тот вечер, когда мы встретились за обедом, нам с Логаном было, естественно, немного не по себе. Рид, наверное, это почувствовал.

– Послушайте, – сказал он, когда мы покончили с едой, – никто не возражает, если мы нынче обойдемся без кино?

– Я-то не против, – сказал Логан. – Пошли в варьете «Шансы»?

– Нет, – сказал Рид. – Я хочу пойти с вами куда-нибудь, где можно потолковать. Пошли ко мне.

– Как угодно, – отозвался я. – В этом нет необходимости.

– Нет, есть, – возразил Рид. – Лучше уж раз и навсегда покончить с этим делом.

Он впал в болезненно-нервозное состояние, поэтому мы согласились и поехали к нему домой, где ни разу не были. Это оказалась однокомнатная квартира с раскладным диваном-кроватью и входом в ванную и кухню прямо из жилой комнаты. Хоть Рид и провел в нашем городе свыше двух месяцев, ничто в том жилище не выдавало его присутствия. Складывалось впечатление, будто комната была снята специально для нашего разговора, на тот вечер.

Мы уселись, но Рид немедленно вскочил и встал между нами, у декоративного камина.

– Я бы предпочел ничего не говорить о сегодняшнем происшествии, – начал он. – Предпочел бы проигнорировать его и забыть. Но от него не отмахнешься.

– Бесполезно уверять меня, что вы не станете об этом думать, – продолжал он. – Конечно станете. Там у нас все только об этом и думали. Направила меня фирма в Кливленд – и там прознали. Все как один думали об этом, перешептывались, ломали головы.

Видите ли, куда увлекательнее было бы, если б обвиняемый оказался, в конце концов, виновным, не так ли?

По-своему, я даже рад, что дело всплыло. Я имею в виду – между нами тремя. Большинство – не хочу, чтоб оно имело обо мне хоть крупицу знания. Вы двое – вы ко мне хорошо относились, – я хочу, чтоб вы знали обо мне все до конца. Все.

В Питтсбург я приехал из штата Джорджия, прослужил в фирме «Уоллз Таймен» с десяток лет. В бытность свою в Питтсбурге я познакомился… познакомился с Эрлом Уилсоном. Он тоже приехал из Джорджии, и мы с ним стали закадычными друзьями. Я никогда не был светским человеком, не любил ходить по гостям. Эрл стал для меня не только лучшим другом, но и чуть ли не единственным другом.

Ладно. Эрл зарабатывал больше, чем я. Он мог себе позволить особнячок на окраине города. Я, бывало, наезжал туда раза два-три в неделю. Вечера мы проводили чрезвычайно мирно. Я хочу, чтоб вы поняли: там я чувствовал себя как дома. Отношений хозяин – гость не было. Если меня клонило ко сну, я без всяких церемоний шел наверх, разваливался на кровати и задремывал на полчасика. В этом ведь нет ничего из ряда вон выходящего?

– Да, ничего из ряда вон выходящего, – произнес Логан.

– А некоторые там полагали, что есть, – пояснил Рид. – Так вот, в один прекрасный вечер я туда отправился после работы. Мы перекусили, посидели, сыграли партию в шашки. Он сделал нам обоим по коктейлю, потом я сделал нам обоим. Все нормально, не правда ли?

– Как нельзя более, – заверил его Логан.

– Потом я устал, – продолжал Рид, – ощутил неприятную тяжесть в голове. Сказал, что пойду наверх вздремну с полчасика. Этого мне всегда хватает. Ну и пошел.

Обычно я сплю крепко, очень крепко, свои полчаса, и после этого встаю освеженный. Но в тот раз мне виделись какие-то сны, а точнее – кошмары. Мне чудилось, будто я попал под бомбежку, затем послышался голос Эрла (будто бы он меня окликнул), но я не просыпался, во всяком случае, не просыпался, покуда не истекли мои тридцать минут.

Я спустился вниз. В гостиной было темно. Я окликнул Эрла и направился через всю гостиную – от лестницы к выключателю. На полпути я обо что-то споткнулся… это оказался опрокинутый торшер. Ну и грохнулся я со всего размаху – и налетел прямехонько на Эрла. Я почувствовал, что он мертв. Я встал, нашарил выключатель. Эрл лежал там, где я и полагал. Похоже было, что на него напал какой-то сумасшедший. Изрубил чуть ли не на кусочки. Господи!

Я тотчас же схватился за телефон и позвонил в полицию. Натурально, пока они туда ехали, я огляделся по сторонам. Но прежде всего я просто слонялся по особняку, совершенно ошеломленный. По всей видимости, я опять поднялся в спальню. У меня-то это не отложилось в памяти, но там на подушке обнаружили пятно крови. Еще бы! Я весь был покрыт кровью. Чуть ли не пропитан: я ведь на него упал. Вы можете представить ошеломленного человека? Вы можете представить, что он забрел на второй этаж и даже не сохранил об этом воспоминания? Можете?

– Конечно могу, – сказал Логан.

– Вполне естественное состояние, – поддакнул я.

– Они-то подумали, что тем самым прижали меня к стенке, – продолжал Рид. – Так и заявили мне прямо в лицо. Идиоты! Словом, я помню, что озирался по сторонам и вдруг увидел орудие убийства. У Эрла в кухне красовалась разнообразнейшая кухонная утварь. Это была продукция одного из наших филиалов. В частности, был у него топорик для рубки мяса – такой можно увидеть в первой попавшейся мясной лавке. Он валялся в комнате на ковре.

Словом, понаехала полиция. Я рассказал все, что мог. Эрл был спокойным человеком. Не имел врагов. Да и у кого есть такие враги? Я решил, что там побывал какой-то маньяк. Ничего не было похищено. Значит, не разбой, разве что туда нагрянул какой-нибудь полоумный бродяга, и его что-то так напугало, что он побоялся что-либо прихватить.

Кто бы там ни был, смылся он крайне аккуратно. Чересчур аккуратно для полиции. И чересчур аккуратно для меня. Искали они отпечатки пальцев, но ничегошеньки не нашли.

В делах такого рода у них разработана нескончаемая тягомотина. Не стану утомлять вас каждой подробностью. По-видимому, данная процедура оказалась несостоятельной: тот парень им не по зубам. Но, конечно, полиции хотелось произвести арест. Вот они и предъявили обвинение мне.

Дело у них было построено на частице «не». Бог их знает, на что они надеялись. Может быть, они-то рассуждали иначе. Но поймите: одно дело, если бы у них замкнулась цепь убедительных косвенных улик и мне бы все сошло с рук только благодаря тому, что разделились голоса присяжных, и совсем другое – признать, что от истинного преступника не осталось ни пуха ни пера.

Какие улики свидетельствовали не в мою пользу? То, что в доме не оказалось и следа кого-то третьего! Да это свидетельствует только о их треклятой беспомощности, больше ни о чем. Убивает человек своего лучшего друга ни с того ни с сего? Отыскали они хоть какую-то причину, хоть какой-то мотив? Первым делом они принялись искать женщину. Умственные способности у них – как у подписчиков бульварных газетенок. Прочесали наши денежные дела – и его, и мои. Попытались даже раскрыть какую-то связь с каким-то подпольем. Господи, знали бы вы, что это такое – терпеть перед собой лица, сошедшие со страниц комиксов, и сталкиваться с умами под стать лицам! Если вас когда-нибудь обвинят в убийстве, лучше уж повесьтесь в камере в первую же ночь.

Под конец они вцепились в шашечную партию. Бедные, безвредные шашки! Во все время игры мы с ним разговаривали, понимаете ли, и порой забывали даже, чей ход. Надо полагать, есть люди, способные взбелениться в споре о детской игре, но для меня это нечто совершенно непостижимое. Вы-то сами можете себе представить, как человек убивает друга во время игры? Я не могу. Если на то пошло, эту игру мы, помнится, начинали сызнова, и не один раз, а два; первый раз – когда коктейли готовил Эрл, а второй раз – когда смешивал я. Оба раза мы забывали, кому ходить. А полиция к этому придралась. Надо было им найти хоть тень какого-то мотива, а ничего получше они не могли придумать.

Разумеется, мой адвокат не оставил от их построений камня на камне. Благодарение господу, у нас в ту пору царило повальное увлечение – в обеденный перерыв все как один играли в шашки. Очень скоро адвокат отыскал с полдюжины сотрудников, готовых поклясться на Библии, что ни Эрл, ни я никогда не принимали эту игру всерьез, да еще до такой степени, чтобы из-за нее передраться.

С другими мотивами полиция и вовсе не могла выступить. Полное отсутствие. Оба мы – и он, и я – вели образ жизни простой, заурядный, обыденный, открытый как книга. А полиция с чем выступила? Не могла отыскать того, за отыскание чего ей платят деньги. За это она решила послать человека в камеру смертников. Дальше ехать некуда.

– Звучит странновато, – заметил я.

– Да, – поддержал он с пылом. – Вот именно странновато. Они получили то, чего добивались: девять присяжных проголосовали за оправдание, трое – против, и тем самым полицейские уберегли честь мундира. Там еще оставался простор для намека, что они с самого начала вышли на верный путь поисков. Но можете себе представить, на что с тех пор похожа моя жизнь! Если вас, друзья, когда-нибудь постигнет нечто подобное, – удавитесь в камере в первый же вечер.

– Не надо так говорить, – возразил Логан. – Послушайте, вам пришлось нелегко. Хуже не бывает. Но черт возьми! Эта полоса кончилась. Теперь вы здесь.

– И мы здесь, – прибавил я. – Если это служит хоть слабым утешением.

– Служит ли утешением? – сказал Рид. – О господи, да знали бы вы, каким еще утешением! Я никогда не смогу вам рассказать. Не горазд я на такие речи. Поймите, я затаскиваю вас в эту трущобу, а вы единственные из всего человечества относитесь ко мне по-человечески, и я на вас выплескиваю всю эту муть и даже не предлагаю ничего спиртного. Ну ладно, сейчас я вас угощу; уж этот-то напиток вам понравится.

– Я бы с удовольствием хватанул виски со льдом, – сказал Логан.

– У меня найдется кое-что получше, – заверил Рид, направляясь в кухоньку. – У нас там в Джорджии, в нашем медвежьем уголке, есть свой фирменный коктейль. Но только его надо приготовить по всем правилам. Минуточку погодите.

Он скрылся за кухонной дверью, и мы услышали, как хлопают пробки, гремят бокалы, что-то наливается и переливается. Покуда это происходило, Рид по-прежнему переговаривался с нами через порог.

– Хорошо, что я вас сюда затащил, – говорил он. – Я рад, что все выложил вам начистоту. Вы не представляете, что это значит – когда тебе верят, когда тебя понимают. О господи! Я словно воскрес.

Он появился с тремя доверху налитыми высокими бокалами на подносе.

– Вот попробуйте, – сказал он не без гордости.

– За дни грядущие! – провозгласил Логан.

Мы отхлебнули и приподняли брови в знак одобрения. Содержимое бокалов походило на некий вариант горячего напитка из хереса и сильно отдавало мускатным орехом.

– Нравится? – обеспокоенно вскричал Рид. – Немногим известен этот рецепт, и уж совсем мало кто умеет хорошо смешать. Существуют два или три ублюдочных варианта, которые готовит какое-то жалкое дурачье… позор для Джорджии, да и только. Да я готов… я готов вылить их помои им же на голову. Подождите минутку. Вы люди взыскательные. Да, клянусь Господом, взыскательные! Дам вам возможность самим судить.

С этими словами он опять метнулся в кухоньку и принялся еще ожесточеннее греметь бутылками, все еще несвязно переговариваясь с нами, восхваляя ортодоксальный вариант напитка и предавая анафеме все подделки.

– Вот, пожалуйста, – сказал Рид, появляясь с тремя бокалами, на поверхностный взгляд очень похожими на предшествующие, но с другими специями. – В этих ублюдочных порциях нет мускатного ореха, а есть сушеная от него шелуха да еще имбирь. Берите. Пейте. Сплевывайте на ковер, если угодно. Я смешаю настоящий, чтобы заглушить у вас во рту привкус вот этого. Вы только попробуйте. Вы только скажите, что вы думаете о варваре, который утверждает, будто это и есть фирменный напиток Джорджии. Давайте же. Высказывайтесь.

Мы прихлебнули. Никакой такой особой разницы. Тем не менее ответили мы так, как от нас и ожидалось.

– Ты как считаешь, Логан? – сказал я. – Вот в первом, бесспорно, что-то такое было.

– Бесспорно, – подхватил Логан. – Первый – это вещь.

– Вот, – сказал Рид, и лицо его побагровело, а глаза засверкали словно раскаленные уголья. – А этот – свиное пойло. Человеку, который именует это фирменным напитком Джорджии, нельзя доверить даже изготовление гуталина. Здесь отсутствует мускатный орех. А ведь весь секрет в мускатном орехе. Человек, который обходится без мускатного ореха!.. Да я б его!..

Он потянул к подносу обе руки, чтоб унести на кухню, и тут обе собственные ладони попали ему в поле зрения. Он уселся как ни в чем не бывало и принялся их разглядывать внимательным образом.

Домик трех медведей[16]

– Наша курица снесла два яйца, – сказала миссис Скривенер, – и я сварила их на завтрак.

С этими словами она развернула белоснежную салфетку и продемонстрировала сокровище, найденное в курятнике, после чего положила белое яйцо в мужнину пашотницу, а коричневое – в свою.

Скривенеры жили в доме с островерхой крышей и белым фронтоном, стоявшем у лесной дороги среди молодых березок. Домик был очень маленький, но такой же была и плата за наем, и его прозвали «Домиком трех медведей». Хозяйство они вели скудное, поскольку Генри отошел от дел в сорок лет, чтобы изучать природу. Тем не менее все буквально сверкало чистотой, и за всем был тщательный присмотр. Каждую неделю в маленьком саду поспевал пучок салата-латука. За этим процессом наблюдали очень внимательно день за днем, и в тот час, когда листочки достигали апогея своего формирования, их срезали и съедали.

На следующий день приходил черед цветной капусты.

Люди, которые живут подобной жизнью, бережно переходя от одной заветной детали к другой, неизменно обладают чистым до прозрачности цветом лица и ясными, похожими на птичьи глазами. Они также остро ощущают разницу между двумя свежими яйцами, которая, как и прочие тонкости, зачастую остается незамеченной толпами суматошных городских жителей. Скривенеры хорошо знали, что, вопреки укорененному коммерсантами суеверию, коричневое яйцо питательнее, вкуснее и выглядит куда лучше белого. Когда мистер Скривенер заметил, что его жена приберегла коричневое яйцо для себя, его глаза округлились и сделались еще более похожими на птичьи.

– Элла, – сказал он, – я вижу, ты положила мне белое яйцо, а коричневое оставила для себя.

– Почему бы и нет? – отозвалась она. – Почему бы мне не съесть коричневое яйцо? Это я содержу дом в чистоте, чищу клетку канарейки, что ты это – будь ты настоящим мужчиной – делал бы за меня. А ты в это время бездельничаешь, копаешься в саду, а потом шляешься по лесу, изучая природу.

– Не называй Дикки «канарейкой» таким тоном, – ответил ее муж. – Иногда мне кажется, что ты не испытываешь добрых чувств ни к одному живому существу вокруг себя, и особенно ко мне. В конце концов, это я каждый день кормлю нашу курицу, и когда она сносит коричневое яйцо, мне кажется, что меня хотя бы должны спросить, хочу я его или нет.

– Кажется, я знаю, каков будет ответ, – хохотнув, сказала его жена. – Нет, Генри. Я не забыла, как ты себя повел, когда созрел помидор. Думаю, чем меньше мы будем говорить о том, кто и что делает в этом доме, тем будет лучше.

Генри не смог придумать подобающего ответа. Он мрачно глядел на белое яйцо, которое никогда еще не казалось ему столь отвратительным. Его жена с неприятным резким звуком облупила верхушку коричневого яйца. Он снова посмотрел на белое. «Господи, – подумал он. – Оно не только белое! Оно меньше!»

Это было уже чересчур.

– Элла, – начал Генри, – возможно, тебе неинтересна колонка Рипли «Хотите верьте, хотите нет», поскольку ты презираешь чудеса природы. Но у меня есть подозрение, что там как-то печатали фото яйца с непереваренным червяком внутри. И, кажется, яйцо было коричневое.

– В этом яйце нет никакого червяка, – ответила Элла, поедая его с невозмутимым видом. – В своем посмотри. Наверняка ты его там найдешь.

Генри, подобно не умеющему обращаться с бумерангом человеку, был сражен идеей, которой он сам запустил в Эллу, надеясь, что она добровольно отдаст ему свое яйцо. Он внимательно посмотрел на собственное, ковырнул его ложечкой и обнаружил, что ему совершенно не хочется белого яйца.

– Черт бы его побрал! – пробормотал он, поскольку, как многие тихие люди, был подвержен припадкам ярости, во время которых никоим образом не следил за словами.

Его жена молча посмотрела на него, так что он ощутил себя пристыженным, но не смягчился.

– Эгоизм и жадность, – объявил он, – сделали мир таким, какой он есть сегодня!

Элла с неприкрытым удовольствием съела полную ложку. Поджав губы и сверкая глазами, Генри встал из-за стола, потянулся за шляпой и сердито потопал вон из дома. Элла, вскинув брови, взяла оставленное им яйцо и нашла, что по вкусу оно вовсе не уступает яйцу коричневому. Это привело ее в превосходное настроение, и она принялась за домашние дела с лукавой, а вовсе не со злорадной улыбкой.

Генри, напротив, яростно колотил по высокой траве и сорнякам, пока пробирался по тропе к лесу.

– Какой же я был дурак,– бормотал он себе под нос,– что отошел от дел так рано, считая, будто счастье можно обрести в уединенном домике! Я воображал себе простоту столь же очаровательную, как милая детская сказка. Две чашки, одна украшена розами, а другая – васильками. Две тарелки – одна с голубой каемочкой, другая с красной. Два яблока на ветке, оба румяные, но одно самую чуточку больше другого. И оно предназначается мне! Я мужчина и по праву могу иметь яблоко побольше. Ах, жизнь могла бы быть так чудесна, если б только у Эллы было представление о гармонии вещей. Как бы я был счастлив, будь она не такой жадной, будь она более добронравной, более ласковой, с волосами чуть посветлее, более стройной и лет на двадцать помоложе! Но какой толк ждать, что такая женщина изменится к лучшему?

Так он размышлял, и вдруг взгляд его упал на невиданной красоты гриб рода «клавария», и Генри вскрикнул от восторга. В «Домике трех медведей» хозяйство вели экономно и использовали в пищу различные дары лесов и полей, в том числе ягоды и съедобные травы, но прежде всего всяческих представителей царства грибов, которые они находили особенно вкусными и питательными.

Поэтому Генри сорвал гриб и завернул в носовой платок. Его естественным побуждением было рвануться к дому, сияя от восторга, влететь к жене (или, возможно, войти c нарочито мрачным видом, держа находку за спиной как сюрприз), но, в любом случае, рано или поздно обнаружить себя, с радостью воскликнув: «Любовь моя, вот дивный экземпляр рода „клавария“! Разжигай огонь, дорогая, и подай его горячим к обеду. Ты съешь чуть-чуть, и я съем чуть-чуть, так что мы оба съедим по половинке». Но этот благородный порыв был задавлен мыслью о том, что Элла была не столь добронравна, белокура, стройна и молода, как ей следовало бы быть. «К тому же, – подумал Генри, – она наверняка замыслит отщипнуть лучшую половину себе, да и, в любом случае, резать гриб будет ошибкой, поскольку из него вытекут питательные соки».

Он огляделся по сторонам в надежде найти еще один гриб, но тот оказался единственным. «С какой бы радостью, – подумал Генри, – я нес его домой, если бы меня встречала женщина, которую я так часто себе воображал. Я бы с готовностью пожертвовал соками. Но в сложившихся обстоятельствах лучше всего поджарить его на палочке. Жаль, ведь при таком способе приготовления грибы усыхают».

Он начал искать ветки, чтобы развести небольшой костер, и почти сразу же заметил другой гриб необычайно интересной формы и жемчужно-бледного окраса, который очень много говорит естествоиспытателю. Он тут же узнал в нем Amanita phalloides, известный в простонародье как бледная поганка, да извинят дамы мой неизящный стиль. Он сочетает в себе приятную наружность и разрушительное наполнение: маленький кусочек его сразит человека, словно удар молнии. Генри уважительно глядел на этот смертельно опасный гриб и не мог сдержать дрожи.

– Однако, – сказал он, – уж очень изысканно этот гриб смотрится. Кажется, что он вот-вот превратится в легконогую фею, дивное маленькое создание с золотыми волосами…

Тут его осенило.

– Клянусь всеми чудесами света! – воскликнул он. – Фигурально выражаясь, именно это я и вижу!

Дрожащими руками он срезал смертоносное лакомство и завернул в платок рядом с первым грибом, аккуратно проложив его полотном, чтобы они не соприкасались.

– Элла всегда отпускала в адрес природы злобные шуточки, – проговорил он. – А теперь природа злобно подшутит над ней.

Он сразу же поспешил домой, где его с улыбкой встретила Элла. «Легко улыбаться, когда съешь на завтрак два яйца, – подумал наш герой. – Посмотрим, как ты заулыбаешься, пообедав бледной поганкой». Эта мысль показалась ему чрезвычайно веселой, и он ответил жене довольно добродушной усмешкой, из чего та заключила, что их маленькая пикировка уже забыта. Это доставило ей особое удовольствие, поскольку она была простым и даже примитивным существом, а от двойной порции завтрака ее теплая кровь текла лениво и медленно.

– Гляди, что я нашел, – сказал Генри. – Два гриба, и оба разных видов. Вот этот клавария, достойный гриб с относительно приятным вкусом.

– А что это за другой гриб, такой весь жемчужно-белый? – спросила она.

– А, этот,– коварно улыбнулся он.– Он называется Eheu fugaces[17].

– Что за дивное название! – воскликнула Элла. – Но какая у него странная форма. В смысле – для гриба.

– Не обращай внимания, – сказал Генри. – Он питательнее, чем ты можешь себе представить, и богат витаминами U, М, R, а также I. Более того, его вкус достоин короля, так что я съем его сам, потому как тебя едва ли можно назвать королем по причине иной конституции.

– Да, это правда, – хихикнула она. – Сущая правда, дорогой. Ха-ха! Конституция у меня и вправду другая.

Этот ответ отбросил Генри на сто миль назад, поскольку он ожидал, что она предъявит права на ядовитый гриб, едва только услышит, как он восхваляет его за превосходный вкус и богатство витаминами. Однако он был находчив и сразу сменил тактику.

– Тем не менее, – сказал Генри, – этот дивный гриб получишь ты, потому что ты ох как его заслужила.

– Ой, Генри, как мило с твоей стороны, – ответила она. – Как же мне тебе отплатить за такую доброту? Что может сделать простая женщина, чтобы показать, как она ценит хорошего мужа?

– Нарежь их помельче и приготовь отдельно, – попросил Генри. – чтобы не смешать вкусы. Подай на поджаренном хлебе и щедро присыпь тертым сыром.

– Так и сделаю, – сказала она, – хоть у меня и сердце не лежит его резать.

Она шутливо толкнула мужа локтем, а после удалилась на кухню и начала готовить грибы. Генри ждал в гостиной, мечтая о дивном создании никак не старше двадцати лет. Элла, с любовью выглядывая за дверь, замечала блеск в его птичьих глазах и продолжала готовить с поющим сердцем. «Он заслуживает только лучшего, – думала она, – и он его получит. Я подам ему более вкусный гриб, потому что он – король среди людей, к тому же он сказал, что гриб этот очень питательный. А я все-таки съела два яйца на завтрак и этого, тра-ля-ля, мне вполне достаточно».

– Дорогой, иди к столу, – позвала она, когда все было готово. – Вот наш обед, вот наши две тарелки, моя – с голубой каемочкой, а твоя – с красной. Ешь досыта, ангел мой, и скоро тебе воздастся за твою доброту и заботу.

Генри, и так уже голодный по причине скудного завтрака, тем более хотел нарастить мышцы на случай, когда в «Домик трех медведей» явится настоящая Златовласка, поэтому отрезал себе большой кусок тоста и отправил его в рот. В ту же минуту, подскочив со стула, он начал подпрыгивать, корчиться, шататься, вертеться, подскакивать, размахивать руками, сворачиваться петлей и скакать по всей комнате. Его одновременно одолели головокружение, тошнота, мушки перед глазами, сердцебиение, конвульсии, вздутие живота и другие симптомы, которые слишком чудовищны, чтобы их описывать.

– Господи, что происходит, дорогой? – воскликнула его жена. – Тебе нехорошо?

– Дьявол!– прохрипел он.– Я съел бледную поганку! Я съел Amanita phalloides!

– Право же, дорогой, – в изумлении проговорила она. – Что за диковинные слова? О чем ты толкуешь?

– Ах ты, су..! – вскричал он. – Ты что, будешь тут стоять и слова обсуждать? Я умираю! Я отравился! Беги за врачом, слышишь?!

– Отравился?! – воскликнула она. – Этим грибом? Но, Генри, ты же хотел подсунуть его мне!

– Признаюсь, – простонал он. – Я был оскорблен и разозлен. Прости меня. А сейчас, бога ради, приведи врача, или я умру через пять минут.

– Я прощаю тебя за то, что ты попытался меня отравить,– ответила Элла.– Но я не могу забыть, что ты только что обозвал меня жутким словом. Нет, Генри, собака женского пола не может сбегать за врачом. А пойду я к тому дровосеку, что рубит вяз в низинке неподалеку. Он часто свистит, когда я прохожу мимо – прямо как иволга заливается. И спрошу его, что он думает о человеке, который обзывает жену такими словами, и что он думает о человеке, который принес жене домой вот такое угощение. И я нисколько не сомневаюсь, что он мне ответит.

Кино горит[18]

Я дремал на песке Малибу и грезил о деньгах, как вдруг услышал одинокий крик. Это была всего-навсего чайка, стремительная снежинка в жарком бесцветном небе, но из-за крыльев, белизны и глубокого пессимизма в ее крике я подумал, что, может быть, это мой ангел-хранитель.

Тут черный телефон подал свой лживый голос из мрачных глубин прибрежного домика, и я повиновался. Звонил, разумеется, мой агент.

– Чарлз, я организовал тебе деловую встречу. Ты сегодня приглашен на обед. Слыхал о человеке по имени Махмуд?

– Он турок?

– Не исключено.

– Не слыхал.

– Не стану скрывать, Чарлз, я тоже не слыхал. Но ты уж мне поверь, он человек надежный. У него есть деньги, новые идеи, потрясающие организаторские способности – все что надо.

– Чего ему от меня надо?

– Всего.

– Не слишком ли много?

– Вот что, Чарлз, этот малый хочет делать кинокартины. Кинокартины надо ставить, Чарлз, и писать для них сценарии. А этот малый…

– Знает он мою ставку?

– Я все пытаюсь тебе сказать, Чарлз: ты получишь больше, чем твердый оклад. Намного больше.

– Где и в котором часу?

С первым ударом часов, бьющих восемь, я входил в вестибюль отеля «Биверли-Ритц». Точнехонько при последнем ударе лифтер с торжествующим видом открыл дверцу, негромко лязгнув ею, и моему взору открылась, как бриллиант «Кохинор» в ларце, персона такого важного вида, что мне на мгновенье показалось, будто это манекен, придающий отелю хороший тон. Я ошибся. Манекен всосал в себя дым сигары невообразимого размера; он обвел мрачным и проницательным взглядом убогую публику, снующую по вестибюлю, взгляд остановился на моих волосах, причесанных без особых претензий. Он узнал меня. Я узнал его.

– Мистер Ритим, с вашей стороны это очень, очень любезно. Вы проделали путь из Малибу.

– Да. Никогда ничего не делаю наполовину.

– Превосходный принцип, мистер Ритим. Я все время пытаюсь внушить его своему шеф-повару – он путешествует вместе со мной. Если мы сейчас поднимемся ко мне в номер, вы получите возможность судить, насколько мне это удалось.

Когда мы вошли в номер, Махмуд замолчал, ожидая криков удивления и восторга. Эти крики я не без труда подавил в себе. Восхитительно было услышать вопрос, заданный с едва заметной досадой в голосе:

– Надеюсь, вас не раздражает такая отделка?

– Ни в коей мере. Люблю барокко; обожаю Тициана.

– Признаться, я люблю комфорт. Люблю путешествовать со своей обстановкой. Я велел произвести здесь кое-какие архитектурные переделки.

– Отличный вкус, да будет мне позволено сказать, и отличное суждение!

Он знал, что произвел на меня впечатление, но и я знал, что он хотел произвести на меня впечатление. Таким образом, мы были квиты, но, конечно, деньги по-прежнему были только у него.

– Проверим искренность вашего комплимента, – сказал он. – Доверяете ли вы моему вкусу настолько, чтобы согласиться отведать совершенно новый коктейль?

– С нетерпением жду этой возможности. Какой приятный разговор! Кто из нас его начал? Того и гляди, мы начнем отвешивать друг другу поклоны.

Новый коктейль подавался внушительными порциями, мутновато отливая опалом, как абсент, и отличался неуловимым, но одуряющим букетом – в нем были смешаны воспоминания, сожаления, презрение… Я проглотил первую порцию; вторая поглотила меня; я вынырнул в разгаре пиршества и беседы, более жаждущий и веселый, чем когда-либо в жизни.

– Выпейте еще вина, мистер Ритим. Так вот, мы остановились на том, что я бы стал во главе возрожденной и облагороженной кинопромышленности.

– Для этого нужны только деньги и, разумеется, талант.

– Значит, вы присоединяетесь?

– Если мой агент не будет возражать. Подлый тип, предупреждаю!

– Он присоединится к нам попозже, вечером. Думаю, мне удастся потолковать с ним на его языке. Я плесну вам капельку коньяку, мистер Ритим. Выпьем за длительное и счастливое сотрудничество.

На другой день с утра пораньше я пришел в контору Джо. Наши брови дрожали, как усики муравьев при встрече.

– Ну, Джо? Я вчера что-нибудь подписывал?

– Подумай о цифре, – сказал он.

– Полно, я о ней всю ночь думал.

– Умножь ее на пять, – продолжал он с улыбкой.

– Не могу! Я не Эйнштейн.

– Вот контракт, Чарлз. Убедись своими глазами.

– Сколько же тут страниц! Эй! Что-то у него слишком много прав на бесконечные продления!

– Ты ведь сам вчера говорил: «За такую сумму – на целую вечность!»

– Джо, я хотел бы перечитать этот контракт с тобой вместе, слово за словом.

– Извини, меня ждет другой клиент, – ответил Джо. – Ты ее заметил?

– Я видел в приемной что-то вроде лоскутка зари.

– Это мисс Белинда Уиндховер из Англии. Будешь выходить – взгляни еще раз, повнимательнее.

– Прежде чем я это исполню, Джо, расскажи побольше о Махмуде.

– Да что ж?.. – стал увиливать мой агент. – А сам-то ты что о нем думаешь?

– Похоже, он везде бывает.

– Безусловно.

– Всех знает.

– Это уж точно.

– У него поразительные глаза, Джо.

– Да, Чарлз, совершенно необыкновенные.

– Во всяком случае, – прибавил я, – у него денег куры не клюют.

– Богат как… Богат как Крез, – воскликнул Джо, вновь обретя свою обычную лучезарность.

– Наверное, он старше, чем кажется, Джо. Он описывал мне эпизод из Англо-бурской войны.

– Серьезно? Ха! Ха! Я думал, ты скажешь – из Крестовых походов.

– Что такое? Уж не рассказывал ли он и о них?

– Мне-то рассказывал. Конечно, чего только люди не наговорят агенту.

– Джо, а этот Махмуд тебе никого не напоминает? Тебе не приходилось слышать его имя?

– Я никогда не умел связать имя с лицом, Чарлз. Но клянусь тебе, до сих пор я его нигде не видел.

– Нет, не увертывайся, Джо, – сказал я тревожно. – Как по-твоему, кто он такой?

– Старик, это не мое дело – думать о том, кто такие люди. Так не пойдет. Моя работа – продавать клиентов.

– Меня-то ты продал, Джо. Будь я проклят, если не продал! Будь я проклят в любом случае! Дьявол!

– Послушай, старина. Не заводись, не стоит. В конце концов, это же кино. Подумай о людях, которым я продавал тебя раньше.

– Да, Джо. Но вот эти чертовы пункты в контракте. Ты серьезно предоставил ему право продлевать контракт до бесконечности?

– Да это ведь только оборот речи.

– Оборот речи! Ну и ну!

– В конце концов, он выдающийся организатор. Пари держу, он добьется потрясающих результатов. Работай как следует, Ритим, и перед тобой – ослепительное будущее.

– Джо, этот контракт надо расторгнуть. Я не играю.

– Очень жаль, старина, но к этому контракту невозможно придраться. Кстати, подумай о деньгах. Подумай обо мне. Агенту нужны комиссионные, Чарлз. К тому же не исключено, что Махмуд вовсе не тот, за кого ты его принимаешь. Ты автор, мечтатель; надо помнить, что ты живешь в двадцатом веке. Может, это просто старик, которому вставили обезьяньи железы еще во времена Крестовых походов или около того.

– С такими-то ушами?

– Может, он тогда давал деньги в рост. Может, ему за это слегка подрезали уши.

– А когти?

– Вот что, Ритим, нечего иронизировать. Я и сам знаю этих продюсеров. У меня вкус, так же как и у тебя. Тем не менее такова кинопромышленность, сам понимаешь. С этими людьми я делаю дела. Я не могу разбирать их по косточкам только смеху ради.

– Джо, пойду-ка я прогуляюсь по улицам.

– Вот это другой разговор! Я же знал, что ты окажешься на высоте. Господи! Все на свете бы отдал, чтобы этого не было, Чарлз. На меня просто затмение нашло.

Я еще раз прошел мимо мисс Белинды Уиндховер. Она была прекрасна, как ангел. Мне-то что за дело? В тот же вечер я опять посетил отель «Биверли-Ритц», и на сей раз меня провели в номер мистера Махмуда. Хозяин был в умопомрачительном смокинге.

– Мистер Махмуд, вы случайно не участвовали в Крестовых походах?

– Мистер Ритим, это было весьма увлекательное приключение.

– Выходит, вы довольно глубокий старик, не так ли?

– Да ведь человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. А я сегодня чувствую себя дьявольски молодо, дорогой Ритим. Я остановился в отеле «Биверли-Ритц», подписал контракт с талантливым человеком, со дня на день возрожу Американскую Кинопромышленность!

– Изыди!

– Дорогой мой! Мы живем в двадцатом веке!

– Ладно, тогда пшел вон!

– Возьмите сигару.

– Послушайте. Меня голыми руками не возьмешь.

– Меня тоже. Кстати, мне пришло в голову заново экранизировать Джекила и Хайда. Я мог бы сыграть заглавную роль. Смотрите!

– Бррр!

– Слабак! В таком виде меня никто не переваривает. Помню, навестил я одну святую. Она сказала, что лучше проведет свою жизнь на раскаленных угольях, чем посмотрит на меня хотя бы еще одну секунду. По-моему, это лестно. Но вы не беспокойтесь, Ритим, мы-то с вами сработаемся, как черти в аду.

– Да! Да, конечно! Оставайтесь только, как вы есть сейчас, вот и все. Очевидно, выбора у меня нет. Я сделаю все что хотите.

– Вот это мне и нравится в писателях. Итак, с чего мы начнем делать фильмы?

– Выслушайте дружеский совет. Вам вовсе ни к чему делать фильмы. Ничего это вам не даст, кроме забот. И потом, вам придется иметь дело с уймой актеров.

– Я всегда находил, что комедианты близки мне по духу.

– По-моему, вы отстали от жизни. Не видели наших звезд.

– Дорогой Ритим, простите, но мне по чину положено уметь обращаться с людьми. Что до забот – пфф! Я заправлял одной из крупнейших организаций мироздания. Ничего, кроме воркотни и жалоб. А теперь я вышел в отставку и намерен наслаждаться жизнью.

– Так почему бы вам не держаться в тени? – спросил я. – Держались бы в тени и ничего не принимали бы близко к сердцу.

– Видели бы вы мой трон! Нет, дорогуша, я твердо решил заняться. Вы обдумайте сценарий. А я останусь здесь и проведу пресс-конференцию. И кстати, кое-кто должен сюда скоро прийти. Ваш превосходный агент отыскал ее для меня. Чистая английская девушка. Свежая! Неизбалованная!

– Знаю я таких.

– Полагаю, что нет, Ритим. Она еще дитя! Я сделаю из нее звезду. Вообще-то она должна уже быть здесь. – Он нажал кнопку настольного звонка: – Пришла мисс Уиндховер?

– Да, сэр. Ожидает в приемной.

– Впустите.

Секундой позже вошла мисс Уиндховер, подобная все тому же лоскутку зари, затмевающая стодолларовое электрическое сияние.

– Ой, мистер Махмуд! Я… я… я…

Он ободряюще похлопал ее по руке:

– Ну, ну, милочка! Право же, не стоит волноваться! Всегда помните, что вы талантливы, а это – достояние, которого не купишь ни за какие деньги. Помните. Это придаст вам уверенность в себе. Мисс Марлен Дитрих уверена в себе. Я хочу, чтобы и вы были уверены.

– Если бы вы знали, сколько я перенесла, мистер Махмуд. Борьба за крошечные роли. Дешевые меблированные комнаты. И папочка так сердится. А мамочка плачет. Почему родители всегда такие снобы? Они чудесные люди, конечно, чудесные старомодные люди. Почему родители всегда так старомодны?

– Полно, полно, милочка! Теперь все позади. Подумайте о большом экране. Богатство! Слава! Званые вечера на Биверли-Хиллс!

– И искусство!

– Да, да. Искусство.

– Оно прежде всего. И конечно, собачки.

– Да, в самом деле. Дорогой Ритим, мисс Уиндховер любит собак. Не могли бы вы?..

Не слишком польщенный, я снял телефонную трубку и вызвал Бюро Обслуживания.

– Собак. Для мисс Белинды Уиндховер.

– Очень жаль, сэр, но зоомагазины уже закрыты.

– Это называется «обслуживание»? Разве в отеле нет собак?

– Только собаки Миры де Фаль.

– Она вышла в тираж. Пришлите их в номер.

Вскоре явился паж с двумя борзыми, четырьмя гордонами и мопсом. Белинда Уиндховер была в восторге:

– Ой, собачки!

– Смотрите, как она их целует, дорогой Ритим. Станет она звездой, как вы полагаете?

– Слушайте, Махмуд, я вижу, вы избалуете эту девушку.

– Чепуха. Льщу себя надеждой, что я умею обходиться с людьми. Я хочу, чтобы вы куда-нибудь сводили ее, изучили ее психологию и написали бы для нее эффектную роль.

– Пусть она изучает роль. Психологию к чертям!

– Да будет вам, дорогой Ритим.

– Не стану, – заявил я. – Это мое последнее слово.

– Жаль! Жаль! Послушайте, взгляните-ка на паркет. Один квадратик вроде бы расшатался.

Пока я смотрел, он приподнял паркетину носком. Эффект был необычайный. Я как будто заглянул в бездонную глубину и увидел массу быстро-быстро двигающихся фигурок на сцене с декорациями огненного цвета. Мистер Махмуд водворил квадратик на место, и видение исчезло.

– Бррр!

– Как вы сказали, дорогой Ритим?

– Я сказал «да».

– Вы проведете вечер с мисс Уиндховер?

– Да.

– И изучите ее психологию?

– Да.

– Ага, вот и репортеры! Входите, джентльмены! Входите. Я хочу, чтобы вы все познакомились с мисс Белиндой Уиндховер. Она ушла из аристократического дома ради искусства. Запишите.

– Да ладно. Мы это знаем. Старомодные родители.

– Ну сфотографируйте ее. Вот она, готовится стать звездой кинофирмы «Махмуд пикчерс инкорпорейтед». Вот ее любимые собаки.

– Да ладно. Мы их знаем. Привет, Мирза! Привет, Бобблс! Ребята, помните время, когда они принадлежали Нэнси Норт?

– Она вышла в тираж.

– А Люсиль Лэси? Ее всегда снимали с мопсом.

– Она тоже вышла в тираж.

– Их, наверное, никто не дрессировал. Ладно. Наводи аппарат. А это что за тип?

– Я писатель.

– Чудненько! Придержи-ка штатив. О’кей. Снимаю. Мисс Белинда Уиндховер. А вы мистер Махмуд?

– Я изложу вам свои планы относительно возрождения Американской Кинопромышленности.

– Само собой. Давайте снимем Белинду с большими белыми псами. В них есть шик. Где ваши соболя, мисс Уиндховер?

– Соболей для мисс Уиндховер, дорогой Ритим.

– Есть. – Раздраженный, я снова взялся за трубку. – Соболей.

– Очень жаль, сэр, но в такое время суток невозможно купить соболей.

– Что за паршивая забегаловка! Разве в отеле нет соболей?

– Есть, сэр, и много. Например, у мисс Полины Пауэлл.

– Она вышла в тираж. Пришлите их в номер.

Вскоре все снимки были сделаны. Репортеры удалились.

– Итак, молодые люди, я отсылаю вас, чтобы вы подружились.

– Ой, мистер Махмуд, а вы с нами не пойдете? – вскричала Белинда, хитренько надув губки и вильнув бедрами.

– Зовите меня просто Николя, милочка. Сегодня, увы, я не могу. У меня еще куча всяких дел.

– А это ничего, что меня увидят вместе с писателем?

– Мистер Ритим – очень известный писатель, милочка. И что еще более важно, он – моя правая рука.

– Да, я буду изучать вашу психологию.

Будущая звезда немного приободрилась.

– Я хочу узнать все-все про свою психологию, – щебетала она, пока мы шли к лифту. – Я ведь буду незаурядной актрисой, мистер Ритим? Я буду интеллектуальной актрисой. А в то же время больше всего на свете я люблю стряпать простенькие блюда в простеньком платьице. Как только прославлюсь, я приглашу Кларка Гейбла, и Кэтрин Хепберн, и Гарри Купера и угощу домашними печеньицами.

– Чудненько! Не расставайтесь с этой идеей. Она мне нравится.

– А вы мне расскажете все-все про мою психологию?

– Непременно, – сказал я. – Мы нырнем в нее вместе. Идемте же.

На другой день я провел много времени с мистером Махмудом. Его номер был полон орхидей и телеграмм.

– Люди начинают нервничать, – сказал он, потирая руки.

– Да.

– Нас ждут великие дела.

– Да.

– А как там наша Белинда? Придумаете роль под стать ее психологии?

– О да. Ручаюсь.

– Она… она вчера обо мне что-нибудь говорила?

– Говорила. Она считает, что вы потрясающий парень.

– Потрясающий парень, вот как? Ритим, нас ждут великие дела. Великие! Ну, бегите.

Я побежал в ресторан, где должен был встретиться с Белиндой. За ночь она, как видно, набралась уверенности в себе.

– Здравствуйте, мистер Ритим!

– Послушай, киностудия – самое демократическое заведение в мире. Можешь называть меня Чарли.

– Ладно. Я ведь простая душа. Люблю стряпать. А как мистер Махмуд?

– Белинда, он от тебя без ума.

– Скажи-ка, он вправду крупный продюсер?

– Крупнейший. Ни у кого нет таких денег, как у него.

– Да, Чарли, так-то так. Но есть на свете кое-что, чего не купишь ни за какие деньги, по крайней мере в Англии. Или это я сама придумала?

– Ты имеешь в виду талант. Я ведь читаю твои мысли, Белинда.

– Не смей. Понимаешь, у меня старомодные родители. Мне бы хотелось сыграть Джульетту.

– Это уже было.

– Не так, как сыграю я. Ты напишешь новый сценарий, специально для меня.

– Ладно. Мы его модернизируем. Квартира Капулетти находится в одном из небоскребов Нью-Йорка. Ромео – молодой оперативник из ФБР, он окончил Гарвард, но притворяется, будто учился в Йеле, чтобы сбить с толку гангстеров. Все Капулетти тоже учатся в Гарварде. Это создает почву для примирения и счастливого конца. Ромео увлекается альпинизмом; это создает почву для сцены на балконе. На балконе небоскреба. Только героя зовут не Ромео, а Дон.

– Разве он тогда не получится какой-то другой?

– Ты ведь знаешь, что Шекспир сказал: «Зачем Ромео ты?»

– Это Джульетта сказала.

– Вот видишь, значит, были сомнения.

– Ты прав. А я вот что придумала: записывай мои мысли о Шекспире в книгу, а я потом поставлю свою подпись. Не хочу быть заурядной актрисой.

– Не будешь. Но нам пора к Махмуду. Он от тебя без ума.

– И он действительно самый крупный продюсер?

– Действительно. Но дай я шепну тебе на ушко. – «Господи! Ушко как раковина! Прелестная розовая раковина!» – Я хотел сказать: помни, что ты талантлива. Вчера вечером тебя только-только открыли. Сегодня ты то, что есть сегодня. Ты быстро проявляешь себя. Мысли в крупном масштабе. Никому не давай сковывать твой стиль. Даже Махмуду.

– Ни за что не дам. Ради искусства. Оно священно.

– Молодец!

Когда они вошли в номер, мистер Махмуд сжал обе ее руки в своих.

– Очень, очень мило со стороны очень, очень прелестной дамы навестить бедного старого кинопромышленника в его трущобе – в «Биверли-Ритц»!

– Ники, Чарли придумал мне роль, Джульетту, но гораздо лучше.

– Отлично. А кого вы метите на роль Ромео, дорогой Ритим?

– Да кого угодно.

– Он должен карабкаться по фасаду небоскреба, Ники. Чтобы я могла сыграть сцену на балконе с розой в руках.

– А вашим голливудским героям-любовникам это под силу, Ритим? Они ведь все не так молоды, как хотелось бы.

– Конечно. Вскарабкаются куда угодно. И вот еще что, при создании роли надо выработать кое-какие черты Жанны д’Арк. Она спасет Нью-Йорк.

– От чего?

– От гангстеров. А знали бы вы, из-за чего зритель валом повалит.

– Ну?

– В фильме будут стрелять настоящими пулями.

– Эх, Ритим! Полно, полно! В конце концов, знаете ли, в каждой игре есть свои правила. Даже я…

– Выслушайте меня! – вскричал я. – Этого требует роль. Ты согласна, Белинда? Как может она вжиться в образ, выложить всю себя, если вы жалеете для нее пули?

– Мне кажется, пули должны быть настоящие, Ники.

– Конечно, – настаивал я. – Вы думаете, стала бы Теда Бара играть Клеопатру без настоящих жемчужин?

– Играла же без настоящего аспида, – ухватился за соломинку Махмуд.

Этот довод я разбил:

– Аспид был настоящий, только старый. С вырванными зубами. Можете употребить старые пули. Можете даже пригласить старых гангстеров, а потом пустить слух, что они умерли от разрыва сердца.

– Вы что-то решительно настроились, дорогой Ритим.

– Решительно? Дайте мне добраться до павильона!

– Может, там будет паркетный пол?

– Все может быть, – ответил я подавленно. – Может быть, мы будем стрелять холостыми патронами. Может быть, я пойду за настоящими жемчужинами. Потому что я хочу придать роли некоторые черты Клеопатры, когда ее приносят закутанную в ковер.

– Пожалуйста, дорогуша. Автор у нас талантливый, Белинда.

– Чарли в порядке, вот только быстро уступает. Ну пожалуйста, Ники, мне хочется настоящих пуль.

– Вот что, – объявил я. – Я пойду куплю жемчуг. А вы тут пока все обговорите.

На обратном пути меня одолевали дурные предчувствия. Не слишком ли далеко я зашел? Жемчужины казались слишком вульгарными. Я решил отправиться сначала к себе в номер и посмотреть, что получится, если вынуть две-три самые крупные. Когда я шел по коридору, лифт с гуденьем опустился вниз. Оттуда вышел мистер Махмуд. Одними губами он произнес: «Она изумительна!» И его не стало.

Чуть позже я поднялся к нему в номер. Там в одиночестве сидела Белинда, обрывала лепестки орхидей.

– Похожи на конфетти, – сказала она. – По-моему, он о-очень ми-илый, ваш мистер Махмуд.

Про себя я отметил ее среднеевропейский акцент.

Получила свои пули?

– Чарли, ты сделаешь так, чтобы я спасала город от Красного Флота. Настоящие снаряды.

– Правильно, Белинда, милая. Ник мировой парень. Он белый человек, Белинда. За ним стоит многое. Был бы я девушкой, я бы по Нику с ума сходил. Но не забывай: талант-то у тебя. Никому не давай сковывать твой стиль. Перед тобой блистательное будущее. Ты, может, думаешь, что купаешься в деньгах? Детка, это крохи по сравнению с теми деньгами, что у тебя еще будут, если только ты не дашь испортить себе стиль.

– Ты прав, Чарли. Это ведь искусство. Оно священно.

Вечером я застал Махмуда одного.

– Она изумительна, Чарлз! Но… послушайте…

– Да?

– Говорила ли она с вами о снарядах?

– Она сказала, что это вы с ней говорили о снарядах.

– Возможно, так оно и было. В приливе чувств. Тяжело, Чарли. Настоящие снаряды! Неприятностей не оберешься. Я не хочу, чтобы меня затаскали по судам.

– А вам-то что за дело?

– Мне дело до моих стремлений в области кино. Более того, Чарлз, мне не нравится ваш сценарий. Не сердитесь, старина. Сценарий великолепный, но мне он не нравится. Откровенно говоря, он слишком накладен.

Он не смотрел мне в глаза. Я видел: ему стыдно, что его миллионы не так уж неисчерпаемы. Я рассудил, что если одной из сторон, заключивших контракт, не чуждо подобное тщеславие, то у другой стороны еще есть надежда. Тут я стал его подначивать:

– А я-то думал, что вы владеете всеми сокровищами мира. Я думал, вы надежная фигура. Есть ведь поговорка «Богат как дьявол».

Ему не хотелось откровенно признаться, что он не самый главный Дьявол. Он пробормотал что-то вроде «бюджет есть бюджет».

– Могу сделать вам вестерн, – саркастически предложил я. – Разоритесь на живую лошадь?

– Я уже разорился на живой капкан, дорогой Ритим.

– Может, вы и правы. Ладно, пойду набросаю что-нибудь начерно.

На другой день спозаранку я навестил Белинду.

– Ну вот, красотка, наш сценарий погорел. Пишу тебе историческую вещичку из жизни провинциального городка. Ты носишь такую здоровенную шляпу, знаешь, из тех, что закрывают все лицо.

– Чарли, не может быть! Я хочу, чтобы меня принесли в ковре, с тремя большими жемчужинами.

– Жемчужины исключаются, цыпочка. Мы перешли на режим экономии. Представляешь, даже снарядов не стало. Остались только ты да лошадь.

– Не пиши ни слова, Чарли. Подожди, пока я увижусь с Ники.

После ланча раздался телефонный звонок: меня вызвали к мистеру Махмуду. У него сидела Белинда, разрумянившаяся и счастливая.

– Настоящие снаряды, Чарли!

– И наряды. Мы с Белиндой женимся. Правда, малютка?

– Да, я получу настоящие снаряды.

– И настоящие броненосцы, – вставил я. – Как вам нравится эта идея? Давайте я введу их в сценарий. Они пойдут вверх по Гудзону, изрыгая адский огонь! Мой подарок невесте.

– Слышишь, что он предлагает, Ник? Ой, Чарли, ты умеешь писать сценарии! Настоящие броненосцы!

– Боюсь, что Чарлз шутит, дорогая. Он любит шутить с адским огнем. А мы с тобой… поговорим лучше о нашей свадьбе.

– Ладно, Ники. Полетим в Нью-Йорк. Зайдем в первую попавшуюся церквушку…

– Я не ослышался? К первому попавшемуся судье?

– Нет, голубок, в церквушку.

– Это не для нас, голубка. Мы устроим тихую свадьбу, пусть нас обвенчает судья.

– Что? За кого ты меня принимаешь? Кто я – твоя собственность? Рабыня? Кинозвезда я или нет?

– Но ты ведь и хорошая женушка, голубка. Помни, ты простая девушка. Собачки… печеньица… Ее поклонники хотят, чтобы она стала идеальной женушкой, не так ли, Чарлз?

– Да, Ники. Но я ведь еще не законтрактовалась на роль жены. Я не играю роль, пока на нее не подписан контракт. Моя мать говорит, что девушка не должна изображать жену, пока она еще не жена. Моя мама старомодна. Почему родители так старомодны?

– Я тоже старомоден, моя радость, – сказал Ник. – Я не могу войти в первую попавшуюся церквушку. Я провалюсь сквозь землю. Давай, родная, пойдем к простому судье, а я уж как-нибудь увеличу смету. Может быть, достану тебе броненосец-другой.

– Только не забудь, что ты обещал.

– Гора с плеч! Какое счастье! – воскликнул он. – Настоящее счастье! Так не будем же медлить.

– Линда, – шепнул я, пока он заказывал по телефону самолет. – Не забывай о своем престиже. Устрой себе хороший, долгий медовый месяц. По меньшей мере два месяца, голубка, иначе весь мир подумает, что твоим чарам чего-то недостает.

– Ты прав, Чарли. Устрою.

И вот они отправились в Юму. Несколько недель спустя получаю телеграмму: «Вернемся пятницу зпт приветом тчк Ник Линда». Вскоре другая: «Секрету зпт нельзя ли наметить другой сценарий вопросительный знак Вестерн зпт острова Южных морей зпт любые простые съемки на природе тчк Повторяю тире секрету тчк Ник».

Поразмыслив, я набросал веселую пьеску из сельской жизни; примерно такие играла в старину Мейбл Норман. Я подумал, что Белинда навряд ли придет в восторг, но меня связывал контракт. Приказ есть приказ.

Я поехал в аэропорт встречать молодоженов. Первой появилась Линда, ее тотчас же обступили репортеры. До меня долетали отдельные слова: «Муж… собачки… печеньица…»

– Чарлз, – шепнул Махмуд. – На два слова. Вы наметили вчерне? Другой сценарий?

– Да, он готов. А в чем дело? Скупитесь на настоящие броненосцы?

– Чарлз, она требует, чтоб был настоящий Нью-Йорк.

– Ну и ну! Ну и ну! Ничего, есть сценарий из сельской жизни. Белинда может получить настоящие чулки в резинку.

– Она мыслит масштабно, Чарлз. Ей может показаться, что после настоящего Нью-Йорка это просто издевательство.

– Не беспокойтесь. Езжайте в отель. Вам там все приготовлено. Я загляну после ужина.

Поздно вечером я пришел к ним в гости. Судя по всему, в романтическом супружестве не было полной гармонии. Махмуд хмурился над кипой счетов.

– Вы накупили уйму первосортных орхидей, Чарлз, – сказал он тревожно.

– Нет ничего слишком хорошего для вас с Линдой, – ответил я улыбаясь. – Вы мои лучшие друзья в мире кино.

– Да, но все ведь идет за счет текущих расходов.

– Ну вот, опять ты за свое, милый! – вскричала Линда. – Он стал таким скрягой, Чарли. Говорит, что ему не по средствам купить мне Нью-Йорк. Для сцены бомбежки. Когда я спасаю город. Не могу я играть на фоне картонных коробок, Чарли. Объясни ему.

– Отчасти она права, Ник, – поддержал я. – Но все же послушай меня, Линда. Я написал тебе новый сценарий. Прелестная роль. Ферма. Птички щебечут. Настоящие птички. И курочки есть. Ты сыплешь им зерно. На тебе комические чулки. Настоящие чулки. Настоящий комизм.

– Ник, эту шутку дурного тона вы специально приберегли к моему приезду?

– Постой, голубка, – сказал Ник. – Дай автору случай отличиться. Он написал этот сценарий кровью своего сердца. Продолжайте, Чарли.

– Правда, Линда. В сценарии есть и смех, и слезы.

– Смех?

– Там тебе попадают эклером в физиономию. Настоящим…

– Скажи-ка, а что еще ты для меня припас? До бурлеска не дошло? Хватит. С меня довольно.

– Жанна д’Арк начинала с фермы, голубка.

– В Жанну д’Арк никто не швырялся пирожными с кремом.

– С нею обращались еще хуже, радость моя, она доила коров, – убеждал Ник. – Я ведь там был. Я сам все подстроил.

– Что это значит «Я там был»? – взвизгнула Белинда. – Ты уже начинаешь мне врать? Лечу в Рино. А впрочем, нет. Не забудь, что ты вставил в мой контракт, когда мы были в Юме. Я одобряю или отвергаю сценарий.

– Ну что ж, радость моя, Чарлз напишет такой сценарий, что ты будешь довольна. Может быть, сыграешь молоденькую девушку, которая мечтает попасть на сцену. Тогда можно будет прочитать монолог Джульетты на какой-нибудь вечеринке. Если там присутствует крупный продюсер.

– Нет, не напишет.

– Нет, напишет.

– Нет, не напишет. Это мое последнее слово.

– Нет, напишет, – упорствовал Махмуд. – Прелестный сценарий. Роль, от которой весь мир с ума сойдет. Настоящий мир. Напишете, Чарлз?

– Да если начистоту, то не напишу, – ответил я.

– Что?

– Посмотрите на часы. Разве вы не слышали, как пробило полночь?

– Ну и что с того?

– А вот что, Ник, – сказал я. – Прошло два месяца. Сегодня – теперь уже вчера – был последний день, когда вы имели право требовать продления контракта. Боюсь, что вы прозевали. Я свободен!

– Силы ада! Впору провалиться на этом самом месте!

– Ники, ты должен нанять сценариста, пусть напишет мне такую роль, чтобы действие происходило в Нью-Йорке. И роли для моих собачек.

– Твои собачки издохли, – объявил я. – Наелись печеньиц.

– Чарли! Собачки!

– Провалиться мне на этом самом месте! – бормотал Ник. – Прозевать срок продления контракта!

– Вот так вот, – сказал я. – Прозевали. Теперь проваливайтесь!

– Так я и сделаю! – воскликнул он и топнул ногой.

Тут он схватил Белинду в охапку, и – раз! – оба провалились сквозь землю.

Я выбрал себе в петлицу орхидею поменьше и пошел в ночной клуб. На другой день я вернулся на песок Малибу.

Дождливая суббота[19]

Был июль. Посвист, бульканье и еще сотня звуков, что всегда сопровождают дождь, сделали семейство Принси пленниками их большого и унылого дома. Все члены семейства сидели в гостиной, каждый в кресле-озерке из потускневшего и сыроватого ситца, а по четырем высоким окнам лились обильные слезы.

Этот дом, неухоженный и не радующий глаз, был нужен мистеру Принси, ибо он испытывал отвращение к своей жене, дочери и растяпе-сыну. Прогуливаться по деревне, без тени улыбки подносить руку к шляпе – в этом состояла для него радость жизни. Он испытывал холодное наслаждение, вспоминая эпизоды из бесконечно далекого детства, – вот он находит в оранжерее пропавшую деревянную лошадку, вот видит в толстой стене отверстие, через которое сочится свет. Но теперь все это под угрозой: его аскетическая гордость занимаемым в деревне положением, его пылкая привязанность к дому, – а из-за чего? Из-за того, что Миллисент, его флегматичная и туповатая дочь Миллисент, наконец проявила свой идиотизм в полной мере. Мистер Принси, борясь с отвращением, отвернулся от нее и заговорил с женой.

– Ее упекут в сумасшедший дом, – сказал он. – Сумасшедший дом для преступников. А нам придется куда-нибудь уехать. Иначе сживут со свету.

Его дочь снова затрясло.

– Я покончу с собой, – сообщила она.

– Тихо, – осадил ее мистер Принси. – Времени у нас в обрез. Выслушивать твою чушь некогда. Я займусь этим сам. Джордж, – обратился он к сыну, безучастно смотревшему в окно. – Иди сюда. Скажи-ка, далеко ли ты продвинулся в медицине, прежде чем тебя выгнали как безнадежного?

– Ты это знаешь не хуже моего, – откликнулся Джордж.

– Ты в состоянии… В твою башку вбили достаточно, чтобы ты мог определить: что о такой ране скажет знающий доктор?

– Как что? Скажет, что от удара.

– А если с крыши упала черепица? Или откололся кусок перекрытия?

– Ну, отец, вообще-то…

– Возможно такое?

– Нет.

– Почему?

– Потому что она ударила его несколько раз.

– Я этого не вынесу, – вставила миссис Принси.

– Куда же ты денешься, дорогая, – сказал ее муж. – И попрошу без истерики в голосе. Вдруг кто-то случайно услышит. Мы сидим и говорим о погоде. А если, к примеру, он упал в колодец и ударился головой несколько раз?

– Не знаю, отец, честно.

– То есть он ударился о боковины несколько раз, пока летел вниз тридцать или сорок футов… да еще чтобы и угол был подходящий. Нет, боюсь, это не пойдет. Придется еще раз, с самого начала. Миллисент!

– Нет! Нет!

– Миллисент, мы должны как следует во всем разобраться, с самого начала. Вдруг ты что-нибудь упустила? Одна-единственная мелочь может нас спасти или уничтожить. Особенно тебя, Миллисент. Ты же не хочешь попасть в сумасшедший дом? Или на виселицу? А могут отправить на виселицу, Миллисент, могут. Хватит трястись. И говори потише, ради всего святого. Мы беседуем о погоде. Давай.

– Не могу. Я… Я…

– Успокойся, девочка. Успокойся. – Свое удлиненное, бесстрастное лицо он приблизил к лицу дочери. Какое отвратное, какое жуткое существо эта его дочь! Не лицо, а тарелка, челюсть тяжеленная, фигура корявая, как у молотобойца. – Отвечай, – продолжал он. – Ты была в конюшне?

– Да.

– Минутку. Кто знал, что ты была влюблена в этого недоделка-викария?

– Никто. Я никому и словом…

– Можешь не сомневаться, – прервал ее Джордж, – об этом знает вся деревня, пропади она пропадом. В «Плуге» про них целых три года точат лясы.

– Похоже на правду, – сказал мистер Принси. – Весьма похоже. Какая мерзость! – Он сделал жест, словно хотел стереть что-то с тыльной стороны ладоней. – Ладно, идем дальше. Так ты была в конюшне?

– Да.

– Убирала в коробку набор для крокета?

– Да.

– И услышала, как кто-то идет по двору?

– Да.

– Это был Уитерс?

– Да.

– И ты его окликнула?

– Да.

– Громко? Ты громко его окликнула? Мог кто-нибудь услышать?

– Нет, отец. Никто, это точно. Да я его и не окликала. Я была около двери, и он меня увидел. Махнул рукой и подошел.

– Мне надо точно знать, был ли кто поблизости? Мог кто-нибудь его видеть?

– Не мог, папа. Точно говорю.

– Значит, вы вошли в конюшню.

– Да. С неба лило как из ведра.

– Что он сказал?

– Сказал: «Привет, Милли». Мол, извините, что иду мимо заднего двора, но уж так вышло, вообще-то он идет в Басс-Хилл.

– Так.

– А когда, говорит, шел мимо парка, увидел наш дом и вдруг обо мне подумал, дай, думаю, загляну на минутку да и скажу ей словечко-другое. У него, говорит, большая радость, вот и захотелось со мной поделиться. Епископ сказал ему, что даст ему должность приходского священника. Оно само по себе здорово, но еще значит, что он сможет жениться. Тут он стал заикаться. Ну, я решила, он это про меня.

– Меня не интересует, что ты решила. Только его слова, как есть. Ничего другого.

– Ну… О господи!

– Не реви! В твоем положении это непозволительная роскошь. Говори.

– Он сказал, что нет. Что я тут ни при чем. Что он женится на Элле Брэнгуин-Дэвис. Что, мол, ему очень жаль и все такое. Потом он собрался уходить.

– Дальше?

– Я совсем ополоумела. Он уже повернулся ко мне спиной. У меня в руке был столбик от крокета…

– Ты закричала, завопила? Когда его ударила?

– Нет. Ничего такого, это точно.

– А он? Ну! Говори.

– Нет, отец.

– А потом?

– Я бросила столбик. И сразу пошла домой. Вот и все. Господи, что же это такое, хоть ложись и умирай!

– Никого из слуг ты не встретила. В конюшню никто не зайдет. Понимаешь, Джордж, скорее всего он кому-нибудь сказал, что отправляется в Басс-Хилл. И наверняка никто не знает, что он забрел сюда. На него могли напасть где-то в лесу. Надо все продумать до мельчайших подробностей… Викария с пробитой головой…

– Отец, не надо! – воскликнула Миллисент.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя повесили? Итак, викария с пробитой головой находят в лесу. Кто хотел бы убить этого Уитерса?

Раздался стук в дверь, и в ту же секунду она открылась. На пороге стоял маленький капитан Смоллетт, славившийся своей бесцеремонностью.

– Кто убил бы Уитерса? – переспросил он. – Я, с превеликим удовольствием. Здравствуйте, миссис Принси. Вот решил к вам зайти.

– Он слышал, отец, – простонала Миллисент.

– Дорогая, нам уже и пошутить нельзя? – задал вопрос ее отец. – Не делай вид, что ты шокирована. У нас тут маленькое теоретическое убийство викария, Смоллетт. Сейчас ведь все помешаны на детективах да ужасах.

– Убиение духовного лица, – сказал капитан Смоллетт. – Но суд меня оправдает. Вы слышали про Эллу Брэнгуин-Дэвис? Она сделала из меня посмешище!

– Почему? – не понял мистер Принси. – Почему она сделала из вас посмешище?

– Потому что я и сам за ней приударял, – признался Смоллетт без особого смущения. – И она была готова сказать мне «да». Не слышали? Она сама всем рассказывала. А теперь выходит, она дала мне от ворот поворот, соблазнилась на белую крысу в собачьем ошейнике.

– Плохо дело! – посочувствовал мистер Принси.

– Военное счастье переменчиво, – подвел итог маленький капитан.

– Садитесь, – пригласил мистер Принси. – Матушка, Миллисент, утешьте капитана Смоллетта, развлеките его приятной беседой. Нам с Джорджем надо кое-чем заняться. Через пару минут мы вернемся, Смоллетт. Идем, Джордж.

Прежде чем мистер Принси и его сын возвратились, прошло минут пять.

– Извини, дорогая, – обратился мистер Принси к жене. – Смоллетт, хотите взглянуть на что-то весьма интересное? Зайдем на минуту в конюшню.

Они вышли на конюшенный двор. Стойла давно стояли пустые, в них, как в сараях, кое-что хранили. Никто сюда не заглядывал. Первым в конюшню вошел капитан Смоллетт, за ним последовал Джордж, последним оказался мистер Принси. Закрыв дверь, он тут же взял стоявшее за ней ружье.

– Смоллетт, – сказал он, – мы пришли сюда, чтобы застрелить крысу, Джордж услышал, что она скребется под корытом. Теперь слушайте меня очень внимательно, не то я по случайности подстрелю вас. Я не шучу.

Смоллетт взглянул на него.

– Хорошо, – сказал он. – Я весь внимание.

– Сегодня днем произошла ужасная трагедия, – объяснил мистер Принси. – И она будет еще ужаснее, если дело не замять.

– Вот как? – удивился Смоллетт.

– Вы слышали, как я спросил, кто мог бы убить Уитерса, – сказал мистер Принси. – Слышали, как у Миллисент вырвалась необдуманная фраза.

– Да, – согласился Смоллетт. – И что?

– Ничего особенного, – сказал мистер Принси. – Пока вам не станет известно, что сегодня днем Уитерс умер насильственной смертью. А вам это станет известно, мой дорогой Смоллетт, непременно станет.

– Вы его убили? – воскликнул Смоллетт.

– Не я – Миллисент, – сказал чистую правду мистер Принси.

– Ах, черт! – вскричал Смоллетт.

– Именно, что черт, – подтвердил мистер Принси. – Вы бы сразу вспомнили о случайно услышанном – и догадались.

– Возможно, – согласился Смоллетт. – Наверное, догадался бы.

– Стало быть, – сделал вывод мистер Принси, – из-за вас у нас теперь проблемой больше.

– Почему она его убила? – спросил Смоллетт.

– Да-а, обычная история, – сказал мистер Принси, поморщившись. – Омерзительная и постыдная. И прискорбная тоже. Она взяла в голову, что он в нее влюблен.

– A-а, ну конечно, – понял Смоллетт.

– А он рассказал ей об этой Брэнгуин-Дэвис.

– Ясно. – Смоллетт кивнул.

– Мне совершенно не хочется, – продолжал мистер Принси, – чтобы ее признали сумасшедшей либо убийцей. Тогда мне в этих краях жизни не будет.

– Пожалуй, вы правы, – признал Смоллетт.

– С другой стороны, – развивал тему мистер Принси, – об этом знаете вы.

– Да, – сказал Смоллетт. – Вопрос в том, буду ли я держать язык за зубами. Но я дам вам обещание…

– Вопрос в том, смогу ли я вам верить, – сказал мистер Принси.

– Но я дам обещание, – повторил Смоллетт.

– Вы его сдержите, если все сойдет гладко, – вел свою линию мистер Принси. – А вдруг кто-то что-то заподозрит, начнут расспрашивать, как тогда? Вы испугаетесь, не захотите попасть в соучастники.

– Ну, не знаю, – буркнул Смоллетт.

– Зато я знаю, – заявил мистер Принси. – И что прикажете с вами делать?

– Я, собственно говоря, не вижу никаких вариантов, – сказал Смоллетт. – Укокошить еще и меня – на такую глупость вы не пойдете. Куда вы денете два трупа?

– А по-моему, – сказал мистер Принси, – тут я рискую меньше. Несчастный случай – вот и все объяснение. Или, допустим, вы с Уитерсом оба исчезаете. Почему нет? Такое возможно.

– Слушайте, – заволновался Смоллетт, – вы же не собираетесь…

– Это вы слушайте, – перебил его мистер Принси. – Выход найти можно. Выход есть, Смоллетт. Вы сами мне его подсказали.

– Я? – изумился Смоллетт. – Какой?

– Вы сказали, что убили бы Уитерса, – объяснил мистер Принси. – У вас есть мотив.

– Я пошутил, – промямлил Смоллетт.

– Вы все время шутите, – заметил мистер Принси. – Люди считают, что в ваших шутках есть доля правды. Так вот, Смоллетт, доверять вам я не могу, придется вам доверять мне. Либо я убью вас сейчас же, прямо тут. Я не шучу. Так что вам предстоит выбирать между жизнью и смертью.

– Продолжайте, – буркнул Смоллетт.

– Вон там – сточная яма. – Мистер Принси заговорил быстро и напористо. – Туда я положу Уитерса. Про то, что он приходил сюда, никому из посторонних не известно. Искать его в этой яме не будет никто, если только не проболтаетесь вы. Так вот – вы дадите мне доказательство того, что Уитерса убили вы.

– С какой стати? – воскликнул Смоллетт.

– Тогда у меня будет гарантия, что вы никому и ничего не вякнете, – пояснил мистер Принси.

– Какое доказательство? – спросил Смоллетт.

– Джордж, – позвал мистер Принси, – врежь-ка ему по морде как следует.

– Господи! – охнул Смоллетт.

– Еще раз, – велел мистер Принси. – Смотри костяшки себе не расшиби.

– Ой!

– Извините, – сказал мистер Принси. – Но нам нужны следы борьбы между вами и Уитерсом. Тогда едва ли у вас возникнет желание идти в полицию.

– Почему вы мне не верите на слово? – взмолился Смоллетт.

– Поверю, когда мы закончим, – обрадовал его мистер Принси. – Джордж, возьми столбик для крокета. Через платок. Да, как я тебе сказал. Смоллетт, а вы беритесь за свободный конец этого столбика. Не возьметесь – застрелю.

– О черт, – простонал Смоллетт. – Ладно.

– Выдерни из его головы несколько волосинок, Джордж, – распорядился мистер Принси. – Ты не забыл, что с ними сделать? Теперь, Смоллетт, берите вон тот стержень и подденьте за кольцо плиту. Уитерс лежит в соседнем стойле. Вам придется приволочь его сюда и скинуть в яму.

– Ни за что к нему не притронусь, – сказал Смоллетт.

– Отойди в сторону, Джордж, – распорядился мистер Принси, поднимая ружье.

– Погодите! – закричал Смоллетт. – Погодите. – Он сделал, как было велено.

Мистер Принси вытер пот со лба.

– Слушайте меня, – сказал он. – Бояться нечего, можно не сомневаться. Помните, никто не знает, что Уитерс заглянул сюда. Все думают, что он пошел в Басс-Хилл. Целых пять миль – такой участок поди обыщи. Искать в нашей выгребной яме никому и в голову не придет. Ну, видите, что бояться нечего?

– Пожалуй, – неуверенно произнес Смоллетт.

– Теперь идем в дом, – сказал мистер Принси. – Эту крысу нам, видно, никогда не поймать.

Они вошли в дом. Горничная как раз подавала чай в гостиной.

– Представь себе, дорогая, – обратился мистер Принси к жене, – мы пошли в конюшню, чтобы подстрелить крысу, а нашли капитана Смоллетта. Не обижайтесь, дорогой друг, это шутка.

– Вы, наверное, шли по проселку за домом, – предположила миссис Принси.

– Да. Да. Так оно и было, – пробормотал Смоллетт в некотором смятении.

– У вас губа кровоточит, – сказал Джордж, передавая ему чашку чая.

– Я… я ее чуть ушиб.

– Сказать Бриджет, чтобы принесла йода? – участливо спросила миссис Принси. Горничная в ожидании подняла голову.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – сказал Смоллетт. – Пустяки.

– Очень хорошо, Бриджет. – Миссис Принси кивнула служанке. – Можете идти.

– Смоллетт очень добр, – вступил мистер Принси после ухода служанки. – Про наши неприятности ему все известно. Мы можем на него положиться. Он дал слово чести.

– Правда, капитан Смоллетт? – воскликнула миссис Принси. – Вы действительно хороший человек.

– Не тревожьтесь, старина, – успокоил гостя мистер Принси. – Они никогда ничего не найдут.

Вскоре Смоллетт стал прощаться. Миссис Принси крепко стиснула его руку. На глазах ее выступили слезы. Втроем они смотрели, как он удаляется по дорожке. Потом мистер Принси несколько минут что-то с жаром доказывал жене, а потом они вдвоем поднялись наверх и с еще большим жаром стали что-то доказывать Миллисент. Когда прошел дождь – а прошел он довольно быстро, – мистер Принси вышел прогуляться по конюшенному двору.

Вернувшись, он снял телефонную трубку.

– Соедините меня с полицейским участком Басс-Хилл, – попросил он. – Побыстрее… Алло, это полиция? Говорит мистер Принси, из Эбботе-Лэкстона. Боюсь, у нас здесь произошло нечто ужасное. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь, и поскорее.

У белок ясные глаза[20]

Я имел, как мне показалось, несчастье влюбиться в великолепное создание, в амазонку, в чистой воды Диану. Ее пентхаус, служивший ей скромным временным пристанищем, представлял собой одну громадную комнату, щедро украшенную головами и шкурами охотничьих трофеев, добытых с помощью винтовки, карабина и дробовика. Бах – и ковер перед камином! Бац – и шуба! Пиф-паф – и пара удобных варежек!

Но на самом деле одежда просто душила ее. Обладая в высшей степени нордическим характером, она расхаживала по своему огромному жилищу в одной только легкой хламиде, которая демонстрировала ее бесподобные руки и ноги, окрашенные загаром в несколько тонов темнее белокурых волос охотницы. И я влюбился. Какие руки! Какие ноги! Какие волосы! Вот это любовь!

Она лишь посмеялась.

– Белка, – сказала она (она всегда называла меня «белкой»), – ничего не выйдет. Хотя ты очень милый и напоминаешь мне Бопотити. Он жил на дереве у берега реки Конго.

– Козявочка, – сказала она своей противной маленькой обожательнице, которая вечно лежала, свернувшись комочком, на какой-нибудь из шкур. – Козявочка, покажи ему фотографию Бопотити.

– Право же, – заметил я. – Мы вовсе разные. Я куда грациозней, скорее как птица.

– Да, но он всегда приносил мне мьна-мьна. Каждое утро.

– Я стану приносить тебе любовь в любой час. Выходи за меня.

– Нет.

– Тогда живи со мной.

– Нет-нет. Я живу со своим оружием. Мир не может сладострастно насмехаться над девушкой, живущей благочестивой жизнью с винтовкой, карабином и дробовиком.

– Любовь гораздо лучше.

– Ха-ха! Прости, но я не могу не рассмеяться.

И она, упав на шкуру белого медведя, зашлась в пароксизме хохота.

Совершенно раздавленный, я решил покончить с собой. Размышляя о самом выразительном методе самоубийства, я вдруг вспомнил человека по фамилии Харрингей, таксидермиста, который часто появлялся у нее на коктейлях и всегда рассматривал меня с дружеским интересом.

Я отправился к нему в мастерскую. Он был там один.

– Харрингей! Сделайте из меня чучело!

– Конечно. Чем вас набить? Стейком? Китайским рагу? Или чем-то изысканным?

– Нет, Харрингей, битумом. Хочу, чтобы на мне вы проявили все свое искусство. Отошлите меня мисс Бьёрнсторм с моими комплиментами. Для ее коллекции. Я люблю ее.

Тут я не выдержал и разрыдался.

Харрингей, этот удивительный, похожий на сову человек, повел себя великолепно. Он изложил мне свою философию и наполнил меня воодушевлением.

– Отправляйтесь как есть, – сказал он. – Возможно, любовь настигнет ее. К счастью, ваши глаза от природы немного стеклянные. Вам нужно всего лишь выдерживать позу.

– Думаете, любовь придет сама собой?

– Она наверняка признает в вас дивного неподвижного спутника для – как ее там, на языке вертится – этой штуки на дереве, с которой стреляют дичь.

– У меня тоже на языке вертится. Рискну. Харрингей, вы настоящий друг.

– Нет-нет. Вы станете мне рекламой.

– Нет-нет. Вы настоящий друг. Я буду готов через минуту.

Так и было. Он доставил меня к ней в квартиру.

– Брунгильда, вот еще экспонат в ваш музей естественной истории.

– Ой, да это же Белка! Он стал чучелом?

– Из-за любви к вам, Брунгильда.

– Прямо как живой! Харрингей, вы прямо король таксидермистов.

– Да, но мне надо обслуживать его каждый день. Это новый метод. Все обговорено. Поставить его вон в ту нишу?

– Ставьте. И мы устроим вечеринку с коктейлями. Прямо сейчас. Прийти должны все. Козявочка, позови всех.

– Даже капитана Феншо-Фаншо?

– Да, разумеется, капитана тоже.

И, взревев от хохота, рухнула на яркую тигровую шкуру. Когда начали собираться гости, она все еще смеялась. Гигантского роста капитан Феншо-Фаншо, мой соперник, с моноклем в глазу и габсбургским выпяченным подбородком, возвышался над остальными – даже над Брунгильдой.

Все смеялись, болтали и восхищались новым экспонатом.

– Чудесная работа, мистер Харрингей! Когда умрет наш милый Понго, я пошлю его вам.

– Надеюсь, вы поработаете с нашим Фифи, мистер Харрингей.

Харрингей кланялся и улыбался.

– Говорят, он пошел на это из-за любви.

– Из-за любви! – прогремел капитан, щелкнув меня по носу.

Я задрожал от ярости и унижения.

– Осторожнее! Там очень нежные связки, – предупредил Харрингей.

– Из-за любви! – снова прогремел капитан. – Белка! Ха-ха! Для должного количества любви нужен мужчина в полный рост. Какое вы у него обнаружили сердце, Харрингей?

– Просто великолепное, – ответил Харрингей. – Разбитое, конечно же.

Смех Брунгильды, который до того звучал без остановки, вдруг смолк.

– Белка! – фыркнул капитан. – Не знал, что вы охочи до мелкой дичи, Брунгильда. Пришлю вам на Рождество чучело мыши.

Он не заметил выражения ее лица. А я заметил. Оно напоминало съемку мира с огромной высоты, которую показывают перед киножурналом, где все вертится: облака, континенты, моря, все одно за другим. Она внезапно и судорожно вскочила с яркой тигровой шкуры и растянулась ничком на траурно черном меху пантеры.

– Оставьте меня! – задыхаясь, прокричала она. – Уходите прочь, все! Уходите! Уходите!

Гости почувствовали, что что-то не так, и потянулись к выходу.

– Это и ко мне относится? – спросил капитан.

– Уходите! – вскричала она.

– И я тоже? – спросила Козявочка.

– Все, – всхлипнула Брунгильда.

Тем не менее, у женщины должна быть подруга, и она схватила ее за руку.

– Брунгильда! В чем дело? Ты плачешь. Я никогда не видела, чтобы ты плакала. Скажи мне. Мы здесь одни.

– Козявочка, он сделал это из-за любви.

– Да.

– Я только сейчас поняла, что это значит, Козявочка. Раньше я этого не знала. Всю свою жизнь я охотилась, убивала и делала из жертв чучела. Теперь с этим покончено, Козявочка. Он для меня все. Я выйду за него замуж.

– По-моему, это нельзя, Брунгильда, милая. Он же чучело.

– Тогда стану с ним жить.

– А что скажут люди?

– Люди не могут сладострастно насмехаться над девушкой, живущей с чучелом, Козявочка. Но я буду сажать его за стол и говорить с ним, как будто бы он живой.

– Брунгильда, ты просто чудо!

Я был с этим согласен. В то же время мое положение оказалось весьма затруднительным. Не так-то легко притворяться чучелом, когда твоя любимая страстно и безоглядно восхищается тобой, сажает с собой за стол, говорит с тобой при свете камина, все тебе рассказывает и даже плачет. Но если бы я отбросил маскировку, если бы признался в обмане, то ее новорожденная любовь наверняка умерла бы в зародыше.

Иногда она гладила меня по лбу, целовала его горячими губами, убегала, прыгала на леопардовую шкуру и лихорадочно, безнадежно занималась гимнастикой. Мне требовалось все мое самообладание.

Харрингей, как и сказал, заходил каждое утро, чтобы меня «обслуживать». Он настоял, что Брунгильда должна выходить на час, делая вид, что тут имеет место профессиональный секрет. Он давал мне бутерброд, стакан молока, тщательно отряхивал меня от пыли и массировал затекшие суставы.

– Нельзя массажем разрядить напряжение этой абсурдной ситуации, – сказал я.

– Верьте мне, – ответил он.

– Ладно, – согласился я. – Поверю.

Брунгильда вернулась, как обычно, примерно на пять минут раньше обговоренного часа. Целый час она выдержать не могла.

– Я так по нему скучаю, – сказала она, – когда не дома. И все же, когда возвращаюсь, он остается чучелом. Это просто ужасно.

– Возможно, я смогу вам помочь, – произнес Харрингей.

– Я не смею в это поверить, – проговорила она, хватаясь за сердце.

– Что?! – вскричал он. – И это вы – та девушка, что охотится на тигров? Соберите всю свою волю. В ножной протез вам тоже духу не хватит поверить?

– Нет, – ответила она. – Это я смогу вынести.

– Самый современный, – продолжал он, – который ходит, пинается, даже танцует, но все это – силами механики?

– Да, – ответила она, – я в это верю.

– А теперь, – сказал он, – ради него поверьте в две ноги.

– Поверю. Верю.

– Наберитесь храбрости. И еще в две руки.

– Да! Да!

– И так далее. Я могу сделать так, что у него заработает челюсть. Он будет есть. Открывать и закрывать глаза. И все остальное.

– А разговаривать он со мной будет?

– Ну, может, выговорит: «Мама».

– Наука – это такое чудо! Но… что скажут люди?

– Не знаю… «Браво!» Или что-то в этом роде.

– Нет, начнутся сладострастные насмешки, если я буду с ним жить, а он станет говорить мне «мама». И замуж за него я выйти не могу, потому что он чучело. О, я так и знала, что ничего не получится.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Харрингей. – Это просто технические детали. Я все решу. Продолжим завтра.

Брунгильда проводила его и вернулась, качая головой. Она была в отчаянии. И я тоже. Я знал о скрытой в ней Диане. И она тоже знала. Она провела день на шкуре огромного медведя-гризли. Я рвался быть рядом с ней. Чувство у меня было такое, будто бы я лежу на шкуре дикобраза.

Внезапно, когда за окнами огромной квартиры начало темнеть, раздался стук в дверь. Она открыла. Там стоял гнусный Феншо-Фаншо.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Угадайте.

– И не подумаю, – ответила она.

– И не надо, – проговорил он, снимая пиджак.

– Что вы делаете? – возмутилась она.

– Я достаточно долго ждал, – ответил он. – Слушайте, мне не нравится эта ваша хламида. Она вам не идет.

Но Брунгильда вывернулась и, оказавшись у стены, где висело оружие, наставила на него винтовку.

– Назад! – крикнула она.

Капитан с ухмылкой продолжал надвигаться.

Она нажала на курок. Раздался сухой щелчок. Капитан ухмыльнулся и подошел поближе.

Она схватила карабин. Щелк! Потом винчестер. Щелк! Щелк! Щелк!

– Я вытащил патроны, – сказал капитан, – пока вы заливались смехом на вечеринке.

– О Белка! Если бы ты только мог мне помочь!

– Не поможет. Он чучело.

– Белка! Помоги мне! Белка! Белка!

В этот миг он схватил ее. Она вырвалась.

– Помоги!

– И помогу, так его растак! – крикнул я, неуклюже поднимаясь со своего места. Эффект в укрытой тенью нише вышел, по-видимому, невероятный. Капитан издал оглушительный вопль, потом развернулся и дернул к двери. Однако, несмотря на затекшие члены, кровь моя кипела, и я бросился за ним, на бегу схватив слоновий бивень. Пока он возился с засовом, я ему врезал. Он упал.

Я почувствовал, как Брунгильда оказалась рядом со мной – верная подруга.

– Прости меня, – сказал я. – Я тебя обманул.

– Ты спас меня. Мой герой!

– Но я не чучело, – пробормотал я.

– По крайней мере, – ответила она, – ты сделан из материала покрепче, чем эта большая скотина.

– Теперь ему понадобится начинка, Брунгильда. Иначе такая массивная туша сделается отвратительным зрелищем.

– Да. Мы вызовем Харрингея.

– Старину Харрингея!

– Ты попал в яблочко, Бельчонок мой! Из тебя выйдет отличный охотник!

– Спасибо.

Я поставил на могучее тело одну ногу, затем другую. Наши губы оказались вровень.

– Брунгильда, можно?

– Да!

– Правда?

– Да!

Это было божественное мгновение. Мы опустились на шкуру большой панды. Козявочка тщетно стучала в дверь.

На другой день мы, конечно же, поженились.

На полпути в ад[21]

Решив свести счеты с жизнью, Луис Терлоу подумал, что вовсе не обязательно делать это впопыхах. Он проверил чековую книжку и увидел, что на счету у него осталось чуть больше сотни фунтов.

– Вот и отлично, – сказал он сам себе. – Я съеду с этой вонючей квартиры и проведу поистине упоительную неделю в «Барашке». Еще разок вкушу маленьких удовольствий, а потом уже с ними распрощаюсь.

Он снял в «Барашке» роскошный номер и не давал покоя портье. Он то посылал мальчишку на Пикадилли за хризантемами, чтобы почувствовать аромат надвигающейся осени, которую он уже не увидит. То гонял посыльных в Сохо за французскими сигаретами, чтобы мысленно очутиться в небольшой гостинице с видом на Сену. Еще он заказал на время из галереи в Нейи полотно Мане, чтобы «попытаться пожить рядом с ним», как он выразился с загадочной улыбкой. Будьте покойны, он ел и пил все самое лучшее – один кусочек того, один бокальчик сего. Ему со многим надо было попрощаться.

В последний вечер Луис позвонил Селии, чей голос ему захотелось услышать еще раз. Сам он, конечно, ничего не говорил, хотя думал сказать: «Вместо того чтобы повторять „Алло“, скажи лучше „Прощай“». Однако она это уже сказала, а Луиса учили никогда не жертвовать хорошим вкусом ради плохого словца.

Он повесил трубку и открыл ящик стола, где хранил свой солидный запас веронала.

«Похоже, глотать придется много, – подумал он. – Все относительно. Я гордился тем, что не принадлежу к числу паникующих и психованных самоубийц, которые в минутном порыве выжигают себе нутро отбеливателем. Кажется едва ли менее цивилизованным завершить приятную неделю двадцатью таблетками и двадцатью глотками воды. Впрочем, такова жизнь. Зачем утруждаться».

С этой мыслью он поудобнее устроился на подушках, поздравил себя с выбором пижамы и поставил рядом с часами на прикроватном столике фотографию.

– Аппетита нет, – проговорил он. – Я заставляю себя есть в качестве долга перед друзьями. Нет ничего скучнее отчаявшегося влюбленного.

С этими словами он принялся за свою последнюю легкую и незатейливую трапезу.

Таблетки подействовали быстро. Наш герой закрыл глаза. Натянул на лицо улыбку, приличную для человека со вкусом, когда его найдут поутру. Выключил двигатель, который несет нас от мгновения к мгновению, и приготовился отойти в царство теней.

Переход длился долго. Он не ждал никакого приземления и был несказанно удивлен тем, что встретила его не пустота, а осознание того, что он лежит мертвый в роскошном номере гостиницы «Барашек».

– Вот он я, – произнес Луис. – Умер! В гостинице «Барашек»!

Эта мысль оказалась настолько удивительной, что подвигла его тотчас вскочить с кровати. Он заметил, что тело осталось лежать, и с радостью увидел, что улыбка по-прежнему у него на губах и смотрится чрезвычайно элегантно.

Он подошел к зеркалу взглянуть, способно ли его теперешнее лицо на столь же утонченное выражение, но ничего там не увидел. Тем не менее, он явно обладал руками и ногами и чувствовал, что по-прежнему может изящно двигать бровями. Из этого Луис заключил, что он почти такой же, как прежде, только немного другой.

– Я просто стал невидимым, – проговорил он, – и в этом есть определенные преимущества.

Он решил тотчас же выйти на улицу, чтобы немного поразвлечься. Спустился по лестнице, прошел вслед за уезжавшим постояльцем через вращающиеся двери и через две минуты уже шел по Корк-стрит. Похоже, время было чуть за полночь; ему повстречался полисмен, пара такси и несколько дам, которые вообще его не заметили.

Однако он прошел всего ярдов[22] двадцать и только-только оказался у двери своего портного, когда из тени у ограды мастерской отделилась худая темная фигура, которая подошла к нему сзади и произнесла:

– Чтоб вас разодрало сверху донизу, долгонько же вы собирались!

Луис был немного обескуражен тем, что он оказался не таким невидимым, как полагал. Однако он поглядел на незнакомца и заметил, что глаза у того светятся, как у кошки, из чего явствовало, что зрение у него отменное.

– Вы хотите сказать, – спросил Луис, – что я заставил вас ждать?

– Я тут неделю на холоде болтаюсь, – раздраженно ответил незнакомец.

Стоял сентябрь, и ночи были хоть и свежие, но не такие уж холодные. Луис быстро понял, что к чему.

– Выходит, вы ждали меня, чтобы, так сказать, взять под опеку после недавнего самоубийства? – спросил он.

– Именно так, – ответил демон. – Полагаю, вы пойдете без шума.

– Дружище, – проговорил Луис, – знаю, вам нужно исполнить свой долг, а я, в любом разе, не из тех, кто устраивает сцены на улице. Прошу прощения, что заставил вас болтаться на холоде, но, правду сказать, я и понятия не имел о вашем существовании, так что надеюсь, что вы не испытываете ко мне враждебных чувств.

– Чувства я испытываю самые отвратные,– сердито отозвался демон.– Готов поклясться, что у меня грипп, чтоб его!– Тут он громко чихнул.– Хуже всего, что нам еще долго следовать человеческим путем. Я надолго выйду из строя.

– Право же, мне больно видеть, как вы чихаете! – воскликнул наш герой. – Вы никогда не пробовали кветч, который подают в клубе «Крысоловка»?

– Что это еще за кветч? – спросил демон между приступами чихания.

– По вкусу – жидкий огонь, – ответил Луис. – Кажется, делают его из сливовых косточек, хотя с уверенностью не скажу. Возможно, он излечит вашу простуду.

– Жидкий огонь, да? – задумался незнакомец, чьи глаза горели, как кончики сигарет.

– Идемте попробуем, – предложил Луис.

– Не знаю, – замялся демон. – По вашей вине мы на неделю опоздали. Совершенно не вижу, почему бы не опоздать на полчасика по моей вине. Полагаю, мы наживем неприятности, если об этом узнают.

Луис заверил демона, что последние полчаса нужно также отнести на его счет.

– Вы из-за меня подхватили простуду, – сказал он. – Так что за потраченное для вашего лечения время отвечаю тоже я.

Демон явно ему поверил, из чего наш герой заключил, что перед ним очень простодушный демон.

Они направились в «Крысоловку». Проходя мимо станции «Пикадилли-серкус», демон указал на вход в метро и сказал:

– Вот туда я вас поведу после того, как мы выпьем этого вашего как-его-там.

– Эта линия ведет не в ад, – заметил Луис, – а на Баронз-корт, но я вас не виню, перепутать легко.

– Нет тут никакой путаницы, – ответил демон. – Давайте перейдем на другую сторону, и я вам все покажу.

Они вошли в вестибюль и проехали по эскалатору, дружески болтая. В метро было довольно оживленно, много обычных пассажиров, и на наших приятелей никто не обратил внимания. В подземке много людей, похожих на мертвецов и с демоническими лицами. К тому же, если вспомнить, они были невидимы.

Они спустились на самый нижний уровень, с которого отходили и прибывали поезда.

– Идемте, – сказал демон и повлек Луиса к проходу, которого тот раньше не замечал. Оттуда доносился еще более сильный грохот и тянуло жаром. Луис увидел табличку с надписью: «Держитесь неправой стороны». Через несколько шагов они оказались на верхней ступени такого эскалатора, какого наш герой и представить себе не мог: он с грохотом и скрежетом уходил в чрево земли. Проход освещали обычные лампы. Луис, чье зрение, казалось, обострилось до предела, разглядел, как где-то вдали на этой гладкой ленте черные тени сменяются синими, а лампы уступают место звездам. Однако казалось, что и после этого эскалатор убегает в черт еще знает какую даль.

В остальном он почти ничем не отличался от своих собратьев, за исключением мелких деталей. Стены были украшены рисованной рекламой различных искушений, и некоторые из них показались Луису весьма любопытными. Он мог свободно ступить на эскалатор, поскольку там не было ни ограждения, ни контролера, но, как мы уже видели, он не любил спешить.

Время от времени его и его спутника толкали другие демоны со своими подопечными. Боюсь, некоторые из последних вели себя отнюдь не надлежащим образом, и их приходилось тащить, как в полицейский участок. Зрелище было весьма прискорбное. Однако Луис с интересом заметил, как эскалатор резко разгонялся, стоило на него ступить этим адским полицейским со своими «задержанными». Было поразительно наблюдать, как эта тускло освещенная узкая лента с ревом бежит вниз, покрывая расстояние от земли до ада – куда большее, чем можно было бы вообразить.

– А как вы обходились до изобретения этой штуковины? – спросил Луис.

– Приходилось скакать со звезды на звезду, как сернам, – ответил демон.

– Превосходно, – заметил Луис. – Однако пойдемте все-таки выпьем.

Демон согласился, и они отправились в «Крысоловку», где устроились в уютном местечке за стойкой, прихватив с полки целую бутылку славного кветча. От стакана демон отказался и поднес бутылку ко рту, где, к великому изумлению Луиса, напиток буквально закипел. Похоже, демону он понравился. Когда бутылка опустела, он высосал из нее остатки, отчего бутылка сплющилась, словно ягода крыжовника, высосанная ребенком. Заглотив бутылку целиком, демон улыбнулся, сложил губы дудочкой и выдул стекло, как курильщик выдыхает дым. Более того, стеклянная масса вышла из него не в форме бутылки, а превратилась в скульптурную группу дивной красоты, поражающую забавным реализмом.

– Адам и Ева, – лаконично заметил демон, ставя скульптуру на стол, чтобы остыла.

– Чудно, просто чудно! – воскликнул Луис. – А можете сделать Марса и Венеру?

– Еще бы, – ответил демон. Луис тотчас раздобыл еще несколько бутылок кветча.

Он подбросил еще парочку тем, вряд ли интересных для читателя. Однако демон находил каждую следующую тему забавнее предыдущей и чуть не лопнул со смеху, увидав, какой эффект его икота произвела на леди Годиву. Похоже, он уже достаточно нагрузился. Луис подбадривал его пить еще больше не из любви к искусству, а потому, что не горел желанием попасть на тот эскалатор.

Наконец демон уже не мог пить. Он поднялся, позвенел монетами (демоны всегда при деньгах, вот ведь в чем дело!) и надул щеки.

– Уфф! – проговорил он, икнув. – Мне вроде полегчало. А если нет, то… к дьяволу все. Вот что я тебе скажу, ха-ха!

Луис, будьте уверены, заявил демону, что тот отличный парень.

– Ну-с, – проговорил он, когда они стояли на ступеньках клуба. – Похоже, что вам туда, а мне сюда.

Он натянуто улыбнулся, приподнял шляпу и зашагал по улице, едва смея дышать, пока не завернул за угол.

Почувствовав себя в безопасности, он сказал:

– Слава богу, я избавился от этого типа. И вот он я, мертвый, невидимый, а ночь только начинается. Может, пойти посмотреть, что там Селия делает?

Не успел он последовать этому порыву, как кто-то цепко схватил его за руку. Луис обернулся и увидел своего «опекуна».

– А, вот вы где, – проговорил он. – А я-то гадаю, куда вы пропали.

– Я надрался как бог, – с улыбкой ответил демон. – Надо друг дружку по домам развести, а?

Делать было нечего. Они направились к метро «Пикадилли-серкус». Демон придерживал Луиса за запястье, не очень крепко, но Луису все равно было не по себе.

Вот они с разговорами снова дошли до метро. Когда они спустились на станцию, где зияет адская пасть для тех, кому дано ее видеть, кого, как вы думаете, заметил Луис? В цилиндре, белом шелковом шарфе и со всеми прочими атрибутами? Своего непримиримого соперника, который ждал последний поезд, чтобы попасть домой.

– Бьюсь об заклад, – сразу же сказал Луис демону, – что у вас не хватит сил донести меня отсюда до эскалатора.

Презрительно усмехнувшись, демон тотчас нагнулся. Луис отчаянным усилием обхватил своего соперника за пояс и взгромоздил его на спину демону, а тот вцепился ему в ноги и бросился бежать, как скаковая лошадь.

– За два пенса донесу до самого ада! – в пьяном угаре вскричал демон.

– Годится! – воскликнул Луис, вприпрыжку помчавшись за ними, чтобы насладиться зрелищем.

Он с огромным удовольствием проводил их взглядом, когда они запрыгнули на эскалатор, бег которого показался ему еще более стремительным, а вид ленты – внушающим еще больший трепет.

Луис вышел на улицу вне себя от счастья. Он немного прогулялся и внезапно решил заглянуть в «Барашек», чтобы посмотреть, как там его тело.

Он с раздражением обнаружил, глядя на труп, что изящная улыбка, к которой он приложил столько усилий, начала исчезать. Вообще-то она начинала выглядеть совершенно по-идиотски. Не раздумывая, он машинально юркнул в свое тело, чтобы вернуть улыбку на место. У него защекотало в носу, захотелось чихнуть, он открыл глаза и, одним словом, обнаружил, что живой-здоровый лежит в роскошном номере гостиницы «Барашек».

– Вот это да! – произнес он, глядя на прикроватный столик. – Неужели я заснул, проглотив всего пару таблеток? Верно все-таки говорят, что торопиться не нужно. Наверное, я видел очень яркий сон.

Короче говоря, он обрадовался тому, что жив, а еще больше обрадовался через пару дней, когда молва убедила его, что это был все-таки не сон. Соперника Луиса объявили пропавшим без вести. В последний раз двое друзей видели его сразу после полуночи входящим на станцию метро «Пикадилли-серкус».

– Кто бы мог подумать? – удивлялся Луис. – В любом случае, думаю, надо пойти проведать Селию.

Однако он уже познал преимущества неспешности и потому, прежде чем пойти, хорошенько подумал и решил не ходить вовсе. А вместо этого отправился на всю осень в Париж, что доказывает: девушкам не стоит играть с чувствами невысоких голубоглазых мужчин, иначе они могут остаться при пиковом интересе.

Всадница на сером коне[23]

Рингвуд был последним отпрыском старинного англо-ирландского рода, который на протяжении трех столетий буйствовал в графстве Клэр. Кончилось тем, что все их особняки были проданы или сожжены многострадальными ирландцами, а из тысяч акров земли не осталось и фута. У Рингвуда, однако, сохранилось несколько сот фунтов годового дохода, и, растеряв свои родовые поместья, он унаследовал по крайней мере исконную семейную черту считать всю Ирландию собственной вотчиной и наслаждаться изобилием лошадей, лисиц, лососей, дичи и девушек.

В погоне за этими удовольствиями Рингвуд в любое время года рыскал повсюду, от Донегола до Уэксфорда. Не было охоты, во главе которой он не скакал бы на чужой лошади; не было моста, на котором бы он подолгу не стоял с удочкой погожим майским утром; не было сельского трактира, где бы он, уютно устроившись после обеда у камелька, не храпел ненастным зимним днем.

Был у него закадычный друг по имени Бейтс, человек одного с ним происхождения и склада. Такой же долговязый, как Рингвуд, так же стесненный в средствах, с таким же костлявым обветренным лицом, Бейтс был так же груб и самонадеян и отличался такими же, как его друг, барскими замашками по отношению к молоденьким деревенским девушкам.

Эти пройдохи ни разу не написали друг другу ни строчки: обычно один из них отлично знал, где найти другого. Частенько какой-нибудь проводник, почтительно закрывая глаза на то, что Рингвуд едет в купе первого класса по билету третьего, доверительно сообщал ему, что мистер Бейтс проследовал в этом направлении не далее как в прошлый вторник и сошел в Киллорглине пострелять бекасов недельку-другую. А какая-нибудь застенчивая горничная в сырой спальне рыбацкого трактира улучала минуту шепнуть Бейтсу, что Рингвуд отправился в Лоу-Корриб поудить щуку. Такого рода устную «информацию» поставляли друзьям полицейские и священники, старьевщики и лесничие, даже бродяги на дорогах. И если оказывалось, что одному из них улыбнулось счастье, другой не мешкая собирал свой потрепанный рюкзак, складывал удочки и ружья и снимался с места, чтобы разделить с другом добычу.

Как-то зимой, когда Рингвуд под вечер возвращался с пустыми руками с Баллинирского болота, его окликнул проезжавший мимо в двуколке, которую и теперь иной раз встретишь в Ирландии, одноглазый торговец лошадьми, его старинный знакомый. Сей достойный муж сообщил нашему герою, что он только что из Голуэя, где видел мистера Бейтса, который направлялся в деревню под названием Нокдерри и просил его при встрече обязательно рассказать об этом мистеру Рингвуду.

Обмозговав это сообщение, Рингвуд отметил, что в нем присутствует слово «обязательно», но ровным счетом ничего не говорится, охотится его друг, или ловит рыбу, или ему посчастливилось встретить какого-нибудь креза, который готов за бесценок расстаться с парой охотничьих лошадей. «Если так, он наверняка назвал бы его по имени. Бьюсь об заклад, это пара подружек. Не иначе!»

При мысли об этом он хмыкнул, по-лисьи повел своим длинным носом и, не теряя времени даром, собрал вещи и отправился в Нокдерри, где никогда прежде не бывал, хотя, охотясь на зверей, птиц и девочек, исколесил уже всю страну.

Нокдерри оказалась тихой, заброшенной деревушкой, находившейся далеко в стороне от разбитой дороги. Кругом привычно громоздились низкие голые холмы, в долине бежала речушка, а над лесом торчала полуразрушенная башня, к которой тянулась заросшая лесная дорога.

Сама деревня ничем не отличалась от остальных: жалкие домишки, покосившаяся мельница, пара пивных да трактир – вполне сносный при условии, что постоялец свыкся с грубой сельской стряпней.

Здесь и остановился взятый Рингвудом напрокат автомобиль, и наш герой осведомился у хозяйки трактира о своем друге, мистере Бейтсе.

– Как же, как же, – сказала хозяйка, – этот джентльмен живет у нас, ваша честь. То есть жить-то он живет, только его нет.

– Как так?

– Здесь его вещи, он занял самую большую комнату, хотя у меня есть еще одна, ничуть не хуже, и пробыл у нас добрую половину недели, но позавчера вышел пройтись и, поверите ли, сэр, с тех пор как в воду канул.

– Найдется. Дайте мне комнату, я дождусь его.

Итак, он поселился в трактире и прождал друга весь вечер, но Бейтс не возвращался. В Ирландии, впрочем, такое случается часто, и единственное, что вселяло в Рингвуда нетерпение, были подружки, с которыми ему хотелось поскорее познакомиться.

Последующие день-два он занимался исключительно тем, что разгуливал по улочкам и закоулкам деревни в надежде отыскать этих красоток – или любых других. Ему было совершенно безразлично, каких именно, хотя в принципе он предпочел бы простую крестьянку, так как обременять себя длительной осадой не собирался.

Наконец через два дня, находясь примерно в миле от деревни, он увидал в ранних сумерках девушку, которая гнала по проселочной дороге стадо грязных коров. Наш герой взглянул на нее и, хищно ощерившись, замер на месте. В этот момент он как никогда смахивал на лису.

Девушка казалась совсем юной, ее голые ноги были забрызганы грязью и оцарапаны кустарником, но была она так хороша собой, что барская кровь всех поколений Рингвудов закипела в жилах их последнего отпрыска, и он вдруг испытал непреодолимое желание выпить кружку парного молока. Поэтому, постояв с минуту, он неторопливо зашагал следом, намереваясь свернуть к коровнику и попросить об одолжении выпить невинной влаги, а заодно и перекинуться парой слов.

Но ведь не зря говорят, что раз уж везет, так везет. Стоило Рингвуду пуститься следом за своей обольстительницей, твердя про себя, что другой такой нет во всем графстве, как вдруг он услышал стук копыт и, подняв голову, увидел, что к нему шагом приближается серая лошадь, которая, видно, только что появилась из-за угла, потому что еще мгновение назад никакой лошади и в помине не было.

Впрочем, в серой лошади еще не было бы ничего примечательного – тем более если хочется поскорее выпить парного молока, – не отличайся она от всех остальных лошадей ее статей и масти по крайней мере тем, что была она какая-то странная – не верховая и не охотничья, она как-то необычно ставила ноги, хотя порода и сказывалась в круто выгнутой шее, небольшой голове и широких ноздрях. К тому же – и это занимало Рингвуда куда больше, чем ее порода и родословная, – серая лошадь несла в седле девушку, краше которой – это уже совершенно очевидно – не было на всем свете.

Рингвуд посмотрел на нее, а она, медленно приближаясь в сумерках, подняла глаза и посмотрела на Рингвуда. И в тот же миг Рингвуд забыл о маленькой пастушке. Да что там пастушка, он забыл обо всем на свете.

Лошадь подошла еще ближе, а девушка и Рингвуд не сводили друг с друга глаз. То было не любопытство, то была любовь – с первого взгляда и до гробовой доски.

В следующий миг лошадь поравнялась с ним и, немного ускорив шаг, прошла мимо. Но Рингвуд не мог заставить себя побежать за ней, крикнуть; он был так потрясен, что стоял словно вкопанный и только смотрел ей вслед.

Он видел, как лошадь и всадница медленно растворяются в зимних сумерках. Он успел заметить, что немного поодаль девушка свернула с дороги возле сломанных ворот. Въезжая в ворота, она обернулась и свистнула, и тут только Рингвуд обратил внимание на то, что рядом с ним стоит ее собака и обнюхивает его. Сначала ему показалось, что это некрупный волкодав, но потом он рассмотрел, что это всего лишь высокая поджарая косматая борзая. Собака, поджав хвост и прихрамывая, затрусила к своей хозяйке, и он вдруг понял, что бедное животное не так давно жестоко избили: на ребрах под редкой шерстью видны были шрамы.

Собака, впрочем, его занимала мало. Справившись с охватившим его волнением, Рингвуд поспешил к воротам. Когда он поравнялся с ними, всадница уже скрылась из вида, но он узнал заброшенную аллею, ведущую к старой башне на склоне холма.

Решив, что на сегодня с него хватит, Рингвуд пустился в обратный путь. Бейтс еще не вернулся, что, впрочем, было только к лучшему. Рингвуд хотел провести вечер в одиночестве и разработать подробный план действий.

«За такую лошадь никто не даст и двадцати фунтов, – размышлял он. – Выходит, она не богата. Тем лучше! Кроме того, одета девушка неважно. Я толком не разглядел, что на ней было, – кажется, какой-то плащ или накидка. Не модница, прямо скажем. И живет в этой старой башне! А я-то думал, она давно развалилась. Впрочем, должно быть, внизу пара комнат осталась. Разоренное гнездо! Видно, из хорошей семьи, голубая кровь, аристократка без гроша за душой – томится в этой забытой Богом дыре, вдали от людей. Мужчин, наверное, годами не видит. Не зря она так смотрела на меня. Господи! Знать бы только, что она там одна, я бы на разговоры да вздохи времени не терял. Правда, у нее могут быть отец или брат, мало ли кто. Ничего, мы своего добьемся».

Когда хозяйка принесла лампу, он спросил ее:

– Скажите, кто эта молодая особа, которая ездит верхом на низкорослой, неприметной такой серой лошадке?

– Молодая особа, сэр? На серой лошади?

– Да, она повстречалась мне за деревней. Повернула к башне, в старую аллею.

– Пресвятая Богородица! – воскликнула добрая женщина. – Да ведь это красавица Мурраг.

– Мурраг? Ее так зовут? M-да! Старинное ирландское имя, ничего не скажешь.

– Да, имя старое, ваша честь. Еще до прихода англичан они были королями и королевами в Коннахте. И у нее самой, говорят, лицо как у королевы.

– Правильно говорят. Вот что, миссис Дойл, принесите-ка мне разбавленного виски. Очень обяжете.

Его подмывало спросить хозяйку, живет ли в башне вместе с красавицей Мурраг кто-нибудь вроде отца или брата, но он придерживался принципа «Словами делу не поможешь», особенно в подобных пикантных случаях. Поэтому, сев к огню, он принялся услаждать себя воспоминаниями о том, какой взгляд подарила ему прекрасная незнакомка, и в конце концов пришел к выводу, что даже самого незначительного повода будет достаточно, чтобы явиться к ней с визитом.

Выдумать на месте любой предлог всегда было для Рингвуда парой пустяков, а потому на следующий же день после обеда, переодевшись, он отправился к заброшенной аллее. Войдя в ворота, он оказался под сенью влажных от дождя, раскидистых деревьев, которые так разрослись, что под ними уже сгущалась вечерняя мгла. Он посмотрел вперед, рассчитывая увидеть в конце аллеи башню, но аллея поворачивала, и башня скрывалась за сомкнутыми стволами.

Дойдя до конца аллеи, он увидел вдали чью-то фигуру и, присмотревшись, узнал в ней прекрасную незнакомку, которая стояла у входа, будто поджидая именно его.

– Добрый день, мисс Мурраг, – сказал он еще издали. – Простите за вторжение. Дело в том, что всего месяц назад я имел удовольствие встретить в Корке вашего дальнего родственника…

Когда он подошел поближе и вновь увидел ее глаза, слова разом застыли у него во рту, ибо взгляд ее был куда сильнее пустых слов.

– Я знала, что вы придете, – сказала она.

– Боже! – воскликнул он. – Как я мог не прийти! Скажите, вы здесь одна?

– Совершенно одна, – ответила она и протянула ему руку, словно собираясь вести за собой.

Благословляя судьбу, Рингвуд хотел было взять ее за руку, как вдруг на него бросилась ее поджарая собака и чуть не сшибла его с ног.

– Лежать! – крикнула она. – Назад! – Собака съежилась, заскулила и отползла в сторону, прижимаясь брюхом к земле. – С ним иначе нельзя.

– Хороший пес, – сказал Рингвуд. – Видать, малый не промах. Люблю борзых. Умные собаки. Что? Ты хочешь поговорить со мной, старина?

Ухаживая за женщинами, Рингвуд имел обыкновение делать комплименты их собакам, но на сей раз зверь и правда скулил и урчал необычайно выразительно.

– Молчи! – сказала девушка, опять замахнувшись. И собака затихла. – Паршивый пес. Вы пришли сюда для того, – сказала она Рингвуду, – чтобы расхваливать эту подлую тварь, жалкую дворнягу? – Тут она снова бросила на него взгляд, и он разом забыл про несчастную собаку. Она протянула ему руку, он взял ее, и они пошли к башне.

Рингвуд был на седьмом небе. «Вот повезло, – думал он. – Уламывал бы сейчас эту деревенскую девчонку где-нибудь в сыром, вонючем хлеву. Наверняка бы еще распустила нюни и побежала матери жаловаться. А тут – совсем другое дело».

В этот момент девушка распахнула тяжелую дверь и, приказав собаке лечь, повела нашего героя по огромному пустому, выложенному камнем коридору в небольшую комнату со сводчатым потолком, которая если и напоминала хлев, так только тем, что в ней, как бывает в старых каменных помещениях, было сыро и отдавало плесенью. Однако в огне уютно потрескивали поленья, а перед камином стоял широкий низкий диван. В целом комната была обставлена необыкновенно скромно, в старинном вкусе. «Прямо Кэтлин-ни-Холиэн[24], – подумал Рингвуд.– Так, так! Мечты о любви в „Кельтских сумерках“[25]. Похоже, она и не пытается скрыть это».

Девушка опустилась на диван и сделала ему знак сесть рядом. Оба молчали. В доме не было слышно ни звука, только ветер гудел снаружи да собака тихо скулила и скреблась в дверь.

Наконец девушка заговорила.

– Ведь вы из англичан, – мрачно сказала она.

– Не упрекайте меня в этом,– ответил Рингвуд.– Мои предки пришли сюда в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. Конечно, я понимаю, для Гэльской лиги[26] это не срок, но все же, думаю, мы вправе сказать, что Ирландия стала для нас вторым домом.

– Терпимости, – сказала она.

– Будем говорить о политике? – спросил он. – Неужели нам с вами, сидя здесь вдвоем, у огня, нечего больше сказать друг другу?

– Вы бы хотели говорить о любви, – сказала она с улыбкой. – А между тем вы из тех людей, кто порочит доброе имя несчастных ирландских девушек.

– Вы совсем не за того меня принимаете. Я из тех людей, кто живет замкнутой и однообразной жизнью в ожидании единственной любви, хотя порой мне кажется, что это несбыточная мечта.

– Да, но ведь еще вчера вы глазели на ирландскую крестьянку, которая гнала по дороге стадо коров.

– Глазел? Что ж, допустим. Но стоило мне увидеть вас, и я напрочь забыл о ней.

– Такова была моя воля, – сказала она, протягивая ему обе руки. – Хотите остаться со мной?

– И вы еще спрашиваете?! – с восторгом воскликнул он.

– Навсегда?

– Навсегда! – крикнул Рингвуд. – Навеки! – Он вообще предпочитал не скупиться на громкие посулы, только бы не уронить себя в глазах своей дамы. Но тут она посмотрела на него с такой доверчивостью, что он сам поверил в искренность своих слов. – Ах! – вскричал он. – Колдунья! – И заключил ее в свои объятия.

Он коснулся губами ее губ и в тот же миг потерял над собой власть. Обычно он гордился своим хладнокровием, но на этот раз был не в силах совладать со страстью; рассудок, казалось, без остатка растворился в ее жарком пламени. Утратив всякую способность соображать, он только слышал, как она твердит: «Навеки! Навеки!» – а потом все пропало, и он уснул.

Спал он, как видно, довольно долго. Ему показалось, что разбудил его стук открывающейся и закрывающейся двери. В первый момент он растерялся, не вполне понимая, где находится.

В комнате теперь было совсем темно, огонь в камине еле теплился. Чтобы окончательно прийти в себя, он заморгал, прислушался. Вдруг он услышал, как рядом с ним что-то невнятное бормочет ему Бейтс, как будто он тоже спросонья или, вернее, с похмелья.

– Я так и знал, что ты сюда явишься, – говорил Бейтс. – Чего я только не делал, чтобы остановить тебя.

– Привет! – сказал Рингвуд, полагая, что он задремал у камина в деревенском трактире. – Бейтс? Боже, я, должно быть, крепко заснул. Чудно как-то себя чувствую. Проклятье! Значит, это был сон! Зажги свет, старина. Наверное, уже поздно. Пора ужинать. Сейчас крикну хозяйку.

– Ради бога, не надо, – хрипло сказал Бейтс. – Если подашь голос, она прибьет нас.

– Что-что? Прибьет нас? Что ты мелешь?

В этот момент в камине перевернулось полено, слабое пламя занялось вновь, и Рингвуд увидел чьи-то длинные, косматые лапы. И все понял.

Происшествие на озере[27]

Мистер Бизли, бреясь на следующий день после своего пятидесятилетия, обнаружил, что сделался поразительно похожим на мышь.

– Пи-пи-пи, – сказал он сам себе, пожав плечами. – Ну и что с того? Не стал бы я таким, если б не Мария. Помню, как в пору венчания она казалась мне котенком. Как же она повзрослела!

Он повязал узкий галстук и торопливо спустился по лестнице, перепугавшись от одной мысли, что опоздает к завтраку. Сразу после этого надо будет открывать аптеку, которая, как это бывает в небольших городках, занимала его совершенно безо всякой прибыли до десяти вечера. Время от времени туда заходила Мария и, не обращая внимания на покупателей, дотошно все осматривала и отчитывала его за ошибки и промахи.

Каждое утро он находил недолгое утешение, когда разворачивал газету и первым делом прочитывал захватывающую колонку мистера Рипли о чудесах света. По пятницам его ждало еще большее наслаждение: он получал свой любимый журнал «Загадки науки и природы». Чтение его давало мистеру Бизли, так сказать, отдушину среди безнадежного существования, через которую он сбегал из мира невыносимого в царство невероятного.

В то утро невероятное благодатным образом снизошло на самого мистера Бизли. Оно имело форму длинного конверта с письмом на изысканной бумаге из известной адвокатской конторы.

– Хочешь верь, хочешь нет, дорогая, – сказал мистер Бизли жене, – но мне завещали четыреста тысяч долларов.

– Откуда? Дай-ка я гляну! – воскликнула миссис Бизли. – И хватит мять эту бумагу.

– Давай, читай, – сказал он. – Разнюхивай. Как будто от этого деньги твоими станут.

– Ой-ой! – заметила она. – Так мы уже задаемся?

– Да, – ответил он, ковыряя в зубах. – Мне оставили четыреста тысяч долларов.

– Мы сможем, – пустилась мечтать жена, – купить квартиру в Нью-Йорке или небольшой домик в Майями.

– Можешь забрать себе половину денег, дальше делай с ними, что хочешь, – заявил мистер Бизли. – Что до меня, я хочу попутешествовать.

Миссис Бизли выслушала эти слова с испугом, который охватывал ее всякий раз, когда маячила возможность потерять какую-то собственность, пусть даже подержанную и бесполезную.

– Значит, ты меня бросаешь, – произнесла она, – и будешь гоняться за туземками, так? Я-то думала, что ты уже остепенился.

– Единственные туземки, которые меня интересуют, – ответил муж, – это те, которых я видел на фотографиях в статьях Рипли. С настолько оттянутыми губами, что туда можно вставить целую тарелку. А в журнале «Загадки науки и природы» показывали одну с шеей, как у жирафа. Хотелось бы поглядеть на них и на пигмеев, на райских птиц и храмы в Юкатане. Я же предложил тебе забрать половину денег, потому что ты любишь городскую жизнь и светское общество. А мне хочется путешествовать. Если хочешь, пожалуй, можешь поехать со мной.

– И поеду, – ответила жена. – Вот только не забывай, что я делаю это ради тебя, дабы ты не сбился с пути истинного. А когда тебе надоест глазеть и таращиться на всякую всячину, мы купим квартиру в Нью-Йорке и домик в Майями.

Итак, миссис Бизли неохотно последовала за мужем, готовая вынести адские муки, лишь бы помешать мужу насладиться райской жизнью. Ветер странствий заносил их в дремучие леса, где в каждом окне домика, сложенного из грубо отесанных бревен, были видны миниатюры, достойные кисти Сезанна: косые лучи света расчерчивали перпендикуляры сосен голубыми полосами или сверкали в капельках воды на свежей зелени. В высоких Андах, напротив, в их окно ломилась небесная лазурь с иногда мелькавшим в нижнем углу белоснежным облачком, похожим на комочек ваты. А в хижинах на тропических островах они видели, как море, словно изобретательный отельер, каждое утро оставляло у них на пороге премилые маленькие подарки: лапастую лиловую водоросль, морскую звезду или ракушку. Миссис Бизли, обделенная тонким вкусом, предпочла бы бутылку доброго вина и газету «Экземинер». Она неустанно вздыхала по квартире в Нью-Йорке и домику в Майями и постоянно искала предлоги, чтобы наказать незадачливого супруга, который лишил ее всего этого.

Если райская птица садилась на ветку над головой ее мужа, миссис Бизли непременно издавала истошный вопль, чтобы дивное пернатое улетело, прежде чем мистер Бизли успеет его рассмотреть. Она сообщила ему неверное время начала экскурсии в Юкатан и отвлекла его внимание от броненосца, сделав вид, что что-то попало ей в глаз. А при виде знаменитых туземок острова Бали, чьи обнаженные груди во множестве мелькали на причале, словно гроздья винограда, она просто развернулась и пошла по сходням обратно на корабль, толкая перед собой протестующего мужа.

Она настояла, чтобы они подольше задержались в Буэнос-Айресе, потому что ей требовалось сделать перманентную завивку, принять косметические процедуры, обновить гардероб и побывать на скачках. Мистер Бизли потворствовал ей, поскольку хотел быть справедливым, и они сняли апартаменты в дорогой гостинице. Однажды днем, когда жена была на скачках, наш друг в гостиной отеля завязал знакомство с невысоким врачом-португальцем, и вскоре они оживленно беседовали о гоацинах, анакондах и аксолотлях.

– Что же до всего этого, – говорил маленький португалец, – я недавно вернулся с верховьев Амазонки, где раскинулись потрясающие болота и озера. В одном из тамошних озер, по индейской легенде, обитает совершенно не известное науке существо огромных размеров – примерно с аллигатора – с панцирем, как у черепахи, длинной шеей и острыми как сабли зубами.

– Наверное, чрезвычайно интересное создание! – с восторгом воскликнул мистер Бизли.

– Да-да, – согласился португалец, – весьма интересное.

– Вот бы туда отправиться! – воскликнул мистер Бизли. – Вот бы поговорить с индейцами! Вот бы самому увидеть это существо! А вы, часом, ничем не заняты? Можно вам предложить отправиться в небольшую экспедицию?

Португалец охотно согласился, и все было обговорено. Миссис Бизли вернулась со скачек и с замиранием сердца выслушала известие, что они сейчас же отправляются в дорогу. Цель путешествия – верховья Амазонки и посещение некоего неизвестного озера, на котором обитает вымирающее индейское племя. Она набросилась на португальца, но тот лишь кланялся, поскольку его полностью устраивали достигнутые с мистером Бизли финансовые договоренности.

Всю дорогу вверх по реке миссис Бизли пилила мужа, напирая на то, что искомого им существа не существует и что он оказался доверчивой жертвой изощренного мошенника. Привыкший к ее постоянному нытью мистер Бизли на этот раз вздрагивал и сгорал от стыда перед португальцем. К тому же его жена обладала таким громким и пронзительным голосом, что за все долгие мили[28] путешествия по великой реке он не видел ничего, кроме быстро исчезавших филейных частей тапиров, паукообразных обезьян и гигантских муравьедов, спешивших скрыться в гуще непроходимых джунглей.

Наконец они достигли озера.

– Откуда нам знать, что это именно то озеро, о котором он говорил? – спросила миссис Бизли у мужа. – Оно может быть каким угодно озером. Что он обсуждает с индейцами? Ты же ни слова не понимаешь. И никогда не увидишь это чудовище. В него может верить только дурак.

Мистер Бизли ничего не ответил. Из разговоров с индейцами португалец узнал о заброшенной соломенной хижине, которую после долгих и упорных поисков удалось найти. Там они и поселились. Шел день за днем. Мистер Бизли с биноклем прятался в зарослях тростника, где его нещадно кусали москиты. Заметить ничего не удавалось.

Миссис Бизли удалось, никоим образом не оставляя уязвленного тона, прибавить к нему нотку самодовольства.

– Я так больше не могу, – заявила она мужу. – Я позволила тебе таскать меня по всему миру. Я пыталась о тебе заботиться. Я проехала сотни миль в каноэ с дикарями. Теперь я вижу, что ты переводишь деньги на какого-то мошенника. Завтра же утром мы едем в Пару.

– Поезжай, если хочешь, – ответил муж. – Я выпишу тебе чек на двести тысяч долларов. Может, тебе удастся уговорить кого-нибудь из туземцев, чтобы он отвез тебя вниз по реке. Но я с тобой не поеду.

– Это мы еще посмотрим, – проговорила миссис Бизли. Она никоим образом не намеревалась оставлять мужа одного из страха, что тот начнет наслаждаться жизнью. Тем не менее, после того как он протянул ей выписанный чек, она продолжала угрожать, что уедет одна, поскольку его капитуляция стала бы ее триумфом, а безразличие – еще одним поводом к нему цепляться.

Однажды утром она встала раньше обычного и вышла собрать в изобилии произраставших вокруг диковинных фруктов для довольно надоевшего ей завтрака. Не успела она как следует отойти от хижины, как, нечаянно опустив взгляд, увидела на песке отпечаток лапы в целый ярд шириною, растопыренной, со впадинами от шпор и следами от когтей. Еще один обнаружился футах в десяти.

Миссис Бизли поглядела на эти замечательные следы без страха и без интереса, а лишь с раздражением от того, что муж оказался прав и что португалец – не мошенник. Она не вскрикнула от удивления и не позвала спавших мужчин, а лишь громко фыркнула. Затем, сорвав с пальмы огромный лист, бессовестная женщина уничтожила эти в высшей степени интересные следы, которые ранее не представали перед взором белого человека. Закончив, она с недоброй улыбкой стала выискивать по соседству другие и их тоже стерла. Чуть дальше она увидела еще след, а потом еще, и так далее, пока не стерла все следы до самого озера, где они обрывались у кромки воды.

Уничтожив последний отпечаток, миссис Бизли выпрямилась и оглянулась на хижину.

– Я все тебе расскажу, – проговорила она, обращаясь к спавшему мужу, – когда мы обоснуемся в Майями и ты будешь слишком стар, чтобы что-то с этим поделать.

В следующую секунду за спиной у миссис Бизли вскипела вода, и ее схватили саблевидные зубы. Она не успела отметить другие указанные врачом-португальцем признаки, однако они, безусловно, соответствовали описанию. Прежде чем исчезнуть, она коротко вскрикнула, однако голос у нее сделался хриплым по причине частой ругани в течение последних недель, и ее крик, даже если бы его и услышали, можно было легко принять за брачное токование считающегося вымершим мегатерия. На самом деле, последний уцелевший мегатерий вскоре показался из чащи, огляделся по сторонам, смиренно пожал плечами и убрался туда, откуда появился.

Чуть позже проснулся мистер Бизли, заметил отсутствие жены и разбудил португальца.

– Вы не видали моей жены? – спросил он.

– Ей-богу! – воскликнул низкорослый доктор и снова заснул.

Мистер Бизли вышел из хижины, осмотрел все вокруг и наконец вернулся к своему другу.

– Боюсь, что моя жена сбежала, – сказал он. – Я видел ее следы, ведущие к озеру, где она, очевидно, встретила кого-то из туземцев и уговорила отвезти ее на каноэ вниз по реке. Она всегда угрожала, что оставит меня, чтобы купить домик в Майями.

– Неплохой городок, – заметил португалец, – но в сложившихся обстоятельствах Буэнос-Айрес, пожалуй, лучше. Чудовище сильно разочаровало нас, друг мой. Давайте вернемся в Буэнос-Айрес, где я покажу вам нечто поразительное – совсем в другой сфере – что и не снилось вашему Рипли.

– Какой же вы приятный спутник! – воскликнул мистер Бизли. – Вы даже городскую жизнь делаете привлекательной.

– Ну, если она вам наскучит, всегда можно куда-нибудь уехать, – ответил маленький португалец. – Я знаю несколько тропических островов, где девушки, хоть их губы и не приспособлены удерживать тарелки, все-таки истинные чудеса природы, а их танцы – просто вершина искусства.

Перестраховка[29]

Алиса и Эрвин были безмятежно счастливы, ни дать ни взять юная чета в семейной киноидиллии. Они были даже счастливее любых киносупругов, потому что миловались не на глазах у публики и без оглядки на цензуру. Пером не описать, с каким упоением Алиса бросалась на шею Эрвину, когда тот возвращался со службы, и с каким восторгом Эрвин расточал ей ответные ласки.

По крайней мере часа два они даже и не думали обедать. Да и через два часа дело шло еле-еле, вперемежку с нежностями и шалостями, укусами в шейку и шепотками на ушко, и прежде чем подать блюдо на стол, надо было вдоволь нацеловаться, поприжиматься и подурачиться.

Когда же наконец они садились за еду, то ели, уверяю вас, с отменным аппетитом. Но и тут он не упускал случая перебросить что попригляднее ей на тарелку, а она то и дело отбирала самые лакомые кусочки и всовывала их ему в раскрытые и слегка выпяченные губы.

После обеда они устраивались вдвоем в одном кресле, совершенно как попугайчики в клеточке, и он вдавался в подробное перечисление ее прелестей, а она воздавала должное его вкусу и наблюдательности. Впрочем, эти утехи длились недолго, потому что оба торопились лечь пораньше, чтобы наутро встать бодрыми и свежими.

Редкая ночь у них пропадала впустую: он обязательно просыпался раз-другой и зажигал свет – убедиться, что она ему не просто приснилась. Она сонно мигала в розовом сиянии ночника и ничуть не сердилась, что ее будят; происходил восхитительный разговорчик, и вскоре оба блаженно засыпали.

Мужу, которому по вечерам так хорошо дома, незачем застревать после работы в кабаках и забегаловках. Редко-редко Эрвин, так уж и быть, соглашался поддержать компанию, но и то вдруг вспоминал свою милочку – такую полненькую, мягонькую, сладенькую, кругленькую – и подскакивал на месте или подпрыгивал на полметра.

– Чего ты скачешь? – спрашивали друзья. – На гвоздь, что ли, сел?

– Нет-нет, – уклончиво отвечал он. – Это у меня просто душа играет. Это жизнь во мне кипит.

Затем он, как дурак, улыбался во весь рот, поспешно прощался с друзьями и сломя голову бежал домой, чтобы срочно увериться в подлинности своего чудесного достояния – нежных, милых и несравненных округлостей, составлявших его очаровательную женушку.

И вот однажды, мчась домой со всех ног, он опрометью ринулся через улицу, а из-за угла выскочило такси. По счастью, водитель успел резко затормозить, а то бы Эрвина сшибло, как кеглю, и не видать бы ему больше своей лапушки. Эта мысль привела его в ужас, и он никак не мог от нее отделаться.

В тот вечер они по обыкновению сидели вдвоем в кресле, и она нежно оглаживала его бледноватые щеки, а он вытягивал губы, как голодная горилла при виде бутылки с молоком, пытаясь перехватить и чмокнуть ее руку. В такой позиции у них было заведено выслушивать его отчет обо всех событиях долгого дня, в особенности о том, как он погибал от тоски по ней.

– Да вот, кстати, – сказал он, – я ведь чуть было и вправду не погиб при переходе через улицу, и если бы водитель такси не успел затормозить, то меня бы сшибло, как кеглю. И может, не видать бы мне больше моей лапушки.

При этих словах ее губы задрожали, а глаза переполнились слезами.

– Если бы ты меня больше не увидел, – сказала она, – то и я бы тоже тебя больше не увидела.

– Я как раз так и подумал, – сказал Эрвин.

– У нас с тобой всегда одинаковые мысли, – сказала она.

Но это не утешало: в тот вечер их мысли были беспросветно печальны.

– А завтра целый день, – сказала, всхлипывая, Алиса, – целый день ты мне будешь видеться раздавленным на мостовой. Нет, это мне не по силам! Я просто лягу и умру…

– Ну зачем ты так говоришь, – простонал Эрвин. – Теперь я буду думать, как ты, скорчившись, лежишь на коврике. Я сойду с ума или умру. Час от часу не легче, – пожаловался он. – Если ты умрешь оттого, что подумаешь, что я умер оттого, что… Нет, это слишком! Я этого не вынесу!

– И я не вынесу, – сказала она.

Они крепко-крепко обнялись, и поцелуи их стали очень солеными от слез. Есть мнение, что это придает им особую прелесть, как подсоленному арахису, который оттого делается еще слаще. Но Эрвин с Алисой слишком горевали, чтобы оценить такие тонкости: каждый из них думал только о том, каково ему будет, если другой внезапно умрет. Поэтому они всю ночь глаз не сомкнули, и Эрвин лишен был удовольствия грезить о своей Алисе, зажигать свет и видеть ее наяву. А ей не выпало радости сонно мигать в розовом сиянье ночника и смотреть, как он склоняется над нею, восторженно выпучив глаза. Они возместили свою утрату страстными и пылкими объятиями. Потому-то, когда холодный, серый и трезвый рассвет заглянул в их окошко, огорченные супруги и сами были такие спокойные, бледные и трезвые, какими ни разу не бывали со дня первой встречи.

– Алиса, – сказал Эрвин, – мы должны проявить мужество. Надо подготовиться к любым ударам судьбы и сделать все возможное, чтобы найти утешение в невзгодах.

– У меня останется одно утешение – слезы, – сказала она.

– Да и у меня тоже, – подтвердил он. – Но где тебе лучше будет плакать – в нетопленой мансарде, прерываясь, чтобы подмести пол и приготовить еду, или в роскошном особняке, с норковой шубкой на плечах и с кучей прислуги, которая подаст и приберет?

– Лучше пусть уж мне подают, – сказала она. – Я тогда смогу спокойно плакать взахлеб. А в норковой шубке я не простужусь и не буду чихать во время рыданий.

– А я лучше буду плакать на яхте, – сказал он, – где мои слезы покажутся солеными морскими брызгами и никто не подумает, что у меня глаза на мокром месте. Давай застрахуем свою жизнь, дорогая, чтобы на худой конец плакать без помех. Давай пожертвуем на это девять десятых наших денег.

– На жизнь у нас останется совсем немножко, – сказала она. – Но тем лучше, любимый мой, зато можно будет утешиться по-настоящему.

– То же самое и я подумал, – сказал он. – У нас с тобой всегда одинаковые мысли. Я сегодня же принесу наши страховые полисы.

– И еще давай, – воскликнула она, – давай застрахуем нашу дорогую птичку! – и указала на пернатую пленницу, которую они никогда не укрывали на ночь, чтобы ее страстные трели сливались с их нежными восторгами.

– Ты права, – сказал он. – Положим на нее десять долларов. Щебет ее будет утешать меня жемчужным переливом, если я овдовею.

В этот день Эрвин пошел и застраховался на девять десятых своего заработка.

– Мы бедны, – сказал он, возвратившись домой, – но навеки неразлучны. Если судьба отнимет у нас блаженство, то нам, по крайней мере, достанется много тысяч долларов.

– Да ну их совсем, – сказала она. – Гадкие доллары!

– Вот именно, – сказал он. – Давай-ка обедать. Я сегодня сэкономил на ланче и голоден как никогда.

– Сейчас накормлю, – сказала она. – Я сэкономила на рынке и купила новый концентрат, дешевый-дешевый, и в нем витамины на все буквы, хватит, чтобы неделю поддерживать на высшем уровне жизненные силы целой семьи. Так на пакете написано.

– Превосходно! – сказал он. – Уж наши организмы не подведут: твой обменчик милых, сладких и нежных веществ и мой обменище грубых, жестких и низменных веществ на пару составят из этих витаминных букв все на свете ласкательные-целовательные-прикасательные словечки.

Перспектива была заманчивая, но дни шли за днями, и выяснилось, что если бы их обоюдный обмен веществ и правда стал составлять любовный словарь, то очень бы тощая получилась книжонка. Должно быть, изготовителя концентрата ввел в заблуждение какой-нибудь ученый-иностранец, и на пакете не все было правильно написано. Эрвин так ослабел, что уже не мог подпрыгивать на полметра при мысли о своей дорогой, нежной, упоительно кругленькой женушке. Правда, Алиса так отощала, что не с чего стало и подпрыгивать.

Сморщенные чулки обвисали на ее костлявых ногах.

«Что-то она, – думал Эрвин, – теперь не кидается мне на шею с таким восторгом, как бывало. Да оно, может, и слава богу. Зато я – с каким бы восторгом я кинулся на бифштекс из вырезки!»

И эта новая неотвязная мысль, и кашица из опилок, и бесчисленные денежные заботы, все пуще осаждавшие любящих супругов с уменьшением их доходов на девять десятых, – словом, все это вместе часто не давало Эрвину спать ночами, но теперь ему уже не хотелось включать свет и любоваться своей ненаглядной. В последний раз, когда он склонился над нею, она приняла его физиономию за омлет.

– Ах, это ты! – проворчала она и сердито отвернулась.

Они испробовали концентрат на канарейке, которая не долго думая шлепнулась на спинку, задрала ножки и околела.

– Хорошо хоть мы за нее получим пятьдесят долларов, – заметил Эрвин, – А ведь это всего лишь птица!

– Надеюсь, у нас с тобой не было одинаковой мысли? – спросила Алиса.

– Конечно нет, – сказал он. – Как ты могла такое вообразить?

– Я ничего такого не воображаю, – сказала она. – А на что мы истратим эти деньги? Купим другую канарейку?

– Нет, – сказал он. – Что нам канарейка! Давай лучше купим большую, жирную курицу и зажарим ее.

– Так и сделаем, – сказала она. – А к ней – картошки, грибов, фасоли, шоколадный торт, сливки и кофе.

– Да, – сказал он. – Кофе обязательно. Свари душистый, крепкий, горький кофе, чтоб в голову ударял, ну, сама знаешь какой.

– Знаю, – сказала она, – и сварю самый душистый, самый крепкий, самый горький.

В тот вечер тарелки очень быстро оказывались на столе и еще быстрее пустели.

– Да уж, душистый и крепкий кофе, – сказал Эрвин. – И горький.

– Правда, какой горький? – сказала она. – А ты случайно не переставил чашки, пока я ходила на кухню?

– Нет, милая, – сказал Эрвин. – Я было подумал, что ты их переставила. Действительно, и в голову ударяет.

– Ой, Эрвин! – воскликнула Алиса. – Неужели у нас с тобой все-таки была одинаковая мысль?

– Похоже на то! – воскликнул Эрвин, кидаясь к дверям быстрее, чем во дни былые, когда он во всю прыть мчался домой из кабаков и забегаловок. – Мне надо к врачу!

– И мне тоже, – сказала она, пытаясь первой открыть дверь.

Но яд мгновенно одолел их ослабшие организмы. Отпихивая друг друга от дверей, они одновременно рухнули на коврик, и через почтовую щель их засыпало неоплаченными счетами.

Старая дружба[30]

В квартире, на пятом этаже дома, находившегося в huitieme arrondissement*[31], сильно пахло мебельным лаком. Вообще говоря, все парижские квартиры, владельцы которых имеют сорок тысяч годового дохода, в зависимости от стиля жизни делятся на две категории: в одних стоит солидный запах мебельного лака, в других – легкомысленный аромат духов.

По своему складу и темпераменту мосье и мадам Дюпре вполне заслужили вдыхать пряный аромат духов; супругов, однако же, на протяжении целых двадцати лет преследовал унылый запах мебельного лака. Причиной такой несправедливости была безумная – и ни на чем не основанная – ревность мужа к жене и жены к мужу, которая и вызвала у обоих преждевременное умерщвление плоти.

Мосье мучился ревностью, ибо подозревал, что мадам вышла за него замуж не без некоторого сожаления. Что же касается мадам, то она ревновала мужа по той же причине, по какой скряга не доверяет слуге, которому изрядно не доплачивает. Впрочем, у нее для ревности некоторые основания были: в те редкие случаи, когда супруги Дюпре отправлялись в кафе, муж искал глазами свежий номер «La Vie Parisienne»[32], и если его внимание привлекала какая-нибудь пикантная фотография, он подолгу не сводил с нее глаз.

Отсюда – чинная обстановка их парижской квартиры; отсюда же – еженедельный обряд натирания мебели терпким лаком – оплотом респектабельности и пуританского смирения.

Но сегодня к запаху лака примешивался и запах лекарств: мадам Дюпре умирала от самого заурядного воспаления легких. Ее супруг сидел у постели умирающей, то и дело прижимал к совершенно сухим глазам носовой платок и мечтал выкурить сигарету.

– Дорогой, – едва слышно проговорила мадам Дюпре, – о чем ты думаешь? Я же сказала: «Перчатки надо покупать у Паскаля. Там не такие дикие цены…»

– Дорогая, – ответил мосье Дюпре, – извини, я ударился в воспоминания. Помнишь, как мы всюду ходили вместе, – ты, я и Робер? Это было еще до его отъезда на Мартинику, до нашей свадьбы. Боже, как мы дружили! Мы поделились бы друг с другом последней сигаретой!

– Робер! Робер! – прохрипела мадам Дюпре. – Как бы я хотела, чтобы ты пришел на мои похороны…

И тут мосье Дюпре вдруг осенило.

– Господи! – вскричал он, хлопнув себя по колену. – Так значит, это был Робер?!

Мадам Дюпре не ответила, только слабо улыбнулась и отошла в мир иной. Ее муж, придя в некоторое замешательство, чмокнул пару раз покойную в лоб, после чего повалился было у кровати на колени, но тут же встал, потирая ушибленную ногу. «Двадцать лет! – пробормотал он, украдкой бросив взгляд на зеркало. – Надо дать знать доктору, нотариусу, гробовщику, тетушке Габриэле, кузенам, Бланшарам. Придется идти в мэрию. А ведь там не покуришь. Можно, конечно, покурить и здесь, но придут люди, почувствуют запах табака и скажут, что я непочтительно отношусь к покойникам. Может, буквально на пять минут спуститься на улицу? В конце концов, что такое пять минут после двадцати лет совместной жизни!»

Мосье Дюпре спустился по лестнице, вышел из подъезда и, полной грудью вдохнув нежный вечерний воздух, закурил долгожданную сигарету. После первой же затяжки его полное лицо расплылось в блаженной улыбке.

– Ах, бедный мосье Дюпре! – воскликнула, вынырнув из своей каморки, консьержка. – Как себя чувствует мадам? Бедняжка очень страдает?

Мосье Дюпре сообразил, что блаженная улыбка и дымящаяся сигарета никак не вяжутся с болью утраты и объяснить консьержке, что его супруга скончалась всего несколько минут назад, будет нелегко.

– Благодарю вас, – сказал он. – Сейчас она не страдает. Она… спит.

Консьержка с оптимизмом смотрела в будущее.

– Может, еще и поправится, – обнадежила она мосье Дюпре. – Ведь мадам родом из Анжера. Вы же знаете пословицу о женщинах из Анжера…

Консьержка еще долго что-то говорила, но мосье Дюпре ее не слушал. «Пойду наверх, – подумал он, – и сделаю печальное открытие. А потом вернусь и с более подобающим видом сообщу о случившемся этой старой корове. Господи! А ведь мне еще идти к доктору, нотариусу, заниматься похоронами, сообщать печальную весть родственникам… Сигарета уже кончилась, а я даже не заметил, как ее выкурил. Во всякой цивилизованной стране скорбящего вдовца не обременяют хлопотами».

Консьержка удалилась, но наверняка ненадолго, скоро она вновь пойдет на него в атаку. Мосье Дюпре захотелось выкурить еще одну сигарету, но спокойно, чтобы окончательно прийти в себя. Он так нервничал, что ему было совершенно необходимо зайти в какое-нибудь маленькое кафе, пропустить стаканчик перно, подышать целебным воздухом парижских кабачков – куда более ароматным, чем мебельный лак.

«Сигарету, стакан перно, – размечтался мосье Дюпре, – а потом сытный ужин. Ну, а после ужина грех не выпить рюмку коньяка: его даже врачи рекомендуют, ведь он полезен для пищеварения. Но что такое одна рюмка коньяка?»

«Могу ответить, – сказал мосье Дюпре, обращаясь к пробегавшей мимо собаке. – Первая рюмка носит чисто утилитарный характер. Ее можно сравнить с красавицей, целиком посвятившей себя служению людям, уходу за больными например. Все это, конечно, прекрасно, но хочется познакомиться с сестрой этой красавицы. Она-то и есть вторая рюмка коньяка: сестре она ничем не уступает, зато, в отличие от нее, всегда готова предаться невинным забавам… Двадцать лет!»

И мосье Дюпре поднялся наверх за шляпой.

Он решил пойти в кафе «Виктуар», что на бульваре Монпарнас; в это кафе, еще в бытность свою студентами, не раз захаживали он, она и Робер – если было на что, разумеется. «Посидеть в ʺВиктуарʺ, – подумалось ему, – будет куда уместнее в этот скорбный час, чем бегать по врачам и родственникам. А кухня там в свое время была отменной».

Вскоре он уже сидел за столиком и потягивал перно из высокого бокала. Каждый глоток был подобен поцелую любимой женщины, а потому требовал повторения. Мосье Дюпре заказал второй бокал и не отказал себе в удовольствии заглянуть в «La Vie Parisienne».

«Что там ни говори, – заговорил он сам с собой, – а жизнь отличная штука. – И вдовец осмотрелся по сторонам в надежде найти подтверждение своей мысли. – Вон те две малютки, – подумал он, – по-моему, очень даже не прочь. Интересно знать, у них под платьем такие же очаровательные кружева, как на этой фотографии?»

Его воображение разыгралось, он представил себе одну довольно рискованную ситуацию и плотоядно захихикал, испытав сильное желание хлопнуть кого-нибудь по заду. «Что же я делал все эти долгие двадцать лет?» – спросил мосье Дюпре самого себя и вынужден был ответить: «Ничего!»

Мосье Дюпре вновь поднял глаза в надежде поймать взгляд двух весьма привлекательных молодых особ, но, к его глубочайшему разочарованию, они исчезли. Тогда он осмотрелся по сторонам, решив, что прелестные малютки просто пересели за другой стол, и тут его глазам предстало совершенно невероятное зрелище: буквально в нескольких шагах от него сидела… мадам Дюпре, собственной персоной, живая и здоровая. Она была в своей некогда модной серой шляпке и потягивала перно из такого же, как и у мужа, высокого бокала.

Мадам тут же перехватила его взгляд, поджала губки, хмыкнула и с ядовитой улыбочкой посмотрела на супруга. Подхватив свой бокал, мосье Дюпре поспешил пересесть за ее столик.

– Дорогая, – повинился он, – я пришел в кафе, чтобы немного отвлечься…

Вместо ответа мадам одним глотком осушила свой бокал и в задумчивости опустила голову.

– Еще одно перно! – крикнул мосье Дюпре, подзывая официанта. – А впрочем, принесите два.

Угрызения совести – вещь по-своему страшная, а потому захваченному на месте преступления мосье Дюпре казалось, что его супруге известны самые тайные его намерения, даже те, что касались двух прехорошеньких девушек. Наш герой ожидал, что на него обрушится целый поток упреков, и можете представить себе его облегчение, когда он увидел, что жена совершенно спокойно и даже благожелательно смотрит на него сквозь бокал, содержимое которого, словно по волшебству, исчезало за ее кокетливо надутыми губками.

– Мари, – проговорил мосье Дюпре с улыбкой, – не кажется ли тебе, что мы с тобой вели слишком добродетельную жизнь? В конце концов, сейчас двадцатый век. А ведь у тебя великолепная фигура.

На губах мадам Дюпре заиграла снисходительная улыбка. В этот момент дверь в кафе распахнулась, и вошел мужчина, который с порога стал озираться по сторонам. Мосье Дюпре встретился с ним глазами.

– Нет, не может быть! – воскликнул он. – Так вот, Мари, у меня возникла блестящая идея. Уверен, ты будешь поражена.

Однако мадам Дюпре тоже заметила вошедшего. Она ослепительно улыбнулась и помахала ему рукой. Мужчина улыбнулся ей в ответ, причем без всякого удивления, и быстрым шагом направился к ее столику.

– Робер! – вскричала мадам Дюпре.

– Боже мой! – вскричал мосье Дюпре. – Это и в самом деле Робер.

Невозможно передать счастье, охватившее трех старых друзей, которых связывали воспоминания, нисколько не потускневшие за двадцать лет. К тому же все трое были уже навеселе, ибо и Робер, это сразу бросалось в глаза, уже где-то пропустил стаканчик-другой.

– Неужели это ты?! – воскликнул он, глядя на мосье Дюпре. – Глазам своим не верю. Как тесен мир!

Мосье Дюпре, от удивления и вовсе лишившийся дара речи, сидел молча, время от времени похлопывая Робера по спине. Выпив по последней, они перешли из кафе в соседний ресторан.

– Что вы делали все эти годы? – спросил Робер, когда все трое уселись за столик.

– Ничего особенного, – ответила мадам Дюпре.

– Никогда не поверю! – вскричал Робер, широко улыбаясь. – Неужели? Зато сегодня мы проведем незабываемый вечер. Мы будем пить вино, которое в студенческие годы было нам не по карману. Ты знаешь, Мари, какое вино я имею в виду?

– «Эрмитаж», – ответил за жену мосье Дюпре, успевший уже познакомиться с меню. – Восемьдесят франков бутылка! Ну и что?! Плевать на восемьдесят франков! От такого вина голова идет кругом. Но сначала шампанское! Чтобы у нас все было как на свадьбе. И даже лучше!

– Браво! – вскричал Робер. – Отлично сказано.

– Что будем есть? – спросил мосье Дюпре. – Изучайте меню, друзья мои, а не пяльтесь друг на друга, словно вы оба только что восстали из мертвых. Надо заказать что-нибудь остренькое. Мари, если ты будешь есть чеснок, то и я буду есть чеснок. Ха! Ха! Ха!

– Никакого чеснока, – заявил Робер.

– Никакого чеснока, – поддакнула мадам Дюпре.

– Что? – удивился ее муж. – Ты же всегда обожала чеснок.

– Вкусы меняются, – возразила мадам Дюпре.

– Верно, – согласился супруг. – Об этом я тебе и толковал, когда появился Робер. Хорошо бы магазины были еще открыты. Я хочу преподнести тебе подарок, Мари. Одну маленькую штучку, которую я высмотрел в журнале. Господи, как порочен мир! Грехом буквально пропитан воздух! Как жаль, Мари, наших с тобой напрасно прожитых лет. А вот и шампанское. У меня есть тост: долой воздержание! Да здравствует веселье!

– Да здравствует веселье! – с энтузиазмом подхватили его друзья, чокаясь шампанским.

– К чему стыдиться! – громко расхохотавшись, вскричал мосье Дюпре. – Мы ведь женаты двадцать лет, Мари. А Робер все это время прожил на Мартинике. Скажи, они что же там, все как один черные?

– Все как один черные? – подхватила мадам Дюпре и, захихикав, щелкнула Робера по носу.

– Обнимитесь! – неожиданно для самого себя громовым голосом вскричал мосье Дюпре и, привстав, положил жене и Роберу руки на плечи. – Ну, смелей, поцелуй ее! В свое время она ведь питала к тебе слабость. Ты этого не мог знать, друг мой. А я знаю. Я все знаю. До сих пор помню, как в нашу первую брачную ночь я подумал: «Она явно кем-то увлечена». Двадцать лет! Мари, ты никогда не была так хороша, как сегодня! Сколько же получится, если триста шестьдесят пять помножить на двадцать? – И мосье Дюпре, потрясенный, вероятно, громадной цифрой, получившейся в результате умножения, горько расплакался.

Мосье Дюпре рыдал, а его жена и Робер, такие же пьяные, перегнувшись через стол и стукаясь лбами, хохотали до упаду.

Когда официант принес коньяк, мосье Дюпре немного успокоился и заявил:

– Сегодня мы за все должны отыграться. Вы со мной согласны?

– Полностью, – ответил Робер, расцеловав друга в обе щеки.

– Взгляни на нее, – сказал мосье Дюпре. – Ведь ей всего сорок лет. Ах, если бы только магазины были еще открыты! Робер, дружище, позволь, я скажу кое-что тебе на ухо.

Робер подставил ухо, но мосье Дюпре говорить был не в силах и только громко расхохотался, вынудив Робера за неимением полотенца воспользоваться салфеткой.

– К черту твои магазины!– вскричал Робер.– Зачем нам магазины, когда есть кафе, бары, bistros, boites[33], ночные клубы, кабаре и прочие заведения. На бульвары, друзья!

И, провозгласив этот клич, он вскочил из-за стола и бросился к двери. Чета Дюпре нетвердой походкой последовала за ним. На улице прохожие с улыбкой оглядывались на развеселую троицу. Дорогая серая шляпка мадам сползла ей на нос, она поправила ее пальцем, да так небрежно, что шляпка съехала на затылок. Друзья взялись за руки и запели песню про разбитую кастрюлю.

Они посетили несколько баров, и с каждым разом им становилось все веселее и веселее. Мосье Дюпре и Робер, изображая, как в студенческие годы, карликов, семенили на согнутых ногах, так что их плащи подметали тротуар, а мадам разобрал такой смех, что она была вынуждена на какое-то время свернуть в укромную аллею, разделявшую Рю-Гийом и Авеню-де-Гаскон.

– Мне кажется, – икая, проговорил мосье Дюпре, когда его супруга к ним присоединилась, – мне кажется, нам пора домой.

Роберу эта мысль явно не понравилась – так, во всяком случае, надо было понимать изданный им неприличный звук.

– Mes amis,– сказал он, обнимая друзей за плечи и скорчив смешную и трогательную мину,– mes amis, mes amis, pourquoi pas le bordel?[34] – Тут он зашелся глупым смехом, который тут же подхватили супруги Дюпре.

– На дворе ведь как-никак двадцатый век, – захихикал мосье Дюпре. – И потом, должны же мы уважить нашего друга Робера!

– Это было бы в порядке вещей, – согласилась мадам Дюпре. – Будет что вспомнить.

И они, шатаясь, отправились в заведение под вывеской «Trois Jolies Japonaises»[35], персонал которого наверняка носил бы кимоно, если бы внутри не было так душно. Духота и погубила мосье Дюпре. Не успели они сесть за столик на первом этаже, как он, испытав непреодолимое желание остудить разгоряченное лицо, лег головой на стеклянную крышку стола и мгновенно уснул.

Спустя некоторое время чьи-то заботливые руки подняли мосье Дюпре со стула, довели до двери и, возможно, даже слегка подтолкнули, отчего он нетвердой походкой двинулся по улице, перебирая ногами на манер заводной игрушки. Одним словом, домой он кое-как все же добрался.

На следующее утро наш герой пробудился от сна на узком диванчике в столовой, и в ноздри ему сразу же ударил целительный запах мебельного лака. Болел живот, мутило, кружилась голова. Вчерашняя пирушка почти полностью выветрилась из памяти.

«Слава богу, ей не суждено узнать, в каком я вчера виде вернулся, – подумал мосье Дюпре, бросив виноватый взгляд на закрытую дверь спальни. – Представляю, как бы она расстроилась! Что-что?! Не может быть! Вчера вечером она была со мной?! Какой, однако ж, отравой поят в наши дни. И все же… Нет, это исключается!»

«Надо вызвать доктора, – вспомнил он. – И гробовщика. А также нотариуса, тетушек, кузенов, друзей – будь они все прокляты! Ах, моя бедная голова!» С этими словами он кое-как поднялся с дивана, поплелся в коридор и открыл дверь спальни. От того, что мосье Дюпре там увидел (а вернее, не увидел), голова у него и вовсе пошла кругом. Кровать была пуста. Мадам Дюпре исчезла.

Стиснув виски, мосье Дюпре бросился вон из квартиры и с пятого этажа, перескакивая через ступеньки, опрометью понесся вниз к консьержке.

– Мадам! – вскричал он, обращаясь к этому неусыпному стражу. – Моя жена исчезла!

– Вчера вечером я сама видела, как мадам Дюпре в своей серой шляпке вышла из подъезда, – ответила консьержка. – Вскоре после вас.

– Но ведь она умерла!!! – взвыл мосье Дюпре.

– Сомневаюсь, – возразила консьержка. – Не хочу вас расстраивать, мосье, но не забывайте: мадам Дюпре из Анжера. Вы же знаете пословицу.

И, пожав плечами, она удалилась в свою комнатку под лестницей.

– Стало быть, это заговор! – ахнул мосье Дюпре. – Она и этот гнусный тип сговорились между собой. Надо немедленно заявить в полицию.

Он сел на трамвай и поехал в Шатле, но когда трамвай, уже набрав скорость, громыхая, несся по улице, мосье Дюпре, к вящему своему удивлению, увидел вдруг на Рю-де-Клиши – так, по крайней мере, ему показалось – знакомую парочку: обнявшись, мадам Дюпре и Робер, вдрызг пьяные, заворачивали за угол. Мосье Дюпре выскочил на ближайшей остановке, побежал назад, но возлюбленных и след простыл.

Герой наш настолько разволновался, что решил пока что в полицию не обращаться, взял такси и поехал домой перевести дух. К несчастью, машина, на которой он ехал, попала в затор, и тут, в скользнувшем мимо такси, мосье Дюпре совершенно отчетливо увидел свою супругу в объятиях Робера: оба были совершенно неприлично пьяны и решительно ничего вокруг не замечали.

«А меня, значит, как не было!» – в сердцах воскликнул мосье Дюпре, велев шоферу ехать следом.

Следом так следом. Они доехали до Порт-де-Нейи, но тут впереди идущее такси наконец остановилось, и из него вместо мадам Дюпре и Робера вышел пожилой господин с лицом и манерами крупного дипломата.

Мосье Дюпре расплатился с таксистом – сумма оказалась немалой – отправился домой на метро. Выходя из поезда, он обратил внимание, как в последний вагон с трудом втискивается какая-то обнявшаяся парочка. Наш герой бросился было к ним, но тут двери захлопнулись, и поезд скрылся в туннеле.

Обессилев, мосье Дюпре прислонился к стене и вдруг услышал знакомый мужской голос:

– Ты ли это, Дюпре? Да, теперь я вижу, это ты. Что с тобой? Тебе нехорошо?

– Хорошего мало, – слабым голосом ответил наш герой, подняв глаза на приближающегося к нему мужчину. – Меня, мой дорогой Лабиш, бросила жена. Она, поверишь ли, спуталась с Робером Креспиньи, и сейчас они, пьяные, разгуливают в непотребном виде по городу.

– Нет, голубчик, – возразил Лабиш, – ты что-то путаешь. Пожалуйста, успокойся. Мы, мужья, бываем порой излишне ревнивы. Креспиньи при всем желании не мог увести у тебя жену. Последний раз я видел его три месяца назад. Он вернулся с Мартиники и лежал в больнице. Неделю спустя он умер. На Мартинике ведь все спиваются.

Царевич-лягушонок[36]

Двое молодых людей говорили о жизни. Тот, что побогаче, сказал тому, что победнее:

– Пол, тебе бы лучше всего жениться на моей сестре.

– Какие странные вещи ты говоришь, – ответил Пол, – особенно учитывая то, что я рассказал тебе о своих долгах.

– Я человек не слишком прагматичный, – продолжал Генри Ванхомри. – И мне очень бы хотелось, чтобы сестра вышла замуж за чистого, скромного и доброго человека вроде тебя, нежели за какого-нибудь богатого, но бессердечного греховодника, циничного и недоделанного недоумка.

– Я уж точно не бессердечен, – сказал Пол. – С другой стороны, я не имел удовольствия познакомиться с твоей семьей, когда был в Бостоне.

– Я очень привязан к сестре, – произнес Генри, – в известном смысле.

– Какая прелесть! Не сомневаюсь, что, когда ты был маленьким, она была тебе как мать. Маленькая мама!

– Нет-нет. Она на десять лет младше меня, ей всего лишь двадцать восемь.

– А, получается, она вступила в наследство в самый неспокойный год нашей финансовой истории.

– К счастью, деньги надежно вложены и приносят ей доход в сорок тысяч долларов ежегодно.

– Вот тут есть возражение. Мы с тобой люди с опытом, Генри. Будь мы другого пола, мы также могли бы делать ошибки. Как бы я ни любил детей…

– Это решать целиком и полностью тебе.

– Генри, с твоих слов сестра твоя просто очарование. Расскажи о ней поподробнее. Она случайно не крохотного роста?

Пол показал рукой примерно в паре футов от пола.

– Совсем наоборот.

– Совсем наоборот, да?

– Дорогой мой Пол, я не хочу сказать, что в ней шесть с половиной футов росту.

– Так, значит, шесть футов есть?

– С четвертью. Но, пожалуй, надо тебе сказать, что она довольно пухленькая. Причем непропорционально.

– Вот как! Надеюсь, у нее хороший характер.

– Просто ангельский. Ты бы слышал, как она с куклами воркует.

– Извини, Генри, но она что, немножко… отсталая?

– Это как посмотреть. Она прекрасно читает и пишет.

– Какая прелесть. Мы могли бы переписываться, случись мне быть в отъезде.

– Буду с тобой откровенен, Пол, ее письма известным боксерам на удивление выразительны, хотя никоим образом не блещут орфографией.

– Генри, она способна на поклонение героям, у нее нежная и увлекающаяся натура.

– Почти до чрезвычайности. Из ее писем, которые мы редактируем, следует, что из нее выйдет преданная жена. Однако семья у меня старомодная, а боксеры – трусливые мужланы. Хотелось бы, чтобы она вышла за надежного человека.

– Но она, если я верно понимаю, еще чиста как первый снег? Очаровательно!

– У нее было строгое и пуританское детство. Однако в ее характере есть что-то романтичное, что вызывает у меня тревогу. Что, если один из боксеров ответит? Он может грубо с ней обойтись.

– А вот я буду писать ей исключительно нежные письма и стану со старомодной учтивостью кланяться, когда мы встретимся. Хм! Единственное, чего я опасаюсь, если уж быть до конца откровенным, так это своей проклятой холодности. Этот мой природный недостаток может стать причиной мучительной неудовлетворенности и тоски.

– Ну, дорогой мой Пол, мне едва ли стоит об этом размышлять. Напомню лишь, что робкому сердцу не завоевать прекрасную даму.

– Что ж, хорошо, Генри. По крайней мере, я поеду с тобой и познакомлюсь с твоей сестрой.

– Боюсь, не смогу составить тебе компанию. Ты забыл, что на следующей неделе я уезжаю в Европу. Однако я дам тебе рекомендательное письмо.

Обо всем договорившись, наш добрый Пол оставил друга и немного прогулялся с рассеянным видом, а потом нанес визит в квартиру, где жила одна его знакомая.

– Дорогая Ольга, – через некоторое время начал он, – боюсь, у меня для тебе курьезные новости. Я больше не буду бедняком.

– Скажи мне одно, Пол, она красивая?

– Похоже, не очень. Я ее не видел, но в ней шесть с четвертью футов росту, и она непропорционально толстая.

– Мой бедненький Пол! У нее наверняка растут волосы на лице. Что же с тобой станется?

– Кроме всего прочего, она не очень-то умна, как я слышал.

– А что, если задуматься, станется со мной?

– Дорогая моя Ольга, у нее доход сорок тысяч долларов в год.

– Пол, мы, женщины, способны на невероятные безумства, когда ревнуем. Я могу отказаться от всего. Я знаю, что способна на ревность.

– Но, с другой стороны, способны ты или я дальше жить без доли этих сорока тысяч?

– Или каких-нибудь других.

– Каких других, милая Ольга? Где нам добыть другие сорок тысяч?

– Верно, Пол. Я правильно понимаю, что умственный возраст твоей громадной будущей невесты – лет семь? Или все-таки двенадцать?

– Похоже, семь, если судить по тому, что мне о ней рассказал Генри. В ней бездна наивности. Она пишет письма боксерам, но нежничает с куклами.

– Правда? Очень интересно. Куклы мало похожи на человека. Слушай, а тебе обязательно торопиться? У меня еще остался браслет, который ты нашел в Палм-Бич. На вырученные за него деньги мы еще сможем провести вместе несколько последних недель.

– Вообще-то у меня была мысль преподнести его моей невесте в качестве подарка, поскольку я люблю делать такие дела красиво. Однако может подвернуться что-нибудь еще. Признаюсь, я тебя люблю.

– Обещай мне не приближаться к Бостону по крайней мере месяц. Я буду очень занята. Я решила сделать короткую стрижку, но мы все-таки сможем видеться по выходным. Заодно успеешь попрощаться со своей холостяцкой жизнью.

– Да, верно, Ольга. Полагаю, этого мне не избежать.

Решив все таким образом, молодая пара провела следующий месяц с лишним, как предложила Ольга, после чего она проводила его в Бостон со сдержанностью, которую он нашел чрезвычайно похвальной.

Пол прибыл в Бостон, вручил рекомендательное письмо и был очень хорошо принят пожилой миссис Ванхомри.

Они прекрасно поладили.

– Вы все еще холостяк? – спросила она.

– Я не могу, – ответил он, – заставить себя увидеть в современной девушке настоящую спутницу жизни. Все эти короткие стрижки, долговязые мужеподобные фигуры, эта жесткость, эта сверхискушенность! Где плавные изгибы, где невинность, где былое сердечное тепло? Но зачем я вам все это рассказываю…

– Вам бы пришлась по душе наша милая Этель. Крепкая, здоровая, привязчивая, старомодная девочка! Вы должны познакомиться с ней и с ее женихом. Быть может, и на свадьбу останетесь?

– Ах, это было бы просто прелестно. Но, к сожалению, мне нужно почти сразу вернуться в Нью-Йорк.

По возвращении Пол тут же отправился к Ольге, но обнаружил, что ее квартира заперта. Адреса она не оставила, и уж будьте покойны, он искал ее повсюду, но никто не знал, куда она исчезла.

В газетах он увидел объявление о свадьбе мисс Ванхомри и некоего мистера Коулфакса. Похоже, счастливая пара собиралась отпраздновать торжество в отеле «Риц-Карлтон».

– Надо обязательно приехать туда, устроиться в вестибюле, – сказал Пол, – и утешить себя созерцанием недостатков, сопряженных с этими сорока тысячами в год.

Что ж, он устроился в вестибюле и очень скоро он увидел огромную фигуру, выходившую из лифта. Это явно была счастливая невеста.

«Ей-богу, – подумал он, – все-таки можно многое сказать в пользу простой жизни. По крайней мере, сохраняешь собственную индивидуальность».

Он стал выискивать глазами мужа и наконец заметил изящное лицо где-то в районе бедер невесты.

– Это, должно быть, муж, – проговорил он. – Очаровательно, просто очаровательно! Но я точно видел его раньше.

Чтобы в этом убедиться, он осторожно приблизился и с превеликим удивлением обнаружил, что муж – Ольга собственной персоной, только в мужском обличье.

Он тотчас же добился разговора с глазу на глаз.

– Дорогая моя Ольга, ты просто замечательно меня разыграла. А что об этом подумает твоя так называемая невеста?

– Надо смотреть на вещи рационально, мой дорогой Пол.

– Весьма опасаюсь, что может разразиться скандал. Ты понятия не имеешь, как его способны раздуть злые языки.

– Ты недооцениваешь наивность моей жены, чьи куклы, как я и подозревала, оказались самыми обыкновенными. И ты должен признать, Пол, что если уж кому-то из нас двоих нужно оказаться в подобном положении, я, по крайней мере, дам меньше оснований для ревности. Лучше поступай ко мне в секретари.

Пол милостиво согласился и в течение долгого времени сносно справлялся с этими обязанностями. К счастью, Генри Ванхомри оставался в Европе.

Однажды Коулфаксы давали званый ужин, и гости-мужчины, включая друга-секретаря Пола и щеголеватого мистера Коулфакса, остались курить много позже того, как гигантских размеров невеста отправилась почивать. Разговор зашел о женщинах, о предмете, который нравился так называемому мистеру Коулфаксу куда больше его секретаря. Заговорили о привлекательности.

– Моя жена, – сказал этот очаровательный обманщик, – совершенно обезоруживающе проста. Что уж тут таить? Тем не менее, за ее наивностью скрывается, если можно так выразиться, потрясающая личность. Я убежден, что личность эта существует, я чувствую это и все же едва ли могу найти пример для ее описания. Вот как вы это объясните?

– Все весьма просто, – ответил очень знаменитый врач. – Ваша жена, если позволите, обязана своей очаровательной простотой, как и совершенно превосходной конституцией, небольшой дисфункции эндокринной системы, которая – если, как я полагаю, вы желаете того, что мы профессионально называем улучшением – может быть легко исправлена. Кто знает, что кроется внутри?

– Несомненно, было бы интересно узнать, – сказал заинтригованный лже-муж.

– Она может стать стройной, бодрой и порхать, как бабочка, – продолжал врач.

– Это будет словно извлечение амбры из кита, – заметил присутствовавший там известный путешественник.

– Или раскопка холма эпохи неолита, – добавил прославленный археолог.

– Или раздевание эскимоски в Рождество, – вставил скандальный донжуан.

– Можно найти больше, чем рассчитываешь, – заметил Пол, охваченный непонятным предчувствием.

Но эти слова прозвучали слишком поздно. Все уже буквально загорелись экспериментом.

– Привозите вашу любезную жену в мой парижский дом, – сказал врач. – Там у меня есть все необходимое для лечения.

– Мы поедем тотчас же. Тебе, Пол, лучше остаться здесь, чтобы разобраться со всеми делами, которые нам придется оставить нерешенными.

Вот так Пола оставили в Америке. Этель и ее муж первым же пароходом отплыли в Париж в сопровождении врача и, так уж получилось, в компании путешественника, археолога и донжуана.

Дорогой мой Пол!

Результаты эксперимента поразят и, возможно, немного встревожат тебя, хотя ты всегда любил концепцию поэтической справедливости. За время лечения Этель сбросила не менее сотни фунтов. Избавление от этого громадного количества жира превратило ее в стройного, подвижного, остроумного и очень красивого мужчину. «Какая нелепица, что меня так долго называли ʺЭтельʺ!» – заметил он мне, когда впервые узнал о своем преображении. Чтобы как-то успокоить его, я тотчас ответила: «Такая же, как то, что меня называли твоим мужем». В конце концов тайное, так сказать, стало явным, и делать больше было нечего.

Он воспринял это чрезвычайно положительно, сказав с улыбкой: «Наказание должно соответствовать преступлению». Я, со своей стороны, сразу пообещала больше его не обманывать.

Мы остаемся здесь, чтобы избежать сплетен, поскольку ситуация носит оттенок абсурдности, которая может стать для нас источником огорчений. Но, дорогой мой Пол, с учетом всех обстоятельств, она получилась бы куда более абсурдной и огорчительной, исполни ты свое первоначальное намерение.

И снова,

Ольга.

Сезон туманов[37]

В город Т. я приехал, готовый ко всему. Уже близился конец года. Опалые листья, словно крабы, ползали по асфальту опустевшей набережной. По коридорам больших гостиниц гуляли сквозняки, стучась не в те двери.

Как раз в таком месте и в такое время года находишь отчаявшуюся соломенную вдову или юное создание, которое собственная доверчивость спешит бросить в лапы самого отпетого притворщика. Иллюзии изобилия возможностей ушли вместе с буйным карнавалом лета, жесткими масками обгоревших на солнце лиц и незнакомцами, сидящими в романтическом одиночестве среди песчаных холмов. Алчные мечты блуждают по опустевшим гостиным вилл или прячутся среди вздымающихся волн или падающих листьев.

Скрытая улыбка в моей улыбке и скрытый смысл в моих словах выставили бы меня в вихре фривольного июльского брачного танца интриганом почище Макиавелли. Меня бы окрестили скучным, зазнающимся, даже неприятным и опасным. Теперь же, напротив, моя несколько неудобоваримая личность будет встречена с той же радостью, что вызывает пазл-головоломка у истомленных скукой людей. Тем не менее, я все же озаботился тем, чтобы купить готовую спортивную куртку, и если бы мои черные усы объективно существовали, то мне следовало бы из осторожности сбрить их. Я решил выступить в образе молодого человека по имени Кристофер, хорошо воспитанного, впечатлительного неудачника, не способного ни к чему, кроме любви.

У меня еще оставалось немного денег. Я искал не выгоды, а удовольствий. Мне хотелось опьянеть от истинного чувства, и я гадал, в какой еще не оставленной вилле, в какой несуразной гостиной, мягко ступая и опасаясь мужа или тетки, я совершу то пьяное безумство, на которое меня вдохновит избранный мною любовный напиток.

Придирчиво соблюдая защитную окраску, я, конечно же, не мог отказаться от «глоточка» или «бокальчика» перед ужином в свой первый вечер в гостинице. Я беспечной походкой вошел в бар, на губах у меня уже плясало броское словечко, словно глазница провинциального актера (все ведь актеры провинциальны) под тяжким грузом шутовского монокля.

Острота так и осталась непроизнесенной. Мне показалось, что я увидел золотую рыбку. Это была золотисто-белокурая головка барменши, склоненная над любовным романом, но, поскольку все вокруг выглядело, как коктейль-зал на лайнере, затонувшем два года назад в серо-зеленых глубинах призрачного океана, я решил, что передо мной золотая рыбка. Но это впечатление резко переменилось, когда она подняла голову с настолько густо залитым краской лицом, сверкающим, как солнце, что я машинально стал искать у нее над головой ветки садового дерева.

Все это привело меня в замешательство и разрушило мой образ. Случается, что такие свежие и очень аппетитные лица производят на меня странное действие. «Прощай, – подумал я, – так и не встреченная томная жена рыбака, прощай, анемичная пылкость в доме у священника! Я сдаюсь».

Я заказал один из куда менее пьянящих напитков, стоявших у нее за спиной, и отступил на шаг, превратившись в Берта, молодого, но уже преуспевающего человека, одновременно дерзкого и застенчивого, но, пожалуй, способного и к серьезности. Люди никогда не знали, кем я стану в следующую минуту.

Я и сам над этим раздумывал, когда увидел, как она, сделав вид, что не замечает меня, снова погрузилась в цветистую чащу своих мечтаний. Я понял, что заросли эти наверняка сильно разрослись за последние пару месяцев, поскольку, не успела она повернуться, чтобы бросить на меня прощальный взгляд, как эта чаща полностью поглотила ее, словно будущую спящую красавицу, и она зевнула.

Я проанализировал этот зевок с холодной скрупулезностью одного из тех ученых, что постоянно помогают Скотленд-Ярду. Я обнаружил, что он перенасыщен вздохами, причина которых лежит в жалобном протесте против разницы между мечтами и реальностью. Хотя стояла лишь середина ноября, я диагностировал его как преждевременный декабрьский зевок, а в декабре они смиряются с реальностью. Это придало мне сил для немедленных действий.

Сделав вид, что проверяю сердце, словно карманные часы, я ахнул, закусил губу и уставился на нее с очень недоверчивым выражением. Никогда не определишь, шучу я или нет.

– Вы верите, – с жаром спросил я, – в любовь с первого взгляда?

– Нет, сэр, – резко ответила она. – Спасибо, но подобные вещи меня не привлекают.

Было ясно, что она работает барменшей самое большее два месяца. Она выглянула из-за своей профессиональной вальяжности, чтобы увидеть эффект своих слов, да так очаровательно, словно девчушка, надевшая жуткую мамину шляпку.

– Я не морочу вам голову, – сказал я (сами понимаете, слегка сбавив обороты). – Дело в том, что, верите или нет, я немного ясновидящий.

На этом слове, самом полезном, хотя и не самом красивом в нашем языке, она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза, куда я, словно кусочков хлеба в пруд, набросал искренности, которую держу в загашнике именно для этих целей. Потом еще припорошил голос проникновенностью и добавил:

– Знаете, что я подумал, когда увидел вас?

– Что? – спросила она.

– Я вам скажу, – ответил я. – «Эта девушка глубоко несчастна, – подумал я. – Она пропадает зазря. Между нею и целым миром удивительных радостей стоит преграда. Как бы мне хотелось, чтобы она исчезла».

– Неужели?

– Так и подумал, – ответил я. – Дайте вашу руку. Я умею читать линии на ладони, как книгу, пожалуй, вашего любимого автора. Да, я и вправду ясновидящий. Когда я только сюда прибыл, у меня было предчувствие. Я знал, что без памяти влюблюсь.

– Я знаю, вы шутите, – сказала она, но все же протянула мне раскрытую ладонь, оказавшуюся совершенно нечитаемой.

Тем не менее, я с уверенностью произнес:

– Сегодня вы думаете о любви. Вы мечтаете о таинственном незнакомце. Нет, не отрицайте, потому что это написано у вас на руке. И это не все.

– А что еще там написано? – спросила она.

– Назовите это Судьбой, – торжественно произнес я. – Если угодно, назовите Фатумом. Я не могу вам помешать. Или, смотрите, давайте назовем Неизбежностью. Нельзя противиться неизбежности, сами знаете. Иначе все пойдет насмарку. Там написано… Угадайте, что?

– Не знаю, – проговорила она. – Скажите вы.

Я тоже не знал. Я тупо рассматривал ее руку. Она перегнулась через стойку и присоединилась к моему исследованию. Наши лбы соприкоснулись. Я остался в сознании, но от этого потрясения во мне порвались все связи между осознанностью и порывом. С исступленным содроганием я услышал собственный голос:

– Там написано, что мы поженимся.

– Ой, вот уж не знаю, – отозвалась она.

– Что? – вскричал я, уязвленный до глубины души, забыв всякую осторожность. – И это что, взаимопонимание? Это два сердца, бьющихся в унисон? Давайте не начинать с подобной размолвки.

– Я не то имела в виду, – жалобно сказала она.

– Превосходно, – проговорил я. – Наша первая маленькая ссора уже испарилась. И разве она не сделала нас ближе? Не познакомила друг с другом? Если нет, надо бы заняться этим самим. Подайтесь еще чуть-чуть вперед.

Судьба явно восторжествовала. Ее поцелуй походил на первоцвет со сливками. Я положительно влюбился и чувствовал, что больше не отвечаю за свои действия.

Однако в этот момент в гулких коридорах гостиницы прозвучал гонг.

– Идите, – сказала она уже почти супружеским тоном. – Идите и поужинайте. Я буду здесь.

Я покорился важности Бертова ужина и ушел, а когда вернулся, в баре все так же не было посетителей. Она по-прежнему стояла за стойкой. Я бросился вперед, заключил ее в объятия и продолжил так грубо прерванный поцелуй.

Только мне пришла в голову мысль, что, возможно, у поцелуя был вкус сливок и жимолости, а не первоцвета, как вдруг я ощутил ужасный удар по лицу.

– Что? – изумился я, отшатнувшись назад. – Ты уже от меня устала? Могла бы и понежнее сообщить.

– Я позову управляющего, – заявила она.

– Зови, – ответил я. – И еще коридорных. И официантов. Зови уважаемых жителей города. Пусть все услышат, как перед ужином ты обещала выйти за меня замуж, а сразу после врезала мне по физиономии.

– Обещала выйти замуж? – удивилась она. – Перед ужином? Ой! Это, наверное, была Белла. Подумать только! Белла!

– А тебя как зовут? – спросил я.

– Нелли, – ответила она.

– Так вот кто это был, – протянул я. – Нелли. Ты. К черту коварную интриганку Беллу, которая…

Но, пока я говорил, она нырнула в дверь у себя за спиной.

Я услышал довольное попискивание и хихиканье. «Надеюсь, – подумал я, – она всыплет этой жуткой Белле по первое число. Прикинуться ей! Из-за нее бедная девочка вся запуталась». Тут дверь открылась, и оттуда вышли они обе, держась за руки.

– Я Нелли.

– А я Белла.

– Стойте смирно, – сказал я, разыграв изумление. – Мне надо все это обдумать.

– Гляди-ка, он удивился!

– Ну не душка?

– Да, он прелесть. Тебе повезло, Белла.

– Ты на очереди.

Это был удар. В душе сгустились тучи от одной мысли о свояке. Вы же знаете, какие мужчины чудовища. У меня перед глазами заплясали тысячи картин ревности. Девушки были точными копиями друг друга, они были, как говорится, одно целое. К тому же кто может выбирать между первоцветом и жимолостью?

Надо было уже что-нибудь сказать.

– Что ж! – начал я. – Все это чудесно, и очень жаль, что в этот вечер с нами нет старины Фреда!

– А кто такой Фред?

– Фред? Он вам понравится. Он прекрасный парень. Мы с ним близнецы.

– Не может быть!

– Да, идентичные. Мы еще больше похожи, чем вы. У нас одинаковая внешность. Одинаковые вкусы. Одинаковые мысли. Я всегда знаю, что он думает. Слушайте! Он вроде как пытается мне что-то передать прямо сейчас. Держу пари, он знает, что я счастлив. Точно знает. Он шлет мне поздравления. Одно за другим. И кое о чем спрашивает. О чем, старина Фред? Есть ли – что? А, «есть ли и для меня невеста, Берт?» Вот что он пытается спросить. Что мне ему ответить, Нелли?

– Вот уж не знаю.

– А что бы тебе его как-нибудь не привести с собой? – спросила Белла.

– Не могу, – ответил я. – У нас особенная работа. Мы всегда выходим на смену по очереди. Но вот что я вам скажу. Я его пришлю сюда.

Все было решено. Я прекрасно провел остаток вечера, а утром купил новую спортивную куртку, немного по-другому зачесал волосы и вернулся уже как Фред.

Я вошел в бар, оглядываясь сквозь растопыренные пальцы.

– Кто из вас кто? – громко спросил я. – Не хочу смотреть, пока не узнаю. Могу не в ту влюбиться.

– Я Нелли.

– Отлично! Просто великолепно. А я Фред. – Тут я опустил руку. – Старина Берт! – воскликнул я. – У него прекрасный вкус! Что за молодчина!

– Он славный. Но и вы тоже славный.

– Вы правда так думаете?

Короче говоря, мы были счастливы. Вскоре появилась Белла. Последовали хихиканье, сравнения и разговоры о будущих радостях.

– Право же, нужно устроить двойную свадьбу, – сказали они.

– Не получится, – ответил я. – Честно. Спросите Берта, если мне не верите. Он подтвердит, что об этом и речи быть не может.

Следующие несколько дней пролетели со скоростью молнии. Все прошло вдвое веселее, чем обычная свадьба. Я снял два летних домика с общей стеной, обставил их из одного из того же магазина, взял неделю отпуска на медовый месяц как Фред, а потом неделю как Берт.

После этого я зажил исключительно комфортной и размеренной жизнью. Сегодня вечером мы с Нелли приглашаем Беллу на ужин и обсуждаем то, какой замечательный парень Берт, а на следующий день мы с Беллой принимаем у себя Нелли и говорим то же самое о Фреде.

Прошел целый месяц, прежде чем я спросил себя: кто счастливее, Берт или Фред? Ответить я не смог. Сомнения не уходили, пока не начали меня мучить.

Я сделался немного грустным и иногда уходил в соседнюю комнату под предлогом головной боли, чтобы вновь поразмыслить над этим вопросом. В один из таких случаев я вышел в коридор взять сигареты из кармана пальто и сквозь тонкую дверь в гостиную услышал голоса девочек. «Вот душеньки! – подумал я. – Они снова обсуждают своих мужей. Это может пролить свет на мою проблему. Белла считает, что у Берта голос приятнее. Нелли заявляет, что Фред знает больше песен. Что это? Право же, Белла! Ах, ах, Нелли, ты мне льстишь! Белла, ну что за преувеличение! Нелли, это ложь от начала до конца!»

Вскоре я услышал, как Нелли ушла домой. Я вошел к Белле; та была очевидно поглощена размышлениями.

– Берт, – спросила она, – кто из вас лучше плавает, ты или Фред?

– Мы никогда не соревнуемся, дорогая, мы и так уверены, что плаваем одинаково.

– Вот интересно, победил бы ты, если бы вы попытались, – сказала Белла с по-прежнему очень задумчивым видом.

Когда я следующим вечером вернулся в соседний дом, то нашел Нелли в столь же нервном состоянии.

– Конечно, я знаю, что Белла моя сестра-двойняшка. Никто не любит ее крепче, чем я. Но вот скажи мне, Фред, как тебе кажется, она всегда бывает совершенно искренней?

– Абсолютно, – ответил я. – Жизнь на это готов поставить. И жизнь Берта тоже. Она неспособна лгать.

– Вот как, – сказала Нелли, погрузившись в еще большую задумчивость.

Со злорадным удовольствием я наблюдал, как обе моих жены тоскуют все больше и больше. «Судя по всему, – сказал я себе, – я вскоре узнаю, кто счастливее, Берт или Фред».

И в самом деле, прошло совсем немного времени, и как-то вечером Нелли спросила, не поможет ли ей Берт передвинуть кое-какую тяжелую мебель. Я отправился на подмогу, а потом мы посидели и немного поговорили о близнецах, сходстве, отличиях, браке, обычаях, любви, о том, что бы было, если бы Фред встретил Беллу раньше меня, и о том, можно ли всерьез назвать неправильным поступок, который никому не доставляет страданий.

Чтобы разрешить все эти вопросы к полному взаимному удовлетворению, потребовалось немало времени, и в тот вечер я надолго лишился общества Беллы, однако компенсировал это на следующий день, поскольку она пришла спросить, не поможет ли ей Фред с подтекающим краном, и у нас состоялся почти такой же разговор, как и днем раньше, и столько же времени ушло на достижение полного согласия.

Теперь я находился в состоянии полного, но запутанного блаженства. Было ясно, что у Берта нет причин завидовать Фреду и что Фред во всех отношениях так же счастлив, как и Берт. У меня не только было две очаровательных жены, но моя двойная семейная идиллия умножалась на два упоительной двойной неверностью.

Вот только однажды, пребывая в образе Берта, я сидел у камина и наслаждался законным счастьем с Беллой, очарованный ее щебетанием и довольный тем, что к ней полностью вернулось хорошее расположение духа, как меня вдруг, словно молния, ударила мысль: «Эта женщина обманывает меня!»

Я вскочил, пробормотал какие-то извинения и выскочил из ненавистного теперь дома. В тот вечер я допоздна гулял по берегу моря, подверженный самым горьким размышлениям. Пришлось признать, что ответственность в большой мере лежит на мне, но я, по крайней мере, знал, что это ничего не меняет. У нее такого оправдания не было, это она запятнала наш рай.

Домой я вернулся глухой ночью, спал плохо, а утром выбежал из дома, желая как можно скорее сменить жалкую маску обманутого мужа на лукавый образ его обманщика.

Я вернулся как Фред с веселой улыбкой на лице. Нелли поздоровалась и спросила:

– Как там Берт? Видел его, когда уходил?

– Берт? – проговорил я. – Ах, Берт!

Ни слова не говоря, я тяжело поднялся наверх и посмотрелся в зеркало. Увиденное чуть не свело меня с ума. Мне очень хотелось схватить себя за горло. Хотелось бежать в соседний дом и высказать все свои терзания моей обожаемой возлюбленной, но в глубине души я знал, что она такая же обманщица, как и ее сестра на первом этаже.

Я думал о разводе, прикидывая на пальцах действия и противодействия, отчего основательно потянул два из них. К тому же в этом случае меня ждала неблаговидная огласка.

Наконец я решился и поспешил на вокзал, чтобы успеть на последний поезд в Лондон. Прибыв туда, я написал две записки. Они гласили:

«Дорогая Нелли, я тебя раскрыл. Прошу Берта приехать поплавать. Он никогда не вернется. Фред».

«Дорогая Белла. Я все знаю. Уговариваю Фреда поплавать в полночь. Он не вернется. Берт».

Отправив послания, я отнес обе спортивных куртки на берег моря и оставил их лежать рядом.

Времени оставалось как раз, чтобы успеть на поезд в Б… Там я и встретил миссис Уилкинсон.

Большой потенциал[38]

Есть люди, которые достигают своего расцвета, когда им хорошо за пятьдесят. К этой разновидности принадлежат все мужчины по фамилии Мерчисон. Образцовый мистер Мерчисон должен быть розовощеким, с седыми бакенбардами и запасом коллекционного портвейна. Женщины в их породе почти не встречаются, разве что по случайности. Приходится гадать, каким образом продолжается сей род, поскольку холостяцкая жизнь является четвертым неотъемлемым атрибутом истинного Мерчисона. К счастью, почти все они – юристы старой школы, а уж таким законникам ведомы особые секреты.

Трудясь без устали двадцать четыре часа в сутки в течение более пятидесяти лет, мистер Бенджамин Мерчисон сумел превратиться в почти образцового представителя этой породы. Его впору было набить соломой и выставить в музей, однако при таком раскладе ему, конечно, было бы сложнее все время так тепло и дружески подмигивать окружающим.

Он был очень состоятельным человеком и мог бы стать настоящим богачом, но некоторые считающиеся прибыльными области права оказались ему не совсем по вкусу. На самом деле он стал чрезвычайно разборчивым и вовсе ушел бы на покой, но многие его старые друзья поумирали и оставили наследства, которые необходимо было делить среди детей, так что для всех этих многочисленных потомков мистер Мерчисон стал и опекуном, и попечителем, и советчиком, и другом, и дядюшкой.

Ничто так не грело его душу, как поездки к своим молодым друзьям, а тем доставляло истинное удовольствие принимать его.

Однако у практически идеального мистера Мерчисона была одна странность, которую он старательно держал при себе. Так, безделица, прихоть, не стоящая и упоминания. В общем, он считал, что было бы очень любопытно поджечь какой-нибудь дом и полюбоваться, как тот пылает.

Что в этом плохого? Кому хотя бы раз не хотелось испытать подобное? Нет никаких сомнений, что это было бы любопытно, просто замечательно, даже восхитительно. Но большинство из нас связаны всяческими условностями и считают подобную идею неосуществимой. Мистер Мерчисон обнаружил, что эта мысль укоренилась в его сознании и расцвела там подобно экзотическому цветку.

Когда этот великолепный образ приходил ему на ум, а это случалось весьма часто, он расплывался в улыбке и начинал потирать руки с энтузиазмом, который было очень приятно наблюдать. Потерев ладони, он разводил руки в стороны, словно наслаждался теплом камина в рождественский вечер. Не было зрелища очаровательнее, чем эта его причуда. Молодые жены, вышедшие за его подопечных и протеже, тотчас же думали о нем как о вероятном крестном.

Мистер Мерчисон всегда первым осматривал и оценивал новый дом.

– Ах! – воскликнул он, окидывая взглядом новое пристанище Миллисент и Родни. – Рад, что вы выбрали колониальный стиль. Рад, что строили из дерева, это добрая традиция. Летом здесь будет прохладно, а зимой очень, очень тепло. Конечно же, у вас вместительный погреб? Прекрасно! Прекрасно! А вот парадный вход. Черный, должно быть, расположен вон там? Да, планировка просто дивная. Хорошо проветривается, это самое главное. Мне нравятся эти длинные шторы, Миллисент. Кому-то по душе короткие и узкие, а я предпочитаю длинные. Ну-с, у вас чудесный дом, дорогие мои. Надеюсь, он полностью застрахован.

– О да. Полный страховой пакет, – ответил Родни. – Что же до антиквариата Милли… Вы же знаете, как она до изнеможения бегала по всяким аукционам, собирая свою коллекцию. Конечно, кровь и пот не застрахуешь. Она будет в полном отчаянии, если с ним что-то случится. Однако постучим по дереву и станем надеяться на лучшее. С чего мы вообще об этом заговорили?

Здесь мистер Мерчисон утратил часть своего задора, поскольку мысль о том, чтобы расстроить своих молодых друзей, обливала его радостные мечты ушатом холодной воды. Неделей позже он отправился к Баку с Идой в очаровательное местечко на холме в Беркшире, милях в четырех от небольшой пожарной станции. Расположена усадьба была просто великолепно. В ясную ветреную ночь пламя от горящего дома увидели бы, наверное, миль за пятьдесят. Но Бак был архитектором, и все его проекты делались дома в свободное время. Весь кабинет был ими завален.

В доме Дика и Люси было три высоких фронтона, обещавших самое впечатляющее зрелище, которое только можно себе вообразить, так что мистер Мерчисон потирал руки, словно индеец, добывающий огонь палочками.

– Вы так шустро потираете руки, дядя Бен, – заметила Люси, – что кажется – вот-вот посыплются искры. Электрические, конечно.

Следом она принялась рассказывать, что книга Дика о сообществах насекомых близка к завершению, а примечания и черновики – плоды пяти лет работы – разбросаны по всему дому. Скоро ее муж станет знаменитым.

Так что мистер Мерчисон отправился дальше. У Сесили была библиотека отца. У Джона – семейные портреты. У Тома и Лизбет – сынишка Том и дочурка Лизбет.

Иногда на утренней прогулке в дни воскресных посещений своих подопечных его так и подмывало остановить какого-нибудь проезжавшего мимо фермера и спросить, кому принадлежит вон тот старый амбар и не согласится ли хозяин продать его по сходной цене. Но он быстро отметал подобные порывы как совершенно недостойные.

Пожалеем же этого премилого пожилого джентльмена, вынужденного один за другим объезжать соблазнительные пожароопасные дома, испытывая при этом неимоверные муки и всегда находя маленькие препятствия, которые не остановили бы менее добросердечного человека, чем он.

Наконец пришло письмо от Марка и Викки, которых он довольно долго не видел, где среди огромного количества восклицательных знаков содержалась просьба приехать и посмотреть их новое прекрасное обиталище.

«Пожалуйста, приезжайте, принесите хоть немного уюта в наш дом!» – говорилось в письме.

Он отправился в путь на следующей же неделе, и Марк с Викки встретили его на станции.

– Так, и что все это значит? – притворно рассердился мистер Мерчисон. – Вы обзавелись новым домом, а я только сейчас об этом узнал! Как вы можете вообразить, я сгораю от нетерпения увидеть его. Скажите, вы его сами построили или…

– Марка спросите, – сердито ответила Викки. – Я тут совершенно ни при чем. Вот только мне приходится там жить.

– Это дом дяди моей мамы, – сказал Марк, ожесточенно сражаясь с рычагом переключения скоростей. – А теперь он принадлежит мне.

– За грехи маминых дядюшек расплачиваются дети, – с заметным усилием добродушно пошутила Викки.

– А как же ваш домик в Уиллоудейле? – спросил мистер Мерчисон. – Мне казалось, что он вам очень нравится.

– Нравился, – поправил его Марк.

– Не доводите меня до слез, – сказала Викки. – Стоит мне подумать о саде…

– Да, не доводите ее до слез, – подтвердил Марк. – Нам пришлось сдать дом в Уиллоудейле. Понимаете, за этот особняк надо платить налоги. Двадцать восемь комнат! Его не сдашь внаем и не продашь. Так пришлось туда переехать. Вот и ворота. Сейчас сами все увидите. Глядите.

– Боже мой! – воскликнул мистер Мерчисон. – Боже мой!

– Вот так все говорят, – заметила Вики. – Рейнский замок, обшитый фанерой!

– А с другой стороны, похожий на Тадж-Махал, – добавил Марк.

– Так-так-так! – проговорил мистер Мерчисон. – И все же… и все же, знаете ли, считайте меня старомодным, но мне кажется, что в этом доме скрыт большой потенциал. Какие башенки! А вот эти штуки, пожалуй, должны были изображать аркбутаны! А этот минаретик на самом верху! При верном угле зрения…

И он засиял так, как не сиял уже очень давно.

– Ну что вы такое говорите, дядя Бен! – махнула рукой Викки.

– Не обращайте внимания на меня, старика, у меня свои причуды, – сказал мистер Мерчисон. – Может, я слегка эксцентричен. Должен признаться, дому необходима искра воображения. Однако… да, в нем чувствуется потенциал. Страховка, наверное, очень дорогая.

– Эти пройдохи содрали с нас целое состояние, – ответил Марк. – Я от нее откажусь. Однако позвольте ваш багаж.

– Осторожнее с большим ящиком, – предупредил мистер Мерчисон. – Там дюжина бутылок вина, которое, думаю, вам понравится. Отнесите его в погреб, а я сам открою его перед ужином.

Мистер Мерчисон часто дарил вино своим молодым друзьям. Ему казалось, что это вроде обязанности посаженного дядюшки. А еще он думал, что соломенная подкладка может зачем-нибудь пригодиться.

Они вошли в дом, и Викки с саркастически-веселым видом показала ему анфиладу комнат, по которым гулял ветер, насвистывая, словно пытался поднять сам себе настроение.

– Мы занимаем лишь уголок этого чертова замка, – сказала Викки. – Все кончится тем, что мы исхудаем, высохнем и побледнеем, отрастим длинные ногти и покроемся паутиной.

– Ах, полноте! – воскликнул мистер Мерчисон. – Уверен, что все переменится. Надо приучить соседей наезжать с визитами. Добавить света, теплоты, суеты – и старый особняк покажется совсем иным. Поверьте, дорогие мои, все может измениться буквально за ночь.

И вправду, когда мистер Мерчисон спустился распаковать вино, казалось, что так оно и будет. Он сложил упаковочную солому в замечательную кучку и вышел из погреба в превосходнейшем настроении, потирая руки с такой радостью, от которой бы улыбнулся самый грустный страдалец. Хорошее настроение очень ему пригодилось, поскольку без него ужин оказался бы очень мрачным. Марк и Викки уже успели основательно поссориться.

– Я ничего не могу с этим поделать, – говорил Марк в ответ на жалобы, которые наверняка слышал и раньше. – Я тебе сто раз говорил, что переедем, как только сможем себе это позволить.

– Вы слышали, дядя Бен?– воскликнула Вики.– Как только сможем себе позволить жить в крохотном шестикомнатном доме в Уиллоудейле.

– Ах, прошу тебя, оставь это! – довольно громко взмолился Марк. – Хотя бы на время.

– Не кричи, – сказала Вики. – Неудивительно, что дядя Бен фыркает, слушая тебя.

– Как? – удивился мистер Мерчисон. – Фыркать? На Марка? Да никогда в жизни.

– Боже правый! Неужели это из-за рыбы? – воскликнула Вики. – Пожалуйста, скажите, дядя Бен, если так.

– Нет-нет, – ответил мистер Мерчисон. – Рыба превосходная.

– Но вы к ней даже не притронулись, – заметила Вики. – Вы только фыркаете.

– Честное слово, – проговорил мистер Мерчисон, не давая забрать у себя тарелку. – Все очень-очень вкусно.

– Не стоит. Если дело не в рыбе, значит, вы простудились. Боже мой! – ужаснулась Вики.

– Нет, не простудился, – ответил мистер Мерчисон. – Но вот вспомнил. Вечерами становится прохладно. У тебя нет пледа или накидки, дорогая?

– Мне не холодно, – сказала Вики. – А вам? Отопление тут не лучше, чем все остальное.

– Спасибо, все прекрасно, – проговорил мистер Мерчисон. – Просто подумал… Может быть, выйдем прогуляться? На лужайку.

– На лужайку? – удивился Марк. – Прогуляться? С чего бы это вдруг?

– Ах да. Ты прав, – смущенно произнес мистер Мерчисон. – С чего бы нам выходить? Очень резонный вопрос. И что это я вбил себе в голову? Вот ведь смех! Забудем. Скажи-ка, Марк, кто построил этот дивный особняк?

– Мой двоюродный дед, Коксон, – ответил Марк.

– Коксон? Это который банкир? – уточнил мистер Мерчисон.

– Да, – сказал Марк. – А еще удивляются, почему лопаются банки.

– Он был отцом знаменитой красавицы Аннабель Коксон, – добавила Викки. – Наверняка вам приходилось с нею встречаться. Вы были в числе ее поклонников?

– Ну… – протянул мистер Мерчисон, и улыбка сползла с его лица.

– Вот тут, – произнес Марк, – прошло ее счастливое детство. Ее белая спаленка, очевидно, располагалась в одной из этих чертовых башен.

– Она здесь родилась. Да, конечно. И выросла, – пробормотал мистер Мерчисон, уже совсем перестав улыбаться.

– Это была ее колыбель, свидетельница ее девичьих грез. Ее дивная тень, возможно, прямо сейчас блуждает где-то наверху. В панталонах или что они там носили в те времена. Хотелось бы с ней познакомиться.

– Дядя Бен погрустнел, – сказала Викки. – Держу пари, что вы были в нее влюблены, дядя Бен. Расскажите-ка нам.

– Я? Что за глупости, боже мой! – ошарашенно вскинулся мистер Мерчисон. – Так или иначе, она была прелестным созданием. Да. «Ее дивная тень». Хорошо ты сказал! Верно подмечено, да-да-да!

– Но в самом деле, – продолжал Марк, – разве это не поразительно? Она наверняка любила этот дом, а на нас с Викки он нагоняет страшную меланхолию.

– Любила, – ответил мистер Мерчисон. – Помню, как она рассказывала о нем. Да, очень любила.

– Она была хорошенькая? – спросила Вики. – Жизнерадостная?

– О да, – ответил Мерчисон. – Очень хорошенькая. Очень живая. Живая в том смысле… ну, возможно, я старею. В нынешние времена люди как будто разучились быть такими живыми. Как певчая птичка. Разумеется, кроме тебя, дорогая, – галантно добавил он.

– И добрая? – спросила Вики.

– Да, – ответил мистер Мерчисон. – Очень добрая. Чуть позже, как поговаривают, она… изменилась. Но когда мы познакомились, она была такой юной. Наверное, прямо из родительского дома. «Ее дивная тень»! Боже мой! Что ж, рад, что ты взял на себя заботу об этом старом доме, мой мальчик. Было бы жаль, если бы… он превратился в руины. О господи!

– Что? Что такое, дядя Бен?

– Что это за запах?! – вскричал он. – Пахнет гарью? Точно!

– Гарью? – удивился Марк.

– Именно! – воскликнул мистер Мерчисон. – Не теряйте голову и молитесь! Оставайтесь на местах! Я тотчас же вернусь.

И он торопливо вышел из комнаты.

– Черт бы меня побрал! – сказал Марк после того, как они с Викки обменялись долгим недоуменным взглядом. – Старина что, спятил?

– Кажется, я тоже учуяла запах гари, – заметила Викки. – Как думаешь, может, он сигарету в погребе оставил?

– Возможно, – отозвался Марк. – Полагаю, он нам крикнет, если там что-то серьезное.

Вскоре вернулся мистер Мерчисон.

– Все чисто, – сказал он. – Померещилось. Я так и знал.

– Но у вас все лицо в саже, – возразила Викки. – А на руки посмотрите! Дядя Бен, вы оставили в погребе сигарету?

– Ну… – замялся Мерчисон. – Может, и оставил. Признаюсь – оставил. Не сердись на меня, Викки.

– Не сердись! – рассмеялся Марк. – Однако мы на вас сердиты… За то, что потушили. Почему вы не позволили этому чертову дому сгореть дотла?

– Мальчик мой, – ответил мистер Мерчисон. – Я знаю, что ты шутишь. Это очень тяжкое преступление. Поджог, если точнее. К тому же дом – это не… стог сена. У старого дома есть душа, Марк. Она все помнит.

– Когда мы помрем, – сказал Марк, – его душа еще долго будет мучиться похмельем.

– Не могу отделаться от мысли, что тебе этот дом не очень-то дорог, – произнес мистер Мерчисон. – Ты говорил, что его трудно сдать или продать, так?

– Не просто трудно, – заметил Марк, – а невозможно.

– Не так уж и невозможно. Можешь продать его мне.

– Вам, дядя Бен? – воскликнула Викки. – Вы станете жить в этом унылом домине? Один?

– По-моему, он вовсе не унылый, – возразил мистер Мерчисон. – Мне вовсе не будет здесь одиноко.

Все дела были улажены с большой поспешностью. Уже через несколько недель Марк и Викки вернулись в Уиллоудейл. Повидать их приезжали многочисленные друзья мистера Мерчисона.

– Как он там? – спрашивали они. – Ему нравится?

– По-моему, у него все прекрасно, – отвечал Марк. – Знаете, старикан просто прелесть. Всегда на высоте. Теперь он превратился в землевладельца с большими причудами. Вы слышали о его пожарной команде?

– Нет. Расскажите, – просили друзья.

– Ну, – начинал Марк, – сначала он устроил скандал. Сказал, что пожарная служба никуда не годится. Писал письма, созвал собрание, объехал всех фермеров. И бог знает, что еще делал.

– А потом?

– А потом, должно быть, выписал им чек или что-то в этом роде. Его выбрали капитаном, брандмейстером, короче, главным. Мы там были на прошлой неделе, и нам сказали, что он на учениях с пожарных три шкуры дерет. Еще мы видели, как они мчатся по деревне в новой машине, рядом с водителем сидит дядя Бен и улыбается до ушей, и в руке держит огромный пожарный топор.

– А ведь он всегда беспокоился о возможности пожара, – кивали друзья старика.

Без посредства Голсуорси[39]

После гольфа, едва с поля, я повел носом. «Черт побери! – говорю себе. – Тянет поэзией!» Всегда это чую: есть во мне такая жилка. «Откуда бы это? – говорю себе. – Закатные тона? Раунд за восемьдесят ударов? Или что?» Прошел мимо парочки школьниц: стоят у ворот, пересмеиваются. Могу себе представить их разговоры – одна другой: «Кто это с такими лихими усами?» – а та ей: «Как, да это же наш красавец майор!»

Жизнь вдруг заиграла, как шампанское в бокале. Челтнем словно был писан маслом на холсте, и отличнейшие люди населяли этот превосходный пейзаж. Вот «Бунгало в Пуне». Доброе старое бунгало! Вот «Амритсар». Привет, «Амритсар»! А вот моя конурка – «Лавры». Замечаете название? Все та же поэтическая жилка. Может, лучше бы мне родиться заурядным, тупым чурбаном-солдафоном. Впрочем, если бы не эти пролазы-социалисты…

Ну, захожу. Адела выглянула из гостиной. Ах ты, старушка Адела! Надежная, испытанная. Любой переход нипочем, дети – вот они, а какие волосы! И шипит на меня. «Явилась», – говорит.

Я понял, о чем она: мы друг друга – с полуслова. Новая горничная заступила. «Прекрасно! – говорю. – Вели подать мне чаю в логово».

И пошел к себе – что за уютная берлога! Разбавил джин содовой. «Ого! Что такое? От поэзии прямо не продохнешь!» Огляделся кругом: увидел свои усы в зеркале. «Лихие усы, а?» Придумают же словечко!

Подправил их. «Ну, – говорю себе, – черт побери!» И чуть не расхохотался.

Она вошла с чаем. Было семнадцать десять: в эту минуту вся моя жизнь перевернулась. Сколько лет я носился со своей поэтической жилкой, а она вот для кого: для этой женщины. Я сказал – женщины? Да почти что девочки. Крохотулька. И при этом, заметьте, немножко богиня.

Меня опрокинуло и понесло. «Джек, – говорю себе, – пиши пропало». Вот вы говорите «поэзия», а я говорю вам, что наяву увидел эту девушку обнаженной, у моря, вроде как на рассвете. Впечатление ошеломительное. Знаете, что у меня чуть не сорвалось с языка? У меня чуть не сорвалось с языка: «Да ты что, милая? Быстро надевай купальник! Тут полным-полно туристов!»

Я, конечно, не сказал ничего подобного. У меня это было написано в глазах. И она, очевидно, прочла. Вам понятно, о чем я. Богиня – это ладно. Усы – это хорошо. Но если женщина не чувствует мужчину, а мужчина не чувствует женщину, то все ведь без толку, верно? А она прочла – очевидно. И если бы не большевистские происки…

Словом, меня послали в нокдаун, и я выгадывал время, отчаянно силился подняться, выпрямиться, навязать ближний бой, вообще заново освоиться на ринге. Спрашиваю: «Как вас зовут?» Отвечает: «Глэдис».

Минуту-другую помолчали. Оба. Потом она мне:

– Простите, сэр, вам налить чаю?

А я ей:

– Да. Непременно.

Вот и все, ясно? Ни слова про морской берег. Ни про что ни слова. «Непременно» – и все.

А она:

– Отлично, сэр, – только и сказала.

Чувствуете деликатность? «Ого, – думаю, – в девчонке говорит порода!» Я ведь большой демократ, заметьте. По крайней мере, был. «Не иначе, – думаю, – как молоденький хват офицерик болтался возле коттеджа, где ты родилась, милашечка!» Ей этого, разумеется, не сказал. Тем более – может, и не офицерик, а дипломатик. «Отлично, сэр» – ишь ты!

И все. И ушла. Наверное, пошла к себе в комнатку на антресоли. Я остался один у камина глядеть на огонь, вылитый герой пьесы.

Слышу, Адела поднимается по лестнице. «Бог ты мой,– думаю,– а как же Адела?» Я про нее забыл. «Еще и дети!» Славные, неиспорченные мальчишки. «Боже,– думаю,– а Каррингтон-Джоунзы?» Жутко стервозная баба. Язык острее непальского клинка. Вспомнил старого генерала из «Притона-в-Лакхнау» – отменный старик! Вспомнил полк, офицерский клуб: огонь-ребята, веди их маршем в пекло и обратно! Что они скажут? Вспомнил, как я прошел раунд за восемьдесят ударов. Вспомнил типа по фамилии Падлоу: выпивал с ним однажды у стойки в Чатна-клубе. С тех пор ни разу его не видел. Его-то я почему вспомнил?

Но Адела никак не шла у меня из головы, а моталась туда-сюда вместе с прочими. И в глазах мираж, да не вверх ногами, а натурально: маленькая богиня, вроде как на берегу. Попробуй тут сосредоточься.

Сказать, какие слова пришли мне тогда на ум? «Твой ход!» Но разбить женское сердце, исковеркать жизнь, и кому – Аделе, старому товарищу? Нет! Я вспомнил, как однажды в Чандрапуре мы нашли в постели кобру. Другое дело, конечно, а все-таки тоже связывает, сами понимаете. Только что такое кобра против богини? Да если бы не эти чертовы агитаторы…

Я крепился изо всех сил. Избегал ее все воскресенье. Наутро вышел в холл – она там, подметает лестницу. С щеткой и совком. Ну и сами понимаете. Адела была в гостиной.

– Адела, – говорю, – мне надо в город, повидаться с Дикки Уизвергом.

Она учуяла неладное. Дикки Уизверг мне особо нужен, когда я попадаю в переделку. Мы с ним бывали в крутых переделках.

– Езжай, – говорит. – Возвращайся в двадцать сорок пять.

– Ладно, – говорю, – буду к сроку.

Поехал в город, отправился к Дикки. Рассказал ему все и говорю:

– Надо делать выбор. А у меня не хватает духу.

Он говорит:

– Рекомендую компромисс.

Я говорю:

– Что?

Он вроде как подмигивает. И говорит:

– Слова нет, так и спору нет.

Я говорю:

– Что?

Он говорит:

– Что глаза не колет, то и сердце не печалит.

Я говорю:

– Дикки, мы с тобой побывали в крутых переделках. Но ты, оказывается, грязный и мерзкий циник. Ты не знаешь, что такое порядочная женщина, и лучше бы я с тобой ни в каких переделках не бывал.

Вышел от него и вспомнил про Свини Гавкинса. Свини в нашем клубе на руках никогда не носили, это уж точно; но я почему-то подумал, что Свини – тот самый, кто мне нужен: такая была интуиция. Я его разыскал. Рассказал ему все.

– Джек, – говорит он, – тут нечего и думать. Дело ясное как день. Карты сданы – твой ход.

Замечаете? Те самые слова, что пришли мне на ум. Я понял, что он прав. И пожал ему руку.

– Свини, – говорю, – мы с тобой почти что ни разу не бывали в крутых переделках, но если я снова попаду в переделку – надеюсь, ты будешь рядом.

Вернулся домой. Пошел поглядел на нее – для пущей надежности. И позвал Аделу в логово.

– Адела, – говорю, – держи марку. Ты – дочь солдата.

Она говорит:

– Да, Джек. И жена солдата.

– Это, – говорю, – верно. Пока что так.

Она говорит:

– Не хочу верить, что у тебя другая женщина.

– И не верь, – говорю. – Это богиня.

Она говорит:

– Понятно. Значит, теперь я всего лишь мать двух сыновей солдата.

– Славные, неиспорченные ребята, Адела, – говорю я. – Как пара горячих, породистых, резвых терьеров.

Она говорит:

– Да, неиспорченные. Они должны остаться со мной, Джек. И остаться неиспорченными.

– Бери их, Адела, – говорю я.

Она говорит:

– Держи марку, Джек. Их надо послать в подходящую школу.

– Да, Адела, – говорю я.

Она говорит:

– И надо, чтобы из школы они возвращались в подходящий дом. К подходящей матери. Знаешь, как они меня называют? – и при этих словах чуть не сорвалась. – Они меня называют «наша пригожая мать». Я ведь не смогу быть их «пригожей матерью», Джек, в штопаном прошлогоднем платье, как ты думаешь?

– Хорошо, – говорю я. – Мне ничего не нужно. Я буду жить на Вайкики или где-нибудь в тех местах. У моря.

Она говорит:

– Надо, чтоб тебе хватало на табак, Джек.

При этих словах я чуть не сорвался.

Потом, конечно, пришлось иметь дело с ее семьей, с ее юристами, от всего отказываться, лишаться всяческих прав, да еще эта Каррингтон-Джоунз жуткая стерва,– в общем, нахлебался. Я держал марку, подписал все бумаги, слова лишнего не сказал, дома глядел строго под ноги – не хотел путать в эти дела маленькую богиню. Ее время настанет – на Вайкики или где он там, этот берег.

Под конец они вынесли всю мебель. В моем логове остались только кубок за поло, клюшки для гольфа и я. Не важно – сейчас мы пулей на Вайкики, в те места. Черт побери, знаем мы, по чьей указке орудуют эти прихвостни. Антианглийская деятельность!

Я позвонил Глэдис. Она явилась. Я взглянул на нее. И вдруг слова так и посыпались. Случалось вам видеть накат огневого вала перед наступающим батальоном лучших созданий божьих? Так это было, точь-в-точь.

– Вот он я, – говорю. – Бери. Играй с моими усами. Хочешь – отстриги их. Они твои. И я к ним в придачу.

Она говорит:

– Что?

Я говорю:

– Все осталось за флагом. Все как есть. Адела. Дети. Старый генерал – отменный старик, но бог с ним. Каррингтон-Джоунзы. Челтнем. Клуб. Полк. Деньги. И один тип, некто Падлоу – выпивал с ним в Чатна-клубе, – но опять же бог с ним. Я твой. Я видел тебя, обнаженную, на берегу моря рассвет и тому подобное. Надевай шляпу, Глэдис. Мы встретим этот рассвет. Мы отыщем этот берег. Там безлюдье – никаких туристов!

Она посмотрела на меня. Я, конечно, знал, что она удивится. Не хотел ей ничего говорить, пока Адела в доме. Соблюдал, сами понимаете. И так уже было сказано: «Непременно». И – «Отлично, сэр».

Я думал, она повторит свои слова. Повторит их не так, как раньше, будто мышка пискнула из норки тайком от шныряющих в комнате кошек – денежных, чинных, достойных, пристойных, таких-сяких-разэтаких, ну вы меня поняли, – не просто повторит, а скажет громко, победно, весенним, что ли, голосом.

Сказала-то она громко. Видали когда-нибудь, как шрапнельным разрывом накрывает бедолагу солдата? Вот так и меня накрыло. «Джек, – думаю, – ты в нокауте. Пиши пропало». Гляжу – а она уже ушла.

Я сразу понял, в чем дело. Ее обработали. Подонки! Рука Москвы. Треклятые агитаторы. Чертовы красные. Что им юность, что им чистота? Негодяи, пробрались в воскресные школы – да всюду пробрались. Богиня – что им богиня? Глазки, ушки, формы – а им один черт. «Подымай класс на класс» – вот их лозунг. Классовая ненависть. Классовая борьба.

Дьявол, Джордж и Рози[40]

Жил-был молодой человек, которому неизменно отказывали девушки, и не потому, что от него плохо пахло, а оттого, что он был уродлив, как обезьяна. Сердце у него было доброе, но он ожесточился, и хотя с неохотой признавал, что женский пол в общем и целом вполне приемлем с точки зрения фигуры, размера и текстуры, но считал, что во всех других отношениях женщины являются самыми глупыми, хитрыми, извращенными и стервозными существами, каких только когда-либо носила земля.

Свое мнение он выражал с упорством и при каждом удобном случае. Однажды он разглагольствовал об этом перед своими приятелями в баре «Подкова», что в самом конце Тоттенхэм-корт-роуд. Он не мог не заметить, что его высказывания привлекли внимание угрюмого, безукоризненно одетого господина, сидевшего за соседним столиком. Выглядел он довольно неприятно и напоминал сыщика, одетого в вечерний костюм с целью слежки в ночном клубе.

Это наблюдение никоим образом не смутило нашего друга, и он продолжил распинаться о том, что именно собой представляют девушки и что они творят при первой же возможности. Хотя у него имелось меньше тому свидетельств, чем у любого другого мужчины на свете, но он был убежден, что они чрезмерно склонны к развращенности.

– Или же, – говорил он, – они впадают в другую крайность и становятся меркантильными недотрогами или садистками-Дианами, которым доставляет наслаждение разжигать пламя в сердце мужчины и других местах, а потом, торжествуя, описывать его страдания своим подруженькам. Ведя речь об адском пламени, я искренне желаю, чтобы оно существовало в действительности, чтобы все гарпии и соблазнительницы оказались там, и я сам бы с охотой отправился следом за ними, чтобы увидеть, как их с шипением поджаривают на сковородах.

С этими словами он встал и отправился домой. Можете представить себе его изумление, когда он поднялся по крутой лестнице в свою студенческую комнатенку и увидел там мрачного и циничного незнакомца, наблюдавшего за ним в баре, который теперь с совершенно непринужденным видом стоял на коврике перед камином. С самого первого взгляда наш герой догадался, что перед ним не кто иной, как сам дьявол, в которого он долгие годы абсолютно не верил.

– Нельзя выразить, – проговорил сей достойный господин с непринужденностью светского человека, – удовольствие, которое доставляет мне знакомство с таким проницательным и умным человеком, как мистер Джордж Постлуэйт.

Джордж попытался возражать, но дьявол улыбался и кланялся, как опытный дипломат. В конечном итоге он подольстился к Джорджу и отвез его поужинать в небольшой ресторан на Джермин-стрит. Надо признать, что вино он заказал превосходное.

– Я был чрезвычайно заинтригован, – начал он, – взглядами, которые услышал от вас нынче вечером. Конечно, вполне вероятно, что они явились порождением приходящего раздражения, досады и уязвленного самолюбия… называйте как угодно.

– Ничего подобного, черт меня побери! – вскричал Джордж.

– Великолепно! – воскликнул его спутник. – Для меня нет ничего лучше человека, говорящего то, что думает. Так вот, дорогой мой, у меня возникло маленькое затруднение. Владения, которыми я имею честь и удовольствие управлять, изначально проектировались с огромным размахом, однако некоторые современные веяния стремительно делают их границы слишком тесными, а управление ими становится слишком обременительным для того, кто уже не так молод, как прежде.

– Прискорбно это слышать, – сказал Джордж.

– Я мог бы справиться с ростом населения этой планеты, – продолжал дьявол. – Я мог бы даже справиться с эмансипацией женщин. Но, к сожалению, эти два феномена связаны и образуют порочный круг…

– Понимаю вас, – проговорил Джордж.

– Зря я придумал именно этот грех, – сокрушался дьявол. – Искренне об этом жалею. На земле миллиарды женщин, и – за парой незначительных исключений – все они обречены на проклятие.

– Отлично! – согласился Джордж.

– И впрямь – отлично, – согласился дьявол, – с чисто эстетической точки зрения. Но представьте себе нехватку места и бесконечные организационные проблемы.

– Так надо их втиснуть! – с жаром воскликнул Джордж. – Уплотнить! Вот мое мнение.

– Тогда они решат, что попали на вечеринку, – ответил его новый друг, – а это никуда не годится. Нет-нет. Все, кто оказывается у меня, требуют индивидуального подхода. Я собираюсь открыть новый департамент. Площадка выбрана. Строители работают. Мне нужен лишь управляющий с железным характером.

– Хотелось бы немного узнать о климате, зарплате и перспективах, – деловито заметил Джордж.

– Климат почти такой же, как на Оксфорд-стрит летним днем, – ответил дьявол. – Зарплата – это власть, а перспективы безграничны. Но, если должность вас интересует, дорогой мой, позвольте мне показать вам это место. В любом случае, для меня ваше мнение будет очень ценно.

Сказано – сделано. Они погрузились в недра земли и вынырнули в пригороде Сиднея в Новом Южном Уэльсе.

– Так вот это где! – воскликнул Джордж.

– Нет-нет, – возразил дьявол. – Еще чуточку подальше.

Они со скоростью ракеты пролетели в северо-восточный угол вселенной, который показался Джорджу точно как кружка пива, в которой туманности представляли собой пузырьки. Он с тревогой заметил огромные губы, тянувшиеся к ободку этой космической кружки.

– Не беспокойтесь, – проговорил дьявол. – Это молодой студент-медик по имени Приор, который три раза подряд провалился на экзамене. Однако пройдет еще миллион миллиардов световых лет, прежде чем его губы достигнут кружки, поскольку ему строит глазки одна дамочка, и к тому времени, как он наконец сделает глоток, пузырьки уже исчезнут, а пиво вовсе выдохнется.

– Бедняга! – сокрушенно воскликнул Джордж. – Будь прокляты эти женщины!

– Не жалейте его, – снисходительно проговорил дьявол. – Это его пятая кружка, и он пьян, как бог, а закрытие уже близко. Более того, мы почти на месте.

Джордж увидел, что они приближаются к тому, что иногда называют «рыбой» в этой большой кружке. Оказавшись ближе, он разглядел, что это темная звезда огромных размеров, вокруг которой вращается спутник во много раз больше Земли.

– Этот спутник, – показал дьявол, – и есть место, которое я намерен колонизировать под новый департамент. Если не возражаете, направимся прямиком туда.

Джордж согласился, и они приземлились в пустой и мрачной местности рядом с дворцом из черного базальта площадью примерно с квадратную милю.

– Какая уютная коробка! – заметил наш герой.

– Это так, хижина первопроходца, – ответил его спутник. – Моему будущему управляющему придется там ютиться, пока ему не построят что-нибудь получше.

Однако Джордж заметил огромное количество бочонков, которые закатывали в погреб на заднем дворе. Более того, он подметил несколько групп демонов, которым подобало бы работать, а они уселись на корточки в одной из незавершенных галерей с картами в руках.

– Тут что, в покер играют? – с искренним удовольствием спросил Джордж.

– Мы ценим развлечения любого сорта, – с улыбкой ответил дьявол. – А когда играем в карты, каждому сдается великолепный набор.

Он показал Джорджу вереницу дивных картин, причем некоторые из них были слегка непристойными. Также во дворце были изысканные кухни с полным комплектом поваров, псарни, конюшни, соколиные дворы, тиры, музыкальные гостиные, огромные залы, уютные комнаты, покои для любого рода времяпрепровождения и сады наподобие версальских, только гораздо больше. Был целый подвал, наполненный всевозможными фейерверками. Кроме этого были еще помещения для других удовольствий, о которых гость до того не имел ни малейшего представления. Например, присутствовала обсерватория, из которой можно была наблюдать за любой женщиной в любой точке мира.

– Приспособление в высшей степени интересное, – пробормотал наш герой.

– Пойдемте! – сказал дьявол. – Не стоять же тут весь день. Не сомневаюсь, что вам хочется до конца обозреть свои владения.

– Да, конечно, – согласился Джордж. – Покажите, где будут содержать заключенных. Думаю, время от времени следует приводить их ко мне по одной для личного наставления.

Затем дьявол облетел с ним всю планету, которая, как только они покинули дворец и его окрестности, оказалась весьма похожей на Большое западное шоссе на подъезде к Лондону. Со всех сторон возводились ряды камер. Для усиления страданий они строились как полные копии домов в современных кварталах. Эрзац-мужья, не умеющие ни говорить, ни слушать, рассаживались в креслах, задрав ноги на каминную решетку. Гардеробы ломились от вышедших из моды нарядов. Маленькие чертенята, загримированные под детей, уже репетировали в комнатах на вторых этажах. Особым свойством стен была их способность превращать шум из домов по соседству в звуки бурного торжества, а окна были устроены таким образом, чтобы самый неряшливый прохожий смотрелся одетым по последней моде.

Среди безумных особняков изрыгали дым заводы по производству мозолей, по улицам грохотали грузовики с нежелательными волосами. Джорджу показали газометры, возвышавшиеся на фабриках по производству дурного запаха изо рта, и еще много всего, что и представить себе страшно. Он увидел огромные толпы бесов, которых обучали навыкам коммивояжеров, других готовили на роли многочисленных родственников, сборщиков податей и судебных приставов. Он сам сделал два предложения, которые были незамедлительно приняты. Первое – по учреждению должности зацепщиков чулок, второе – по изготовлению резинок, которые всегда лопались посреди людной улицы.

В качестве последнего довода дьявол перенес его на сам материковый Ад, который опоясан рекой Стикс, словно Сатурн – своим кольцом. Только что пришвартовался огромный лайнер Харона, и наш герой имел удовольствие видеть целую толпу кинозвезд, блондиночек, неверных жен, непослушных дочерей, распутных машинисток, ленивых горничных, развратниц, небрежных официанток, жестоких соблазнительниц, сварливых ворчуний, сердцеедок, всезнаек, непунктуальных возлюбленных, бабушек-картежниц, расточительных подружек, злющих сплетниц, искусительниц, романисток, безумных дебютанток, нерадивых матерей, современных матерей, незамужних матерей, будущих и вообще потенциальных матерей. Все они в костюме Евы спускались по трапу: кто-то плакал, кто-то дерзил, кто-то напускал на себя вид возмущенной скромности.

– Восхитительное зрелище, – заметил наш герой.

– Ну-с, сударь мой, – спросил дьявол, – беретесь вы за эту работу?

– Сделаю все, что в моих силах! – с энтузиазмом воскликнул Джордж.

На том и пожали друг другу руки. Обговорили мелкие детали. Еще до вечера Джордж был назначен главным вассалом всего дьяволова войска и правителем планеты, населенной лишь женщинами и демонами.

Надо признать, что он получал от работы истинное наслаждение. Каждый день он выходил из дворца, надев шапку-невидимку, и упивался бесплодными попытками своих подданных справиться с бедами, которые он для них придумал. Иногда он останавливал процесс самозагрязнения посуды, укладывал детей спать и соблазнял женщин шансом сходить на дневной концерт. Вот только сначала он обеспечивал огромную очередь на дешевые места, следом устраивал дождь, а в конце концов объявлял, что представление переносится на другую дату.

У него была еще тысяча других способов мучить женщин, и я не стану их перечислять. Одним из любимейших было послать за вновь прибывшей девицей, числящейся по документам как тщеславная красавица, создать у нее на пару часов впечатление, что она его покорила, а затем развеять ее иллюзии.

Когда с дневными трудами было покончено, он садился играть в карты со старшими офицерами, и, конечно же, всем выпадала прекрасная раздача, но ему – лучше всех. Пили они как кони, дьявол постоянно присылал из ада изысканнейшие напитки, и слово «чудесно» не сходило с уст нашего героя. Время летело стрелой.

Однажды в конце второго года наш властелин окончил прием и вышел освежиться на небольшую уединенную террасу, которая ему очень нравилась, когда ему доложили, что начальник порта просит аудиенции. Наш герой был самым доступным из всех руководителей в мире и никогда не задирал нос.

– Давайте этого старину сюда, – велел он. – Да, и прихватите по дороге бутылочку вина и бокалы.

Штука в том, что Джордж очень любил поболтать со старыми служаками, приносившими ему вести о курьезных происшествиях на адском пропускном пункте или рассказывавших сплетню-другую о мелких делишках земного мира, которая порой затесывалась среди грузов Харона, как ящерицы и бабочки попадают на рынок в Ковент-гарден вместе с бананами.

Однако в этот раз на лице начальника порта царило чрезвычайно озабоченное выражение.

– Боюсь, сэр, – начал он, – что должен доложить о небольшой нештатной ситуации.

– Ну, все мы иногда ошибаемся, – ответил Джордж. – В чем дело?

– Тут вот как вышло, – сказал старый морской волк. – С последним грузом прибыла девушка. Похоже, ей вообще тут не место.

– О, вовсе нет! – воскликнул Джордж. – Самое место. Сейчас времена такие, что мы принимаем всех без исключения. Она ведь женщина, и этого достаточно. А что там у нее в листе обвинений?

– Масса всяких пустяков, сэр, много из них не выжмешь, – ответил честный служака. – Штука в том, что у нее итог не подведен.

– Не подведен? – изумленно переспросил Джордж.

– Именно так, сэр,– мрачно сказал подчиненный.– Эта молодая особа не до конца умерла.

Джордж был совершенно ошарашен.

– Та-а-ак, – протянул он. – А вот это дело серьезное.

– Очень серьезное, – согласился старый служака. – Сам не знаю, как к нему и подступиться.

В вопросе было много юридических тонкостей. Джордж отправил срочное послание главным специалистам ада по казуистике. К сожалению, все они были заняты в комитете, обсуждавшем детали торжественного обращения, готовящегося для спасителей Германии. Поэтому Джорджу ничего не оставалось, как действовать на основе прецедента, а прецедент ясно указывал на то, что смертный должен согрешить так-то и так-то, умереть в таком-то и таком-то состоянии, что его следует должным образом вписать в новые списки и выписать из старых. Процесс был не менее запутанный, чем разбирательство в поместном суде согласно статуту Эдуарда Третьего, основанному на прецедентах Саксонского и Норманнского кодексов, двояко и различно извлеченных из римского переложения греко-египетских норм, в древности подвергшихся влиянию обрядов и обычаев, принятых в бассейне Евфрата или Инда. Он очень напоминал заполнение анкеты по подоходному налогу. Джордж в отчаянии скреб в затылке.

Дело осложнялось еще и тем, что сам дьявол сделал ему серьезнейшее предупреждение касательно малейшего нарушения протокола.

– Здесь, – сказал он, – у нас почти что подмандатная территория. Мы постепенно и с невероятной изобретательностью построили систему, при которой живем вполне вольготно, но нам это удалось лишь маневром в чертовской близости от метафизических ветров. Один-единственный шаг за жесткие юридические ограничения, и я снова окажусь на своем раскаленном докрасна троне в пропасти, чьей бездонности я буду искренне завидовать. Что же до вас…

Поэтому у Джорджа были все причины осторожничать. Он перерыл большое количество фолиантов, покусывая губу, но так и не понял, что с этим делать.

– Пришлите сюда эту юную даму, – велел он.

Когда она явилась, оказалось, что ей не больше семнадцати лет. Я бы откровенно солгал, сказав, что красотой она не равнялась пери[41].

По природе своей Джордж не был злым человеком. Как большинство из нас, он мог быть жесток к безликой массе, но, когда дело касалось конкретного человека, слова у него с делом расходились. Большинство молодых женщин, которых он вызывал для наставлений, могли пожаловаться разве что на его непостоянство.

Девушку доставили к нему в кабинет, причем лакеи, которые привели ее, закатывали глаза так, что белки их сверкали, словно маяки. Она была само совершенство, возведенное в абсолют; картинная галерея, антология мировой поэзии, воплощением всех человеческих мечтаний о любви. Ее божественные глаза напоминали сияющие сапфиры, лоб был словно вырезан из слоновой кости, щеки походили на разрумянившиеся под солнцем яблоки, губы багровели, как вишни, которые так и просятся в рот, груди выглядели, словно чаши со свежими сливками, сосцы походили на набухшие почки лилий, белоснежная шея напоминала мраморную колонну, а все тело представляло собой светлый дворец, вмещающий все добродетели подлунного мира.

Ее звали Рози Диксон. Кроме всего прочего, она выгодно выделялась на общем фоне тем, что была жива. Будто бы первоцвет чудесным образом пробился среди темного и голого металла метрополитена, и его аромат донесся до ноздрей на крыльях отвратительно душного, затхлого сирокко, дующего в тех местах. Не будет преувеличением сказать, что она была столь же добродетельна, сколь и красива. Верно, ее прелестное личико слегка припухло от слез.

– Дорогая моя, – сказал Джордж, беря ее за руку, – нет ни малейшей причины так убиваться. Разве вы не помните старую поговорку «Не кричи, пока не бьют»?

– Прошу вас, сэр, – проговорила девушка, внимательно поглядев огромными влажными глазами на его обезьяноподобную физиономию и почуяв за ней немалую доброту, – вы только скажите мне, где я?

– В аду, где же еще, – ответил он, от души рассмеявшись.

– Ой, слава богу! – воскликнула она. – А я-то думала, что в Буэнос-Айресе.

– Так почти все думают, – сказал наш герой. – Это все из-за корабля. Однако должен сказать, что вы единственная, кто выразил удовольствие, узнав об обратном.

Они еще немного поговорили на эту тему, Джордж довольно подробно расспросил ее, как она попала на корабль Харона. Оказалось, что она работала в магазине, где другие продавщицы беспрестанно мучили ее, а почему, она сама не знала. Однако ей выпало обслуживать молодого человека, который покупал сестре чулки. Юноша сказал ей нечто такое, что душа ее воспарила. В тот самый момент самая жестокая из ее завистливых коллег прошла у нее за спиной и ущипнула ее так злобно, так внезапно и так ослепляюще больно, что ее безмятежная душа в испуге вспорхнула со своего насеста. Она расправила крылья и унесла ее обмякшее тело, как вальдшнеп уносит своих птенцов. Когда девушка пришла в себя, то обнаружила, что заперта в одной из тесных кают на огромном корабле, где стюарды были (как ей показалось) сплошь темнокожие, а все судно оглашалось истерическим смехом и визгом пленниц, которые все до единой думали, что плывут в Буэнос-Айрес.

Джордж слушал очень внимательно и с великим тщанием вникал в те скудные подробности, что могла предоставить ему Рози.

– Нет никаких сомнений, – наконец проговорил он с огромным сочувствием в голосе, – что вас ущипнули очень жестоко. Когда ваша обидчица попадет мне в руки, я отомщу ей сторицей.

– Нет-нет, – сказала девушка, – она не хотела меня обидеть. Я уверена, что в глубине души она добрая, просто у нее манера такая.

При этих словах Джордж наполнился восхищением, но этот звук заставил огромный дворец содрогнуться.

– Честное слово! – воскликнул он. – Здесь я вас держать не могу, иначе все здание рухнет мне на голову. Я не посмею поместить вас в одну из клеток, поскольку, сделай я это против вашей воли, у нас отберут самоуправление и мы вернемся к временам примитивного хаоса. Это будет невыносимо. На материке есть музей, так от его экспозиции у вас кровь в жилах застынет.

– А вы можете отправить меня обратно на землю? – спросила она.

– Женщина еще ни разу не уходила отсюда одна! – в отчаянии воскликнул он. – Я в щекотливом положении и не посмею вводить новшеств.

– Не переживайте так, – попросила она. – Мне невыносимо думать, что такой добрый джентльмен подвергнется жутким страданиям. Я останусь по своей воле, и, возможно, все обойдется без шума. Надеюсь, это будет не очень болезненно.

– Вы просто восхитительное создание! – воскликнул Джордж. – За это я должен вас поцеловать. Кажется, вы разрешили все наши трудности.

Она поцеловала его в ответ так нежно и чисто, как вы только можете себе представить.

– Это ужасно! – в отчаянии вскричал он. – Мне невыносимо думать, что вам придется переносить здешние невзгоды. Моя дорогая, добрая девушка…

– Я не против, – ответила она. – Я ведь работала в магазине на Оксфорд-стрит.

Он погладил ее по голове, а в карточке написал: «Остается под стражей по собственной просьбе».

– В конце концов, это все временно, – сказал он. – Иначе я бы этого не позволил.

Что ж, она сохранила присутствие духа и была отправлена в отвратительную коробку с такой же жуткой обстановкой, как все прочие. Неделю Джордж крепился и читал любовные стихи, чтобы отвлечься, но наконец почувствовал, что уже не в состоянии более затягивать дело.

– Надо сходить, – сказал он себе, – и посмотреть, как она там.

В аду все чиновники перемещаются с невероятной скоростью. Всего за несколько минут Джордж пролетел пару континентов и вскоре стучался в дверь убогого жилища бедняжки Рози. Он решил не надевать шапку-невидимку – или, быть может, вовсе о ней не подумал. Так или иначе, она подошла к двери, обвешанная маленькими демонами, цеплявшимися за завязки ее фартука, и сразу узнала его. Он заметил, что на ней ветхая и немодная одежда, выдаваемая администрацией, и что в ней она выглядит, как роза в банке из-под варенья.

Невероятное бремя снял с его души тот факт, что нежелательным волосам, очевидно, не удалось пустить корней на ее живой плоти. После расспросов он выяснил, что она набила ими подушку, которую положила под голову храпящему эрзац-мужу, безобразно развалившемуся перед камином. Она призналась, что крохотный пучок появился на синяке в том месте, где ее ущипнули.

– Несомненно, они выпадут, – с ученым видом сказал наш герой, – когда ткани снова придут в норму. Эти волосы так устроены, что растут только на мертвых телах, в то время как вы…

И он облизнул губы.

– Надеюсь, что выпадут, – сказала она, – потому что ножницы их не берут. А с тех пор, как я пообещала старшему из малышей сделать ему из них фальшивые усы, больше у меня волос нигде не выросло.

– Может, мне попробовать их обрезать? – предложил наш герой.

– Нет-нет, – ответила она, заливаясь краской. – Он уже перестал плакать. Они очень капризничали, когда я только здесь появилась, но теперь изменились в лучшую сторону.

Разговаривая, она продолжала заниматься делами.

– Похоже, вы ужасно заняты, – посетовал Джордж.

– Прошу прощения, – сказала она и улыбнулась, – столько всего надо сделать. Однако в хлопотах время летит быстрее.

– А вам никогда, – спросил он, – не хотелось пойти на дневной концерт?

– Об этом и речи быть не может, – ответила она. – А вдруг он проснется? – Она показала на эрзац-мужа. – И чаю потребует? К тому же у меня хватает развлечений. Соседи постоянно устраивают вечеринки, и мне весело оттого, что они смеются и поют. Более того, когда я мою окна, а это требуется очень часто, я вижу, как по улице идут настолько красиво одетые девушки, что и представить нельзя. Люблю смотреть на людей в красивой одежде.

– Ваша собственная не слишком хороша, – меланхолично заметил Джордж.

– Она довольно простая, – рассмеялась она. – Но у меня слишком много дел, чтобы о ней думать. Вот бы только материал был попрочнее. Чулки так часто распускались, что я их больше не ношу. А когда иду по магазинам… Впрочем, вам, должно быть, скучно все это слушать.

Совесть так сильно заела Джорджа, что у него не хватило духу задать интересовавший его вопрос.

– До свидания, – попрощался он, пожав ей руку.

Она так ласково на него посмотрела, что он счел своим долгом предложить ей ободряющий поцелуй. Сразу же захлопали двери, камин изрыгнул облако густого дыма, а чертенята пораззевали рты, готовые вопить.

– Нет-нет, – сказала она, смягчая жестокость отказа интонацией невыразимого сожаления. И показала на сидевшего у камина эрзац-мужа.

– За него не переживайте! – воскликнул наш герой. – Это просто манекен.

С этими словами он дал эрзац-мужу пинка, и тот опрокинулся прямо в очаг.

– Ну, раз он ненастоящий, – сказала Рози, – тогда, пожалуй, тут нет ничего плохого.

С этими словами она подарила Джорджу поцелуй, который тот нашел восхитительным. Вот только, став относиться к ней с еще большей теплотой, Джордж почувствовал еще более горькое раскаяние от того, что поверг ее в столь скверные обстоятельства.

Вернувшись домой, бедняга не мог ни есть, ни спать. Он позвал своих подчиненных, чтобы провести ночь за покером, но, хотя ему подряд выпали четыре флеш-рояля, он не получил от игры никакого удовольствия. Утром зазвонил телефон. У Джорджа был единственный аппарат на планете, который не ломался, как только в него начинали говорить, но сегодня он охотно бы отказался от этой милости. На другом конце провода оказался дьявол, который буквально кипел от гнева и в лоб обвинил нашего героя в высоконравственности.

– Браниться и ругаться вы мастак, – уязвленным тоном проговорила жертва. – А все-таки она оказалась здесь не по моей вине. Я четко вижу, что она может оказать на нашу организацию разлагающее влияние, если мы ее оставим, но раз ее нельзя отправить назад, то я не знаю, что и делать.

– Да соблазните же ее, идиот! – ответил дьявол. – Вы что, раньше никогда не соблазняли женщин?

– Насколько мне известно, нет, – честно признался Джордж.

– Так займитесь этим сейчас, – велел дьявол шелковым голосом, от которого, тем не менее, из трубки посыпались голубоватые искры. – Как только завладеем ее душой, с телом особых проблем не будет. Целиком и полностью передаю это дело вам. Если же вы меня подведете, у нас здесь имеется пара древних обычаев, которые я готов возродить к жизни исключительно для вас.

Джорджу была отвратительна мысль о том, чтобы соблазнить эту прекрасную и добродетельную девушку, однако такая перспектива казалась недостаточно отталкивающей по сравнению с погружением в кипящую серу. Он опрокинул пару бокалов, чтобы подавить всякое сожаление, и послал за Рози, велев доставить ее в шелковый шатер, разбитый среди рощ и фонтанов, окружавших крепость. Он счел эту ткань предпочтительнее плит из черного базальта на тот случай, что какая-то ее взрывная реплика обрушит крышу им на головы.

Она прибыла довольно быстро, хотя Джорджу показалось, что прошла целая вечность. Одному Богу ведомо, как ей удалось сохранить бьющее через край здоровье в жутком воздухе пригородов ада, но выглядела она как никогда свежо и бодро и, казалось, вся светилась под унылым одеянием, как персик просвечивает сквозь оберточную бумагу. Тем не менее, Джордж был от природы тяжел на подъем, особенно когда приходилось идти против совести. Разумеется, он очень тепло с ней поздоровался, но если бы все ученые мира поместили их объятия и поцелуи в колбу, то не выделили бы из них ни единого атома греха, поскольку они были столь чистосердечны, что больше и желать нельзя.

Стоит признать, что простое и естественное начало не хуже любого другого. Однако после этого Джордж осмелился лишь предложить ей чашку чаю, что не считается грехом нигде, кроме университетов. Они начали непринужденно болтать, и он не смог удержаться от соблазна рассказать ей о радостях и горестях своей жизни на Тоттенхэм-корт-роуд, и причиной тому стало горячее желание, чтобы Рози знала о нем все. Она была столь же откровенна. Невозможно описать чувства, которые Джордж испытал, узнав, что она осиротела в четырнадцать лет и с той поры жила у пожилой тетки, отличавшейся очень строгим нравом. Минуты летели, словно лепестки с хрупкого эдельвейса, расцветшего на краю пропасти.

Начало смеркаться, пение дроздов постепенно смолкало, уступая место божественным трелям соловья. Этот отдаленный и буйно заросший уголок сада был выдержан в китайском стиле – с обилием ивовых деревьев, которые отдавали синевой в надвигавшихся сумерках. Наша парочка, сидевшая у входа в шатер, умолкла и сидела в дивной истоме, которая, словно молчание душ, позволила первым робким нотам новой мелодии зазвучать в их сердцах.

Их пальцы сплелись. Над темными деревьями взошла луна, которая в тех местах имеет гигантские размеры, поскольку является ничем иным, как самим адом.

– Говорят, – мечтательно сказала Рози, – что эти пятна на ней – кратеры.

Что одного погружает в мечты, другого пробуждает к реальности. Джордж моментально ощутил прилив энергии.

– Пора ужинать, – проговорил он. – Сегодня у меня день рождения, так что будет много шампанского.

Он надеялся, что эти слова подвигнут неискушенную девушку поддаться бурному излишеству. Однако сам оказался в затруднительном положении, ибо уже до одури опьянел от одних звуков ее голоса. Истинный характер мужчины проявляется именно в таких ситуациях: Джордж был готов подставить под удар все свое будущее ради любовного порыва. Голова у него шла кругом под натиском добродетельных мыслей. Он даже подумывал о том, чтобы предложить дьяволу бросить в кипящую серу эрзац-мужа, чтобы сам Джордж занял место бесполезного истукана, но от этой безумной идеи его отвратила мысль о чертенятах.

Воспоминание о хозяине на мгновение вернуло его в ад.

– Дорогая, – спросил он, поглаживая ее руку, – не хотела бы ты стать кинозвездой?

– Ни чуточки, – ответила Рози.

– Что? – переспросил он.

– Ни чуточки, – повторила она.

– Да-а-а, – протянул он. – Так-так-так!

В кармане у него лежало бриллиантовое колье, которым Джордж планировал ее искушать, но он не смог сдержаться и надел его ей на шею просто так, безо всяких уловок – в такой восторг его привели слова Рози.

Она больше обрадовалась не самому подарку, а тем чувствам, с которыми он был преподнесен. Джордж казался ей самым добрым и самым лучшим из мужчин, и она (не знаю, из-за вина или нет) даже решила, что он хорош собой.

В общем и целом, ужин получился веселым, словно свадебные колокольцы. Омрачало его лишь то, что Джордж не видел для него никакого продолжения. Кто-то скажет, что вполне достойным продолжением стала бы сера, но Джорджа эта перспектива не привлекала. На самом деле, когда он вот так неохотно разыграл свои карты, его внезапно охватило жуткое предвидение своей судьбы, и он не смог сдержать тревожного стона.

– Что такое, дорогой?! – воскликнула Рози нежнейшим голоском.

– Так, ничего, – ответил Джордж. – Пустяки. Вот только гореть мне вечно, если я не смогу тебя соблазнить.

– То же самое сказал молодой человек в чулочном отделе, – растерянно произнесла она.

– Я имел в виду серу, – мрачно объяснил Джордж, – и эти ожоги очень сильно отличаются от любовных ран, что бы там ни говорили поэты.

– Ты прав, – сказала она до странности неуместным радостным голосом. – Любовь совсем не то, что сера.

И с этими словами стиснула ему руку.

– Боюсь, там у меня не будет ни секунды покоя, чтобы вспомнить тебя, – сказал он, буквально фотографируя взглядом каждую ее черточку.

– Ты туда не попадешь, – заявила она.

– Но он сказал, что у меня нет выбора! – воскликнул Джордж.

– Есть, – проговорила она. – Если… тебя спасет то…

– Что?! – вскричал он.

– Что ты меня соблазнишь, – нерешительно произнесла Рози.

Джордж возражал, но недолго: его окончательно покорила ее очаровательная манера выражаться. Он заключил ее в объятия и постарался вместить в один поцелуй всю свою благодарность за ее доброту и все восхищение ее красотой, все уважение к ее характеру и всю горечь от того, что она осиротела в четырнадцать лет и осталась на попечении суровой тетки. В одном поцелуе требовалось выразить очень многое, и наш герой старался изо всех сил.

На следующее утро ему надо было доложить дьяволу по телефону о проделанной работе.

– Я буду держать тебя за руку, – сказала Рози.

– Очень хорошо, дорогая, – ответил Джордж. – Это придаст мне сил.

Соединили их молниеносно. Дьявол громовым голосом спросил, как продвигается дело.

– Молодая женщина соблазнена, – весьма отрывисто доложил Джордж.

– Чудесно! – восхитился его хозяин. – Теперь расскажите в подробностях, как именно все произошло.

– Я думал, – проговорил Джордж, – что имею дело с джентльменом.

– Я вас спрашиваю, – сказал дьявол, – из чисто профессионального интереса. Мне нужно знать мотив, по которому она поддалась вашему необычайно тонкому очарованию.

– Что?! – вскричал Джордж. – Не думаете же вы, что эта замечательная девушка согласилась бы смотреть, как я поджариваюсь в озере кипящей серы?

– То есть вы хотите сказать, – воскликнул дьявол наводящим ужас голосом, – что она пожертвовала своей добродетелью лишь ради того, чтобы спасти вас от наказания?!

– А какой еще мотив, – спросил наш герой, – по-вашему, мог толкнуть ее на это?

– Одурманенный осел! – вскричал его хозяин и обругал его в десять раз крепче, чем раньше.

Джордж слушал проклятия со страхом и яростью. Наругавшись вволю, дьявол продолжал более спокойным тоном:

– Остается только одно, и можете считать себя счастливчиком, поскольку вы – червь! – нужны мне для этого дела. Иначе бы вы жарились еще до заката. В сложившейся ситуации я должен персонально уделить внимание этому вопросу, и первым шагом будет то, что вам должно жениться на этой девушке.

– Разумеется, – с живостью ответил наш герой.

– Я пришлю вам епископа, он проведет все обряды, – продолжал враг рода человеческого, – а на следующей неделе, если меня отпустит подагра, я попрошу вас представить меня вашей жене и сам возьмусь за искушение.

– Какое еще искушение? – очень взволнованно спросил Джордж.

– Такое, которому особенно подвержены жены, – ответил дьявол. – Ей нравятся нафабренные усы?

– О господи! Он спрашивает, – прошептал Джордж Рози, – нравятся ли тебе нафабренные усы.

– Нет, дорогой, – ответила она. – Мне нравятся щеточкой, песочного цвета, как у тебя.

– Она говорит, что ей нравятся щеточкой, песочного цвета, как у меня, – не без самодовольства сказал Джордж дьяволу.

– Чудесно! Я появлюсь с еще более щетинистыми и более светлыми, чем у вас, – ответил демон. – Держите ее при себе. Я еще никогда не проигрывал. И вот что, Постлуэйт…

– Да-да, – отозвался Джордж. – Что еще?

– Не болтайте, – с угрозой сказал дьявол. – Если она прознает о моих намерениях, вы уже через час будете вариться в сере.

Джордж повесил трубку.

– Извини, дорогая, – проговорил он. – Мне нужно пойти и пораскинуть мозгами над тем, что я услышал.

Он гулял по ивовым рощам, свежим от утренней росы и полным пения птиц. Тем утром он бы с особенным удовольствием выкурил свою первую сигарету, если бы не разговор с дьяволом. Теперь ему даже не захотелось курить.

«Дело тут вот в чем, – сказал он себе, – он должен либо выиграть, либо проиграть. Во втором случае ярость его будет невыносимой, а в первом – невыносимой будет моя».

Проблема казалась неразрешимой и таковой бы и осталась, если бы не любовь, чьи пьянящие свойства не раз были воспеты в стихах и в прозе. Так вот, она имеет еще одну незаслуженно забытую особенность, благодаря которой разум становится трезвым и спокойным. Когда первое волнение схлынуло, наш герой обнаружил, что ум его холоден и незамутнен, как небо над морем в час рассвета. Он сразу же закурил.

– В конце концов, у нас есть в запасе несколько дней, – пробормотал он. – А время – вещь совершенно относительная. Взять, к примеру, беднягу Приора, который в эту самую секунду хочет выпить Вселенную и которому не позволят этого сделать еще долго после того, как наши ничтожные жизни отойдут в прошлое. С другой стороны, не мне, разумеется, отрицать, что некоторые блаженные моменты порой кажутся вечностью. К тому же, мы всегда можем сбежать.

Эта мысль пришла ему в голову столь же незаметно, как Мильтону, без всякого сомнения, пришла идея написать поэму «Потерянный рай». «Хм, напишу-ка я „Потерянный рай“. К тому же, мы всегда можем сбежать». Всего несколько слов, которые, однако, меняли все дело. И в том и в другом случае оставалось лишь обдумать некоторые детали.

Наш герой был изобретателен. Кроме того, его рассуждениям помогли резкие звуки, подобные крикам лебедей, возвращающихся после зимовья, а именно – гудки корабля Харона. Был тот час, когда достойный мореплаватель вышел из залива ада, где сдал на берег мужской груз, и направил свой могучий корабль к планете Джорджа. Он появился, разрезая утреннюю синеву, сверкая в лучах солнца и оставляя позади белый след вроде самолетного, только куда гуще. Зрелище было потрясающее. Вскоре Джордж увидел, как по палубам бегают женщины, выкрикивая: «Это Буэнос-Айрес?»

Джордж не стал терять времени. Он вернулся во дворец, расположился в самом роскошном зале и послал курьера с приказом: «Попроси капитана зайти и переговорить со мной».

Харон вскоре приковылял вразвалку, следуя за курьером. Ему, быть может, хотелось немного поворчать, но лицо его сразу просветлело при виде стоявшей у Джорджа на столе бутылки. Там содержался тот самый настоящий адский ром – напиток крепчайший и теперь столь же редкий, сколь и недооцениваемый.

– Капитан, – начал Джордж, – кажется, мы с вами до сих пор прекрасно ладили. Теперь я должен задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам выпадом в сторону ваших обязанностей. Однако я задаю его не от своего имени, будьте покойны. И, чтобы выразить вам свое личное восхищение как другом, как человеком, а паче всего – как морским волком старой школы, прошу вас уважить меня и сначала выпить со мной по рюмке.

Харон был человеком немногословным.

– Да-да! – согласился он.

Джордж разлил ром. Когда Харон промочил горло, Джордж сказал:

– Шеф втайне злится на вас по поводу миссис Сомс из Бейсуотера.

– Стоп машина, – нахмурившись, ответил Харон.

– Разве вы забыли, что я упоминал вам о ней не менее чем дважды во время наших прежних встреч? – продолжал наш герой. – Сейчас ей сто четыре года и она мрачна как туча. Шеф хочет знать, почему вы не доставили ее сюда еще несколько месяцев назад.

С этими слова он снова наполнил бокал капитана.

– Стоп машина, – повторил морской волк.

– Возможно, – продолжал Джордж, – за своими многочисленными многотрудными обязанностями вы не придали значения его настоятельным просьбам касательно этой особы. Уверен, что я бы и сам забыл об этом деле, исполняй я всю вашу работу. Но вы же знаете шефа. Он то и дело говорит о переменах в Адмиралтействе, однако не обращайте на это внимания. Я должен побывать на земле по важному делу, и мне стало известно, что молодая женщина, которую вы доставили сюда по заслуживающей сожаления ошибке, обучалась на медсестру. Уверяю вас, вдвоем мы в два счета скрутим старую ведьму, а когда шефу полегчает от подагры, он обнаружит ее здесь, и тучи между вами окончательно рассеются.

С этими словами он вылил остатки рома в бокал старого морского волка.

– Да-да! – воскликнул тот.

Джордж тотчас же нажал кнопку звонка, и привели Рози в очаровательной униформе.

– На корабль! Живо! – велел Джордж.

– Да-да! – вторил ему капитан.

– Я смогу вернуть тебя обратно, – прошептал Джордж на ухо возлюбленной, – если ты не станешь оглядываться. Один взгляд назад – и нам конец.

– Не беспокойся, – ответила Рози. – Передо мной лежит столько счастья, что я буду глядеть лишь вперед.

Так вот, они поднялись на борт. Харон уже давно полагал, что все сухопутные крысы сумасшедшие, более того, что наверху против него плетутся интриги, и был благодарен Джорджу за то, что тот раскрыл ему глаза. Джордж заказал целый ящик адского рома (последний ящик в целом мире) и отправил ему в каюту, дабы Харон не вспомнил, что никто и никогда не упоминал ему о миссис Сомс.

Под скрип снастей и выкрики команд огромный корабль отвалил от причала. Джордж под предлогом того, что нужно постоянно поддерживать связь с шефом, обосновался в радиорубке. Можете быть уверены, что сатана пришел в ярость, когда узнал, что случилось. Но единственным результатом стало то, что его подагра разыгралась пуще прежнего и еще усугубилась, когда он узнал, что связь с кораблем установить невозможно.

Лучшее, что ему оставалось делать – это в бескрайних просторах космоса вызывать к жизни образы, которые соблазнили бы Рози оглянуться. То по правому борту, словно буй, всплывала модная парижская шляпка, а через секунду (корабль мчался с такой огромной скоростью) уже мелькала за кормой. То из эфира возникали изображения знаменитейших киноактеров, которые сидели на серебряных планетах далеких созвездий и укладывали волосы. Она подвергалась сотням искушений подобного рода, и, что куда мучительнее, надоедливые чертенята неустанно дергали ее за волосы, теребили одежду, заползали ей на спину, изображая пауков, и позволяли себе другие назойливые действия, которые было бы невежливо даже описывать. Но самоотверженная девушка, крепко держась за релинг на носу судна, даже ни разу глазом не моргнула.

Результатом такого стойкого поведения вкупе с бдением Джорджа в наушниках в радиорубке и пьянством Харона в каюте стало то, что они вскоре оказались в земных широтах. Джордж и Рози с головокружительной скоростью соскользнули по невидимому канату и оказались в безопасности прямехонько в постели старой перечницы.

Та просто рассвирепела, обнаружив у себя под боком молодую парочку.

– Сейчас же убирайтесь отсюда! – закричала она.

– Ладно, – невозмутимо согласились они, – и уберемся.

Буквально на следующий день я встретил их на Оксфорд-стрит, где они изучали витрины мебельных магазинов, и Джордж поведал мне всю эту историю.

– Значит, ты говоришь, – спросил я, – что Вселенная и вправду огромная кружка с пивом?

– Да, – ответил он. – Так и есть. В доказательство я покажу тебе то самое место, где Рози заработала синяк от завистливой продавщицы.

– Покажешь место?! – воскликнул я.

– Да, – сказал он. – Это было вон в том магазине, у прилавка справа от входа – там, где кончаются чулки и начинается нижнее белье.

Ах, университет![42]

Жил в предместье Лондона один пожилой отец, который нежно любил своего единственного сына. Поэтому, когда юноше вот-вот должно было исполниться восемнадцать, отец позвал его и произнес, добродушно сверкая стеклами очков в роговой оправе:

– Ну-с, Джек, школу ты закончил. Несомненно, тебе не терпится отправиться в университет.

– Да, папа, – ответил сын.

– Ты рассуждаешь здраво, – продолжал отец. – Студенческие годы, несомненно, лучшие годы всей жизни. Кроме обширных познаний, приятных голосов профессоров, вызывающих благоговение седых стен зданий и атмосферы культуры и утонченности, они прекрасны также наличием комфортного ежемесячного содержания.

– Да, папа, – согласился сын.

– Собственные комнаты, – говорил отец, – ужины с друзьями, неограниченный кредит в магазинчиках, трубки, сигары, кларет, бургундское, хорошая одежда.

– Да, папа, – кивнул сын.

– Закрытые клубы, – продолжал разглагольствовать старик, – всевозможные спортивные секции, спортивная гребля, театральные представления, балы, вечеринки, розыгрыши, пирушки, лазание на стену, беготня от куратора и вообще все мыслимые развлечения.

– Да-да, папа! – воскликнул юноша.

– Разумеется, нет ничего восхитительнее учебы в университете, – сказал отец. – Весна жизни! Удовольствие на удовольствии! Мир кажется дюжиной устриц, и в каждой из них жемчужина. Ах, университет! Однако я не собираюсь тебя туда посылать.

– Тогда какого черта ты так про него разоряешься? – спросил бедняга Джек.

– Чтобы ты не решил, что я бездумно недооцениваю удовольствия, которых я намерен тебя лишить, – ответил отец. – Понимаешь, Джек, мое здоровье заставляет желать много лучшего, мне не под силу пить ничего, кроме шампанского, а если я выкурю второсортную сигару, у меня во рту воцаряется ужасный привкус. Расходы мои чудовищно выросли, и я оставлю тебе очень мало, однако самое мое заветное желание состоит в том, чтобы достойным образом устроить твою жизнь.

– Если это действительно твое желание, ты можешь исполнить его, отправив меня в университет, – предложил сын.

– Мы должны думать о будущем, – проговорил отец. – Тебе нужно зарабатывать на жизнь в мире, где культура – самый неликвидный актив. Если ты не хочешь стать учителем или викарием, от университета тебе не будет никакого толку.

– Тогда кем же мне быть? – спросил сын.

– Cовсем недавно я прочел слова, – ответил отец, – которые сверкнули, словно молния, среди моих мрачных мыслей о твоем будущем: «Большинство молитв слабы». Таким монументальным высказыванием открывается небольшая брошюра об изумительной и повсеместно популярной игре в покер. В нее играют на специальные жетоны, называемые фишками, каждая из которых соответствует кругленькой сумме денег.

– Так ты хочешь, чтобы я сделался шулером?! – вскричал сын.

– Никоим образом, – тотчас же ответил отец. – Я прошу тебя быть сильным, Джек. Прошу тебя проявить инициативу и показать свою личность. Зачем учить то, что учат все? Ты, мальчик мой, станешь первым, кто изучит покер столь же систематически, как другие изучают языки, биологию, математику и все прочее. Станешь первым, изучившим его как науку. Я обустроил тебе уютную комнатку со столом, стулом и запасом совершенно новых карточных колод. На полке рядом я поставил классические работы, посвященные этой игре, а над камином повесил портрет Макиавелли.

Все возражения юноши были напрасны, и он неохотно засел за учебу. Учился он прилежно, штудировал книжки, до дыр затер сто колод карт и в конце второго года с благословения отца вышел в большой мир с достаточным количеством денег, чтобы играть по пенни за ставку.

После отъезда Джека старик утешался шампанским и первоклассными сигарами, а также другими маленькими радостями жизни, льющими бальзам на души старых и одиноких. Жилось ему отменно, и вот однажды зазвонил телефон. По международному звонил Джек, о чьем существовании старик почти забыл.

– Привет, пап! – возбужденно поздоровался сын. – Я в Париже, сижу за партией в покер с американцами.

– Желаю удачи! – ответил отец, готовясь повесить трубку.

– Слушай, пап! – воскликнул сын. – Тут такое дело… один разок я решил сыграть без лимита.

– Да смилостивится над тобою Господь! – произнес старик.

– Двое еще в игре, – сказал сын. – Они подняли до пятидесяти тысяч долларов, а я уже и так поставил все, что у меня есть, до последнего цента.

– Лучше бы мой сын, – простонал старик, – оказался в университете – чем в таком переплете.

– Но у меня четыре короля! – продолжал кричать молодой человек.

– Будь уверен, что у них тузы или флеш-рояль, – ответил старик. – Отступись, мой бедный мальчик. Иди лучше играть на окурки с постояльцами меблированных комнат.

– Но ты послушай, пап! – воскликнул сын. – Мы в семь карт играем, и все вроде ничего. Я видел в сбросе туза, все десятки и пятерки. Флеш-рояля у них быть не может.

– Да? – вскричал старик. – Пусть же никто не скажет, что я не поддержал своего мальчика! Задержи игру. Я мчусь тебе на помощь.

Сын вернулся к карточному столу и упросил партнеров прерваться до приезда отца, а они, с улыбкой глядя себе в карты, с радостью сделали ему одолжение.

Через пару часов старик прилетел на самолете в Ле-Бурже и вскоре стоял у карточного стола, улыбаясь и добродушно потирая руки. Он поздоровался с американцами и отметил про себя, что у них вид преуспевающих людей.

– Так, что тут у нас? – поинтересовался он, садясь на место сына и доставая деньги.

– Ставка, – ответил один из соперников, – пятьдесят тысяч долларов. Я ответил. Ваше слово – принять или повысить.

– Или выйти из игры, – сказал другой.

– Я доверяю суждению своего сына, – ответил старик. – Повышу на пятьдесят тысяч долларов, прежде чем взгляну в карты.

С этими словами он положил на середину свои сто тысяч долларов.

– Поднимаю на столько же, – произнес один из соперников.

– Отвечаю, – сказал другой.

Старик взглянул на свои карты. Лицо его за несколько секунд сменило несколько цветов. С губ сорвался глухой протяжный стон. Он долго раздумывал, на лице его читалась напряженная внутренняя борьба. Наконец, собрав все мужество, он выставил свои последние сто тысяч (куда входили все сигары, шампанское и другие радости жизни, которыми он надеялся пользоваться до конца дней), несколько раз облизал губы и проговорил:

– Отвечаю.

– Четыре короля, – сказал первый игрок, вскрывая карты.

– Черт! – ругнулся второй. – Четыре дамы.

– А у меня, – простонал старик, – четыре валета.

С этими словами он схватил сына за лацканы пиджака и встряхнул его, что было силы.

– Будь проклят тот день, когда я стал отцом этого чертова идиота! – вскричал он.

– Клянусь, мне показалось, что там четыре короля! – простонал молодой человек.

– Ты что, не знаешь, что V значит «валет»? – спросил отец.

– Господи боже! – вскричал сын. – Я-то думал, что V как-то связана с французскими королями. Ну, там, Карл V, Людовик V и так далее. О, как же жаль, что я не учился в университете!

– Прочь! – отрезал старик. – Отправляйся туда или убирайся к черту или куда захочешь. Знать тебя больше не желаю.

Он тяжелым шагом вышел из комнаты, прежде чем его сын или кто-то еще мог вымолвить слово, чтобы хотя бы объяснить, что они играют в хай-лоу, а там четыре валета выигрывают половину банка.

Молодой человек забрал свою долю, размышляя о том, что любое невежество прискорбно, попрощался с игроками и без промедления уехал из Парижа, чтобы вскоре поступить в университет.

До встречи на Рождество[43]

– Доктор! – воскликнул майор Синклер. – Без вас мы просто не сможем справлять Рождество.

Друзья, пришедшие проститься с доктором Карпентером и его женой, пили чай у них в гостиной.

– Он обязательно вернется, – успокоила гостей миссис Карпентер. – Я вам обещаю.

– Едва ли это получится, – возразил доктор. – Хотя отпраздновать дома Рождество, конечно, очень хочется.

– Но вы же едете с лекциями всего на три месяца, – удивился мистер Хьюитт.

– Где три, там и четыре, – отозвался доктор Карпентер.

– Как бы то ни было, к Рождеству он вернется в Англию, – миссис Карпентер ослепительно улыбнулась. – Можете мне поверить.

И гости поверили. Готов был поверить жене и сам доктор, ведь уже целых десять лет она давала за него обещания, что он будет присутствовать на званых обедах, банкетах, приемах и прочих светских мероприятиях, – и обещания эти неизменно сбывались.

Пришло время прощаться. В адрес хозяйки дома звучали многочисленные комплименты: Гермиона, как всегда, все предусмотрела. Сегодня вечером она с мужем выезжает на машине в Саутгемптон; пароход отплывает завтра утром – никаких поездов, никакой суеты, спешки, волнений. Да, повезло доктору, с такой женой – хоть на край света. В Америке его ждет колоссальный успех. Гермиона, можно не сомневаться, обеспечит ему все условия для работы – она это умеет, да и сама тоже скучать не будет. Одни небоскребы чего стоят, в Литтл-Тодверинге такого не увидишь. «Только непременно возвращайтесь». – «Да, я его привезу, вот увидите. О том, чтобы остаться в Америке, не может быть и речи. Нет, на продление контракта он ни за что не пойдет. Неужели вы думаете, что муж соблазнится местом в какой-нибудь суперсовременной американской клинике? Да никогда в жизни! Он нужен нашей городской больнице. И потом, к Рождеству мы должны быть дома».

– Да, – заверила миссис Карпентер последнего засидевшегося гостя. – Я за этим прослежу. На Рождество мы непременно приедем домой. До скорой встречи.

Вещи были сложены, дом убран, окна закрыты. Помыв за гостями чайную посуду, служанки зашли попрощаться и поспешили на автобус.

Все было готово, оставалось лишь запереть двери да прибрать в гостиной.

– Ступай наверх, – распорядилась Гермиона, – и переоденься. Наденешь коричневый костюм, а этот положишь в чемодан. Не забудь только все из карманов вынуть. Остальное сама сделаю. Твое дело – не мешаться под ногами.

Доктор поднялся наверх, разделся, однако вместо коричневого костюма надел почему-то старый грязный купальный халат, который был припрятан у него в шкафу. Затем, покончив с еще какими-тo мелкими делами, он вышел на площадку и, перегнувшись через перила, крикнул жене:

– Гермиона, можно тебя на минутку?

– Конечно, дорогой. У меня уже все готово.

– Подымись, пожалуйста, наверх, я тебе кое-что покажу.

Гермиона поднялась и, увидев мужа в старом халате, воскликнула:

– Что это значит, мой милый? С какой это стати ты напялил на себя эту рванину? Я же тебе давным-давно велела этот халат сжечь.

– Лучше скажи, кому пришло в голову бросать в ванну золотую цепочку? – спросил доктор.

– Ты с ума сошел? У нас в доме никто золотых цепочек не носит!

– Взгляни сама, если мне не веришь, – сказал доктор. – Возьми фонарь, вон она блестит, видишь?

– Наверняка служанка уронила свой позолоченный браслет, – сказала Гермиона, но фонарь взяла и, нагнувшись, заглянула в водосток. В ту же секунду доктор поднял короткую чугунную трубу и, размахнувшись, изо всех сил несколько раз ударил жену по голове, после чего, подхватив труп за ноги, сбросил его в ванну.

Затем доктор скинул купальный халат и, совершенно голый, достал с полки завернутые в полотенце инструменты и переложил их в умывальник. Покончив с этим, он разложил на полу несколько газет и повернулся к своей жертве.

Гермиона, разумеется, была мертва, она лежала в углу ванны, согнув ноги в коленях, словно готовящийся к прыжку спортсмен.

Доктор очень долго простоял, не спуская глаз с тела жены и решительно ни о чем не думая, а затем, спохватившись, вдруг увидел, что ванна полна крови, и вновь начал действовать.

Сначала он расправил руки и ноги покойной, затем стал снимать с нее одежду, что в узкой ванной оказалось делом весьма непростым, а когда Гермиона была наконец раздета, доктор открыл кран. Из крана хлынула было сильная струя воды, но с каждой секундой струя почему-то становилась все слабее и вскоре, заурчав, иссякла совсем.

– Черт! – догадался доктор. – Она отключила водопровод!

Ему ничего не оставалось, как наспех вытереть руки, распахнуть дверь ванной, предварительно завернув пальцы в чистый кончик полотенца, припереть дверь табуреткой и сбежать вниз, на первый этаж, едва касаясь пола голыми ступнями.

Дверь в подвал находилась в углу прихожей, под лестницей. Где отключается водопровод, доктор знал, так как уже несколько дней возился в подвале, сказав Гермионе, что хочет выкопать винный погреб. Он распахнул ногой дверь, по крутой лестнице сбежал вниз и успел, прежде чем дверь закрылась и помещение погрузилось в кромешный мрак, нащупать и повернуть водопроводный вентиль, после чего, хватаясь за закопченную стену, на ощупь двинулся обратно к лестнице. Только он поставил ногу на нижнюю ступеньку, как в дверь позвонили.

Звонок странным образом не отозвался в ушах доктора, зато почему-то иглой вонзился в живот, прошил мозг. И тут что-то в докторе надломилось: он повалился на покрытый угольной пылью каменный пол и внятно сказал: «Мне конец. Конец».

«Они не имели никакого права возвращаться, – проговорил он и услышал свое собственное тяжелое дыхание. – Нет, я им не дамся, – пообещал он себе. – Не дамся, и все».

Доктор понемногу пришел в себя, встал на ноги и, когда звонок зазвонил снова, даже не вздрогнул. «Позвонят и уйдут, – успокоил он сам себя и тут вдруг услышал, как открывается входная дверь. – Наплевать. – Он поднял плечо, как боксер, который закрывается от удара. – Сдаюсь».

Он услышал голоса: «Герберт! Гермиона!» Уоллинг-форды. Проклятье! Что им надо?! Знают же, что мы сегодня уезжаем. И оба голые! И следы крови на полу! Я погиб! Пропал! Выхода нет!

– Где их черт носит?!

– Машина здесь.

– Может, они зашли в кафе миссис Лиделл?

– Надо обязательно с ними повидаться перед отъездом.

– Или по магазинам отправились. Что-то, вероятно, в последний момент понадобилось.

– Нет, у Гермионы наверняка все заранее готово. Знаешь, мне кажется, я слышу шум воды. Кто-то, по-моему, в ванне моется. Может, крикнуть? Или в дверь посильнее постучать?

– Ты что? Не вздумай. Где тебя воспитывали?

– Подумаешь, уж и крикнуть нельзя.

– Знаешь что? Давай-ка зайдем еще раз на обратном пути. Гермиона сказала, что раньше семи они не уедут. Обедать они собирались по дороге, в Солсбери.

– Думаешь? Ладно. Но если я не выпью на дорожку со стариком Гербертом, он обидится.

– Пошли скорее. В половине седьмого вернемся.

Доктор услышал удаляющиеся шаги, стук закрываемой двери. «В половине седьмого, – пронеслось у него в голове. – Успею».

Он вышел из подвала, пересек прихожую, закрыл входную дверь на засов, поднялся наверх и, достав из умывальника инструменты, сделал все необходимое. Затем, уже в халате, опять спустился вниз, неся несколько свертков, упакованных в полотенце или в газеты и аккуратно пришпиленных булавками. Свертки эти он бережно вложил в узкую глубокую яму, выкопанную в углу подвала, завалил яму землей, присыпал сверху угольной пылью и, довольный собой, с чувством выполненного долга опять поднялся на второй этаж. Там он тщательно вымыл ванну, не менее тщательно вымылся сам, еще раз помыл ванну, оделся и отнес вещи жены, а также свой халат в мусоросжигатель.

Теперь, кажется, все в порядке. Уже четверть седьмого, но Уоллингфорды всегда опаздывают, а ему осталось только выйти из дому и сесть в машину. Жаль, конечно, что не удалось дождаться темноты, но он поедет в объезд, минуя главную улицу; впрочем, в этом нет необходимости, ведь в том, что он один в машине, не было ничего удивительного: Гермиона по какой-то причине могла поехать вперед.

И все-таки, когда доктор, никем не замеченный, выехал из города и покатил в сгущающихся сумерках по шоссе, он испытал огромное облегчение. Правда, ехать приходилось очень осторожно: в глазах рябило, да и реакция стала почему-то замедленной, но все это были мелочи. Когда совсем стемнело, доктор, въехав на холм, остановил машину и задумался.

Небо было усыпано звездами. Далеко внизу мерцали городские огни. Доктор ликовал. Все самое сложное уже позади. В Чикаго его ждет Мэрион. Она уже знает, что он овдовел. Никаких лекций он, понятное дело, читать не станет, а устроится на работу в каком-нибудь тихом, благополучном американском городке, где ему ничто не угрожает. Чемоданы, правда, забиты платьями Гермионы, но их можно будет выбросить в иллюминатор. Как удачно, что она печатает письма на машинке – пиши она от руки, и могли бы возникнуть немалые трудности! «Вот как бывает, – со злорадством размышлял он. – Все продумала, все предусмотрела – даже собственную смерть, черт возьми!»

«Нет никаких оснований для беспокойства, – рассуждал доктор. – Я напишу от ее имени несколько писем, а потом буду писать все реже и реже. Разок напишу и сам: очень, дескать, хочется поскорей вернуться в Англию, но никак не получается. Дом на пару лет оставлю за собой – пусть думают, что приеду. Может, кстати, года через два-три действительно вернусь и уж тогда замету следы как следует. Что может быть проще! Но на Рождество – никогда!» Продумав план действий, доктор завел мотор и уехал.

Только в Нью-Йорке он наконец почувствовал себя в полной безопасности. Сидя после обеда в холле нью-йоркского отеля и жадно затягиваясь сигаретой, доктор не без удовольствия вспоминал события того, последнего дня в Англии. Подумать только, когда раздался звонок, скрипнула входная дверь и до него донеслись голоса Уоллингфордов – он же находился на волосок от гибели! А теперь в самом скором времени ему предстоит встреча с Мэрион.

К доктору с улыбкой подошел портье и вручил ему пачку писем. Первая корреспонденция из Англии. Интересно, интересно… Он живо представил себе, как сядет за машинку и настучит, подражая деловому стилю Гермионы, несколько писем ее подругам, как поставит в конце характерную женину закорючку, как во всех подробностях распишет, каким успехом пользовалась его первая лекция, какое огромное впечатление произвела на него Америка, что, впрочем, вовсе не помешает вернуться на Рождество домой… Все это ни у кого не вызовет подозрений – на первых порах, по крайней мере.

Доктор просмотрел письма, большинство адресовано Гермионе: от Синклеров, Уоллингфордов, от приходского священника. Одно письмо деловое – из ремонтной конторы «Холт и сыновья».

Он стоял посреди холла, большим пальцем вскрывал конверты и с улыбкой читал письма. Никто из друзей не сомневался, что к Рождеству Карпентеры вернутся в Англию. Ведь на Гермиону можно положиться. «А вот и не угадали, голубчики!» – с американской развязностью воскликнул доктор. Последним он вскрыл письмо из ремонтной конторы и прочел следующее:

Уважаемая миссис Карпентер,

настоящим с благодарностью извещаем Вас, что получили Ваше письмо, а также ключи от дома. Рады, что наша смета (см. ниже) Вас устраивает.

Все работы по дому, в соответствии с договоренностью, будут закончены до Рождества, в связи с чем на этой неделе отправляем бригаду по Вашему адресу.

Готовые к услугам,

Пол Холт и сыновья

В смету включены: земельные работы, строительные работы, облицовка винного погреба в подвале – с использованием лучших качественных материалов на общую сумму 1800 фунтов стерлингов.

Другая американская трагедия[44]

Молодой человек пришел к знаменитому зубному врачу и уселся в кресло. Он брезгливо отмахнулся от зонда, зеркальца и профессиональной улыбки.

– Драть все до одного, – сказал он.

– Позвольте, – возразил врач, – но у вас же очень хорошие зубы.

– А я вам предлагаю, – отозвался молодой человек, – очень хорошие деньги.

Врач все же медлил.

– Врачебная этика не позволяет, – сказал он, – удалять здоровые зубы без самых веских на то оснований.

Молодой человек, начав улыбаться при слове «этика», в конце концов осклабился так широко, что явил взору ядреные зубы мудрости. Одновременно он вытянул из жилетного кармашка скатанные трубочкой кредитки и напоказ поигрывал ими.

Врач не обратил на кредитки ни малейшего внимания.

– Если вы хотите избавиться от своих превосходных зубов, – рассуждал он, – то вы наверняка душевнобольной. А я, со своей стороны, убежден, что душевная болезнь – зубное заболевание. Она служит симптомом порчи корней зубов, в особенности верхних. С этой точки зрения…

– Меньше трепа, больше дела, – прервал его молодой человек, утомленный зубоврачебными тонкостями.

Врач пожал плечами и принялся за дело. Как бы опасаясь, что операция некстати вернет молодому человеку здравый смысл, он тридцать третьим рывком щипцов шутливо выдернул из руки пациента денежный сверточек.

Молодой человек не обмолвился ни словом; по его знаку было подано зеркало, и он с явственным удовлетворением оглядел свои онемелые и ввалившиеся челюсти. Он спросил, когда будет готов протез, записался на прием и удалился восвояси.

«Вот тебе и на! – подумал врач. – Похоже, что дело тут не в зубах. Он как пришел, так и ушел с мозгами набекрень».

Врач сильно ошибался. Мозги у молодого человека были на месте, и он прекрасно знал, что делает. За несколько лет омерзительного разгула он дочиста поиздержался, но у него оставался в запасе очень хитрый и ловкий способ разжиться деньгами. А к наличию зубов он относился совершенно так же, как обычно относятся к страхованию жизни, только наоборот. Он полагал, что лучше их не иметь, но в них нуждаться, нежели иметь и не находить им применения.

Вот он и явился к врачу в назначенный день за своими вставными зубешниками, поцыкал ими, поскрежетал самым натуральным образом, отдал за них предпоследний доллар, вышел на улицу, сел в свой фасонистый автомобильчик и припустил так, будто за ним по пятам гнались все члены ссудной кассы, – они бы и погнались, если б его успели заметить.

Он ехал, пока не стемнело, а наутро продолжил путь. Под вечер он прикатил в тот медвежий угол, где в обветшалых усадебках доживают свой век старые и скупые дядюшки. Нашему молодому человеку более или менее – как посмотреть – повезло: его дядюшка был из самых старых и самых богатых, а усадьба его, сущая развалюха, стояла поодаль от прочих.

Подъехав к этому уединенному жилищу, герой наш остановился у крыльца, на починку которого за много лет не было истрачено ни доллара. «Тем больше их скопилось в чулке», – рассудил племянник и постучался.

Он был слегка озадачен, услышав за дверью цоканье каблучков вместо шарканья туфель угрюмого и тугоухого слуги, и распахнул рот, когда ему отворила пышная приземистая блондинка, этакая шестидесятикилограммовая деточка тридцати с лишним годиков. У нее был алый ротик до ушей, вроде арбузного ломтя, черные, как тушь, ресницы и брови и крашеная копна золотистых волос, по-девически небрежно ниспадавших на плечи. Наш друг немного приободрился, заметив, что она одета наподобие сиделки, но чрезвычайно короткая юбка и ярко-красные подвязки с огромными бантами вынудили его задуматься, обеспечен ли дорогому дяде подлинно профессиональный уход.

Однако же всякую сиделку нужно суметь как-то обойти, тем более если она плотно загораживает дверь. Герой наш сдернул шляпу и улыбнулся так умильно, что его вставная челюсть чуть не выскочила.

– Я проделал долгий путь из дальнего города, – сказал он, – чтобы повидать моего бедного, дорогого, хворого дядю – Боже его благослови! И никак не ожидал увидеть такую очаровательную сиделку.

Сиделка не шелохнулась и разглядывала его мрачно и подозрительно.

– Боюсь, что он угасает, – продолжал племянник. – Ах, у меня даже было предчувствие – такой телепатический сигнал бедствия позвал меня скорее в дорогу, пока еще не поздно. Допустите же меня к его одру!

Сиделка пребывала в сомнении, но в этот миг из тусклой глубины жилища донесся странный звук, похожий на кваканье громадной жабы. Его издавал сам добрый старый дядюшка: беззубо шамкая, он во всеуслышание требовал немедля провести к нему племянника, чьи нежные и заботливые возгласы разносились по всему дому. Старикан отлично знал, что юному родственнику невтерпеж стать его наследником, и хотел поскорее натянуть ему нос.

Сиделка нехотя посторонилась. Герой наш восторженно и артистично заржал и ринулся в спальню.

Нет ничего трогательней свидания близких родственников после долгой разлуки, особенно если они так любят друг друга, как любили эти двое.

– Дорогой мой дядя! – восклицал племянник. – Как я рад, что мы снова свиделись! Но отчего у тебя такой глухой голос? Отчего такие запавшие глаза? Отчего ты так худ и бледен?

– Ну, если на то пошло, – отозвался дядя, – то и сам ты не больно толст и румян. Нет, мой мальчик, ты осунулся, ты изможден. Волосы у тебя поредели и поседели; мешки под глазами, лицо дряблое, морщинистое. Чудесные белые зубы тебя выручают, а то вполне бы ты сошел за моего ровесника.

– Что поделаешь, – сказал племянник, – тружусь денно и нощно. Нелегко дается успех в наши дни, милый дядя, особенно без гроша за душой.

– А тебе дается успех? – поинтересовался старец. – Неужели больше не пьешь?

– Нет, дядя, в рот не беру, – ответствовал племянник.

– Ну и дела, – сказал дядя, доставая из-под подушки здоровенную бутыль. – Значит, нечего тебя и угощать. – С этими словами он хорошенько отхлебнул, утер губы и продолжал: – А у меня, слава богу, правильный доктор. Такой, знаешь, грубый, простой, чистосердечный, прямодушный деревенский лекарь старого закала. Мы его называем «коновал на двуколке». Он мне присоветовал лечиться выпивкой.

– То-то у тебя и руки трясутся, – предположил племянник.

– А у тебя нет, что ли? – возразил дядя. – Нельзя, нельзя столько работать. А скажи-ка, племянничек, в картишки-то иной раз грешишь?

– Какие там картишки! – воскликнул племянник. – Давно излечился от этого порока.

– Жалко, жалко, – заметил дядя. – А то бы перекинулись разок-другой. Наш-то старик, коновал на двуколке, он говорит, что мне волноваться живительно. Мы с ним частенько играем за полночь.

– То-то и глаза у тебя так глубоко запали, – вздохнул племянник.

– А у тебя и вообще провалились, – посочувствовал старец. – Ты бы все-таки хоть иногда отдыхал. Ну а с девушками, дорогой мой племянник, с девушками случается пошалить?

– С девушками! – воскликнул племянник, воздевая руки. – Да мне и думать о них противно! Сколько лет я уж даже не гляжу на девушек!

– Ну это ты зря, – сказал дядя. – Наш старик, коновал-то на двуколке, он в курсе медицины. Он мне мою цыпочку и спроворил.

И, повернувшись к сиделке, поправлявшей ему подушки, он ущипнул ее за такое место, которое в фармакологии ни разу не упоминается.

– Понятно! – воскликнул племянник, когда сиделка, негодующе вильнув задом, с ухмылкой удалилась из спальни. – Теперь понятно, бедный мой дядя, отчего ты просто до ужаса худ и бледен!

– В точности как ты, – отозвался дядя, – а ведь ты вполовину меня моложе.

– Что ж, – сказал племянник, пробуя иной подход, – может быть, твой доктор и прав. Может, мне бы не мешало полечиться по вашей методе.

– От всей души тебе это советую, – поддержал его старик.

– Тут одна загвоздка, – заметил племянник, – работать станет некогда. Ты ведь вряд ли ссудишь мне малую толику, чтобы я испробовал твое благотворное лечение?

– Ну нет, – сказал дядя. – Это нет. Ни гроша.

– Так я и думал, – кивнул племянник. – Боюсь, придется мне и дальше трудиться без продыху. Вот ведь огорчится твой добрый старичок, коновал на двуколке! Ты мне все-таки одно скажи, пустяк один, спрашиваю из чистого любопытства. Есть ли надежда, что твои деньги достанутся мне? Ты их мне отказал по завещанию?

– Да ну тебя! – запротестовал дядя. – Нашел о чем беспокоиться!

– Нет, ты скажи, – настаивал племянник. – Ты даже не представляешь, как это мне интересно.

– Ладно уж, раз ты такой дотошный, – сказал дядя. – Я все завещал нашему старику, простому, прямодушному и безотказному, сварливому, твердолобому и мягкосердечному деревенскому ворчуну лекарю старого закала, знал бы ты, как он мне помог своим лечением.

– В самом деле? – сказал племянник. – Признаться, я и ожидал чего-нибудь подобного. Как раз на этот случай у меня все предусмотрено. Позволь-ка, любезный дядюшка.

С такими словами он выдернул подушку из-под головы у старца и прижал ее к его лицу. Престарелый дядя чуть-чуть побрыкался, но жил он не по возрасту, расходовал силы почем зря, осталось их мало, а какие остались, тех ненадолго хватило.

Племянничек, покосившись на дверь, скоренько совлек с себя все одежды и запихнул их под кровать. Затем, может статься слегка продрогнув, он без спросу одолжил дядину ночную рубашку. Потом, затолкав хилый труп дяди под ту же кровать, сам он залез под простыни, сплюнул вставную челюсть в чистый носовой платок, для этой цели припасенный, и откинулся на подушки – живой портрет опочившего старика.

Вскоре он заблеял:

– Цыпочка! А цыпочка!

Сиделка поспешно явилась на его зов.

– Сладушка моя, – удивилась она, – а куда же девался твой паршивец племянник?

– Пошел прогуляться тут поблизости, – проквакал наш герой. – И кстати, миленькая, не такой уж он паршивец. Нет, я этого юношу недооценил, и пошли-ка ты за стряпчим. Хочу воздать ему должное в завещании.

– Что с тобой, папуленька? – воскликнула сиделка. – С чего это ты так к нему переменился?

– Я переменился? – обеспокоился племянник. – Нет, деточка, ничуть я не переменился, только вот чувствую, что конец мой близок. А в остальном я тот же самый.

В подтверждение он ее дружески приласкал на дядин манер. Она радостно взвизгнула и, хихикая, отправилась исполнять поручение.

А племянник полеживал себе, ожидаючи стряпчего.

«Продиктую новое завещание, – думал он, – подпишу его каракулями на глазах у стряпчего своей дрожащей стариковской рукой. Потом попрошу всех удалиться – дремота, мол, одолевает, – уложу на постель моего бедного дядю, переоденусь в свое, вставлю зубы, выпрыгну из окна и подойду к двери, будто бы нагулялся. Какие реки слез я пролью, когда мы обнаружим, что несчастный старец отошел в лучший мир!»

Довольно скоро на крыльце послышались тяжелые шаги, и дюжий мужичина с объемистым черным портфелем ввалился в спальню.

– А, вот и вы, очень рад, – сказал наш герой. – Я хочу немедля составить новое завещание. Все наследует мой племянник.

– Друг ты мой дорогой, – отозвался новоприбывший, – да тебе, видать, болезнь в голову бросилась. Скажи кому, что мой старый приятель принял меня за стряпчего, а? Нет, давай-ка я тебя осмотрю.

Он откинул простыню и стал тыкать племянника жестким, мозолистым пальцем. Племянник слишком поздно понял, что это не стряпчий, а коновал на двуколке собственной персоной, и испустил тяжкий стон.

– Ну вот то-то и есть, – сказал доктор. – Чего-то такое где-то у нас не так. Надо тебя тут же оперировать, чтобы вернуть рассудок.

При этом он перевернул племянника и вытащил из черного портфеля чудовищный шприц.

– По счастью, – сказал он, – у меня всегда все наготове.

Герой наш хотел было протестовать, но не находил нужных слов, опасаясь вдобавок, что под кроватью обнаружится дядя и это будет свидетельствовать не в его пользу. Доктор мигом вкатил ему ниже пояса добрую пинту ледяной жидкости, и середина его туловища оцепенела, а прочие способности утратились: он мог только вращать глазами, что и проделывал изо всех сил.

– Я всего лишь старый, грубый, неотесанный коновал на двуколке, – заметил доктор, – но и я не отстаю от жизни. Душевная болезнь – она заболевание нутряное. Ну-ка, сиделка, вынимай мои инструменты, давай разберемся, в чем там дело.

И беднягу племянника на его собственных глазах, которыми он беспрерывно вращал, вмиг распластали. Доктор потрошил его, точно кожаный саквояж, бегло комментируя свои действия.

– Вот, возьми, – говорил он сиделке, – положи это в раковину умывальника. А это на стул. Смотри не перепутай, а то потом черта с два поймешь, куда что девать. Жаль, племянник не возвращается: этичней было бы заручиться перед операцией согласием родственника. Совсем неплохая поджелудочная, учитывая возраст пациента. Положи ее на комод. А эти повесь на спинку кровати. Ну-ка поднеси свечку поближе, – продолжал он. – Что-то я никак не могу понять, отчего он свихнулся. Да ты не капай, не капай туда стеарином, гигиену нарушаешь. А он, конечно, свихнулся, чего бы ему иначе вздумалось завещать деньги этому прохвосту племяннику. Правильно ты сделала, душечка, что оповестила меня и не стала зря тревожить стряпчего. Когда все это кончится, надо нам с тобой будет куда-нибудь съездить поразвлечься.

Тут он ущипнул сиделку примерно за то же место, что и дядюшка с племянником. Такой фамильярный жест не только шокировал, но и крайне расстроил нашего героя, подточив сопротивляемость его организма. «Фу, как непрофессионально, – подумал он, – и хуже того, отдает постыдным сговором».

При этой мысли он напоследок повращал глазами и разом приказал долго жить.

– Батюшки, – сказал доктор, – похоже, что мой пациент тю-тю. Иногда я прямо-таки завидую городским докторам – какие у них операционные залы! Ну да зато их автобиографии обычно расходятся еле-еле, а для своего старинного друга я как-никак сделал все, что мог, недаром он меня упомянул в завещании. Останься он жив, он бы, чего доброго, его переиначил. Вот какая поразительная игра судьбы! Ты подавай мне, душечка, все эти внутренние органы, а я их наскоро рассую по местам – ведь, того и гляди, вернется племянник и будет очень сердиться, что они разбросаны по комнате.

Творческое сотрудничество[45]

Жил-был мужчина по имени Амброуз, который гордился своим прекрасным профилем и прекрасным вкусом. Предполагалось, что его жена служит свидетельством и тому и другому. Медовая блондинка с большим ртом и чарующим взглядом, она была слаще чашки клубники со сливками, однако слишком простодушна для иной роли, кроме как обожательницы, и именно на нее он жену и назначил. Однако ему удалось приучить ее требовать шерри и фыркать при виде коктейлей, и иногда она гадала, не вздыхает ли от тоски по бокалу «олд-фэшнда».

У них был небольшой дом на Лонг-Айленде и еще один на юге Франции. Как-то раз, разбирая почту, он сообщил:

– Все хорошо. В следующем месяце поедем в Прованс. Увидим наш чудный дом, террасу, сад, все – образчик изысканного вкуса, все по моему замыслу. Я сниму тебя на кинокамеру, а ты, – проговорил он, отбрасывая назад свои вьющиеся волосы, – снимешь меня.

– Да, дорогой, – ответила жена.

– Вот только, – продолжал он, – была бы у нас парочка детей-херувимов, копий своего отца. Их можно было бы снять бегущими мне навстречу. Можно было бы снять их на Лонг-Айленде и показывать друзьям в Провансе, а потом снять в Провансе и показывать друзьям на Лонг-Айленде. Не пойму, почему ты не родила мне пару детей-херувимов. Я так их хочу.

– Я отказалась от коктейлей, потому что ты так хотел, – заметила она. – И теперь пью только шерри.

Он поднес изящную руку ко лбу.

– Я говорю о детях-херувимах, – простонал он, – а ты несешь бессвязную ерунду про какие-то коктейли. Оставь меня. Ты меня раздражаешь. Я разберу почту один.

Она послушно удалилась, но вскоре горький вскрик заставил ее прибежать обратно.

– Мои милый, что с тобой? – ужаснулась она. – Что случилось?

– Вот, прочти, – сказал он, протягивая ей письмо. – И не говори со мной о коктейлях. Читай.

– Что это значит?! – вскрикнула она. – Ты разорен!

– Я хотел удвоить капитал, – ответил он. – Думал, это было бы неплохо. А все потому, что я художник, мечтатель. Избавь меня от упреков.

– У нас есть мы, – ответила она, и по ее щеке скатилась большая слеза, как часто случается у женщин, когда они прибегают к этому доводу в качестве утешения.

– Да, – согласился он. – Можем снимать друг друга в очереди за благотворительным пайком и показывать пленки друзьям. Тебя я сниму, если хочешь. А у меня есть гордость.

– У меня есть драгоценности, – ответила она. – Мы сможем прожить на вырученные деньги, пока ты пишешь книгу, о которой всегда так много говоришь.

– Всегда говорю? – удивился он. – Я что-то тебя не понимаю. Однако сколько дураков пишут книги, продающиеся сотнями тысяч экземпляров. Каков будет гонорар с полумиллиона? Принеси мне в кабинет пачку самой лучшей бумаги. И скажи всем, чтобы меня не беспокоили. Будь у нас парочка детей-херувимов, ты могла бы велеть им играть потише, пока я работаю. Объяснила бы, чем занимается папа.

Вскоре он заперся в кабинете, от чего все гости приходили в благоговейный восторг. Иногда он показывался оттуда и бродил среди них с изящной рассеянной улыбкой. Незадача была в том, что он и за письменным столом оставался рассеянным, а на первом листе первоклассной бумаги не появилось ни строчки, только рисованные профили.

– Думаю, я слишком художественная натура, – говорил он сам себе. – У меня нет вкуса к жесткому и грубому материалу, из которого строятся сюжеты. Я – воплощенный стиль. Книги не будет, мы превратимся в нищих, и Дафна перестанет мною восхищаться. Нужно выйти наружу и увидеть жизнь. Возможно, ко мне придет сюжет.

Он стал выходить и торчать в богемных кабачках Гринич-Виллидж, где увидел множество писателей, но не особенно много жизни и уж точно ни одного хорошего сюжета.

Наконец его занесло в самое дешевое и обшарпанное из заведений, как раз подходящее для того, кто не может закончить книгу, у кого нет денег, чья жена перестала им восхищаться и чьи шансы обзавестись детьми-херувимами вследствие этого неумолимо стремятся к нулю.

В заведении яблоку было негде упасть. Видимо, в подобных плачевных обстоятельствах пребывает множество писателей. Амброузу пришлось подсесть за столик к молодому человеку, похожему на дворового кота, уши которого сплошь искусаны в сотнях поединков. У него была яйцевидная голова, приплюснутый нос, превосходные зубы и голодное лицо. Рубашка на нем зияла дырами, и из-под нее виднелась грудь, заросшая самыми что ни на есть натуральными волосами.

Руки у него тоже были несколько пообтрепаны.

– Этот большой палец отстрелила мне одна дамочка. Я играл номер со свечой. В грошовом цирке. Обычно она не промахивалась. Приревновала. Этот оттяпал крокодил. А этот распороли канатным шилом. Третий помощник. Команда взбунтовалась. А этот большой я отморозил. Ловил попутку на Лабрадоре в снежную бурю. Все эти шрамы – от укусов; одни от лошадей, другие от волков, а иные – от дамочек.

– Несомненно, – заметил Амброуз, – вы повидали жизнь.

– Жизнь, рождение, смерть и необузданные страсти, – ответил сосед. – А хотелось бы повидать котлету.

– Слушайте, вон одна как раз жарится там, на плите, – проговорил Амброуз. – Вы случайно не писатель?

– Второй Джек Лондон, – ответил сосед. – Но издатели на меня ополчились. Я преподношу им кровь, пот, похоть, убийство – все на свете. А им подавай стиль.

Последнее слово он произнес с ноткой отвращения.

– Стиль, – укоризненно проговорил Амброуз, – это девяносто девять процентов всего дела. Я сам стилист. Официант, вон ту котлету принесите. Вы ведь на нее хотели поглядеть?

– Спасибо, – ответил молодой человек.

– Да, – кивнул Амброуз. – Теперь можете рассмотреть ее поближе. Я обладаю способностью – талантом, если хотите, – радовать своих друзей, потому что я прекрасный стилист. Рассчитываю, что моя будущая книга разойдется тиражом в полмиллиона экземпляров. Ешьте котлету. Меня она не интересует.

– Ладно, – ответил молодой человек, набрасываясь на еду.

– Вы, похоже, любите котлеты, – заметил Амброуз. – Мне нужен некто вроде секретаря с хорошим знанием жизни. Короче сказать, подмастерье, как у художников в старину, который бы мог набрасывать мне сюжеты. У вас, кажется, их неограниченный запас. А у меня неограниченный запас котлет.

– Продаться? – ужаснулся молодой человек. – За котлету? Никогда!

– Я могу предложить вам огромные бифштексы…

– Но…

– …с грибным соусом, – продолжал Амброуз. – Жареных цыплят. Пироги. Новую одежду. Комфортное жилье. Возможно, доллар в неделю на карманные расходы.

– Два, – заявил молодой человек. – На доллар с дамочкой не разгуляешься.

– Вот уж нет, – сказал Амброуз. – Никаких дам. Все должно уходить в сюжеты.

– Жестковато.

– Решайте, да или нет, – подвел черту Амброуз.

После некоторых терзаний молодой человек сдался и вскоре оказался связан долгосрочным контрактом, а после – сопровожден в небольшой дом на Лонг-Айленде. Амброуз представил его как секретаря, чтобы скрыть от жены истинный характер договоренности, поскольку боялся, что это снизит степень ее восхищения.

Молодой человек, которому очень шла новая одежда, ел и пил с удовольствием, пользуясь всеми благами жизни, кроме шерри. От него он твердо отказался и потребовал коктейль.

– Сделай ему «олд-фэшнд», – сказал Амброуз жене, поскольку ему казалось, что коктейль поможет созреть сюжету из самой гущи жизни.

Его очаровательная жена широко раскрыла глаза и поглядела сначала на мужа, потом на секретаря и, наконец, на коктейль, который она, не устояв перед искушением, чуть пригубила тайком. «Как же вкусно! – подумала она. – Как все-таки прекрасна жизнь! Появился этот молодой человек, и я сразу получаю то, о чем я вздыхала. Интересно, а он о чем-нибудь вздыхает? Нет, в нем слишком много жизни. Он просто попросит. Или возьмет сам. О боже!»

С такими мыслями она протянула коктейль молодому человеку, который принял его застенчиво и с благодарностью, однако вместе с тем и как должное. Он выпил его залпом, по-мужски быстро, но в то же время с острым, ярким, первобытным наслаждением, держа стакан и запрокинув голову в восхитительно живописной манере. Словами не передать, как обаятельно молодой человек расправился с коктейлем.

В доме все пошло хорошо. Амброуз перестал волноваться. Его жена перестала вздыхать. Вскоре созрел сюжет – цельный и совершенный.

– Вы останетесь здесь, – сказал Амброуз секретарю, – а мы отправимся в наш домик в Провансе, где я превращу эту грубую глину в прекрасную древнегреческую вазу. Тем временем поразмыслите над новым сюжетом.

И они отправились в путь. Амброуз потирал руки. Когда они всходили по трапу на корабль, его жена снова проявила свою болезненную склонность к вздохам, но он этого не замечал. Однако у него самого вскоре появились причины вздыхать, поскольку, начав работать у себя в каюте, он обнаружил, что стиль его не столь изыскан, как он ожидал. В сущности, к концу плавания листы первоклассной бумаги оставались такими же чистыми, как и прежде.

Это снова повергло Амброуза в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он выскользнул из гостиницы и забрел в самое обшарпанное кафе, какое только смог найти. Там собирались наибеднейшие литераторы, лишенные сюжетов, денег, обожающих жен, детей-херувимов и всего остального.

Таких кафешек полно на задворках Парижа, и посетители там многочисленны и космополитичны. Амброуз оказался за одним столиком с молодым англичанином с лицом довольно нежным и почти прозрачным от крайнего истощения. Амброуз заметил, что в глазах молодого человека стоят слезы.

– Отчего, – спросил он, – у вас на глазах слезы?

– Я писатель, – ответил молодой человек, – а варвары-издатели плевать хотели на стиль, им подавай сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах. Так что можете понять, почему мне приходится жить очень экономно. Я составил свой скромный ужин из запаха дивных вареных рубцов, которые ест вон тот толстяк. Но тут вошел отвратительный газетчик, пристроился по соседству и принялся поливать все и вся вокруг таким журнализмом, что я был вынужден отсесть подальше. А есть так хочется!

– Какая незадача! – посочувствовал Амброуз. – Знаете что, я закажу себе порцию, а вы можете нюхать от души, сколько захотите.

– Безмерно вам благодарен! – воскликнул молодой человек. – Не знаю, с чего бы вам так облагодетельствовать совершенно незнакомого человека.

– Пустяки, – отмахнулся Амброуз. – А вы когда-нибудь жевали кусочек хлеба, обмакнутый в подливку?

– Да, конечно! – воодушевился сосед. – На прошлое Рождество. Это придало особую пышность моему стилю на целых полгода вперед.

– Как бы великолепно вы писали, – проговорил Амброуз, – если бы кто-то угостил вас тушеной говядиной!

– Я бы «Илиаду» сочинил! – вскричал молодой человек.

– А на ухе по-марсельски?

– «Одиссею».

– Мне нужен человек, – сказал Амброуз, – который мог бы наложить несколько завершающих штрихов на мою относительно современную, но все же великолепную задумку. У меня есть домик в Провансе с замечательной кухней…

Словом, вскоре этот несчастный целиком оказался у него в руках, словно белый раб в Буэнос-Айресе, накрепко опутанный обязательствами и займами.

Сначала молодой человек жил восторженным вкушением запахов, затем привык к кусочкам хлеба в подливке и наконец стал есть все, что давали, к вящему благу его тела и стиля. Однако он наотрез отказывался от шерри.

– Позвольте мне выпить коктейля, – просил он, – он придаст моей прозе современности и реализма, что особо желательно для сцен, происходящих в Америке.

«Более того, – подумал Амброуз, – это послужит связующим звеном, мостиком между ним и тем, другим». В согласии с этой мыслью он позвал жену, при появлении которой молодой человек сделал глубокий вдох.

– Смешай ему «олд-фэшнд», – попросил Амброуз.

Жена, как и прежде, широко раскрыла свои чарующие глаза и поглядела на мужа, на секретаря и на коктейль, от которого, как и прежде, тайком отхлебнула. «Возможно, я ошиблась, начав снова вздыхать, – подумала она. – Возможно, истинные причины для вздохов возникают у нас очень редко. У этого юноши такой вид, словно ему довелось много вздыхать, что печально для такой утонченной и нежной натуры. Интересно, знает ли он, где найти от этого лекарство?»

Жизнь, однако, состояла не из одних лишь развлечений. Книга быстро продвигалась и вскоре превратилась в бесспорно классическое произведение, достаточно захватывающее, чтобы увлечь самых закоренелых мещан, и написанное столь искусно, что поразило самых привередливых ценителей изящной словесности.

Продавалась книга, как горячие пирожки, и Амброуза восхваляли на каждом углу. В погребе собралась коллекция великолепнейших шерри. Жена его больше не вздыхала, даже когда они уезжали из Лонг-Айленда в Прованс или из Прованса на Лонг-Айленд.

– Приятно переменить обстановку, – говорила она журналистам.

Прошло совсем немного времени, и она добавила высшую радость ко всем удачам Амброуза, подарив ему крепыша-сына.

– Скоро, – говорил Амброуз, – он научится бегать мне навстречу, и ты снимешь нас на пленку. Он не настолько похож на меня, как надо бы – наверное, в нем проявляется твоя более грубая натура. Но, возможно, он исправится, или, может быть, в следующий раз у тебя получится лучше.

Конечно же, следующий раз случился, и Амброуз получил столь горячо ожидаемых двух детей-херувимов.

– Этот, – говорил он, – все-таки тоже далек от идеала. Он унаследовал твои женственные черты. Однако, взятые в среднем, они вполне напоминают отца, и это лучшее, на что мы могли надеяться.

Шло время, и не было на свете человека более довольного собою, чем Амброуз.

– Какой же я счастливый человек, – твердил он себе, – со всей этой славой, богатством, красавицей-женой, которая меня обожает, мощными сюжетами, изысканным стилем, домами, двумя секретарями и двумя детьми-херувимами!

Он только что велел принести камеру, чтобы заснять бегущих ему навстречу детей, когда доложили, что явился гость: литературный паломник, прибывший засвидетельствовать ему свое обожание.

Этот великий человек всегда встречал подобных визитеров очень радушно.

– Да, вот он я. Это мой кабинет. Это мои книги. Там, в гамаке, моя жена. А внизу, в саду, двое моих детей-херувимов. Я вас к ним проведу. Увидите, как они побегут навстречу папе.

– Скажите, – спросил паломник, – они унаследовали гениальность своего отца?

– Вероятно, – ответил Амброуз. – Но, разумеется, лишь ее частицу.

– Тогда, – предложил визитер, – давайте подойдем к ним незаметно. Подслушаем их лепет. А вдруг они рассказывают друг другу истории? Мне бы хотелось, сэр, объявить миру, что на них лежит печать гениальности отца.

Амброуз милостиво согласился, и они подкрались к уголку песочницы, где сидевшие на корточках в песке двое малышей, тараторили без умолку, и вправду рассказывая историю.

– И старый дракон, – говорил старший, – как чокнутый, кинулся на него, рыгая огнем…

– И чудище, – повторял младший, – ринулось к нему, зияя огнедышащей пастью…

– Он отпрыгнул в сторону и ткнул мечом ему в брюхо…

– Он совершил искусный маневр и погрузил сверкающее лезвие клинка в его черное сердце…

– И тот свалился…

– И тот рухнул…

– Дохлый…

– Сраженный насмерть…

Полночные наваждения[46]

Мистер Спирс вернулся домой очень поздно. Он тихо закрыл входную дверь, включил свет и долго стоял на коврике в прихожей.

У преуспевающего финансиста мистера Спирса было длинное, худое и от природы бледное лицо, холодный взгляд и сжатые губы. Прямо под челюстной костью что-то легонько подрагивало, как жабры у рыб.

Он снял котелок, осмотрел его снаружи и изнутри и повесил на отведенный ему крючок. Снял темный шарф в горошек надлежащего размера, внимательно изучил его и повесил на соседний крючок. За ними последовало пальто, осмотренное с еще большей тщательностью, после чего мистер Спирс быстро поднялся наверх.

В ванной он долго разглядывал себя в зеркало. Поворачивался и так, и эдак, вертел и крутил головой, изучая нижнюю челюсть и шею. Убедился, что воротничок на месте, булавка в галстуке заколота прямо, проинспектировал манжеты и пуговицы, после чего наконец принялся раздеваться. И снова он самым тщательным образом осмотрел каждый предмет туалета. Хорошо, что этого не видела миссис Спирс, которая могла бы решить, что он выискивает длинный волос или следы пудры. Однако миссис Спирс уже пару часов как спала. После тщательного осмотра всех вещей, вплоть до швов, ее муж прокрался в гардеробную за платяной щеткой, которой он почистил и ботинки. Наконец он оглядел руки и ногти, после чего аккуратно их вымыл.

Потом он присел на краешек ванны, уперся локтями в колени, подпер подбородок руками и погрузился в глубочайшие раздумья. Время от времени он отмечал очередной тезис, поднимая палец и хлопая им по щеке или даже по тому месту под нижней челюстью, где что-то постоянно подрагивало, будто рыбьи жабры.

В конце концов мистер Спирс, видимо, удовлетворившись результатами размышлений, выключил свет и удалился в супружескую спальню, отделанную в кремовых и розовых тонах с имитацией старинной позолоты.

Утром мистер Спирс встал в обычный свой час и с обычным для себя выражением лица спустился к завтраку.

Его жена, являвшаяся во всех смыслах полной его противоположностью, какой, по мнению некоторых, и должно быть жене, уже суетилась, подавая кофе. Она была пухленькой, белокурой, добродушной и безалаберной, как и подобает женщине за завтраком, или, быть может, даже более того. Двое младших детей сидели за столом, двое старших запаздывали.

– А, вот и ты! – жизнерадостно воскликнула миссис Спирс. – Ты вчера поздно вернулся.

– Около часа, – ответил он, беря в руки газету.

– По-моему, позже, – сказала жена. – Я слышала, как пробило час.

– Может быть, в половине второго, – проговорил муж.

– Тебя подвез мистер Бенскин?

– Нет.

– Ладно, дорогой. Я просто так спросила.

– Давай кофе, – велел он.

– Поужинать с друзьями – это ничего, – проговорила она. – Мужчине дозволительно провести вечерок в своем кругу. Но нужно отдыхать, Гарри. Я вот нынче ночью очень плохо спала. Господи, какой мне приснился страшный сон! Снилось, что…

– Если и есть что-то, – оборвал ее муж, – что я ненавижу больше, чем помои в блюдце… Видишь эту гадость?

– Право же, дорогой, – ответила она, – ты так торопливо попросил кофе…

– Это папа пролил кофе, – пропищал малыш Патрик. – У него рука дернулась… вот так.

Мистер Спирс перевел взгляд на младшего сына, и его младший сын тут же замолчал.

– Я говорил, – продолжил мистер Спирс, – что если мне что-то отвратительно более, чем грязь в блюдце, так это дурочки, что за завтраком болтают о своих снах.

– Ах, мой сон! – сказала миссис Спирс как можно дружелюбнее. – Хорошо, дорогой, не хочешь, не слушай. Мне снился ты, вот и все.

С этими словами она продолжила завтрак.

– Или рассказывай сон, или нет, – заявил мистер Спирс.

– Ты же сказал, что не хочешь его слушать, – вполне логично отреагировала миссис Спирс.

– Нет более отвратительной и противной породы дур, – заявил мистер Спирс, – чем женщины, которые напустят туману, а потом…

– Никакого тут нет тумана, – возразила миссис Спирс. – Ты же сказал, что не хочешь…

– Прошу тебя, прекрати свои штучки и вкратце расскажи, что за чепуха тебе приснилась, и на этом закончим, хорошо? Представь, что диктуешь телеграмму.

– «Мистеру Т. Спирсу, Норманден, Рэдклифф-авеню, пригород Рекстон Гарден», – протараторила жена. – Мне приснилось, что тебя подвесили.

– Повесили, мама, – поправила ее малышка Дафна.

– Привет, маман, – поздоровалась вошедшая в столовую старшая дочь. – Привет, папа. Извините, что опоздала. Доброе утро, детки. Папа, что случилось? У тебя такой вид, словно к тебе налоговая нагрянула.

– За убийство, – продолжала миссис Спирс, – совершенное под покровом ночи. Я так ясно все видела, дорогой! И очень обрадовалась, когда ты сказал, что вернулся к половине второго.

– Да прямо – в половине второго, – вставила старшая дочь.

– Милдред, – осадила ее мать, – ты как в кино выражаешься.

– Папа у нас старый греховодник, – продолжала Милдред, чистя яйцо. – Мы с Фредди вернулись с танцев в половине третьего, а его шляпы и пальта на вешалке не было.

– Пальто, – проговорила малышка Дафна.

– Если ребенок еще раз в моем присутствии поправит старшую сестру или тебя… – начал мистер Спирс.

– Помолчи, Дафна, – ответила мама. – Ну, вот так оно и было, дорогой. Мне приснилось, что ты совершил убийство, и тебя повесили.

– Папу повесили? – возбужденно вскричала Милдред. – Ой, маман, а кого он убил? Давай во всех жутких подробностях!

– Это был просто ужас, – ответила мать. – Я проснулась сама не своя. Бедного мистера Бенскина.

– Что? – переспросил муж.

– Да, ты убил бедного мистера Бенскина, – ответила миссис Спирс. – Хотя не знаю, зачем тебе было убивать своего компаньона.

– Потому что тот настаивал на ревизии, – вставила Милдред. – Они всегда упираются, а потом их убивают. Я так и знала, что кончится тем и другим – либо папу убьют, либо подвесят.

– Повесят,– поправила малышка Дафна.– И тем или другим.

– Тихо! – взорвался отец. – Эта малышня меня с ума сведет.

– Так вот, дорогой, – начала жена, – поздно ночью ты был с мистером Бенскином, он подвозил тебя домой на своей машине, вы говорили о делах. Знаешь, как может присниться самый затейливый разговор о том, чего не знаешь, и он звучит как надо, хотя на самом деле там все полная чушь. То же самое и с шутками бывает. Снится, что пошутил, так пошутил, а когда просыпаешься…

– Дальше, – бросил мистер Спирс.

– Так вот, дорогой, вы болтали, а потом заехали к нему в гараж, а он такой узкий, что дверцы машины открывались лишь с одной стороны, так что первым вышел ты и сказал ему: «Одну минутку», потом наклонил спинку переднего сиденья его «шевроле» и залез назад, где лежали ваши пальто и шляпы. Я сказала, что вы ехали в одних костюмах, потому что ночи нынче стоят теплые?

– Дальше, дальше, – сказал мистер Спирс.

– Так вот, сзади лежали ваши пальто и шляпы, а мистер Бенскин оставался сидеть за рулем. На заднем сиденье лежало его черное пальто, которое он всегда носит, и твое легкое шевиотовое, что ты надел вчера, ваши шелковые шарфы и шляпы. В общем, все такое. Ты взял шарф – они оба были в горошек – по-моему, он надевал похожий на твой шарф, когда в воскресенье у нас обедал. Вот только у него шарф был темно-синий. Ну, ты взял шарфы, ты с ним говорил, завязал на шарфе узел, набросил ему на шею и задушил.

– Потому что он настаивал на ревизии, – вставила Милдред.

– Право же… это чересчур, – проговорил мистер Спирс.

– А уж мне как было чересчур, – ответила жена. – Я так расстроилась во сне. Ты достал веревку и привязал ее к кончику шарфа, а потом к балке под потолком гаража, чтобы все выглядело так, будто он сам повесился.

– Боже правый! – ахнул мистер Спирс.

– Это было так ярко, что словами не передать, – продолжала жена. – А потом все смешалось, как случается во сне, и я то и дело видела тебя в шарфе, и он все скручивался у тебя на шее. Потом тебя повели в суд и вынесли его… шарф. Вот только при дневном свете это оказался шарф мистера Бенскина, потому что был темно-синий. А под электрической лампочкой выглядел черным.

Мистер Спирс раскрошил кусок хлеба в ладони.

– Вот ведь удивительно, – произнес он.

– Конечно, это все глупости, – закончила жена. – Но ты ведь заставил меня рассказать.

– Интересно, такие ли уж глупости, – задумался муж. – Вообще-то мистер Бенскин и вправду подвез меня вчера домой. У нас состоялся очень серьезный разговор. Не стану вдаваться в подробности, но я обнаружил в конторе очень странные дела. И все ему выложил. Говорили мы долго. Возможно, я попал домой позже, чем сказал. Знаешь, когда мы расстались, меня охватило ужаснейшее предчувствие. Я подумал: «Он сведет счеты с жизнью». Да, так и подумал. Едва не вернулся обратно. Мне казалось… казалось, что я окажусь виноват. Дело было серьезное. Я говорил с ним очень жестко.

– Неужели ты хочешь сказать, что мистер Бенскин – мошенник?! – вскричала миссис Спирс. – Гарри, мы не разорены?

– Нет, – ответил мистер Спирс. – Но положение очень серьезное.

– Ты уверен, что это он? – спросила миссис Спирс. – С виду он… такой честный.

– Либо он, либо я, – ответил муж. – Но это был не я.

– Но ты же не думаешь, что он… повесился?

– Боже упаси! – воскликнул мистер Спирс. – Но все же мое предчувствие… Возможно, это оно внушило тебе твой сон.

– Верно, Розе Уотерхаус приснилась вода, когда ее брат ушел в плавание, – согласилась миссис Спирс. – Но он не утонул.

– Да таких случаев тысячи, – заметил ее муж. – Но подробности обычно расходятся.

– Надеюсь, что это и вправду так! – воскликнула миссис Спирс.

– Вот, например, – сказал мистер Спирс. – Мы той ночью оба все время оставались в пальто и шарфах. Атмосфера была далеко не доверительной.

– Ничего удивительного! Кто бы мог такое подумать о мистере Бенскине?

– Да только не его бедняжка-жена, – мрачно проговорил мистер Спирс. – Я решил пощадить ее чувства. Так вот, Милдред, дети, неважно, что случилось или не случилось – никому об этом ни единого слова. Слышали? Никому! Вы ничего не знаете. Одно лишь слово может опозорить несчастную семью.

– Ты совершенно прав, дорогой, – согласилась миссис Спирс. – Я поговорю с детьми, чтобы они не болтали.

– Привет, мам! – воскликнул Фред, влетая в столовую. – Привет, шеф! На завтрак нет времени. Если очень повезет, кое-как успею на утренний поезд. Кстати, а чей это шарф? Не твой ведь, да, пап? Он же темно-синий. Можно я его прикарманю? Ой… что такое? Да в чем дело-то?

– Подойди, Фред, – сказала миссис Спирс. – Иди сюда и закрой дверь. О поезде пока забудь.

Гей О’Лири[47]

Юному, отважному, энергичному и на редкость миловидному клопу на белоснежной груди Рози О’Лири жилось как в раю. Восемнадцатилетняя Рози была служанкой в уютном особняке доктора из Вермонта, и ни одному клопу с сотворения мира никогда не было так привольно, как нашему герою. Себя он ощущал богатым землевладельцем, а пышную грудь Рози – сочным холмистым лугом, по которому текли молочные и медовые реки.

Рози слыла самым веселым, пылким, живым, подвижным, невинным и резвым существом на свете, из чего следует, что и у нашего клопа характер и здоровье были отменными. Ведь всем известно, что клопы за одну трапезу поглощают почти столько же, сколько весят сами, и, следовательно, заимствуют у того, кем питаются, не только физические кондиции, но и темперамент, эмоции, привычки и даже нравственные устои.

Поэтому нет ровным счетом ничего удивительного, что вышеозначенный клоп передвигался гораздо быстрей остальных и беспрестанно превозносил свою счастливую судьбу. Питался он молодой, горячей, высококачественной кровью служанки, а потому не было в мире более веселого, глупого, упитанного, быстрого и хорошо сложенного клопа, чем Гей О’Лири. «Геем» его прозвали за жизнерадостность, а фамилию – словно аристократ свой титул – он позаимствовал у Рози, своей «недвижимости».

Однажды Гей, присосавшись к груди служанки, почему-то вдруг опьянел и впал в глубокую задумчивость. В четверг вечером, однако, задумчивость сменилась крайним возбуждением – еще бы, Рози пригласили в кино!

В то время наш клоп относился к киноискусству без особого интереса и первую половину сеанса просидел за вырезом платья служанки, не глядя на экран. В десять часов вечера, однако, Гей проголодался, а поскольку Рози, судя по всему, домой не собиралась, он решил перекусить, что называется, в походных условиях и, как обычно, вонзил свой хоботок в грудь служанки, поближе к сердцу. Возбуждение, в которое он по какой-то неизвестной причине впал к вечеру, должно было бы предупредить его о значительных изменениях, происшедших в природе и качестве того нектара, каким он питался, – но Гей О’Лири, увы, был столь же простодушен и беззаботен, как и Рози, а потому лишь несказанно удивился, обнаружив, что некогда легкий, искрящийся напиток превратился теперь в теплый, нагоняющий дремоту сироп, приторность и жгучесть которого начисто лишили его подвижности. По его телу пробежала дрожь, глаза стали слипаться, и когда, насытившись и потихоньку пустившись в обратный путь, он наткнулся вдруг на чью-то незнакомую руку, то нисколько не опешил, не заметался, а неохотно уполз восвояси, глядя с вялой улыбкой через плечо, как это делают самые заурядные тараканы.

Забившись в щель плюшевого сиденья, Гей погрузился в хмельной сон, а проснувшись несколько часов спустя, испытал привычное всякому пьянице легкое чувство стыда. Было раннее утро, Рози и ее спутник исчезли, зал опустел, и поживиться, судя по всему, было нечем. Гей стал с нетерпением ждать открытия кинотеатра, ибо аппетит у него был превосходный. Наконец двери открылись, в зал потянулись зрители, и на сиденье, где скрывался Гей, плюхнулся какой-то бледный юнец, который сначала нетерпеливо ерзал, а потом, когда фильм начался, тяжело вздохнул. Почесав передней ножкой хоботок подобно тому, как пьяница облизывает губы, прежде чем пропустить стаканчик вина, Гей забрался юнцу под жилет и, не потрудившись даже прочесть перед едой молитву, приник к коже своего нового кормильца между четвертым и пятым ребром, в том месте, где напиток чист и свеж, как нигде.

Если воспользоваться метафорой Данте, сравнившего горячую кровь возлюбленного со старым выдержанным вином, то тогда напиток, который сосал сейчас Гей, был по меньшей мере водкой или абсентом. Наглотавшись досыта этой жгучей влаги, Гей тут же начал задыхаться, мычать и закатывать как сумасшедший глаза; он так отяжелел, что запутался в рубашке молодого человека и не смог вовремя выбраться наружу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на экран, где в это время крупным планом показывали кинозвезду Блинду Блайт – самую знаменитую и самую прекрасную женщину на свете, предмет всеобщего обожания и преклонения.

Посмотрев на экран, Гей уподобился тому сказочному герою, что залпом осушил чашу с любовным напитком. Кровь бледного юнца, которую он только что отведал, закипела в его жилах; он почувствовал, что сходит с ума от любви; при виде этой нежной, шелковой кожи его разгоряченный хоботок стал мучительно чесаться и зудеть; Гей рыдал, смеялся и снова рыдал, а затем начал вдруг как безумный сочинять стихи, ибо бледный юнец был поэтом – в противном случае разве мог бы он стать столь пылким возлюбленным?! Иными словами, у нашего героя это была любовь с первого взгляда; еще ни один клоп никогда никого так не любил, ни перед кем так не преклонялся, ни к кому не питал такой страсти, как Гей О’Лири к мисс Блинде Блайт. (За исключением, пожалуй, лишь того насекомого, мадам, которое воспользовалось моим гостеприимством в прошлый четверг, когда вы проезжали мимо на своем лимузине.)

Скоро – увы, слишком скоро – фильм кончился, и бледный юнец доставил Гея к себе домой. Ночь наш герой провел в меблированной комнате юного поэта, сидя на его пиджаке и заглядывая ему через плечо в иллюстрированный журнал, который тот с жадностью изучал. Время от времени Гей утолял аппетит тем самым жгучим напитком, который и возбудил в нем испепеляющую страсть к кинозвезде. Другие клопы, а также прочие насекомые питались из того же источника, что и наш герой. Пиршество продолжалось всю ночь, однако хозяин был так увлечен фотографиями в журналах, что на укусы не реагировал и даже забывал чесаться, чем и воспользовались насекомые, которые, пренебрегая опасностью, устроили форменную вакханалию. К утру комната бедного поэта являла собой форменный притон курильщиков опиума: одни клопы валялись по углам, обливаясь пьяными слезами и проклиная судьбу; другие, грязные, неопрятные, лежали, предаваясь самым безудержным грезам; третьи попадали с окон или утонули в чашке с водой. А многие, обезумев от страсти, упрямо тыкались своими хоботками в глянцевые фотографии Блинды Блайт, висевшие над камином и на перегородке.

Гей, как и его товарищи, всю ночь пил без просыпу и насосался пьянящей влаги сверх всякой меры; однако его, в отличие от остальных насекомых, не развезло: не зря же он провел всю свою юность на пышной, девственной груди прелестного отпрыска древнего и непокорного ирландского рода! Когда забрезжил рассвет, дерзкий план Гея О’Лири созрел окончательно. Пробудившись от тяжелого сна, поэт поднялся, сочинил, присев к столу, несколько строк и отправился в закусочную завтракать, а Гей пристроился на тулье его шляпы и стал ориентироваться по солнцу.

Сначала поэт передвигался по городу в западном направлении, и Гею было с ним по пути, но как только молодой человек в поисках чашки кофе и булочки свернул, миновав несколько кварталов, на север, наш герой скатился с его шляпы на тротуар и пустился, с бешеной прытью перебирая ножками, в далекое путешествие. Чтобы добраться до Западного побережья, ему предстояло преодолеть три тысячи миль, однако Гей не отчаивался: когда мог, пользовался попутным транспортом, хотя за городом эта возможность представлялась ему все реже и реже. Пыль забивалась Гею в глаза, слабые ножки, привыкшие ступать по нежной коже Рози О’Лири, были сбиты грубым асфальтом в кровь – и тем не менее в лучах огненно-красного солнца, опускавшегося за далекими горами, видно было, если, конечно, хорошенько присмотреться, как по шоссе, хромая, семенит крошечная фигурка нашего смельчака.

На долю Гея О’Лири, шедшего через прерии, пустыни и горы, выпало немало тяжких испытаний и самых невероятных приключений, прежде чем он, возмужавший, несколько постаревший и порядком исхудавший, вступил наконец в Голливуд. К чести нашего героя следует сказать, что исхудал он не столько из-за чудовищных лишений, сколько по причине поистине рыцарского аскетизма, которому он сам себя подверг. Боясь, как бы не в меру затянувшаяся трапеза пагубно не сказалась на его настроении и далеко идущих планах, Гей приучил себя по дороге довольствоваться всего одним-двумя глотками за исключением тех случаев, когда он был на сто процентов уверен, что его «кормилец» является столь же ревностным поклонником Блинды Блайт, как и он сам.

Добравшись до Лос-Анджелеса, Гей первым делом отправился на Голливуд-бульвар в поисках всемирно знаменитого Китайского театра. У входа он опустился на одно колено и благоговейно ткнулся хоботком в исторический асфальт, на котором запечатлелся крошечный след самой прелестной на свете ножки. Проезжавший мимо продюсер своим наметанным взглядом подметил этот рыцарский жест, и ему в голову тут же пришла идея сделать совершенно новую инсценировку «Сирано де Бержерака». Что же касается Гея, то он, засвидетельствовав таким образом почтение своей возлюбленной, взобрался на пухлое плечико какой-то совсем еще юной, начинающей голливудской звезды, подкрепился и стал думать, как бы ему увидеться с обожаемой Блиндой.

Сначала ему пришла в голову мысль свести знакомство с несколькими праздношатающимися, ленивыми и несостоявшимися голливудскими клопами и выведать у них, какой прачечной оказывает честь своим тончайшим бельем кинозвезда, дабы затем, на манер Клеопатры, явиться ей, завернувшись в какой-нибудь интимнейший предмет ее туалета. Однако, пораскинув мозгами, О’Лири счел этот план несостоятельным: входить к любимой женщине с черного хода было не в его правилах. В следующую минуту он чуть не поддался сильнейшему искушению спрятаться за обшлаг какому-нибудь безумному любителю автографов и, как Фэрбенкс, прыгнуть на Блинду, когда та будет ставить свою подпись в блокноте. «Броситься на нее! – распалившись, бормотал клоп себе под нос. – Настоять на своем, невзирая на ее истошные крики и сопротивление! Впиться своим алчущим хоботком в ее нежную эпидерму!» Однако по природе своей Гей О’Лири вовсе не был жестоким и вероломным насильником; существо мужественное и честное, он хотел, чтобы Блинда относилась к нему как к равному. Вместе с тем наш герой не мог, естественно, не сознавать, какая огромная пропасть простирается между бедным, никому не известным клопом и богатой и знаменитой кинозвездой. Как это ни было для него мучительно, Гей полностью отдавал себе отчет и в том, что их разделяет к тому же расовый барьер. Но Гей О’Лири был не из тех, кто пасует перед препятствиями. «Барьеры для того и созданы, чтобы их преодолевать! – воскликнул он. – Я должен заставить Блинду относиться ко мне с уважением. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы меня уважали?!» И тут внезапно его осенило: «Кто я такой? Такой же артист, как и она, черт возьми! Выступают же блохи в цирке, бывают тараканьи бега, а чем клопы хуже?! Между прочим, нет ни одной труппы бродячих актеров, которую бы не сопровождали целые толпы моих крохотных живучих соплеменников!»

Итак, решение было принято, и теперь следовало лишь, как говорится, «заявить о себе». Действовать через доверенное лицо Гей не хотел, рекламные агенты внушали ему подозрение, а потому оставался единственный путь: присоединиться к многочисленным статистам, которые обивали пороги киностудии Блинды Блайт в надежде получить какую-нибудь бросовую роль. Что ж, фортуна, как известно, улыбается смелым, и не прошло и месяца, как из студии вдруг выскочил помощник режиссера и взволнованным голосом прокричал статистам:

– Эй вы, у кого-нибудь из вас есть клопы, признавайтесь! Клоп нужен до зарезу!

По толпе статистов пробежал шепоток, и они стали торопливо себя ощупывать. Вскоре профессиональные клопоморы, со свойственной им безжалостностью, погнали по бульвару к киностудии целую армию упитанных клопов, которых они приберегли, что называется, на черный день. Пока продолжалась вся эта brouhaha[48], пока по всему городу, от Тоуэр-стрит до Калвер-сити, только и слышалось: «Давай! Пошевеливайся!», Гей решительным шагом вошел на киностудию и занял плацдарм на письменном столе продюсера. «Во всяком случае, – подумал наш герой, – буду первым в очереди».

Вскоре появились клопоморы, неся в склянках из-под лекарств и во флаконах многочисленных компатриотов Гея. Окинув своих соперников быстрым взглядом и убедившись, что все они в подметки ему не годятся, Гей с трудом сдержал презрительную усмешку.

– Нам нужен большой, откормленный клоп, – объявил продюсер, когда все собрались. – Роль небольшая, но выигрышная – ведь, согласитесь, не каждому клопу выпадает возможность сняться с самой Блиндой Блайт. Сцена в постели, крупный план. В сцене в гостинице он должен укусить ее в плечо. Эй, друг, твои клопики откуда?

– Из Мексики, шеф, – ответил импресарио, к которому обратился продюсер. – Лучше не найдете: бегают как зайцы – не поймаешь!

– Не годится, – холодно ответил продюсер. – Эта сцена играется на востоке страны, а я люблю натуральные съемки, в наше время ведь зрителя не проведешь. Поэтому, ребята, мне нужен клоп из Новой Англии, ясно?

И продюсер раскрыл лежавший на столе контракт. Клопоморы стали наперебой уверять его, что их клопы родом из Плимут-Рока и что в них течет кровь Лоуэллов, Кэботов и Лоджей. Пока продолжался спор, Гей окунул свой хоботок в чернила и бисерным почерком подписал контракт.

Все были потрясены.

– А ты, я смотрю, малый не промах! – воскликнул продюсер. – Такой нам и нужен. Пока вы тут глотки драли, – пристыдил он клопоморов, – этот чертенок быстренько разобрался что к чему и подмахнул контракт. Молодец! В кино иначе нельзя. Я сам так начинал, – добавил он, обернувшись к своему ассистенту, который расплылся в улыбке и подобострастно закивал головой.

Гея незамедлительно перенесли на съемочную площадку, где его появление было встречено громом аплодисментов.

– Мисс Блайт, может, вы хотите, чтобы в этой сцене вместо вас снимался дублер? – елейным голоском осведомился предупредительный ассистент. Гей похолодел.

– Нет, – отрезала мисс Блайт. – Вы же знаете, если снимается сцена с шампанским, я привыкла пить настоящее шампанское. Если же по сценарию меня должен укусить клоп, пусть кусает – я не боюсь.

– Запиши эти слова и передай их в отдел рекламы, – приказал продюсер другому ассистенту. – Давай, Джек! – крикнул он режиссеру. – Снимай, а я посмотрю, как получится.

– Надо бы сначала малость порепетировать перед съемкой, – возразил режиссер. – Принесите мисс Блайт рюмку коньяку.

– Не беспокойся, Бенни, – сказала Блинда. – Ради искусства я готова терпеть.

– Итак, Блинда, слушай меня внимательно, – сказал режиссер, раскрывая сценарий. – Ты только что рассталась с любимым человеком. Ты ушла от него, потому что слишком сильно его любишь. Будет ли Кэрью искать тебя – вот в чем вопрос. Тебя гложет тоска. Ты лежишь на кровати в захудалой гостинице и горько плачешь. И вдруг ты чувствуешь укус. Укус в то самое место, куда тебя целовал Кэрью. Над этой сценой мы будем работать, когда отдел реквизита, будь он трижды проклят, обеспечит нас наконец всем необходимым для съемки вечеринки в сельском клубе. Ты меня поняла, Блинда? Ты чувствуешь укус, и в первый момент тебе кажется, что это Кэрью.

– Да, Джек, по-моему, я тебя поняла.

– Ты поворачиваешь голову – а вдруг, чем черт не шутит, это все-таки он?..

– …а это всего-навсего клоп, – закончила за него кинозвезда, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Все ясно. Думаю, у меня получится.

– Ну конечно получится! Какие могут быть сомнения! Ложись на кровать. Грим! Где грим для мисс Блайт?! Слезы мисс Блайт готовы?

Но от хрустального флакона с искусственными слезами Блинда наотрез отказалась.

– Когда я думаю о Кэрью, Джек, – сказала она режиссеру с горькой усмешкой, – фальшивые слезы мне ни к чему.

Члены съемочной группы понимающе переглянулись и зашушукались. Безответная любовь решительной девушки к герою-любовнику, наглому, самоуверенному красавцу, ни для кого не была секретом, о чем позаботился отдел информации, ежечасно выпускавший срочные бюллетени о событиях, развивающихся на любовном фронте. Вся без исключения съемочная группа, будь то актер или осветитель, искренне сочувствовала кинозвезде, вызывавшей чувство глубокого уважения и неизъяснимого восхищения.

Ходили разговоры, что «сухарь Кэрью», как его прозвали молодые голливудские остряки, отлично разбиравшиеся в тонкостях мужской психологии, был человеком, который к любой форме любви относился с величайшим презрением, делая исключение лишь для своего горделивого профиля, – на него актер мог смотреть в зеркало часами. И этого человека – подумать только! – безнадежно и страстно любила Блинда, та самая Блинда, которую предстояло укусить нашему герою.

Но вот режиссер что-то шепнул ассистенту, а ассистент, приложив к губам мегафон, громогласно объявил:

– Тишина на площадке! Мисс Блайт и мистер О’Лири репетируют!

Гей затрепетал. Еще бы: не каждому клопу удается в один присест стать знаменитым киноактером и счастливым обладателем обворожительной женщины. Блинда ткнулась головой в подушку и горько заплакала. Ее мраморные плечи судорожно вздрагивали от рыданий, и Гей приготовился к прыжку. «Сейчас мне бы очень не помешал батистовый платочек, – подумал он. – Я бы вытер им свой хоботок и сорвал аплодисмент. Зритель был бы необычайно тронут».

Но тут прозвучала команда: «Мистер О’Лири!» – и наш клоп, взвившись в воздух, опустился на кинозвезду и с остервенением впился ей в плечо.

– Вот это да! – ахнул режиссер. – Ты видел, как он прыгнул?! – спросил он у продюсера. – Смотри, как кусает. Себя не щадит.

– Надо будет заключить с ним долгосрочный контракт, – сказал продюсер своему секретарю. – Запиши, чтоб я не забыл.

«Какого черта я сижу на плече у этой шлюхи? – недовольным голосом пробурчал себе под нос Гей. – Когда же наконец явится этот Кэрью? Сколько можно ждать?»

Читатель, надеюсь, простит моего героя. Он просто в очередной раз выпил лишнего.

В этот момент по съемочной площадке разнесся низкий, хорошо поставленный голос:

– Что здесь происходит? Юное дарование? Тянет на себя одеяло?!

Все с нескрываемым уважением – а Блинда и Гей с трепетом – повернулись к герою-любовнику, после чего мисс Блайт кокетливо нырнула под подушку, а Гей, совершив прыжок, побивший, вероятно, все мировые рекорды, приник к груди своего нового кумира, рыдая от стыда и восторга.

– Похоже, я пришелся ему по душе, – снисходительно хмыкнул великий актер. – Ну что, будем дружить, сынок? Неплохой материал для отдела рекламы, верно, Джек? – С этих слов и началась несколько необычная, однако весьма трогательная дружба двух киноактеров. Вскоре Кэрью и Гей стали неразлучны.

О следующем этапе в голливудской карьере Гея О’Лири, с разрешения читателя, мы, пожалуй, умолчим. Говорят, правда, что все знать – значит все простить, но ведь, с другой стороны, чем меньше знаешь, тем меньше потом придется прощать. Скажем лишь, что Блинда по-прежнему беззаветно любила Кэрью, а Кэрью столь же беззаветно, со страстью и постоянством, редкими для Голливуда, боготворил свой горделивый профиль. Что же касается нашего героя, то его любовь к Кэрью поистине не знала границ.

Но довольно скоро про новоявленную кинозвезду поползли какие-то темные слухи. Чего о нашем герое только не говорили: носит-де сногсшибательные туалеты, заказывает костюмы фиолетового (!) цвета, щеголяет в женском (!) белье, нежится в ванне, наполненной французскими духами, устраивает безумные оргии в своем крошечном особняке в Бель-Эр. Одна голливудская газетенка намекнула на то, что неблагонадежные граждане, проникнув в кинематограф – самую процветающую отрасль американской промышленности, – становятся чрезвычайно опасными. Еще немного – и вокруг имени Гея О’Лири должен был разразиться шумный скандал, хранители нашей морали уже запаслись его фотографиями для демонстраций и пикетов.

Но время делает свое дело, и лицо Кэрью, по счастью, поблекло еще раньше, чем репутация Гея. Вскоре бывшего кумира Голливуда перестали приглашать на роль героя-любовника, и он вынужден был либо довольствоваться характерными ролями, либо стать продюсером, а поскольку характерные роли никогда не были его сильной стороной, наш герой счел за лучшее пойти в продюсеры, не подозревая, что продюсер сродни самому Господу Богу в том смысле, что он должен создавать новые звезды, если не хочет остаться без работы.

Впрочем, Кэрью от услуг своего друга-клопа отказываться не собирался. Специально для Гея писались великолепные роли, полные тонкого юмора и язвительной сатиры, но найти актрису, достойную играть с ним в паре, никак не удавалось. Наконец, после долгих поисков и многочисленных неудач, был составлен небольшой список претенденток. Кэрью пробежал этот список глазами, покачал головой и в сердцах швырнул его на свой туалетный стол.

– Все они никуда не годятся, – пробормотал он, – а это значит, что гениального продюсера из меня не получится.

В тот день Кэрью впервые за много лет отправился спать крайне собой недовольный. Поэтому, наверно, его кровь и показалась Гею в тот вечер какой-то бодряще горьковатой, в результате чего нервы у клопа успокоились, мозг прочистился, и по трезвому размышлению он понял, какое его друг Кэрью ничтожество. В такие моменты в памяти поневоле всплывает прошлое, давно забытые дни, юность, невинные забавы, живые лица родных и друзей.

Гей О’Лири с отвращением отпрянул от груди своего бывшего друга и сорвал с себя по-декадентски изящные вечерние одежды, которые совсем еще недавно он так любил. В два прыжка, не столь манерных и неестественных, как в недалеком прошлом, клоп опустился на туалетный столик, рядом со списком претенденток. Чернильница была открыта, и он решил, что, только окунувшись в этом чернильном Иордане семь раз, ему удастся окончательно избавиться от социальной проказы. Выкупавшись в чернилах, Гей выбрался наружу и застыл на краю письменного прибора, дрожа и задыхаясь. Переведя дух, он с минуту постоял на месте, а затем, собравшись с силами, прыгнул на лежавший рядом с чернильницей список претенденток, после чего с изяществом фигуриста и медлительностью побывавшей в патоке мухи наш клоп изобразил на листе бумаги имя «Рози», причем таким же размашистым почерком, каким были написаны остальные имена претенденток.

Еще один прыжок, и он вновь, рыдая и задыхаясь, погрузился в горькие, клейкие, сгустившиеся от жары чернила. На этот раз наш герой к имени «Рози» присовокупил фамилию «О’Лири». Еще пять прыжков – и он целиком вывел ее адрес, после чего, полуживой, выбившийся из сил, черный, как вакса, но с сознанием выполненного долга, рухнул на промокательную бумагу.

Затея клопа удалась. Рози вызвали в Голливуд на пробные съемки, и, как вы догадываетесь, со всеми испытаниями девушка справилась превосходно. Гей, облегченно вздохнув, вновь нашел приют на ее пышной груди и, как встарь, стал питаться ее живительной влагой, в результате чего окончательно избавился от наваждения; рассеялось оно так же незаметно, как утренний туман. Прошлое ушло безвозвратно. Гей стал теперь совсем другим клопом, он завоевал право любить и быть любимым; избранница его была не только самая обворожительная ирландская девушка, не только величайшая из киноактрис, но и самая незаурядная личность на свете. А поскольку сама мисс О’Лири была теперь о себе такого же высокого мнения, как и ее возлюбленный, прожили они в мире и согласии долгую и счастливую жизнь.

Если б молодость знала, если б старость могла[49]

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на лицо Анри Морраса – это, конечно же, длинный и тонкий испанский нос в окружении двух огромных глаз, чрезвычайно темных и меланхоличных, но способных вспыхивать огнем. Романтическое впечатление от его наружности, к сожалению, разрушал по-детски капризный рот настоящего парижанина и нелепые маленькие усики.

Что касается остального облика, он был худ, словно жердь – не юноша, а обрезок ногтя, – и носил серый костюм, под бумажно-тонкой тканью которого его филейная часть была неотличима на вид от шпильки для волос. Он работал младшим бухгалтером в большом универсальном магазине в Марселе и горячо хотел жениться.

Частенько колонки цифр расплывались перед его темными глазами, когда он поднимал их к потолку и представлял невесту своих мечтаний – молодую, преданную, страстную, с приятными округлостями и в то же время с безупречной репутацией. Наш страстный маленький буржуа придавал безупречной репутации особое значение.

Его усики так и подергивались, когда он представлял себе, как они станут совершать прогулки по воскресеньям, вызывая зависть всех, кто их увидит. Она будет любовно опираться на его руку, приводя всех мужчин в отчаяние, а на нем будет модный костюм от Маркё плюс изящная трость в руках.

– Удовольствие – это очень хорошо, – говорил он сослуживцам, когда те предлагали немного повеселиться с получки. – Но какое удовольствие может сравниться с женитьбой? На красивой, веселой, добродушной, понимающей и… – Его руки чертили в воздухе известные формы. – Для этого, – добавлял он, – надо экономить. Надо ждать.

– Чепуха, – отвечали ему. – Пойдем с нами к мадам Гарсье. Может, это и ударит по экономии, но ожидание сделается явно более терпимым. В конце концов, молодому человеку допустимо получить немного счастья за наличные.

– Нет-нет, – отказывался он. – У меня есть идеалы. Вы их едва ли поймете.

Идеалы Анри, возвышенные, как его вздернутая переносица, охраняли его от порочных привычек, столь популярных у марсельской молодежи. Однако фраза «немного счастья за наличные» глубоко укоренилась в его сознании. Под ее влиянием он поддался притягательному очарованию дивной трости из ротанга, красовавшейся в витрине самого дорогого магазина на улице Сент-Ферреоль. «В конце концов, – сказал он себе, – рано или поздно придется покупать новую. Почему бы это не сделать сейчас?»

Едва расплатившись за покупку, он был почти готов убить себя – настолько он устыдился своей расточительности. Однако радость, которую ему доставляло крутить свое новое сокровище, опираться на него или вешать себе на руку, наводила на него трепет. Выйдя из магазина, он вообразил, что несколько хорошо одетых мужчин с завистью поглядели на его трость. «Подождите, – подумал он, – вот увидите меня в костюме от Маркё и с красавицей-женой под руку».

Придя домой, он поместил свое новое приобретение в шкаф. Нельзя допустить, чтобы оно поцарапалось, или даже на нем чуть облупился лак до дня его свадьбы. В тот день все должно быть безупречно, все должно сверкать и переливаться.

Тем не менее, каждый вечер, прежде чем раздеться, он снова надевал шляпу и на несколько минут доставал из шкафа трость, вертел ее и так и сяк перед зеркалом. Он помахивал ею настолько грациозно, насколько это позволяла его крохотная спаленка, а потом, сев на край кровати, рисовал на ковре сердечко.

У трости была ручка высочайшего качества, такая круглая и гладкая, какую только можно представить. Она была украшена золотым ободком, по всем статьям напоминавшим обручальное кольцо.

Теперь, став владельцем такой трости, Анри больше не мог противиться желанию бросать взгляды на девушек, хотя его сбережения едва ли соответствовали подобному куражу. Его немного беспокоило определенное выражение на лицах наиболее симпатичных девушек. Это выражение можно описать лишь как намек на многоопытность. «Где мне найти невесту, – думал Анри, – такую же свежую, безупречную и сверкающую, как моя новая трость?» Он не задумывался над тем, что трость появилась у него не из леса, где выросла сама по себе, а досталась ему уже вырезанной и отполированной руками мастера.

Однако Анри по-прежнему не терял надежды и каждый вечер ездил на автобусе к себе домой в дальнем конце Прадо. В этот час, в начале мая, улицы Марселя полны золотистого света. Свежая листва бесчисленных платанов добавляет нежно-желтое сияние к лучам заходящего солнца.

Однажды вечером в автобус села девушка. Анри поднял глаза; его великолепный нос указал точно в цель, темные глаза вспыхнули, усики зашевелились, а детский рот надулся, словно укушенный пчелой. Она была из итальянок и прекрасна, как кисть черного винограда – ее кожа отливала темным румянцем. Этот румянец оттенял дивный, нежнейший пушок над верхней губой, которая была колдовски вздернута вверх. Глаза ее походили на глаза газели, овал лица был мягким, а фигура – девически легкой и в то же время округлой, что вызывает восхищение у любого мужчины, но особенно у того, чья собственная филейная часть под дешевыми тонкими брюками тоща, будто шпилька для волос.

В довершение ко всему одета она была очень просто: на ней было невыразительное черное платье, которые так любят зажиточные крестьяне, куда более богатые, чем бухгалтеры. Ладони скрывали черные хлопковые перчатки. Должно быть, она происходила из старомодной благочестивой семьи, которая вырастила ее вдали от всяческих сомнительных мыслей и мнений. Старомодные люди всегда чрезвычайно щепетильно относятся к приданому. Анри восхитился, одобрил и влюбился.

«Конечно, – думал он, – мне еще придется завоевать ее привязанность, заручиться согласием ее семейства и накопить целую гору денег. Все это возможно, но как завязать с ней знакомство? В любой момент она может выйти из автобуса. Если я с ней заговорю, она или мне ответит, и в этом случае окажется не столь добродетельной, как выглядит, или же не ответит, и я ее больше никогда не увижу». Здесь Анри столкнулся с одной из величайших дилемм человечества, которая, к сожалению, удостоилась должного внимания со стороны философов.

Однако судьба была полностью на его стороне. Автобус на целую минуту остановился на углу, где цыганское семейство давало традиционное представление. На стремянке тревожно покачивался козел, рядом стоял облезлый медведь и переставлял лапы, меланхолически вспоминая дрессировку, а нервная обезьянка протягивала прохожим маленький бубен, чтобы те бросали туда монетки.

Девушка, наивная, как ребенок, была целиком поглощена этим скудным представлением. Она прижалась лицом к стеклу, восторженно улыбаясь, и обратила ясный взор на пассажиров, чтобы узнать, нравится ли им спектакль. Анри подался вперед и, набравшись храбрости, произнес тоном светского человека:

– Какая милая эта обезьянка.

– Да, мсье, очень милая.

– А медведь какой забавный.

– Да, мсье, очень забавный.

– И еще козел. Для домашнего животного он прямо артист.

– Да, мсье, и вправду артист.

– Цыгане очень живописны с виду, но народ они плутоватый.

В этот момент автобус дернулся вперед. Великолепный разговор был прерван, но знакомство состоялось, да так просто и невинно, что у самых требовательных будущих мужей не нашлось бы причин для возражений. Анри решился сеть рядом с ней. Тряска автобуса вызывала очень короткие, но очень сладостные прикосновения. Установилось взаимопонимание, с губ срывались банальности, но плечи говорили чрезвычайно красноречиво.

– Мадемуазель, – наконец проговорил Анри, – смею ли я надеяться, что вы немного прогуляетесь со мной в воскресенье?

– Ой, боюсь, вряд ли это будет возможно, – ответила девушка, очаровательно смутившись.

Анри продолжал молить, призвав на помощь все свои чувства, и наконец чаровница, которую звали Мари, решила, что сумеет преодолеть все мешающие обстоятельства, источник которых, несомненно, заключался в чрезмерной строгости ее воспитания.

Свидание было назначено. Анри, оставшийся один в автобусе, заехал гораздо дальше своей остановки, погруженный в восторги, не поддающиеся описанию. Доплата за билет составила два франка.

Тем вечером он провел у зеркала целый час, помахивая тростью так, как он собирался проделать это в воскресенье. «Нет ни малейшего сомнения в том, – сказал он себе, – что такая трость и такая девушка настоятельно требуют нового костюма от Маркё. Завтра нанесу туда визит». Он нарисовал несколько сердечек, пронзенных стрелами и окруженных инициалами. «Поведу ее в бухточку, – сказал он себе, – и там, сидя рядом с ней на камешке, нарисую что-нибудь подобное на песке. Она догадается, о чем я».

В воскресенье все прошло так, как любой влюбленный может только мечтать. Анри первым прибыл в назначенное место и вскоре увидел ее приближавшуюся фигурку. На этот раз на ней было легкое летнее платье и белые хлопковые перчатки. У нее был вид девочки, отпущенной из школы. «Наверное, у нее очень суровые родители, – подумал Анри. – И это к лучшему. Интересно, с помощью каких наивных оправданий ей удалось ускользнуть из дома».

Поздоровались они так, как только может пожелать сердце. Каждый настоящий влюбленный и некоторые из тех, чьи цели менее достойны, знает, что такое сладкие обещания первых встреч, на которых обе стороны ведут себя с откровенностью и простотой детей и держатся за руки, даже когда идут к автобусу. Дни, которые начинаются подобным образом, нужно проводить на свежем воздухе, и лучшее место для них – глубокие заливы в окружении скалистых утесов под названием «бухточки». Белоснежные камни уходят в зеркально-чистую воду с песчаной оторочкой по урезам – идеальное место для рисования сердечек и стрел. На склонах растут низкорослые сосенки, и под горячим полуденным солнцем так приятно скрыться в их тени.

Анри и его Мари так и поступили.

– Сними перчатки, – попросил он, – и я угадаю твою судьбу.

Она охотно сняла перчатку с правой руки, которую грациозно протянула в его сторону.

– Нет, – возразил он. – Прошу тебя, сними обе перчатки.

Мари залилась краской, замялась и с томительной неспешностью стала стягивать вторую перчатку.

– Похоже, она не очень легко снимается, – заметил Анри.

– Ты слишком многого хочешь, – ответила она. – Это только наше первое свидание. Я не думала, что ты попросишь меня снять перчатки.

«Наконец-то, – подумал Анри, – я нашел простую и добродетельную девушку, которая совершенно уникальна в мире 193… года».

– Мари! – воскликнул он, прижимая ее руки к губам. – Я обожаю тебя всеми фибрами души и умоляю стать моей, я жажду, я сгораю от желания умереть за счастье стать твоим мужем!

– О! – ответила она. – Это невозможно.

– Значит, ты меня не любишь, – проговорил он. – Я слишком рано признался.

– Нет-нет, – возразила она. – Может, и люблю. Но как я могу тебе ответить? Придется ждать год, может, два или даже три.

– И что с того?! – воскликнул он. – Я подожду. Вообще-то, мне надо накопить очень много денег.

Он рассказал ей о планах открыть мебельный бизнес, о ситуации со своей пожилой матерью, с которой другие родственники обращались совершенно отвратительно.

Мари была менее подробна в рассказах о своей жизни. Однако сказала, что обращаются с ней очень строго, и она едва ли может пригласить в дом молодого человека, с которым познакомилась в таком неподходящем месте, как автобус.

– Да, затруднительно получается, – сказал Анри. – Но так, в принципе, и должно быть. Рано или поздно мы что-нибудь придумаем. А до той поры мы обручены, ведь так? Давай приходить сюда каждое воскресенье.

– Мне будет очень нелегко ускользать из дома, – сказала она.

– Не тревожься об этом, – ответил он. – Все устроится само собой. А тем временем мы обручены. Поэтому я могу тебя обнять.

Последовала пауза, во время которой Анри испытал блаженство, доступное лишь молодым людям субтильной комплекции в обществе таких девушек с дивно округлыми формами, как Мари. В конце дня Анри уже представлял свою будущую женитьбу так же подробно, как костюм и трость. «Они правы, – подумал он, – человеку допустимо получить немного счастья за наличные».

Домой он ехал счастливейшим молодым человеком в Марселе или, если уж на то пошло, во всей Франции, а на следующий день принес новую трость на работу, потому что не мог перенести расставания с ней.

В тот вечер в автобусе он внимательно разглядывал людей на каждой остановке. Он чувствовал, что судьба может подарить ему возможность нечаянно взглянуть на возлюбленную. И, конечно, после пары ложных тревог он заметил ее плечо и линию шеи – она стояла на остановке среди кучки людей в двух-трех сотнях ярдов от него. Этот изгиб он узнал бы где угодно.

Сердце у него заколотилось, руки затряслись, и он чуть не выронил трость. Когда автобус остановился, он повернулся, чтобы поздороваться с ней. К его ужасу и смятению, она, похоже, его не узнала и предостерегающе нахмурилась, когда он шагнул ей навстречу.

Анри увидел, что у нее за спиной стоит старик лет восьмидесяти, этакая исполинская развалина с тусклыми ввалившимися глазами, клочковатыми седыми усами в каких-то пятнах и двумя-тремя желтыми зубами во впалом рту. Он уселся рядом с очаровательной Мари и сложил огромные грязные руки, вены на которых выступали, словно веревки, на рукоятке дешевой трости – каком-то ужасе, вырезанном из бамбука. Одет он был в дорогое черное сукно, какое носят зажиточные крестьяне.

Анри впился глазами в эту пару. «Наверное, это ее отец», – подумал он.

Однако взор влюбленного не так-то легко обмануть. Анри совершенно точно знал, что старик ей не отец. Он попытался подвить в себе острое чувство беспокойства. «Он очень старый, – думал Анри. – Куда вероятнее, что это ее дедушка. Возможно, ей приходится что-то от него сносить. Уж очень фамильярно он уселся рядом с ней. Как же жаль, что мы не можем пожениться сразу!»

В этот момент к старику подошел кондуктор и сунул ему под нос машинку с билетами.

– Спросите деньги у мадам, – глухо пророкотал старик.

Анри сидел, будто громом пораженный. «Этого не может быть, – вновь и вновь твердил он себе. – В конечном итоге, что может быть естественнее, чем мужчине называть свою спутницу „мадам“, замужем она или нет, когда он обращается к официанту, к кондуктору или кому-то в этом роде? К тому же старый дурак в маразме и сам не знает, что, черт подери, он говорит. Он думает, что рядом его жена, ее бабушка, он весь в прошлом».

На этой мысли перед его внутренним взором предстала ее левая рука в белой перчатке, которую она снимала так долго и с таким трудом.

«Она чистая, искренняя, серьезная и бесхитростная девушка, – думал он. – Да, но именно потому она с таким трудом снимала перчатку. Искушенная женщина сняла бы обручальное кольцо перед свиданием со мной. И тем ужаснее все это! Нет-нет, я схожу с ума. Он и вправду ее дедушка. Возможно, даже прадедушка. Ты погляди, какой он старый! Людей нужно убивать, прежде чем они доживут до таких лет. Глянь на его рот, на зубы! Одна мысль о том, что он ее муж и ласкает ее! Чушь! Я спятил. Это полный абсурд».

Тем не менее, он до конца недели прожил в ужасных мучениях, когда получил записку, что Мари может в воскресенье вырваться на пару часов. Она будет его ждать на том же месте в два пополудни.

Ничто не могло быть проще и утешительней, чем эта записка, дышавшая невинностью и теплотой. В двух словах были незатейливые ошибки, что всегда придает посланию искренности. Подозрения Анри исчезли так же внезапно, как и возникли. «Каким же я был негодяем! – думал он, спеша на свидание. – Буду молить ее о прощении. Встану на колени. Нет, не в этом костюме. Вообще-то, лучше об этом вовсе ничего не говорить. Не то она подумает, какой же из меня получится муж, если я уже подозреваю ее в связи с этим отвратительным старикашкой? Ах, вот и она! Какая же она милая! Прямо вся светится! Да уж, я заслужил, чтобы мне задали трепку моей собственной тростью».

Она с улыбкой подошла к нему и протянула ему руку в белой перчатке. Взгляд Анри упал на нее, и веселое приветствие умерло у него на устах.

– Кто, – хрипло проговорил он, – кто был этот старик с тобой?

Мари бессильно уронила руку и уставилась на него.

– Это не твой отец, – в отчаянии и гневе продолжал Анри.

– Нет, – ответила она, явно охваченная ужасом.

– И не твой дед! – вскричал Анри. – Это твой муж!

– Как ты узнал?! – воскликнула она.

– Ты обманула меня! – завопил Анри. – Я думал, что ты чистая, правдивая, простодушная, без изъяна. Я… я… я… Неважно. Адью, мадам! Сделайте одолжение, разверните утром газету и поинтересуйтесь, не упал ли какой-нибудь несчастный с бастиона замка Иф.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь явно в сторону порта, откуда катера увозят туристов к замку Иф. Мари вскрикнула и бросилась за ним, догнала и схватила за руки.

– Не делай глупостей, – взмолилась она. – Поверь, я тебя обожаю.

– Однако же, – ответил он, – ты замужем за этим жутким старикашкой.

– Но это было до нашего знакомства.

– Значит, таков жребий, мадам. Желаю вам счастья во всем.

– Но, любимый мой, – сказала она, – ты ко мне несправедлив. Он богат. Я была молода. Меня родители заставили. Нельзя же думать, что я его люблю.

– Оставь меня, проститутка! – вскричал Анри.

– Ах, какой же ты жестокий! – ответила она. – С чего тебе меня ревновать? Ты молодой, одет по моде, даже трость у тебя модная. Ты красивый. Ты моя мечта. Как ты мог мне угрожать таким страшным поступком? Старик не проживет вечно. Однажды мы с тобой разбогатеем. Мы могли бы быть счастливы. Анри, разве в прошлое воскресенье, в бухточке, мы были несчастны? Я ведь все та же.

– Что?! – вскричал Анри. – Ты думаешь, мне нужны эти грязные деньги? Могу ли я снова быть с тобой счастлив, думая об этом старикашке?

– Тем не менее, – возразила она, – речь идет почти о миллионе франков.

– К черту миллион франков! – не унимался Анри. – Пускай мы станем останавливаться в лучших гостиницах, путешествовать, даже купим квартиру в Париже. Как я смогу получать от этого удовольствие, представляя тебя вместе с ним?

– Но он же такой старый, – сказала она. – Он почти слеп. Он едва говорит. Он ничего не слышит. Он утратил все свои чувства. Да, Анри, все чувства.

– Как это – все чувства? – переспросил Анри, остывая.

– Все до единого, – ответила она, оглядевшись по сторонам и грустно кивнув Анри. – Все-все-все. Ему восемьдесят лет. Кто может ревновать к восьмидесятилетнему старику? К чему там ревновать? Не к чему, совершенно не к чему.

– Все равно, – настаивал Анри. – Иногда они хуже всех остальных. В тысячу раз хуже. Оставь меня. Дай мне уйти.

– Он просто бревно, – с серьезным видом продолжала она. – Анри, разве возможно ревновать к бревну? Конечно, это тебе не по душе, да и мне тоже, но у меня нет выбора. Но это все-таки не так уж важно. Чего нельзя сказать о миллионе франков.

Анри потребовал десять тысяч заверений и получил их. Таившийся в нем парижанин призывал трезво взглянуть на сложившееся положение. «В конце концов, надо мыслить шире, – подумал он. – При условии, конечно, что ревновать не к чему. Вообще не к чему».

– Я смогу видеться с тобой каждое воскресенье, – сказала Мари. – Я предложила, чтобы он гулял по набережной и пропускал стаканчик с двух дня до шести вечера. Я очень неловко оправдывалась, почему не смогу составить ему компанию, но, к моему удивлению, он охотно согласился. Я ждала массу неприятностей.

– Выходит, он ревнив?! – вскричал Анри. – Бревно не может ревновать.

– Бессилие только усиливает его ревность, – ответила Мари. – В конце концов, разве это так уж неразумно, дорогой?

– И все-таки, – не унимался Анри, – не могу понять, с чего бы ему ревновать. Я ревную, и это естественно. Но бревно…

Мари снова успокоила его с помощью десяти тысяч заверений, и когда он, наконец, попрощался с ней, его счастье было полностью восстановлено.

Оставался лишь один червячок сомнения. «Когда я размышляю о том, – думал он, – насколько я был щепетилен по сравнению с остальными молодыми людьми Марселя, такое положение дел, разумеется, представляется очень несправедливым. Я никогда не тратил деньги на женщин. Никогда не посещал заведения вроде мадам Гарсье. И теперь собираюсь жениться на девушке, которая… Верно, ему восемьдесят. В восемьдесят лет мужчина все равно что бревно. И тем не менее, между нами есть разница. Она породит сотни горьких мыслей, когда мы поженимся. Она такая красивая. А еще этот миллион франков. Как жаль, что у меня будет причина для горьких мыслей! Как дивно она сегодня выглядела! Жаль, что мы не помирились под сосенкой в бухточке. Я смог бы куда спокойнее смотреть на вещи».

В этот момент ему в голову пришла одна мысль. Невозможно сказать, откуда она взялась. Возможно, так проявился сидевший в нем парижанин. «Это, конечно же, сравняет наш счет, – сказал себе Анри. – Это предотвратит горькие раздумья. Она будет от этого только счастливее. В конце концов, не моя вина, что мы не могли пойти в бухточку».

Размышляя подобным образом, он направил свои стопы к известному заведению мадам Гарсье, столь настойчиво рекомендованному сослуживцами Анри. Уютный дом свиданий снаружи выглядел как частный особняк: дверь открывала служанка, проводившая посетителей в приемную.

– Мадам сейчас придет, – сказала служанка Анри, приняв у него шляпу и трость и повесив их на старомодную вешалку. Затем она провела его в приемную и вышла, оставив дверь открытой.

«Какая все-таки прекрасная идея! – думал Анри. – Теперь мы с ней окажемся в одной лодке, и я буду худшим из двоих, как и надлежит мужчине. Как же мы будем счастливы! И, в конце концов, что значит небольшое расточительство, если мы унаследуем миллион франков?»

В этот момент он услышал шаги на лестнице и, очевидно, голос мадам, провожавшей постоянного посетителя.

– Какой дивный сюрприз! – говорила она. – Когда я узнала о вашей женитьбе, я объявила, что мы вас больше не увидим. Дельфина и Фифи были безутешны.

– С чего это вы взяли? – спросил громоподобный бас, от звуков которого у Анри волосы встали дыбом. – Мужчина должен остепениться, мадам, особенно если он уже не так молод, как прежде. Это, так сказать, его долг перед республикой. Однако, мадам, я, слава богу, еще в соку, а мужчине в соку нужно разнообразие. К тому же, мадам, нынешние молодые женщины…

Анри едва не упал в обморок. Со стуком закрылась входная дверь, и шаги владелицы приблизились к комнатке, где он сидел. Он почувствовал, что ему надо выбраться отсюда любой ценой.

– Прошу прощения, мадам, – пробормотал он. – Боюсь, что я передумал. Мне вдруг стало нехорошо.

– Как вам будет угодно, мсье, – ответила старая карга. – Здесь никто никого не заставляет. Но если мсье соизволит, по крайней мере, взглянуть на молодую даму… обменяться любезностями…

– Нет, благодарю вас, – с отчаянием в голосе проговорил Анри, пятясь к выходу. – Мне нужно идти. А вот и моя шляпа. Но трость! Где же трость?

Он удивленно таращился на вешалку, однако трость исчезла. На ее месте последний посетитель оставил дешевую, побитую и потрескавшуюся палку из бамбука.

Придуманный мистер Вельзи[50]

– Звонят к чаю, – сказала миссис Картер. – Надеюсь, Саймон слышит.

Они выглянули из окна гостиной. В дальнем конце узкого неухоженного сада среди буйной красоты доживала свой век маленькая беседка – прибежище Саймона. Яблоня и груша перед ней росли слишком близко друг к другу – для пригородных садов это обычное явление, – ветви их переплетались и почти полностью скрывали беседку. Время от времени фигурка Саймона мелькала на фоне зелени: он с важным видом расхаживал взад-вперед, жестикулировал, строил гримасы и исполнял какие-то таинственные обряды – так часто ведут себя мальчишки, которые проводят долгие послеобеденные часы в дальних углах заброшенного сада.

– Вон он, проказник! – показала Бетти.

– Играет в свою игру, – пояснила миссис Картер. – К другим детям совсем подходить перестал. В беседку к нему зайти нельзя – прямо сцену устраивает. А приходит оттуда – только что с ног не валится от усталости.

– Он что же, не спит после обеда? – удивилась Бетти.

– Ты же знаешь Большого Саймона, – сказала миссис Картер. – Говорит, пусть ребенок выбирает сам. Конечно, ребенок выбирает беседку, а потом приходит домой бледный как полотно.

– Смотри-ка! Он услышал звонок! – воскликнула Бетти. И действительно, хотя звонок отзвенел целую минуту назад, казалось, что тоненький колокольчик задребезжал возле уха Маленького Саймона только сейчас. Они увидели, как он вдруг прервал свой спектакль, начертил на земле палочкой несколько волшебных линий и по горячей жухлой траве поплелся к дому.

Миссис Картер и Бетти вышли на крытую веранду. Это была комната для игр, в жаркие дни в ней пили чай. Когда-то здесь размещалась огромная кухня – этот высокий дом строился в конце XVIII века. А теперь стены были выкрашены кремовой краской, на стенах висела грубая голубоватая сетка, на каменном полу стояли обтянутые холстом кресла, над камином красовалась репродукция «Подсолнухов» Ван Гога.

С выражением отрешенности на лице в комнату вошел Маленький Саймон и удостоил Бетти небрежным кивком. Лицо его, заостренное к подбородку, напоминало правильный треугольник и было очень бледно.

– Ты вылитый сказочный паж! – воскликнула Бетти.

Саймон взглянул на нее.

– Нет, – ответил он.

В эту минуту открылась дверь, и на пороге, потирая руки, появился мистер Картер. Он был зубной врач и имел привычку то и дело мыть руки.

– Ты? – удивилась жена. – Так рано?

– Надеюсь, ты не очень огорчена, – сказал мистер Картер и легонько поклонился Бетти. – Два пациента перенесли свои визиты на другой день, и я решил прийти пораньше. Надеюсь все же, ты не очень огорчена.

– Ну не глупи, – укорила его жена. – Нет, разумеется.

– А вот Маленький Саймон, кажется, не знает, огорчаться ему или радоваться, – продолжал мистер Картер. – Ну-ка, Маленький Саймон, говори: ты огорчен, что мы почаевничаем вместе?

– Нет, папа.

– Как-как?

– Нет, Большой Саймон.

– Вот, теперь правильно. Большой Саймон и Маленький Саймон. Мы ведь с тобой друзья, верно? А раньше маленькие мальчики должны были называть своего папу «сэр». И если кто забывал – получал на орехи. По попке, Маленький Саймон! По попке! – заключил мистер Картер и снова принялся мыть руки воображаемыми водой и мылом.

Мальчик вспыхнул – то ли от стыда, то ли от гнева.

– Зато теперь, – пришла на помощь Бетти, – ты можешь называть своего папу как тебе нравится.

– А чем Маленький Саймон занимался после обеда? – поинтересовался мистер Картер. – Пока Большой Саймон был на работе?

– Ничем, – буркнул сын.

– Значит, ты провел день очень скучно, – сделал вывод мистер Картер. – Это я по себе знаю, Маленький Саймон. Займись завтра чем-нибудь интересным и увидишь – скучно тебе не будет. Я хочу, чтобы он познавал жизнь на собственном опыте, Бетти. Я воспитываю его по своей системе, по новой системе.

– Я уже познал, – промямлил мальчик, и казалось, это говорит усталый, умудренный годами старец, – мальчишки часто играют эту роль.

– Едва ли можно что-то познать, – возразил мистер Картер, – когда целый день сидишь на мягком месте и ничего не делаешь. Если бы мой отец застал меня сидящим без дела, у меня надолго пропала бы охота сидеть.

– Но ведь он играл, – вступилась за сына миссис Картер.

– Немножко, – подал голос мальчик, беспокойно ерзая на стуле.

– Больше чем достаточно, – поправила его миссис Картер. – Каждый раз он приходит из своей беседки какой-то нервный, взвинченный. Все-таки днем он должен отдыхать.

– Ему шесть лет, – возразил мистер Картер, – и он вполне сознательный человек. Пусть выбирает сам, играть ему или отдыхать. Но во что же ты играешь, Маленький Саймон, если потом становишься нервным и взвинченным? Очень редко бывает, чтобы игра так захватывала человека.

– Ни во что, – отозвался мальчик.

– Так уж и ни во что, – не поверил отец. – Мы же с тобой друзья, так ведь? Ты можешь мне все рассказать. Я и сам когда-то был Маленьким Саймоном, играл в те же игры, что и ты. Правда, в годы моего детства еще не было самолетов. Ну с кем же ты играешь в эту интересную игру? Смелее, если мы не будем отвечать друг другу на такие безобидные вопросы, земной шар перестанет крутиться. С кем же ты играешь?

– С мистером Вельзи, – сдался мальчик.

– С мистером Вельзи? – переспросил мистер Картер и, вопросительно подняв брови, взглянул на жену.

– Это он выдумал такую игру, – объяснила та.

– Ничего я не выдумал! – выкрикнул мальчик. – Глупости!

– Знаем, какой ты сочинитель, – сказала миссис Картер. – А теперь еще и грубишь. Ладно, давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Как же он не будет грубить, – задал вопрос мистер Картер, – если ты говоришь, что он лжет, а потом сама предлагаешь переменить тему? Он делится с тобой своими фантазиями, а ты отмахиваешься от них. Вполне естественно, у него возникает защитная реакция. И вот тут-то он начинает лгать по-настоящему.

– Помните, по телевизору показывали «Эти трое»? – вставила Бетти. – Там было то же самое. Не совсем, конечно, но все-таки. Там девочка была бессовестной лгунишкой.

– Я бы ее живо усовестил, – заверил мистер Картер. – Прошелся бы хорошенько по одному месту и усовестил. Но Маленький Саймон не врет – он фантазирует. Правильно, Маленький Саймон? Эти твои игры – ты ведь их просто придумываешь?

– Совсем нет, – ответил мальчик.

– Придумываешь, – повторил мистер Картер. – А раз так, значит, тебе еще можно все разъяснить. Это даже хорошо, если у тебя богатая фантазия, если ты большой выдумщик. Только, друг мой, ты должен хорошо отличать выдуманное от настоящего, иначе твой мозг так и останется маленьким, а нужно, чтобы он вырос, стал таким, как у Большого Саймона. Поэтому не упрямься и расскажи нам о твоем мистере Вельзи. Как он выглядит? На кого похож?

– Он ни на кого не похож, – ответил мальчик.

– Ни на кого на свете? – удивился отец. – Тогда он, наверное, очень страшный.

– Ни капельки, – улыбнулся мальчик. – Я его совсем не боюсь.

– И то хорошо, – сказал мистер Картер. – Иначе получилось бы, что ты пугаешь сам себя. Я часто говорю даже взрослым, что они просто пугают сами себя. Ну так какой же он? Смешной? А может быть, он великан?

– Когда как, – уклончиво ответил малыш.

– Когда как, – повторил мистер Картер. – Весьма неопределенно. Ну а все-таки скажи нам, как же он выглядит?

– Я люблю его, – сказал мальчик. – А он любит меня.

– Это очень сильное слово, – заметил мистер Картер. – Его лучше поберечь для чего-нибудь настоящего, к примеру, для Большого Саймона и Маленького Саймона.

– Он настоящий, – с жаром воскликнул мальчик. – И очень умный. Он настоящий.

– Послушай, – обратился к нему отец. – Когда ты идешь в сад, там ведь никого нет? Есть или нет?

– Нет.

– А потом ты начинаешь думать о своем мистере Вельзи, звать его про себя, и он приходит.

– Нет, – не согласился Маленький Саймон. – Я должен нарисовать линии. На земле. Палочкой.

– Это одно и то же.

– Нет.

– Маленький Саймон, ты упрямишься, – сказал мистер Картер. – Я пытаюсь тебе что-то объяснить. Я живу на свете дольше, чем ты, значит, я старше и умнее тебя. Ты должен понять, что мистер Вельзи – это просто твоя фантазия, не более. Слышишь? Ты понял меня?

– Понял, папа.

– Ты его придумал. Он только так, понарошку.

Мальчик смотрел на свою тарелку, чему-то улыбаясь про себя.

– Надеюсь, мои слова до тебя доходят, – произнес мистер Картер. – Я хочу только, чтобы ты сказал: «Я играю понарошку с неким человеком, которого я сам придумал и назвал мистером Вельзи». Тогда никто не скажет, что ты лжешь, а тебе будет ясна разница между вымыслом и реальностью. Мистер Вельзи – это вымысел.

Мальчик не поднимал глаз от тарелки.

– Иногда он есть, иногда его нет, – не отступал мистер Картер. – Иногда он такой, иногда эдакий. Видеть его ты не можешь. А вот меня – можешь. Я – настоящий. Дотронуться до него ты тоже не можешь. Но ты можешь дотронуться до меня. А я – до тебя. – Мистер Картер вытянул большую белую руку зубного врача и взял своего маленького сына за загривок. На мгновение замолчав, он сжал пальцы. Мальчик еще сильнее втянул голову в плечи. – Вот теперь ты знаешь разницу между выдуманным и настоящим, – сказал мистер Картер. – Мы с тобой – это одно. Мистер Вельзи – совсем другое. Так кто же выдуманный? Ну давай, отвечай! Кто же выдуманный?

– Большой Саймон и Маленький Саймон, – последовал ответ.

– Не надо! – вскрикнула Бетти и тут же прижала руку ко рту, потому что какое же право имеет гость говорить «Не надо!», когда отец воспитывает сына по современной и научной системе? К тому же отца такое вмешательство раздражает.

– Что ж, мой милый, – сказал мистер Картер, – я уже сказал, что ты должен учиться на собственном опыте. Иди наверх в свою комнату. Ты узнаешь, что лучше – слушать старших или упрямиться как осел. Иди наверх и жди меня там.

– Неужели ты будешь бить ребенка? – воскликнула миссис Картер.

– Не будет, – ответил за него мальчишка. – Мистер Вельзи не позволит ему.

– Шагом марш наверх! – вскипел мистер Картер.

Маленький Саймон остановился в дверях.

– Мистер Вельзи сказал, что никому не позволит обижать меня, – прорыдал он. – Он сказал, что превратится во льва, замашет крыльями и всех съест.

– Сейчас ты узнаешь, кто из нас настоящий, – прокричал отец ему вслед. – Не хочешь понимать по-хорошему, что ж – поймешь по-плохому. Придется тебе спустить штанишки! Но сначала я допью чай, – закончил он, обращаясь уже к дамам.

Те промолчали. Мистер Картер допил чай и неторопливо вышел из комнаты, не забыв вымыть руки невидимыми водой и мылом.

Миссис Картер не произнесла ни слова. Бетти тоже не знала, что сказать. Лучше бы они были заняты разговором – она боялась, что сейчас до их слуха донесется нечто ужасное.

Она оказалась права. Раздался душераздирающий вопль.

– Господи! – воскликнула Бетти. – Что это? Неужели он ударил его так сильно? – Она вскочила с кресла, ее наивные глаза заметались за стеклами очков. – Я иду туда! – крикнула она, вся дрожа.

– Идем, идем вместе, – вскинулась миссис Картер. – Идем наверх. Это кричал не Маленький Саймон.

На площадке второго этажа они увидели мужской ботинок со ступней внутри – он лежал, словно мышиная лапка, которую выронил кот.

Спецзаказ[51]

С широко раскрытыми глазами и с неохотой, граничащей с ужасом, Альберт Бейкер медленно капитулировал перед страстью, которая неизбежно должна была изменить всю его жизнь. «Я сошел с ума?» – спрашивал он себя.

Он задал этот вопрос в конце длинного письма некоему Старшему Брату Фрэнку, который давал житейские советы в разделе «Душевные письма» популярного еженедельника «Хорошее настроение». Письмо напечатали целиком.

Дорогой Фрэнк!

Простите, что пишу вам, но вы просили нас писать о своих трудностях. Я в затруднении, и мне некого спросить, поскольку люди скажут, что я сошел с ума. Я влюблен. Вот только дама моего сердца не похожа на остальных. Она другая.

Вы когда-нибудь бывали на Оксфорд-стрит в восемь утра? Мне приходится ходить туда каждый день, я там работаю. Повсюду вы увидите, как молодые люди устанавливают в витринах искусственных девушек, которых им положено каждый день одевать в разные наряды. Это зрелище тянется по обе стороны улицы, словно та картина, на которой римляне похищают сабинянок, только здешние дамы не такие толстые. Кто-то из них сопротивляется, кто-то обнимает молодых людей за шею, но смотрит на улицу. Эта не сопротивляется и не глядит на улицу. Она одна из тех девушек, а я один из тех молодых людей.

Разве это не почти то же самое, как влюбиться в кинозвезду? Я работаю в Лондоне четыре года, и мне не с кем по-настоящему поговорить. Она как будто знает все, что я пытаюсь сказать. У нее большие голубые глаза, как мечты о Ривьере, но очень добрые.

В конце концов, что можно хотеть от девушки, если не чего-то возвышенного? Не все же мечтать о Ривьере, но я ухаживаю за ней каждый день, и вы бы решили, что она это понимает. Обычные девушки не понимают, уж верьте слову.

Я приношу ее в витрину и закрываю собой, пока не одену полностью, так что никто о ней не напишет в газеты какую-нибудь пакость. Да и вообще, о чем они поднимают шум – ни о чем.

Я не сошел с ума, она – как раз то, что мне нужно. Не всем ведь хочется трескучей болтовни или семьи. Человеку надо, чтобы кто-то его понимал – в этом и счастье. Я бы о ней заботился, но она стоит тридцать фунтов, так что с тем же успехом можно просить звезду с неба. К тому же, будь у меня тридцать фунтов, мне сказали бы, что я сумасшедший. Или покупаю ее для нечестивых целей. Но это не так.

В магазине услышали, как я с ней разговариваю, и теперь все время меня подкалывают. Я бы знал, что делать, если бы знал, что со мной. У меня все решено. Прошу вас, Старший Брат, скажите, правы ли они. Я сошел с ума?

Искренне ваш,

Альберт Бейкер.

Ответ Старшего Брата Фрэнка был напечатан ниже: «Принимайте холодные ванны и занимайтесь гимнастикой на свежем воздухе, – писал добрый советчик. – Смените профессию. Если убедитесь, что не можете избавиться от этого низменного и извращенного влечения, обязательно проконсультируйтесь у хорошего психиатра и, если необходимо, лягте в клинику на лечение».

«Выходит, я сумасшедший, – сказал себе Альберт, когда в пятницу утром принесли газету. – Что ж, ладно. У меня все решено». Эти слова прозвучали с некоторым бахвальством. Решено у Альберта было только то, что надо сидеть тихо и смотреть, что ему остается.

В половине восьмого утра младшему продавцу остается только одно, а именно – как можно быстрее шагать на работу, даже если идти приходится от самого Паддингтона. Быть сумасшедшим – это одно, а вот опоздать на смену в универмаг «Радд-энд-Агнью» – совсем другое. Альберт был безумен, но не настолько же.

Поэтому он вышел из дома с открытым ртом и широко раскрытыми глазами. «Если опоздаю, – думал он, – ее возьмет кто-то другой. Будет наклонять так и эдак. Кто знает, что с ней сделают! Надо спешить».

– Я приду вовремя, – обратился Альберт к Еве посреди пустынной красоты нового солнечного дня; солнечного дня, в котором он был абсолютно точно безумен и все стало возможным; солнечного дня, в котором они оказались совершенно и ужасно одни. – Я тебя не подведу.

К сожалению, после этого Альберт погрузился в мечту, которую лелеял каждое утро, торопясь в универмаг. Он мечтал, что первым влетит в пустой павильон и приподнимет чехол от пыли.

– Просыпайся, – скажет он. – Все хорошо? Обними меня за шею. Ты без сил, да? Вот твой бюстгальтер, вот твои вещи.

(Манекены в универмаге «Радд-энд-Агнью» до определенного предела повторяли человеческую анатомию и были идеальны почти в каждом отношении.)

– Давай, – скажет Альберт. – Никто тебя не видит. Поторопись, и у нас будет минутка, прежде чем все соберутся. Что тебе снилось? Тебе снился дом?

Полностью погрузившись в репетицию будущего, Альберт бессознательно перешел на обычный шаг. Очнувшись, он оказался у отделанного глазурованным кирпичом служебного входа, окутанного сухими запахами больших магазинов. Он глядел на табельные часы, показывавшие три минуты девятого.

– Все уже там, – произнес он и помчался по хитросплетениям коридоров в главное здание, вниз, вверх, по внутренней колоннаде. С галереи на другой стороне ему были видны длинные проходы за главными витринами. Словно нагруженные муравьи в потревоженном муравейнике, продавцы сновали туда-сюда со своими неподвижными бледными ношами. Альберт видел, как привычные шутки слетают с уст одного юноши и приземляются в глаза другого всякий раз, когда они натыкаются друг на друга, пока несут к витринам своих восколицых черкешенок – гордых, исстрадавшихся, печальноглазых заколдованных царевен, пробужденных от жуткого загадочного сна, чтобы нарядить их в отвратительные костюмы, готовя к очередному появлению на ежедневном невольничьем рынке. Послышался шлепок и грубый хохот.

– Так, хватит уже, – сказал дежурный администратор, сам не в силах сдержать сальную улыбку при виде того, что делал Кларки.

Но, обогнув галерею, Альберт увидел трех или четырех парней, сгрудившихся в углу, где лежала Ева – там, где он заботливо уложил ее спать после того, как все разошлись до утра. Администратор их не замечал. Они наклонились над ней. Из середины группы послышался ненавистный голос Миллера.

– Господи боже! – вскрикнул Альберт. – Они нашли ее.

Он слетел вниз по лестнице, как спускаются в ночном кошмаре, не замечая ступеней, обогнул атласные ткани и ворвался во французский отдел.

– Живая статуя номер три, – услышал он голос Миллера. – Зазноба Альберта или…

Руки его сами собой выбросились вперед, пальцы вцепились Миллеру в загривок, заскользив по бриллиантину, ногти вцепились в шею.

Миллер тут же разогнулся и повернулся к нему лицом.

– Ты что это вздумал делать?! – взорвался Миллер. – Псих несчастный!

Раздался оглушительный шлепок. Миллер ударил его раскрытой ладонью по щеке.

– Оставь ее в покое, – сказал Альберт, – или, клянусь, я тебя прикончу.

– Что тут, черт подери, происходит?! – вскричал дежурный администратор и бросился к ним.

– Он мне шею расцарапал, вот что, – ответил Миллер резко, чувствуя свою правоту.

У Альберта задергалась нижняя губа, словно туда вселилось какое-то существо, непослушное его воле.

– Он ее схватил, – наконец произнес он.

Все перевели взгляды вниз, на Еву. Она лежала обнаженная и глядела вверх чуждыми стыда голубыми глазами, как лев глядит куда-то мимо железных прутьев и толпы. Альберт нагнулся и посадил ее в более приличное положение. Она не обратила на него внимания. Проигнорировала сердито и разочарованно.

– И что с того, что схватил? – спросил администратор. – Ты думаешь, универмаг станет ждать, пока лично ты придешь и подготовишь витрины?

– Простите, сэр, – пробормотал Альберт.

– Придется подать на тебя докладную, – сказал администратор. – Идите работать.

Альберт остался наедине с Евой.

– Если меня выгонят, – пробормотал он, – кто же станет о тебе заботиться? Не смотри так сурово, Ева. Я не смог сдержаться. И я кое-что хотел тебе сказать. Не хочешь узнать, что? Хочешь? Правда? Ну, тогда слушай…

Ева посмотрела на него – в ее взгляде он безошибочно прочел понимание и прощение. Этот взгляд привел его в опасный восторг. Дважды он даже рискнул выглянуть в проход, чтобы поймать ее взгляд искоса. Казалось невозможным, что его уволят.

Однако после полуденного перерыва дело приняло другой оборот. Свой обед Альберт провел, вышагивая туда-сюда вдоль витрины. Подобные упражнения не возбранялись, поскольку никому никогда не приходило в голову их выполнять. Вскоре после того, как Альберт вернулся в универмаг, появился пышущий самодовольством Миллер с газетой «Хорошее настроение» в руках. Проходя мимо Альберта, он показал ему газету и осклабился.

«Каким же я был дураком!» – подумал Альберт.

– Глядите, ребята! – сказал Миллер так громко, насколько хватило храбрости. – Идите все сюда. Кларки! Сид! Давайте сюда. На секундочку. Оно того стоит.

– Всем разойтись по местам, – скомандовал дежурный администратор, заметив оживление. – Господи, Миллер, сейчас-то что у тебя?

– Всего лишь доказательство, – с самодовольством в голосе ответил Миллер, показывая администратору роковую страницу.

– Это дело серьезное, – воскликнул администратор. – Его нужно передать секретарю. Миллер, газету я забираю. Покажу ее мистеру Шильбергу.

Он ушел, а Альберт остался стоять под всеобщими взглядами, словно приведенный на виселицу. «Точно уволят, – подумал он. – Хотя кто знает? Может, и в дурдом упрячут».

Эта мысль побудила его сделать несколько шагов.

– Эй, лучше жди тут! – посоветовала какая-то добрая душа. – За тобой, наверно, сейчас пошлют.

– Ну и пусть, – ответил Альберт. – Я все. Ухожу.

– Ну, я твоего ухода не видел, – осторожно проговорил другой.

– Я все! – громко выкрикнул Альберт, проходя мимо других продавцов. Все вытаращились на него, а потом сделали вид, что не замечают. Он поднялся по лестнице, обогнул галерею, прошел по коридорам и мимо табельщика. – Я все, – сказал он, в последний раз отмечаясь на входе.

– Оно и видно, – равнодушно произнес табельщик.

Он вышел из здания и свернул на Оксфорд-стрит, перешел на другую сторону в надежде незаметно дать знак Еве. Как только он ее увидел, цель стала ему ясна. Держа прежний шаг, он вошел в универмаг с дальнего конца, в скобяной отдел, куда еще не долетели новости о его злоключении и где его никто не знал в лицо.

Он вошел через служебный вход в лабиринт коридоров и пробрался в укромный уголок в кладовке, где можно спрятаться до закрытия. Так он там и лежал, закрыл глаза и сложив на груди руки, словно покойник, но в голове у него тикали часы.

Ровно в семь вечера он поднялся и на цыпочках направился к выходу. Он был спокоен, собран и совершенно не похож на прежнего себя. Да и все вокруг казалось совсем другим. Сквозь ставни чуть пробивался солнечный свет, высокий стеклянный купол отливал синевой, галереи были погружены во тьму. Лестницы взмывали ввысь там, где на них падал свет, и замирали в полете там, где наступала темнота. Огромные слои теней, словно башенные фасады падающих мечтаний, громоздились подобно небоскребам новоявленного города и тянулись вверх вдоль этажей до самого купола. Сторож, обитатель теней, неторопливо шагал по съеживавшимся владениям света. Альберт, чуть темнее всех, следовал за ним, чернее и тише сторожа, еще более напоминая порождение тьмы.

Сторож вошел в главный зал, прошел через французский отдел и исчез в огромном пятне темноты на дальней стороне. Альберт, полностью владея ситуацией и зная, через сколько именно минут сторож вернется, бесшумно побежал вперед.

Он сдвинул чехлы от пыли. Манекены сгрудились под ними, прижавшись друг к другу, словно пленники в яме древнего покинутого города. Какие-то стояли прямо, не в силах расслабиться, напряженно ожидая нового оскорбления. Какие-то стояли на четвереньках лицами вниз, ожидая спасительного утешения слез. Остальные со скованными ужасом лицами сидели, вытянув ноги и бессильно опустив руки, и тупо глазели во тьму чернее ночи.

– Ева, – прошептал Альберт. – Ты где?

Она сидела немного поодаль от остальных, словно ждала, чтобы ее забрали.

– Ты знала, что я приду, – сказал Альберт, поднимая ее. Она упала, прильнув лицом к нему, ее губы коснулись его щеки. – Тебе холодно, – продолжал он. – Ты привыкла к своей постельке.

Он поднял чехол от пыли и обернул его вокруг ее шеи. Бледно-серая ткань скрыла их обоих.

Эта закутанная двойная фигура, ходячее объятие жизни и смерти, этот дивный кошмар под покровом облака из хлопка теперь бесшумно бежал, чуть спотыкаясь, по легким спиралям резного железа, через летучие мосты. Вот они огибают галерею под потолком, вот пропадают во тьме, вот взмывают еще выше, по-прежнему стремясь вверх, словно паук, и наконец, добравшись до самых верхних коридоров, исчезают в убежище небольшой кладовки.

Альберт закрыл дверь, расстелил импровизированную постель из оберточной бумаги, положил на нее Еву, устроив головой у себя на коленях, и укрыл обоих чехлом от пыли. Ева глядела на него. Тусклый свет еще пробивался туда сквозь круглое, будто иллюминатор, оконце. Он видел ее глаза, спокойные и неподвижные. Они глядели на него оценивающе, рассматривали неровные и слабые черты его бледного лица, его спутанные редкие волосы. И все-таки он был ее спасителем. Более того, поскольку это была всего лишь работа, он был для нее единственным мужчиной во всем мире. Если она когда-нибудь любила, то должна любить его. Каковы бы ни были ее воспоминания, теперь в них нет больше никого. Все остальные – чудовища, кошмарные в слепоте своей. При всей его ничтожности он был единственным живым существом, которое она могла бы любить. «Что мне делать?» – думал Альберт, захваченный врасплох ответственностью, которую возложила на него поразительная игра случая, вынудившая ее полюбить его, а его – самому сделаться достойным этой любви.

Грозный рассвет отвлек его от тысячи высокодуховных вопросов и задал один очень практический.

– Тебя нельзя здесь оставлять, – сказал он. – Что же мне делать?

Альберт не был человеком действия. Дух его был слаб, надломлен и связан сотнями условностей покорного рабского труда. Он согнулся и обхватил голову руками, менее озабоченный проблемой, нежели взглядом голубых глаз Евы, ожидавшей решения.

Внезапно он встал.

– Придумал, – сказал он. – Они меня вынудили. Ничего страшного. Делай так, как я скажу. Верь мне. – Он сделал ударение на слове «мне». Потом поднял Еву и поставил ее в угол, как обычный манекен. – Не шуми. Я тебя отправлю, как сказано в инструкции.

Он вышел на окутанную тенями лестницу, в полутьму утра, совершенно не похожую на вечерние сумерки. Сам Альберт точно так же изменился. Он был уже не тенью, мечущейся из одного угла в другой, будто крыса, но уверенным и решительным молодым человеком. Он был полностью готов, если встретится с ним лицом к лицу, оглушить ночного сторожа рулоном синтетической ткани, или набросить ему на голову пояс, если их пути пересекутся в отделе женского белья, или заткнуть ему рот перчаткой в перчаточном отделе, или придушить его чулком в отделе трикотажа, или сбить с ног огурцом в овощном отделе. Он искренне надеялся, что встреча не произойдет в секции ножевых изделий, поскольку Альберт был мягчайшим и тишайшим из всех людей на земле и не выносил вида крови. По счастью, ночной сторож не ждал ограблений в шесть часов утра в июне и уже сидел в своей каморке в подвале, занимаясь приготовлением бодрящей чашки какао, чтобы избавиться от дурного влияния ночного воздуха.

Не знавший этого Альберт, решительно настроенный в случае необходимости разобраться хоть с десятком сторожей, был опьянен своим единственным смелым поступком и достигал все новых высот. Собрав для Евы полный гардероб, чуть более пестрый, чем тот, к которому она привыкла, Альберт направился прямиком в главную контору и подошел к столу с бланками спецзаказов. Найдя стопку бланков, он выбрал имя из лежавшего на столе списка покупателей: Реймонд Пинкни, эсквайр, 14 Малбер-гроув, Хэмпстед. Он вписал адрес в бланк, затем добавил: «Один манекен, спецзаказ, доставка в 9 утра…».

– Черт подери, какой нынче день? – пробормотал Альберт.

У него упало сердце: он погиб, допустил роковую оплошность, с которой начинался крах всех величайших преступников. Но нет! На стене висел календарь, вчера была пятница, потому что надо было приготовить белье в стирку, значит, сегодня суббота.

– Кто сказал, что я сумасшедший? – проговорил он.

И вписал: «Доставка в 9 утра, суббота 14 июня, срочно». Теперь штамп. Он заглянул в средний ящик стола и сразу увидел искомое. Все шло как по маслу. С легким сердцем он прикарманил немного наличных на расходы и поспешил обратно к Еве.

Она смотрела на него вопросительным взглядом.

– Не волнуйся, – сказал он. – Я вел себя как мужчина. Сейчас я тебя заверну. Конечно, после того как одену.

Альберт одел Еву. Это было нетрудно. Обернул в серую бумагу, оставив щелочку для света и воздуха. Затем сел и стал ждать, пока пробьет восемь. Все долгое время ожидания он просидел так же неподвижно, как Ева. Он не смел ни двигаться, ни думать, ни даже глубоко дышать – сидел, стянув жгутом свою храбрость, которая начала его покидать. Он вообще не слышал, как настало семь утра, не слышал звяканья ведер уборщиц, не слышал гула пылесосов. Лишь по последнему отголоску бронзового боя он понял, что часы пробили восемь.

Он подхватил Еву и побежал по черной лестнице к грузовому лифту, который с грохотом привез его во двор, откуда, не мешкая, вышел на улицу, сказав равнодушному сторожу:

– Спецзаказ. Надо поймать такси.

Выйдя на улицу, Альберт огляделся по сторонам. «Господи, что же я наделал?» – подумал он. Прохожие глазели на него – в любую секунду они догадаются и бросятся на него. Он забыл про такси, все его мысли, вся воля сосредоточились на том, чтобы не перейти на бег.

Альберт машинально повернул в сторону дома. Четыре раза он видел вдали полицейского и шагал отяжелевшими, будто свинцовыми ногами под его жутким взором, пока не оказывался с ним лицом к лицу, переходя тонкую грань между нарочито беззаботным приближением и бегством, равноценным признанию вины, а потом спиной чувствовал взгляд блюстителя порядка и ждал сурового окрика.

Он миновал стайку детей, спешивших в школу.

– Гляди-ка, что он несет! – закричали они. – Привет, Джек-потрошитель!

Он не обедал, не ужинал, не завтракал и не спал. Утреннее солнце уже припекало. Ева, которую в магазине он носил с разбойничьей удалью, становилась тяжким грузом. У него ныли суставы, подгибались колени, кружилась голова. Каждый из тысяч прохожих гнался за ним. Никогда еще ни один человек в мире не чувствовал себя таким загнанным и не шел так мучительно медленно.

Наконец он свернул на убогую улочку, где снимал жилье. Ввалился в вонючий подъезд. Хозяйка, следившая за ним из подвального окна, окликнула его со ступенек кухни:

– Это вы, мистер Бейкер?

Альберт остановился как вкопанный. Его комната была на втором этаже, но в мыслях своих он уже видел ее так отчетливо, как если бы стоял на пороге: ее полумрак, духоту, возможность побыть несколько часов наедине с Евой. Больше он ни о чем не думал. Единственным его желанием было всего несколько часов побыть у себя в комнате. Ради этого он пересек столько адских улиц, а теперь по голосу хозяйки понял, что больше никогда не увидит своего жилища. Он заплакал.

– Да, это я, миссис Баджен, – сбивчиво проговорил Альберт в промежутках между всхлипываниями.

– Мистер Бейкер, тут вас спрашивали! – прокричала хозяйка. – Похоже, полицейские в штатском. Хотела бы с вами переговорить. Сейчас же. Я…

– Хорошо, миссис Баджен, – ответил Альберт. – Через минутку спущусь, вот только в туалет схожу.

Он позволил себе отдышаться несколько секунд, потом снова подхватил Еву и выполз через парадную дверь на убогую улочку. Дойдя до угла, он увидел Прэд-стрит и ехавшие по ней такси.

– Надо взять такси, – сказал он вслух, словно все еще обращался к сторожу на выходе из универмага. – Сам не знаю куда.

– Эй! – крикнул Альберт проезжавшему мимо такси. Оно уехало, не заметив его. – Эй! – снова крикнул он. – Да стойте же! Вы что, спятили?

Каким-то гальваническим импульсом ему удалось заставить подогнувшиеся колени двигаться и, жалко пошатываясь, догнать такси, которое остановилось на перекрестке в нескольких ярдах от него.

– Вот, – сказал Альберт, уставившись на доставочную квитанцию, которую все это время продержал в руке. – Пинкни, дом 14 по Малбери-гроув, Хэмпстед.

– Ладно, – сказал водитель. Альберт рухнул на сиденье, и они поехали.

Альберт прислонил Еву к себе и закрыл глаза. В чувство его привел толчок такой силы, которая, должно быть, выдернет мертвецов из могил после второго пришествия. Все вокруг заливал солнечный свет, не такой угрожающе слепящий, как на шумных улицах; он струился сквозь листву лип. Стояла райская тишина. Альберт увидел зеленую железную калитку, посыпанную гравием дорожку, приветливый фасад, мирный, ухоженный и дружелюбный.

Альберт взошел на широкое крыльцо, обнимая Еву рукой. На пороге появился приветливый на вид мужчина в синих саржевых брюках и жилетке.

– Про заднюю дверь для торговцев вы не слыхали? – упрекнул он беззлобно.

– Спецзаказ, – сказал Альберт, протягивая квитанцию.

– Так, вы не туда доставили, – ответил мужчина. Мистер Пинкни сейчас в усадьбе. Усадьба «Две реки» в Баддингли, графство Саффолк. В магазине должны были знать. Везите назад.

– Но это спецзаказ, – в отчаянии пробормотал Альберт, беспомощно взмахнув квитанцией.

Мужчина пару секунд подумал.

– Давайте сюда, – сказал он. – Сейчас шофер поедет. Он и отвезет.

– И меня тоже пусть отвезет, – попросил Альберт. – Это спецзаказ.

– Ладно, – ответил мужчина. – Только возвращаться будете сами.

– Обо мне не беспокойтесь, – заверил его Альберт.

И снова он задремал подле Евы, на этот раз – на просторном заднем сиденье авто с открытым верхом. Он чуточку сдвинул обертку, чтобы она могла подышать свежим воздухом и посмотреть на проплывавшие мимо поля. Царило полное молчание. Альберт перестал стараться как-то упорядочить свои мысли. Ему хотелось, чтобы поездка продолжалась вечно, но, раз уж ей суждено было закончиться, он обрадовался, что это случилось у тихого дома, стоявшего на пологом холме, окруженном стеной из красного кирпича и садом с высокими старыми деревьями.

– Хозяин в мастерской, – сказала шоферу пожилая женщина.

– Идемте со мной, – велел тот Альберту.

Альберт со своей драгоценной ношей прошел в вымощенный булыжником двор. Шофер постучал в дверь.

– Тут молодой человек из универмага. Спецзаказ, – сказал он.

– Что-что? – ответил чей-то голос. – Проводите его.

Альберт очутился в огромной комнате, совмещавшей в себе сразу чердак и конюшню, с огромным окном во всю стену. Там стоял мольберт с большим холстом. Вокруг были разбросаны сотни кистей, несколько палитр и ящики с красками. На плетеном диване лежал, уютно устроившись с детективным романом, молодой человек.

Когда он поднял взгляд на Альберта, тот увидел безобразное обезьяноподобное лицо, живые карие глаза и спадающие на лоб волосы. Был он в легкой хлопковой куртке, пляжных брюках, соломенных сандалиях и с трубкой в зубах.

– Так что там такое? – спросил он.

– Я привез… – проговорил Альберт. – Привез… Вот это.

Он немного отогнул оберточную бумагу.

– Я ничего подобного не заказывал, – ответил молодой человек. – Вы ошиблись адресом при доставке.

– Вот, – сказал Альберт. – Тут все написано.

– Я таких моделей не использую, – сказал юноша. – Хотя идея неплохая. Вот что, попросите на кухне налить вам пива и везите ее обратно.

– Нет, – произнес Альберт. Его начало трясти. Он поглядел на мистера Пинкни с отчаянием кролика, отдаваемого на съедение удаву.

Мистер Пинкни непонимающе глядел на него.

– В чем дело? – спросил он.

– Мистер, – проговорил Альберт, – вы когда-нибудь любили?

– Не будем это обсуждать, – ответил уродливый молодой человек.

– Если вы не знаете, то мне и продолжать не стоит, – сказал Альберт. – Ладно, я уеду. Пойдем, Ева. Я ничего не могу поделать. Нам надо убираться.

– Погодите минутку, – остановил его мистер Пинкни. – Не волнуйтесь так. Расскажите мне все, я пойму.

– Тут вот какое дело, – начал Альберт и странным образом рассказал ему свою странную историю.

– Да вы совершенно спятили, – заметил Пинкни, когда Альберт умолк.

– Так все говорят, – сказал Альберт. – Но я ведь человек, нет? Я мог бы быть счастлив.

– Мне нравится ваша философия, – заметил Пинкни. – Безумный, но счастливый.

– Был ли я вообще когда-нибудь счастлив? – спросил Альберт.

– Продолжайте, – попросил Пинкни.

– А она? – спросил Альберт. – Но вы смеетесь. Вы надо мной подтруниваете. – Он опасно повысил голос.

– И что вы станете с ней делать? – поинтересовался Пинкни.

– Заботиться, – ответил Альберт. – Вот только без насмешек. Лучше я уйду.

– Слушайте, – заметил Пинкни. – Если хотите о ней заботиться, так не оставляйте прислоненной к столу, а усадите в кресло, да поудобнее.

– Конечно, сэр, обязательно, – сказал Альберт. – Я постеснялся спросить.

– И снимите эту жуткую обертку, – резко продолжил Пинкни.

Альберт улыбнулся ему.

– Значит, вы в нее влюблены, – произнес мистер Пинкни. – и хотите быть счастливым. Кстати, как вас зовут?

– Альберт Бейкер. А ее звать Ева.

– Что ж, Бейкер, – начал Пинкни. – Я не буду ничего вам обещать, но можете остаться тут на некоторое время. На сколько – зависит от многих факторов. И больше всего – от вашего поведения. Вы сумасшедший. Не забывайте об этом. Это неважно, но вы должны отдавать себе в этом отчет. И вот что еще. Если вы вдруг ощутите какой-нибудь всепоглощающий импульс, если почувствуете, что вам нужно что-то сделать, что бы это ни было… вы должны сперва сказать мне. Слышите?

– Да, сэр! – воскликнул Альберт. – Пожалуйста, мне… мне нужно сходить в туалет. Я так счастлив.

– Прекрасно, – сказал Пинкни. – Тогда идите и присядьте вон там под деревом. С Евой все будет в полном порядке. Она пока отдохнет.

– В порядке, – отозвался Альберт. – Она вам доверяет.

Когда он удалился, Пинкни подошел к телефону и позвонил своему адвокату.

– Я собираюсь подержать его у себя, – сказал он в завершение разговора. – Да, собираюсь, вот и все… Да, но скажите им, что мы заплатим за чертов манекен. Они только об этом и думают… Да, я за него в ответе… Вот так, наш уважаемый клиент… Главное, чтобы вы все уладили… О, ужасно, просто ужасно… Может, и напишу шутки ради… Ну, тогда дадите мне знать? Молодец! Отлично.

Пинкни повесил трубку.

– Он все уладит, – сказал он сам себе. – Но я запомню эту новость на случай, если надо будет призвать его к порядку. Если он покажется подавленным, я ему скажу.

Однако Альберт не выглядел подавленным. Путешествие по лондонским улицам оставило у него в памяти несколько утешительных пробелов. Взгляд у него был слегка изумленный, рот открыт, а глаза время от времени наполнялись слезами, когда мысль его достигала счастливого финала, превращаясь в чувство, словно в голове у него распускался цветок. Внешне в нем не было ничего чересчур странного.

– Немного чудаковатый, а? – говорила служанка Мейбл.

– У него был нервный срыв, – отвечала экономка. – Так говорит мистер Пинкни. У моего племянника такое было. Его поместили в больницу.

– Он безвредный, – сказала Мейбл. – К тому же сам прибирает у себя в комнате. Забавно, он всегда запирает дверь, словно у него там сокровища короны.

– Очень послушный и услужливый, – соглашалась экономка. – Не следует его донимать.

Альберт занимал старую комнату шофера в самом дальнем конце конюшни. Он начищал обувь, бегал по мелким поручениям для экономки, которой наказали никогда не посылать его в деревню. Бо2льшую часть времени он помогал садовникам в садах, состоявших в основной части из лужаек и деревьев. Из запыленного оконца Ева наблюдала, как он трудился ради нее в желтой тени лип, в черной тени шелковиц и в зеленой тени могучей березы.

Вечером Альберт ужинал в комнате экономки. В конце трапезы он говорил: экономке «спасибо, мэм», а Мэйбл – «спасибо, мисс». Он был очень вежлив, для него они были малыми ангелами, орудиями высшей власти, помогающими поддерживать порядок в мире. Потом он спешил к себе в комнату, чтобы все рассказать Еве.

– Он сегодня подошел ко мне, – говорил он. – О, он такой хороший, Ева. Передать не могу, какой он славный. Говорит всегда жестко, только это он все шутит. Но когда упоминает тебя… высказывается с большим уважением. Он знает, кто ты. Надо было тебе сказать, это он придумал, чтобы я принес тебе розы. Вот только я решил, что тебя порадует, если это будет моя идея.

Это было лишь начало их вечера, который затягивался надолго в светлую летнюю ночь, поскольку Альберт спал очень мало, а когда спал, она оживала в его снах.

– Тебе плохо? – спрашивал он ее. – Ты все еще тоскуешь по Ривьере?

– Не тоскую, – тихо отвечала она.

– Тут лучше, чем в магазине? – нервно спрашивал он.

– Мне хорошо с тобой, – отвечала Ева.

– Правда?! – восторженно восклицал Альберт. – Со мной?

– Я вижу, какой ты.

Эти нежные диалоги происходили между ними во снах, настолько перемешанных с летними бдениями, что он перемещался из одного состояния в другое с той же легкостью и непринужденностью, как переходил из тени березы в тень липы на лужайке. Иногда Альберт и Ева вовсе не ложились спать, а проводили ночь у окна, глядя, как отблески заката гаснут на красных крышах деревни у подножия холма, и не двигались до самой зари, когда рассвет снова высвечивал их.

Как-то вечером под одной из милых красных крыш шло собрание. На повестке дня стоял вопрос о деревенской выставке цветов и праздничном базаре. Были назначены официальные ответственные за шатер для экспозиции, за ворота, за вставные развлекательные номера и за сбор пожертвований.

– Предлагаю попросить мистера Блая заняться сбором средств у жителей, – сказал садовник викария.

– Прошу поддержать, – подхватил кузнец.

– Если мистер Блай сделает нам одолжение, – подытожил секретарь, вопросительно поглядев на местного констебля, чье официальное положение естественным образом выдвигало его на столь ответственное дело.

Мистер Блай важно кивнул в знак согласия, предложение было единогласно принято, внесено в протокол, и собрание закончилось.

На следующее утро мистер Блай сел на велосипед и неспешно покатил в сторону усадьбы.

– О господи! – вскрикнул Альберт, глядя на него из-за живой изгороди. – Нас выследили.

Согнувшись пополам, он бросился к своей комнатке на конюшне.

– Бежим, Ева, – сказал он. – Ничего не вышло. Все кончено. На этот раз он не сможет нас спасти. Там полиция.

Он подхватил Еву и под прикрытием полевых изгородей бросился к лесу у подножия холма, а оттуда по деревенским проселкам вдоль стоявших под паром летних полей. Он полз через высокую кукурузу, при малейшей возможности прячась в лесах, перебегая через попадавшиеся на пути дороги. Иногда на него кричали крестьяне, на него бросилась собака, когда он набрел на сторожку лесника посреди полянки, на него пристально глядел жуткий глаз с неба. Везде, куда ни кинь взгляд, он ощущал паутину автомобилей и людей, полицейских, администраторов универмага, секретаря собственной персоной, и все они искали их с Евой.

Настала ночь. Он мог проползать лишь по сто ярдов за один раз, потом приходилось долго лежать не шевелясь, чувствуя, как под ним вращается земля и как преследователи смыкают кольцо.

– Ева, – проговорил он, – нам надо идти всю ночь. Выдержишь?

Ева не ответила.

– Ты ослабела, – сказал он. – У тебя кружится голова. Ты чувствуешь, как у тебя сдает сердце. Но нам надо идти.

Последняя часть ночного путешествия стала для Альберта сплошным темным пятном. Похоже, они оказались на пустыре. Он почувствовал, что растянулся пластом в зарослях дрока. Ева упала рядом в жуткой позе, как тем роковым утром в магазине.

– Вытянись, – сказал Альберт. – Я через минуту приду в себя и позабочусь о тебе.

Но, когда он сел, солнце было уже высоко, а Ева все так же лежала в неудобной позе. По ее щеке проползла желтая муха и, не успел он пошевелиться, устроилась прямо на немигающем голубом глазу.

– Ева! – воскликнул Альберт. – Что такое? Проснись! Тебе что, плохо? Скажи хоть что-нибудь.

– Она умерла! – прокричал он на весь мир. – Вот так тащить ее с собой… Я убил ее.

Он упал на распростертую фигуру. Расстегнул платье, послушал сердце. Он долго так лежал. Солнце било вниз, тускло блестя на потертом синем костюме, обжигая распушенные волосы, впиваясь в бледные щеки, выжигая неподвижные голубые глаза.

Лицо Альберта было таким же мертвенным, как у Евы, пока вдруг не приняло выражение слишком встревоженное и слишком мимолетное, чтобы его можно было назвать надеждой. Он услышал тук-тук-тук, и ему показалось, что ее сердце бьется снова. Затем он понял, что это звук приближающихся шагов.

Он поднял голову. По ту сторону кустов кто-то был.

– Они не потревожат тебя, дорогая, – сказал он Еве, встал и заковылял навстречу незваным гостям.

Это были не полицейские – двое обычных мужчин, грязные и небритые. Они смотрели на Альберта злобными глазами.

– Ничего себе делишки, – сказал первый.

– Мы тебя видели, – добавил второй.

– Против такого есть закон, – проговорил первый и поглядел на небо. – Пожалуй, можно и пару фунтов выложить, чтоб за такие штучки не забрали.

– Если девушка порядочная, – согласился второй.

– Чтоб ее не потащили в участок со спущенным бельишком, – добавил первый.

– Не смейте, – сказал Альберт. – У меня нет денег. Честно. Можете меня обыскать, если хотите.

– Может, они есть у молодой леди, – предположил первый, убедившись в его правдивости.

– Если она леди, то есть, – поддержал второй.

– А если нет… – протянул первый. – Если нет, Альф… Что скажешь? Мне так в самый раз. Товар тут ничего!

– Я в деле, – сказал Альф, оглядываясь по сторонам.

Они двинулись вперед. Альберт встал у них на пути, широко расставив руки.

– Назад, – повторил он, чувствуя, насколько пусты и бесполезны его слова.

– Посиди-ка на нем, Альф, – сказал первый. – А потом я.

Завязалась борьба. Альберт бог знает как вырвался из лап Альфа и ринулся вслед первому мужчине, схватил его за шиворот и обрушил ему на голову град ударов.

– Вот гад! – завопил он. – Стряхни с меня эту муху, Альф, она кусается.

Альберт почувствовал, как его схватили. Обернулся и увидел ухмыляющееся лицо Альфа.

– Иди сюда, дорогуша, – сказал тот.

Альберт, на мгновение притворно поддавшись, внезапно пнул Альфа что было сил. Раздался ужасающий вой. Альф катался по земле.

«Что они со мной сделают? – подумал Альберт. – Ева! Я сделал это ради тебя».

– Он ударил меня! – визжал Альф. – Ударил! Убей этого… Убей его!

Что-то врезалось Альберту в челюсть, и в голове у него разорвалась бомба.

– Нокаут, – сказал первый и повернулся туда, где лежала Ева.

– Дай-ка я его попинаю, – пробормотал Альф, вставая на ноги.

– Ей-богу! Глянь-ка сюда, Альф! – крикнул первый с другой стороны кустов. – Это чертов манекен.

– Вернись-ка сюда, – сказал Альф. – Это ты ему врезал, а не я.

– Что такое? – спросил первый, торопливо обегая кусты.

– Он покойник, – ответил Альф. – Я сваливаю.

– Нет уж, погоди, приятель! – крикнул первый. – Прикинь трезво. Ты тут замешан так же, как и я. Вот смотри, ты его пнул. Думаешь, я не вижу? Ладно, плюнь. Давай его спрячем, это лучше всего.

– Надо их обоих скинуть в меловую яму, – сказал второй. – Давай! Скажут, будто он сам туда грохнулся. Мы его никогда и не видели, правда ведь?

Через несколько минут они ушли. Солнце ярко освещало пустырь, обжигая все, кроме прохладного дна меловой ямы, где лежали никем не разыскиваемые и никем не тревожимые Альберт и Ева. Его голова бессильно клонилась ей на шею, она обнимала его закоченевшей рукой. Осенью края ямы обрушились и навеки прижали его к ней.

Каната хватает[52]

Генри Фрейзера, глубоко убежденного, что почти все чудеса на свете делаются не без зеркал, послали служить в Индию. Не успел он ступить ногой на берег, как разразился громким хохотом. Те, кто его встречал, не без тревоги осведомились о причине столь буйного веселья. Генри ответил, что смеется при одной лишь мысли об Индийском фокусе с Канатом.

На официальном завтраке, данном в честь его приезда, Генри испустил аналогичные пугающие звуки и дал то же самое объяснение, равно как и на военном параде, на званых обедах, в повозках рикш, на базаре, в клубе и на спортивной площадке за игрой в поло. Вскоре он прославился от Бомбея до Калькутты как человек, который смеется над Индийским фокусом с Канатом, и стал наслаждаться заслуженной популярностью.

Но вот наступил день, когда Генри сидел у себя в бунгало и изнывал от скуки. Вошел бой и с подобающими поклонами доложил, что за дверью стоит факир, жаждущий чести развлечь сахиба Индийским фокусом с Канатом. От души смеясь, Генри дал согласие и вместе со стулом проследовал на веранду.

Внизу на пыльной земле огороженного участка стоял заметно истощенный старик туземец, а при нем были юркий подросток, объемистая плетеная корзина и громадная кривая сабля. Из корзины туземец вытащил метров десять толстого каната, сделал два или три пасса и подбросил канат в воздух. Там он и остался. Генри хмыкнул.

Мальчик подпрыгнул, обхватил канат всем телом и полез вверх, перебирая руками, как обезьянка. Добравшись до самого верха, мальчик бесследно исчез. Генри чуть не лопнул со смеху.

Вскоре туземец начал проявлять явные признаки нетерпения: задрав голову, он стал звать мальчика, постепенно переходя на завывание и крик. Он разрешал ему спуститься, он повелевал ему спуститься, он умолял его спуститься, он начал ругаться и сыпать страшными проклятиями. Мальчик, казалось, не обращал на все это внимания. Генри сотрясал воздух раскатами громового хохота.

Тогда старик, зажав в зубах огромную кривую саблю, вцепился в канат и сам полез вверх с поистине матросской сноровкой. Он тоже исчез, достигнув конца каната… Генри еще больше развеселился.

Тут неизвестно откуда раздались крики, пронзительный визг, а затем душераздирающий вопль. В воздухе показалась нога и тяжело шлепнулась на землю, за нею рука, другая нога и прочие части тела, а под занавес (не при дамах будет сказано) – голый зад, который грохнулся оземь, как бомба. На Генри напали корчи.

Наконец, держась за канат одной рукой и бормоча под нос какую-то скороговорку, на землю соскользнул и сам старик. С глубоким поклоном он вручил Генри лезвие, чтобы тот мог засвидетельствовать, что оно еще дымится от свежей крови. Генри схватился за живот.

Туземец, испытывая, по-видимому, угрызения совести, собрал тем временем расчлененные останки своего юного помощника, осыпая каждую часть тела сотнями горестных стенаний и ласковых слов, и сложил их все вместе в гигантскую корзину.

В этот миг Генри решил, что теперь самое время раскрыть карты; готовый поставить тысячу против одного за то, что (перед тем как его позвали на террасу) весь его участок наводнили зеркалами, он выхватил револьвер и расстрелял в разных направлениях все шесть патронов, надеясь угодить хотя бы в одно из коварных зеркал.

Ничего такого, разумеется, не случилось, но туземец подскочил от испуга, быстро огляделся и выудил из пыли у собственных ног омерзительную змейку, не толще карандашного грифеля, – ее убила случайная пуля Генри. Старик испустил вздох облегчения, вежливо коснулся тюрбана, снова обратился к корзине и проделал над нею два или три пасса. Тотчас же из нее выскочил непоседа мальчишка – целехонький, живой, улыбающийся, брызжущий здоровьем и озорством, пританцовывающий от радости.

Факир торопливо смотал канат и с поклоном подошел к Генри, чтобы поблагодарить его за спасение своей жизни от ядовитой змейки, которая оказалась не более и не менее как бенгальским крейтом: один укус, и человека одиннадцать секунд сводит колесом, а потом он валится на землю мертвый, как доска.

– Если бы не небеснорожденный, – сказал туземец, – я бы кончился на месте, а мой непослушный мальчик, моя гордость и отрада, лежал бы четвертованный в корзине, покуда слуги сахиба не снизошли бы выкинуть его останки на съедение крокодилам. Наши ничтожные жизни, наше убогое имущество – все в распоряжении сахиба.

– Чего уж там! – отмахнулся Генри. – Мне много не нужно: объясни, как делается этот фокус, иначе выйдет, что я смеялся над самим собой.

– Может быть, сахиб предпочтет секрет превосходной жидкости для ращения волос? – неуверенно спросил туземец.

– Нет, нет, – ответил Генри, – только фокус.

– Я владею тайной особого возбуждающего средства. Оно может пригодиться сахибу – не сейчас, конечно, а в более преклонном возрасте…

– Фокус, – потребовал Генри. – И не тяни резину.

– Хорошо, – сказал туземец. – Нет ничего более простого. Сахиб делает пасс, вот так…

– Погоди, – прервал его Генри. – Вот так?

– Совершенно верно, – подтвердил туземец. – Затем подбрасывает канат… Так. Видите? Он натягивается и застывает в воздухе.

– Действительно, – согласился Генри.

– Теперь мальчик может свободно влезть по нему, – продолжал туземец. – Полезай, мальчик! Покажи сахибу.

Мальчик с улыбкой взобрался наверх и исчез.

– А теперь, – сказал туземец, – сахибу придется извинить меня, но я тотчас же вернусь. – С этими словами он сам залез наверх, по частям сбросил на землю мальчика и проворно вернулся к Генри. – Все это, – продолжал он, размахивая руками и ногами мальчика под носом у Генри, – все это доступно каждому. Правда, есть тут маленькая закавыка: пасс, что я делаю, когда воссоединяю тело. Если сахиб соблаговолит присмотреться повнимательнее… вот так.

– Вот так? – переспросил Генри.

– Сахиб усвоил его в совершенстве, – отозвался туземец.

– Очень интересно, – одобрил Генри. – Скажи, а что там наверху?

– Ах, сахиб, – улыбнулся туземец, – там нечто поистине упоительное.

Туземец проделал церемонию прощания и удалился вместе с огромной корзиной, исполинской кривой саблей и непослушным мальчиком. Оставшись в одиночестве, Генри несколько приуныл: от Декана до ущелья Кхибер он был известен как человек, смеющийся над Индийским фокусом с Канатом, а теперь ему стало не до смеха. Генри решил хранить молчание, но, к несчастью, этого оказалось мало. На официальных завтраках, званых обедах, в клубе, на военном параде, на базаре и за игрой в поло от него ждали взрывов хохота, а в Индии каждому лучше делать то, чего от него ждут. Генри страшно невзлюбили, против него начали плести интриги, и вскоре его выгнали со службы.

Это было тем более досадно, что он успел жениться на даме с решительным лицом – весьма достойной, всегда подтянутой, ясноглазой, чуть слишком властной и ревнивой, как демон, но во всех отношениях – мэмсахиб высшего полета, которая отлично знала, в чем заключаются обязанности мужа. Она сказала Генри, что ему следует поехать в Америку и там нажить состояние. Генри согласился, супруги уложили вещи и отправились в Америку.

– Надеюсь, – сказал Генри, когда на горизонте показался Нью-Йорк, – надеюсь, что наживу это самое состояние.

– Конечно, – откликнулась жена. – Ты должен проявить настойчивость.

– Хорошо, милочка, – сказал Генри.

Однако, высадившись на берег, он обнаружил, что все состояния уже нажиты (это открытие неизменно делает всякий, кто приезжает в Америку с подобной целью). Проскитавшись без места несколько недель, Генри приготовился снизить требования: он соглашался всего лишь на работу, потом – на плохо оплачиваемую работу и, наконец, на работу за харчи и ночлег.

До этой крайности супруги дошли в маленьком городке Среднего Запада.

– Ничего не остается, милочка, – сказал Генри. – Придется показать Индийский фокус с Канатом.

Жена горько всплакнула при мысли о том, что мэмсахиб будет вынуждена демонстрировать столь экзотическое искусство в среднезападном городке перед среднезападной публикой. Она осыпала мужа упреками за потерянное место, за сомнительные мужские достоинства, за то, что он не уследил за ее собачкой и бедняжку на его глазах задавила машина, за взгляд, какой он бросил на парсскую девушку в Бомбее. Тем не менее доводы рассудка и голода возобладали; супруги отнесли ростовщику последнюю безделушку и вложили образовавшийся капитал в канат, вместительный саквояж и уродливый ржавый ятаган, который они высмотрели в лавке старьевщика.

Увидев сей последний предмет, жена Генри наотрез отказалась участвовать в затее, если ей не будет предоставлена главная роль, а Генри не удовольствуется ролью подручного.

– Но ведь, – начал Генри, с опаской проводя большим пальцем по источенному и зазубренному лезвию наводящего ужас ржавого орудия, – ты же не умеешь делать пассы…

– А ты меня научишь, – возразила жена, – и если что-нибудь случится, пеняй на себя.

И Генри научил жену. Можете не сомневаться, его инструкции были предельно точны. В конце концов жена все переняла, и осталось лишь вымазаться кофейной гущей. Генри наспех смастерил себе тюрбан и набедренную повязку; жена же украсилась сари и двумя пепельницами, позаимствованными в гостинице. Супруги облюбовали подходящий пустырь, собрали большую толпу, и представление началось.

Взлетел канат. Как и следовало ожидать, он остался натянутым в воздухе. Толпа с многоголосым хихиканьем зашептала, что все это делается при помощи зеркал. Перебирая руками, Генри не без пыхтения полез вверх. Добравшись до конца, он позабыл и о толпе, и о представлении, и о жене, и даже о себе самом, так изумило и восхитило его открывшееся перед ним зрелище.

Генри словно выполз из глубокого колодца на нечто вроде твердой почвы. Пейзаж вокруг него нисколько не походил на тот, что остался внизу, а напоминал индийский рай, изобилующий лесистыми долинами, беседками, ибисами и всякой всячиной. Однако изумление и восторг Генри были вызваны не столько прелестями ландшафта, сколько присутствием некой юной особы в одной из беседок, а беседка по странной случайности была наводнена венками, балдахинами и пологами, заросла зеленью и пестрела цветами, испускавшими дурманящий аромат. Девушка, являвшаяся, бесспорно, не кем иным, как гурией, обворожительным существом в крайне легком одеянии, явно ожидала Генри и приветствовала его с экстатическим пылом.

Генри, достаточно любвеобильный по природе, обвил руками шею девушки и пристально посмотрел ей в глаза. Они были поразительно красноречивы. Они, казалось, вопрошали: «Отчего бы и не побаловаться, пока светит солнышко?»

Идея пришлась Генри весьма по вкусу, и он запечатлел на губах девушки длительный поцелуй, со смутным и беззаботным неудовольствием подсознательно отметив доносившиеся снизу завывания и вопли жены.

«Если у человека есть хоть капля такта или деликатности, – подумал он, – разве он позволит себе завывать и вопить в такую минуту?» И тут же перестал думать о жене.

Нетрудно вообразить его разочарование, когда сладостные объятия, в которых он покоился, вдруг разомкнулись. Он обернулся: перед ним предстала жена, доведенная до исступления, багровая от ярости, с демоническим гневом в очах, с зажатым в зубах страшным ятаганом.

Генри попытался встать, но жена опередила его и, не успел он спустить на пол левую ногу, угодила ему огромным зазубренным острием в филейную часть, в результате чего Генри не осталось ничего другого, как пасть ниц к ее ногам.

– Побойся бога! – вскричал он. – Это же фокус. Часть представления. Не принимай это всерьез. Помни о публике. Представление должно продолжаться.

– Оно и будет продолжаться, – заверила доблестная половина, полоснув его по рукам и ногам.

– Ох уж эти зазубрины! – вскричал Генри. – Сделай одолжение, милочка, прошу тебя, поточи лезвие о какой-нибудь камень.

– Для тебя, аспида, и такое слишком хорошо, – ответила жена, не переставая разить и кромсать. Очень скоро Генри остался без конечностей.

– Ради всего святого, – взмолился он, – не забудь пассы. Дай я тебе все объясню еще раз!

– К черту пассы! – сказала жена и последним взмахом снесла ему голову; голова покатилась как футбольный мяч.

Жена, не мешкая, собрала разрозненные останки бедняги Генри и побросала их вниз под аплодисменты и смех толпы, более чем когда-либо убежденной, что все это делается при помощи зеркал.

Затем супруга схватила ятаган и хотела было последовать вниз за мужем, не из мягкосердечного намерения вновь собрать несчастного, а с целью полоснуть еще разочек-другой по наиболее крупным кускам. Но тут она почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидела божественного юношу с внешностью магараджи высшей касты, совершеннейшего Родольфо Валентино[53], в глазах которого явственно можно было прочесть слова: «Лучше возлечь на ложе страсти, чем воссесть на электрический стул».

Эта идея предстала перед женщиной во всей своей неоспоримой убедительности. Она помедлила лишь для того, чтобы просунуть голову в отверстие и крикнуть: «Вот что ожидает свинью мужа, который изменяет жене со скотиной туземкой», – а потом смотала канат к себе наверх и вступила в беседу с соблазнителем.

Вскоре на место происшествия прибыла полиция. Вверху не было ничего, кроме воркующих звуков, словно там в свадебном полете кружили горлицы. Внизу в пыли валялись куски тела Генри, их уже облепили мясные мухи.

Толпа объяснила полиции, что это всего-навсего фокус, он делается при помощи зеркал.

– Вот как, при помощи зеркал? – сказал сержант. – Похоже, что об этого бедолагу разбилось самое большое из них.

На добрую память[54]

Молодой человек быстрым шагом поднялся по тропинке из долины в гору, где, утопая в зелени, ютилась деревушка. Его взгляду открылись пруд, утки, выкрашенный белой краской придорожный трактир с качающейся вывеской – словом, все привычные атрибуты уютной, чистенькой, тихой горной деревушки, каких так много в Сомерсете.

Дорога, по которой прошел молодой человек, вилась по самому краю обрыва мимо белой калитки, за которой в глубине большого фруктового сада из зарослей кустарника поднимался ладный домик с видом на раскинувшуюся внизу долину. Необычайно доброжелательный на вид старичок копался в саду. Когда прохожий – Эрик Хаскелл – подошел к калитке, старичок поднял голову.

– Доброе утро, – сказал он. – Чудесное сентябрьское утро!

– Доброе утро, – ответил Эрик Хаскелл.

– Сегодня достал свой телескоп. Я теперь редко спускаюсь в долину. Назад взбираться тяжело стало. Вид из окна да телескоп выручают. С их помощью вроде бы знаю, что происходит вокруг.

– Что ж, это хорошо.

– Еще бы. Вы мистер Хаскелл?

– Да. Кажется, мы встречались у священника.

– Так точно. А я вас частенько вижу. Вы все время здесь гуляете. А сегодня думаю: дай поговорю с юным мистером Хаскеллом! Заходите.

– Спасибо. Зайду на минутку.

– Как вам с супругой наш Сомерсет? – спросил старичок, открывая калитку.

– Замечательно.

– Моя экономка говорит, что вы с восточного побережья. Воздух там отличный, ничего не скажешь. Ее племянница у вас убирает. Вам здесь не скучно? А то у нас ведь не разгуляешься. По старинке живем.

– Нам здесь очень нравится, – сказал Эрик, садясь вместе с хозяином на белую скамейку под яблоней.

– Нынче, – сказал старичок, – молодежь старину любит. В наше время иначе было. Это теперь мы все в старых чудаков превратились. В первую очередь, конечно, капитан Фелтон, но и священник, адмирал, мистер Коперс – все чудаки. Вас это не смущает?

– Даже нравится, – заверил его Эрик.

– У каждого из нас свое хобби. У Коперса, например, антиквариат, у адмирала – розы…

– А у вас телескоп.

– Телескоп? Ну да, и телескоп тоже. Однако мое главное увлечение, моя гордость – музей.

– У вас есть музей?

– Представьте себе, да. Я был бы вам очень признателен, если бы вы заглянули в него и сказали свое мнение.

– С удовольствием.

– Тогда пойдемте, – сказал старичок, ведя его к дому. – Да, прямо скажем, не часто удается показать свою коллекцию новому человеку. Обязательно как-нибудь приходите с супругой. Кстати, ей есть чем занять себя в наших тихих местах?

– Она не жалуется. Ей не до природы: целыми днями за рулем.

– Как же, как же, разъезжает одна в открытой красной машине, – подхватил старичок. – Скажите, ей дом нравится?

– Не знаю. Когда покупали его прошлой весной – нравился. Даже очень.

– Дом у вас отличный, ничего не скажешь.

– Что-то он последнее время гнетет ее. Говорит, что в нем задыхается.

– Это от перемены мест. На восточном берегу совсем иначе дышится.

– Может быть, в этом дело, – согласился Эрик.

Между тем они подошли к парадной двери. Старичок пропустил Эрика внутрь, и они оказались в очень опрятной маленькой комнатке с отполированной мебелью, в которой царили безупречные чистота и порядок.

– Это моя гостиная, – сказал старичок. – И столовая теперь тоже. Вторая комната и маленький кабинет целиком отданы под музей. Вот мы и пришли.

Он распахнул дверь. Эрик переступил через порог, огляделся по сторонам и замер в изумлении. Он ожидал увидеть обычные музейные экспонаты: стеклянные ящики с римскими монетами или орудиями из камня, заспиртованную змею, возможно, чучело птицы или какие-нибудь яйца. Вместо этого вся комната и примыкающий к ней кабинет были завалены самым поломанным, обветшалым, грязным и бессмысленным хламом, какой только попадался ему на глаза. И что удивительнее всего, ни один предмет в этой свалке не мог претендовать даже на самое отдаленное подобие старины. Казалось, будто несколько тачек утиля вывезли с деревенской помойки и вывалили на столы, буфеты, стулья и полы этих двух комнат.

Старичок наблюдал за реакцией Эрика с исключительным добродушием.

– Вы думаете, что моя коллекция не из тех, какие бывают в музее. Вы правы. Но позвольте заметить, мистер Хаскелл, у каждой хранящейся здесь вещи своя история. Они словно галька, смытая и выброшенная на берег потоком времени, несущимся по деревням нашего тихого края. Взятые вместе, они олицетворяют собой память, память о прожитом. Вот, скажем, сувенир военного времени: телеграмма семье Бристоу из Верхнего Медлема о смерти их сына. Прошло немало лет, прежде чем мне удалось выпросить эту телеграмму у бедной миссис Бристоу. Я заплатил ей за нее целый фунт.

– Любопытно.

– Из-за этой тачки, – продолжал старичок, показывая на груду обломков, – погибло сразу двое. Она скатилась по склону холма на дорогу, как раз когда по ней проезжала машина. Об этом случае все газеты писали: «Трагедия в провинции».

– Невероятно.

– Чего только не бывает в жизни. Вот, например, пояс, который обронил в драке с цыганами один ирландец. Эта шляпа принадлежала фермеру, он жил неподалеку от вас. Он выиграл на скачках и на радостях упился до смерти, бедняга! Эти кирпичи – все, что осталось от флигеля, где жил мой садовник. Дом сгорел дотла, и никто не знает, как он загорелся. Вот эта змея в прошлом году каким-то образом заползла в церковь во время службы. Ее убил капитан Фелтон. Правда, он красивый человек?

– Да, пожалуй. Я его плохо помню.

– Странно. А я-то думал, вы с супругой дружите с капитаном.

– С чего вы взяли?

– Сам не знаю. Наверное, мне показалось. А вот довольно грустный экспонат. Эти рога отпилили быку, которого фермер Лосон выпустил на мой луг. Кто-то оставил калитку открытой, бык выбежал и забодал прохожего.

– Мы едва знакомы с капитаном Фелтоном. Мы встретились, когда только приехали сюда, но…

– Да, да. А вот анонимное письмо. И у нас иногда бывает такое. Мне отдал его мистер Коперс.

– Скажите, вашим анонимкам можно верить?

– Думаю, да. Есть люди, которые хорошо знают, что у нас делается. А вот гигантский гриб-дождевик с кладбища. Боюсь, правда, он долго не протянет. Такие большие, как этот, только там и растут. Пощупайте, какой легкий.

Он протянул его Эрику. Чтобы взять гриб, Эрик отложил трубку и кисет, которые все это время теребил в руках.

– Ничего не весит, – сказал он. – Удивительно.

– Идите сюда, – нетерпеливо позвал его старичок. – Я совсем забыл про сапоги. – Эрик с гигантским грибом в руках последовал за ним. – Эти сапоги, – пояснил старичок, – сняли с бродяги, которого нашли в пруду. Небольшой такой пруд, рядом с домом капитана Фелтона.

– А чем занимается этот ваш Фелтон?

– Живет на доходы. В свое удовольствие.

– Какие же у него удовольствия? – небрежно спросил Эрик.

– Между нами говоря, – сказал старичок, подмигнув, – капитан Фелтон неравнодушен к слабому полу.

– Вот как?

– Капитан – человек очень сдержанный, но сами знаете, как бывает. Вот тот большой кристалл был найден в каменоломне в полумиле отсюда.

Каменоломня эта заброшена уже много лет. К ней можно подъехать на машине. Говорят, это укромное местечко и облюбовал капитан для свиданий. Конечно, нехорошо сплетничать, но за ним сверху не раз подсматривали мальчишки. Увидят – и ну трезвонить по всей деревне. А народ ведь, знаете, охоч до таких историй. Боюсь, в один прекрасный день какой-нибудь добропорядочный семьянин, которому капитан, скажем так, дорожку перебежал, заглянет сверху в каменоломню, а там… огромные валуны лежат. А вот чучело кошки – сам набивал. С этой кошкой связана одна удивительная история…

– Скажите, Фелтон сейчас здесь или в отъезде?

– Здесь, где же еще. Всего час назад я видел, как он проехал в своей машине. Красного цвета. Красную машину не часто увидишь, хотя – вот ведь совпадение – следом за ней проехала еще одна, такая же.

– Простите, мне… мне пора.

– Так скоро? – огорчился старичок. – А я уж было собирался рассказать вам про эту несчастную кошку.

– В следующий раз.

– Что ж, в следующий, так в следующий, – согласился старичок. – За мной дело не станет. Позвольте, провожу вас до калитки.

Эрик бросился за калитку.

– Почему же вы не идете той дорогой, что пришли? – крикнул ему вслед старичок. – Так быстрее.

– Heт, нет. Мне надо пройти этой стороной, – отозвался Эрик.

– Так вы придете к каменоломне капитана. Ну, всего хорошего. Заходите, не забывайте старика.

Он внимательно смотрел, как Эрик спешит вниз, и даже забрался на склон холма, чтобы видеть его подольше. Когда старичок заметил, как Эрик, сойдя с дороги, оступился и полетел головой вниз, прямо на каменный выступ карьера, он как ни в чем не бывало вернулся к себе в музей.

Там он взял со стола трубку и кисет Эрика и принялся с бесконечной нежностью поглаживать их. Прошло немало времени, прежде чем он аккуратно положил их на полку и нехотя вернулся в сад.

Зеленые мысли[55]

Преображая все явленья

В зеленых мыслей затемненье.

Марвелл

Эту орхидею ему прислали вместе с остальным имуществом друга, погибшего в экспедиции одинокой и загадочной смертью. Или он высмотрел ее на аукционе среди прочего хлама, когда под конец распродавали «разное». Не помню уж, как это в точности было, но либо это было так, либо иначе. Кстати сказать, даже иссохший, бурый, дремлющий корень-саженец орхидеи имел довольно зловещий вид. Со своими растопыренными пучками-отростками он был похож не то на оцепенелую хваткую руку, мерзко шишковатую, не то на злобную физиономию в безобразных бакенбардах. Неужели же вы не догадались бы, что это за орхидея?

А мистер Мэннеринг не догадался. Он и читал-то одни каталоги и книги об удобрениях. Он развернул свою покупку с таким благоговением, с каким в наш двадцатый век вообще нелепо относиться к орхидеям или, скажем, примулам, а в случае с таким, эдак раздобытым экземпляром подобное благоговение было идиотским, безрассудным и гибельным. И по своей пресловутой бестолковости он поместил орхидею в смотровую, в теплицу, пристроенную к южной стене его приземистого краснокирпичного обиталища. Здесь он всегда содержал самые интересные приращения к своей коллекции, особенно слабые и болезненные растения, потому что из его кабинета в теплицу вела стеклянная дверь – и эти растения, слабые и болезненные, в случае чего немедля обеспечивались постоянным присмотром и заботливым уходом.

Но этот саженец оказался не из слабеньких. Прянули толстые, упругие стебли, разбрасывая веером темную зелень глянцевитых листьев, и вскоре орхидея разрослась во все стороны, заполонив столько места, что сначала одного, потом другого, потом всех ее соседей пришлось переселить в дальнюю, садовую теплицу. Сущий хмель – как выразилась кузина Джейн. Еще прежде листьев с концов стеблей пучками свесились длинные усики непонятного назначения. Мистер Мэннеринг полагал, что это скорее всего рудиментарные органы, пережиток того времени, когда растение было вьющимся. Но где же это видано, чтобы рудиментарные усики бывшего вьющегося растения были бы настолько, на полстолько или на четверть столько толстыми и прочными?

Прошло немало времени, пока среди пышной листвы появились россыпи крохотных бутончиков. Вскоре распустились цветочки, меленькие и гаденькие, точь-в-точь мушиные головки. От всякой вальяжной орхидеи естественно ожидать крупных зловеще ярких цветов, как морские анемоны, китайские фонарики или зев гиппопотама; а уж если эта орхидея вдобавок неизвестна науке, то, по-моему, с полным правом можно требовать за те же деньги ядовитого, дразнящего благоухания.

Но мистер Мэннеринг был на все согласен. Собственно говоря, помимо восторженной радости открывателя и крестителя новой разновидности орхидеи он испытывал лишь слабый естественно-научный интерес по поводу столь разительного сходства этих жалких цветочков с мушиными головками. Может быть, они таковы затем, чтобы приманивать мух в качестве пищи или опылителей? Но тогда почему они подобны именно головкам?

Через несколько дней исчезла кошка кузины Джейн. Для кузины Джейн это был страшный удар, но мистер Мэннеринг в глубине души не очень огорчился. Он не любил кошку, потому что стоило только сделать маленькую вентиляционную щель в стеклянной крыше, как эта тварь ухитрялась протиснуться внутрь – тепло ее, видите ли, привлекало, – и поломала она там уйму нежных побегов. Но не успела кузина Джейн и двух дней прогоревать, как произошло событие, столь захватившее мистера Мэннеринга, что он совершенно перестал выражать соболезнование горю кузины или с кротким лицемерием осведомляться за завтраком, не нашлась ли кошка. На орхидее завязался новый и странный бутон. Стало вполне очевидно, что цвести она будет двояко – такое встречается в фантастических уголках растительного мира – и что новый цветок будет весьма отличен по размеру и по характеру от прежних. Бутон все набухал и набухал и сделался с кулак.

И тогда-то, в самое неподходящее время, мистеру Мэннерингу пришлось отправиться в город по делу крайне неприятному и крайне огорчительному. Его негодяй племянник снова попал в историю – на этот раз так попал и в такую историю, что понадобилось все великодушие, а заодно и все влияние мистера Мэннеринга, чтобы вытащить из беды этого пропащего молодого человека. Более того, как только мистер Мэннеринг оценил ситуацию, так он тут же сообщил блудному родственнику, что впредь пусть на него не рассчитывает, что его пороки и его неблагодарность искоренили всякую приязнь между ними и что хотя рука помощи протянута ему в последний раз, но сделано это лишь в память его матери, а отнюдь не потому, что его дядя сколько-нибудь верит в его раскаяние или исправление. И сверх того, он, чтобы облегчить душу, написал кузине Джейн, очертив ей положение вещей и добавив, что не видит иной возможности, нежели отсечь молодого человека от семейного древа.

Когда он вернулся в Торки, кузины Джейн нигде не оказалось. Это было чрезвычайно досадно. Из прислуги они держали одну кухарку, очень старую, очень глупую и очень тугую на ухо, а к тому же слегка помешанную, так как мистер Мэннеринг многие годы во всяком разговоре с нею обязательно и настоятельно напоминал, что она должна всегда, при любых обстоятельствах поддерживать жар в большой кухонной печи на определенном уровне. Ибо от этой печи зависел не только водообогрев дома: она разогревала трубы отопления смотровой, куда приходящий садовник, обслуживавший прочие теплицы, доступа не имел.

В конце концов, кухарка привыкла считать себя истопником и находить в этом свой главный raison d’etre[56], так что если какой-нибудь вопрос и пробивался сквозь стену ее глухоты, то ее глупость вкупе с помешательством тут же как-нибудь относили его к топке печи – и уж тем более когда с нею заговаривал мистер Мэннеринг.

Ему удалось разузнать только то, что кухарка сразу же сообщила, а именно – что его кузины три дня как нет, что она уехала и слова не сказала. Мистер Мэннеринг недоумевал и негодовал, но будучи человеком собранным, он счел за благо отложить дальнейшие расспросы, а прежде восстановить свои силы после долгого и утомительного путешествия. Чтобы вытянуть хоть что-нибудь из старой кухарки, нужно было запастись энергией; и все-таки могла еще обнаружиться записка. Естественно, по пути в свою комнату мистеру Мэннерингу надо было заглянуть в теплицу, просто удостовериться, что с его драгоценной орхидеей ничего не случилось за время безрассудной отлучки кузины Джейн. Едва отворив дверь, он сразу же увидел бутон: тот вырос до размеров человеческой головы. Скажем не преувеличивая, что мистер Мэннеринг так-таки прирос к месту на целых пять минут, не сводя взгляда с удивительного бутона.

Однако, спросите вы, почему же он не заметил на полу ее одежды? Дело в том, что (как бы это поделикатнее) одежды ее на полу не было. Кузина Джейн – о, дама, конечно, весьма почтенная во всех отношениях, да и возраста довольно почтенного (давно за сорок), – старательно исполняла новейшие предписания насчет обоюдной культуры тела и души – шведские, немецкие, неоэллинские и тому подобные. А в орхидейной было как нельзя более тепло. Словом, я продолжаю.

Мистер Мэннеринг наконец оторвал глаза от исполинского бутона и решил пока что вникнуть в тусклые будничные мелочи. Тело его покорно взошло по лестнице, но сердце, ум и душа пребывали возле орхидеи в немом обожании. И хотя к первому ее жалкому цветению он отнесся философически безразлично, теперь его, как и нас бы с вами на его месте, восхитил новый, неимоверный бутон. Куда как естественно, что, принимаючи ванну, мистер Мэннеринг восторженно воображал расцвет своей ненаглядной зеленой крестницы. Это будет, конечно же, самый пышный на свете цветок, причудливый, как сон, или же, напротив, поразительно простой. Лепестки его раскроются плавно, как руки балерины – или это будет похоже на солнечный восход. Ах, она, может быть, распускается сию минуту! У мистера Мэннеринга не стало никакого терпения; он поднялся из воды в облаке пара, набросил свой купальный халат и поспешил в теплицу, даже не вытершись как следует, хотя и был подвержен простуде.

Бутон еще не распустился; он по-прежнему вздымал свою плотную головку среди лоснистой, упитанной листвы – и мистер Мэннеринг заметил теперь то, на что прежде не обратил внимания,– как буйно разрослась орхидея. Он вдруг с изумлением понял, что огромный бутон – вовсе не тот, который завязался до его отъезда. Тот был гораздо ниже. Так где же он? Ага, его скрыла молодая лиственная поросль. Он раздвинул ее и обнаружил расцветший бутон. При виде этого цветка изумленный мистер Мэннеринг оцепенел и даже, можно сказать, остолбенел, ибо факт тот, что он прирос к месту, не сводя глаз с цветка, на целых пятнадцать минут. Цветок являл собой копию головы пропавшей кошки кузины Джейн. Сходство было такое точное и живое, что через пятнадцать минут мистер Мэннеринг вознамерился поднять сброшенный халат и запахнуться в него, потому что он был человек благопристойный, а кошка, слывшая поначалу котом, оказалась совершенно женского пола. Я это к тому, что вот сколько выразительности, экспрессии, presence[57] – называйте, как хотите, – имела в себе эта цветочная кошачья морда. Однако хотя он и попытался поднять свой халат, но было уже поздно. Он и шевельнуться не мог. Свежая пышная листва незаметно сомкнулась вокруг него; повсюду впились вовсе не рудиментарные усики; он слабо вскрикнул раз-другой и обмяк: с этого места мистер Мэннеринг как таковой выбывает из нашей истории.

Мистер Мэннеринг погрузился в обморок, в такое глубокое беспамятство, что лишь за провалом вечности забрезжили в его мозгу первые слабые проблески сознания, завязи нового бутона. Прошло никак не меньше двух или трех дней, покуда комок органического вещества, сначала почти бесформенный и вовсе бесструктурный, вызрел до того, что мог именоваться мистером Мэннерингом. Эти дни, которые во внешнем мире миновали довольно быстро, слегка волнительно и не без приятности, для смутно зреющего в бутоне сознания оказались краткой историей возникновения человека, сводкой множества эпох.

Происходил процесс, подобный развитию зародыша. Наконец существо, гонимое из глубины до нелепости сжатой перспективы веков, замедлило бег свой и почти остановилось в настоящем. Оно стало опознаваемо. Семь возрастов мистера Мэннеринга сменились, как серия крупных планов в научно-популярном фильме. Его сознание определилось и прояснилось. Набухший бутон был готов распуститься. Полагаю, что в этот момент мистер Мэннеринг в точности походил на пациента, который, очнувшись после наркоза и рассеивая смутные видения, жалобно спрашивает: «Где я?» Затем бутон распустился, и он понял, где он.

Он был в теплице, но теплица предстала в незнакомом ракурсе. Вон, за стеклянной дверью, виднелся его кабинет. Вот, внизу, торчала кошачья голова, а вот – вот, рядом с ним, была кузина Джейн. Он не мог вымолвить ни слова, но и она тоже не могла. Это было, пожалуй что, и неплохо. Хотя бы потому, что иначе ему пришлось бы признать ее правоту в давнишнем споре: она всегда утверждала, что его увлечение «этими ненормальными цветами» добром не кончится.

Следует признать, что поначалу мистера Мэннеринга не очень расстроил такой чрезвычайный жизненный переворот. По-моему, дело в том, что его занимали не частные и не личные вопросы, а более широкие, более общие, можно так сказать, биологические аспекты своего преображения. А в остальном – раз уж он стал растением, то и реакция его была растительная. Неспособность к передвижению, например, ничуть его не тревожила, равно как отсутствие туловища и конечностей, или, скажем, непоступление в организм бекона с чаем, сухариков с молоком, обеденных котлет и тому подобного, хотя все это рот его поглощал свыше полувека. Теперь, однако, поток этот заменился притоком снизу, мягким, постоянным, едва заметным питанием. Таким образом, все мощное воздействие физической стороны на духовную склоняло его к невозмутимости. Но физическая сторона не единственная. Не будучи более человеком, он все же остался мистером Мэннерингом. И, по мере убывания его научного интереса к происшествию, этот парадокс породил нашествие скорбей, в сущности говоря, субъективных.

Его, например, задевала мысль, что теперь не будет никакой возможности дать имя орхидее или написать о ней статью; хуже того, в уме его угнездилось пакостное убеждение, что как только судьба его обнаружится, так его самого обозначат и классифицируют, о нем напишут статью, даже, может быть, не очень научную, а критическую и полемическую. Как и все собиратели орхидей, он был непомерно робок и чувствителен, тем более в нынешнем своем состоянии: он едва удержался, чтоб не завянуть. Больше всего приходилось опасаться, что его пересадят невесть куда, на сквозняк, чего доброго, даже на проход. Выкопают! Ух-х! И крупная дрожь пробежала по густолиственному ответвлению мистера Мэннеринга. Внизу стебля возникли какие-то нелепые ощущения; сообщились они и купам нижней листвы – это было похоже на чувство спины, сердца и конечностей. Он стал подобием дриады.

Однако же солнце пригревало на славу. Теплица полнилась сытным запахом разогретой, вкусной земли. Трубы имели такое специальное приспособление, подпускающее теплый пар. Мистер Мэннеринг начал понемногу разнеживаться, поддаваться laisser-aller[58]. Тут-то до него и донеслось из угла под стеклянной крышей, от вентилятора, назойливое жужжание. Вскоре призвук раздражения смолк, и жужжание стало самодовольным: пчела исхитрилась пролезть в узкую металлическую щелку. Гостья снижалась плавными кругами в недвижном зеленом воздухе, словно в каком-то подводном мире, и уселась отдохнуть на одном из тех лепестков, которые создавали брови мистера Мэннеринга. Затем она переползала с одной черты лица на другую и наконец добралась до нижней губы, которая опустилась под ее уверенной тяжестью, открыв ей путь в рот мистера Мэннеринга. Это, конечно, было довольно странно, однако в общем данное ощущение не явилось ни столь тревожным, ни столь неприятным, как это могло бы ожидаться. «А что, – подумал растительный джентльмен, – пожалуй, оно даже и соответственно».

Но у мистера Мэннеринга скоро пропала всякая охота к сонному анализу своих ощущений: он увидел, что отлетевшая пчела, слегка покружившись, присела прямиком на девственную губу кузины Джейн. Молниеносно озарились в сознании ее родственника начала ботаники. Кузина Джейн сообразила то же самое, хотя, будучи воспитана в прежних понятиях, она могла бы пробавляться блаженным неведением, если бы кузен ее – о тщеславный, болтливый, общительный болван! – не пытался бы год за годом заинтересовать ее жизнью растений. О, как он, несчастный, теперь себя корил! Он видел, как две пышные ветви под самым цветком вздрогнули, затрепетали и стыдливо вскинулись в точном подобии недоуменно-протестующих рук. Он видел, как нежные строгие лепестки, образующие лицо кузины, взъерошились и зарделись от гнева и смущения, а потом – от ужаса и подавленности – стали болезненно бледными, под стать гардении. Но что ему было делать? Вся его укорененная благовоспитанность, все рыцарство, присущее собирателю орхидей, – все в нем клокотало под паралитически-недвижной оболочкой. Он прямо-таки изнемог от усилий оживить лицо, явить на нем выражение скорби, мужественного раскаяния, беспомощности перед лицом судьбы, готовности честно загладить проступок – и вообще представить события в неясно оптимистическом, утешительном свете; но тщетны были его усилия. Напрягшись так, что, казалось, вот-вот перервутся нервы, он только и сумел слегка подмигнуть левым веком – лучше бы уж ничего не сумел.

Это происшествие совершенно пробудило мистера Мэннеринга от растительной спячки. Ему были нестерпимы сковавшие его зеленые узы – слишком много оставалось в нем от человека: надежды, стремленья, упованья, а главное, человеческая способность страдать.

Наступили сумерки, и очертания раскидистой, зловеще пышной орхидеи расплылись: она стала мрачней и властительней, чем в своей яркой дневной роскоши. В теплице пахнуло духотой тропического леса, точно мечтой изгнанника или тоскою саксофона; кошачьи усы поникли, и даже глаза кузины Джейн медленно сомкнулись, а наш страдалец все бодрствовал, вперившись в густеющую мглу. Вдруг в кабинете вспыхнул свет, и туда вошли двое. Один был поверенный, другой – племянник.

– Как вам известно и без меня, это его кабинет, – сказал негодяй племянник. – Я еще в среду, по приезде, заходил сюда – и ничего не обнаружил.

– Много вечеров я просидел в этой комнате, – отозвался поверенный раздраженным голосом. – Я сидел по эту сторону камина, он – по ту. «Мэннеринг, – думал я про себя, – любопытно мне знать, чем же вы кончите? Наркоманией? Половыми извращениями? Или убийством?» Что ж, вероятно, мы скоро узнаем ответ на эти вопросы. А пока что, по-моему, вам, как ближайшему родственнику, и карты в руки.

С такими словами поверенный направился к выходу, а мистер Мэннеринг заметил, что молодой человек пакостно усмехается. При виде племянника ему сразу стало не по себе; усмешка же повергла его в страх и трепет.

Проводив поверенного, племянник вернулся в кабинет и огляделся с живым и злорадным удовлетворением. Потом он выкинул антраша на коврике у камина. Мистер Мэннеринг подумал, что он в жизни не видел ничего столь сатанинского, как это неудержимое и одинокое гнусное ликованье прежнего изгоя, ставшего полновластным хозяином в чужом доме. Как пошло выглядело в глазах невольного наблюдателя это мелочное торжество; как отвратительна была мелочная злоба; как ужасали мстительность и жестокосердие! Он вдруг припомнил, что еще гадким ребенком племянник проявлял жестокость к мухам, отрывая у них крылышки, и варварски обращался с кошками. Точно росинками покрылся лоб добряка. Ему казалось, что стоит лишь племяннику взглянуть в его сторону, и все откроется – нет бы вспомнить, что из освещенной комнаты во тьме теплицы ничего не разглядишь.

На камине стояла большая необрамленная фотография мистера Мэннеринга. Племянник вскоре заметил это изображение и подскочил к нему с глумливым и наглым смешком.

– Что, старый ханжа! – издевался он. – Решил тишком проехаться с нею в Брайтон, а? Боже ты мой! Да чтоб тебе там и сгинуть! Чтоб тебе свалиться со скалы, чтоб тебя отливом унесло, вообще – пропади ты пропадом! Ну ничего – я тут тебе покамест так наворочу, что не разгребешь. Ах ты, старый скряга!

Он вытянул руку и презрительно щелканул портрет по носу. Затем нахальный мерзавец удалился: по-видимому, столовая с баром была для него привлекательнее, чем строгий кабинет ученого.

Всю ночь напролет слепящий электрический свет из кабинета изливался на мистера Мэннеринга и кузину Джейн, словно муторное сияние искусственного солнца. Если вам случалось видеть в полуночном парке, как несколько бессонных астр изумленно торчат под прожектором, обесцвеченные его въедливым, безжалостным лучом, торчат ни живы ни мертвы, застыв в напряжении неврастенического транса, то вы можете себе представить, как провела ночь эта злополучная пара.

А ближе к утру произошло событие, само по себе, конечно, пустяковое, но в сочетании с прочим едва не доконавшее кузину Джейн и преисполнившее родственника ее смущеньем и угрызениями совести. По краю объемистого ящика с землей, в котором помещалась орхидея, пробежала маленькая черная мышь со злыми красными глазками, острозубым оскалом и чудовищными, как у нетопыря, ушами. Мерзкая тварь шмыгнула прямиком по нижним листьям ответвления кузины Джейн. Это было просто ужасно. Мощный стебель скорчился, точно волос на угольях, листья свело мучительной судорогой, и они свернулись, как листья мимозы; содрогаясь от омерзения, перепуганная дама чуть не выкорчевала сама себя. Я думаю, что и выкорчевала бы, если б мышь задержалась.

Но, пробежав какой-нибудь фут, она глянула вверх, увидела, что над нею склоняется встопорщенный до полного жизнеподобия цветок, который некогда звался Тиб, и у нее перехватило дыхание. Мышь явно замерла в ужасе, кошка могла только смотреть и вожделеть. Внезапно человеческие глаза наблюдателей заметили, что коварный отросток с пучком листьев мягко изогнулся и подбирается сзади к оцепенелому животному. Кузина Джейн, которая только что с восторгом думала: «Ах, вот сейчас она убежит и никогда, никогда, никогда не вернется», – вдруг ощутила нависшую страшную угрозу. Собрав все свои силы, она судорожно затрепетала, и вспугнутая мышь, повернувшись как заводная, пустилась бежать. Но хищная ветка орхидеи уже преградила ей путь. Мышь кинулась напролом; пять усиков из-под пучка листьев мигом цепко впились в беглянку, и вскоре тельце ее истаяло. Сердце кузины Джейн терзал жуткий страх; она медленно, с трудом обратила измученное лицо в одну сторону, потом в другую, лихорадочно силясь угадать, где появится новый бутон. Зеленый сочный боковой побег с плоской спаржеобразной головкой, обвитый вкруг главного стебля кузины Джейн, вдруг стал очень подозрительно набухать. Она скосилась на него, зачарованная ужасом. Может быть, ей показалось? Нет, ей не показалось.

Вечером дверь опять отворилась, и в кабинет опять вошел племянник. На этот раз он был один, и заметно было, что явился он прямо от стола. По раскрасневшейся физиономии блуждала кабацкая ухмылка. В руке он нес графин виски, накрытый перевернутым стаканом, а под мышкой держал сифон. Он поставил принесенное на стол, повернулся к сигарному ларчику мистера Мэннеринга, достал связку ключей и, чертыхаясь, примерял их один за другим, пока ларчик не отперся; тут он запустил в него лапу и отобрал что получше. Огорчительно было наблюдать это беззастенчивое распоряжение твоей собственностью, унизительно видеть, как брезгливо закуривают лучшие твои сигары; но печальнее всего нашему доброму джентльмену была мысль о том, что гнусный племянник с ключами в руках получил доступ ко всем самым укромным уголкам чужого дома.

Пока что, однако, этот мошенник вроде бы не собирался рыться по углам; он налил себе полный стакан виски и раскинулся в чрезвычайно удобной позе. Но очень скоро молодому человеку наскучило уединение. Он еще не успел созвать в дядин дом своих собутыльников, а постоянное общение с бутылкой виски лишь разжигало в нем желание как-нибудь поразвлечься. Он уронил взгляд на дверь оранжереи. Раньше или позже это, конечно, должно было случиться. Утешает подобная мысль приговоренного к смерти, когда роковой стук сотрясает дверь его камеры? Нет, не утешает. Вот и трепетные сердца заключенной в теплице пары эта мысль ничуть не утешила.

Пока племянник крутил ручку стеклянной двери, кузина Джейн медленно приподняла две густолиственные ветви по обе стороны лица и заслонила ими свою усталую голову. Мистер Мэннеринг, заново проникшись надеждой, заметил, что таким образом она совсем неплохо укрылась от постороннего взгляда, и поспешил последовать ее примеру. К несчастью, ему пока не дано было столь же успешно управлять своими – своими конечностями? – и все его старания не подняли их выше подбородка. Дверь отворилась, племянник нащупывал выключатель. Настал тот миг, когда может спасти лишь отчаянное усилие, и мистер Мэннеринг сумел его совершить.

С неимоверной натугой ему удалось приподнять правую ветку – не прямо перед собой, это верно: поддергивая ветку все выше и превозмогая боль, он завел ее за голову, точно закинутую руку, и приспустил над теменем. Как раз когда зажегся свет, лиственный пучок на конце ветки распростерся веером, наподобие очень мясистого листа конского каштана, и заслонил взволнованное лицо мистера Мэннеринга. Какое облегчение! Но вот племянник вошел в смотровую, и оба его сокрытых родственника разом вспомнили о гибельном соседстве кошки. И разом сок застыл у них в жилах. Племянник прошелся подле орхидеи. Животное понятливое, кошка по-звериному безошибочно чуяла, что перед нею лодырь, паразит и блудодей, грубый до скотства, неуважительный к летам, гонитель слабых, мучитель кошек. Поэтому она притаилась как могла, уповая на то, что расположена довольно низко и вперед не выдается, а также на защитную мимикрию и тому подобное; и вообще полупьяный племянник мог ее просто не заметить. Но он заметил.

– Что? – сказал племянник. – Это что, кошка?

И он замахнулся на безобидное существо. Однако достойный, невозмутимый вид жертвы, должно быть, поразил его даже во хмелю, и вместо того, чтобы ударить ее, этот буян, в душе трусливый, как все буяны, замотал головой, избегая твердого, презрительного взгляда храброй кошки. Увы! При этом в глаза ему бросилась какая-то белизна в темной листве. Он откинул ветви – поглядеть, что такое там белеет. Это была кузина Джейн.

– О-о! А-а!– сказал молодой человек, сильно смутившись.– Так ты, значит, вернулась. А зачем ты там прячешься?

Он глядел оробело и тупо, недоуменно разинув рот; наконец до него дошло истинное положение вещей. Очень многие из нас на его месте попытались бы установить какой-нибудь контакт, как-нибудь помочь или хоть преклонили колени – возблагодарить Творца за то, что, по милости его, нас минула чаша сия, или уж стремглав кинулись бы вон из теплицы во избежание досадных случайностей. Но разогретый алкоголем и закоренелый во зле молодой человек не испытывал ни страха, ни преклонения, ни благодарности. Когда он понял, в чем дело, по лицу его расползлась дьявольская ухмылка.

– Ха-ха-ха! – сказал он. – А где же старикан?

Он оглядел растение, жадно высматривая дядю. Дядя вмиг отыскался: под ненадежным лиственным забралом обнаружилось лицо нашего героя в смятении сотни горьких чувств.

– Привет, Нарцисс! – сказал племянник.

Воспоследовало долгое молчанье. Злобный негодяй был так доволен, что ему слова на язык не шли. Он потирал руки, облизывал губы и не мог наглядеться, словно ребенок на новую игрушку.

– Вот так влопался, нечего сказать, – заметил он наконец. – Да, теперь на нашей улице праздник. А как было наоборот, помнишь?

Легкий трепет мыслящего цветка выдал страдальца с головой.

– Ага, ты меня слышишь, – продолжал мучитель. – Чувствовать, наверное, тоже можешь. А ну-ка, попробуем?

С этими словами он протянул руку, ухватил мягкий завиток серебристой тычиночной нити из тех, что вроде бакенбард окаймляли цветочный лик, и резко дернул за него. Пренебрегая интересами науки, мерзавец не стал наблюдать нюансировку дядиной реакции: он был доволен уже тем, что дядю перекосило. Удовлетворенно хмыкнув и затянувшись вонючим окурком краденой сигары, он выпустил струю смрадного дыма в самый нос жертве. Вот скотина!

– Что, приятно, Иоанн Креститель? – нагло осведомился он. – Это тебе вместо дезинсекции. Знаешь, как помогает!

Что-то прошуршало по рукаву его пиджака. Он опустил глаза и увидел, как длинный стебель, в избытке снабженный губительными усиками, пробирается по сухой, шершавой поверхности. Вот он нащупал его запястье и впился; но усики были сразу отодраны, как пиявки, – не успели даже толком присосаться.

– Ух-х! – сказал он. – Таким, значит, манером это у вас делается? Я, пожалуй, не буду пока сюда соваться; присмотрюсь сначала. А то ищи потом свою голову на чужих плечах. Хотя в одежде-то тебя вряд ли так уж слопают.

Пораженный внезапной мыслью, он перевел взгляд с дяди на кузину Джейн, а с кузины Джейн обратно на дядю. Потом взглянул на пол – там, в тени орхидеи, валялся всего один смятый купальный халат.

– Ну да! – сказал он. – Ого! Хо-хо-хо!

И, гнусно подмигнув на прощанье, он удалился из теплицы.

Мистеру Мэннерингу казалось, что он исчерпал страдания до дна. И все же он страшился утра. Его воспаленное воображение заполняло мрак бессонной ночи кошмарными, совершенно бредовыми видениями надругательства и пытки. Пытки! Нелепо, разумеется, было опасаться хладнокровной жестокости со стороны племянника. Пугало, однако, что ради возмутительного каприза, в угоду мальчишескому чувству юмора тот способен на любую безобразную выходку, особенно в пьяном виде. Он подумал о слизняках и улитках, о шпалерных решетках и секаторах. Если бы только злодей довольствовался оскорбительными шуточками, растрачивал бы его состояние, разбазаривал у него на глазах его драгоценное имущество; пусть бы даже иногда дергал его за бакенбарды, пусть! Тогда, быть может, и удалось бы со временем заглушить в себе все человеческое, унять страсти, покончить со всяким хотеньем и как бы привиться, погружаясь в нирвану растительной дремы. Но поутру он обнаружил, что это не так-то просто.

Племянник вошел в кабинет и, наспех скорчив глумливую гримасу родственникам за стеклом, сел к столу и отпер верхний ящик. Он явно искал деньги, иначе бы так не суетился. Наверняка он истратил все, что выгреб из дядиных карманов, и еще не придумал, как добраться до его счета в банке. Однако и в ящике кое-что нашлось: негодяй обрадованно потер руки, призвал кухарку и проорал ей в ухо беспардонные указания насчет закупки вина и крепких напитков.

– Да пошевеливайся! – рявкнул он, втолковав ей наконец, о чем идет речь. – Уж я подыщу себе прислугу порасторопнее, это ты так и знай! А что, – прибавил он себе под нос, когда бедная старуха, уязвленная его грубым обхождением, заковыляла прочь. – А что, и подыщу – этакую горняшечку.

Он быстро нашел в телефонной книге номер местного бюро найма и весь день принимал в дядином кабинете соискательниц места служанки. С дурнушками или гордячками он разговаривал кратко и сухо, бесцеремонно их спроваживая. Только если девушка была привлекательной (то есть на его испорченный вкус) и держалась кокетливо или развязно, дело шло дальше формальностей. Такие разговоры племянник заканчивал самым недвусмысленным образом, давая собеседнице вполне уразуметь его намерения. Одной из них, например, он, склонившись, приподнял личико и сказал ей с мерзостной усмешкой: «Во всем доме мы будем одни с тобой, и я тебе не хозяин, а член семьи, понятно, милашка?» Другую он спрашивал, приобняв за талию: «Ты думаешь, мы с тобой хорошо сживемся бок о бок?»

Двух или трех девиц такое обращение смутило, но затем явилась молодая особа весьма откровенного вида: о ней красноречиво говорили побрякушки, размалеванное лицо, крашеные волосы и тем более – вульгарные жесты и будто наклеенная улыбка. Племянник сразу нашел с нею общий язык. Было совершенно ясно, что это за фрукт, и порочный молодой человек расспрашивал ее просто так, для смеху, чтобы подсластить предвкушения и посмаковать контраст между обычными фразами и раздевающими взглядами. Ей было назначено прийти завтра.

Мистер Мэннеринг опасался не столько за себя, сколько за свою кузину. «Что за зрелища предстанут ее взорам! – думал он. – Какой краской зальются ее желтые щеки!» Ах, если бы он мог выговорить хоть несколько слов!

Но вечером, когда племянник пришел отдыхать в кабинет, было заметно, что он выпил куда больше, нежели прежде. На его пятнистом с перепоя лице застыл угрюмый оскал; зловещий огонь рдел в мутных глазах; он что-то злобно бормотал себе под нос. Несомненно, этот бес в человеческом обличье был, что называется, «в буйном хмелю»; несомненно, его разъярили какие-то пустяки.

Даже и тут любопытно отметить внезапную перемену в отношении мистера Мэннеринга к жизни. Он словно бы замкнулся в себе и реагировал лишь на воздействие непосредственных внешних раздражителей.

Племянник в пьяном озлоблении пнул ногой и прорвал каминный экран, швырнул на ковер тлеющий окурок, чиркал спичками о полированный стол. Дядя наблюдал все это спокойно: его чувство собственности и личного достоинства притупилось и заглохло, и он не испытывал ни гнева, ни обиды. Быть может, он внезапным скачком, характерным для подобной эволюции, значительно приблизился к своей цели, к растительному существованию? Забота об оскорбленной стыдливости кузины Джейн, одолевавшая его лишь несколько часов назад, была, по-видимому, последним проблеском угасающего альтруизма: теперь он утратил это чисто человеческое свойство. Однако на данном этапе метаморфоза была не вполне благодетельна. Вместе с отдаленными, общечеловеческими попечениями вне сферы его самосознания остались не только гордость и альтруизм, причины большинства его скорбей, но также стойкость и выдержка, которые, в оправе греческих цитат, служили ему защитой от невзгод и напастей. Более того, в этом суженном кругу бытия душа его не умалилась, а уплотнилась; и противовесом невозмутимого, орхидейного безразличия при виде надругательства над мебелью был цепенящий, орхидейный и безысходный ужас при мысли о подобном же надругательстве над ним.

А в кабинете племянник все курил и сквернословил. На камине стоял конверт, надписанный рукой мистера Мэннеринга. В нем было письмо кузине Джейн, которое он отправил из города, письмо, обличавшее постыдное поведение племянника. Конверт попался на глаза молодому человеку, и тот, движимый праздным любопытством, ничтоже сумняшеся вскрыл его и вынул письмо. По мере чтения лицо его чернело и чернело.

– Что?– прорычал он.– …хам и побирушка… никчемный подонок… пронырливый гаденыш… ну-ка, ну-ка… отсечь его напрочь… Что-о?– рявкнул он, безобразно выругавшись.– Да неужели так-таки напрочь? Не ты один умеешь отсекать, старый хрен!

Он схватил со стола большие ножницы и ворвался в смотровую.

Говорят, что рыба-солнечник вскрикивает, попавшись в руки человеку; из насекомых одна лишь гусеница бабочки «мертвая голова» способна слабо взвизгнуть от ужаса; в растительном же мире только мандрагора издает предсмертный вопль – до сих пор было так.

Романтика жива и приключения ждут[59]

Множество чертовщины таится в ясной и ветреной мартовской ночи. Маленькая яркая луна плывет в вышине над Фэйрлон-авеню в самом сердце жилого поселка Свитхолм. Новенькие дома купаются в ее молочно-белом свете, вот только затемненные окна задумчиво и мрачно глядят по сторонам, словно глубоко посаженные глаза или пустые глазницы. Вокруг растут молодые миндальные деревца, обыкновенно похожие на детский рисунок. Но теперь, когда их слабенькие ветки негромко шуршат на ветру, они кажутся шаманскими письменами на белых костях хрупкой ясной ночи.

Ветер заставляет человека уткнуться подбородком в воротник пальто, трепещущего, как обрывок ткани, и изогнуться наподобие серпа, чтобы пробить себе дорогу сквозь его порывы… Его лунная тень в шляпе-котелке, словно вырезанная из куска жести, упорно рассекает асфальт и кажется более надежной, чем он сам – возможно, она и есть подлинный человек, мистер Уоткинс. За поворотом, скрытая от взоров, другая фигура, тоже в котелке и тоже изогнутая серпом, прокладывает себе путь сквозь ледяной ветер. Быть может, это тень тени. Быть может, сама Смерть. Но на самом деле это всего лишь мистер Госпорт.

Вагон полночного поезда, из которого он вышел на станции, был в самом дальнем конце перрона. К тому же у него развязался шнурок. Объяснение есть всему – иногда даже два объяснения. Эти два проясняют, почему мистер Госпорт примерно на сто ярдов отстал от мистера Уоткинса.

Мистер Уоткинс с легкой улыбкой, заткнутой за поднятые лацканы, словно булавка для шарфа, с видом отчаянного и безнадежного превосходства обозревал монотонную череду домов на Фэйрлон-авеню. Это было с его стороны проявлением черной неблагодарности, поскольку однообразие порождалось тем, что каждый дом был построен наилучшим образом, доступным за свои деньги. Однако Уоткинс, пивший и веселившийся субботним вечером в исключительно мужской компании, был полон куража и задора, он позабыл осторожность и отринул всякую благодарность. Он решил, что в понедельник ограбит банк, в котором служит, и улетит в Южную Америку, где обустроит себе роскошный дворец.

Насколько же отличны были мысли мистера Госпорта, когда он, скрытый от взоров за поворотом, прокладывал себе путь на ветру и тоже оглядывал монотонную череду домов на Фэйрлон-авеню! Старина Госпорт полностью понимал, что каждый дом – лучший из возможных за свою цену. Ему было известно, что каждая побеленная стена есть позвонок в хребте страны. Он считал, что жизнь маленького человека так же полна романтики и приключений, как и жизнь пиратов былых времен. Журналисты говорили ему, что улицы вроде Фэйрлон-авеню суть жемчужины мира, ожерелья простых радостей и горестей, четки, в которых каждый ухоженный дом есть драгоценный камень. Беда была в том, что он не испытывал любви к драгоценностям и очень хотел умереть. «Я неспособен оценить лучшую из жизней в лучшем из всех возможных жилых поселков, – говорил он себе. – Завтра я приведу все дела в порядок и буду особенно нежен с Милли. А в понедельник уеду далеко-далеко, туда, где деревья больше здешних миндальных, и повешусь на ветке одного из них».

Шагавший впереди Уоткинс упоенно подхлестывал свое воображение видами изящных линий будущего дворца. Его остановил вид тусклого света за входной дверью. «Вот мы и пришли», – сказал он себе, а потом прошел по дорожке и открыл дверь, сразу оказавшись в домашнем тепле. За дверью его приветствовал расходившийся в три конца коридор, очень популярный в проектах домов на Фэйрлон-авеню.

Через несколько секунд полный храбрости Уоткинс повесил шляпу и пальто на вешалку, выключил свет в прихожей и стал тихонько пробираться наверх, в спальню.

Все еще на холоде, по прежнему рассекая чувствительным носом арктические потоки ветра, мистер Госпорт миновал его погрузившийся в темноту дом. Через четыре номера дальше по улице его слезившиеся глаза увидели тусклый свет за дверью прихожей. «Вот я и дома», – со вздохом подумал он.

Наверху в первом доме мягко ступавший, чтобы не разбудить жену, Уоткинс сбросил одежду, выкатил грудь колесом, почесал зад, натянул пижаму и скользнул в кровать. Его жена отреагировала на приход мужа приглушенным мычанием.

Две гусеницы человека, замершие в хлопковом коконе, ждали приближения сна и полета на крыльях грез.

Однако много таится чертовщины в субботней ночи. Что же такое вытянуло даму из сна, словно царицу Савскую из дивной Африки, и отвлекло джентльмена вроде Соломона от созерцания своего дворца? То ли самое, что вот уже три года угасало между ними, или же нечто совсем иное? Похоже, что нечто совсем иное.

Что-то очень похожее – то есть, совсем иное – в то же самое время происходило с мистером Госпортом.

Обе четы хорошенько поспали воскресным утром, а когда проснулись, то дамы проделали такое, чего не делали с самого медового месяца. А именно – с улыбкой встали в полутьме зашторенных спален и поспешили вниз, чтобы приготовить утренний кофе.

Уоткинс, окончательно проснувшись, услышал раздававшийся снизу перезвон посуды. Он улыбнулся, потянулся, хмыкнул, выгнул грудь колесом и с застенчивой улыбкой отдался теплому наплыву счастья. Оно, словно Гольфстрим, унесло его мысли из Южной Америки и осыпало цветущими бутонами все миндальные деревья на Фэйрлон-авеню.

Уоткинс спустился вниз и вошел в маленькую кухню. Там дымился свежезаваренный кофе, а фигура любимой в свежем цветастом халате клонилась над плитой. Он весело и любя ущипнул ее и взялся за газету.

«Как мужественно!» – подумала она.

В ту же самую минуту мистер Госпорт спускался по лестнице примерно в том же настроении. Ему тоже нравились аромат свежезаваренного кофе и склонившаяся над плитой дивная фигура в цветастом халате. Он одарил долгим и благодарным поцелуем нежные завитки волос на ее затылке, а после взялся за газету.

«Как элегантно!» – подумала она.

– Эй, что такое? – спросил мистер Уоткинс, когда отхлебнул кофе и с улыбкой пробежал заметку о сбежавшем банковском служащем, арестованном в Саутгемптоне. – Это что такое? Почему в воскресной «Телеграмм» нет детективного рассказа по реальным событиям?

– Это не «Телеграмм», – с удивлением проговорила дама, отводя глаза от плиты. – А вы, – продолжила она, повышая голос, – не мой муж.

С этими словами она упала на пол в глубоком обмороке.

– Я вчера не в ту дверь вошел, – пробормотал Уоткинс. – Надо быстрее домой бежать.

Он торопливо натянул одежду и выскочил на улицу. По пути ему попался мистер Госпорт, с которым он не был знаком. Оба так лихорадочно размышляли о том, как оправдать свою задержку в городе на всю ночь, что вовсе не заметили друг друга.

Мистер Уоткинс нашел миссис Уоткинс, а мистер Госпорт – миссис Госпорт в весьма возбужденном состоянии из-за необъяснимого отсутствия мужей, но дамы были слишком рады их возвращению, чтобы излишне придираться к их очень похожим оправданиям.

Оба получили к воскресному обеду отличный кусок говяжьей вырезки, а после обеда вздремнули, пока их жены смотрели в окно. Их сны не были лишены приятности, а когда они проснулись, Фэйрлон-авеню уже не казалась настолько однообразной, чтобы оправдать стремление к преступлению или к самоубийству. Сколько длилось бы это радостное настроение без подпитки извне, сказать невозможно. К счастью, вскоре миссис Госпорт познакомилась с миссис Уоткинс, ища потерявшегося котенка, и две семьи сделались закадычными друзьями, проводили вместе почти все вечера, выходные и летние отпуска.

Эти прекрасные отношения окончательно лишили Фэйрлон-авеню монотонности и продолжались бы по сей день, если бы прошлой весной не случилось их некоторого охлаждения ввиду отказа мистера Госпорта одолжить мистеру Уоткинсу газонокосилку.

Хищная птица[60]

Дом некогда прозванный Инженерским, теперь пустует. Срочно переброшенный из «Батон-Ружа» инженер отказался от дома, не выдержав там и месяца, и на свои кровные деньги сколотил себе двухкомнатную хибару на самой что ни на есть дальней границе земель концерна.

Крыша Инженерского провалилась, в окнах по большей части выбиты стекла. Как ни странно, ни одна птица не вьет гнезда под свесом крыши и не пользуется укромными комнатами. Нормальный пустующий дом становится отличным прибежищем для крыс, а также для мышей – простых и летучих, но здесь тишину не нарушали ни писк, ни взвизг, ни шорох. Лишь твари, совершенно чужеродные человеку, твари, наиболее отдаленные даже от таких, которые приходятся человеку седьмой водой на киселе, – лишь термиты, тарантулы да скорпионы равнодушно устраивали здесь себе жилище.

За какие-то считанные годы сад Эдны Сполдинг исчез с лица земли, словно его и не бывало. Веранда, где они с Джеком сиживали по вечерам, оба такие счастливые, – форменным образом гниет под бременем наметенных туда песка и веток. Молоденькое деревце, разрастаясь, высадило уже доски, обрамлявшие окно гостиной, и теперь они торчат как негнущиеся пальцы перепуганного человека. В углу все еще красуется прочно сработанная жердочка для попугая: уж к ее-то дереву не прикасались ни термиты, ни черви-древоточцы.

Попугая привезли с собой Сполдинги, как только сами приехали. Он был чем-то вроде сверхпланового свадебного подарка, и вручала его мать Эдны буквально в последнюю минуту. Пускай, мол, Эдна возьмет с собой, в этакую глушь, память об отчем доме.

Попугай был уже немолод, звали его Том; как все попугаи, он посиживал себе на жердочке, посвистывал, похохатывал да выдавал порой кое-что из небогатого набора реплик, которые, впрочем, нет-нет да оказывались вполне кстати. Оба – и Эдна и Джек – очень его любили, и еще они беззаветно любили друг друга. Им нравился дом, нравилась округа, нравились товарищи Джека по работе, и все в жизни казалось восхитительным.

Однажды ночью, только супруги заснули, как их разбудил мощный клекот и трепыхание крыльев на веранде.

– Ах, Джек! – вскричала Эдна. – Вставай! Скорей! Беги! Какая-то кошка из рабочего поселка терзает бедного Тома!

Джек выпрыгнул из кровати, но запутался ногой в простыне и грохнулся локтем об пол. Прошла не одна драгоценная секунда, прежде чем, высвободившись и потирая локоть, Джек был снова на ногах. Он метнулся через всю гостиную на веранду.

Все это время, показавшееся ему чуть ли не вечностью, громовой клекот и трепыханье крыльев нарастали, но стоило только Джеку распахнуть дверь на веранду, – и все шумы прекратились так же внезапно, как начались. Веранда так и купалась в ярчайшем лунном свете, на дальнем ее конце отчетливо виделась жердочка, а на полу под жердочкой, полузасыпанный ворохом собственных перьев, задыхался бедный старый Том:

– О! О! О!

Хорошо хоть жив. Джек огляделся по сторонам в поисках обидчика и тотчас же заметил, что длинные, тяжелые плети декоративного винограда возмущенно раскачиваются, хотя в ту ночь не было даже дуновения ветерка. Джек подошел к перилам и выглянул в темноту, но не увидел никаких признаков кошки. Он, конечно, и не рассчитывал увидеть. Гораздо больше его заинтересовало, что раскачивание веток распространялось на несколько футов, а для бродячего кота – это слишком серьезное нарушение порядка. В конце концов Джек посмотрел вверх, и ему показалось, что он разглядел улетающую прочь птицу – большую птицу, огромную птицу. Джеку удалось увидеть ее лишь мельком, когда громадину на миг высветило лунное сияние.

Он обернулся к старикану Тому, подобрал его с полу. У бедняги попугая оборвалась цепочка, сердце колотилось с бешеной скоростью, и при всем при том, как существо сверх всякой меры потрясенное и израненное, он вскрикивал:

– О! О! О!

Все это было более чем странно, ибо старикан крайне редко выступал с новыми сочетаниями звуков, и Джек посмеялся бы от души, если б не жалостные интонации бедолаги. И вот он тщательно осмотрел пострадавшую птицу, но, не найдя никаких повреждений, кроме того, что из шеи была выдергана пригоршня перьев, водворил обратно на жердочку и повернулся к Эдне, которая к тому времени показалась в дверях.

– Мертвый?! – вскричала она.

– Нет, – ответил Джек. – Но он в шоковом состоянии. Что-то его перепугало.

– Принесу-ка я ему сахарку, – сказала Эдна. – Это он любит. Ему сразу полегчает.

Вскоре она вернулась с сахаром, который Том ухватил в лапку, но хотя обычно он грыз сахарок с величайшей прожорливостью, на сей раз только поглядел на лакомство потухшими глазами, рассмеялся коротким, горьким смешком отчаяния и, разжав когти, выронил сахар на пол.

– Пускай отдохнет, – сказал Джек. – Он побывал в лихой переделке.

– Это кошка, – сказала Эдна. – Одна из тех гадких кошек, которых разводят мужчины в поселке.

– Возможно, – ответил Джек. – Но с другой стороны – не уверен. Мне почудилось, будто я видел, как улетает преогромная птица.

– Не мог же это быть орел, – сказала Эдна. – Здесь никто сроду не видывал орлов.

– Знаю, – сказал Джек. – Кроме того, по ночам орлы не летают, так же как канюки. Полагаю, это мог быть и филин. Но…

– Что «но»? – сказала Эдна.

– Но мне показалось, что птица гораздо больше филина, – докончил Джек.

– Просто твоя фантазия, – сказала Эдна. – Одна из тех поганых кошек. Больше некому.

На протяжении последующих нескольких дней проблема усиленно обсуждалась. Консультировались со всеми, и у каждого возникало свое особое мнение. Поначалу, возможно, Джек чуточку сомневался в своем, поскольку ему удалось лишь мельком увидеть ту тварь при лунном свете, но возражения укрепили в нем уверенность, и споры иногда порядком-таки накалялись.

– Чарли говорит – все это одно лишь твое воображение, – сказала Эдна. – Он говорит, филин ни за что не нападет на попугая.

– Интересное дело, а Чарли-то откуда знает? – возмутился Джек. – К тому же я двадцать раз повторял, что та штука покрупнее филина.

– По его словам, это доказывает, что тебе мерещится несуществующее.

– Быть может, ему и хочется, чтобы я думал, будто мне мерещится несуществующее, – сказал Джек. – Быть может, вам обоим так удобнее.

– Ох, Джек! – вскричала Эдна. Она была глубоко оскорблена, ибо речь мужа доказывала, что у Джека все нейдет с ума допущенная им нелепая ошибка, невыдуманная ошибка того типа, какие свойственны многим мужьям-молодоженам, когда они внезапно входят в комнату не постучавшись, а сидящие там люди смущаются безо всяких к тому оснований. Чарли молод, холост, легко сходится с людьми и хорош собой, да он любому положит руку на плечо и даже ничего такого при этом не подумает, и никто не против.

– Зря я про это вспомнил, – сказал Джек.

– Вот уж поистине зря, – сказала Эдна и была права.

Попугай вовсе ничего не сказал. Все эти дни он хохлился да прихварывал и, казалось, даже совершенно разучился выпрашивать сахарок. Только кряхтел да стонал себе под нос, встопорщивал перышки; а время от времени покачивал головой с самым унылым, разнесчастным видом, какой только можно вообразить.

Но вот однажды, когда Джек вернулся домой с работы, Эдна, приложив палец к губам, поманила мужа к окну.

– Присмотрись к Тому, – шепнула она.

Джек выглянул на веранду. Престарелая птица меланхолически слезала с жердочки, отрывала от винограда засохшие веточки и уносила в тот угол, где балюстрада упиралась в стену дома, прибавляя новую добычу к той, которую успела принести раньше. Попугай расхаживал взад-вперед, то так, то этак изгибал веточки, все с неизменным скорбным выражением, придавая немалое значение тому, чтоб покрасивее расположить перышко-другое, кусочек дерева, обрывок целлофана. Не оставалось никаких сомнений.

– Не остается никаких сомнений, – заметил Джек.

– Он вьет гнездо! – воскликнула Эдна.

– Он! – воскликнул Джек. – Он! Это мне нравится. Старый самозванец! Старый травести! Она решила снести яйцо. Томазина – такое у нее отныне будет имя.

Томазина так Томазина. Два-три дня спустя вопрос разрешился, не оставляя даже тени сомнений. В одно прекрасное утро в хилом гнезде красовалось яйцо.

– Я-то думал, она разболелась после той встряски, – сказал Джек. – А она хандрила, только и всего.

– Чудовищное яйцо, – сказала Эдна. – Бедная птаха.

– Чего ты ожидала, после стольких-то лет? – рассмеялся Джек. – Некоторые птицы откладывают яйца величиной чуть ли не с самих себя… киви или как ее там. Но все же, надо признать, наше яйцо – громадина.

– Вид у нее неважный, – встревожилась Эдна.

И впрямь, вид у старой попугаихи был почти настолько больной, насколько способен плохо выглядеть попугай, а это значит – в несколько раз хуже, чем любая другая божья тварь. Глаза закрыты, голова поникла, протянешь палец почесать ей щечку – она с самым расстроенным видом отворачивает клюв в другую сторону. Тем не менее она добросовестно высиживала снесенное ею исполинское яйцо, хоть день ото дня и чахла на глазах.

– Быть может, лучше отнять у нее яйцо? – предложил Джек. – Мы могли бы выпустить содержимое, скорлупу оставить нам с тобой на память.

– Нет, – не согласилась Эдна. – Оставим ей. Всего-то и было у нее радости за все эти годы.

Здесь Эдна дала маху, что и поняла спустя несколько дней поутру.

– Джек, – позвала она мужа. – Иди сюда скорей. Тому нехорошо – то есть я хотела сказать Томазине. Боюсь, что она умирает.

– Надо было отнять у нее яйцо, – невнятно проговорил Джек, прибежавший с непрожеванным завтраком во рту. – Она себя попросту изнурила. И вообще, что проку в этом яйце? Все равно оно неоплодотворенное.

– Посмотри на нее! – вскричала Эдна.

– Каюк ей, – сказал Джек, и в тот же миг несчастная пожилая птица, опрокинувшись на спину, испустила последний вздох.

– Это ее яйцо убило, – заявил Джек, беря в руки провинившийся предмет. – Как я и предсказывал. Хочешь оставить на память? О господи!

Со всей мыслимой поспешностью водворил он обсуждаемый предмет на место, в гнездо.

– Оно живое! – сообщил он.

– Что? – переспросила Эдна. – Как понять?

– У меня у самого сердце екнуло, – пояснил Джек. – Нечто из ряда вон выходящее. Нечто противоестественное. Внутри яйца сидит птенец, клювом тюкает.

– Выпусти его, – попросила Эдна. – Разбей скорлупу.

– Прав я был, – не отвлекался Джек. – Все-таки я видел птицу. Скорее всего, какой-нибудь залетный попугай. Но только у него был такой огромный размах крыльев…

– Надобью-ка я скорлупу, – решила Эдна и умчалась за ложкой.

– Счастливая будет птица, – провозгласил Джек, когда Эдна вновь появилась на веранде. – Можно сказать, родится с серебряной ложкой в клюве. Поосторожнее!

– Я осторожно, – пообещала Эдна. – Ах, хотелось бы надеяться, что птенец жив!

С этими словами она бережно надбила скорлупу, постукивание усилилось, и вскоре перед их глазами предстал массивный клюв, пробивающий себе дорогу. Еще секунда – и птенец появился на свет.

– Силы небесные! – вскричал Джек. – Какой урод!

– Это потому, что он такой желторотый, – заступилась за птенца Эдна. – Вырастет прехорошеньким. Будет весь в маму.

– Возможно,– сказал Джек,– Мне пора. Положи это в гнездо. Корми это протертой пищей. Держи это в тепле. Не слишком тормоши это. Пока, любовь.

В то утро Джек два или три раза звонил домой узнать, как самочувствие птенчика и хороший ли у него аппетит. В обеденный перерыв Джек сломя голову прибежал домой. Вечером в гости пришли вообще все – хоть одним глазком поглядеть на «новорожденного» да преподать какой-нибудь полезный совет.

Был там и Чарли.

– Птенца надо кормить ежечасно, – заявил он. – Так происходит в природе.

– Он прав, – поддакнул Джек. – Так полагается, по крайней мере первый месяц.

– Похоже, ближайшее время я буду прикована к дому, – заметила Эдна сокрушенно.

– Я буду заглядывать и скрашивать твое одиночество, – утешил ее Чарли.

– Я тоже буду выкраивать время, чтоб забежать домой среди дня, – пообещал Джек после чуть затянувшегося раздумья.

Спору нет, ежечасное кормление шло птенцу на пользу, он рос с поистине устрашающей скоростью. Покрылся пухом, появились перышки; через несколько месяцев он совсем вырос и при этом нисколько не походил на свою матушку. Начать с того, что он был черен как смоль.

– Не иначе как гибрид, – рассуждал Джек. – Черный попугай существует в действительности; я своими глазами видел в зоопарках. Правда, на нашего они нисколько не походили. Я уж подумываю, не выслать ли его фото какому-нибудь специалисту.

– У него такой злобный вид, – сказала Эдна.

– Вид у него многозначительный, – вступился за птицу Джек. – Эта птаха знает решительно все, можешь мне поверить. Пари держу, она со дня на день заговорит.

– Оно выдало что-то вроде смеха, – сообщила Эдна. – Забыла тебе рассказать.

– Когда? – вскричал Джек. – Смех?!

– Что-то вроде, – уточнила Эдна. – Но от такого смеха кровь застывала в жилах. Чарли подскочил чуть ли не до потолка.

– Чарли?! – воскликнул Джек. – Ты мне не говорила, что он здесь побывал.

– Да ты ведь сам знаешь, как часто он заглядывает.

– Знаю ли? – произнес Джек. – Хотелось бы надеяться. О боже! Что это было?

– То, о чем я тебе и толкую, – пояснила Эдна. – Что-то вроде смеха.

– Какой жуткий звук! – вырвалось у Джека.

– Послушай, Джек, – проникновенно сказала Эдна. – Мне не хочется, чтобы ты думал всякие глупости про Чарли. Сам ведь знаешь, что глупости.

Джек заглянул ей в глаза.

– Знаю, что глупости, – признался он. – Посмотрю на тебя – и знаю. И думаю тогда, что наваждение больше не повторится. Но глупости эти как-то застряли у меня в мозгу и от любого пустяка вылезают наружу. Может быть, я немного помешан – на этом единственном предмете.

– Ничего, скоро его отсюда переведут, – сказала Эдна, – и дело с концом.

– Где же ты почерпнула эту информацию? – спросил Джек.

– Да он сам сказал мне сегодня днем, – ответила Эдна. – Он ходил за почтой, а на обратном пути заглянул к нам. Поэтому и вышло так, что я узнала первая. Иначе он сообщил бы тебе первому. Но только он тебя еще не видел. Понимаешь?

– Да, понимаю, – ответил Джек. – Хорошо бы мне обратиться к психоаналитику или еще кому-нибудь в этом роде.

В скором времени Чарли, со всеми распрощавшись, уехал на другой строительный участок того же концерна. Втайне Эдна порадовалась его отъезду. Ей не нужно было, чтобы между нею и Джеком стояли какие-то проблемы, пусть даже самые беспочвенные. Спустя несколько дней она уверилась, что все проблемы разрешены раз и навсегда.

– Джек, – окликнула она мужа, когда он вернулся домой к вечеру.

– Да, – отозвался он.

– У меня новость, – сказала она. – Да не играй же с этой птицей. Выслушай меня.

– Зови его Полли, – попросил Джек. Для перестраховки супруги нарекли птенца Полли. – Нехорошо называть его «эта птица». Хозяюшка тебя совсем не любит, Полл.

– А знаешь, не люблю! – подхватила Эдна с поистине ошеломляющей горячностью. – Он мне страшно антипатичен, Джек. Давай его кому-нибудь отдадим.

– Что? Побойся Бога! – возмутился Джек. – Такого редкостного, черного, на заказ вылупленного Полла? Попугая с таким романтическим происхождением? Умнейшего Полла из всех, когда-либо…

– Вот в том-то и дело, – прервала мужа Эдна. – Уж слишком он умен, черт бы его побрал. Джек, я его ненавижу. Он омерзителен.

– Что такое? Не угодил тебе своим разговором? – рассмеялся Джек. – Пари держу, с него станется. А вообще, что за новость?

– Пошли в дом, – сказала Эдна. – Я не намерена докладывать при каждой твари.

И пошла вперед мужа в спальню.

– Новость у меня такая, – провозгласила она, – что меня надо всячески ублажать. И если мне что-то не нравится, то от этого надо избавляться. Никто не должен родиться с клювом вместо рта только потому, что его матушку перепугало богопротивное чудовище – якобы попугай.

– Чего? – переспросил Джек.

– Вот тебе и «чего», – сказала Эдна, улыбаясь и кивая.

– Малыш? – вскричал Джек в восторге. – Мальчик! Или девочка! Уж непременно что-нибудь одно из двух. Послушай, я боялся заикнуться, как мне хочется ребенка, Эдна. Из чего только сделаны мальчики? Теперь-то все будет очень распрекрасно. Приляг. Ты хрупкая. Ножки повыше. Я сам приготовлю обед. Надо же практиковаться. Не двигайся. Из чего только сделаны мальчики? Из чего только сделаны мальчики? Или девочки, если на то пошло?

Он направился в кухню через гостиную. Проходя мимо окна, заметил на неосвещенной веранде попугая на жердочке и просунул голову в окно – перекинуться словечком-другим.

– Слыхал новость? – сказал Джек. – Перед тобой счастливый отец. Попадаешь ты под сокращение, мой птах. Отдаем тебя в другие руки. Да-с, будет ребеночек.

Попугай испустил низкий протяжный свист.

– Да не может быть! – произнес он грудным голосом, голосом встревоженным, совершенно поразительно имитируя голос Чарли. – А как же Джек?

– Что такое? – вырвалось у потрясенного Джека.

– Подумает, что от него, – прошептал попугай голосом Эдны. – Его нетрудно водить за нос. Поцелуй меня, дорогой. Фью-у-у! Да не может быть! А как же Джек! Подумает, что от него, его нетрудно водить за нос. Поцелуй меня, дорогой. Фью-у-у!

Джек прошел в кухню и несколько минут просидел там, обхватив голову руками.

– Да скорее! – крикнула Эдна из спальни. – Скорее же… папочка!

– Иду! – отозвался Джек.

По дороге он зашел в свой кабинет и достал из письменного стола револьвер. Потом направился в спальню.

При звуке вскрика и выстрела попугай расхохотался. Затем, приподняв лапку, поднес к клюву цепочку и перекусил ее как бумажную.

Появился Джек – в одной руке револьвер, другою прикрыты глаза.

– Его нетрудно водить за нос! – оповестил попугай и засмеялся.

А Джек обратил оружие на себя. И покуда он примерялся, да еще в бесконечно малом промежутке времени между началом и концом движения пальца на курке, он увидел, как птица увеличивается в росте, расправляет темные крылья, глаза ее вспыхивают недобрым огнем, она меняется на глазах и подлетает к хозяину.

Грянул выстрел. Джек осел на пол. Попугай (или что это там была за птица) спланировал к телу, ухватил клювом нечто нематериальное, изошедшее из мертвого тела через изуродованный рот, снова взмыл к окну и вскоре был уже далеко, да и видеть его можно было лишь какой-то миг, пока он с еще шире расправленными крыльями пролетал под молодой луной.

Вариации на тему[61]

Молодой человек в котелке, синем костюме, с тростью и светлыми усами смотрел на орангутана в зоопарке. Вокруг него были клетки, выложенные квадратами пустыни. На этих желтых квартирах, точно ложные показания экваториальных широт, лежали тени решеток. Под ногами валялись ореховая скорлупа, кожура от бананов, сгнивший салат. Как безумные, кричали за решеткой птицы, отвешивали поклоны жирафы, зевали львы. Снежные козы – точная копия лунных утесов – бесстыдно таращили глаза, похожие на осколки луны. Слоны, серые в сырости травы и помета, важно переступали с ноги на ногу. Дни мезозойской эры, казалось, безвозвратно канули в небытие. Осмелев от ощущения катастрофической переоценки ценностей, мыши передвигались со скоростью нервной судороги.

Улучив момент, орангутан обратился к молодому человеку с американским акцентом, который предпочитал по одному ему известным причинам:

– Слушай, приятель, ты мне нравишься. Достань-ка мне костюм, как у тебя, только побольше, шляпу и трость. Без усов, пожалуй, обойдусь. Хочу отсюда слинять. Честолюбие заело.

Услышав, что орангутан говорит, молодой человек сначала буквально оторопел, однако по здравом размышлении вспомнил, что живет в городе, где подобной способностью наделены многие, про которых в жизни не скажешь, будто у них хватило ума превзойти эту науку. В результате он быстро справился с удивлением, но, как человек знающий, заметил орангутану:

– Боюсь, ничем не смогу быть вам полезен. Орангутан должен жить либо в клетке, либо в джунглях. В обществе людей вы будете как рыба на суше, как слон в посудной лавке – не на своем месте. Вы будете постоянно всех раздражать, а значит, раздражаться сами. К вам будут относиться как к изгою, измываться над вашим цветом кожи и чертами лица.

Орангутан, существо крайне самолюбивое, разобиделся не на шутку.

– Слушай, – сказал он, – нехорошо получается. Ведь я писатель. Написать могу все что хочешь. Я роман написал.

– Это в корне меняет дело, – воодушевился молодой человек. – Я сам романист и всегда готов протянуть руку помощи страждущему собрату по перу. Скажите мне только одно – и я к вашим услугам. Вы гений?

– Он самый, – ответил орангутан.

– В таком случае, – сказал молодой человек, – завтра в это же время я принесу вам костюм, шляпу, трость, туфли и белье. Захвачу и напильник. Буду ждать вас в сумерках под большим каштаном у Западных ворот.

На напильник орангутан, по правде говоря, не рассчитывал. Он и костюм-то просил вовсе не для того, чтобы убежать, а чтобы покрасоваться перед публикой. В этом смысле он походил на старых испанских авторов, которые творили в тюрьме, больше интересуясь не тем, как вырваться на волю, а как вольготнее прожить за решеткой. Но упустить орангутан ничего не желал и, получив напильник, так решительно взялся за дело, что вскоре уже стоял рядом со своим благодетелем под сенью летнего дерева.

Окрыленный своим благородным поступком, молодой человек горячо пожал руку орангутану.

– Дорогой мой, – сказал он, – не могу передать вам, как я рад, что вы теперь с нами. Не сомневаюсь, вы написали великий роман, но все же литератору не место за решеткой. Мой скромный дом, вы увидите, будет несравненно больше благоприятствовать вашему гению. И не подумайте, что мы живем замкнуто: по воскресеньям у нас всегда гости, да и на неделе, бывает, устраиваем званые обеды, где вы сможете познакомиться с нужными людьми. Кстати, надеюсь, вы не забыли рукопись?

– Только я собрался рвать когти, – сказал орангутан, – как в клетку сунулся какой-то хмырь, вот и пришлось бумаги – того. Понял? – Это была самая бессовестная ложь, ибо гнусная обезьяна за всю жизнь не написала ни строчки.

– Какая жалость! – в отчаянии вскричал молодой человек. – Вы, видимо, захотите восстановить рукопись?

– Очень надо, – сказал орангутан, который не отрываясь смотрел на скользившие мимо них роскошные лимузины и уже обратил внимание на безупречные фигуры и изысканные наряды дам, спешивших с одного приема на другой. – Зачем? И так наизусть помню. Буду у тебя жить и все напишу по новой. За меня не бойся.

– Я вами просто восхищаюсь, честное слово! – с восторгом вскричал его освободитель. – Вы не представляете, как я ценю ваше бескорыстие. Уверен, вы правы – ваш роман только выиграет, если его переписать заново. Тысячи удачных находок, которыми поневоле пренебрегаешь в первом порыве вдохновения, теперь вновь заявят о себе в полный голос. Ваши характеры приобретут еще большую, чем прежде, завершенность. Какие-то детали забудутся, зато возникнут новые, еще более эффектные; а то, что забудется, станет тенью в буквальном смысле слова, это придаст вашим персонажам необходимую объемность. Да, что может сравниться с литературой! У вас будет свой кабинет – тихий, скромный, но не лишенный удобства уголок, где вы на покое восстановите свое нетленное произведение. Им, несомненно, заинтересуется Общество любителей книги, а там, как знать, можно будет замахнуться и на премию Готорндена.

Они шли под дремлющими деревьями, каждое из которых, насытившись огромной порцией дневной жары и еще не переварив ее, обдавало их пряным ароматом.

– Мы живем неподалеку, – верещал энтузиаст. – Моя жена будет счастлива с вами познакомиться. Уверен, вы станете друзьями. А вот мы и пришли. Дом наш невелик, зато, по счастью, старого образца. К тому же, видите, у нас самая замечательная глициния в Лондоне. – С этими словами он распахнул небольшую деревянную калитку, одну из нескольких, выходивших в тихий тупик, сохранивший и по сей день прелесть и безмятежность времен королевы Анны. Орангутан молчал, с недовольным видом поглядывая на модные современные здания, возвышавшиеся по обеим сторонам.

Садик был очень мал. Выложенные каменной плиткой дорожки, ирисы и пылающая в пестрой вазе красная герань, которая рассыпалась огоньками на черном бархате ночи, словно тлеющие сигареты земных богов.

– За домом места побольше, – пояснил молодой человек. – Там у нас лужайка, растет табак, в тени фигового дерева шезлонги. Входите, дорогой мой, входите! Джоанна, где ты? Это наш новый друг.

– Ты, чего доброго, не стал говорить ей сам знаешь что? – прошептал орангутан.

– Ну что вы, – также шепотом ответил хозяин дома. – Это наш с вами маленький секрет. «Писатель, – сказал я. – Гений».

Тут им пришлось прерваться. По ступенькам навстречу им спускалась миссис Дарли. Высокая, с пепельными волосами, подхваченными сзади, в длинном – до полу – платье, несколько претенциозном, но не старомодном.

– Это Эрнест Симпсон, – сказал ей муж. – Мистер Симпсон, дорогая, написал книгу, которая, безусловно, оставит заметный след в истории литературы. К сожалению, он потерял рукопись. Но – как ты на это смотришь? – наш друг согласился пожить у нас, пока не перепишет ее. Он помнит все наизусть.

– Это было бы просто чудесно! – воскликнула миссис Дарли. – Живем мы, правда, скромно, зато никто у нас вам не будет мешать. Мойте руки: в столовой уже накрыт легкий ужин.

Не привыкший к такому обходительному обращению, орангутан угрюмо молчал, но приглашением воспользовался. За едой он большей частью отвечал односложно, жадно пожирая бананы и хозяйку дома, зубами и глазами – соответственно.

Молодые люди радовались гостю, как радуются дети новой игрушке.

– Какой он энергичный, какой оригинальный! В нем есть та самая естественная простота, которая, быть может, и является отличительной чертой гения, – рассуждал молодой человек, лежа с женой в постели. – Ты обратила внимание, как он уничтожал бананы?

Миссис Дарли заключила мужа в объятия. Руки у нее были замечательно длинные и округлые.

– Как славно! – воскликнула она. – Поскорей бы вышли обе ваши книги! Надо его познакомить с Булами и Терри. То-то споров будет! Как все-таки прекрасна жизнь людей, влюбленных в искусство! – Они осыпали друг друга градом поцелуев, вспомнили дни, когда только познакомились, и, совершенно счастливые, крепко уснули.

Завтрак был превосходный: фруктовый сок, овсянка, бекон, грибы – и утренние газеты. После завтрака орангутана повели в его небольшой кабинет; он попробовал стулья и диван и посмотрел на себя в зеркало.

– Ну как, нравится? – озабоченно спросил его мистер Дарли. – Обстановка рабочая? Вон в той коробке сигареты, уборная на площадке. Если захотите выкурить трубку, у меня есть табак, я вам принесу. Как вам письменный стол? Чего-нибудь не хватает?

– Сойдет, – уронил орангутан, по-прежнему не отрываясь от зеркала.

– Что-то понадобится – не стесняйтесь, звоните в звонок, – не унимался хозяин дома. – Я уже предупредил прислугу, что вы член нашей семьи. Если что, я этажом ниже. Ну-с, вам, очевидно, не терпится поскорей сесть за работу. Увидимся за обедом. – И с этими словами он оставил орангутана, который продолжал пялиться в зеркало.

Когда это занятие ему наскучило, что произошло совсем не сразу, он съел несколько сигарет, выдвинул все ящики, заглянул в дымоход, произвел оценку мебели, отвратительно осклабился, почесался и, наконец бросившись на диван, стал строить планы.

Он был из тех, кто воспринимает всякую бескорыстную услугу как проявление слабости. Больше того, своего благодетеля он считал литературным ничтожеством и тряпкой, ибо ни разу за все время, что он провел в его доме, ему не доводилось услышать ни слова о гонорарах. «Неудачник! Интеллигент! – сказал он себе. – И этот сосунок еще хочет мне помогать! Видали? Ничего, с ним мы разберемся. Вопрос только – как?»

В принципе орангутан мечтал о светло-серых костюмах, жемчужных булавках для галстуков, о роскошных автомобилях, блондинках и обществе собутыльников. Однако тщеславие его само по себе было настолько алчным, что он хватался за любую мелочь, а потому не нашел в себе сил разуверить молодого человека, проявившего интерес к его несуществующему роману, и, вместо того чтобы сделать карьеру боксера тяжелого веса, орангутан убедил себя, что он писатель, которому мешают по-настоящему развернуться покровительство и мелочная опека подлого интеллигентика. В поисках чего-нибудь для себя подходящего он перерыл книжный шкаф, но дальше этого дело так и не пошло. «В этой дыре мне не работается», – решил он.

– О чем пишешь? – спросил он как-то вскоре после этого молодого человека, когда они сидели в тени фигового дерева.

Дарли честно принялся пересказывать содержание своего романа.

– Как ни банально это звучит, – сказал он, – но стиль решает многое.

– Стиль? К черту стиль, – осклабившись, заметил орангутан.

– Я знал, что вы это скажете! – воскликнул его благодетель. – В вас есть та самая нутряная сила, которой мне так не хватает. Насколько я представляю себе ваш роман, он напоен жизненными соками – грубыми страстями, обнаженной похотью, необоримыми желаниями; в нем все – неистовство, мощь, динамичность, первозданное животворное начало.

– Ну, – сказал орангутан.

– Фраза, – заливался его собеседник, – сжата до мыслимого предела, искусно сведена к хрипу, стону и визгу самок с огромными первобытными сосками, а мужчины…

– Точно, – согласился орангутан.

– …они сбивают друг друга с ног, – продолжал поклонник его дарования. – Ощутив на губах солоноватый привкус крови либо заметив, что женское тело становится податливым под градом апперкотов, хуков справа и прямых слева, они внезапно испытывают доселе неведомое им чувство…

– Ага! – с воодушевлением гаркнул орангутан.

– …и с криком, больше похожим на рыдание…

– Ну ты даешь! – заревел орангутан.

– …они прыгают, цепляются, стискивают друг друга в объятиях и в экстазе, который сродни мучительной, непереносимой, обжигающей, душераздирающей боли…

Будучи не в силах больше сдерживаться, орангутан вгрызся в лучшую ветку на фиговом дереве мистера Дарли.

– Факт! Это моя книга, сэр! – замычал он набитой щепками пастью.

После этого орангутан, как ни грустно говорить об этом, бросился в дом и стиснул миссис Дарли в своих железных объятиях.

– У меня творческий зуд, – прохрипел он.

Миссис Дарли по натуре была женщиной восторженной. Она поверила мужу на слово, что орангутан до неприличия гениален. Она всегда восторгалась его фигурой и глазами, к тому же на себе испытала его железную хватку.

Вместе с тем она была необычайно благовоспитанной молодой особой.

– А как же быть с Дэннисом? – говорила она. – Мне бы не хотелось обижать его.

– Да ну? – вскричал бесстыжий антропоид. – Эту мелкую сошку? Бездарность? Ничтожество? Не бери в голову. Я ему задам, детка! Я…

Миссис Дарли с достоинством перебила его. Она была из тех по-настоящему благородных женщин, которые если и способны изменить мужу, так только поддавшись неподдельной страсти, да и то заручившись самым трогательным к себе отношением.

– Пустите меня, Эрнест, – сказала она с таким видом, что наглый зверь вынужден был подчиниться. Как и всякий выскочка, он крайне болезненно реагировал, когда его ставили на место. – Унижая Дэнниса, вы не выигрываете в моих глазах, – продолжала она. – Это лишь доказывает, что вы плохо разбираетесь не только в мужчинах, но и в женщинах.

– Ладно тебе, Джоанна, – униженно заскулил орангутан. – Ну забылся, бывает. Сама знаешь, гений есть гений.

– Не будь вы гений, – сказала Джоанна, – я бы выставила вас из дома. А так у вас еще есть шанс.

У орангутана не хватило ума истолковать ее последнюю реплику так же вольно, как ее восприняли бы иные. Очевидно, он чересчур долго просидел за решеткой и понимал не больше, чем какой-нибудь подсудимый, окончательно озверевший со страху. Перепуганный зверь не усмотрел кокетства в улыбке миссис Дарли и пришел в ужас от мысли, что может лишиться крыши над головой.

– А ты не расколешься, сестричка? – пробормотал он.

– Нет-нет, – успокоила его миссис Дарли. – Пустяки, дело житейское. Но впредь ведите себя приличнее.

– О чем речь, – сказал он, заметно приободрившись. – А сейчас пойду поработаю.

Он тут же пошел к себе, посмотрелся в зеркало и, странным образом, вновь обрел ущемленное было чувство собственного достоинства. «Я им покажу! Что там плела эта мразь? „Прыгают, цепляются, стискивают друг друга в объятиях…“ Отлично! Моя книга разойдется, как горячие пирожки».

Сам дьявол не сочинял бы так лихо, как он. Почерк у него был ужасающий, но что с того? Стилист он был далеко не самый лучший на свете, зато жизнь изображал без прикрас. Он писал о железных объятиях, вроде тех, какие недавно вынужден был ослабить, о бешеных конвульсиях страсти, о нападениях, избиениях, перемежавшихся яростными нападками на изнеженную цивилизацию и неуемными восторгами по поводу грубой силы.

– Они у меня попляшут, – приговаривал он. – Узнают, что почем.

Спустившись к ужину, он заметил, что миссис Дарли держится с ним сдержаннее обычного. Причиной тому, безусловно, было проявленное им днем малодушие. Он никому не доверял и теперь ужасно боялся, как бы она не рассказала о случившемся мужу. Еще и поэтому он хотел поскорее закончить книгу, ведь тогда он не будет от них зависеть и сможет отомстить. Сразу же после ужина он поднялся к себе и трудился до полуночи с таким вдохновением, будто изливал душу воскресной газете.

И вот, когда после долгих дней упорного труда книга наконец подходила к концу, Дарли с еле сдерживаемым волнением объявили ему, что у них обедает самый знаменитый из современных прозаиков. С не меньшим, чем они, нетерпением ждал вечера и орангутан: дельный совет ему был абсолютно необходим.

Мэтр прибыл, его автомобиль был верхом совершенства. За столом обезьяна глазела на него с величайшим подобострастием. После обеда они, как и все простые смертные, пили кофе.

– Я слышал, – сказала знаменитость, обращаясь к Дарли, – вы заканчиваете роман?

– Так, безделица, – скромно отвечал молодой человек. – Вот Симпсон – другое дело, от него можно многого ждать. Боюсь, моя проза слишком легковесна. Это своего рода социальная сатира. Касаюсь церкви, войны, мира, фашизма – всего понемногу, но все это как-то невыразительно. Я бы хотел создать что-нибудь более приземленное: чувственные женщины, голос похоти, кровная месть – в таком духе.

– Помилуйте, дорогой мой! – вскричал мэтр. – Вот что значит жить вдали от мира. Право же, надо перебираться поближе к свету. Вкусы нынче меняются. Уверяю вас, ваша книга еще не выйдет из печати, когда мистер П. (он назвал имя очень влиятельного критика) женится на одной молодой особе внушительных размеров, с которой сейчас помолвлен. Неужели вы думаете, что после медового месяца, проведенного в обществе этой бесподобно сложенной дамы, бедный П. станет читать про голос похоти? Нет, нет, голубчик, занимайтесь-ка лучше социальной сатирой. Если найдется место, вставьте что-нибудь про феминизм. Пройдитесь по поводу культа сильного мужчины и его воздействия на обманутых женщин – и успех вам обеспечен. Вас будут носить на руках.

– Кое-что в этом плане у меня уже есть, – обрадовался Дарли, ведь писатели сродни маленьким детям: даже самые одухотворенные любят, чтобы их носили на руках.

– А у кого вы думаете печатать свой роман? – полюбопытствовал великодушный ментор. – Позвольте мне дать вам рекомендательное письмо к моему издателю. Что может быть безотраднее, чем носиться с книгой по издательствам, где ее возвращают не читая. Похоже, мой Варавва прислушивается к моему мнению. Впрочем, скажу без ложной скромности – можете считать дело решенным.

– И мне письмо! – завопил орангутан, который с ужасом слушал рассуждения мэтра.

– Почему бы и нет, мистер Симпсон, – уклончиво ответил сей достойный муж. – Но ведь сами знаете, что за народ эти издатели. Их ничем не прошибешь. Ну-с, Дарли, мне пора. Спасибо за прекрасный вечер. Миссис Дарли, – сказал он, похлопывая хозяина дома по плечу, – ваш муж скоро всех нас, стариков, за пояс заткнет. Берегите его. Почаще готовьте ему ваш восхитительный заварной крем. Спокойной ночи! Спокойной ночи!

Орангутан, как и всякий антропоид на его месте, был совершенно потрясен ухватками великого человека, его самонадеянностью, суждениями, очками, автомобилем и прежде всего уроком, который тот ему преподал.

– Этот дело знает, – в отчаянии бормотала обезьяна. – Черт, выходит, я дал маху. Надо было работать над стилем.

Проводив гостя, Дарли вернулись из прихожей, и по их лицам было видно, что и они возлагают большие надежды на содействие знаменитости. Допускаю даже, что мистер Дарли в этот момент потирал ручки.

– Подумать только, – говорил он. – Все это очень похоже на правду. Ты видела невесту бедного П.? Его вкусы, безусловно, изменятся. Ха! Ха! А вдруг, дорогая, я действительно стану знаменит?

– Потрясающе! – воскликнула Джоанна. – Ты не передумал уехать сразу после выхода книги?

– Конечно нет. По-моему, писателю не следует интересоваться коммерческой стороной дела, сколь бы удачно все ни складывалось. С той минуты, как моя книга увидит свет, и до тех пор, пока ее не забудут, мне до нее нет никакого дела.

– Вы что это, в Брайтон собрались прокатиться? – насторожился орангутан.

– Ха! Ха! Из вас получился бы отличный сатирик, – из самых лучших побуждений вскричал Дарли. – Нет, что вы. Мы думали отправиться в кругосветное путешествие, хотя я понимаю: вовсе не обязательно так надолго уезжать, чтобы моя книга, даже самая популярная, успела забыться. Мы просто хотим развеяться.

В тот вечер орангутан не написал ни слова. Он был подавлен. Его угнетала мысль о том, что, пока Дарли разъезжает по свету, его книга, которую он ни во что не ставит, будет приносить баснословные деньги. Еще больше мучила его мысль, что он теперь остается один, без покровителя, с книгой, которая не даст ему ни гроша. Было что-то оскорбительное в том, что, напав на золотую жилу, его благодетель нимало ею не дорожит.

– Такой и фальшивых денег не заслуживает! – вскричал он на пределе отчаяния. Всю ночь напролет он бубнил себе эту фразу, и в конце концов она-то и навела его на мысль.

Последующие несколько дней в соответствии с задуманным планом он наспех дописывал свой шедевр. Иначе говоря, подлый зверь решил подменить рукописи. Он заранее подготовил два титульных листа, где напечатал фамилии авторов, поменяв их местами. Когда наконец закончил свой труд и достойный Дарли, обе рукописи в один и тот же вечер легли в конверты, и злоумышленник вызвался отнести их на почту.

Дарли возражать не стал, тем более что они с женой уже готовились к отъезду. Вскоре после этого супруги простились с орангутаном и, выложив ему изрядную сумму денег на самые необходимые расходы, пожелали его книге всяческого успеха, а в следующем романе посоветовали попробовать себя в жанре сатиры.

Вероломный зверь пожелал им счастливого пути, а сам переехал в Блумсбери, где вскоре, к своему удовольствию, получил из издательства письмо, в котором говорилось, что присланный им сатирический роман принят к публикации.

Став писателем, орангутан зазнался и сделался необыкновенно популярен. Как-то в гостях ему на глаза попалась молодая особа внушительных размеров в сопровождении желчного мозгляка. Обстановка была самая непринужденная, и орангутан, недолго думая, стиснул даму в своих железных объятиях, не обратив ни малейшего внимания на ярость ее спутника. Поскольку он таскался по гостям каждый вечер, этот незначительный эпизод совершенно выпал у него из памяти.

Но, как известно, в жизни мелочей не бывает. Оказалось, что желчный мозгляк был не кто иной, как П. – величайший из критиков, а молодая особа внушительных размеров – его будущая супруга. П. крайне неодобрительно отозвался о поведении своей невесты, помолвка расстроилась, и критик, как вы догадываетесь, не преминул узнать имя своего обидчика.

Между тем вышли обе книги: роман Дарли, который орангутан присвоил себе, и непристойные излияния обезьяны, под которыми теперь стояло имя Дэнниса Дарли. По случайному совпадению романы появились в один и тот же день. Орангутан открыл самую влиятельную из воскресных газет и увидел броский заголовок: «Книга века».

«Моя!» – облизывая губы, сказал он себе и, жадно вперившись в текст, к своему ужасу, обнаружил, что не ошибся. С точки зрения критика, оставшегося холостяком, к тому же озлобленным холостяком, написанный антропоидом роман был «грубым, разоблачительным, порой излишне откровенным, но, безусловно, не имеющим себе равных по проницательности и страстности». Гораздо ниже, по сути дела в самом конце страницы, про украденный сатирический роман говорилось всего два слова – «нестерпимо скучно».

Мало того, на следующий же день, только бедный орангутан вышел из дома, к нему подошел молодой человек в черной рубашке и, тронув его за плечо, осведомился, не он ли мистер Симпсон. Получив утвердительный ответ, черная рубашка представила его нескольким своим друзьям, точно так же одетым и вооруженным дубинками и кастетами. Выяснилось, что молодых джентльменов не устраивали кое-какие намеки Дарли в адрес их организации, и они решили, в качестве уведомления, хорошенько избить несчастного Симпсона.

Орангутан дрался как лев, но силы были слишком неравными. Кончилось тем, что, избитый до полусмерти, он остался лежать без сознания возле конюшен, где и происходило выяснение отношений. Домой он притащился только на следующее утро. На квартире его уже ждала целая толпа полицейских и судебных исполнителей. Выяснилось, что Дэннис, при всей своей деликатности и скромности, позволил себе выпады против государства, церкви и других общественных институтов, и автор романа обвиняется в богохульстве, измышлениях, клевете, подстрекательстве и прочих преступлениях. «Кто бы мог подумать, – горько сетовал на жизнь орангутан, – что какой-то там стиль – такая опасная штука».

Пока его таскали по судам, он хранил мрачное молчание, изредка заглядывая лишь в газеты, пестревшие анонсами книги, которую он подложил Дарли. Узнав, что продано больше ста тысяч экземпляров романа, он перестал владеть собой и оскорбил судью. Когда эта цифра удвоилась, он от отчаяния попытался было сознаться в подлоге, но его признания сочли грубой симуляцией безумия. Кончилось тем, что судебные материалы по его делу составили сами по себе целый том и были выпущены массовым изданием. Его забрали и посадили за решетку.

«А все потому, – сокрушался он, – что я захотел в одежде покрасоваться перед публикой. Теперь, правда, одежда у меня есть, но она мне не нравится, к тому же и публику сюда не пускают». В результате он люто возненавидел литературу, а всякому, кто ненавидит литературу, да еще на долгие годы посажен за решетку, можно только глубоко посочувствовать.

Что же касается Дэнниса Дарли, то, вернувшись, он стал так знаменит, что за отсутствием времени не удосужился даже раскрыть свою книгу, а потому оставался в счастливом неведении относительно подлога. Теперь, если его жена размышляет о славе и богатстве, которых добился ее муж, либо вспоминает тот день, когда она, оказавшись в железных тисках антропоида, чуть было не поддалась ему, то спешит к супругу и бросается к нему на шею. Ее объятия и поцелуи доставляют Дарли несказанное удовольствие.

Ночь! Молодость! Париж! И луна![62]

Обидевшись на весь мир, я снял большую студию в Хэмпстеде. Здесь я решил жить в полной отчужденности, пока мир не приползет ко мне на коленях, жалко бормоча извинения.

Студия была большая, с высоким потолком и высокой же платой за аренду. К счастью, костюм на мне был добротный, и я обладал неутолимым аппетитом к селедке. Я жил здесь счастливо и скудно, довольный просторной комнатой с темнотой по углам и несуразной маленькой галереей под потолком, где поставил и тут же запустил свой фонограф. Мне также пришлась по душе маленькая кухонька с грустными вечнозелеными растениями, которая дверью выходила на улицу. Я никого не видел. Мое настроение походило на небольшую бомбу, но такую, которая не имела намерения вот-вот начать тикать.

Хотя у меня и не было намерения никуда уезжать, я не смог устоять перед искушением купить большой чемодан, который увидел у входа в лавку старьевщика. Меня привлек его старомодный вид, ибо я сам надеялся сделаться старомодным, и его размер, ибо я не крупной комплекции, а также его плавные резные изгибы на крышке, потому как я всегда любил всяческие изгибы. Но больше всего на мое решение повлияло замечание торговца, который ковырял в носу, стоя на обшарпанном пороге своего заведения.

– Такие вещи, – изрек он, – всегда пригодятся в хозяйстве.

Я уплатил четыре фунта и заказал доставку большого черного вместилища на машине в мою студию. Там я поставил его на той самой небольшой галерее, которая непонятно зачем тянулась вдоль дальней стены.

Сделка оставила меня без денег. Я почувствовал, что придется сдать студию в аренду. Это была сплошная тоска. Я телефонировал агентам, и вскоре они устроили, что их клиент, некий Стюарт Масгрейв, явится осмотреть мое скромное жилище. Я согласился с небольшой оговоркой.

– Мне бы хотелось отсутствовать во время этого осмотра. Ключ будет в двери. Потом вы мне сообщите, берут ли студию внаем.

Чуть позже мне сообщили, что студия взята внаем.

– Я уеду, – сказал я, – в четыре часа в пятницу. Незваный гость может прийти в четыре тридцать. Ключ будет в двери.

Без чего-то четыре в пятницу я обнаружил, что столкнулся с проблемой. Когда сдают студию, запирают свою одежду в стенной шкаф, как раз и предназначенный для этой цели. Я так и сделал, но остался голым. После собирают чемодан. Чемодан у меня имелся, но было нечего туда положить. Я распрощался с миром. Вот моя студия – сдана внаем. А вон мир. Если и есть что-то еще, кроме этих двух вещей, то оно едва ли представляет практическую пользу.

Пробил означенный час. Я разрубил гордиев узел, перешел Рубикон, сжег свои корабли, открыл чемодан и залез внутрь. В четыре тридцать явился незваный гость. Затаив дыхание, я выглянул в крохотную подзорную отдушину. Меня ждал сюрприз. Я полагал увидеть юношу, вовсе обделенного привлекательными качествами. но Стюарт Масгрейв оказалась девушкой, одаренной много чем.

Она внимательно огляделась по сторонам, открыла все ящики и осмотрела все углы. Попрыгала на большой диван-кровати. Даже взошла на никому не нужную галерею, перегнулась через перила, прочла пару строк из монолога Джульетты, а потом приблизилась к моему скромному убежищу.

– Не буду тебя открывать, – сказала она. – Вдруг в тебе спрятано тело.

Я подумал, что чутье у нее превосходное. Да и цвет лица тоже был просто божественный.

Чрезвычайно интересно наблюдать за молодой женщиной, считающей, что она одна в большой студии. Никогда не знаешь, что она сделает в следующую минуту. Очень часто, лежа там один, я и сам не знал, что стану делать дальше. Вот только я в самом деле был один. Она тоже так думала, но я-то знал. Это придало мне ощущение уверенности и могущества.

С другой стороны, я скоро без памяти в нее влюбился. К моему ужасу, у меня было стойкое подозрение, что она не отвечает взаимностью. Да и как она могла меня полюбить?

Ночью, когда она спала в соблазнительной позе, я тайком спустился вниз, вымыл посуду, ее туфли и подъел курицу, которую нашел в холодильнике.

– Вот ведь как, – сказала она подруге, – в студии фея поселилась.

– Поставь ей молока, – ответила подруга.

Все шло гладко. Нет ничего более хрупкого, чем невысказанная любовь, возникшая между уставшим от мирского поэтом и прекрасной юной художницей, такой свежей, такой естественной и такой совершенно лишенной саморефлексии.

Как-то раз, надо признаться, я споткнулся об угол ковра.

– Кто здесь?! – вскрикнула она, внезапно проснувшись ото сна, в котором знаток живописи любовно превозносил ее офорты.

«Мышь», – телепатически пискнул я ей, замерев на месте. Она снова заснула.

Несколько дней спустя ее отправили в царство Морфея куда более грубым способом. Почти весь вечер она отсутствовала, а потом вошла в компании мужчины, который мне сразу очень не понравился. Чутье никогда меня не подводит: он не пробыл в студии и получаса, как уже вынудил ее сказать:

– Прошу, не надо.

– Да, – сказал он.

– Нет, – ответила она.

– Нужно, – сказал он.

– Не нужно, – возразила она.

– Я должен, – настаивал он.

– Не должен, – парировала она.

Крупица изящного чувства убедила бы его, что не может быть счастья между людьми, столь расходящимися во мнениях. У любой пары должна быть точка воодушевленного согласия хоть в каком-то вопросе, например в отношении к молоку. Но, какими бы ни были его чувства, изящными их назвать было нельзя.

– Зачем ты меня сюда привела? – фыркнув, спросил он.

– Посмотреть мои офорты, – ответила она, закусив губу.

– Ну, тогда…

– Я думала, ты покупатель.

– Я и есть покупатель. И мы еще поторгуемся.

С этими словами он ударил ее в висок. Она упала, помертвевшая, онемев и неловко обмякнув.

– Вот черт, – сказал он. – Я убил ее. Прикончил. Меня повесят. Если только… я не скроюсь.

Мне пришлось признать в этих словах холодную логику. На мгновение поэт во мне против воли преклонился перед человеком приземленным, человеком действия.

Он торопливо раздел ее.

– Вот черт, – сказал он. – Жаль, что я так сильно ее ударил.

Злодей взвалил ее на плечо, перехватив ноги. Потом поднялся на полутемный балкон. Открыл чемодан и засунул ее внутрь. «Замечательно! – подумал я. – Вот она в ее состоянии, а вот я в моем состоянии. Знай она, что мертва, то обрадовалась бы». Эта мысль была горькой.

С рассветом он отправился за такси. Шофер поднялся вместе с ним, и они вместе отнесли чемодан к ждавшей внизу машине.

– Твою налево, тяжеленный какой! – воскликнул водитель. – Чой-то там у вас?

– Книги, – с невиданным спокойствием ответил убийца.

Если бы я додумался сказать: «„Потерянный рай“ в двух томах», то так бы и сказал прямо там, и на этом история бы закончилась. Однако нас загрузили в такси, и мы двинулись в сторону вокзала «Виктория».

В щель ворвался прохладный ночной воздух. Та, которую я оплакивал как мертвую, втянула его и вздохнула. Вскоре она полностью пришла в себя.

– Кто вы? – с тревогой в голосе спросила она.

– Меня зовут Эмилия, – тактично ответил я.

– Вы шутите, – сказала она.

– А вас как зовут? – осведомился я.

– Стюарт, – ответила она.

Я не смог сдержаться и проговорил:

– В таком случае я – Флора Макдональд.

Так, шаг за шагом, я приближался к щекотливому вопросу моей до того безнадежной любви.

– Лучше бы я умерла, – произнесла она.

Я ответил:

– В каком-то смысле вы уже умерли. К тому же я ваша фея. Или же это все просто сон, и вы вряд ли можете себя в нем винить. Так или иначе, я полагаю, что он повезет нас в Париж.

– А ведь я всегда мечтала о медовом месяце в Париже, – сказала она.

– Парижская луна! – воскликнул я. – Книжные развалы на набережных! Ресторанчики на левом берегу!

– Цирк Медрано! – подхватила она.

– Гранд Опера!

– Лувр! Ле Пти-Пале!

– Ле Беф сюр ле Туа!

– Дорогой! – воскликнула она. – Не будь так темно, я показала бы тебе свои офорты, если бы только взяла их с собой.

Мы были в полном восторге, мы слышали, как берут билет до Парижа. Нас зарегистрировали, почти что поженили, и мы смеялись над качкой парома. Однако вскоре нас понесли вверх по бесконечной лестнице.

– Mon Dieu, mais que c’est lourd![63] – ахнул коридорный.– Qu’est-ce qu’il y a dans cette malle?[64]

– Des livres[65], – с невиданным sang-froid[66] ответил убийца.

– «Возвращенный рай», полное издание, – прошептал я и был вознагражден поцелуем.

Оставшись, как ему казалось, наедине со своей безжизненной жертвой, убийца хрипло фыркнул:

– Как там у тебя дела?

И подошел к чемодану. Он немного приподнял крышку и засунул голову внутрь. По краю крышки бежал острый ободок; не успел он и глазом моргнуть, как мы схватились за него и резко опустили вниз.

– La guillotine![67] – отрезал я.

– La Defarge![68] – возразила моя обожаемая дама, связав меня по рукам и ногам.

– Да здравствует Франция!

Мы вылезли наружу, а его затолкали внутрь. Я присвоил себе его одежду. Из простыни с кровати, шнурка от звонка и полоски коврика перед умывальником она смастерила очаровательную арабскую накидку. Вместе мы выскользнули на улицу.

Ночь! Молодость! Париж! И луна!

Механическая кошка[69]

Отель «Биксби» ничем не отличается от любого другого солидного отеля в Чикаго. На перилах лестниц медные поручни, под сенью раскидистых пальм тускло светятся плевательницы. Воздух в коридорах совершенно неподвижен, и кажется, что проветривали здесь всего несколько дней назад. Цены умеренные.

У входа в отель остановилось такси, в котором ехал Уолтер Дэвис. Это был пожилой человек с заметной сединой в волосах и лоснящимся озабоченным лицом, какое бывает у сельского пастора, если тот в меру беден и в меру жизнерадостен. Дэвис, однако, пастором не был.

Портье взял его чемодан и прихватил бы еще и черную коробку, которую Дэвис держал на коленях, если бы тот поспешно не отвел его руку.

– Не надо, это я сам понесу.

Он вошел в отель, прижимая коробку к груди, как ребенка. Коробка была продолговатой, фута два в длину, примерно фут в ширину и столько же в высоту. Она была обтянута великолепной искусственной кожей, сверху приделана ручка, но Дэвис предпочитал нести коробку в руках, а не размахивать ею.

Зарегистрировавшись и поднявшись к себе в номер, Дэвис поставил коробку на бюро и бросился к телефону.

– Говорят из пятьсот семнадцатого номера, – сказал он. – Какой у вас есть сыр?

– Сыр? Камамбер, швейцарский, тилламук…

– Пожалуй, тилламук. Он свежий?

– Наверное, – сказал голос на другом конце провода. – Сыр как сыр.

– Хорошо, принесите одну порцию.

– С каким хлебом? Черным? Белым? Ржаным?

– Без хлеба. Только сыр.

– О’кей, сейчас принесут.

Через пару минут вошел коридорный, неся на блюде порцию сыра. Это был пожилой, одних лет с Дэвисом негр с поразительно круглым лицом и плоской, словно блин, головой.

– Я не ошибся, сыр? Вы заказывали порцию сыра без хлеба?

– Все верно, – сказал Дэвис, отстегивая пряжки на черной коробке. – Поставьте на стол.

Ожидая, пока ему подпишут чек, коридорный с любопытством смотрел, как Дэвис снимает с коробки крышку. Под ней на выложенном черным бархатом днище сверкало странного вида скелетообразное приспособление из хромированного металла.

– Подумать только! – с удивлением воскликнул коридорный. – Да у вас тут целое изобретение!

– Что, интересно? Хитрая штука?

– Еще бы. Что может быть хитрее изобретения. – Он почтительно уставился на таинственный аппарат в коробке. – Так что же, позвольте узнать, это такое?

– Механическая кошка, – с гордостью сказал Дэвис.

– Механическая кошка?! Вы не шутите? – Он только покачал головой: простой человек, озадаченный чудом научной мысли. – Так значит, Механическая кошка? Ну и ну!

– Здорово придумано?

– Не то слово! Послушайте, мистер, как же это я никогда не слышал о Механической кошке?

– Она первая и единственная в мире. На сегодняшний день.

– Я-то сам из Огайо. Там у меня родня. Будьте покойны, уж я им расскажу, что видел первую и единственную в мире Механическую кошку.

– Рад, что вам нравится. Скажите, вы любите животных? Тогда я вам кое-что покажу.

И с этими словами он приоткрыл небольшое отделение в углу коробки. Внутри была круглая выемка, выложенная бумажными салфетками. Дэвис просунул туда палец.

– Иди сюда, Джорджи, – позвал он. – Ку-ку! Сюда, Джорджи!

Из коробки высунула голову самая заурядная небольшая откормленная мышь, посмотрела во все стороны своими черными глазками-бусинками, побежала по пальцу Дэвиса, затем по рукаву к воротничку рубашки и стала тыкаться мордочкой ему в нос и в мочку уха.

Коридорный издал восторженный вопль.

– Ну я вам скажу, сэр! Здорово вы ее приручили!

– Она меня знает. Эта мышь вообще все знает.

– Точно! – согласился коридорный.

– Она своего рода показательная мышь. Показывает Механическую кошку. Смотрите. На крючок насаживается приманка. Мистер Джордж шагает по центральному стержню. Тянется к приманке. Под его весом стержень опускается, и мышь падает в банку. С водой, разумеется.

– Так его зовут Джорджи? – спросил коридорный, не спуская глаз с мыши.

– Да, я его так зову.

– Знаете что? – задумчиво сказал коридорный. – Если бы у меня была такая мышь, мистер, я бы, наверное, назвал его Симпсон.

– Рассказать, как я встретился с этой мышью? Это было в Покипси – я оттуда родом. Как-то вечером прошлой зимой наливал я себе ванну и, зачитавшись, напрочь забыл о ней. А потом вдруг чувствую, надо в ванную зайти. Вхожу, а там воды полно, и в ней мистер Джорджи барахтается, уже три раза захлебнулся.

– Ну и дела! – ахнул коридорный. – Не может быть, чтобы президент Симпсон – и три раза тонул.

– Что вы! Его личная охрана вовремя подоспела на помощь. Я вытащил его из воды, вытер и посадил в коробку.

– Бывает же такое! – крякнул коридорный. – Ничего, если я дам ему кусочек сыра?

– Нельзя, это показательный сыр. Кстати, мыши совсем не так любят сыр, как принято думать. После опытов он получает специальную пищу. Строгая диета. Так вот, через пару дней мы с ним подружились.

– Еще бы. Ведь он знает, кто спас ему жизнь.

– Сами понимаете, после таких происшествий поневоле начинаешь задумываться. Вот я и придумал Механическую кошку.

– Так вы придумали Механическую кошку, когда увидели мышь в ванне? – вскричал коридорный, потрясенный непредсказуемым ходом научной мысли.

– Вот именно. Это Джорджи меня надоумил. Я набросал чертеж. Одолжил денег. Заказал светокопию. И вот результат. А теперь мы с Джорджем ездим по стране, демонстрируем наше изобретение. Были в Кливленде, Акроне, Толедо – везде. Сейчас здесь.

– Выходит, всю страну исколесили. Да, повезло вам с этой мышью. Находка, одно слово. Нет, его надо называть Симпсоном, уж вы мне поверьте.

– Главное, чтобы нашим проектом заинтересовалась крупная фирма. А там дело пойдет. Потому мы и приехали в Чикаго. Знаете, кто придет сюда сегодня днем? Мистер Хартпик из «Ли и Уолдрон». Они не только производители, но и крупные коммерсанты. Им принадлежат шестьсот пятьдесят магазинов по всей стране. Не какая-нибудь мелкая сошка, скажу я вам. Если только они дадут ход нашему проекту, тогда держись!

– Тогда держись! – с энтузиазмом подхватил коридорный.

– Скоро он явится. В три часа. Как договорились. И Джорджи покажет ему, как работает наш аппарат.

– У вас он не того – не упрямится? Утонуть не боится?

– Только не Джорджи. Он в меня верит.

– Ну да, – согласился коридорный. – Он в вас верит.

– Разумеется, я подогреваю ему воду в банке. И все-таки, согласитесь, не всякая мышь захочет каждый раз бросаться в воду, как мой Джорджи. Ну ничего, если только дело выгорит, справим ему воротничок.

– Вот что, мистер, я хочу посмотреть на эту мышь в воротничке! Вам надо ее сфотографировать. Пусть все видят. Пусть посылают карточки домой, чтобы родные порадовались. Представляете, они умрут со смеху, когда увидят мышку в воротничке.

– А это идея, – улыбнулся Дэвис.

– Сделайте это, мистер. Ну, я пошел. До свидания, Джорджи. – Он вышел, но тут же опять просунул голову в дверь. – И все же, будь моя воля, сэр, я обязательно назвал бы его Симпсоном.

Оставшись один, Дэвис привел аппарат в боевую готовность, умылся, даже побрился и припудрил лицо тальком. Покончив с этим, он достал бумажник и, выложив на бюро одну за другой шесть банкнот по доллару каждая, пересчитал их, как будто надеялся найти седьмую. Сюда же он добавил тридцать пять центов из одного кармана и медную монетку из другого.

– На этот раз мы должны добиться своего, – сказал он мышке, которая весело смотрела на него с крышки коробки. – Только не падай духом, Джорджи! Чего стоят все эти мелкие, тупые, прижимистые лавочники. Другое дело – мистер Хартпик. Он – наш последний шанс. Потрудись на славу, старина, и мы еще с тобой будем самыми богатыми людьми на свете, вот увидишь!

В это время зазвонил телефон. Дэвис схватил трубку.

– К вам мистер Хартпик, – сказал администратор.

– Скажите мистеру Хартпику, что я жду его.

Он убрал деньги, сунул Джорджи обратно в коробку и вытер влажные ладони носовым платком. Как только в дверь постучали, на его озабоченном лице заиграла широкая улыбка.

Мистер Хартпик оказался крупным квадратным мужчиной с пальцами вдвое толще обычных, покрытыми густым рыжим волосом.

– Очень благодарен вам, мистер Хартпик, – сказал Дэвис, – что нашли для меня время.

– И я вам буду благодарен, если не потрачу его зря, – парировал мистер Хартпик. – Показывайте товар. Из письма я толком не разобрал, что там у вас.

Дэвис поставил коробку на стол. Теперь в его голосе звучали бодрые, зазывные нотки энергичного коммерсанта.

– Вы, разумеется, знаете, мистер Хартпик, как велик спрос на усовершенствованные мышеловки. Коль скоро вы оказали мне честь, проложив тропу к моей двери, позволю себе…

– Выкладывайте вашу идею, и я проложу к ней тропу, какой бы бредовой эта идея ни оказалась.

– …позволю себе, – продолжал Дэвис, – предложить вам Механическую кошку. – И с этими словами он сорвал крышку с коробки.

– Название ходовое. Оно-то уж точно сгодится.

– Мистер Хартпик, идея этого аппарата в следующем, – говорил Дэвис, загибая пальцы. – Больше мышей. Больше гуманности. Без увечья, как в мышеловках низкого качества. Никакой пачкотни. Никаких пружин, в которые попадают пальцы. Есть женщины, которые до смерти боятся этих пружин. Никаких семейных ссор, мистер Хартпик. Это тоже немаловажно. С психологией приходится считаться.

Все это время гость, уставившись на Дэвиса, молча ковырял в зубах.

– С чем? – переспросил он.

– С психологией. У женщин одна психология, у мужчин другая. Женщины, например, не любят, когда кошка играет с мышью.

– Мышей можно отравить, – возразил Хартпик.

– Вот именно, – подхватил Дэвис. – В этом и заключается женская психология. Женщины во все времена широко пользовались ядом. Лукреция Борджиа и так далее. Уверен, если провести общенациональный опрос, то окажется, что большинство мужчин предпочитают кошек. Помните, еще Нерон – мужчина – бросал христиан на съедение львам. С этого все и началось. Кроме того, кто будет выпускать кошку на улицу и кормить ее, когда вы в отъезде?

– Моя хозяйка если поймает мышь, то спускает ее в унитаз, – сказал мистер Хартпик, пожимая плечами.

– Опять женская психология. Клеопатра бросала своих рабов на съедение крокодилам. Только, к сожалению, многим женщинам не хватает хладнокровия миссис Хартпик, чтобы вынуть мышь из мышеловки и избавиться от нее таким образом.

– Какая разница, – сказал мистер Хартпик без малейшего интереса.

– В известном смысле мой аппарат не представляет собой ничего нового, – затараторил Дэвис, – он лишь более усовершенствован и рационален. Видите, я наливаю в этот сосуд воды, подогретой воды. На показательной модели это стеклянная банка. В товарной продукции в целях экономии это будет жестянка, как я указывал в письме. Хромированный корпус также необязателен. Так вот, наполнив банку, устанавливаем ее здесь в соответствующем положении. Обратите внимание, как все просто. Беру кусок самого обыкновенного сыра и насаживаю приманку на крюк. Многие ученые-рационализаторы, кстати сказать, считают кусок хлеба с салом приманкой не менее, а то и более эффективной. Теперь смотрите! Смотрите же, мистер Хартпик! Показываю, что делает мышь. Джорджи, пошел!

– Живая? – не без некоторого интереса спросил Хартпик.

– Mus domesticus, домашняя мышь, – пояснил Дэвис. – Водится в любом доме. Итак, следите за ним. Сам забрался в аппарат! Смотрите, идет по центральному стержню! Видите – прямо к приманке. Под его весом…

– Бултых! – вскричал Хартпик, явно оживившись.

– А мышеловка тем временем, – торжествующе воскликнул Дэвис, – автоматически переключилась на следующую мышь. Утром вам остается только выбросить утонувших мышей.

– Неплохо! Смотри-ка, он пытается плыть. В этом что-то есть.

– Что я вам говорил, мистер Хартпик, – улыбнулся Дэвис. – Усовершенствованная мышеловка!

– Ничего подобного! Чушь собачья! Впрочем, я всегда говорю, на всякую чушь найдется свой покупатель. Сыграть на человеческих чувствах… Какая-нибудь старая дева… глядишь, и клюнет.

– Вот и прекрасно! – оживился Дэвис. – А то я уж думал… Не важно! Извините, я только вытащу его.

– Минуту, – сказал Хартпик, сжав запястье Дэвиса своими толстыми пальцами.

– Боюсь, он уже немного выдохся…

– Так вот, – сказал Хартпик, по-прежнему не сводя глаз с мыши. – У нас есть типовой контракт на такие патенты. Стандартные расценки. Можете, если хотите, запросить своего адвоката. Он вам скажет то же самое.

– Это не важно, не беспокойтесь, позвольте мне только…

– Успеете, ведь у нас с вами серьезный деловой разговор, не так ли?

– Да, конечно, – неуверенно сказал Дэвис, – но он устал. Понимаете, это показательная мышь.

Дэвису почудилось, что пальцы мистера Хартпика еще крепче сдавили его руку.

– А у нас сейчас что? – грозно спросил тот. – Не показ, что ли?

– Показ? Ну да, – подчинился Дэвис.

– Или вы пытаетесь что-то скрыть от меня? Откуда я знаю, что мышь в конце концов не вылезет из воды? Я хотел предложить вам зайти завтра утром к нам в контору, мы бы подписали контракт. Если, конечно, это вас интересует.

– Естественно, интересует, – сказал Дэвис. Он весь дрожал. – Но…

– Ну а раз интересует, оставьте свою мышь в покое.

– Боже, но ведь он тонет! – закричал Дэвис, пытаясь вырвать руку.

Мистер Хартпик повернулся к нему своим массивным лицом – и Дэвис перестал вырываться.

– Заплыв продолжается, – гаркнул Хартпик. – Ну вот, смотрите, смотрите! Захлебнулся! – Он выпустил руку Дэвиса. – Захлебнулся раз! Захлебнулся два! Готов!!! Бедняжка. О’кей, мистер Дэвис, итак, завтра утром, скажем, в половине одиннадцатого. Идет?

И он огромными шагами вышел из комнаты. Некоторое время Дэвис стоял совершенно неподвижно, потом подошел к Механической кошке. Он было протянул руку к банке с водой, но порывисто отвернулся и зашагал по комнате. Когда через некоторое время опять раздался стук в дверь, он все еще ходил из угла в угол. Сам того не замечая, Дэвис, должно быть, сказал «Войдите», потому что в номер вошел коридорный с прикрытым тарелкой блюдом в руках.

– Простите, – сказал он, широко улыбнувшись. – Это бесплатно, сэр. Кукуруза в масле для президента Джорджа Симпсона!

Спящая красавица[70]

В этой жизни Эдвард Лекстон не был обделен ничем, кроме возлюбленной, невесты или жены. У него был небольшой, очень изящный дом эпохи Регентства, который отражался белым фасадом в миниатюрном искусственном водоеме. Вокруг дома, под сенью ухоженных деревьев, раскинулся небольшой ярко-зеленый парк. За парком его владения простирались по густо заросшим холмам, каких не было во всей Южной Англии. Небольшие пахотные поля были окружены громадными лесами. Над фермой и коттеджами вился в вечернем небе голубой дымок.

Вместе с тем доход его был невелик, зато природа наградила его хорошим вкусом, а потому он умел довольствоваться малым. Его обед состоял из свежезажаренной куропатки, бутылки «Эрмитажа», яблочного пирога и ломтика стилтонского сыра. Его коллекция картин – из крохотного пейзажа кисти Констебля, оставшегося ему от двоюродного дедушки. Его коллекция оружия – из старого отцовского охотничьего ружья «Холланд энд Холланд», которое казалось ему верхом совершенства. Его псарня – из двух охотничьих псов с вьющейся шерстью, одного – темно-каштанового, другого – черного. Такие собаки теперь давно вышли из моды, равно как – если верить близко его знавшим – и их хозяин. Сейчас ему было за тридцать, с недавнего времени он заказывал своему портному костюмы исключительно прошлогоднего покроя, а когда его старые друзья уезжали за границу, ему не приходило в голову обзавестись новыми.

С годами он все больше и больше предавался мирной красоте своего дома и пышной, грубой красоте окрестностей. Такого рода безоглядное увлечение порой бывает весьма опасным, ибо неодушевленная красота может быть ничуть не менее притягательной, чем любая другая. Представьте себе, что стоило Эдварду встретить девушку, которая ему приглянулась, как какой-нибудь поросший вековыми дубами холм, словно ревнивый пес, просовывал между ними свое огромное плечо. И сразу же становилось совершенно ясно, что девушка слишком легкомысленна и вдобавок злоупотребляет косметикой. На фоне простого, грубо сколоченного сруба, смотревшего неодобрительным взглядом старого слуги, веселая девушка могла показаться чересчур разбитной, а смутные воспоминания о какой-нибудь давно не существующей маленькой детской преображали всякую современную молодую женщину в кинозвезду.

В результате Эдварду ничего не оставалось, как в одиночестве коротать вечера, уговаривая себя, что он самый счастливый человек на свете. В один из таких «счастливых» вечеров он получил письмо от своего старинного друга, в котором тот приглашал его пожить у себя на ранчо в Нью-Мексико. Эдвард подумал, что никогда прежде ему не приходилось испытывать удовольствие видеть свой дом после долгого, томительного отсутствия. Он дал телеграмму, собрался и пустился в путь.

Он приехал в Нью-Мексико, и бескрайние просторы этого штата крайне ему приглянулись. Тем не менее вскоре он вдруг мучительно затосковал по какому-то повороту на какой-то проселочной дороге у себя дома – ничем не примечательному повороту, на который он раньше никогда не обращал внимания. Он попрощался со своим хозяином и отправился в Нью-Йорк, но не поездом, а на подержанной машине, которую купил, чтобы напоследок посмотреть страну.

Путь его лежал по северной границе области, известной под названием «Район пыльных бурь», и спустя несколько часов он ехал уже совершенно вслепую, что может быть чревато серьезными последствиями, особенно если водитель замечтается в этот момент о далекой проселочной дороге. Дорога, находившаяся в четырех тысячах миль от него, плавно повернула, и Эдвард неожиданно обнаружил, что машина его в узком проулке, рядом с ним на сиденье арбуз, у него острая боль в ребрах и чувство, будто он въехал в маленькую сельскую лавчонку. «Я попал в беду», – подумал Эдвард. Попал он, как вскоре выяснилось, еще и в Хиберс-Блафф, штат Арканзас, где ему предстояло, чтобы выплатить убытки и починить машину, задержаться на несколько дней.

В выжженных прериях Запада нет, пожалуй, городка безотраднее, чем Хиберс-Блафф. Хилые деревца, покосившиеся столбы, ржавая проволока никак не вяжутся с величием бескрайней равнины. Земля – голая от засухи, поля – сплошная глина, из которой кое-где торчит скелет лошади или коровы. В ложбине, заваленной консервными банками, бежит обмелевшая речушка, по берегам ее разбросано несколько сот домишек, убогих как размером, так и материалом, из которого они выстроены. У городских лавочников лица аллигаторов, а все прочие жители лицом и голосом смахивают на лягушек.

Эдвард расположился в гостинице Мерглера, что напротив похоронного бюро. Оставив вещи в номере, он вышел на улицу почитать вывески. Потом пошел в гостиничную столовую, где его ожидало рагу из солонины, которое произвело на него впечатление еще более тягостное, чем сам город, ведь город, по крайней мере, не надо было класть в рот. Несколько оживившись от этой мысли, он решил пройтись по главной улице.

Но не прошел он и нескольких ярдов, как ему отчетливо показалось, что он теряет рассудок, и он вернулся в гостиницу. Там он вскоре поймал себя на том, что кусает пальцы от непреодолимого желания вновь вырваться наружу. Но стоило ему шагнуть за порог, как его начало трясти от ужаса. «В таких местах, как это, – подумалось ему, – человек страдает одновременно клаустрофобией и агорафобией. Теперь я понимаю назначение крыльца или кресла-качалки».

Чем он и поспешил воспользоваться и каждые несколько секунд прикидывал, где хуже: в гостинице или на улице. На третий день часов в одиннадцать утра избранная им терапия перестала оказывать действие и что-то внутри его надломилось. «Надо отсюда выбираться, – сказал он себе. – И как можно скорее».

Деньги его пришли. Штраф был оплачен, а грудь перебинтована. Ему еще предстояло рассчитаться с владельцем лавки, но грозный иск о возмещении убытков обернулся ничтожной денежной компенсацией. Эдвард расплатился и мог ехать на все четыре стороны. Он пошел забрать машину из гаража, где ее ремонтировали, но там его поджидало небольшое разочарование. Он вернулся в гостиницу, уложил чемодан и послал за хозяином.

– В котором часу уходит отсюда следующий поезд? – спросил он.

– В восемь, – спокойно ответил хозяин гостиницы.

Эдвард посмотрел на часы, они показывали полдень. Он взглянул на хозяина гостиницы, потом в окно на похоронное бюро напротив.

– Восемь часов! – произнес он тихим, срывающимся от отчаяния голосом. – Что же мне делать?

– Если хотите убить время, – сказал хозяин гостиницы, – можете сходить на аттракционы. Они открываются в час.

Ровно в час Эдвард уже стоял у турникета и с первыми тактами бравурной музыки прошел внутрь.

«Не буду торопиться смотреть все подряд, – решил он. – В половине второго посмотрю на теленка, в два – на толстую женщину, в половине третьего – на мальчика с хвостом, а в цирк пойду в три. В половине пятого не откажу себе в удовольствии посмотреть на зажигательный танец с веером, воспоминание о котором скрасит зрелище гигантской крысы в половине шестого, а в половине седьмого посмотрю на Спящую красавицу, какой бы она ни была. В результате у меня останется полчаса, чтобы забрать из гостиницы вещи, а еще один, самый счастливый час, проведу на перроне, если таковой имеет место быть. Будем надеяться, что поезд придет вовремя».

Ровно в назначенное время Эдвард с мрачным видом изучил обе головы двухглавого теленка, ноги толстой женщины и спину хвостатого мальчика. Когда дело дошло до танцев с веером, он полюбовался красочными веерами. Посмотрел на гигантскую крысу, а гигантская крыса посмотрела на Эдварда.

– Уезжаю сегодня, – сказал Эдвард, – восьмичасовым поездом. – Гигантская крыса опустила голову и отвернулась.

Когда Эдвард подошел к балагану, где находилась спящая красавица, туда уже валил народ.

– Поторопитесь! – кричал зазывала. – Сейчас подымется занавес и вы увидите обворожительное личико и формы девушки, которая не может проснуться. В ночной рубашке. Спит уже пять лет. В постели! В постели! В постели!

Эдвард заплатил двадцать пять центов и вошел в переполненный балаган. Как раз в это время по сигналу гнусного типа в белом халате, со стетоскопом на груди, занавес поднялся.

На низком помосте рядом с больничной койкой стояла зловещего вида шлюха, наряженная в форму медицинской сестры.

– Вы являетесь свидетелями чуда, – объявил псевдодоктор, – перед которым бессильна современная наука. – Он продолжал молоть вздор в том же духе. Эдвард впился глазами в лицо девушки. Ничего более восхитительного он, безусловно, никогда в своей жизни не видел. – Итак, господа, – говорил импресарио, – дабы не опорочить доброе имя современной науки, я хочу, чтобы вы воочию убедились, что мы вас не обманывали, утверждая, что юная дама, во-первых, спит и, во-вторых, хороша собой. Чтобы вы не подумали, будто лежачее положение, в котором находится больная днем и ночью на протяжении пяти лет, привело к деформации фигуры или атрофии конечностей, – сестра, будьте любезны, откиньте одеяло.

Сестра, по-бульдожьи осклабившись, стянула захватанное хлопчатобумажное одеяло, и под ним открылось тело этого прелестного создания в прозрачной ночной рубашке, лежащего в самом изящном и трогательном положении, какое только можно вообразить.

«Если бы,– размышлял Эдвард,– все мои леса и поля, вместо того чтобы каждый год одеваться колокольчиками и первоцветом, дикими розами и жимолостью, веками копили в себе свое богатство, чтобы вложить его в один-единственный цветок,– этим цветком была бы она». Он сделал паузу, чтобы выслушать возражения своего обычного придирчивого genius loci[71], но их не последовало.

– Друзья мои, – продолжал тем временем гнусный шарлатан, – мировая наука уже пять лет не в состоянии вывести эту молодую красивую девушку из транса; позвольте напомнить одну историю, которую вам, возможно, доводилось слышать еще детьми, сидя у мамочки на коленях. Я имею в виду сказку о том, как Спящая красавица, сказав «Ах!», просыпается от поцелуя Прекрасного принца.

«Не может быть никаких сомнений, – думал Эдвард, – что если бы все поцелуи перед сном, сумеречные грезы, мечты и желания, когда-либо посетившие мою давно не существующую маленькую детскую, соткались в один-единственный ангельский образ, – этим образом была бы она».

– Поскольку, как вам хорошо известно, тщательный медицинский уход за больной стоит немалых средств, – говорил хозяин балагана, – мы готовы за скромную мзду в двадцать пять центов, которые следует опустить в вазу на столике у постели, предоставить любому из находящихся здесь джентльменов возможность испытать себя в роли Прекрасного принца. Итак, занимайте очередь, друзья, и соблюдайте порядок.

Качая головой, Эдвард пробрался к выходу, вернулся в гостиницу и сел у себя в спальне, снедаемый яростью и стыдом. «Почему мне так стыдно? Потому ли, что я не нашел в себе сил воспрепятствовать этому зрелищу? Нет, это было бы нелепо. И все же во всем этом есть что-то… что-то отвратительное. Нет. Может, я хотел сам поцеловать ее! Это было бы низко, подло, гнусно! Тогда почему, во имя всего, что стыдливо, девственно, прелестно и невинно в этом мире, я опять иду на этот омерзительный спектакль? Зайду всего на минуту. Потом заберу вещи, отправлюсь на вокзал, сяду и буду ждать поезда. Не пройдет и часа, как я поеду домой».

«Но что такое мой дом?! – вскричал он почти вслух. – Зачем он мне, если в нем не найдет себе пристанища это существо, – она, и никто другой! А не она сама, так ее образ, мечта о ней, воспоминание, которое я увезу домой на своих губах и буду хранить вечно, если только поцелую ее хотя бы раз. Клянусь Богом, я так и сделаю!»

С этими словами он подошел к балагану, откуда выходили довольные зрители. «Вот и хорошо, – подумал Эдвард. – Пока балаган опять не заполнится, они опустят занавес. Может, удастся недолго побыть с ней наедине».

Он отыскал задний вход и протиснулся в узкое отверстие в брезенте. В перерыве между сеансами доктор и сестра закусывали.

– Вход с другой стороны, друг, – сказал доктор. – Здесь только для прессы.

– Послушайте, – сказал Эдвард, – я хочу провести несколько минут наедине с этой девушкой.

– Да? – сказал доктор, не спуская глаз с раскрасневшегося и запинающегося Эдварда.

– Я заплачу, – сказал Эдвард.

– Шпик, из полиции, – процедила сестра.

– Слушай, приятель, – сказал доктор, – постыдился бы вязаться к нам с таким бессовестным предложением.

– Я англичанин! – вскричал Эдвард. – Как я могу служить в американской полиции, сами подумайте?!

Некоторое время сестра изучала Эдварда пристальным, опытным взглядом.

– Ладно, – сказала она наконец.

– Никаких ладно, – сказал доктор.

– Сто долларов, – сказала сестра.

– Сто долларов? – переспросил доктор. – Слушай, сынок, все мы были когда-то молоды. Может, ты и правда из газеты и хочешь встретиться с этой интересной молодой особой без свидетелей. Мы не против. Сто монет, деньги на бочку – и валяй. Времени у тебя… сколько дадим ему, сестра?..

Сестра опять уставилась на Эдварда.

– Десять минут, – сказала она.

– …десять минут, – продолжал доктор, опять обращаясь к Эдварду. – Сегодня в двенадцать, после закрытия.

– Нет, сейчас, – сказал Эдвард. – У меня поезд.

– Да? Чтобы потом какой-нибудь хмырь совал сюда нос узнать, почему мы не начинаем вовремя. Нет, сэр, увольте. В нашем деле тоже есть своя этика. Представление продолжается. Убирайся! В двенадцать. Запускай, Дейв!

Некоторое время Эдвард простоял у шатра, наблюдая, как у входа толпится народ. Когда стемнело, он ушел и сел на берегу вонючей речушки, обхватив голову руками. Время, казалось, тянется бесконечно. Под ним сочилась черная вода в обмелевшей реке. Нависшая над огромной, безжизненной равниной душная ночь обдавала его своим спертым, горячечным дыханием, вдали сверкали огни аттракционов, а у ног черной лентой по-прежнему змеилась речушка.

Наконец огни погасли. Осталось лишь несколько, да и те, словно искры на тлеющей бумаге, закатывались один за другим. Как сомнамбула, Эдвард встал и двинулся к балаганам.

Когда он вошел, доктор и сестра жадно и молча ели. В слепящем свете единственной в помещении лампы, освещавшей их землистые лица и медицинские халаты с чужого плеча, они казались похожими на восковые фигуры или на оживших мертвецов, а девушка, лежавшая в постели со здоровым румянцем на щеках и волосами, в прелестном беспорядке разбросанными по подушке, выглядела цветущим воздушным созданием, которое, будто по волшебству, попало в этот зловонный склеп и ждет теперь своего спасителя.

– Вот деньги, – сказал Эдвард. – Где я могу остаться с ней наедине?

– Откати кровать за занавес, – ответил доктор. – Мы включим радио.

Эдвард остался один с красавицей, которой предназначались его дом, его земли, вся его жизнь, он сам. Он смочил носовой платок и стер с ее губ помаду.

Он попытался освободиться от всего постороннего, чтобы в мозгу, как на фотопленке, сфотографировать мельчайший изгиб ее щек и губ, мимолетный шорох опущенных ресниц, каждый завиток неземных волос.

Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что слезы затуманили его взор. Он хотел навечно запечатлеть в памяти богиню, но теперь все его существо переполнилось жалостью к живой девушке. Он нагнулся и поцеловал ее в губы.

Тем, кто целует спящих красавиц, суждено просыпаться самим – придя в себя, Эдвард отпрянул от кровати и поспешно шагнул за занавес.

– Вовремя, – одобрительно сказал доктор.

– Сколько, – сказал Эдвард, – вы хотите за эту девушку?

– Слыхала? – сказал сестре доктор. – Он хочет купить наше дело.

– Продавай, – сказала сестра.

– Тебе ведь она никогда не нравилась, верно?

– Двенадцать, – сказала сестра.

– Двенадцать тысяч долларов? – вскричал Эдвард.

– Сами разбирайтесь, – сказал доктор.

Не торговаться же по такому поводу. Эдвард телеграфировал своему поверенному, чтобы тот раздобыл денег. Через два-три дня деньги пришли, и в тот же вечер Эдвард со своим необычным грузом выехал в Чикаго. Там он снял номер в отеле, чтобы она отдохнула между поездами, а сам сел писать письма. Написал и пошел вниз опустить их. У стойки администратора стояли мужчина и женщина. Вид их показался Эдварду крайне неприятным.

– Вот этот джентльмен, – сказал им администратор.

– Мистер Лекстон? – спросил мужчина.

– Моя дочь! – душераздирающим голосом закричала женщина. – Где моя девочка?! Мой ребенок!

– Что все это значит? – вскричал Эдвард, переходя вместе с ними в пустой холл.

– Похищение людей, торговля белым товаром и нарушение закона Мэнна, – сказал мужчина.

– Продать как рабыню! – верещала женщина. – Белую девушку!

– Что такое закон Мэнна? – спросил Эдвард.

– Закон Мэнна – это когда везешь любую женщину, кроме собственной жены или дочки, из своего штата в другой, – объяснил мужчина. – Два года тюрьмы.

– Докажите, что она ваша дочь, – сказал Эдвард.

– Слушай, умник, – сказал мужчина. – Если тебе мало полдюжины свидетелей из ее города, то прокурору округа их хватит с головой. Видишь вон того парня у стойки? Это здешний бобик. Мне стоит только свистнуть.

– Вам нужны деньги, – догадался наконец Эдвард.

– Мне нужна моя Рози, – сказала женщина.

– Мы тратили на нее по двадцать тысяч, – сказал мужчина. – Да, за ней было кому ходить.

Некоторое время Эдвард еще пытался с ними спорить. Они требовали двадцать тысяч долларов. Он опять телеграфировал в Англию и вскоре после этого заплатил деньги, получив взамен документ, который оставлял за ним все родительские права и назначал его единственным и законным опекуном спящей девушки.

Эдвард был потрясен. В Нью-Йорк он уехал как во сне. Жуткие подробности недавнего разговора никак не выходили у него из головы. Когда же до него вдруг дошло, что кто-то обращается к нему в таких же или почти таких же выражениях, он окончательно растерялся. В холле нью-йоркского отеля перед ним, держа его за пуговицу, стоял дряхлый, но очень деловитый священник.

Он что-то говорил о женственности юных американок, о непорочности, о двух своих скромных прихожанах, о моральных устоях штата Кентукки и о девушке по имени Сьюзи Мэй. За его спиной маячили две бессловесные фигуры, которые явно умели не только сами хранить молчание, но и заставить, если надо, замолчать любого.

– Так значит, верно, – сказал Эдвард, – что в горах живут одни голодранцы?

– В наших краях, сэр, – сказал священник, – где горный воздух прозрачен и свеж, это слово не в ходу.

– Выходит, настоящее имя девушки, что спит сейчас в моем номере наверху, Сьюзи Мэй? Стало быть, те типы – мошенники. Так я и знал! А теперь эти люди хотят забрать свою дочь. Как же они узнали об этом?

– Сведения о вашей безнравственной выходке, сэр, уже три дня не сходят со страниц американских газет.

– Не зря друзья всегда советовали мне читать газеты. Так эти люди хотят забрать девушку в свою убогую лачугу…

– Скромную, – поправил священник. – Скромную, но чистую.

– …чтобы затем продать ее в балаган первому попавшемуся проходимцу? – Он принялся пространно рассуждать о чистоте своих намерений и о безупречном уходе за Сьюзи Мэй.

– Мистер Лекстон, – спросил священник, – вы когда-нибудь задумывались, какова цена материнской любви?

– В прошлый раз цена материнской любви составила двадцать тысяч долларов.

Острить не следует никогда, даже если находишься на пределе отчаяния. Слова «двадцать тысяч» гулким эхом, словно из горной пещеры, отозвались из бездонной пасти престарелого родителя, в потухших глазах которого вспыхнула хищная крестьянская сметка.

Разговор принял откровенно комический характер. Эдвард попросил разрешения ненадолго удалиться, чтобы немного перевести дух и собраться с мыслями.

«На это уйдет весь мой капитал до последнего пенса, – размышлял он. – Мне не на что будет жить. Сьюзи понадобятся очень дорогие врачи. Впрочем, я буду с ней счастлив, даже если продам поместье и оставлю себе только дом лесника. Тогда у нас будет фунтов четыреста – пятьсот в год, столько же звезд над головой и такие же густые леса кругом. Так и сделаю».

Получилось не совсем так, как он рассчитывал. Выяснилось, например, что если в спешке продавать поместья, то вырученные деньги далеко не всегда соответствуют их ценности и красоте. Кроме того, по ходу дела надо было платить юристам, тратиться на сувениры, необходимые в интересах срочности; много денег ушло также на гостиницы и транспорт.

В результате состояние Эдварда свелось к двумстам фунтам годового дохода, зато у него был домик лесника, над ним – созвездие Ориона, а вокруг – огромные леса. Теперь он будет гулять у дома, любоваться желтым пламенем свечи, приветливо играющим в крохотном окошке, и радоваться мысли, что в этих стенах хранится вся красота мира. В такие минуты он был счастливейшим из людей.

Счастье его омрачалось лишь одним. Новый владелец поместья, как выяснилось, был человеком отнюдь не самым simpatico[72]. Для этих мест он выглядел не совсем подходящим, что ли. Несомненно, Эдвард относился к нему с некоторым предубеждением, но ему казалось, что у этого господина необычайно зычный, резкий и властный голос, что одевается он чересчур пестро, что руки у него излишне ухожены, а перстень на пальце слишком массивен и ярок. Чертам его лица также не хватало изысканности. Но если, рассуждал Эдвард, у него и была внешность борова, боров этот был явно сказочно богат. Он строил самые устрашающие планы по поводу того, что он называл «незначительным переустройством» поместья.

По сравнению с участью его любимых земель прочие неприятности занимали Эдварда мало. Несмотря на то что его опекунство над прелестной больной было документально подтверждено, одна из местных газет заклеймила его распутником, а другая высказывалась обо всей этой истории с отталкивающей бесцеремонностью. Родственники побогаче порвали с ним, а те, что победнее, приезжали читать ему мораль. Одна высоконравственная особа, повстречав Эдварда на главной улице Шептон-Меллета, несколько раз при всех ударила его зонтиком.

Тем временем в результате тщательных поисков ему удалось найти эндокринолога с мировым именем. Знаменитость, ко всему прочему, оказалась энтузиастом своего дела, и не проходило и недели, чтобы он, забросив работу, не мчался из Лондона проведать Сьюзи Мэй. Эдвард старался не думать, во сколько обойдутся ему эти визиты.

Наконец настал день, когда доктор, спустившись по узкой лесенке и стряхнув с рукава паутину, взглянул на Эдварда с самодовольной улыбкой.

– У меня для вас хорошие новости, – сказал он. – Не далее как вчера я связался с венским профессором Вертгеймером.

– Хорошие новости, говорите? – сказал Эдвард, и сердце его учащенно забилось. – Вы хотите сказать, что сможете разбудить ее?

– Не только разбудить, – заверил его специалист, – но и поддерживать ее в этом состоянии. Вот препарат, изготовленный в соответствии с моими наблюдениями в лаборатории Вертгеймера. На вид самые обыкновенные таблетки, а между тем это новое слово в медицине. Видите инструкцию? «Принимать в 9 утра и в 6 вечера». Не позже и не раньше. Вы меня понимаете? – допытывался доктор с пристрастием.

– Понимаю. Давать точно в указанное время.

– В противном случае она снова уснет, – строго предупредил его доктор.

– Скажите, когда она проснется?

– Возможно, через сутки, а может, и через двое. Или того позже.

Он дал еще целый ряд мелких указаний, раз десять повторил о необходимости вовремя принимать лекарство, опять стряхнул с рукава паутину и удалился.

Следующие два дня Эдвард провел в состоянии крайнего возбуждения, к которому примешивался страх. Больше всего он боялся, как бы она не перепугалась, очнувшись в незнакомом месте, наедине с незнакомым человеком. Он даже подумывал, не попросить ли девушку из деревни, которая находилась при ней в дневные часы, оставаться и на ночь, но не мог же он лишить себя возможности присутствовать при ее пробуждении.

Вторую и третью ночь он просидел у ее постели, голова кружилась, красные от бессонницы глаза слипались, а он все ждал, когда же наконец дрогнут ее опущенные ресницы. Уже третья ночь была на исходе, свеча оплыла и погасла. В окне забрезжил рассвет. Вскоре первые солнечные лучи, пробившись в узкое окошко, легли поперек кровати. Спящая пошевелилась, вздохнула и открыла глаза. Это, безусловно, были самые прекрасные глаза на свете. Они остановились на Эдварде.

– Эй! – неуверенно произнесла Сьюзи Мэй.

– Здравствуйте, – сказал Эдвард. – То есть… я хотел сказать… вы, видимо, не вполне понимаете, где находитесь…

– …где я и как меня сюда занесло, – сказала его прелестная гостья, усаживаясь на кровати. Она потерла лоб, явно стараясь что-то вспомнить. – Видать, я с ходу вырубилась, – сказала она. А затем, укоризненно ткнув в него пальцем, добавила: – А ты, значит, тот самый подонок, который не упустил своего, пока я спала.

– Уверяю вас, – слабо сопротивлялся Эдвард, – вы глубоко ошибаетесь.

– Хорошо, если так, – отвечала юная дева. – Иначе смотри, приятель, тебе несладко придется.

– Позвольте, я лучше объясню, что с вами произошло.

И он принялся рассказывать все с самого начала.

– Выходит, – сказала Сьюзи Мэй, когда он кончил, – выходит, ты забрал меня со сцены и привез в эту дыру.

– Но поймите, дитя мое, вы спали, вы были серьезно больны… – увещевал ее Эдвард.

– Да брось ты! Сама бы проснулась. Приехали бы в Голливуд, там бы уж точно проснулась. А что мне теперь делать?

– На этот вопрос я отвечу без труда. Чтобы не проголодаться, вы будете есть то, что вам дают. Чтобы неподвижно не просидеть всю оставшуюся жизнь, вам придется несколько дней заново учиться ходить. Как только вы сможете сами себя обслуживать, мы поговорим, что вам делать дальше. За это время вы осмотритесь да и ко мне привыкнете.

Эти слова прозвучали настолько убедительно, что они оба удивились. Сьюзи, несколько оторопевшая и, вероятно, утомленная от нахлынувших на нее впечатлений, ничего не сказала в ответ и вскоре, смежив свои воздушные веки, погрузилась в легкую дрему.

Эдвард смотрел на спящую девушку, и его вновь охватило нежное чувство, столь грубо ущемленное. «Я только что видел, – думал он, – глубокие шрамы, оставшиеся от безотрадного детства. Но где-то, глубоко-глубоко под этой грубой оболочкой, таится душа, столь же прекрасная, как и ее лицо. Вот что спит в ней крепче всего, вот что будет трудней всего разбудить!»

На следующий же день он энергично взялся за дело и окружил ее самой неустанной и трогательной заботой. Подобно тому как строптивому ребенку суют в руку одну игрушку за другой, он дарил ей улыбку, цветок, ласковое слово либо американские сигареты, специально привезенные из Лондона. Он приглашал ее отведать нежную крапчатую форель, которую ловил специально для нее; вдыхать аромат осеннего сотового меда и любоваться крупными дождевыми каплями, игравшими ярче жемчуга на оконном стекле в лучах выглянувшего солнца.

Заяви ему какой-нибудь циник, что он понапрасну тратит время, Эдвард ответил бы с убийственной логикой. «Взгляните только на это лицо! – сказал бы он. – Разве оно не соответствует здешним местам? Да и как может быть иначе, если оно создано здесь?! Это лицо, дорогой мой, прямо из Англии восемнадцатого века. Будто застыв во сне, продолжавшемся двести – триста лет в Камберлендских горах штата Кентукки, оно сохранило свои первозданные черты. Можете мне поверить, спящая душа этой девушки столь же прекрасна, как и она сама. И если ее душе вообще суждено проснуться, так только здесь, в краях, когда-то давших ей жизнь. Посмотрим, что она скажет, когда попадет в лес!»

Шло время, и силы ее быстро возвращались. Теперь она уже могла без посторонней помощи пройтись по крошечному садику, где к ней склонялись разбросанные в траве осенние цветы, безуспешно пытаясь привлечь к себе ее внимание. Наконец наступил день, когда Эдвард смог взять ее за руку и повести в дремучие леса, которые когда-то были его собственностью.

Они шли лесной дорогой, ступая по изъеденному кроликами дерну, гладкому, как зеленый бархат. По обеим сторонам вздымались громадные буки, за ними в серебристой дымке, словно дриады, проступали смутные очертания стволов потоньше. Еще дальше, неподалеку от его старой усадьбы, буки сменялись могучими вергилиевыми дубами – бронзовыми, заросшими лишайником, раскидистыми великанами. Он показывал ей на лесные прогалины: одни алели цветущим кипреем, другие золотились пожелтевшим осенним папоротником. Из-под ног во все стороны стремглав разбегались кролики; недоверчиво косясь на них, прохромал заяц; из кустов, шурша как дракон, поднялся медного цвета фазан, по-драконьи волоча за собой свой длинный хвост. Всю дорогу домой их сопровождал огромный дятел; чему-то громко смеясь, он вихрем перелетал с дерева на дерево.

За всю прогулку Эдвард не проронил ни слова, он не смел даже взглянуть на нее, чтобы узнать, что она чувствует. Только поднявшись на порог, он взял ее руки в свои и, проникновенно заглянув ей в глаза, спросил:

– Ну, что скажете?

– Дрянь, – ответила она.

Охватившая Эдварда досада была столь внезапной и исступленной, что на мгновение он перестал владеть собой. Немного придя в себя, он увидел, что Сьюзи с проворством дикой кошки отпрянула в сторону, и понял, что его правая рука угрожающе поднялась над головой. Он опустил руку.

– Не бойтесь, – сказал он задыхаясь, – я не способен ударить женщину.

Сьюзи, как видно, поверила ему, ибо не замедлила высказать самые нелестные соображения по поводу его малодушия. Однако сам он, как ни странно, вовсе не был в этом уверен, и совесть так мучила его, что он не слышал ее слов. Он дождался шести часов, дал ей лекарство, а затем вышел из дому и пустился бежать по темным, обдуваемым ветром холмам, как будто за ним гнались. Пройдя быстрым шагом несколько миль, он почувствовал, что немного успокоился, и пришел к следующему выводу: «Я разозлился оттого, что она не захотела принять моих принципов – принципов человека, который способен (ибо я лгал, говоря, что не способен) ударить беззащитную девушку. Теперь у меня только один путь».

Грустно сознавать, что если у человека остается всего один путь, путь этот оказывается самым неприятным. На следующий день Эдвард договорился, что дневная прислуга останется на ночь, а он съездит в город к своему поверенному.

– Сколько я выручу, если продам все, что у меня осталось? – почему-то резко спросил его Эдвард.

– Включая дом, где вы сейчас живете?

– Говорю же, абсолютно все.

Поверенный порылся в картотеке, что-то набросал в блокноте, посетовал на низкие продажные цены и наконец сообщил Эдварду, что он может рассчитывать на сумму от четырех до пяти тысяч фунтов.

– Тогда продавайте, – сказал Эдвард и, отмахнувшись от попыток поверенного разубедить его, вернулся в гостиницу, а наутро сел в поезд и поехал домой.

Подходя к дому, он увидел, что ему навстречу по тропинке из лесу торопится его Сьюзи. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали, волосы немного растрепались.

– Что это значит? – спросил он, подойдя к ней. – Неужели вы ходили в лес?

– А куда ж еще. Больше некуда.

– Есть куда. Пойдемте в дом, и я вам кое-что расскажу. Что бы вы сказали, если бы мы поехали в Голливуд?

– Шутишь? – удивилась она. – А я думала, ты разорился.

– Я продаю все, что у меня осталось. Правда, с этим в Голливуде долго не проживешь, особенно на широкую ногу, но раз вам так туда хочется, почему бы и не поехать.

Сьюзи помолчала.

– Плевать! – сказала она наконец. – Не ехать же на последние деньги.

Потрясенный ее великодушием, Эдвард попытался было объяснить ей, чем вызвано его решение, но она перебила его на полуслове:

– Не бери в голову. И здесь как-нибудь перебьюсь. Пока что.

В эти минуты Эдвард испытывал чувство приговоренного, которому отсрочили если не смертную казнь, так по крайней мере пожизненную каторгу.

– Что произошло? – вскричал он. – Неужели мы с вами поменялись ролями? А, понимаю! Вы побывали в лесу. Что-то там тронуло вас.

– Заткни пасть! – злобно оборвала его она. – Сам не знаешь, что несешь.

– Нет, я знаю, подобные чувства бывают очень личными и неуловимыми, делиться ими нелегко. Думаю, например, пойди я сегодня с вами, и вы бы не испытали всех тех чувств, какие охватили вас теперь. Я напрасно сопровождал вас в понедельник, хотя и надеялся разделить с вами ваши первые впечатления. Впредь будете ходить одна.

И с этого времени она каждый день ходила одна в лес, а Эдвард оставался дома. И с каждым днем, возвращаясь, она улыбалась лучезарнее, чем накануне.

«Лес работает на меня», – думал Эдвард, и его воображение, будто верный пес, неотступно следовало за ней по пятам. Ему казалось, он видит, как она стоит в рассеянных лучах солнца, или прячется в тени могучих деревьев, или босиком переходит ручей, или обмахивается листом папоротника, или набивает рот ежевикой. Наконец он почувствовал, что не может жить дальше, не увидев все это собственными глазами, и однажды незаметно пошел за ней следом, прячась за деревьями.

Сначала он держался поодаль, рассчитывая подкрасться к ней, когда она остановится отдохнуть, – она же шла все быстрее и наконец пустилась бежать, так что на какое-то время он вовсе потерял ее из виду. Он пошел было на крик сойки, сварливо верещавшей неподалеку, но сколько ни оглядывался по сторонам, ее не нашел. Вдруг он услышал ее смех. «Должно быть, она видела меня», – подумал он.

В ее смехе звучали низкие, мелодичные, призывные нотки, отчего сердце его лихорадочно забилось. Смех раздавался из небольшой лощины поблизости, на самом краю леса. Эдвард осторожно шагнул к верхнему краю лощины, одновременно надеясь и не смея надеяться, что сейчас увидит, как она, подняв глаза, раскроет ему свои объятия. Он раздвинул ветки и заглянул вниз. Она действительно стояла в лощине, раскрыв объятия – только не Эдварду, а тучному, омерзительному владельцу его бывшего поместья.

Эдвард тихонько отошел, вернулся домой и стал поджидать Сьюзи, которая на этот раз пришла очень поздно. На губах у нее играла улыбка, лучезарнее, чем когда-либо прежде.

– Перестань скалиться, – сказал Эдвард. – Подлая, лживая тварь…

Сьюзи в долгу не осталась. «А ты, ублюдок поганый, не суй нос не в свои дела…» – начала она, после чего обмен репликами принял еще более оживленный характер. Эдвард настолько вышел из себя, что даже начал угрожать ей, к чему она отнеслась с такой нескрываемой издевкой, что, казалось, не сомневается в покровительстве своего любовника.

– У него в Лондоне большая кинокомпания, и он обещал, что я буду сниматься.

– Вы забываете, что у меня на вас официальные права.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что не пустишь меня?

– А почему бы и нет?

– А потому, что я сейчас же заявлю в полицию. И знаешь, что я скажу им? Что, когда я спала, ты… – Она уже собиралась развить эту идею, как вдруг широко зевнула.

Эдвард взглянул на часы и обнаружил, что шесть часов давно миновало.

– Ну? Так что же вы им скажете?

– Скажу такое… что тебя посадят… – проговорила она как в замедленной записи. Потом опять зевнула. Голова ее клонилась все ниже и ниже, пока наконец она не легла щекой на стол.

– Приятных сновидений! – сказал Эдвард и, схватив с камина коробочку с таблетками, швырнул ее в огонь. Сьюзи наблюдала за этой операцией остекленевшим взором. В ответ на рванувшееся из камина пламя в ее глазах на мгновение вспыхнул злобный огонек. Погас – и глаза закрылись. В этот момент она была неотразима.

Эдвард перенес ее на кровать и спустился вниз написать письмо в фирму по прокату жилых автоприцепов. Следующим летом он уже был в Блэкпуле и обращался к собравшейся толпе, стоя в безупречном белом пиджаке под вывеской, гласившей:

Доктор фон Штрангельберг показывает:

Чудо современной науки.

Только для взрослых

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Вход – шесть пенсов

Говорят, его дела быстро поправляются.

Толкование сновидения[73]

Молодой человек вошел в кабинет знаменитого психиатра с возгласом:

– Доктор, спасите меня!

– Да ради бога, – любезно согласился сердцевед. – Собственно говоря, затем я здесь и сижу.

– Но вам это не под силу! – горестно воскликнул молодой человек. – Нет, не под силу! Не под силу! Меня ничто не спасет!

– Так или иначе, – мягко заметил психиатр, – но вреда не будет, если мы это обсудим.

Он сделал несколько пассов, вкрадчиво и обаятельно улыбаясь, и молодой человек сам не заметил, как очутился в глубоком кресле, лицом к свету, и начал рассказывать:

– Меня зовут Чарлз Ротифер. Я служу в бухгалтерии, на верхнем этаже нашего небоскреба. Мне двадцать восемь лет, я холост, но помолвлен. Невеста моя – самая лучшая, самая милая девушка на свете, прекрасная, как ангел, с дивными золотистыми волосами. Это, как вы увидите, имеет отношение к делу.

– Еще бы, – подтвердил психиатр. – Золото символизирует деньги. Вы к деньгам бережливо относитесь? Вот вы упомянули, что служите. Удалось ли вам скопить что-нибудь, откладывая жалованье?

– Удалось, – отвечал молодой человек. – Я скопил порядочно.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Ротифер, – благосклонно кивнул психиатр. – Вы говорили о своей невесте. Потом мне придется задать вам на этот счет один-два вопроса довольно интимного свойства.

– Спрашивайте – я отвечу, – отозвался молодой человек. – Нам нечего скрывать – во всяком случае, скрывать от психолога. Мы друг другу идеально подходим, и все в ней меня радует – разве что вот ее привычка чересчур жестикулировать при разговоре…

– Это я, с вашего позволения, отмечу, – вмешался эксперт, черкнув у себя в блокноте.

– Да это ничуть не важно, – заверил молодой человек. – Я даже не знаю, почему я об этом упомянул – потому, наверное, что она совершенство во всех остальных отношениях. Доктор, доктор, тридцать восемь дней назад мне приснился сон.

– Скажите, именно тридцать восемь! – отметил целитель душ, записывая цифру. – А если откровенно – не было ли у вас в детстве няни, учительницы или родственницы тридцати восьми лет от роду, к которой вы питали бы некие чувства?

– Нет, доктор, не было, – отвечал молодой человек, – но в нашем небоскребе тридцать восемь этажей.

Психиатр пронзил его всезнающим взглядом.

– Стало быть, что же – форма и высота нашего здания вам небезразличны?

– Этого я не знаю, – упорствовал молодой человек, – а знаю то, что мне приснилось, будто я оказался за окном нашей бухгалтерии – и падаю.

– Падаете! – подхватил психиатр, поднимая брови. – И какие вы при этом испытывали ощущения?

– Никаких, – отвечал молодой человек. – Мне представилось, что я падаю обыкновенно, только думаю очень быстро. Поэтому у меня было время поразмыслить и оглядеться. Вид открывался превосходный. Затем я поравнялся с лепным орнаментом между нашими и нижними окнами. И проснулся.

– И это простое, безобидное, совершенно обычное сновиденьице вас так угнетает? – шутливым тоном осведомился психиатр. – Ну, милостивый государь…

– Погодите минутку, – остановил его пациент. – На другую ночь я видел тот же сон – вернее, продолжение его. Распростертый в воздухе – таким вот образом, – я миновал лепной орнамент и заглянул в окно нижнего этажа, который тоже занимает наша фирма. Мой приятель Дон Стрейкер из налогового отделения сидел, склонившись над столом. Он поднял глаза, увидел меня, и лицо его выразило предельное изумление. Он отодвинул стул – наверняка чтобы кинуться к окну. Но в сравнении со мной двигался он неописуемо медленно. Помню, я подумал: «Не успеет». И, пролетев мимо его окна, снова оказался между этажами. Тут я проснулся.

– Так, – сказал врачеватель мозга. – Ну и что же? Сновидение продолжается через сутки. Самый заурядный случай.

– Возможно, – согласился молодой человек. – Только еще через сутки я продолжал падать и пролетал мимо следующего этажа. На лету я принял лежачую позу, слегка приподняв одну ногу – вот так вот.

– Да, да, – сказал психиатр. – Понимаю. Демонстрировать необязательно. Вы чуть не сшибли пепельницу.

– Виноват, – сказал молодой человек. – У Мейзи очень заразительная привычка. Мейзи – это моя невеста. Ей нужно рассказать, как она что-нибудь сделала, а она показывает. Воспроизводит. Она мне рассказала, как поскользнулась на обледенелом тротуаре Семьдесят второй стрит, и мы в тот же вечер обручились. Ну, словом, я падал мимо очередного этажа и озирался вокруг. Холмы Нью-Джерси смотрелись великолепно. Парящий голубь свернул ко мне, поглядел бессмысленным круглым глазом и отнырнул в сторону. Мне видны были внизу на улице люди, вернее, их шляпы – густая россыпь, словно черная галька на морском берегу. Под моим взглядом один-два черных камушка вдруг стали белыми, и я понял, что привлекаю внимание.

– Меня вот что интересует, – сказал психиатр. – Похоже, что у вас было немало времени на размышления. Вы не припомнили, почему вы падаете? Нарочно выкинулись, или якобы случайно выпали из окна, или как?

– Право, не знаю, доктор, – отвечал молодой человек. – Может быть, мой последний сон, который я видел прошлой ночью, что-нибудь разъяснит. А так я большей частью смотрел по сторонам и хотя падал, конечно, все быстрее, но и мысли мои сообразно ускорялись. Я, естественно, старался думать о важных вещах, использовать последнюю такую возможность. Между семнадцатым и шестнадцатым этажами, например, я много думал о демократии и мировых проблемах. Мне подумалось, что очень многие глубоко ошибочно полагают, будто…

– Давайте лучше пока ограничимся исключительно вашими переживаниями, – прервал его врачеватель мозга.

– Ну вот, – сказал молодой человек, – значит, я заглянул в окно пятнадцатого этажа – и ей-богу, в жизни бы не поверил, что такое бывает на свете! На свете-то ладно, но в служебном помещении! И вы знаете, доктор, на другой день я побывал у нас на пятнадцатом этаже, просто так, из любопытства. Там оказалась контора импресарио. Доктор, вам не кажется, что наяву все как у меня во сне?

– Успокойтесь, – возразил ему психиатр. – Названия всех учреждений и контор, размещающихся в нашем здании, значатся в вестибюле на доске-указателе. Они, вне всякого сомнения, подсознательно отложились у вас в памяти, которая и подлаживает их к вашему сну.

– А после этого, – сказал молодой человек, – я стал большей частью смотреть вниз. Взгляну в окно, мимо которого пролетаю, и снова опускаю глаза. К тому времени черная галечная россыпь сильно побелела. Да скоро и видно сделалось, что это шляпы и лица. Два такси свернули навстречу друг другу и сшиблись. Смутный уличный гул перекрылся женским визгом. Мне он был очень понятен. Я падал полулежа и уже предчувствовал боль в тех частях тела, которые первыми ударятся оземь. Тогда я повернулся ничком – вот так, – но это было жутко. Повернулся ногами вниз – но тогда заболели ноги. Я решил упасть на голову, чтобы не мучиться, но как-то мне это тоже не понравилось. Я вертелся и корчился – вот так.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал психиатр. – Нет никакой надобности это демонстрировать.

– Виноват, – сказал молодой человек. – Такая у Мейзи заразительная привычка.

– Садитесь, – сказал психиатр, – и продолжайте.

– Прошлая ночь, – обреченно сказал молодой человек, – была тридцать восьмая.

– Стало быть, – заметил психиатр, – вы должны были долететь досюда, потому что моя приемная – в бельэтаже.

– Я и долетел! – воскликнул молодой человек. – Я проносился за этим самым окном с дикой скоростью. И на лету заглянул в окно. Доктор, я увидел вас! Так же ясно, как вижу теперь!

– Мистер Ротифер, – отозвался эскулап, скромно улыбаясь, – я часто фигурирую в сновидениях своих пациентов.

– Но я тогда еще не был вашим пациентом, – возразил молодой человек. – Я даже не знал о вашем существовании. Я узнал о нем только сегодня утром, когда пришел посмотреть, кто занимает это помещение. О доктор, как я обрадовался, что вы не импресарио!

– А почему это вас обрадовало? – добродушно спросил медик.

– Потому что вы были не один. То есть у меня во сне. С вами была молодая женщина. Молодая женщина с дивными золотистыми волосами. Она сидела у вас на коленях, доктор, и обнимала вас за шею. Я решил, что на этом этаже еще один импресарио. А потом подумал: «Какие дивные золотистые волосы. Совсем как у моей Мейзи». И тут вы оба повернулись к окну. Это была она! Мейзи! Моя Мейзи!

Психиатр от души расхохотался.

– Милостивый государь, – сказал он, – на этот счет вы можете быть совершенно спокойны.

– Вроде бы и так, – сказал молодой человек, – но сегодня утром, на работе, я ощутил нестерпимое любопытство, почти непреодолимый позыв прыгнуть из окна и посмотреть, что я увижу.

– Вам пришлось бы, к стыду своему, убедиться, – сказал психиатр, – что ваш опрометчивый поступок лишен каких бы то ни было оснований. Ваша невеста не является моей пациенткой и, значит, не могла быть под влиянием того безвреднейшего психического аффекта, в силу которого чувственные эксцессы субъекта излечения переключаются на лечащего врача. К тому же у нас существует профессиональная этика, и ничего такого и тому подобного в кабинетах не происходит. Нет, милостивый государь, все, что вы описали – сравнительно неосложненное состояние, навязчивое сновидение, невротическое побуждение, – все это со временем вполне излечимо. Три-четыре сеанса в неделю – и буквально за несколько лет вы пойдете на поправку.

– Помилуйте, доктор, – воскликнул в отчаянии молодой человек, – ведь я же вот-вот ударюсь оземь!

– Но всего лишь во сне, – увещевал его психиатр. – Запомните это накрепко и заметьте в особенности, как высоко вы при этом подскочите. А пока что возвращайтесь на службу, продолжайте работать и тревожьтесь как можно меньше.

– Попробую, – сказал молодой человек. – Но ей-богу, вы поразительно похожи на себя, каким я вас видел во сне, – вот и галстук у вас заколот такой самой жемчужной булавкой.

– Эта булавка, – сказал психиатр с улыбкой и прощальным поклоном, – получена в подарок от одной весьма небезызвестной дамы, которой все время снилось, что она падает.

С этими словами он прикрыл дверь за посетителем, и тот удалился, упрямо и угрюмо покачивая головой. А хозяин кабинета сел за свой стол и сложил кончики пальцев, как это всегда делают психиатры при оценке стоимости нового пациента.

Его подсчеты прервала секретарша, чья голова показалась в дверях.

– К вам мисс Мимлинг, – оповестила она. – Ей назначено на два тридцать.

– Пусть войдет, – разрешил психиатр и поднялся навстречу новоприбывшей молодой женщине, похожей на встрепанную мышь, которой на голову выплеснули ведро перекиси водорода. Она была в чрезвычайном волнении.

– Ой, доктор,– сказала она,– ну я просто не могла вам не позвонить, потому что, когда ваша фамилия оказалась в телефонной книге, я, конечно, сразу поняла, что это вы. Я видела вашу фамилию на дверной табличке! Во сне видела, доктор! Во сне!

– Давайте-ка мы это спокойненько обсудим, – предложил целитель душ, пытаясь усадить ее в глубокое кресло. Однако ей там не сиделось, и она примостилась на краешке стола.

– Не знаю, вы, наверное, считаете, что сны вообще-то пустяки, – заговорила она. – Но это был такой, ну, необыкновенный сон.

Мне приснилось, что я подхожу к вашей двери и вижу табличку с вашей фамилией, такую самую, как и взаправду. Я потом полезла в телефонную книгу, а там оказалась ваша фамилия, такая самая, как во сне. Тут я и решила, что мне непременно надо с вами повидаться.

Вот, а мне снилось дальше, что я зашла к вам в кабинет и сижу на столе, в точности как сейчас, и вам что-то говорю, и вдруг – я, конечно, знала, что это всего только сон – я ощутила такое чувство… ну вот даже стесняюсь вам сказать. Мне показалось, будто вы мой отец, мой старший брат и один мой знакомый, его звали Герман Майерс, и все они – это будто бы вы. Я не знаю, как я могла такое почувствовать даже во сне, я ведь помолвлена и люблю своего жениха до потери сознания, а я думала, что до потери подсознания тоже. Ой, какая я гадкая!

– Милая барышня, – проворковал психиатр, – это всего-то навсего явление эмоционального переключения, которое может случиться с каждым и, как правило, с каждым случается.

– Но я не просто переключилась, – сказала она, – я пересела к вам на колени, вот так, и потом вот так обняла вас за шею.

– Ну, ну, – ласково остерег ее психиатр, – по-моему, вы воспроизводите свой сон под влиянием невротического импульса.

– А я всегда все воспроизвожу, – сказала она. – Поэтому меня зовут на любую вечеринку и называют душой общества. Но, доктор, потом я случайно обернулась к окну, вот так, и… Ай! Это он! Это был он! Это был Чарли! Как он на нас страшно поглядел на лету!

Мэри[74]

В давние времена стояла – надеюсь, она осталась там и теперь, – среди холмов и лощин Норт-Гемпшира деревня под названием Уфферлей. В каждом саду там росло по огромной яблоне, и однажды, когда их ветви алели, усыпанные спелыми плодами, а свежеубранный картофель лежал, поблескивая на солнце, между гороховыми и капустными грядками, в деревню вошел молодой человек, который там раньше никогда не бывал.

Он остановился на дорожке прямо против калитки дома миссис Хеджес и заглянул в сад. Собиравшая горох Рози услышала робкое покашливание, повернулась и потянулась через изгородь узнать, что тому нужно.

– Я хотел узнать, – ответил молодой человек, – не сдает ли кто-нибудь в деревне комнату внаем.

Он поглядел на Рози, чьи щеки рдели краснее спелых яблок, а волосы золотились таким блеском, что нежнее и представить нельзя.

Рози взглянула на него в ответ. Он носил синюю фуфайку вроде той, что носят моряки, но на моряка едва ли походил. Лицо у него было загорелое, простое и приятное, волосы черные. Он был немного обтрепанный и застенчивый, но что-то в нем явно говорило, что он не какой-нибудь бродяга.

– Я спрошу, – сказала Рози.

С этими словами она побежала к матери, и миссис Хеджес вышла переговорить с молодым человеком.

– Мне нужно неделю пожить рядом с Андовером, – сказал он, – но вот в городе останавливаться не хочу.

– Койка есть, – ответила миссис Хеджес. – Если не погнушаетесь есть вместе с нами…

– О конечно, сударыня, – произнес он. – Лучше и быть не может.

Обо всем быстро договорились. Рози собрала еще одну горсть гороха, и через час новый жилец уже сидел с ними за ужином. Сказал, что звать его Фред Бейкер, но дальше молчал из вежливости, так что в конце трапезы миссис Хеджес пришлось напрямик спросить его, чем он зарабатывает на жизнь.

– Ну, сударыня, – ответил он, глядя ей в глаза, – занимался я то тем, то сем с самой юности, но однажды услышал поговорку о том, как прожить в нашем мире: «Корми народ или развлекай». Вот этим-то я и занимаюсь – разъезжаю со свиньей.

Миссис Хеджес никогда и слыхом не слыхивала о подобном.

– Вы меня удивляете, – продолжал Фред. – Так вот, говорят, в лондонских концертных залах на свиньях целые состояния делают. Хрюшки слова составляют, считают, складывают, на вопросы отвечают и все такое. Но вот пусть погодят, – с улыбкой проговорил он, – пока Мэри не увидят.

– Так зовут вашу свинью? – спросила Рози.

– Ну, – застенчиво ответил Фред, – я так ее между нами называю. Но для публики она Золя. Я решил назвать ее на французский манер. Так пикантнее, пардон за выражение. Но в фургоне я зову ее Мэри.

– Вы в фургоне живете? – воскликнула Рози, с восторгом представив себе что-то вроде кукольного домика.

– А то, – ответил он. – У нее своя койка, у меня своя.

– По-моему, так негоже, – заметила миссис Хеджес. – Только не со свиньей, нет.

– Она у меня чистенькая, будто новорожденный младенец, – ответил Фред. – А что до компании, так она почти как человек. Но все равно, постоянные переезды ей не по нраву. Как говорится, по горам, по долам. Между нами говоря, я не успокоюсь, пока не пристрою ее в какой-нибудь большой лондонский театр. Вот как-нибудь увидите нас в Вест-Энде.

– А по мне, так лучше нету, чем в фургоне жить, – проговорила Рози, которой вдруг захотелось много чего сказать.

– Фургон у меня красивый, – продолжал Фред. – Занавески там, знаете ли. Горшок с цветами, маленькая печка. Я уж как-то привык. Представить себе не могу, что остановился бы в большой гостинице. Но только Мэри надо думать о карьере. Я не хочу мешать проявлению ее таланта, вот так.

– А она большая? – поинтересовалась Рози.

– Дело не в размерах, – ответил он. – Ширли Темпл ведь ценят не за размеры. Штука в ее уме и в личности. Она умней целого вагона мартышек! Вы бы ей понравились, мне кажется. Да, обязательно. Иногда я боюсь, что ей со мной скучновато, я ведь с дамами особо дела не имел.

– Ну что вы говорите, – лукаво заметила миссис Хеджес, чтобы соблюсти приличия.

– Чистая правда, сударыня, – сказал он. – Я всегда в дороге, с самых пеленок. Корзины и метлы, кастрюли и сковородки, немного акробатики и вот теперь Мэри. Двух дней на одном месте не живу. Вовсе некогда знакомиться.

– Но ведь здесь вы пробудете целую неделю, – бесхитростно заметила Рози. Тут ее щеки разом вспыхнули во сто крат краснее, чем раньше, поскольку миссис Хеджес бросила на нее многозначительный взгляд, заставив понять, что ее слова можно истолковать превратно.

Однако Фред ничего не заметил.

– Да, – кивнул он, – неделю здесь пробуду. А почему? На рыночной площади в Андовере она наколола себе копытце гвоздем. Закончила номер и свалилась. Сейчас она в ветлечебнице, бедняжка.

– Ой, бедненькая! – согласилась Рози.

– Я так перепугался, – признался Фред, – что с ней что-то серьезное. Но она, похоже, выкарабкается, а я воспользовался случаем, чтобы немного подремонтировать фургон. Вскоре мы с ней снова двинемся в путь. Пойду завтра ее проведать. Может, найду немного ежевики, чтобы она полакомилась, так сказать.

– В низинке у Горсли, – сказала Рози, – ежевика крупная и сочная.

– Ага! Вот если бы знать, где эта низинка… – нерешительно проговорил Фред.

– Быть может, утром, если у Рози время выдастся, она вам покажет, – сказала миссис Хеджес, которая уже начала ощущать ее расположение к юноше.

И точно, утром у Рози выдалось время, она показала Фреду низинку и даже помогла набрать ягод. Чуть позже, вернувшись из Андовера, Фред рассказал, что Мэри набросилась на ежевику, как на самое изысканное лакомство, и наверняка, умей она говорить, передала бы Рози особую благодарность. Ничто так не трогает, как благодарность бессловесного животного, и Рози решила каждое утро вместе с Фредом собирать ежевику для больной свинки.

Во время этих походов Фред рассказал ей много чего о Мэри, кое-что о фургоне и совсем мало о себе. Она увидела, что в чем-то он человек смелый и знающий, а в чем-то невероятно простой и застенчивый. Это, казалось ей, говорит о добром сердце.

Неделя пролетела очень быстро, и вот они в последний раз возвращались из низинки Горсли. Фред сказал, что никогда не забудет Уфферлей и то, как славно он провел здесь время.

– Прислали бы нам открытку из своих странствий, – сказала Рози.

– Это мысль, – согласился он, – Да, пришлю.

– Уж пришлите, – попросила Рози.

– Да, – повторил он, – пришлю. Знаете, мне так не хотелось уезжать, но теперь я снова хочу оказаться в дороге, для того только, чтобы послать вам открытку прямо сейчас.

– Раз уж так, – сказала Рози, глядя в сторону, – пожалуй, могли бы сразу и письмо прислать.

– Ага, – согласился он. – А знаете, что бы я написал в самом конце? Если бы вы были моей суженой? Ну, вы, конечно, не суженая. У меня никогда ее не было.

– Что? – спросила Рози.

– Суженой у меня не было.

– Да нет, что бы вы приписали?

– А-а, – протянул он. – Что бы я приписал… Если бы – если бы, заметьте – вы были моей суженой? Знаете, что?

– Нет, что же?

– Да как-то боязно говорить, – признался он.

– Говорите, – сказала она. – Не надо бояться.

– Хорошо, – согласился он. – Только помните – если бы.

С этими словами он нарисовал палочкой в пыли три крестика.

– Если бы я была чьей-то суженой, – ответила Рози, – я бы не увидела в этом ничего такого. В любом случае, надо идти в ногу со временем.

Потом они замолчали по двум самым объяснимым в мире причинам. Во-первых, они не могли и слова произнести, а во-вторых, слова были не нужны. Так и шли с пылающими пунцовыми лицами, терзаемые собственным счастьем.

Фред переговорил с миссис Хеджес, которая с первой минуты испытывала к нему благосклонность. Пусть она всегда свысока смотрела на кочевой народ и могла бы рухнуть без чувств, скажи ей кто-то раньше, что она позволит дочери выйти замуж за такого перекати-поле, но правда есть правда: Фред Бейкер был особенный, это сразу бросалось в глаза. Он держался замкнуто, даже слишком, по речам его было понятно, что он невинен, как младенец. Более того, знающие люди в деревне говорили, что его надежды на свинью по кличке Мэри вполне обоснованны. Все слыхали о подобных одаренных зверях, которые нежатся на белоснежном белье в лучших гостиницах, пьют шампанское как молоко и приносят хозяевам по десять, а то и двадцать фунтов в неделю.

Поэтому миссис Хеджес с улыбкой согласилась, и Рози стала самой настоящей суженой Фреда. Всю зиму ему придется экономить каждый грош, а ей – шить и петь. Весной он вернется, и они поженятся.

– На Пасху, – предложил он.

– Нет, – сказала миссис Хеджес, загибая пальцы. – В мае. Не будут болтать языками, с фургоном ты или нет.

Фред понятия не имел, что у нее на уме, поскольку так долго прожил в одиночестве, что никто не просветил его касательно некоторых вещей, которые должно знать каждому молодому человеку. Однако он прекрасно понимал, что для Уфферлея эта помолвка очень скоропалительна и означает огромную уступку быстроте и динамике развлекательной индустрии, так что почтительно согласился и отбыл в странствие.

Моя дорогая Рози!

Вот мы и добрались до Пейнсвика после удачного выступления субботним вечером в Ившеме. Мэри, которая еще больше поумнела, теперь складывает четыре новых слова, а всего их тридцать шесть. Когда спрашиваю, нравится ли ей в Пейнсвике, Ившеме или где-то еще, она складывает слово ОЧЕНЬ, и публика шибко радуется. Чувствует она себя прекрасно, надеюсь, что и ты тоже. С каждым днем Мэри понимает каждое мое слово все лучше, прямо как человек. Думаю, пора готовить ужин, она всегда визжит и просит кушать, когда я тебе пишу.

Искренне любящий,

твой Фред ХХХ.

В мае пышно цвели яблони, так что свадьба у них была «яблоневый цвет», что в тех краях считается приметой цветущей семейной жизни. Потом они поехали на автобусе в ярмарочный городок забрать фургон, стоявший на конском дворе. По дороге Фред попросил Рози подождать и скрылся в кондитерской. Оттуда он вышел с большой коробкой шоколадных конфет. Рози расплылась в широкой улыбке.

– Это мне? – спросила она.

– Да, – ответил он, – чтобы ты ей подарила, как только она тебя увидит. Конфеты – ее слабость. Хочу, чтоб вы с ней подружились.

– Ладно, – ответила Рози, девушка с самым добрым на земле сердцем.

Вскоре они повернули во двор, где стоял фургон.

– Ой, какой красивый! – восхитилась Рози.

– Сейчас увидишь ее, – сказал Фред.

При звуках его голоса из фургона раздался пронзительный визг.

– Вот и мы, старушка, – произнес Фред, открывая дверь. – Я подругу привел, она поможет за тобой ухаживать. Гляди, принесла тебе кое-что вкусненькое.

Рози увидела небольшую свинью телесного окраса, ухоженную, с красивым ошейником. Ее маленькие глазки глядели на удивление сметливо. Рози предложила ей конфеты, и те были съедены без особенных выражений благодарности.

Фред впряг старую лошадь, и вскоре они тронулись в путь на запад, взбираясь на пологие холмы. Рози сидела на козлах рядом с Фредом, Мэри после обеда легла поспать. Скоро небо там, где дорога на вершине дальнего холма рассекала лес, начало краснеть. Фред свернул на поросшую травой тропку, и они сделали привал.

Он растопил печку, Рози поставила вариться картофель. Чистить его пришлось много, потому как Мэри, похоже, ела с большим аппетитом. Рози поставила печься огромных размеров рисовый пудинг, и скоро ужин был готов.

Фред накрыл стол на троих.

– Слушай… – начала Рози.

– Что? – спросил Фред.

– Она что, станет есть вместе с нами? – удивилась Рози. – Свинья?

Фред побледнел как полотно и спешно вывел Рози из фургона на улицу.

– Смотри больше так не говори, – сказал он. – Она никогда к тебе не привяжется, если будешь говорить такие вещи. Ты не видела, как она на тебя посмотрела?

– Видела, – ответила Рози. – И все-таки… Ах, ладно, Фред. Мне вообще-то все равно. Это я просто так сказала.

– Вот погоди, – пообещал Фред, – еще увидишь. Ты все думаешь, Мэри обычная свинья, а она другая.

И вправду, Мэри ела довольно аккуратно. Но все равно, она пару раз как-то очень странно посмотрела на Рози из-под шелковистых ресниц соломенного цвета. И как будто нарочно разворотила весь рисовый пудинг своим пятачком.

– Что такое, старушка? – спросил Фред. – В пудинг мало сахара положили? Ничего, с первого раза не все как надо получается.

Мэри весьма недовольно икнула и устроилась у себя на койке.

– Пойдем на луну полюбуемся, – предложила Рози.

– Можно и пойти, – согласился Фред. – Мэри, мы скоро. Только до калитки в конце тропы.

Мэри угрюмо хрюкнула и отвернулась к стене.

Рози и Фред вышли из фургона и облокотились на калитку. Луна, по крайней мере, светила прямо как надо.

– Вот ведь странно быть женатыми, правда? – проговорила Рози.

– По-моему, так нормально, – сказал Фред.

– Помнишь, крестики, которые ты тогда нарисовал в пыли? – спросила Рози.

– Помню, – ответил Фред.

– И все те, что в письмах ставил?

– Все до единого, – ответил Фред. – Каждый из них помню.

– Они ведь поцелуи обозначают, – заметила Рози.

– Да, про это я слышал, – произнес Фред.

– А ты меня со свадьбы не поцеловал ни разу, – сказала Рози. – Тебе что, не нравится?

– Нравится, – ответил Фред. – Вот только…

– Что?

– Да какой-то я непонятный становлюсь, когда тебя целую. Будто бы хочу…

– Что? – спросила Рози.

– Не знаю, – ответил Фред. – Не знаю, то съесть тебя всю целиком, то ли еще что.

– А вот, как говорится, попробуй и узнаешь, – предложила Рози.

Последовали дивные мгновения. В самый их разгар из фургона вдруг раздался пронзительный визг. Фред подскочил, словно в него пуля попала.

– Ой господи! – вскричал он. – Она там гадает, что происходит. Иду, старушка, бегу! Понимаешь, ей спать пора. Сейчас приду и уложу тебя!

Мэри покапризничала и позволила себя уложить. Рози стояла рядом.

– Думаю, пора свет тушить, – сказал Фред. – Она любит поспать, ей ведь приходится головой работать.

– А мы где будем спать? – спросила Рози.

– Я тут тебе утром мягкую постельку обустроил, – ответил Фред. – А сам лягу под фургоном. Там у меня мешок с соломой есть.

– Но… – начала было Рози. – Но…

– Что «но»? – спросил Фред.

– Ничего, – ответила Рози. – Ничего.

Они улеглись спать. Рози полежала пару часов без сна, размышляя о чем-то. Может, о том, как мило, что Фред все эти годы жил простой и незатейливой жизнью, а все равно очень много знает, но в иных вещах остался таким чистым, никогда не связывался с плохой компанией… Невозможно сказать, о чем она думала.

В конце концов она задремала, но вскоре проснулась от такого гомона, будто бы поблизости сам дьявол играл на волынке. Напугавшись до ужаса, она села в постели. Это была Мэри.

– Что такое? Что такое? – раздался из-под фургона голос Фреда, словно призрака отца Гамлета. – Налей ей молока, – сказал он.

Рози налила ей миску молока. Мэри прекратила буянить, пока пила, но как только Рози потушила свет и снова улеглась, свинья завизжала в сто раз сильнее.

Из-под фургона послышалось громыханье. На пороге появился полураздетый Фред с соломинками в волосах.

– Ей я нужен, – страдальчески проговорил он.

– А ты… ты не можешь лечь здесь? – спросила Рози.

– Что? А тебе спать под фургоном? – ошарашенно проговорил Фред.

– Да, – ответила Рози после довольно продолжительной паузы. – А мне – спать под фургоном.

Фред излился в искренних выражениях благодарности и вины. Рози не могла его не пожалеть. Она даже сумела слабо улыбнуться, прежде чем отправилась к своему скудному ложу на мешке с соломой.

Утром она проснулась в подавленном настроении. Нужно было приготовить для Мэри обильный завтрак, а потом Фред отвел ее в сторонку.

– Слушай, – начал он. – Так не пойдет. Не могу позволить, чтобы ты спала на земле – хуже бродяги. Вот что я придумал. Хочу снова заняться акробатикой. В свое время я неплохо ею зарабатывал, да и мне это дело нравится. Кувырканье колесом, двойное сальто, немного фокусов – публика такое любит. Вот только с Мэри у меня не осталось времени на тренировки. Но если ты возьмешься за ней ухаживать, мы сможем давать двойные представления и хорошо заработаем. А потом…

– Да? – спросила Рози.

– А потом, – закончил Фред. – Я куплю тебе прицеп.

– Ладно,– сказала Рози и отвернулась. Потом вдруг снова повернулась к Фреду с пылающим лицом.– Может, ты много знаешь о свиньях,– с горечью проговорила она,– о кувыркании, о фокусах, о корзинах и швабрах и обо всем прочем. Но есть одна вещь, о которой ты не знаешь ничегошеньки.

С этими словами она ушла и выплакалась у изгороди.

Через некоторое время Рози взяла себя в руки и вернулась к фургону. Фред показал ей, как по утрам купать Мэри в ванне, как удалять щетину, что очень пагубно сказывается на коже рук, как втирать крем для лица марки «Клеопатра», и не только в мордочку, обучил припудриванию и полировке копытец.

Рози, решившая хорошенько постигнуть эту науку, подавила в себе отвращение и вскоре стала ловко выполнять обязанности горничной. Сначала она испытала облегчение, что избалованная хрюшка без протестов приняла все «процедуры». Затем она заметила в глазах свиньи злорадство.

Однако времени раздумывать над этим у Рози не было. Как только заканчивался туалет, наступало время готовить обильную трапезу. После обеда Мэри прогуливалась, кроме суббот – тогда играли дневное представление. После прогулки немного отдыхала. Фред объяснил, что свинья любит, чтобы во время отдыха с ней разговаривали и чесали спину. Мэри явно решила, что в будущем ей будут чесать спину долго и часто. Потом следовал массаж. После него чай, затем прогулка или вечернее представление в зависимости от местоположения, а потом наступало время готовить ужин. В конце дня Рози была благодарна судьбе за возможность свернуться калачиком на тощем мешке с соломой.

Когда она думала о койке в фургоне и о Фреде, таком простом и невинном, у нее сердце кровью обливалось. Она ведь очень его любила и чувствовала, что, если удастся выкроить часок вместе, они смогут снова целоваться, и луч света рассеет мрак его невероятной наивности.

Каждый день она ждала этого часа, но он не наступал – и все стараниями Мэри. Пару раз Рози предлагала пойти прогуляться, но вредная свинья выхрюкивала очередной каприз и не давала роздыху до глубокой ночи. Фред же был поглощен тренировками. Он хотел как лучше и не жалел себя, но для чего? Ради прицепа!

Шли дни, и Рози чувствовала, как все больше и больше попадает в рабство к высокомерной хрюшке. Спина болела, руки покраснели и потрескались, у нее не было ни минуты для себя и ни секунды наедине с любимым. Платье покрылось пятнами и измялось, исчезла улыбка, и вот-вот было готово лопнуть терпение. Ее дивные волосы спутались и свалялись так, будто с ними по ночам играла нечисть, и у бедняжки не было ни времени, ни желания их расчесывать.

Она пыталась объясниться с Фредом, но все сводилось к игре в вопросы и ответы, а потом и к перебранкам. Он пытался разными мелочами показать, что любит ее, но это казалось ей чистым издевательством, и она отвечала односложно. Потом его попытки прекратились, и Рози подумала, что Фред ее разлюбил. Хуже того, ей казалось, что она его разлюбила.

Так продолжалось все лето, ситуация становилась все хуже и хуже, и в конце концов она и вправду начала походить на бродягу.

Снова поспела ежевика, и Рози нашла ее целую поляну. Когда она попробовала ягодку, на нее нахлынули воспоминания. Она пошла и отыскала Фреда.

– Фред, – сказала она, – ежевика опять поспела. Я принесла тебе несколько ягодок. – Она протянула ему лакомство, зажатое в грязной ладошке, и наблюдала, пока он задумчиво пробовал ягоды.

– Да, – ответил он, – поспела. Ей она придется по вкусу. Возьми Мэри и покорми ее сегодня ежевикой.

Рози отвернулась, не говоря ни слова, а днем повела Мэри через жнивье на поляну с ежевикой. Увидев ягоды, Мэри отринула напускное изящество, набросилась на них и начала жадно поедать. Рози, видя, что никаких срочных обязанностей нет, присела на кочку и горько заплакала.

Внезапно сквозь рыдания до нее донесся голос, спрашивавший, что случилось. Она подняла глаза и увидела толстого, веселого крестьянина с хитрецой в глазах.

– Что такое, дочка? – спросил он. – Голодная?

– Нет, – ответила Рози. – Я сыта по горло.

– Чем же? – поинтересовался он.

– Свиньей! – всхлипнув, сказала она.

– Так зачем же убиваться и плакать? – заметил он. – Нет ничего лучше кусочка свинины. Ради него я всегда готов рискнуть несварением.

– Не свининой, а свиньей. Живой свиньей.

– Свинью потеряла? – спросил он.

– Хотелось бы, – ответила Рози. – Мне так плохо, прямо не знаю, что и делать.

– Расскажи-ка мне, что случилось, – попросил он. – В сочувствии беды нет.

Тут Рози рассказала про Фреда и про Мэри, и о своих мечтах, и чем все они обернулись, и о том, как она превратилась в рабыню этой наглой, избалованной и ревнивой хрюшки. В общем, рассказала все, кроме одного, о чем не могла откровенничать ни с кем, даже с самым участливым толстым крестьянином.

Крестьянин надвинул шляпу на лоб и, глубоко задумавшись, почесал в затылке.

– Да уж, – протянул он, – верится с трудом.

– Я правду сказала, – ответила Рози. – До последнего слова.

– Я вот о чем, – сказал крестьянин. – Молодой парень… молодая девушка… девушка спит под фургоном на соломе… да такая красавица, как ты. Притом законная жена и все такое. Не хочу нос свой совать, но у тебя, хозяйка, койки узкие или что еще?

– Он ничего не понимает, – всхлипнула Рози. – У него разумения как у младенца. А она не дает нам ни на минутку уединиться. Так что откуда ему узнать-то?

Крестьянин еще пуще почесал в затылке. Глядя на ее заплаканное лицо, он не решался усомниться в ее искренности. С другой стороны, казалось немыслимым, что свинья знает так много, а молодой человек – так мало. Но в тот самый момент из кустов показалась Мэри с самовлюбленным выражением рыльца, испачканного ежевичным соком.

– Это твоя свинья? – спросил крестьянин.

– Ну, – ответила Рози, – я ее только погулять вывела.

Сметливый крестьянин быстро заметил, какой взгляд несносная хрюшка метнула в сторону Рози при словах «твоя свинья». Этот взгляд и торопливое дистанцирование Рози убедили его, что услышанный им рассказ – чистая правда.

– Погулять вывела? – задумчиво переспросил он. – Так-так-так! Вот что я тебе скажу. Если придешь сюда в это же время завтра, то встретишь меня в компании моих дорогих юных друзей, очень похожих на нее. Она, может, и прогуляется с ними. Там две молоденьких свинки, красавицы писаные, хотя, пожалуй, и не такие хорошенькие, как эта. Три молодых хряка в расцвете красы и сил. Может, не пристало так говорить, но один из них, тот, что без подруги – сущий красавец, прямо принц. Нет его краше!

– Неужто вправду? – удивилась Рози.

– И по виду, и по породе – настоящий принц, – ответил крестьянин. – Вообще-то у них завтра день рождения, так что я поведу их в деревню праздновать. Но, должно быть, у твоей дамы есть другие планы.

– Примерно в это время ей нужно спать, – ответила Рози, не обращая внимания на сердитое хрюканье Мэри.

– Жаль, а то бы нам компанию составила, – сказал крестьянин. – Вот бы они повеселились! А какое угощение! Сладкие яблоки, пирожки, печенье и полное ведро мороженого. Все самое лучшее и от пуза. Я говорю – именно от пуза. А тот хрячок… ну, сама понимаешь. Если ей случится проходить мимо…

– Боюсь, что нет, – ответила Рози

– Жаль! – сказал крестьянин. – Так, ну, мне пора идти.

С этими словами он попрощался, учтиво приподняв шляпу, и Мэри долго смотрела ему вслед. Потом она с мрачным видом зашагала домой, сердито хрюкая по дороге.

На следующий день Мэри как будто не терпелось вытянуться на койке, и она, не требуя к себе обычного внимания со стороны Рози, закрыла глаза и заснула. Рози, воспользовавшись возможностью, взяла ведерко и пошла купить молока к ужину. Когда она вернулась, Фред все так же тренировался на обочине. Обойдя фургон, Рози обнаружила, что задняя дверь распахнута настежь, а койка Мэри пуста.

Она позвала Фреда. Они искали везде, где только можно. Обошли дороги, боясь, что ее могла сбить машина. Ходили по лесу и кричали, надеясь, что она уснула под деревом. Смотрели в прудах и канавах, за стогами сена, под мостами – везде. Рози вспомнила про шутливый разговор с крестьянином, но ей едва ли хотелось рассказывать о нем Фреду.

Они искали и звали Мэри всю ночь, лишь иногда останавливаясь передохнуть. Искали весь следующий день. Уже темнело, и Фред оставил все надежды. Они молча побрели обратно к фургону.

Фред присел на койку и уронил голову на руки.

– Я никогда больше ее не увижу, – сокрушался он. – Украли ее, вот что. Украли. Когда я думаю обо всех надеждах, – продолжал он, – которые я на нее возлагал… обо всем, что ты для нее сделала… Знаю, характер у нее был не без изъянов. Но она была артисткой. Творческой натурой. Когда у тебя такой талант… И вот теперь ее нет! – вскричал он и разрыдался.

– О Фред! – воскликнула Рози. – Не надо!

Она вдруг поняла, что любит его по-прежнему крепко и даже больше. Села рядом и обняла его за шею.

– Фред, милый, не плачь! – повторила она.

– Знаю, тебе было нелегко, – сказал Фред. – Я не хотел, правда.

– Полно, полно! – сказала Рози и поцеловала его. А потом еще раз. Они давно не оказывались так близки. Не осталось никого и ничего – только они и фургон. Крохотная лампа и тьма вокруг. Поцелуи и печаль.

– Не отпускай меня, – попросил Фред. – Мне так легче.

– Не отпущу, – ответила Рози.

– Рози, – сказал Фред. – Я чувствую… Ты знаешь, что я чувствую?

– Знаю, – ответила она. – Молчи.

– Рози, – произнес Фред чуть позже. – Кто бы мог подумать?

– Да, и вправду кто? – отозвалась Рози.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– А как я могла?

– Знаешь, – сказал он. – Мы бы никогда и не узнали, никогда! Если бы ее не украли.

– Не надо о ней.

– Не могу. Может, это и нехорошо, но не могу… Я рад, что ее нет. Оно этого стоит. Акробатикой я заработаю достаточно. А еще буду делать швабры. И чинить кастрюли со сковородками.

– Да, – ответила Рози. – Но погляди-ка, уже утро. По-моему, ты устал, Фред. Весь день вверх-вниз по холмам бегал. Ты иди приляг, а я схожу в деревню, принесу тебе что-нибудь вкусненькое к завтраку.

– Хорошо, – ответил Фред. – А завтра я тебе принесу.

И вот Рози сходила в деревню, купила молока, хлеба и всего прочего. Проходя мимо мясной лавки, она заметила связку свежих, удивительно нежных и аппетитных свиных сосисок, и купила немножко. Они так восхитительно пахли, пока готовились.

– Это мы тоже не могли себе позволить, пока она была здесь, – сказал Фред, съев целую тарелку. – Никаких свиных сосисок, вдруг обидится. Никогда не думал, что доживу до того дня, когда обрадуюсь, что ее украли. Остается надеяться, что она попадет в хорошие руки.

– Уверена, что попадет, – сказала Рози. – Еще хочешь?

– Хочу, – ответил Фред. – Не знаю, может, это от новизны, или ты их по-особенному приготовила, но таких вкусных сосисок я в жизни не ел. Если бы мы отправились с ней в Лондон, в лучшие гостиницы и все такое, сомневаюсь, что нам бы там подали такие вкусные сосиски, как здесь.

В аду нет ярости страшнее[75][76]

Как только Эйнштейн объявил, что пространство ограничено, цены на участки под застройку как в раю, так и в аду резко подскочили. Множество мелких бесов, прозябавших в уютной мерзости дальних уголков ада, оказались выгнаны из своих жалких лачужек совершенно без средств для покупки нового жилья по новым ценам. Им ничего не оставалось, кроме как эмигрировать, и они рассыпались по различным обитаемым планетам Вселенной. Один из них в октябре прошлого года, примерно около полуночи, прибыл в Лондон.

Оказавшиеся в сходном положении ангелы предприняли похожие меры, и по случайному совпадению один из них оказался в тот же час в том же пригороде, на севере от Лондона.

Существа подобного рода, принимая человеческое обличие, обладают преимуществом выбора пола. Жизнь такая штука, что научит и чертей, и ангелов понимать, что к чему, и поэтому оба они решили стать молодыми женщинами примерно двадцати одного года от роду. Бес, лишь коснувшись земли, обернулся брюнеткой Беллой Кимберли, а ангел превратился в столь же красивую блондинку по имени Ева Андерсон.

В силу неотъемлемой ограниченности своих натур ангелы не способны с первого взгляда распознать зло. В той же мере и чертям не дано постичь существование ангельской добродетели. Собственно говоря, когда подобная встреча произошла на улице Лаундс-кресент, ангел был по наивности своей очарован неизмеримой силой и обаянием бесовского характера, в то время как враг рода человеческого испытал тот живейший интерес, какой вызывает у иных людей чистота и прохлада первоклассного мартини.

Девушки познакомились, разговорились и спросили друг дружку, нет ли в округе какого-нибудь недорогого пансиона. Сходство желаний заставило их посмеяться от души, после чего они согласились поселиться вместе и так же вместе строить жизнь. Белла предположила, что посреди ночи искать жилье, пожалуй, не годится, и потому они до утра гуляли по Хэмпстед-Хит, обсуждая, как станут зарабатывать на жизнь, как будут веселиться, поговорили о любви, а потом и о завтраке, каковая тема естественным образом следует за прежними.

В маленькой закусочной на Хит-стрит они подкрепились яйцами всмятку, после чего разыскали милую квартирку на четвертом этаже большого дома по Апперпарк-роуд. Затем отправились устраиваться на работу. Беллу вскоре взяли учительницей танцев, а Еве с некоторым трудом удалось устроиться арфисткой в женский оркестр.

Покончив с неотложными делами, они начали наслаждаться жизнью, как это делают девушки, то есть болтать и хихикать без остановки. Признаться, высказывания Беллы иногда заставляли Еву краснеть от макушки до пят, но она уже успела полюбить свою темноволосую подругу и находила ее дерзкие шутки совершенно неотразимыми. Они по-дружески поделили ящики в комоде и спали в одной кровати, что никто не считал чем-то из ряда вон выходящим и не счел бы таковым, даже зная истинную натуру обеих, ведь бес и ангел под одним одеялом встречаются повсеместно, иначе жизнь для некоторых из нас была бы чертовски скучна.

В том же пансионе проживал молодой человек немногим старше Беллы с Евой, учившийся на архитектора. Он не знал любви и никогда всерьез никем не увлекался. Звали его Гарри Петтигрю, и волосы у него были не темные и не светлые, а так – где-то посередине.

В средствах он был ограничен и занимал комнату на верхнем этаже, но не слишком высоко над обиталищем двух девушек, так что слышал их сладкий смех в поздний час, когда корпел над учебниками. Его подмывало спуститься вниз, постучаться к ним и спросить, над чем они смеются, но он был очень застенчив.

Однако, когда трое молодых людей оказываются под одной крышей, они непременно очень скоро познакомятся. Как-то раз Белла забыла запереть дверь ванной комнаты, должно быть, по причине того, что в аду нет ванн, а посему нет ни ванных комнат, ни, соответственно, дверей в них.

Был воскресный день. Юноша в халате спускался вниз, чтобы искупаться. Произошло дивное легкое недоразумение, при котором он, к счастью, увидел не больше, чем желал бы увидеть любой приличный молодой человек. Тем не менее, он в жутком смущении ретировался, поскольку понятия не имел о желаниях приличных девушек. Конфуз его был столь велик, что он помчался наверх, не считая ни ступенек, ни этажей, и, распахнув, как ему казалось, свою дверь, увидел Еву в третьей позиции гимнастического комплекса Мюллера для укрепления мышц живота и в костюме ее тезки, прародительницы женщин.

Ангелы, как известно каждому, в силу самой своей невинности или, быть может, простоты небесных одеяний иногда куда менее скромны, чем их визгливые темные антиподы. Ева торопливо, но без смятения накинула шаль на плечи и сказала:

– У вас очень расстроенный вид. Не надо так переживать. Вы что-то хотели?

– Нет… – ответил он. – Не хотел. На самом деле я ошибся дверью. Очень любезно с вашей стороны, что вы не кричите и не злитесь на меня.

Они обменялись парой-другой любезностей. В конце Гарри набрался смелости пригласить Еву на прогулку в парк. Не успела она ответить, как вошла Белла и, не заметив Гарри, разразилась хихиканьем:

– Представляешь, что со мной сейчас случилось?

Затем, увидев Гарри, она замолкла в еще большем недоумении.

Из-за этого их встреча в ванной показалась ему уже не такой откровенной, за что Гарри был ей не столь благодарен, как следовало бы, знай он, к чему его склоняла и от чего отвращала его фантазия. Дело в том, что, когда один и тот же молодой человек видит беса и ангела в женском обличии при одних и тех же обстоятельствах, он в пятидесяти или пятидесяти пяти случаях из ста выберет ангела, если он добрый юноша и у него достаточно свободного времени.

Поэтому, когда в тот же день они прогуливались в парке Хэмпстед-Хит, Гарри обращал к Белле весьма учтивые слова, но только слова, в то время как на Еву он обращал еще и красноречивые взгляды.

Белла быстро сообразила, что к чему. Она-то предвкушала долгий период занятий смертным грехом с этим привлекательным молодым человеком, а потом планировала улететь с его душой в когтях. Душа архитектора, особенно если он является ярым сторонником палладианской концепции, сто2ит почти как хорошая вилла на двух-трех гектарах ухоженного участка в самом престижном районе ада. Разочарование, испытанное бедным бездомным демоном, можно было сравнить только с яростью отвергнутой женщины, поскольку оба чувства бушевали в одном и том же теле.

Она каждый день видела, как Гарри все больше увлекается ее белокурой подругой, и замыслила добавить к их компании четвертую сторону в виде молодого человека, почти такого же жгучего брюнета, как она сама, с которым она познакомилась в танцзале и с которым уже немало сблизилась.

Она сказала ему, что Ева должна унаследовать крупную сумму денег. Этого факта вкупе с ее белокурыми локонами и простодушным характером было для Казановы из танцзала достаточно, чтобы тот захотел при первой же возможности познакомиться с ней.

– Можешь не пытаться ее охмурить, – сказала Белла, – она уже без ума от Гарри Петтигрю, который по праву должен быть моим кавалером. Тебе надо ему внушить, что у вас с ней шуры-муры. Это заставит его быстро отвалить, если я верно понимаю его характер.

Следует отметить, что речь у Беллы была чрезвычайно вульгарной – это распространенный среди бесов порок.

Ее партнер по танцам, которого она очень хорошо познакомила с муками ревности, скоро нашел способ представить этих своих знакомцев Гарри. Например, как-то в воскресенье, когда они гуляли по тенистым аллеям Кенвуда, он под неким предлогом устроил, чтобы Белла и Гарри немного отстали, а они с Евой завернули за угол извилистой аллеи, и завел ладонь ей за спину – ничуть ее не касаясь, иначе получил бы суровый отпор, но так, чтобы Гарри, когда он их нагонит, показалось, что он спешно отдергивает руку с ее податливой талии.

И не только это: пару раз он резко вскакивал и казался взволнованным, когда Гарри входил в комнату, где они оставались с Евой наедине благодаря козням его соучастницы. Он не гнушался, слыша за дверью шаги соперника, издавать бесстыжими губами звук поцелуя. Однажды, когда Гарри уехал на выходные, он дошел до того, что забросил в окно к Еве свой носок.

Тут он перестарался. Гарри, вернувшись с прогулки вместе с Евой, был настолько ошеломлен видом этого носка, что больше не смог молча терпеть страдания и сначала будто бы между прочим спросил, чей это мог быть носок, после чего обрушил на Еву накопившуюся за несколько недель лавину подозрений и тут же ощутил несказанное удовольствие от того, что их начали горячо, искренне и, что самое главное, ангельски опровергать.

Последовала премилая сценка, во время которой они обнаружили, что их любовь близка к совершенству. На самом деле, завершения требовал только один элемент, который признается обязательным для достижения совершенства многими древними философами, некоторыми отцами церкви и всеми молодыми влюбленными. В природе человеческой заложено стремиться к совершенству, а в природе ангелов – достигать его. Наша юная пара не намеревалась противоречить природе, и после небольшой нежной дискуссии было решено, что они достигнут совершенства в комнате Евы в тот же вечер, когда весь дом заснет. Если одного совершенства недостаточно для особо щепетильных натур, напомним им, что в раю не женятся и не выходят замуж, да и со студентами-архитекторами это тоже случается очень редко.

Случилось так, что в тот самый день Белла вернулась домой и стала совещаться с подельником о нанесении критического удара, в результате которого каждый достигнет своей желанной цели. Наконец они порешили на самом смелом плане: ночью Белла должна явиться в спальню к Гарри, а брюнетистый танцор – сыграть роль Тарквиния в спальне Евы.

В тот вечер около полуночи они отправились в Хэмпстед. Стояла тьма хоть глаз выколи: ни луны, ни звезд, ни света в окнах постояльцев, поскольку все они уже спали. Свет не горел и в спальне Гарри, потому что его там не было, и в спальне Евы, потому что он уже был там.

Белла, не зная этого, поднимается на верхний этаж, обнаруживает, что Гарри нет, и залезает к нему в кровать с целью сделать ему маленький сюрприз, когда он вернется.

Появившийся чуть позже брюнетистый танцор поднимается по лестнице и, остановившись у двери Евы, слышит за нею шепот, которым наша юная пара выражает свой восторг по поводу совершенности их совершенства. Танцор заключает, что перепутал этаж, поднимается выше, открывает дверь в комнату Гарри и в полной темноте хватает заждавшуюся Беллу, которая, восхищенная его энтузиазмом, очень убедительно проигрывает безнадежную битву.

Прошло несколько часов, в течение которых праведные насладились счастьем, которое суть награда добродетели, а неправедные – иллюзией счастья, единственным утешением порока.

При пробуждении зари наш добрый Гарри произнес проникновенную речь с благодарностью своей чаровнице, в которой назвал ее ангелом, вознесшим его на небеса.

А вот Белла с сообщником осыпали друг дружку проклятиями вместо ласковых слов. Однако они были в достаточной степени реалистами, чтобы признать, что хорошая иллюзия – лучше, чем вообще ничего, и решили повторить свою ошибку, укрывшись в вечной тьме, но в этом они, насколько мне известно, не достигли особых успехов.

Карты правду говорят[77]

Васкальская система – надежнейший, новейший и самый научный способ гадания на картах. Правда, гадать можно только другим, а своя судьба не разгадывается; но это, кажется, недостижимо никаким способом. Во всех же прочих отношениях Васкальская система промашки не дает.

Одна женщина усвоила на досуге начатки Васкальской системы и погадала мужу на кухонном столе после завтрака. Карты предрекли, что если он вздумает прикатить домой между тремя и пятью часами пополудни, то ему не миновать злополучного столкновения и в лучшем случае сильной травмы. Теперь он все время просит жену раскинуть на него карты и никогда не возвращается раньше того часа, какой она признает благоприятным. Травмирована буквально вся округа, за исключением мужа: тот разъезжает как ни в чем не бывало.

Одна юная девица, обладательница Васкальского диплома с отличием, погадав, предупредила свою младшую сестру, что нынче вечером той суждено утратить нечто, принадлежавшее ей всю жизнь, по вине высокого брюнета, и хотя эта утрата сначала будет ощущаться болезненно, в конечном счете она принесет счастье и исполнение надежд. В самом деле, упомянутая младшая сестра вечером помчалась сломя голову на свидание с первым попавшимся кавалером и в спешке забыла запереть за собой дверь. Высокий и вороватый брюнет проник в незапертый дом и похитил подаренное ей на зубок ожерельице дутого жемчуга, а ей удалось так облапошить страховое агентство, что она получила за него мало сказать втрое и купила себе на эти деньги бриллиантовую брошку, которой прельстился, приняв бриллианты за настоящие, мистер Джерри Хоррабин, ее теперешний жених.

Мистер Брустер, изучив Васкальскую систему едва ли наполовину, погадал жене – и вышло, что она зря настаивает на том, чтобы вечером пойти в театр: спектакль будет дерьмовый. Она, однако, настояла на своем, и спектакль оказался дерьмовый.

Убежденная этими и тьмой других разительных примеров, Майра Уилкинс решила, что не прогадает, если изучит Васкальскую систему. У нее был великий замысел: она собралась поставить жизнь на карту. Она рассудила, что раньше или позже среди несметного множества ее молодых клиентов подвернется такой, которому выпадет впереди, как снег на голову, огромное состояние. Она, конечно, не станет смущать этого счастливца и открывать ему будущее, а просто предостережет его против коварных дам червей и бубен и как бы невзначай обратит его мысли к вальяжной пиковой даме: Майра была брюнетка.

Она окончила курсы гадания с высшим отличием и подыскала себе закуток на нью-йоркской окраине над заведением знакомой танцмейстерши. Она подозревала, что молодые люди, берущие уроки танцев, особенно озабочены своим будущим, и рассчитывала на них как на готовую клиентуру.

Сбережений у Майры было совсем немного, и все они ушли на обстановку: понадобились бисерные занавеси, чародейские стеклянные шары, статуэтки Будды и прочее барахло, внушающее посетителям доверие к гадалке. Брала она за сеанс очень дешево, чтобы клиент шел косяком и будущий миллионер попался в сети как можно скорее.

Она тасовала и раскладывала засаленную колоду, предсказывая нескончаемой веренице неразличимых молодых людей будущее столь же невзрачное, как и прошлое, каковым всякое будущее со временем становится. Обогащение никому не грозило; и все это стало похоже на пасьянс, который никак не сходится. Будущие доходы клиентов предзнаменовала обычно двойка бубен; зато труды и хлопоты нависали длинными мастями треф и пик.

Месяцы выстраивались в годы; толстый слой пыли заволок стеклянные шары и бронзового Будду. Майра оставалась при своем пиковом интересе, и ее мечты о богатстве, сточившись, как старый нож, стали острее бритвы. Но однажды поздно вечером, когда жизнь казалась совсем беспросветной, ступеньки отозвались стоном на тяжелую поступь, и ражий детина запутался в бисерной занавеси.

Клиент был жуткого вида, и гадалка позажиточнее, верно, отослала бы его прямиком обратно в зоопарк. Но у Майры каждый доллар был на счету; она устало разложила карты. Тут же выскочила двойка треф, и предвещала она не что иное, как полицейскую дубинку. Клиенту грозила опасность погостить в казенном доме у валетов разных мастей, но каким-то образом этот визит на время откладывался.

Вдруг она еле сдержала невольный возглас. Будущее клиента, черное, как людоед, словно бы улыбнулось, сверкнув золотым зубом. По Васкалю определенно выходило, что этот голубчик унаследует приличное состояние после смерти близкого человека.

– У вас есть родственники? – спросила она. – То есть какие-нибудь близкие и состоятельные родственники?

– Нету, – сказал он. – Разве, может, дядя Джо успел чего-нибудь припрятать, пока его не замели.

«Должно быть, успел», – подумала она.

– Впрочем, – сказала она вслух, – это не так уж и важно. По картам не видно, чтобы какой-нибудь дядя вам что-нибудь завещал. Вот эта карта – денежные хлопоты. Вот эта означает, что вас обманывает блондинка. Быть вам, кажется, битым. К чему бы здесь эти двое в полицейской форме?

Она заговаривала ему зубы и выкладывала карты, а в голове у нее крутилась трехъярусная карусель: рассказ для ушей клиента, его подлинное будущее и ее размышления, как же ей быть.

Она исподтишка еще раз оглядела малопривлекательного посетителя. Наследство ему, похоже, перепадало миллионное. Зато сам он даже и на человека был почти не похож. Бог с ней, с любовью, но кое-что может все-таки остановить порядочную девушку, а в нем кое-чего было с избытком.

Раздумывая, она продолжала машинально выкладывать карты. Вдруг в глазах у нее посветлело. Она глянула повнимательнее – да. Тревожиться нечего. Карты яснее ясного показывали, что клиент ее, получив наследство, через месяц-другой погибнет внезапной и насильственной смертью. Так что он был вполне подходящим супругом.

Майра не стала терять времени.

– Вы, – сказала она, – судя по всему, стоите на перепутье. На одном пути вас ждут горе, нищета, болезни, отчаяние, тюрьма…

– Пойду другим путем, – сказал молодой человек.

– Это очень рассудительно с вашей стороны, – сказала Майра. – Но должна вам сообщить, что тут все не так-то просто. Другим путем, который ведет к богатству и счастью, вы можете идти лишь рука об руку с достойной женщиной. Есть у вас на примете достойная женщина?

– Эх, едрит твою! – расстроился клиент.

– Да, это жаль, – сказала Майра. – Потому что если вы найдете такую и если она брюнетка, недурна собой и носит тридцать пятый размер обуви, то вам только и нужно жениться на ней, и ваше будущее обеспечено. Совершенно обеспечено. Вот посмотрите. Деньги, деньги, деньги – это все вам от близкого человека. Да, но при условии, что вы женитесь на ком следует. Смотрите – это вы в отеле «Уолдорф-Астория». Это – во Флориде, Палм-Бич. Вот – в Саратоге, на курорте. Ого! Какой выигрыш на скачках!

– Леди, а леди, – сказал клиент. – Вы какой номер носите?

– Ну, – улыбнулась Майра, – могу и тридцать четвертый. Но обычно…

– Слышь, крошка, – сказал он, ухватив ее за руку. – Нам с тобой по пути. Вот смотри, видала?

Он скрестил пальцы другой своей руки и показал ей эту эмблему супружеского счастья.

Майра подавила дрожь.

«Когда он умрет, – подумала она, – мне достанется миллион, я заведу себе молодого киноактера, и все забудется!»

Вскоре они поженились и сняли лачугу в трущобах Лонг-Айленда. У Лу были свои веские причины не болтаться на глазах у властей. Майра ездила гадать миль за двадцать, и ее засаленная колода кормила обоих – доколе смерть их не разлучит, оставив ее богатой вдовой.

Время шло, наследство не объявлялось, и громила муж начал горько попрекать ее. Мозгов у него в голове было очень мало, терпения меньше, чем у ребенка, и вдобавок он заподозрил, что его женили обманом. Был он также не чужд садизма.

– Может, ты вовсе и не та, на которой надо было жениться, – говорил он, изукрасив ее синяками. – Может, ты вовсе и не тридцать пятый носишь. Может, ты носишь тридцать шестой. Денег никаких не видать, а ты вон вся изукрашенная. Ни кожи, ни рожи – одни синяки. Кончай волынку, давай мне развод.

– Не дам, – говорила она. – По-моему, браки совершаются на небесах.

Разгорался спор: он утверждал, что, по его сведениям, дело обстоит как раз наоборот. В конце концов, у него мутилось в голове от собственной тупости; он с руганью швырял жену оземь и выбегал во двор, где выкапывал глубокую яму, смотрел в нее до упаду и снова закапывал.

Шли месяцы, и Майра сама стала сомневаться, уж не подвела ли ее на этот раз Васкальская система.

«Вдруг никакого наследства так и не будет? А я-то хороша: миссис Кинг Конг, кормилица семьи. Пожалуй, все-таки вернее бы развестись».

Такие вот пораженческие настроения овладели ею в один сумрачный зимний вечер, когда она брела домой с парома. У себя на заднем дворе она провалилась в глубокую яму, вырытую ее придурковатым мужем. «Все, хватит», – подумала она.

Лу сидел в убогой кухоньке и расплылся ей навстречу в невиданной улыбке.

– Привет, милашка, – сказал он. – Как дела у моей лапушки женушки?

– Никаких милашек, – обрезала она. – И никаких женушек-лапушек. Не знаю, что за муха тебя, скотину, укусила, но у меня все решено. Пожалуйста, получай развод.

– Да что ты, сладушка, – сказал он. – Я это просто шутки шутил. Нипочем я с тобой не разведусь.

– Не ты, так я с тобой разведусь, – сказала она. – Давай без разговоров.

– А это надо, чтоб были причины, – сказал ее муж, нахмурившись.

– Причины есть, – сказала она. – Только заголюсь, покажу судье свои синяки – и живенько получу развод. Мое дело верное.

– Ты вот что, – сказал он. – Погляди-ка, тут тебе письмо. Может, еще раздумаешь.

– Ты почему его распечатал? – спросила Майра.

– А поглядеть, чего там внутри, – простодушно признался он. – Да ты почитай, почитай.

– Дядя Эзра умер, – сказала Майра, пробегая глазами по строчкам. – И завещал полтора миллиона долларов – МНЕ! Ух ты, ничего себе старик накопил! Да, а карты-то, значит, соврали. Наследство тебе выпадало.

– Чего там, – сказал Лу, поглаживая ее шею. – Муж и жена – одна сатана, верно?

– Нет уж! – радостно воскликнула Майра. – Богатая! Свободная! Пока нет, ну, за этим дело не станет.

– А мне чего делать? – спросил муж.

– Пойди залезь на дерево, – посоветовала Майра. – Тебе в самый раз по деревьям лазать.

– А, ну я так и думал, – сказал он, плотно обхватив ее горло. – Доллар у меня зажилила за гаданье, ах ты! Ладно, не хочешь по-хорошему, давай как по писаному. Значит, после смерти близкого человека, а? Нет, не соврали карты!

Майра не успела ни поблагодарить его за оправдание Васкальской системы, ни предупредить о внезапной насильственной смерти, которая его ожидала.

Невидимая танцовщица со Стретфина[78]

ВКоннемаре я снова добрался до Боллимолли и снова снял номер в гостинице «Дойл». Распаковал сумки. В номере пахло океаном и сырыми полотенцами. В камине скопилась горка песка – осыпался с чьих-то ботинок. За окном стемнело, в дюнах куражился ветер, терзал поверхность океана. Я спустился в бар.

За стойкой стоял сам Дойл и разглагольствовал об острове, о Стретфине.

– А вот и джентльмен, – сказал он собеседнику при моем появлении, – который вам подтвердит: столько морских птиц вы не увидите нигде в мире, здесь они и размножаются, и выводят птенцов – это настоящее чудо света.

– Несомненно, – согласился я.

– Этот джентльмен приехал из Америки, – указав на незнакомца, обратился Дойл уже ко мне. – Путешествует, скорбит над могилами своих прародителей.

Американец крепко пожал мне руку.

– Томас П. Раймер, – представился он. – Хочу заметить, сэр, что о подобной красоте мне доводилось только читать, смотришь вокруг и сам себе не веришь, что так бывает.

– Я тоже приезжий, – сказал я. – Да, романтический уголок, ничего не скажешь.

– Романтика, – повторил он. – Не говорите мне о ней. Я из тех, кого называют трезвыми бизнесменами, но вы даже представить не можете, что сделал со мной этот старый Изумрудный остров! Какие романтические струны разбередил в моей душе… Ничего безнравственного, конечно. Надеюсь, вы поняли меня правильно.

– Миссис Раймер с вами? – спросил я.

– Нет, сэр, – ответил он. – Увы, вынужден признаться, что никакой миссис Раймер в природе не существует. Не смейтесь, ибо я вовсе не сентиментален, далек от идеализма, но при моем роде занятий мужчина становится удивительно разборчивым, что касается, если можно так выразиться, изысканности женских форм. Иначе и быть не может. Моя специальность – предметы женского туалета: пояса, корсеты, бюстгальтеры. И вот женщина, хоть как-то близкая к совершенству, мне не встретилась… Вы меня понимаете?

– Ну, на Стретфине вам свою избранницу не найти, – заверил его я. – Но все равно, почему бы нам туда не съездить? Резиновые сапоги нам дадут, старина Дэнни поможет с лодкой. Дойл даст продуктов на дорогу.

– Блестящая мысль, – обрадовался он.

– Отлично! – воскликнул я. – Завтра с утра и отправимся, если погода не подведет.

Погода не подвела. Васильковая поверхность воды разгладилась, присмирела, будто это был не океан, а запруда у мельницы. Вскоре мы подтащили к воде скрипучую старую посудину и погребли к острову, ни мало ни много – три мили. Раймер был в восторге.

– Ведь я,– говорил он,– бизнесмен, живу, можно сказать, в другом измерении, а тут я – прямо «Человек Арана»![79] Ба! Только посмотрите на эти скалы! А какая игра цвета! А птицы!

Птицы парили в воздухе. Голубые небеса вовсю гомонили и хлопали крыльями.

– Это еще что, – поддразнивал я спутника. – На берегу не такое увидите.

– Минутку, – попросил Раймер, неподвижно застыв на песке. – Хочу послушать, что мне нашептывает этот забытый богом островок. Я всегда был далек от поэзии, но в жизни не испытывал того, что испытываю сейчас: сам воздух, романтические ощущения словно объединились и что-то хотят мне передать. Кстати, а этот остров случайно не продают?

– Не думаю, – ответил я. – И даже точно знаю, что не продают.

– Обидно, – посетовал он. – Ну да бог с ним. Просто возникло такое странное чувство. Вам никогда не казалось, что всю вашу жизнь вам чего-то не хватало? Хочешь куда-то вырваться, разорвать путы, что накрепко держат тебя… Трудно передать. Ну что ж, вперед.

Мы пошли сквозь заросли папоротника и колокольчиков, с обеих сторон лежали яйца крячек. Обогнули утесы и оказались на более плоской стороне острова. Пока добрались, вполне созрели для обеда.

Мы уже заканчивали трапезу, как вдруг Раймер, глядя куда-то мне за спину, смолк на полуслове и стал пристально во что-то всматриваться.

– Что такое? – спросил я и обернулся.

– Матерь Божия! – воскликнул он. – Что это за птицы такие? И что они делают?

– A-а, это джентльмен про островных голубков, – объяснил старый Дэнни. – Да, диковинные птахи, это уж точно.

– Еще как точно, – согласился я.

За спиной у меня в воздухе летали пять голубей, довольно близко друг от друга, четыре носились по кругу, ныряли к земле и снова выныривали в поднебесье, пятый же парил в воздухе, чуть помахивая крыльями, скорее как ястреб, а не голубь, и все время оставался в середине.

– Сейчас объясню, в чем тут штука, – сказал Дэнни. – Там, за возвышением, была когда-то старая ферма, стены и по сей день не развалились. Слышал я, что жена фермера была большая голубятница, и такие у нее голубки были, и сякие, и белые, и трубастые, и с волосатыми лапками, и те, что перекидываются в воздухе. А теперь фермер с женой померли, дом опустел, никакого хозяйства на острове нет, вот домашние птахи и перемешались, и слились с дикими голубями, что жили в этих краях, и частенько производят на свет белых либо таких, что по-диковинному летают.

– Очень по-диковинному, – заметил я.

Раймер схватил меня за руку.

– Не думайте, что я спятил, – предупредил он, – но… но… я знаю все размеры. Это по моей части. Я ее не вижу, но… точно знаю… среди этих птах – танцующая голубка.

– Танцующая голубка? – переспросил Дэнни. – Что это за штука такая – танцующая голубка?

Я рассказал ему о всемирной выставке и венчающем ее символе мира и свободы.

– Это надо же, – протянул Дэнни. – А ну-ка, ваша честь, запустите в нее камешком, что подле вашей руки. Пусть эта бесстыжая подлетит повыше.

– Не смейте! – вскрикнул Раймер. – Неужели у вас нет ничего святого?

– Да, ваша правда, – согласился Дэнни. – Вдруг она – какая-нибудь ангелица небесная – упаси Господи от греха!

– Тридцать четыре до доли дюйма! – воскликнул Раймер.

– Тридцать четыре? – повторил я. – Что тридцать четыре?

– Бедра, – объяснил он. – Тридцать четыре… двадцать пять… тридцать пять… Господи, само совершенство!

– Слушайте, – сказал я. – По-моему, вы перегрелись. Кроме голубей, тут никого нет.

– Посмотрите, как они летят, – показал он. – Корсеты и пояса – это моя стихия. Любой размер определю на глаз. Я был на всемирной выставке. Танцующую голубку я узнаю с одного взгляда, друг мой, даже если она и не танцует! А эта – вон какая танцовщица! Какая прелесть! Какая конфетка! Господи, да это же сама танцующая Венера! Смотрите, они улетают!

– Точно! – подтвердил Дэнни. – Да еще выстроились, будто правительственный самолет сопровождают.

– Извините, пожалуйста. – Раймер встрепенулся. – Я этого так оставить не могу. Чтобы эта прекрасная дама-невидимка вот так улетела из моей жизни – ни за что.

С этими словами он подскочил и начал карабкаться за голубями, а те полетели еще быстрее. Застыв от удивления, мы увидели, как он споткнулся, упал, снова подхватился и со всех ног кинулся за улетающими птицами. Вскоре он исчез за маленьким кряжем.

– Когда-нибудь видали такое? – изумился Дэнни.

– Погоди, – остановил его я. – Он ведь может сорваться с утеса. Я побегу ему наперерез. А ты давай за ним, если он свернет в другую сторону.

Я поспешил к краю утеса, но Раймера нигде не было видно. Прождав довольно долго, я увидел, что снизу ко мне карабкается Дэнни.

– Лежит под скалой, бедняга, – сообщил он. – Совсем бездыханный, сердце еле бьется, а сам все бормочет свои цифры, будто святой отец молитву по четкам читает, да все что-то замеряет руками, будто рыбак какой, и плачет, как дитя малое. Что же это он, ваша честь, ума совсем лишился, или привиделось такое, чего и не представишь?

– Наверное, перегрелся на солнце, – предположил я. – Давай-ка отвезем его домой.

Осторожно ступая, мы спустились туда, где лежал Раймер. На него было жалко смотреть.

– Я все испортил, – сокрушался он. – Никакого подхода. Кинулся на нее как сумасшедший. Что она обо мне подумает!

– Поплыли домой, – сказал я.

В молчании мы погребли к большой земле. Когда вылезли на берег, он оглянулся на остров.

– Если бы она мне позволила! – В голосе его звучало неподдельное огорчение. – Хотя бы позволила объяснить!

– Идите к себе в номер, – сказал я, – и прилягте.

– Я и сам этого хочу, – признался он. – Ни на что другое сейчас не способен.

Он провел в номере весь день, и весь следующий, и следующий. На третий день я ненадолго отлучался. Вернувшись, спросил Дойла, все ли в порядке.

– Какой тут порядок, – сказал Дойл, – если он все причитает, как плакальщица над покойником.

Я прислушался, стоя у основания лестницы.

– Ничего страшного, – успокоил я его, возвратившись. – Это он на свой манер песню перепевает: «Слиты воедино день и ночь». У этой песни хороший конец. Чувствую, он вот-вот очухается.

И правда, вскоре мы услышали на лестнице его шаги. Он был в превосходном расположении духа, словно вся скопившаяся за эти дни энергия вышла наружу.

– Боюсь, приятель, – заговорил он, – последние два-три дня я давил на вас мертвым грузом. Да, брат, подкосила она меня под корень, и это святая правда. Лежал как бревно, из головы все мысли прочь. Мистер Дойл, пожалуйста, отыщите мне побольше тростника или ивовой лозы, и пусть ваш Дэнни поможет мне построить маленькую западню, я уже придумал какую.

Я заговорщицки подмигнул Дойлу, и он внимательно выслушал все просьбы Раймера.

– Поняли, что я задумал? – спросил меня Раймер. – Сделаю клетки двух типов, ловушки для птиц, какие мы делали на Среднем Западе, когда я был мальчишкой. В маленькую положу немного вареного зерна. Это для голубей. А большая ловушка будет для нее.

– А какая приманка? – поинтересовался я.

– Она ведь женщина,– пояснил он.– Божество, если угодно, но все-таки femme[80]. – С этими словами он вытащил из кармана кожаный футляр, открыл его, и нашим взорам предстали очень красивые маленькие часики, оправленные бриллиантами. – Купил в Париже, – скромно сообщил он. – Думал подарить одной молодой даме в Кливленде. Бедра, правда, у нее тридцать шесть. А здесь: тридцать четыре, двадцать пять, тридцать пять! Это и будет моя приманка. Она обязательно соблазнится. Как только она берет часики – тяну за веревочки, и все остальные голуби, черт их дери, оказываются в одной клетке, а она – в другой. Тут уж ей придется меня выслушать. Нет, нет, ничего безнравственного, вы не думайте. Я хочу предложить этой маленькой даме стать миссис Томас П. Раймер.

– Но если вы ее не видите… – начал я.

– Погодите, – перебил меня он, – я еще приглашу фотографов из студии «Макс фэктор», пусть ее снимают, это будет подлинная красота, да еще в цвете, понимаете? Это будет… – повторил он и вдруг запел первые строчки американского гимна. – Я думаю, патриотизм здесь вполне уместен. – Продолжая петь, он направился к сараю, и до конца дня оттуда доносился стук молотка.

На следующий день, занимаясь утренним туалетом, я случайно выглянул в окно и увидел, что от берега отчаливает лодка. На веслах сидел Дэнни, Раймер пристроился на носу, а на корме покачивались две немыслимых и огромных клетки-западни. Я окликнул мужчин. Раймер махнул мне рукой, и они поплыли к острову.

Вечером, возвращаясь в гостиницу, я увидел, что лодка уже на берегу, и прибавил шагу: как там Раймер?

Я застал его в баре, он был мрачен, перед ним стоял стакан с изрядной порцией виски.

– Что случилось? – спросил я.

– Не спрашивайте меня, что случилось, – отрывисто бросил он. Потом смягчился: – Ладно, скажу. Боюсь, эта маленькая леди хочет натянуть мне нос, и мне это не нравится.

– Что же она сделала? – спросил я.

– Я велел Дэнни высадить меня на острове, – продолжал он, – а самому отплыть и ждать неподалеку от берега, чтобы она не очень стеснялась. Я расставил свои клетки, приманки, зашел за скалу и принялся ждать. Скоро птицы прилетели, давай кружить да пикировать, и все на скорости – прямо цирковой номер, загляденье, ну и моя красавица в середине, знай себе хлопает вовсю крылышками, чтобы от остальных не отстать. Ну, увидели они мои ловушки, обороты сразу скинули. И она, вижу, заинтересовалась.

– Ну, ну, дальше, – подбодрил его я.

– Что ж, – продолжал он, – подлетели они сначала к маленькой ловушке, верхний левый голубь шасть внутрь, собрал зернышки и принялся кормить остальных.

– Черт побери! – воскликнул я.

– Потом, – рассказывал он, – они перебрались к большой клетке, залетает туда моя танцовщица, берет часики в клювик, пускается с ними, если так можно выразиться, в пляс, и выбрасывает их с утеса в море прямо у меня на глазах. Как вам это нравится?

– Сурово она вас, – посочувствовал я.

– Как можно так не считаться с человеком! – воскликнул он и хлопнул кулаком по столу. – Если эта дамочка полагает, что Томас П. Раймер позволит ей вот так над собой издеваться… Хозяин, налейте еще.

– Ну и забудьте о ней, пусть себе летает, – посоветовал я.

– Как я могу о ней забыть? Я бы отдал ей весь мир. И еще отдам. Но должна она внимать голосу разума! Ничего, я ее заставлю себя выслушать. Главное, чтобы она оказалась на расстоянии вытянутой руки, тогда все! Хозяин, велите отнести бутылку этого вашего самогона ко мне в номер. Хочу посидеть и как следует подумать. Спокойной ночи, приятель. Собеседник я сейчас все равно никудышный. Она пробудила во мне пещерного человека, вот что. Не подумайте, что я строю из себя какого-нибудь шейха, но эта ирландская чудо-дамочка должна знать: натягивать нос истинному американскому бизнесмену ей никто не позволит! Спокойной ночи!

Почти всю ночь я слышал, как он топает по своей комнате. Заснул я поздно, спал крепким сном и пробудился, когда день уже разгулялся по-настоящему. Я спустился вниз и стал искать моего нового знакомца.

– Где мистер Раймер? – спросил я Дойла.

– Одному Богу известно, – ответствовал он. – Вы не слышали, как он раскричался под утро, когда еще только светало?

– Что? – удивился я.

– Я проснулся, – сказал Дойл, – и услышал, как он что-то бормочет. И вдруг как завопит: «Разрешение на брак! Тут она никуда не денется!» Потом вмиг смолк, будто ничего не было, и я снова бухнулся спать. А утром спустился – его уж нет. И машины его нет. А на стойке бара записка: «Уехал на несколько дней».

– Он отправился в Голуэй, – предположил я. – За этим разрешением, черт бы его подрал!

– Весьма возможно, – согласился Дойл. – Вот беда-то, прости господи.

Действительно, через несколько дней меня разбудил звук подъехавшей машины. Выглянув в занимавшийся день, я узнал впечатляющие очертания громадного американского «родстера» – машины Раймера. Когда пришло время завтрака, я поспешил вниз, сгорая от желания поговорить с ним.

В коридоре мне встретился Дойл.

– Ну что, мистер Раймер вернулся? – спросил я.

– Вернулся, – сказал Дойл. – И снова уехал.

– Уехал? Куда?

– Наверное, на остров, – предположил Дойл. – Он, должно быть, прикатил сюда ночью и сразу же взял лодку. Я послал Дэнни, чтобы одолжил другую лодку, у рыбака Мерфи. Велел ему грести прямо на остров, пусть посмотрит, не случилось ли там чего с этим бедолагой-джентльменом.

Бинокля в гостинице не было. Мы ждали, не находя себе места, и наконец узрели Дэнни – он греб в одолженной лодке, а на буксире тащил другую. Вторая лодка была пуста.

– Ты его не нашел? – прокричал Дойл.

– Ни слуху ни духу, – сказал Дэнни, закрепляя нос лодки. – Эта голубка, на которую ему вздумалось охотиться, была ангелица небесная, уж я знаю. Вот и исчез бедняга без следа.

– Может, он упал с утеса? – предположил я.

– Я видел голубей, – сказал Дэнни, покачав головой. – Четверых, сидели порознь на кусточках вокруг места, где мы их первый раз увидели, сидели и горевали.

– А голубка? – спросил я.

– Несчастная птаха лежала на траве, в середине, – сказал Дэнни. – Со свернутой шеей.

В верном направлении[81]

Чрезвычайно бледный молодой человек дошел до середины Вестминстерского моста и взобрался на парапет. Темнолицый джентльмен немного старше него, в вечернем костюме с темно-красной гвоздикой в петлице, в накидке с капюшоном, с моноклем в глазу и козлиной бородкой появился словно из ниоткуда и схватил молодого человека за лодыжку.

– Пустите, черт бы вас подрал! – пробормотал неудавшийся самоубийца, брыкаясь и пинаясь.

– Слезайте и идите рядом, – сказал незнакомец, – иначе вон тот полисмен, что уже сделал пару шагов в нашу сторону, обязательно заберет вас в участок. Сделаем вид, что мы друзья, одному из которых захотелось пощекотать нервы, а другой заволновался, как бы тот не сорвался в воду.

Молодой человек, так стремившийся оказаться в Темзе, совершенно не желал оказаться в тюрьме. Он послушно зашагал подле незнакомца и с улыбкой (поскольку они проходили мимо полисмена) сказал:

– Чтоб вас черти взяли! У вас что, собственных дел мало?

– Отнюдь, дорогой мой Филип Вествик, – ответил незнакомец, – я рассматриваю вас как в высшей степени свое дело.

– Кто вы такой?! – нетерпеливо вскричал молодой человек. – Я вас не знаю. Откуда вам известно мое имя?

– Оно пришло мне на ум, – ответил незнакомец, – примерно с полчаса назад, в то мгновение, когда вы решились на столь опрометчивый шаг.

– Не знаю, как это возможно, – сказал Филип. – Да мне и дела до этого нет.

– Вы, влюбленные, – проговорил его спутник, – удивляетесь только двум вещам: сначала – ответным чувствам вашей пассии, а после – тому, что эти чувства перекинулись на другого.

– Откуда вам знать, – вскричал бедняга Филип, – что дело именно в этом?!

– Я много еще чего смешного знаю, – ответил незнакомец. – Что вы скажете, если я вам напомню, что меньше месяца назад, когда вы считали себя в раю и были в действительности в объятиях вашей Миллисент, вы вдруг ощутили странную тоску, взглянув на ее затылок, и захотели, чтобы она превратилась в ту маленькую симпатичную брюнетку из чайной на Бонд-стрит? А теперь вы на грани самоубийства, потому что Миллисент вас бросила, хотя брюнетка, как вам известно, все так же работает на Бонд-стрит. Что вы на это скажете?

– Похоже, вам не известно, – проговорил Филип, – что мужчина в объятиях девушки чувствует одно, а когда девушка в объятиях кого-то еще, то совсем другое. В остальном же вы дьявольски проницательны.

– Это естественно, – ответил его спутник с благодушной улыбкой, отчего Филип тотчас же понял, что находится в компании самого дьявола.

– Что у вас на уме? – спросил он, отступая на шаг.

Дьявол с самым благожелательным видом предложил ему сигарету.

– Надеюсь, в ней нет никакого дурмана? – осведомился Филип, подозрительно принюхиваясь.

– Ах, полноте! – усмехнулся дьявол. – Вы думаете, мне требуется прибегать к подобным средствам, чтобы одержать над вами верх? На моей стороне разум и логика. Огоньку? – Не дожидаясь ответа, он выставил средний палец руки, кончик которого немедленно поджег сигарету.

– Ваша логика славится тем, что приводит к известному результату, – сказал Филип. – У меня нет ни малейшего желания обречь себя на вечное проклятие.

– Тогда чего вы ожидали, – спросил дьявол, – когда замышляли самоубийство?

– Я не вижу в нем ничего плохого, – ответил наш герой.

– Как и щенок, который разодрал хозяйский тапок, – парировал дьявол. – Однако его за это наказывают.

– Не верю, – упрямо проговорил Филип.

– Тогда идемте со мной, – пригласил дьявол и повел его на ярмарку возле Тоттенхэм-корт-роуд. Там забавлялись азартными играми самые презренные бездельники, иные таращились в стереоскопы, разглядывая картинки парижской ночной жизни. Остальные шарили по карманам, подкатывали к местным обитательницам и предавались самому изощренному сквернословию.

Дьявол взирал на это с таким видом, с каким помещик, прогулявшись в полях среди диких маков и васильков, оглядывает свой тщательно ухоженный сад. Смотритель ярмарки притронулся к фуражке совсем как садовник. Дьявол ответил на приветствие и, вытащив ключ, провел Филипа к небольшой дверце в стене, за которой обнаружился маленький частный лифт.

Они зашли в кабину и в течение нескольких минут спускались с невероятной скоростью.

– Мой дорогой дьявол, – проговорил Филип, попыхивая сигаретой, которая оказалась все-таки с дурманом и наполнила его ощущением собственного превосходства, – дорогой дьявол, если мы продолжим двигаться с такой скоростью, то вскоре попадем прямиком в ад.

Это было донельзя верно подмечено. Лифт остановился, и они вышли из кабины. Перед ними лежал просторный зал, который более всего напоминал фойе колоссальных размеров театра или кинотеатра. В нем располагались две-три кассы, рядом с которыми висели прейскуранты. Партер – за чревоугодие, частные ложи – за прелюбодеяние, бельэтаж – за тщеславие, балкон – за праздность и так далее. Также имелся бар, где парочка демонов в униформе болтали с официантками, среди которых наш друг с изумлением узнал маленькую брюнетку с Бонд-стрит.

Время от времени открывались двери в огромный зал, и было ясно, что там идет веселая пьеса или кинокартина.

– Вон там у нас танцевальный салон, – сказал дьявол, – туда мне особенно хочется вас повести.

Перед ними открыли дверь. Они оказались в довольно просторном помещении, оформленном под пещеру с папоротником, бутафорскими камнями и влажным холодным воздухом. Оркестр играл пародию на Скарлатти. Несколько пар вяло кружились в танце. Филип заметил, что многие из танцоров были до отвращения толсты.

Дьявол подвел его к стройной бледной девушке, тихо сказал ей несколько слов, а Филип, не видя, чем бы еще заняться, поклонился, предложил ей руку, и они начали кружиться по залу.

Танцевала она очень апатично, полуприкрыв тяжелые веки. Филип пробормотал парочку дежурных фраз.

– Часто здесь бываете? – спросил он.

Она вяло улыбнулась, но не ответила.

Его немного задело ее безразличие (к тому же он выкурил предложенную дьяволом сигарету).

– Какая у вас холодная рука! – сказал он, слегка пожав ее. Рука и вправду была весьма холодной. Танцуя, он утянул апатичную партнершу в угол, где обнял ее за талию чуть крепче, чем это нужно для танца. Внезапно он почувствовал, как сквозь рукав пиджака просочилась ледяная влага, и уловил слабый, но легко узнаваемый запах речного ила. Пристально поглядев на девушку, Филип заметил в ее глазах сильный жемчужный отблеск.

– Я не расслышал, как вас зовут, – сказал он.

Его партнерша едва шевельнула бесцветными губами.

– Офелия, – ответила она.

– Прошу меня извинить, – выдавил он и с поспешностью рванулся обратно к дьяволу.

– Так что же, – произнес этот достойный образчик нечисти, – вы по-прежнему не можете поверить, что те, кто утопился, обречены на вечное проклятие?

Филипу пришлось это признать.

– Вы понятия не имеете, как скучает эта бедная девочка, – с сочувствием произнес дьявол. – А она здесь всего-то несколько сотен лет. Что это по сравнению с Вечностью?

– Очень-очень мало, – согласился Филип.

– Видите, какие ей достаются партнеры? – продолжал повелитель тьмы. – В каждом танце она открывает им, а они ей маленькие неприятные подробности, которые вас столь отвратили.

– Но почему они в танцевальном салоне? – поинтересовался Филип.

– А почему бы и нет? – пожал плечами дьявол. – Возьмите еще сигарету.

Затем он предложил пройти в кабинет для делового разговора.

– Ну-с, дорогой мой Вествик, – начал он, когда они расположились в удобных креслах, – в чем будет состоять наш небольшой договор? Я, конечно, могу стереть все, что сейчас произошло. В этом случае вы снова окажетесь на парапете перед самым прыжком, как раз в тот момент, когда я ухватил вас за лодыжку. Вскоре вы прибудете в увиденный вами танцевальный салон. Толстым или тонким – зависит от каприза водной стихии.

– Сейчас ночь, – проговорил Филип. – Река течет со скоростью четыре мили в час. Скорее всего, меня незамеченным вынесет в море. Да, я почти наверняка окажусь среди толстых. Они показались мне поразительно лишенными сексапила, если этот термин вам знаком.

– Да, сталкивался, – улыбнулся дьявол. – Возьмите сигару.

– Нет, спасибо, – ответил Филип. – А вы какой вариант предлагаете?

– Вот наш типовой договор, – сказал дьявол. – Все-таки возьмите сигару. Видите… неограниченное богатство в течение пятидесяти лет, Елена Прекрасная… ну, это устарело. Скажем, мисс… – Тут он назвал имя великолепной кинозвезды.

– И конечно же, – произнес Филип, – вы включили сюда пункт о передаче вам моей души. Это обязательно?

– Ну, это стандартное условие, – ответил дьявол. – Лучше пусть останется. Подпишите вот тут.

– Ну, не знаю, – замялся Филип. – Думаю, что вряд ли подпишу.

– Что?! – вскричал дьявол.

Наш герой надул губы.

– Не хочу на вас давить, дорогой мой Вествик, – сказал дьявол, – но вы уяснили разницу между завтрашним появлением как самоубийца-утопленник и зачислением – заметьте, через пятьдесят упоительных лет – в ряды штатных сотрудников? Это как раз сотрудники болтали с маленькой брюнеткой в баре. Дивная особа!

– Все равно, – упирался Филип. – Пожалуй, я не стану подписывать. Но спасибо за предложение.

– Ладно, – махнул рукой дьявол. – Тогда отправляйтесь назад!

Филип почувствовал резкое движение, потянувшее его ввысь, будто ракету. Однако он сохранил ясный ум, устоял на ногах и, оказавшись на парапете, спрыгнул вниз, но в верном направлении.

О гибкости в искусстве[82]

Жил-был молодой скульптор по имени Юстас, чьи работы были решительно слишком реалистичны для современной публики. Поэтому он из необходимости частенько захаживал в гости к друзьям примерно около семи вечера, всем своим голодным существом надеясь, что его уговорят остаться на ужин. «Я секу мрамор огромными кусками, – мысленно повторял он, – а высекаю крохи еды. Когда разбогатею, все будет примерно так же, только наоборот».

Он жадно вдыхал ароматы шипящего жареного и густого тушеного, доносившиеся с кухни, и, возбужденный их букетом, клялся в верности собственным незапятнанным идеалам и яростно обрушивался на абстракционистов. Но природа и искусство словно совместно ополчились на несчастного Юстаса, поскольку пленительные запахи раздражали его слюнные железы, а современные художники, которых он истово проклинал, были Бранкузи, Липшиц и Бржеска.

Обычно хозяйки, которым словоизвержения скульптора напоминали Ниагару, требовали, чтобы от Юстаса избавились как можно скорее. Для этого применялись многочисленные уловки: наиболее гуманной было дать ему билет на какое-нибудь представление и поскорей отправить за порог, чтобы не опоздал к началу.

Таким вот образом, однажды вечером лишившись шансов на бифштекс на ребрышках, Юстас неожиданно оказался на выступлении Чарли Маккарти, которого он разглядывал холодным и критичным взором голодного скульптора.

– Не знаю, чего ради все аплодируют, – сказал он соседу. – Шутки не его, все делается явно при помощи чревовещания. Что же до его художественной ценности как произведения искусства, то я сам скульптор, и уверяю вас, она ниже всякой критики.

– А все равно, – заметил сосед, – он зарабатывает не знаю сколько тысяч долларов в год своему владельцу.

– Боже! – воскликнул Юстас, вскакивая с места и потрясая кулаками. – Что же это за цивилизация такая? Вот грубый, вульгарный и смешной манекен, который и скульптурой-то называть нельзя, который приносит хозяину неизвестно сколько сотен тысяч долларов в год, в то время как самое реалистичное творение столетия…

На этом месте билетеры схватили его за шкирку и вышвырнули из зала.

Юстас привел себя в порядок и поплелся в сторону Бруклина, где располагался старый гараж, служивший ему и жилищем, и мастерской. По соседству находилась обшарпанная книжная лавочка, где у входа стоял ящик с потрепанными книжонками. На одной из них красовалось броское название «Практическое чревовещание». Юстас заметил ее, остановился, взял ее в руки и криво усмехнулся.

– Искусство и идеал, – проговорил он, – довели меня до подобного состояния. Если сосед по залу не врет, чревовещание и практичность смогут вытащить меня со дна жизни.

Он бросил взгляд в двери лавки и увидел, что на него никто не смотрит. Потом тотчас же сунул книжку за пазуху и дал ходу. «Теперь я вор, – подумал он. – Как тебе в воровской шкуре, Юстас?» И сам себе ответил: «Отлично».

Придя домой, он с пристальным вниманием изучил книгу.

– Все элементарно просто, – сказал он. – Берешь голос и бросаешь его, как мяч, при этом стиснув челюсти. В детстве я играл в мяч, а челюсти у меня уже привыкли к бездвижности. Вот тут очень наглядная картинка с гортанью и указателем А, Б, В, Г и так далее. Я смогу научиться чревовещанию не хуже любого другого, а если моя кукла будет истинным произведением искусства, я скоро деньги лопатой грести начну.

Он тотчас раскопал все свои давно накопившиеся работы, чтобы найти среди них способную соперничать с Чарли Маккарти. Однако пусть он и отказался от былых идеалов, но в глубине души все-таки остался художником.

– Все они великолепны, – сказал он, – но я могу сделать еще лучше. Я создам такую реалистичную куклу, что публика будет уверена, что это статист. Придется приглашать зрителей на сцену, чтобы они ткнули в него булавкой.

Стал искать материал, из которого изваять шедевр, но он так долго был на мели, что волнами смыло даже камни.

– Ничего, – решил он, – я слеплю его из глины. Так даже лучше, потому что она легче, не такая холодная и подается под уколами булавкой. Это вызовет приятные ощущения у тех, кто поднимется на сцену испытать куклу булавкой, поскольку такие люди обычно обладают садистскими наклонностями.

На следующее утро он направился в расположенный за мастерской двор и принялся работать киркой и лопатой, пока не дошел до слоя красной глины куда лучшего качества, чем та, что продается в художественных салонах. Из нее он вылепил мужскую фигуру необыкновенно привлекательной наружности с вьющимися волосами и греко-римским профилем. Ему показалось, что у скульптуры слегка надменное лицо, и он постарался это исправить, но, несмотря на мастерство, его усилия оказались тщетными.

– В конце концов, – произнес он, – это же творение гения, и легкая надменность ему вполне позволительна.

Чтобы придать своему шедевру относительную гибкость, Юстас присоединил верхние конечности к шее с помощью старых диванных пружин, которые в изобилии попадаются на задних дворах Бруклина. Этот опыт оказался настолько удачным, что он разобрал два старых сломанных будильника, выброшенных на помойку соседями, и оснастил пружинами пальцы рук и ног, а также веки. Он порылся в мусоре и нашел там множество пружин разных форм и размеров, которые виртуозно использовал по назначению, не забыв даже те детали, которые зрителям видеть не пристало. В конечном итоге у фигуры появилась убедительная причина выглядеть надменной.

Затем он жарко растопил старую ржавую печь и обжег глину до легкой, пористой и однородной текстуры. Потом покрыл легким слоем глазури и раскрасил в самые приятные тона. Наконец он занял денег, выкупил из ломбарда свой лучший костюм и к своему восторгу обнаружил, что костюм сидит на фигуре идеально, значительно лучше, чем на нем самом. Пару часов наш друг наслаждался достигнутым эффектом, потом взял телефон и позвонил Сэди.

– Сэди, – сказал он, – я хочу, чтобы ты сейчас же ко мне пришла. У меня для тебя шикарный сюрприз.

– По-моему, мне не подобает к тебе ходить, если только мы не поженимся, – ответила она. – Девушке не пристало ходить по мастерским скульпторов.

– Не переживай, – объяснил он. – Годы ожидания позади. Мы можем себе позволить посмеяться над приличиями, потому как скоро я стану зарабатывать не знаю сколько сотен тысяч долларов в год.

– В таком случае, – согласилась Сэди, – я прибуду немедленно.

Очень скоро она уже стучала в дверь, и Юстас торопливо впустил ее.

– Мне прямо не верится! – воскликнула она. – О Юстас, мы так долго ждали.

– Пустяки, – ответил он. – Все кончено. Позволь представить тебе творца нашего богатства. Это мистер Берти Макгрегор.

– Ой, здравствуйте, – проговорила Сэди, заливаясь румянцем и улыбаясь. – Если Юстас говорит правду, то отныне я ваша самая верная поклонница. Да, по-моему, вы несравненны.

– Именно что несравненен, – согласился Юстас. – Однако не надо отпускать ему комплименты, это всего лишь кукла, а похвала предназначается мне.

– Кукла? – воскликнула она. – А я с ним беседы веду! Как он красив для куклы. Но, Юстас, когда я только с ним заговорила, мне показалось, что он улыбнулся и кивнул.

– Он красив, – объяснил Юстас, – потому что я его таким создал. Что до улыбок и кивков, то это у него в конструкции, потому что я оснастил его пружинами. Он – совершенство во всех отношениях.

– Вот как? – осведомилась Сэди.

– Да, – ответил он, – во всех отношениях. Я тебе подробно объясню, когда мы поженимся. Но вот скажи мне откровенно – тебе не кажется, что у него несколько надменное выражение лица?

– О нет, – ответила она. – По-моему, он очень привлекательный и мужественный, такой… Это я тебе объясню, когда мы поженимся. Но, Юстас, если он и вправду кукла, то как он может быть творцом нашего богатства? Звучит как фантастика какая-то.

– Уверяю тебя, – с улыбкой ответил Юстас, – это самая что ни на есть правдивая биография.

С этими словами он принялся излагать ей свой грандиозный план.

– Вот, – в заключение сказал он, – афиша, которую я набросал. Она возвестит о нас публике. Я подумал, мы можем использовать твои сбережения и начать со снятия зала. По-моему, буквы очень броские. Погляди, вот тут я приглашаю публику в конце представления потыкать в него булавками, чтобы все убедились, что это не живой человек, несмотря на внешность и остроумие.

– А мы правда будем зарабатывать не знаю сколько сотен тысяч долларов в год? – спросила Сэди. – Ты же знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы скопить эту малость.

Юстас горделиво указал рукой на свое творение.

– Кто больше похож на живого человека? – спросил он.

– Кое в чем он, а кое в чем ты, – ответила Сэди.

– Погоди, погоди! – воскликнул Юстас. – Я имел в виду, он или Чарли Маккарти?

– Ой, ну конечно, он, – сказала Сэди. – Тут и сомнений никаких нет.

– Тогда и насчет денег сомнений быть не должно, – заключил Юстас. – А что до твоих жалких грошей, то мы их окупим в первый же вечер.

С этими словами он обнял ее столь пылко, сколько позволял его истощенный организм. Вдруг Сэди взвизгнула и отшатнулась от него.

– Юстас, – заявила она, – не надо меня вот так щипать, даже если мы разбогатеем. В конце концов, мы еще не поженились.

– Щипать?! – поразился он. – Да я и не думал ни о чем подобном!

– Я не сказала: не думай об этом, – придирчиво уточнила она. – Ты влюблен, ты молод. Ты художник. В таких мыслях нет ничего плохого.

– Рад, что ты так считаешь, – сказал он, – поскольку тебе, наверное, самой от этих мыслей привиделось, что тебя щиплют.

– Нет, у меня таких мыслей не возникает,– возразила она,– потому что я нормальная здоровая девушка, и мысли у меня другие. Но если ты нормальный и здоровый, каким я тебя считаю, то у тебя они могут возникать, потому что ты мужчина. Ты ведь мужчина? Или ты мышь?

– Я мужчина, Сэди, – ответил он. – Но до сих пор я был еще и художником, и потому все подобное у меня воплощалось в творческих порывах. А теперь я стал очень практичным, так что даже боюсь представить, какие мысли мне теперь начнут приходить в голову. Давай не будем ссориться, дорогая. В конце концов, что такое щипок, настоящий или тот, что померещился? Может, я ущипнул тебя бессознательно, кто знает? Давай отправимся в банк и заберем твои деньги, а потом снимем зал.

Так они и поступили, и Берти с Юстасом стали красоваться на расклеенных по всему району афишах. Наступил судьбоносный вечер, Сэди села в первом ряду и чуть шею не свернула, считая зрителей, поскольку очень переживала за свои сбережения.

Страхи ее быстро рассеялись, поскольку зал наполнился под завязку. Вскоре поднялся занавес, и на сцене показался Юстас, кланявшийся как Свенгали. Берти также снисходительно отвечал на аплодисменты.

«Какие, должно быть, замечательные пружины вставил в него Юстас, – подумала Сэди. – Похоже, ему все по плечу. И, конечно, он куда симпатичнее Чарли Маккарти».

Началось представление, и, к великому огорчению Сэди, вскоре возникли определенные трудности. Юстас посадил Берти себе на колени и засыпал его старыми затертыми остротами, которые прочитал на последних страницах книжки про чревовещание. Потом оказалось, что он недостаточно тщательно проштудировал первые страницы, потому что голос его обладал легкостью свинцовой болванки. Более того, пружины в челюстях куклы упорно отказывались работать, и вскоре всем стало ясно, что чревовещатель из Юстаса никудышный.

Публика начала свистеть и смеяться. Юстас, понятия не имевший, что что-то пошло не так, принял это за свидетельство того, что представление идет выше всяких похвал, поэтому с улыбкой подошел к рампе и пригласил всех желающих без промедления поколоть куклу булавками.

Всегда находятся люди, не способные отказаться от подобного приглашения. Они взобрались на сцену, им раздали огромные булавки с декоративными головками, но, как только первая из них вонзилась в Берти, он издал отчаянное «Ай!», которое эхом разнеслось по залу и убедило всех, что на сцене даже не настоящая кукла.

Это переполнило чашу терпения зрителей, которые ощутили, что их дважды обвели вокруг пальца в разные стороны. Тотчас поднялся переполох, влетела полиция, и деньги за билеты пришлось вернуть. Юстасу, приехавшему на такси, пришлось шагать домой на своих двоих, сгибаясь под весом Берти и под градом упреков Сэди, которые вынести было ничуть не легче.

Добравшись домой, он положил манекен на диван и замер, повесив голову, как потерпевший полное поражение. Сэди продолжала наседать на него с упреками, потому что очень остро переживала расставание с деньгами и больше не верила в не знаю сколько сотен тысяч долларов в год.

– Ты это все нарочно! – бушевала она. – Ты нарочно все испортил!

– Нет, дорогая, ничего подобного, – оправдывался он. – Признаюсь, что с чревовещанием у меня и вправду неважно.

– Хватит врать! – говорила она. – Хватит кривляться! Это «Ай» было просто шедевром! Ты продемонстрировал свой талант в самый неподходящий момент.

– Нет-нет, – защищался Юстас. – Я не айкал! Я был так же ошарашен, как остальные.

– Если не ты, то кто же айкнул? – не унималась она.

– Откуда мне знать? – ответил он. – Пожалуй, это мог быть импресарио Чарли Маккарти, просочившийся в зал с фальшивой бородой, чтобы стереть в пыль многообещающего конкурента.

– Чушь собачья! – вскричала она. – Ты сам айкнул, и ты это знаешь.

– Что ж, может быть, – согласился Юстас. – Все-таки булавка впилась в дитя моего гения, а у меня тонкая натура, хоть сейчас я и практикующий чревовещатель. Но если так, то заверяю тебя, Сэди, я сделал это бессознательно.

– Так же бессознательно, как и ущипнул меня, – фыркнула Сэди.

– Клянусь, это был бессознательный щипок, – сказал Юстас.

– Вовсе нет, – проговорил Берти, уже некоторое время взиравший на эту печальную сцену с надменным выражением лица. – Сэди права, как обычно. Это я ее ущипнул. Более того, я сделал это совершено сознательно и до сих пор все помню в подробностях.

– Но мы же не женаты! – взвизгнула Сэди. – Мы даже не помолвлены. Что же нам делать?

Она захихикала, потом закрыла рот ладонью и посмотрела на манекен большими, полными упрека глазами.

– Что ты такое?! – закричал совершенно огорошенный Юстас. – Говори! Говори!

– Хочу – говорю, хочу – молчу, – ответил манекен.

– Ты, должно быть, какая-то проклятая душа, – провозгласил Юстас, – выпущенная на поруки из ада, заскочившая ко мне в печку погреться и нашедшая там мой шедевр?!

Фигура надменно улыбнулась.

– Возможно ли, – продолжал вещать Юстас, – что глина у меня на заднем дворе та самая, из которой был вылеплен Адам?! Но это означает, что Бруклин – задворки райского сада.

Манекен расхохотался в открытую.

– Или мне удалось то, – продолжал Юстас, – что не удалось всем ученым, и я превратил мертвую глину в органическую коллоидную материю, полную жизни и энергии? Иного объяснения нет. В таком случае я величайший скульптор на планете!

– Понимай, как хочешь, – заявил манекен. – В любом случае, чревовещатель из тебя никакой, а именно чревовещанием можно заработать не знаю сколько сотен тысяч долларов в год.

– В этом есть доля правды, – согласился Юстас. – Но раз ты так здорово разговариваешь, теперь мы уж точно закатим сногсшибательные представления.

– Нет уж, в статисты к тебе я не пойду, – заявил Берти. – У меня есть внешние данные, и я личность. Не стану я сидеть у тебя на коленях. Если хочешь, можешь сам сесть ко мне на колени, а я поведу представление и стану загребать деньги.

– Я?! К тебе на колени?! – возмутился Юстас. – Да никогда в жизни!

– О, это не так уж неприятно, – сказал Берти. – Давай, попробуй. Не хочешь? Тогда, может, дама попытается?

– И попытаюсь, – ответила Сэди. – По-моему, нельзя вот так просто отказываться от не знаю скольких сотен тысяч долларов в год.

С этими словами она уселась на колени к манекену.

– Нравится, дорогуша? – спросил тот.

– Думаю, нам надо обручиться, – проговорила она. – Даже более того, я думаю, нам надо пожениться.

– Насчет этого не переживай, – пообещал манекен, взяв ее за подбородок. – На сцене другие порядки. Мы, артисты, народ практичный.

– Тогда избавьте мою мастерскую от вашей практичности, – заявил Юстас. – Я возвращаюсь к идеалам. Никакого больше чревовещания, никакой больше глины, никаких больше пружин! Буду ваять надгробные памятники и, клянусь, не пожалею на них камня!

– Дело твое, – произнес манекен. – Мы с Сэди составим прекрасную пару.

– Булавки ей не понравятся, – заметил Юстас.

– Никаких булавок, – пообещал манекен, ободряюще поглядев на Сэди. – Только вот такие пустячки.

С этими словами он снова ее ущипнул почти как в первый раз, вот только сейчас она взвизгнула сочнее и громче.

– Визжишь ты сочно и громко, – обратился к ней Юстас, с ледяным спокойствием открывая дверь на улицу. – Не забывай только, что пружины у него в некоторых местах до безобразия старые и ржавые.

С этими словами он захлопнул за ними дверь а потом, вопреки первоначальным намерениям, подошел к оказавшемуся под рукой комку глины и начал ваять из него очень соблазнительную Еву. Однако, не доделав работу, передумал, кое-что исправил и получил в итоге премилого маленького терьера.

Молодость из Вены[83]

Все молодые розовощекие шатены с открытыми лицами ведут себя одинаково, и нет в мире ничего более естественного. Они с одинаковой готовностью и рвением влюбляются в работу и в женщину, а потом разочаровываются в них. Если нефть и Люсиль им больше не по нраву, они очень скоро утешаются сталью и Эстель.

А вот другие молодые люди, похоже, рождены только для одной страсти или, быть может, двух: к одной работе и к одной женщине. Если обе страсти присутствуют, то они бегут по жизни параллельно, как рельсы, они прочны как сталь и так же лишены романтизма. Им изначально суждено продолжаться вечность, и если одна из них угасает, то результаты могут быть самыми печальными. Молодые люди подобного сорта порой бывают очень высоки, стройны до худобы с тонкими, похожими на черепа лицами, глубоко посаженными и горящими глазами, а также ужасно чувственными или ужасно суровыми ртами – трудно разобраться на первый взгляд. Если они бедны, то представляют собой печальное зрелище, если богаты, то похожи на Авраама Линкольна в ту пору, когда он был дровосеком.

Такие молодые люди часто посвящают себя науке, иногда медицине. Их привлекает сам процесс исследования. Если они достаточно умны и достаточно богаты, то учатся у специалистов мирового уровня. Если их интересуют определенные функции эндокринных желез, то они добиваются стипендии Фондов Лилли или Форда, но в былые времена, во времена нашей молодости, они отправлялись в Вену.

Перед тем как отправиться в Вену, Хамфри Бакстер отправился ужинать со знакомой супружеской парой. Те, не имевшие ни малейшего понятия об эндокринных железах, имели, однако, возможность обзавестись тремя театральными билетами для себя и для него. Пьеса оказалась легкой романтической комедией, лишь опосредованно связанной с железами внутренней секреции. Хамфри терпеливо смотрел, пока в удачно выбранный момент в начале первого действия на сцене не появилась Кэролайн Коутс. Хамфри подался вперед. Это движение осталось незамеченным, поскольку все в зале тоже подались вперед.

Можно резонно спросить, по какой причине все эти люди потратили столь значительное количество жизненной энергии на девушку, которая не избежала звания худшей на свете актрисы только потому, что совершенно очевидно вообще не была актрисой. Дело в том, что Кэролайн Коутс была богиней. По-моему, это Александер Вулкотт писал: «Требовать от нее актерского мастерства – все равно, что требовать от настоящей актрисы гимнастических упражнений на трапеции. Талант в этой молодой женщине будет таким же разбавителем, как содовая в виски – чем меньше его, тем лучше. Когда на сцене появляется божественная Афродита, мы не хотим, чтобы она играла как божественная Сара Бернар».

Кэролайн оказалась среди исполнителей в результате невообразимой ошибки в тот самый год, как приехала из Беннингтона. Сразу же стало ясно, что она из тех девушек, что рождаются одна на поколение, чей дар заключается в чем-то большем, нежели талант и красота, и поэтому она обречена на всеобщее обожание. Главным достоинством Кэролайн была ее молодость. Она вызывала у зрителей самую глубокую, живую и проникновенную радость, редчайшее и чудеснейшее из чувств. К тому же, как мне известно из заслуживающих доверия источников, эта Кэролайн обладала добрым нравом, была хорошо воспитана, честна, проста в обращении, добра, весела и безыскусна, да к тому же пахла как цветочная лавка, что не всегда свойственно богиням.

Хамфри наблюдал этот феномен с сосредоточенностью, которую до тех пор берег для срезов малоизученных эндокринных желез, помещенных на предметное стекло микроскопа. Когда они выходили из театра, он обратился к своим спутникам:

– Вы случайно не знаете эту девушку?

Заметив, что этот вопрос их удивил, он продолжил, не дожидаясь ответа:

– Или кого-нибудь, кто с нею знаком?

– Нет, Хамфри. Она живет в заоблачном мире, и мы ей не чета. Она живет рядом с людьми, имена которых напоминают здания и тонкие блюда. А когда она не на сцене, то плавает на яхтах, посещает игры в поло и все такое. Мы бы даже и этого не узнали, не читай мы воскресных газет.

Хамфри такой ответ ничуть не обескуражил. Он прекрасно знал, что нужна лишь пара-тройка знакомств, чтобы преодолеть расстояние до любого человека на свете. Поэтому он стал расспрашивать всех без исключения знакомых, при этом не скрывая своей цели, и всего через несколько недель уже сидел на террасе с видом на пролив Лонг-Айленд, окруженный людьми с именами зданий и тонких блюд, и разговаривал с Кэролайн Коутс. Он с восторгом обнаружил, что она не имеет никакого понятия о колоссальной важности последних исследований функций желез внутренней секреции, и ему доставило огромное удовольствие поведать ей о том, какие огромные прорывы в области здравоохранения, всеобщего счастья и долголетия сулят эти новые результаты. Можете себе представить, какой эффект произвел этот сухопарый, нескладный молодой человек со впалыми щеками и в совершенно неуместном пиджаке, сидя в рафинированном обществе и рассказывая двадцатитрехлетней знаменитости о влиянии неких неудобоваримых секреций на каких-то жутких безумных детей, ковыряющихся в собственных испражнениях. Конечно же, она страстно, безоглядно, по уши влюбилась в него, и не прошло и месяца, как было объявлено об их помолвке.

Несколько зданий изумленно пошатнулись, некоторые тонкие блюда булькнули и вскипели пуще обычного. Но в общем люди решили, что такой поступок свидетельствует о чистоте души Кэролайн и особой беды в нем нет, потому как вряд ли помолвка продлится долго. Например, что произойдет, когда Хамфри уедет в Вену работать под руководством знаменитого Винглеберга?

– Я пробуду там, – сказал Хамфри, – ровно три года. А если и выйду за это время из лаборатории на сорок восемь часов подряд, то лишь потому, что она сгорела. Вернуться сюда повидать тебя у меня не получится.

– Может, я смогу приехать к тебе в перерыве между спектаклями.

– Хотелось бы, чтобы ты передумала.

– Дорогой, мне, как и тебе, не терпится, чтобы мы поженились поскорее. Но я просто не могу отказаться от премьеры и всех разочаровать. К тому же…

– Тебе нужен еще один спектакль.

– Да. Возможно, смогу приехать, когда его снимут со сцены.

– Говорят, это чертово представление будут давать годами.

– Оно может провалиться уже через полгода. Хамфри, я знаю – ты думаешь, что мне просто очень хочется славы…

– Я такого никогда не говорил.

– Но ведь думал. А если не думал, то ты сумасшедший. Потому что это в крохотной степени правда. Но если я почувствую, что успех захватил меня в плен…

– А как, ты думаешь, он захватывает? Вот так?

Тут разговор прервался на самом важном месте, что очень жаль. Хамфри уплыл на пароходе. Кэролайн сыграла премьеру, ее обожествляли даже больше, чем раньше, и все ждали, что она влюбится в кого-нибудь другого. Но прошел год, прошел другой, пошел третий, а Кэролайн оставалась верна своей клятве. Тому было две веских причины. Она очень любила Хамфри и очень любила себя.

Когда прошло три года, Хамфри Бакстер сел на пароход, и вскоре тот причалил. Он несколько недель воображал себе, как будет выглядеть Кэролайн, когда встретит его, и эта картина так врезалась в его разум, что, читая правую страницу своей книги, он видел ее на левой, будто иллюстрацию. Поскольку все происходило в 1920-х годах, он облек Кэролайн в серебристый мех и фиалки. Окинув взглядом швартовочный трап, он увидел множество мехов и цветов, но никаких признаков Кэролайн.

Хамфри спустился по трапу и вышел за ограждение. Двое людей подошли и подхватили его под руки: это были Дик и Стелла Арчер, те самые, кто познакомил его с Кэролайн и таким образом застолбил права на их отношения. Они пожимали ему руки и смотрели на него, приветствуя в высшей степени сердечно и радушно.

– А где Кэролайн? – спросил Хамфри.

Приветствия испарились, как лопнувший мыльный пузырь. Трое как-то сразу посеревших людей стояли на восточном ветру в огромной неприветливой пустоте причала.

– Кэрри не смогла прийти, – ответила Стелла.

Не осталось никаких сомнений в том, что рот у Хамфри чувственный, необычайно чувственный.

– Она заболела? – спросил он.

– Ну… – протянул Дик.

– Не заболела, – сказала Стелла. – Но прийти не смогла. Хамфри, забирай свои вещи, и поедем в «Ревестель», где за обедом мы все тебе расскажем.

– Что ж, хорошо, – согласился Хамфри.

Они отправились в «Ревестель», где в былые дни очень часто обедали и ужинали. Заказали обед.

– По-моему, вам давно пора мне рассказать, что же случилось, – сказал Хамфри.

– Хамфри, – начала Стелла, – ты должен понять.

Все-таки, пожалуй, было трудно определить, очень чувственный у Хамфри рот или же слегка суровый.

– Продолжайте, – сказал он.

– Мы старые друзья, – произнес Дик. – Сам знаешь, мы с тобой и с Кэрри знакомы черт знает сколько.

Хамфри поглядел на Стеллу.

– Кэрри влюбилась, – сказала Стелла.

Хамфри закрыл глаза. Можно было вообразить, что он заснул или вообще умер. Люди со впалыми чертами лица иногда поразительно похожи на мертвецов.

Однако через несколько долгих мгновений он снова открыл глаза. Дик что-то говорил.

– Когда? – спросил Хамфри у Стеллы.

– В прошлом месяце, Хамфри. И почти сразу же стало слишком поздно тебе об этом писать.

– В кого влюбилась?

– Он очень порядочный человек, – ответил Дик. – На самом деле, это Броди.

– Алан Броди – чемпион по теннису, – добавила Стелла.

– Восемь лет в одиночном разряде, – сказал Дик. – Шесть последних – подряд.

– Алан Броди играл в Европе в мой первый там год, – проговорил Хамфри. – Приезжал в Вену. Какой-то скандал был в гостинице. Поклонницы сцепились. Там такое нечасто случается.

– Он прямо-таки звезда.

– Как и Кэрри?

– Он такой красавец, Хамфри. Встряхивает людей так же, как Кэрри. А вместе они!..

– Она, наверное, сильно изменилась.

– Не совсем, Хамфри. По-моему, она просто поняла, для чего рождена.

– Она рождена вовсе не для этого, – произнес Хамфри негромко, без нажима, но очень убежденно.

– Хамфри, просто подожди, пока не увидишь их вместе.

– Я подожду, – ответил тот.

В Нью-Йорке редко приходится ждать очень долго. Хамфри требовалось опубликовать книгу и у него был издатель, а поэтому ему прислали приглашение на обед в некий ресторан, где собирались люди, знакомые друг другу и репортерам желтой прессы. За соседним столиком сидела женщина, за эндокринные железы которой он заплатил бы небольшое состояние. Внезапно она взвизгнула, а потом Хамфри с чувством, которое на всю жизнь сделало его убежденным противником казни на электрическом стуле, услышал ее возглас:

– Ой, глядите-ка! Влюбленные!

Хамфри не надо было оборачиваться. Он видел, как все смотрят в сторону двери. Ему хватило времени заметить, как на лицах, отягощенных успехом, отразилось простое удовольствие, отчего даже эти лица сделались очень привлекательными. Хамфри не только наблюдал, но и размышлял. «Только что-то очень хорошее, – подумал он, – может настолько преобразить подобные лица».

Все это время вышеозначенные лица поворачивались, словно прожекторы в поисках невидимой цели, глядя на Кэролайн и ее Алана Броди. Внезапно Хамфри обнаружил себя, если можно так выразиться, на линии всех их лучей; это означало, что она оказалась прямо у него за спиной. Он повернулся, и они встретились взглядами.

Все прошло очень мило, дружелюбно и весело. Кэролайн с Броди присели за столик к Хамфри и его издателю. Люди подходили поздороваться и, оставаясь присесть, составляли им компанию. Все много говорили – за исключением Хамфри, от которого долгих разговоров никто и не ждал.

Дело в том, что Хамфри предстояло принять решение. Он был готов поверить своим впечатлениям о том, что приближавшаяся свадьба Кэролайн – событие радостное. Ему хотелось в это верить, по крайней мере, настолько, насколько этого можно ожидать от человека, практически ослепленного ревностью. И в самом деле, если отбросить эту очень человеческую слабость и учесть, что в глубине души Хамфри понимал идиотизм и самовлюбленность, пронизывавшие всю ситуацию, можно сказать, он и вправду верил, что это радостное событие. Что же до желания разнести все вдребезги и вытащить Кэролайн из пропасти – это не что иное, как варварство и атавизм, которым никоим образом нельзя потворствовать.

Кэролайн помогла ему в этом благородном деле. Каждое ее слово и каждый взгляд призваны были смягчить удар. Она, не раздумывая, попросила издателя пересесть и устроилась рядом с Хамфри. Она говорила с ним донельзя заботливо и нежно. Ее взгляд просил его все понять. Улыбка же и лучившееся от нее сияние возвещали, что, даже если он не поймет, на свете есть ценности, которые превыше всего. А когда она смотрела на своего возлюбленного, становилось предельно ясно, что это за ценности. «Да будет так, – думал Хамфри. – Это прекрасное решение». И он, как и все в кружке, стал любоваться счастливой парой, и лучезарный свет, заливавший лица остальных, отражался и на его лице, хотя, без сомнений, и в несколько искаженном виде.

Затем случилась интерлюдия, какая часто происходит в ресторанах, где завсегдатаями являются знаменитости. Появились молодые люди с землистым цветом лица, увешанные фотоаппаратами и вспышками. Кэролайн и Алана просили встать так и сяк, чтобы сняться так и этак. Процесс этот оказался более длительным, чем обычная фотосъемка в ресторанах, отчасти потому, что снимали по заказу солидного журнала, а отчасти потому, что метрдотель и сидевшие за соседними столиками стали принимать в ней живейшее участие. В общем, ситуация была из тех, что невыносимо бесят, если не любишь подобных вещей, а если любишь, то доставляют огромное удовольствие.

Кэролайн зарумянилась, улыбалась и была чрезвычайно довольна, когда снова села рядом с Хамфри. Вот в такой счастливой атмосфере с языка срываются слова, совершенно отличные от того, что хочет сказать говорящий, слова, которые благопристойно пропустят мимо ушей все, кроме хладнокровных ученых.

– Ну, – спросила Кэролайн, – что ты о нас думаешь?

Она резко умолкла, покраснела и смущенно посмотрела на Хамфри, поскольку подобные слова не пристало слышать даже психоаналитикам, а уж тем более отвергнутым влюбленным.

– Думаю, – ответил Хамфри, – что вы оба очаровательны, и, надеюсь, мы будем друзьями. Почему бы тебе не зайти ко мне со своим молодым человеком?

– Ты же знаешь, мы в пятницу уезжаем, – ответила Кэролайн, все еще смущаясь. – До этого никак не получится.

– Но зайдете, когда вернетесь?

– Конечно, с удовольствием. Только это будет по крайней мере через два месяца.

– Я подожду, – ответил Хамфри.

Примерно за неделю до того, как Алан и Кэролайн должны были вернуться из свадебного путешествия, Хамфри, который много размышлял во время ожидания, позвонил человеку по фамилии Морган. Призванием Альберта Моргана было превращать путаное и неясное бормотание ученых в четкие, понятные и чрезвычайно завлекательные статьи для еженедельных журналов.

– Морган, – сказал Хамфри, – вот уже три месяца, как вы перестали изводить меня, чтобы я открыл вам кое-какие конфиденциальные сведения об экспериментах Винглеберга.

Морган объяснил, почему он оставил попытки разговорить Хамфри на эту тему.

– Если вы думаете, что раки-отшельники занимаются подобными вещами, – сказал Хамфри, – то могу понять, почему ваши статьи доверху наполнены неточностями. Но я в любом разе не отшельник и в доказательство этого звоню вам, чтобы сообщить, что я только что получил письмо от Винглеберга. Оно касается некоторых экспериментов, которые мы начали перед моим отъездом. Так вот, не стану открывать вам никаких секретов, потому как знаю, что завтра мы их увидим на первых полосах газет. Но если вы хотите выслушать примерно двадцать очень тщательно подобранных слов…

– Ждите, – воскликнул Морган. – Скоро буду.

Было просто удивительно, что Морган смог выжать из двадцати тщательно подобранных слов. Или, возможно, Хамфри, будучи бесхитростным ученым, позволил ему выманить из себя двадцать пять или даже тридцать. Так или иначе, наружу выплыли новости – не на первых полосах, это верно, но в весьма впечатляющих статьях на страницах уважаемых изданий, – о том, что тучный лысеющий венский эндокринолог Винглеберг и стипендиат фонда Джона Хопкинса Хамфри Бакстер успешно выделили фермент ВБ 282. Оказалось, что ВБ 282 есть не что иное, как фермент желез внутренней секреции, отвечающий за старение тканей. А поскольку все мы состоим из тканей, и все они стареют, то каждый прочитавший жадно хватался за изложенные в этих статьях перспективы.

Тем временем вернулись Кэролайн с Аланом и вскоре заехали к Хамфри пропустить стаканчик. Принял он их очень сердечно, задал им тысячу вопросов о них самих, на которые они ответили честно и откровенно, как люди, которым нечего скрывать. Они так сгорали от желания удовлетворить его любопытство, что не очень внимательно следили за реакцией Хамфри. Приглядись они, заметили бы, что при ответе на некоторые вопросы – особенно из уст Кэролайн – его суровый и чувственный рот сжимался с таким болезненным удовлетворением, с каким врач-аналитик, глядя в микроскоп, убеждается в абсолютной правильности печального диагноза, который он поставил дорогому другу, и в необходимости немедленной операции.

Не хочу говорить, что разговор вертелся только вокруг счастливой четы. Не прошло и часа, как Кэролайн сама предложила новую тему.

– Хамфри, дорогой, – сказала она, – мы слышали, что ты стал известным. Это правда?

– Если вы слышали, значит, так и есть, – ответил он. – В этом заключается известность.

– А про вечную молодость и все такое – это тоже правда?

– Дорогая моя, – произнес Хамфри. – По-моему, в вопросе вечной молодости ты побила всех ученых. Когда мы познакомились, ты выглядела на восемнадцать, хотя тебе было двадцать три. Сейчас тебе двадцать шесть…

– Двадцать семь на прошлой неделе исполнилось, Хамфри.

– А ты по-прежнему выглядишь на восемнадцать.

– Но так не всегда будет.

– Не могу сказать, чтобы заметил за собой, что начинаю сдавать, – добавил Броди. – Но вот молодежь с Западного побережья…

И он покачал головой с той грустью, которая всегда охватывает теннисистов при упоминании Западного побережья.

Хамфри пропустил это замечание мимо ушей. Он не мигая смотрел на Кэролайн.

– Конечно, ты не всегда будешь молодой, – сказал он. – Думаю, тебе и самой этого не захочется. Те, кого ты видишь вокруг, кто, похоже, и не думает взрослеть, принадлежат к холодному, закомплексованному и нарциссичному типу людей. Они влюблены сами в себя и не могут любить кого-то еще, следовательно, они по-настоящему не живут и поэтому не стареют.

– Да-да. Но вот то, что ты открыл?..

– Ах, это! – улыбнулся Хамфри и покачал головой.

– Выходит, это неправда?! – вскричала Кэролайн. Ее разочарование растрогало бы и камень.

– Говорил же я тебе, что это все трепотня, – вставил Броди.

– Журналисты всегда утаивают подводные камни, – сказал Хамфри.

– А написали, будто ты действительно что-то открыл, – жалобно проговорила Кэролайн.

– Это совершенно не так, – сказал Хамфри. – Открытие почти целиком принадлежит Винглебергу.

– Ты хочешь сказать, что все-таки было открытие? – снова просияла Кэролайн.

– Этого я газетчикам не говорил, – ответил Хамфри. – Однако они предпочли преподнесли это именно так. – Голос его вдруг зазвучал холодно и жестко. – Хочу, чтобы вы оба поняли вот что. Об этом не должен знать никто на свете.

– О да, да!

– Понятно, Броди?

– Можете на меня положиться.

– Очень хорошо, – проговорил Хамфри.

Несколько секунд он сидел замерев, словно борясь с последними сомнениями. Потом внезапно встал и вышел из комнаты.

Кэролайн и Алан даже не посмотрели друг на друга. Они сидели и глядели на дверь, за которой скрылся Хамфри, ожидая, что он вернется с ретортой или, по крайней мере, с перегонным кубом. Вместо этого он почти немедленно вошел в комнату с самой обычной веревочкой в руках.

Улыбнувшись гостям, он тряхнул веревочку, и в дверь влетел котенок, подпрыгивая и играя лапами в попытке ее ухватить. Хамфри заманил его поближе к месту, где сидела Кэролайн, и заставил пару раз подпрыгнуть. Потом взял на руки и вручил ей.

– Какой милый, – проговорила она. – Но…

– На прошлой неделе у него был День рождения. Ему исполнилось пять лет, – сказал Хамфри.

Кэролайн выронила котенка, словно тот обжег ей руки.

– Надеюсь, со временем люди смогут преодолеть подобное инстинктивное предубеждение, – сказал Хамфри, беря котенка на руки и снова протягивая его Кэролайн. – Очень скоро мир привыкнет к подобным вещам.

– Но, Хамфри, – возбужденно воскликнула Кэролайн, – это какой-то карлик, лилипут или вроде того!

– Уверяю тебя, – ответил Хамфри, – это такой же нормальный котенок, как и все остальные.

– Но что с ним случится дальше? Он будет жить вечно? – И после того, как Хамфри покачал головой, добавила: – Он что, лопнет, рассыплется пылью или еще что-нибудь?

– Почти наверняка у него откажет сердце, – ответил Хамфри. – Но лишь после сорока лет ослепительной молодости. В пересчете на человеческий возраст это двести лет. Но запомните вот что…

Он сделал многозначительную паузу.

– Что? Что?

– Я уехал в Вену, – медленно и отчетливо проговорил Хамфри, – ровно три года и четыре месяца назад. Этому котенку пять лет. Так что сами видите, это открытие Винглеберга.

– О да. Да, конечно. Но в газетах писали о людях, – заметила Кэролайн.

– Я помогал Винглебергу адаптировать ферменты к человеческому организму.

– И успешно?

– Помните, что вы обещали не говорить об этом ни одной живой душе. Да, успешно. В некотором роде.

Голос Алана сделался одновременно нетерпеливым и деловитым.

– Мистер Бакстер, вы сказали, что очень скоро…

– Хамфри, – произнес Хамфри с дружелюбной улыбкой.

– Да… Хамфри. Но… но когда же?

– Все упирается в поиск нового источника сырья для фермента, – ответил Хамфри. – Или, возможно, в его синтез, хотя сомневаюсь, что это нам когда-либо удастся. Я бы сказал, что лет через тридцать. Если повезет – через двадцать.

– Ах! А я-то думала, что уже сейчас, – посетовала Кэролайн.

– Для получения сырья, – воскликнул Хамфри, – необходимо провести чрезвычайно сложную операцию, которая, к сожалению, является смертельной для животного, на котором ее производят! Так что ситуация очень трудная.

– Что же это за животное? – спросил Алан.

– Достаточно распространенное – человек, – ответил Хамфри.

– Ой!

– Похоже, мы открыли другой источник, но для его подтверждения понадобятся годы экспериментов, а еще больше времени – на изготовление препарата и налаживание поставок. Вот в чем все дело. Именно поэтому я взял с вас клятву хранить молчание. На планете начнется черт-те что, если люди узнают, что эликсир молодости существует, но его сберегают для привилегированного меньшинства.

– Выходит, он все-таки есть? – спросила Кэролайн.

– Экстракт был получен при очень странных обстоятельствах, о которых я вам абсолютно ничего не скажу, и удалось это сделать три раза.

– Три! – воскликнул Алан, словно поразившись совпадению, потому что в комнате находились трое.

– Одну дозу принял я, – с улыбкой сказал Хамфри.

– А остальные?! – вскричала Кэролайн.

– К счастью, одной дозы достаточно, – продолжал Хамфри. – Не стану вас утомлять техническими подробностями, но вот что чрезвычайно интересно. Этот фермент меняет функцию двух отдельных желез, причем среди них нет той, из которой фермент изначально получен. И…

– Но, дорогой Хамфри, а что же две другие дозы?

– Одну принял Винглеберг. Ему шестьдесят восемь лет, он страшен как обезьяна. И останется шестидесятивосьмилетним и таким же страшным еще двести лет.

– Боже праведный! – с горечью протянул Алан.

– А третья доза? – не унималась Кэролайн.

– Кэролайн, дорогая, – ответил Хамфри, – ее я привез с собой. – С этими словами оно отпер ящичек стола. – Вот она, – сказал он, держа в руке невзрачный пузырек с бесцветной жидкостью. – Жизнь, молодость, любовь почти на двести лет! Возможно, и больше, ведь к тому времени мы много чего еще откроем. Я чуть было его не вылил в тот день, когда приехал.

– О Хамфри, я… Что тут сказать?

– Но я уже передумал, – продолжал Хамфри. – Вообще-то мне расхотелось его выливать с самого первого мгновения, когда я вас увидел. Поэтому хочу, чтобы вы приняли его от меня. В качестве запоздалого свадебного подарка. Держите. Это вам.

Он протянул им пузырек и, увидев, как к нему потянулись две руки, свел их вместе.

– Вы торжественно клянетесь не разглашать тайну? – спросил он.

– Клянусь, – ответила Кэролайн.

– Клянусь, – ответил Алан.

– Очень похоже на венчание, – с улыбкой заметил Хамфри и вложил пузырек в их сомкнутые руки. – Но, конечно, это не так. Что же, владейте.

– Мы выпьем по половинке, – сказала Кэролайн.

– Каждому по сто лет! – подхватил Алан.

– Так, обождите-ка, погодите! – сказал Хамфри. – Боюсь, вы меня не так поняли. Когда работаешь над чем-то долгие годы и так углубляешься в предмет, забываешь, что другие люди не знают простых вещей. Вот сейчас тому наглядная иллюстрация…

– Но почему нам нельзя выпить по половинке? – довольно громко спросила Кэролайн.

– Потому что, дорогая, железы не понимают арифметику. Наполовину измененная железа не даст тебе половины двух столетий молодости и красоты. О нет! Кэролайн, я помню, когда мы только познакомились, я рассказал тебе, какими становятся люди в случае сбоя в работе определенных желез.

– Ты о тех жутких недоумках?

– Именно что. Здесь одна доза, и только одна. Ее нужно принять за один присест. У нее есть легкий привкус, но он едва ли неприятен. Это вещица простая, но опасная, если играться с нею, как с динамитом. Сохраните ее как занятную диковинку. Ни толку от нее нет, ни украшения. Это просто свадебный подарок. По крайней мере, он оригинальный.

– Что ж, спасибо тебе, Хамфри. Большое, большое спасибо.

С этими словами Кэролайн и Алан отправились домой, где водрузили интересный пузырек на каминную полку. Потом пристально посмотрели на него, а следом – друг на друга. Будь это возможно, они бы посмотрелись в огромное зеркало, в око людское, перед которым – почти в котором – они проживали жизнь, и в котором они были идеальной парой.

– Принять дозу должна ты, и сейчас же, – сказал Алан. – Пойду принесу тебе стакан воды, чтобы запить.

– Ничего подобного я не сделаю, Алан. Я хочу, чтобы ее выпил ты.

– Дорогая, подойди и посмотрись в зеркало. Видишь? Я законченный эгоист. Хочу, чтобы ты всегда оставалась такой же.

– Тебя я в нем тоже вижу, Алан. Таким ты и должен остаться.

Произошел обмен комплиментами. Они были искренними и душевными, и становились все более душевными и искренними. В конце концов о маленьком пузырьке совершенно забыли. Но наутро он стоял на прежнем месте.

Алан и Кэролайн были полны решимости и настаивали, чтобы драгоценный эликсир выпил другой. Невозможно сказать, что именно, но что-то в их возражениях позволяло предположить, что ночью оба над этим поразмыслили.

– Нельзя жить до конца дней, твердя: «После вас, Альфонс», – говорила Кэролайн. – Клянусь тебе… клянусь жизнью, вот тебе крест… хочу, чтобы ты его выпил. Так пей же.

– Пойми раз и навсегда, – настаивал Алан. – Его выпьешь ты, а не я. А я буду вроде того парня, как его там звали, который влюбился в… ну, ты помнишь… в богиню.

– Но, дорогой, подумай об ударе от головы!

– А что с ним такого? Ты хочешь сказать, он мне не удается?

– Вовсе нет. Ты прекрасно держишься, и все так говорят.

– Держусь! Прекрасно! Так, значит, про меня говорят? Да, я уже чувствую дыхание смерти.

– Но ты же знаешь, что в августе у тебя встреча с тем ужасным мальчишкой из Калифорнии.

– Да я разделаю этого сопляка под орех безо всяких там обезьяньих желез, – ответил Алан. – Весьма удивлен, что ты думаешь иначе.

– Ничего подобного, – возразила Кэролайн. – Но…

– Ах, есть еще и «но»!

– Но ты все-таки на шесть лет старше меня.

– Ой, да ладно тебе! У мужчины перед женщиной есть по крайней мере десять лет форы.

– Не перед каждой женщиной. Верно, некоторым девушкам нравится выходить в свет с мужчинами, которые им в отцы годятся. – Она задумчиво поглядела на него: – Думаю, тебе очень пойдет седина.

Алан с тоской посмотрелся в зеркало, затем взглянул на Кэролайн.

– А я вот не могу представить тебя с сединой. Так что, понимаешь, если бы я его выпил лишь для того, чтобы ты осталась довольна…

– Я бы так этого хотела! – воскликнула Кэролайн, чьи милосердие и доброта были общеизвестны. – Алан, я не позволю тебе стать старым, некрасивым и больным… а потом и умереть. Честно, не смогу. Уж лучше пусть я умру, чем умрешь ты и оставишь меня одну.

– Вот и я так думаю, – произнес Алан с не меньшим пылом, но что-то в его тоне заставило ее взглянуть на него очень внимательно.

– Но ведь ты не разлюбишь меня? – спросила она. – Даже если я постарею? Не разлюбишь? – Затем, не дав ему подумать: – Или разлюбишь?

– Кэрри, ты же знаешь, что нет.

– Нет, разлюбишь. А я вот нет.

– Ну, если ты так думаешь, – ответил Алан, – то выпей лекарство сама. Все же ясно. Давай, пей. И пусть стареть буду я.

– Лучше бы Хамфри вообще не дарил нам эту гадость! – вскричала Кэролайн. – Давай ее выльем. Давай! Вот прямо сейчас!

– Ты что, спятила?! – воскликнул Алан, выхватывая у нее пузырек. – Одна доза на весь мир! По словам Бакстера, ради этого экстракта человек жизни лишился.

– И он бы страшно обиделся, если бы мы его вылили, – задумчиво пробормотала Кэролайн.

– Да и черт бы с ним, – ответил Алан. – Но все-таки это свадебный подарок.

Так что они оставили пузырек на каминной полке, где свадебному подарку самое место, и их дивная жизнь продолжилась.

Вот только беда была в том, что они начали зацикливаться на возрасте до такой степени, что вскоре это превратилось в одержимость. Кэролайн сделалась чрезвычайно требовательной в салоне красоты. Было жалко смотреть, как Алан торчит перед зеркалом, пытаясь определить, седой у него волос на виске или просто выгоревший на солнце. Кэролайн наблюдала за ним, и в зеркале он видел, как она за ним наблюдает. Они глядели на себя, потом друг на друга, а любой, кто смотрит таким образом, всегда что-то да находит. Не стану описывать день, когда в именинном торте для Алана оказалось неверное количество свечей.

Однако они оба отчаянно пытались сохранять присутствие духа, и Кэролайн это почти удавалось.

– Все будет не так уж плохо, – говорила она. – В конце концов, мы состаримся вместе.

– Дивная пожилая чета! – отвечал Алан. – Седые волосы, пластиковые зубы…

– Даже тогда мы будем любить друг друга, – настаивала Кэролайн.

– Конечно! На крылечке! В окружении роз!

Той ночью Алан внезапно проснулся. Свет был включен, и Кэролайн смотрела на него, низко наклонившись над его лицом.

– Что такое? Что случилось? Зачем ты так меня разглядываешь?

– Ой, да просто смотрела на тебя.

Большинство мужчин, если бы проснулись посреди ночи и увидели склонившуюся над ними Кэролайн, решили, что умерли и попали в рай, но Алан отреагировал на это весьма раздраженно. Он уверился, что она высматривает у него расширенные поры, новые морщины, обвисшую кожу, набрякшие веки и другие признаки близкого увядания, и ей было трудно убедительно это отрицать, поскольку она занималась именно этим.

– Я почти решил проглотить это зелье прямо сейчас! – злобно воскликнул он.

– Да, это в твоем духе, – парировала Кэролайн.

Со временем стало ясно: ситуация дошла до того, что почти любое движение одного из них неизбежно уязвляло другого.

Все шло таким вот чередом до последнего дня турнира в Форест-Хиллз. Именно в тот день Алан сразился с вундеркиндом из Калифорнии. Он заметил, как замечал и ранее, что парнишке очень не хватает изящества. Сил у него была масса, скорость – великолепная, но изящества – никакого. Рефлексы у парня потрясали, его нельзя было сбить с шага сменой темпа. Но рефлексы – это одно, а изящество – совсем другое. «Какого черта я все время думаю об изяществе?» – спрашивал себя Алан до окончания первого сета. Когда закончился последний сет, ответ был так же ясен, как цифры на игровом табло. Жилистый парнишка из Калифорнии положил Алану руку на плечо, когда они вместе уходили с корта. Для человека, разбитого в пух и прах, рука победителя – тяжелый груз.

Однако Алан очень хорошо пережил поражение. Весь вечер он решительно отметал оправдания, придуманные его друзьями.

– Этот сукин сын просто вышиб меня с корта, – сказал он с грустной усмешкой.

Даже когда Кэролайн всем подряд объясняла, как Алан в последнее время сильно нервничал, он никоим образом не выдавал бушевавшие в его душе ярость и отчаяние.

В ту ночь, несмотря на измотанность, он долго лежал без сна после того, как Кэролайн заснула. Наконец он встал с постели и чрезвычайно осторожно прокрался в гостиную. Взял в руки пузырек, отвинтил крышку и одним глотком опустошил его содержимое. Подошел к раковине рядом с баром и наполнил пузырек водой. Алан совсем было завернул пробку, как ему в голову пришла какая-то мысль, и он оглядел бутылки в поисках горьких настоек. Добавил несколько капель в пузырек для вкуса и поставил его обратно на каминную полку. Над полкой висело зеркало, Алан долго в него смотрел и наконец улыбнулся.

Так вот, случилось, что в то время Кэролайн исполняла роль девушки, обремененной младшей сестрой, добродушной дурочкой. Игравшая сестру актриса со скандалом уволилась из театра, и нужно было срочно найти ей замену. Один из постановщиков даже не из зловредных побуждений, а исключительно по пьяному делу выдвинул на роль сестры племянницу своего друга. За девушкой пришлось послать и поглядеть ее в деле, и все сразу заметили, что это прямо-таки безумная младшая сестра во плоти, поскольку она была длинноногой, большеротой и глазастой версией Кэролайн, причем версией черновой с ухмылкой вместо улыбки и походкой вразвалку вместо изящного парения Кэролайн. Вместо сияющей весенней свежести, лучившейся из глаз Кэролайн, у дебютантки было на лице выражение ошалевшего от счастья смущения, словно мир играл с ней одну шутку за другой.

Все сочли ее очаровательной и одобрили выбор постановщика. Включая Кэролайн. Во время первого выхода новенькой Кэролайн стояла за кулисами и смотрела, как у нее все получится. Даже взгляда ей в спину было достаточно, чтобы заметить, что девица засияла, как только ее увидела публика. Вряд ли это можно считать предчувствием, но Кэролайн шагнула вперед и внимательно проследила, как новенькая проходит по проторенной дорожке исполняемой роли. В конце ее сценки всегда звучали одобрительные аплодисменты. Но на этот раз, когда девица скрылась за кулисами, Кэролайн подумала: «Господи, это же мои аплодисменты».

И она была совершенно права. Звуки из зала раздавались куда более взбудораженные и несли в себе куда больше гула человеческих голосов, нежели просто хлопки в благодарность за хорошую актерскую игру. Это были звуки публики, влюбившейся в актрису. Кэролайн это прекрасно знала. Она слышала их каждый вечер на протяжении многих лет и услышала в тот же вечер, когда последовал ее выход. Однако верно или нет, но теперь ей казалось, что из них что-то пропало, и, на слух Кэролайн, пропала как раз та доля, что досталась долговязой девице.

В коридоре у ее гримерной небольшая группа людей почтительно внимала нашедшему дебютантку постановщику.

– Как она тебе, Кэрри? – добродушно спросил он у Кэролайн.

– По-моему, она прелесть, – ответила Кэролайн.

– Кэрри, – продолжил постановщик, – она самое большое открытие с тех пор, как ты дебютировала в Ньюпорте.

Кэролайн улыбнулась и вошла в гримерную. Через приоткрытую дверь она услышала, как кто-то спросил:

– И ты думаешь, что из нее выйдет актриса?

– Вот что я тебе скажу, мой мальчик, – ответил счастливый первооткрыватель, – я смотрел весь второй акт с первого ряда. Понимаешь, когда говоришь с этой девчонкой, вот как я сейчас с тобой, кто она? Просто девчонка. Но, мальчик мой, когда она выходит на сцену, это сама МОЛОДОСТЬ. Безумная, дивная, головокружительная, несчастная и незадачливая молодость здесь и сейчас, мой мальчик! И она бередит тебе сердце. Так что мне глубоко наплевать, научится она играть или нет. Более того, я надеюсь, что никогда не научится. За последние пятнадцать лет я поставил не меньше успешных спектаклей, чем любой мой собрат, и помню, что давным-давно сказал Уолкотт Гиббс об одной дамочке: «Когда на сцену выходит молодость и красота, к черту Сару Бернар».

Кэролайн закрыла дверь.

В тот вечер она не могла дождаться, пока попадет домой. Ей очень хотелось увидеть Алана. Она чувствовала себя раненым животным, инстинктивно ищущим горькую траву, которая его вылечит. Можно сказать, она знала, какой вкус ей нужен от него: резкий, терпкий, исцеляющий уязвленное самолюбие, обжигающая сила… какого его качества? «В любом случае, он есть, – думала она, поднимаясь в лифте, – в его кривой улыбке, в том, как он…» Тут она резко осеклась. «У Алана кривая улыбка? Похоже, на меня и вправду что-то нашло. Ладно! По крайней мере, я дома».

Она вошла, но в доме никого не было. Пустота полночного жилища, куда стремился за лаской и утешением, уязвляет и ранит, и Кэролайн именно что оскорбилась, хотя для Алана было обычнее обычного выйти прогуляться, пока она в театре, и вернуться после нее. С недавнего времени он проделывал это почти каждый вечер, и она над этим ничуть не задумывалась. Но сегодня это уязвило и озлобило ее.

Перейдя в другую комнату, она поглядела на самую большую фотографию Алана и осталась недовольна его улыбкой.

– Незрелая какая-то, – сказала Кэролайн.

Потом посмотрелась в зеркало и не без труда изобразила улыбку на собственном лице. Ею она осталась еще более недовольна, но по прямо противоположной причине.

– Надо смотреть правде в глаза, – произнесла двадцатисемилетняя ипохондричка. – Я постарела.

Она стояла и глядела на свое отражение, опустив уголки губ, и в застывшей тишине квартиры ей показалось, что она слышит безжалостный шелест песков времени. Секунда за секундой отслаивались частички кожи, фолликулы волос лопались, растрескивались и сгнивали, словно корни высохших деревьев. Все трубочки и мили тоненьких канальцев во внутренних органах засорялись, как высыхающие реки. А железы внутренней секреции, те самые наиважнейшие железы, захлебывались, забивались, изнашивались и распадались на куски. И она чувствовала, как распадается на куски ее семейная жизнь, вскоре исчезнет Алан, и закончится жизнь.

Ее взгляд уже давно перебежал на маленький пузырек. Кэролайн взяла его в руку, отвинтила крышку и выпила содержимое. Исполненная спокойствия и самообладания, она направилась в ванную и наполнила пузырек водой, добавив для горечи хинина. Потом поставила на место, снова посмотрелась в зеркало и обозвала себя таким грязным и грубым словом, что казалось почти невероятным, чтобы такая милая девушка, как Кэролайн, могла произнести подобное.

Когда Алан вернулся домой, она не спросила его, где он был, но обрушила на него водопады нежности, конечно же, чувствуя себя при этом так, словно чудовищно предала его, собираясь бросить и сбежать в край вечной весны, куда он за ней никогда не смог бы последовать.

Этот настрой не угасал последующие несколько недель и должен был бы сопровождаться столь же покаянной нежностью со стороны Алана, но жизнь не всегда складывается так, как следует. Увы, единственным неудобством, которое он испытал из-за собственного тайного происшествия с пузырьком, была мысль о том, что он женат на стареющей женщине, отчего мужчины чувствуют себя альфонсами.

Так вот, время, которое и было первопричиной всех этих напастей, шло своим чередом, и Кэролайн с Аланом, оба уверенные в своей неувядающей молодости, словно сквозь увеличительное стекло видели друг в друге все больше и больше прогрессирующих признаков увядания. Алан начал чувствовать себя жестоко обиженным. Ему казалось, что Кэролайн, по крайней мере, следовало обзавестись младшей сестрой. Однажды вечером он заехал к ней в театр и обнаружил, что в каком-то смысле так оно и есть.

Вскоре после этого Алан снова стал выигрывать матчи с тем же достойным счетом, что и раньше. Все специалисты отмечали, что он вернул себе былой задор и агрессивность, и с уверенностью ожидали, что на следующий год он снова выиграет чемпионат страны.

Все это время Хамфри, приученный подолгу ждать результатов каждого эксперимента, терпеливо ждал. Можно было бы спросить, откуда он знал, что они оба выпьют снадобье. Ответ состоит в том, что ему было совершенно все равно, выпьют ли его оба или кто-то один, а то и вовсе никто. Он придерживался мнения, что крепкий брак переживет пузырек, а плохой рухнет под его тяжестью, как бы ни разыгрались события.

Однажды очень поздно вечером в его квартире три или четыре раза торопливо прозвенел дверной звонок. Он вздернул брови и поспешил открывать. За дверью стояла Кэролайн. Ее шляпка, волосы, платье и все остальное выглядели как обычно, однако вид у нее был такой, будто она всю дорогу бежала. Хамфри криво улыбнулся и молча проводил ее в гостиную, где она села, потом встала, потом побродила туда-сюда и, наконец, повернулась к нему.

– Я ушла от Алана, – сказала она.

– Такое случается, – заметил Хамфри.

– Это все ты виноват, – проговорила она. – Пожалуй, не совсем ты, но все дело в жутком снадобье, что ты нам дал. Хамфри, ты даже представить себе не можешь, какая я низкая и подлая дрянь, лицемерка и изменница.

– Сильно сомневаюсь, – ответил Хамфри. – Похоже, это означает, что ты выпила снадобье.

– Да, втайне от него.

– И что он сказал, когда ты ему все рассказала?

– Я ничего ему не рассказала, Хамфри. Не посмела. Нет. Я налила туда воды, добавила хинин и…

– Скажи, а зачем хинин?

– Чтобы вкус был такой же горький.

– Понятно. Дальше.

– Ой, потом мне было так плохо. Не могу передать, как ужасно я себя чувствовала. Я пыталась, изо всех сил пыталась любить его сильнее, чем прежде, чтобы как-то компенсировать. Но такое скомпенсировать нельзя. К тому же…

– Да?

– О, все пошло прахом, везде и всюду. Должно быть, я начала пристально его разглядывать… нельзя воздержаться, чтобы не разглядывать того, кто стареет у тебя на глазах. А когда на него смотришь, то видишь всякие нехорошие вещи. И я знаю, что он это почувствовал, потому что в последнее время стал вести себя как-то суховато. Но виновата я, потому что больше не люблю его. Может, никогда и не любила.

Тут она заплакала, что свидетельствовало о весьма уместном раскаянии.

– Только не говори мне, – произнес Хамфри, – что ты не хочешь вечно оставаться молодой.

– Нет, если я не смогу никого любить по-настоящему.

– Но ведь у тебя всегда есть ты сама.

– Жестоко так говорить. Жестоко, даже если это правда.

– Это одинокая дорожка, – заметил Хамфри. – Но такова цена, которую придется заплатить за прикосновение к бессмертию. Тебе, мне и, конечно же, старине Винглебергу. Мы суть животные нового биологического вида. Есть мы… – Он очертил рукой небольшой кружок вокруг них двоих. – И есть весь остальной мир.

Они долго сидели молча, одни в этом воображаемом круге. Ощущение было не то чтобы неприятное.

– Конечно, – добавил Хамфри, – когда-то я думал, что нас отделяет от всех остальных людей совсем другая причина.

– Ах, если бы… О, какая же я никчемная! Я подвела тебя. А теперь и его тоже.

– Первое было ошибкой. Ее можно исправить.

– Но второе – нельзя. Мы не сможем жить с этим грузом.

– Да, верно. Но ты говоришь, у эликсира был горький вкус? Тут-то ошибки нет, полагаю?

– Нет-нет, очень горький.

– Понимаешь, это обстоятельство все меняет. Я-то ведь добавил в воду лишь обычную соль.

Недуг Анджелы Брэдшо[84]

Одна юная дама, дочь отставного полковника, жившая с родителями в одном из самых аристократических пригородов Лондона, была помолвлена с поверенным, мистером Агнецом Факсфером, который с каждым годом зарабатывал все больше и больше. Звали эту юную даму Анджела Брэдшо; у нее был скотчтерьер, ходила она в зеленом свитере, а когда в моду вошли босоножки, она, как и все, стала носить босоножки. Агнец Факсфер также мало чем отличался от своих сверстников, и молодые люди вели размеренную и беззаботную жизнь.

Но одним пасмурным сентябрьским днем с нашей юной дамой стало твориться что-то неладное. Не говоря худого слова, она подожгла шторы в гостиной, а когда ее попытались урезонить, принялась топать ногами, кусаться и сквернословить.

Родители, разумеется, решили, что девушка лишилась рассудка, и ужасно расстроились; жених же был просто безутешен. Однако знаменитый психиатр, за которым немедленно послали, нашел Анджелу в здравом уме; обычные в этом случае тесты, которым была подвергнута больная, симптомов умопомешательства не выявили.

Когда же обследование подошло к концу, Анджела внезапно разразилась грубым смехом и, обозвав почтенного эскулапа старым ослом, заявила ему, что он не придал значения двум-трем весьма существенным симптомам. Симптомы эти были столь туманны и противоречивы, что юная девица, абсолютно не сведущая ни в психоанализе, ни в жизни, знать их при всем желании не могла.

Потрясенный до глубины души, психиатр, однако, вынужден был признать, что, хотя знания Анджелы свидетельствуют о серьезных нарушениях в ее психике, а слова, с которыми она к нему обратилась, – о невоспитанности и дурном вкусе, отправить ее в сумасшедший дом лишь на этом основании он не вправе.

– Неужели вы не можете увезти ее в психиатрическую клинику хотя бы на том основании, что она подожгла мои шторы? – удивилась миссис Брэдшо.

– Без явных признаков умопомешательства не могу, – стоял на своем врач. – Впрочем, вы имеете полное право предъявить ей обвинение в поджоге.

– Чтобы моя дочь попала за решетку?! – взвилась мать. – Нет уж!

– Я мог бы защищать ее на суде, причем бесплатно, – вызвался мистер Факсфер. – И, уверяю вас, Анджелу признали бы невиновной.

– А про то, что об этом процессе будут писать газеты, вы не подумали? – покачав головой, сказал полковник. – Что ж, прискорбно, что вы ничем не смогли нам помочь, – обратился он к знаменитому психиатру, протянув ему конверт и смерив его недовольным взглядом. Психиатр пожал плечами и удалился.

Стоило врачу скрыться за дверью, как Анджела, задрав на стол ноги (и какие ноги!), принялась декламировать наспех сочиненные куплеты, где во всех, самых пикантных подробностях описывались события этого дня, чем повергла родителей и жениха в глубокую тоску. Не будь стишки эти до крайности неприличными, я бы, разумеется, их здесь привел.

В течение последующих нескольких дней Анджела продолжала выкидывать скандальные и малопристойные номера; больше же всего ей нравилось сочинять стихи, что она, надо сказать, делала с большой прытью и находчивостью. За это время в доме перебывало немало врачей, однако все они сходились на том, что недостойное поведение Анджелы Брэдшо к психическому расстройству никакого отношения не имеет.

Отчаявшись, родители прибегли к услугам знахарей, которые, будучи не в силах положить Анджелу в сумасшедший дом, оказались также не в состоянии вылечить ее своими снадобьями. В конце концов решено было показать девушку одной небезызвестной, весьма сомнительной особе преклонного возраста.

– Мне все ясно, – и глазом не моргнув, заявила сомнительная особа. – В вашу дочь вселился дьявол. С вас две гинеи.

Полковник с супругой обратились к сомнительной особе с просьбой изгнать незваного гостя, но эта процедура, как выяснилось, стоила десять гиней, и родители Анджелы, а также Агнец Факсфер сели в такси и повезли девушку домой, сказав старухе, что им надо подумать.

– Чем таскаться по врачам, спросили бы лучше меня, что со мной, – я бы вам сразу ответила, – с улыбкой заявила Анджела на обратном пути.

Хорошенько отчитав дочь за то, что та ввела их в расход, и немалый, родители поинтересовались, каким же образом Анджела обо всем догадалась.

– Очень просто, – ответила девушка. – Я же его часто вижу.

– Когда?! – вскричал полковник.

– Где?! – вскричала мать.

– Как он выглядит?! – вскричал жених.

– Он молод и очень недурен собой, – ответила Анджела. – К тому же он прекрасный собеседник. Обычно он вселяется в меня, когда я одна, а одна я бываю лишь у себя в спальне – поэтому обыкновенно я вижусь с ним с одиннадцати вечера до семи утра.

– Что он тебе говорит?! – вскричал отец, вцепившись зубами в набалдашник своей трости.

– Он негр?! – вскричала мать.

– Что он?.. Откуда ты знаешь, что это дьявол, а не дьяволица?! – вскричал жених.

– Расскажи, как он в тебя вселяется? – спросила мать.

– Когда я ложусь в постель, он часто оказывается рядом, – ответила Анджела, сохраняя поразительное спокойствие.

– Сколько раз я тебе говорила, что в спальню Анджелы давно пора заказать кровать пошире, – упрекнула мужа миссис Брэдшо.

– Дьявола следует изгнать – и немедленно! – воскликнул Агнец Факсфер. – Какой бы ни была широкой кровать, втроем мы на ней все равно не уместимся.

– Между прочим, я вовсе не уверена, что он захочет из меня выйти, – предположила Анджела. – В любом случае сначала я должна спросить об этом его самого.

– Полковник Брэдшо! – заявил Агнец Факсфер. – Надеюсь, вы понимаете мое положение? С учетом всего вышесказанного, а также того, что подразумевалось, я вынужден расторгнуть помолвку с вашей дочерью.

– Подумаешь, напугал, – буркнул дьявол, впервые подавший голос.

– Тише, любимый, – шепнула ему Анджела.

Постучав по стеклянной перегородке, мистер Факсфер велел таксисту остановиться и выскочил из машины.

– Надеюсь, вы слышали, что сказала ваша дочь, и понимаете, что подать на меня в суд за расторжение помолвки у вас нет никакого права, – сказал он родителям Анджелы.

– Не в моих правилах обращаться в суд по таким пустякам, – возразил полковник. – И вашу долю за проезд на такси мы тоже по суду требовать не будем, не беспокойтесь.

Пока поверенный торопливо шарил в карманах в поисках денег, дьявол прочел вслух прощальное четверостишие, рифмуя «Факсфер» с одним очень неприличным словом.

Вернемся, однако, к нашей истории. Придя домой, мистер Брэдшо, не мешкая ни минуты, позвонил по телефону сомнительной особе преклонных лет и попросил ее за любые деньги изгнать из Анджелы дьявола.

– Сегодня, голубушка, – сказал дочери полковник, – он уж к тебе в одиннадцать вечера не заявится, не надейся.

Анджела только рассмеялась.

Сомнительная особа преклонных лет ждать себя не заставила: она явилась, держа под мышкой огромную коробку со всевозможными порошками, травами, костями, мазями и бог знает чем еще. Первым делом старуха задернула шторы на окнах, отсоединила на всякий случай антенну от радиоприемника и, спохватившись, отправила полковника с банкой сардин на улицу, чтобы тот заманил домой кошку.

– Почему-то черти любят вселяться в кошек, – пояснила она.

Затем Анджелу посадили на стул посреди комнаты, почистили камин – черти ведь, как известно, имеют обыкновение убегать через дымоход, – после чего старуха зажгла несколько пахучих палочек, какими пользуются в своих храмах китайцы, и стала что-то истово бормотать себе под нос.

Сказав все, что подобает в таких случаях, она зажгла бенгальский огонь и во весь голос крикнула: «Изыди, Асмодей!»

– Ошибочка вышла, – хмыкнул дьявол.

– Черт побери! – в ужасе воскликнула сомнительная особа, увидев при свете пламени, как кошка грызет кость, которую старуха принесла с собой. – Это же были мощи святой Евлалии, которых сатана боится еще больше, чем слабительного, и которые обошлись мне в целых двадцать гиней! Теперь, – запричитала она, – дьявол уже не вселится в эту кошку, придется полковнику идти за другой, что же касается останков святой Евлалии, то я попрошу мне их возместить.

С появлением новой кошки сомнительная особа начала все сначала. «Изыди, Вельзевул!» – крикнула она, когда вновь вспыхнул бенгальский огонь.

– Опять мимо, – расхохотался дьявол.

– Им никогда не догадаться, милый, – шепнула ему Анджела.

Чего только старая карга не делала: сожгла весь имевшийся в наличии бенгальский огонь, вызывала и Велиара, и Бельфегора, и Мохамеда, и Радаманта, и Миноса, словом, всех дьяволов, какие только существовали в природе, но ничего, кроме издевательств и хохота, не добилась.

– Кто же ты, черт возьми, такой?! – вскричал наконец, потеряв терпение, полковник.

– Я? Уильям Уэйкфилд Уолл, – с достоинством ответил дьявол.

– Ты бы сразу его спросил, – спокойно сказала отцу Анджела.

– Уильям Уэйкфилд Уолл? – недоумевала миссис Брэдшо. – Первый раз слышу. Надеюсь, дорогой, он не из иностранцев? – обратилась она к мужу.

– Наверняка какой-то шарлатан, – буркнула сомнительная особа преклонных лет. – Никогда не слышала этого имени.

– Типично обывательская логика, – хладнокровно заметил дьявол. – Если в вашем кругу – в чем, по правде говоря, я сильно сомневаюсь – найдется хотя бы один человек, интересующийся современной поэзией, советую обратиться к нему.

– Вы что же, поэт?! – оторопел полковник.

– Да, именно поэт, а не рифмоплет, как вы, по-видимому, предполагаете. Если под словом «поэзия» вы подразумеваете слащавые куплеты в календарях, то с такой, с позволения сказать, «поэзией» я не имею ничего общего. Если же под поэзией понимать точность, глубину и ясность…

– Он поэт, папа, – перебила Уильяма Уолла Анджела. – И очень хороший. В одном парижском журнале напечатано его стихотворение. Правда, Уильям?

– Если этот мерзавец – поэт, – вскричал полковник, – принесите бутылку виски. Уж тогда-то он сразу выскочит! Знаю я этих писак!

– Все солдафоны одинаковы, – процедил поэт. – Ничего более остроумного, я вижу, вам в голову не приходит. Нет, полковник, пейте ваш виски сами, а меня увольте. И пожалуйста, избавьте меня от общества этой несносной старой ведьмы, ничего, кроме смеха, она у меня своими фокусами не вызывает. Имейте в виду, либо вы выполните мои условия, либо я не выйду из Анджелы вообще.

– И каковы же ваши условия? – поинтересовался полковник.

– Во-первых, вы не станете противиться нашему браку. И во-вторых, вы дадите за Анджелой приданое, соответствующее той чести, какую профессиональный литератор оказывает семье полковника, вступая в брак с его дочерью.

– А если я откажусь? – трясясь от бешенства, проревел полковник.

– Ради бога. Мне и здесь неплохо, – ответил Уильям Уолл. – Анджела ест за двоих, и мы оба совершенно счастливы. Правда, малютка?

– Да, любимый, – согласилась Анджела. – Ой, как тебе не стыдно, прекрати немедленно!

– Разумеется, мы с Анджелой будем и впредь получать от жизни все удовольствия, – с улыбкой добавил поэт.

– Полагаю, дорогая, – сказал полковник жене, – нам следует обдумать его условия.

– И, по возможности, до одиннадцати вечера, дорогой, – глубокомысленно заметила миссис Брэдшо.

Поскольку выхода у родителей Анджелы не было, пришлось принять условия поэта, который не замедлил материализоваться, оказавшись вполне симпатичным, хотя и несколько развязным, молодым человеком. Как выяснилось, он был вполне благородного происхождения, что, естественно, чету Брэдшо не могло не обрадовать.

Уильям Уолл объяснил, что впервые увидел Анджелу в фойе театра во время антракта и, заглянув ей в глаза (а глаза у Анджелы были поистине бездонными), к своему удивлению и восторгу, почувствовал, что вселяется в нее. Выслушав рассказ молодого человека, миссис Брэдшо задала ему один, довольно нескромный вопрос, на который Уолл вынужден был ответить утвердительно, – ничего не поделаешь, у современной молодежи свои представления о жизни. В самом скором времени молодые люди поженились, а поскольку Уолл перестал сочинять стихи и взялся за романы, жизнь супругов сложилась вполне благополучно: на Ривьеру они ездят каждую зиму.

Все отменяется[85]

Дорогу весне! Ибо там, где среди скал и лесов теснятся белые стены, первый нарцисс – самое невероятное чудо; ибо среди приветливых крыш все больше платанов, разноцветной сирени, слив и розовых кустов, на которых тает, блестит и испаряется последний иней. Ради капели, звенящей в голосах детей, их прелестных маленьких галошек; ради еще неправдоподобно синего неба над Территауном и восточного ветра, еще внезапно налетающего на равнины; ради нескончаемых споров за завтраком и налогового векселя у прибора – дайте дорогу Весне!

Генри Сэнфорд-младший, смуглый, стройный, с впалым животом, но с покатыми плечами, облаченный в свободно сидящий серый, под твид костюм – притом видавший виды костюм, – имел возможность сполна насладиться этим прелестным временем года. Лес, вплотную обступивший сад с двух сторон, дымился и пылал в прозрачном утреннем воздухе; почки лопались, ветки искрились на солнце, птицы порхали с дерева на дерево, их пение мелодично разносилось над просыпающимся лесом. На верхней ступеньке появилась нога Эдны. Сегодня она тоже очень рано спустилась к завтраку.

Вернувшись из Калифорнии накануне вечером, она так устала от утомительной дороги – маленькая Джойс ни на минуту не сходила с рук, – что ей казалось, будто она приехала домой только теперь, после сна, и весеннее утро приветливо встречает ее. «После завтрака, – подумал Генри, – мы еще успеем до моего отъезда вместе погулять по саду».

В саду уже была маленькая Джойс, которая встала раньше всех. Прелестное, волшебное дитя с золотой, как у нарцисса, головкой, с развевающимися кудрями, она, визжа, носилась от свежепосаженной яблони к свежепосаженным груше и сливе и, вытянув голову, смотрела на их хрупкие веточки, как будто надеясь найти цветы. Коль скоро молодые фруктовые деревья своими нестройными, наивными очертаниями напоминали детский рисунок, казалось также, будто она, словно маленькая Прозерпина, вернулась, чтобы вдохнуть в них жизнь. На самом же деле девочка, как существо более жизнерадостное, чем полагал ее отец, и куда менее восторженное, просто искала фрукты.

Когда Эдна спустилась, девочка прибежала в дом, и они втроем сели завтракать, улыбаясь, как семья на рекламной фотографии. Новостей было столько, будто они получили огромную пачку писем. Эдна гостила у своих родителей в Лос-Анджелесе, ее отец был профессором Калифорнийского университета.

– Он отложил свой очередной творческий отпуск, – сказала Эдна. – Хочет дождаться конца войны. Может, возьмет его перед самой пенсией. Тогда уж как следует поездит по Китаю.

– Везет же старику! – воскликнул Генри. – Нам бы в музее годичный отпуск! Боже, в такое утро, да еще когда ты вернулась, мне бы отпуск совсем не помешал. Жаль, что ты так устала вчера вечером. Проклятый музей!

– Кстати, – сказала Эдна, – я ужасно провинилась, дорогой.

– Провинилась? Надеюсь, не потратила лишнего? Мы и так жмемся.

– Нет, совсем не это. Может, еще хуже. Надо же быть такой дурой! Но ведь сам знаешь, в Калифорнии все не так, как здесь.

– Так в чем же дело? К чему ты клонишь?

– Джойс, – сказала Эдна, – ты допила молоко? Ступай в сад, девочка. Пойди посмотри, как там твои стол и стульчик.

– Мамочка, я хочу послушать, что ты такое глупое натворила.

– Нельзя, моя девочка. Ты еще маленькая.

– Ну, мамочка, пожалуйста!

– Джойс, – сказал Генри, – ведь мама сказала «ступай в сад». Иди сейчас же. Без разговоров. Вот молодец. Итак, Эдна, в чем же все-таки дело?

– Понимаешь, это произошло, когда я неделю жила у Дикинсонов. Однажды у них обедал один человек.

– И что же?

– Он из кино.

– Актер? – вскричал Генри. – Неужели актер?!

– Нет, не актер. А впрочем, какая разница? Работает в одной из крупных кинокомпаний. Вполне славный человек. И я… ты знаешь, я так себя глупо повела…

– Не тяни.

– Он увидел Джойс. Она немножко рисовалась… знаешь, как у нее это бывает. Вот он и выпросил у меня разрешение на кинопробу.

– Чью? Джойс? Так-так-так! И это все? Ха! Ха! Ха!

– Но я согласилась, я возила ее на киностудию.

– Что ж, почему бы и нет в конце концов? Раз это доставило тебе удовольствие. Другое дело, дорогая, что ты, как всегда, совершенно не считаешься с чужим временем и деньгами. То же самое – в магазинах. Тебе дали копию пленки?

– Нет, копию они не дают. Сама не знаю, что меня дернуло. Ужасно глупо. Боялась отстать от жизни.

– Напрасно ты это сделала. Кино портит детей. Она и так достаточно самонадеянна. Просто не понимаю, Эдна, как ты могла. По отношению к детям глупые, как ты выражаешься, поступки непозволительны.

Некоторое время он продолжал в том же духе.

– Ты совершенно прав, – сказала Эдна, – только не надо так горячиться. Я же сказала, что повела себя глупо. Мне стыдно. Чего же еще? Уже поздно. Мы не успеем пойти в сад. У тебя скоро поезд.

– И все-таки нельзя было водить ребенка на киностудию – бог знает куда! Сад подождет. До свидания, я пошел.

Генри сел в поезд и не отрываясь любовался пейзажем до самого города, а там – весенняя дымка сгустилась и посерела, а день потерял свою свежесть. По сравнению с окрестностями Территауна парк вокруг музея, где работал Генри, выглядел голым, жалким и безотрадным. Утренние часы тянулись долго, обед был скучным. После обеда в кабинете Генри раздался телефонный звонок.

– Мистер Сэнфорд? С вами говорят из нью-йоркского отделения голливудской кинокомпании «Космос».

– Слушаю вас.

– Мистер Сэнфорд, вы слышали о кинопробе вашей прелестной дочки? Я пытался дозвониться вам домой, но никто не брал трубку. По счастью, нам удалось узнать ваш рабочий телефон.

– Это я заметил. А в чем, собственно, дело?

– Прекрасные новости, мистер Сэнфорд. Примите мои самые искренние поздравления. Скажите, не могли бы мы встретиться и поговорить?

– Говорите сейчас, – сказал Генри, предчувствуя, что его ожидает. – К сожалению, у меня срочная работа.

– Понимаете, в Голливуде очень заинтересовались результатами кинопробы. При встрече я мог бы сообщить весьма любопытные для вас подробности.

– Сомневаюсь, – сказал Генри, упиваясь собственным садизмом. – Очень вам благодарен. Всего доброго.

– Мистер Сэнфорд, мистер Сэнфорд, – заторопился голос на другом конце провода, – вы меня не поняли. Пожалуйста, не кладите трубку.

– Насколько я понимаю, вы предлагаете моей дочери… киноконтракт?

– Именно так, мистер Сэнфорд. Беру на себя смелость гарантировать его вам.

– А я беру на себя смелость отказаться от него.

– Но, мистер Сэнфорд, что вы говорите? Вы понимаете, какие это деньги? Такой контракт – путь к славе. Это имя, карьера… Мистер Сэнфорд, прошу вас, подумайте хорошенько.

– Уже подумал, уважаемый. Подумал и решил, что все это очень дурная шутка.

– Да нет же! – взмолился абонент, обиженный в лучших чувствах. – Это «Космос», уверяю вас. Перезвоните, если не верите. Меня зовут Морис Вернер. Перезвоните.

– Под дурной шуткой я разумею славу, имя, карьеру и прочее. Моя дочь не должна иметь ничего общего с вашим делом. Не переношу кривляющихся детей. А теперь я должен с вами проститься.

И с этими словами он повесил трубку, прервав тем самым бурные протесты своего абонента.

Он сел за работу: как раз сегодня надо было составить смету на установку электропроводки для освещения музейных стендов. Удовольствие, которое он только что испытал, дав отпор силам тьмы, заметно уменьшилось перед лицом цифр, излучавших свет истины. Он теребил в руке осколок кремня, который использовал в качестве пресс-папье. Всю зиму кремень испускал в его сумрачном кабинете малую толику света, накопившегося в нем за четыре тысячи лет. Сегодня, однако, он казался обыкновенным камнем. И все же в сумраке скрывалось что-то смутное, неуловимое, не более чем мимолетный проблеск былого.

И тут он вспомнил про желтый жилет. Вернее, увидел его. Увидел жилет и себя в жилете на ступеньках небольшого, но солидного загородного дома – повесой, ученым, джентльменом.

Этот такой зримый и вместе с тем таинственный желтый жилет, пшеничный по интенсивности, канареечный по нежности тонов, вовсе не был всецело плодом его воображения. Семь лет назад Генри и Эдна проводили медовый месяц в Европе, побывали и в Англии, а в Англии – на скачках. В паддоке Генри обратил внимание на старика с красным лицом и белыми волосами. В этот момент он услышал, как кто-то говорит: «Посмотрите на старика с красным лицом и белыми волосами. Это лорд Лонсдейл. Вон тот, в желтом жилете».

Генри не спускал с него глаз: его краснолицая светлость показалась ему куда интереснее лошадей. Больше всего его поразила необъятных размеров светло-серая твидовая куртка, в которой старикан с баками и розовыми щечками был похож на добродушного старого фермера, по чистой случайности затесавшегося в модно разодетой толпе. Генри, которого всегда отличал безупречный вкус, понял, что его буколическая наружность – верный признак знатного рода.

Однако венцом творения, безусловно, был желтый жилет. «Надо быть принцем, – думал Генри, – чтобы при такой полноте носить жилет желтого цвета. Но смуглый, стройный человек, будь он очень богат и живи он как надо…»

– Кого это ты рассматриваешь? – спросила его Эдна.

– Тебе показалось… – ответила он. – Видишь вон того старика с красным лицом? По-моему, кто-то сказал, что это лорд Лонсдейл.

– Какой славный старичок.

С тех пор перед глазами Генри, когда он задумывался или отвлекался от дел, не раз возникал роскошный желтый жилет, по силе воздействия сравнимый разве что с нарциссами Вордсворта. Узнав из газет о смерти лорда Лонсдейла, он испытал чувство человека, потерявшего близкого родственника.

Однажды, увидев в витрине универмага «Аберкромби и Фитч» жилет почти такого же немыслимого цвета, он задумался о долгой истории человека и о короткой истории своей жизни – жизни без желтого жилета.

Кому, как не ему, носить его? Генри перебрал в памяти банальные биографии и заурядную внешность самых богатых. Трудно себе представить, чтобы мистер Форд, к примеру, надел такой жилет. Его душа взывала к жилету, а жилет взывал к нему. Они не могли друг без друга. Их разделяли стеклянная витрина и какие-нибудь жалкие два миллиона.

«Видите вон того стройного человека с блестящими темными волосами? Это Генри Сэнфорд, археолог-миллионер». – «Какой славный».

Никогда еще желтый жилет так настойчиво не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе, обеспеченную жизнь, умение нравиться. Прошел целый час, а работа почти не сдвинулась с места. Но тут опять зазвонил телефон.

– Мистер Сэнфорд? Пожалуйста, не кладите трубку. Это «Космос», Голливуд. С вами будет говорить мистер Фишбейн.

«А, черт!» – сказал про себя Генри.

– Мистер Сэнфорд, звоню, чтобы лично принести вам свои самые искренние извинения.

– А в чем дело? Да нет, не стоит…

– Представитель нашего нью-йоркского филиала, как я понял, мешает вам, отрывает от работы.

– Ну что вы. Это был всего лишь телефонный звонок.

– Мы-то знаем, что такое музей, мистер Сэнфорд. Всякий раз, когда наши кинозвезды оказываются в Нью-Йорке, они первым делом идут в музеи. Где, как не в Голливуде, умеют ценить музеи за их основательность, приверженность истине. Боюсь, наш нью-йоркский представитель вел себя излишне настырно.

– Нисколько. Ни в коей мере.

– Меня всегда интересовало, что думали люди, когда первый грек изваял первую статую, – невозмутимо говорил Фишбейн тем поставленным, неотразимым голосом, каким читает оратор по бумажке послеобеденную речь. – Полагаю, они относились к своему искусству как к чему-то преходящему, недолговечному. Едва ли греческому аристократу понравилось, если бы с его детей писали нимф или херувимов. Но, мистер Сэнфорд, существует огромная разница между избалованным вундеркиндом викторианского театра и естественным, простым, нравственно чистым юным киноактером, который и не подозревает, что стоит перед объективом кинокамеры.

– Конечно, конечно.

– Как жаль, что вам не приходилось видеть наших юных голливудских звезд, – продолжал мистер Фишбейн. – Эти талантливые дети находятся под постоянным надзором родителей, к ним приставлен опытный психиатр. С такими чудными, неиспорченными ребятками возиться одно удовольствие! Мистер Сэнфорд, вы никогда не задумывались над тем, что в любой современной школе вашей дочери все равно придется участвовать в спектаклях, цель которых – развитие элементарных театральных навыков у подростков?

– Это большая разница.

– Согласен, разница есть. В два-три миллиона долларов. Не хотел говорить с вами о деньгах, мистер Сэнфорд, но как раз сейчас мы запускаем картину, открывающую огромные возможности для одаренных ребят. Такого фильма, пожалуй, еще не было в истории кино. Вы подумали, какие игрушки будут у вашей дочери, какие вещи? Впрочем, человека вашего положения все это вряд ли заинтересует. Я знаю, вы боитесь, как бы шумиха и реклама не испортили девочку. Если бы вы видели мамаш наших юных кинозвезд, то поняли бы, кто их портит. С такими интеллигентными родителями, как вы, ваша дочь после съемок может смело поступать в Брин Мор[86], где она ничем, кроме нарядов, не будет отличаться от самых добропорядочных студенток. Ну что ж, очень приятно было поговорить с вами, мистер Сэнфорд. Надеюсь, в следующий раз, когда буду в ваших краях, вы разрешите заглянуть к вам в музей, полюбоваться великолепными полотнами и статуями. Кстати, интересно, что думаете вы, люди искусства, о современной кинематографии?

– Видите ли… – начал было Генри.

Дальше «видите ли», однако, дело не пошло, ибо мистер Фишбейн так и не дал ему вставить ни слова.

– В том, что вы говорите, есть доля истины, – сказал наконец Генри через пятнадцать минут. – Должен признать, раньше я не учитывал кое-какие обстоятельства. Я позвоню вам завтра, мистер Фишбейн, и тогда дам окончательный ответ.

Генри положил трубку. Он почувствовал, что находится в состоянии крайнего возбуждения. Он тяжело дышал, от напряжения стучало в висках, но на ум не приходило ничего путного. «Для ребенка большая разница, – рассудил он наконец, – между переутомившимся, заурядным, нуждающимся, вечно недовольным отцом и тем, кем я мог бы стать».

«Кто этот смуглый, стройный, незаурядный на вид археолог-миллионер в желтом жилете? Какой славный». – «Это мой папа».

Разговор происходит в колледже Брин Мор. В этом году набрали очаровательных первокурсниц.

– Проклятье! – воскликнул Генри. – Лучше об этом не думать. Но и назад теперь пути нет. Надо изжить в себе свои предрассудки.

Наконец он встал и поспешил на поезд, которым обычно возвращался домой. У входа на вокзал он чуть было не попал под машину, что, впрочем, не раз с ним бывало. «Чем была бы моя жизнь, – подумал он, – попади я под колеса этой машины?!»

В вагоне уже сидел Бейтс. Бейтс был издателем. Рядом с ним расположился еще один житель Территауна, по имени Картрайт, – полный, веселый человек в блестящих очках. Не успел Генри сесть, как появился четвертый спутник. Имени его никто не знал, так как он редко открывал рот. Это был болезненного вида субъект с впалыми щеками, кривой улыбкой и внимательным, отзывчивым взглядом. Он казался им давним знакомым: всегда ездил с ними в одном вагоне, в разговоры вступать не решался, отвечал односложно и приветливо кивал, когда они выходили в Территауне. Сам он ехал дальше. Когда его не было, им его не хватало. Они дорожили его кивками и застывшей улыбкой.

Поезд тронулся. Дождавшись, пока они выедут из туннеля на свет, Генри сообщил о своих новостях, внимательно следя за их реакцией.

– Никогда не догадаетесь, кто звонил мне сегодня. Сам Фишбейн. Лично, как принято теперь говорить. Прямо из Голливуда. Почти полчаса держал меня у телефона. Похоже, моя пигалица Джойс… Короче, они хотят снимать ее в кино, сделать из нее кинозвезду на ближайшие семь лет.

Все громко рассмеялись.

– Видали? – сказал Картрайт. – Смех, да и только.

– Вероятно, он решил, что ты клюнешь на это, – сказал Бейтс. – Боже, что они вытворяют с нашими книжками!

– Представляете, Сэнфорд – в роли отца кинозвезды? – сказал Картрайт. – Особенно в старости. И что ты ему ответил? Что скорее убьешь ее собственными руками, да?

– Да нет, сказал, что подумаю.

– Вот как… Что ж, дело, конечно, твое, старик, но, по-моему, думать тут особенно не о чем.

– Мне тоже сначала так показалось. И все же он назвал (если только он не бессовестный лжец) цифру в два-три миллиона долларов. Согласись, прежде чем отказаться от такого предложения, стоит немного подумать. Ведь, заметь, речь идет не обо мне одном.

– Да, деньги немалые. Не знаешь, им случайно не нужны пожилые мужчины на роль дворецких или священников? Я бы мигом. Но ребенок…

– Кое-что из того, о чем говорил Фишбейн, произвело на меня впечатление. Он не глуп. Он согласен, что некоторые юные кинозвезды весьма распущенны. Но, по его мнению, виноваты в этом их невыносимые родители. По-видимому, на киностудиях детям действительно уделяется внимание. К ним приставлены психиатры…

– Какая чушь! – воскликнул Бейтс. – Слушай, я сам был там пару раз в связи с экранизацией наших книг.

– Не скажи, – возразил Генри. – Это интересно. Да, он рассказал мне еще одну любопытную вещь.

Оказывается, они учитывают коэффициент умственного развития.

– Умственное развитие – это еще не все, – подхватил Картрайт. – Кем они будут, когда вырастут, вот в чем вопрос!

– Об этом пока говорить рано. Может быть, все будет в порядке. В конечном счете, почему бы ребенку не приобрести такой опыт, раз у него есть призвание…

– Да будет тебе!

– Она вправе развивать свои способности. В конце концов, мы с женой будем там с ней.

– Генри, ты напоминаешь мне сейчас некоторых наших авторов, когда они получают предложения из Голливуда. У этих бедняг тоже заранее все расписано.

– Но ведь в данном случае речь идет о двух-трех миллионах.

– Какая разница, сколько денег, если это грязные деньги! Это не настоящие деньги, Генри. Это опавшие листья, вот что это такое.

– Ты еще скажи «зеленый виноград», – съязвил Генри, ища поддержки в глазах их молчаливого спутника. – Думаю, когда Джойс вырастет, она со мной согласится. И вообще, меня твое мнение мало интересует. К тебе, Картрайт, это тоже относится. Если вы искренни, значит, просто сильно отстали от жизни. В вас говорят ограниченность, старомодность, только и всего. В наши дни кинематографисты часто бывают культурными людьми. Ведь они художники в своем роде.

– Говорят, деньги не пахнут, – сказал Бейтс, – но мне кажется, я слышу сейчас их запах. Дурной запах, Генри.

– У зависти не лучше. Скажу вам прямо, я… – Он запнулся. – А вы что думаете? – спросил он у молчуна.

– Даже не знаю, – сказал тот, потирая запавшую щеку и отвратительно кривя рот. – Не знаю. Господи! Вроде бы зарабатываю не меньше вашего. А что с того! У меня одно слово, что дом – всего четыре комнаты. Больше позволить себе не могу. Почему? Да потому, что дом хотел настоящий. Одна сухая древесина чего стоит! Так-то. Вот вы говорите о детях, женах, бог знает о чем. И как вам на все это денег хватает? Наверное, маргарин едите. Сейчас кругом сплошь один маргарин. Я своей старой кухарке все время говорю: «Мне, говорю, всего этого не давайте. Такая пища не для меня. Мне такое есть унизительно. Терпеть не могу еды из банок, всякие там суррогаты». Я люблю, чтобы ноги были одеты в кожу, а тело – в твид. Вот и все. Пусть лучше плюют мне в лицо, чем продают этот паршивый суррогат. Лично у меня на четырехкомнатный дом вся зарплата уходит. Жены! Семьи! Поездки в Голливуд! По мне, так все это маргарином отдает.

После этого неожиданного словоизвержения он вновь привычно замолк. Он явно не слышал и не понял ничего из того, что говорилось по поводу заманчивого голливудского предложения. Оно просто не дошло до него, завязнув, как в фильтре, в его предрассудках. У Территауна поезд замедлил ход.

– Итак, джентльмены, – язвительно процедил Генри, собирая вещи, – если раньше я еще сомневался, то теперь вы меня окончательно убедили. Спасибо. И до свидания! Завтра я принимаю предложение Фишбейна. – Он сухо кивнул на прощание.

Бейтс и Картрайт, которые неподвижно сидели с покрасневшими от обиды лицами и ждали, когда он первым выйдет из поезда, так же холодно кивнули в ответ. Человек с запавшими щеками смотрел на него в явном замешательстве. Генри отвернулся и вышел.

Всю дорогу домой он никак не мог прийти в себя.

– Привет, дорогой! – сказала Эдна.

– Папа, привет! – кивнула малютка Джойс, кинувшись ему навстречу.

В этот момент она и впрямь была необыкновенно хороша: улыбающееся личико, щечки в ямочках, кудри разлетелись, руки вскинуты над головой.

– Привет, нарцисс! – сказал он, подхватив ее на руки. – Скажи, малыш, тебе понравилось в Калифорнии? Хочешь опять поехать?

– Что это значит? – спросила Эдна.

– Не важно. Смотри, уже семь. Девочке пора спать. Она должна быть в форме, а то танцевать не сможет.

– Послушай…

– Потом. Мне надо написать письмо. Сейчас же. Прошу тебя, давай хотя бы раз пообедаем позже.

Охваченный непреодолимым желанием поскорей совершить что-нибудь окончательное, значительное, он бросился к письменному столу в спальне. Он должен нанести всего один сокрушительный удар по миру государственных служащих, по музеям. «Жалкие зазнавшиеся снобы!» – сказал он себе, берясь за перо. Писал он директору музея. Письмо начиналось официальным заявлением об уходе с работы, в нем также содержалась просьба приурочить неизрасходованный отпуск к увольнительному периоду, чтобы больше вообще не выходить на работу.

Генри откинулся на спинку стула и, пробежав глазами сухие строки своего послания, остался им недоволен. «Нет, – подумал он, – не так должен прощаться желтый жилет с белым воротничком». Презрительно скривив губы, он добавил пару изысканных колкостей, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно того, с кем они имеют дело.

Он сбежал вниз по лестнице.

– Сказать служанке, чтобы подавала? – спросила Эдна. – А то все простынет.

– Без нее обойдемся. Я хочу, чтобы Мэй сбегала с этим письмом в деревню. Она еще успеет к вечерней почте.

Вскоре они сели за стол.

– Генри, – сказала Эдна, – выброси наконец из головы эту историю!

– Какую еще историю?

– Про то, что «девочка должна быть в форме». Я же сказала еще утром, что ты прав. Весь день я думаю об этом, и мне стыдно как никогда, поверь. Но, Генри, все мы совершаем неразумные поступки, это же не значит, что мы изменили своим взглядам, разучились серьезно смотреть на вещи. Что поделаешь, женщина есть женщина.

– Эдна, есть такое понятие, как «интуиция». С нашей точки зрения – прежней точки зрения, – ты была не права. Потому что сделала то, что сделала, многого не зная. Сегодня я весь день обдумывал эту историю и пришел к выводу, что твоя интуиция тебя не подвела.

– Не понимаю.

– Сегодня, – улыбнулся Генри, – я решил принять это предложение. Я ушел из музея и…

– Что ты говоришь? Ты хочешь, чтобы Джойс снималась в кино? Нет!

– Не нет, а да. Именно этого я и хочу. Съемки пойдут ей только на пользу. У них великолепная система. Мне сам Фишбейн рассказывал. Лично. Психиатры, диетврачи и все прочее.

– Какой вздор! Генри, что с тобой происходит?

– Ты помнишь то норковое манто?

– Это шутка? Да нет, непохоже. Ты говоришь серьезно. Выходит, чтобы получить норковое манто, я должна отпустить Джойс сниматься? И это говоришь ты?! Боже, мы женаты уже десять лет и…

– Не валяй дурака. Разве дело в норковом манто? Это лишь символ всего остального.

– Хорошенький символ. Нет, уволь. – Она встала и подошла к окну. – Постой, – сказала она, повернувшись, когда Генри заговорил снова. – Все это как-то странно, прямо как в плохой пьесе. Ты разом все уничтожил. Абсолютно все. Нашу жизнь, наши ценности, себя самого. Теперь я просто не знаю, кто ты.

– Ерунда. Я вижу, с тобой сейчас бессмысленно спорить. Надеюсь, ты передумаешь, когда узнаешь подробности.

– Ты так думаешь? – мрачно спросила Эдна.

– Как бы то ни было, дело сделано. Я ушел из музея. Я принимаю предложение.

– Я – мать Джойс.

– А я ее отец. И твой муж.

– Нет. Господи, как странно. Ведь ты бы мог завести любовницу, мог бы начать пить. У нас были бы бесконечные слезы, ссоры и скандалы, мы были бы несчастны. И все же ты оставался бы моим мужем. Но стоило тебе произнести всего несколько опрометчивых слов – и ты мне не муж. Чужой человек.

– Не так громко. Кажется, Мэй вернулась.

Мэй прошла прямо в столовую.

– Успела на почту? – спросил Генри. – Мое заявление об уходе, – пояснил он Эдне.

– Ты заберешь его назад.

– Ты бы его видела, – улыбнулся Генри.

– Успела, сэр, – выпалила служанка. – Вам телеграмма, сэр. – Она вручила телеграмму Генри.

– Может быть, из Голливуда, – сказал он.

Люди разного общественного положения открывают телеграммы совершенно по-разному. Генри развернул свою с высокомерием человека, уже облаченного в желтый жилет. Телеграмма раздела его донага:

«Все отменяется тчк Фишбейн».

Ловец человеков[87]

Алан Остен, точь-в-точь пугливый котенок, взошел по темной скрипучей лестнице домика неподалеку от Пелл-стрит и долго тыкался в двери на тускло освещенной площадке, пока не отыскал затертую табличку с нужной фамилией.

Он толкнул дверь, как было велено, и очутился в комнатушке с дощатым столиком, креслом-качалкой и стулом. На грязно-бурой стене висели две полки, заставленные дюжиной флаконов и склянок.

В качалке сидел старик и читал газету. Алан молча вручил ему свою рекомендацию.

– Садитесь, мистер Остен, – весьма учтиво пригласил старик. – Рад с вами познакомиться.

– Правда ли, – спросил Алан, – что у вас есть некое снадобье, крайне, так сказать, э-э… необычного свойства?

– Милостивый государь, – ответствовал старик, – выбор у меня невелик – слабительными и зубными эликсирами не торгую – чем богаты, тем и рады. Но обычного свойства у меня в продаже ничего нет.

– Мне, собственно… – начал Алан.

– Вот, например, – прервал его старик, достав с полки флакон. – Жидкость бесцветная, как вода, почти безвкусная, спокойно подливайте в кофе, молоко, вино, вообще в любое питье. И можете быть точно так же спокойны при вскрытии.

– Это, значит, яд? – воскликнул Алан отшатнувшись.

– Ну скажем, очиститель, – равнодушно поправил старик. – Отчищает жизнь. Скажем, пятновыводитель. «Сгинь, постылое пятно!» А? «Угасни, жалкая свеча!»

– Мне ничего подобного не нужно, – сказал Алан.

– Это ваше счастье, что не нужно, – сказал старик. – Знаете, сколько это стоит? За одну чайную ложечку – а ее достаточно – я беру пять тысяч долларов. И скидки не делаю. Ни цента скидки.

– Надеюсь, ваши снадобья не все такие дорогие, – сказал Алан с тревогой.

– Нет, что вы, – сказал старик. – Разве можно столько просить, положим, за любовное зелье? У молодых людей, которым нужно любовное зелье, почти никогда нет пяти тысяч долларов. А были бы – так зачем им любовное зелье?

– Очень рад это слышать, – сказал Алан.

– Я ведь как смотрю на дело, – сказал старик. – Услужи клиенту раз, он к тебе придет в другой. И за деньгами не постоит. Подкопит уж, если надо.

– Так вы, – спросил Алан, – и в самом деле торгуете любовным зельем?

– Если бы я не торговал любовным зельем, – сказал старик, потянувшись за другим флаконом, – я бы о том, другом, вам и говорить не стал. В такие откровенности можно пускаться только с теми, кого обяжешь.

– А это зелье, – сказал Алан, – оно не просто – знаете – не только…

– Нет, нет, – сказал старик. – Постоянного действия – что там телесное влечение! Но его тоже возбуждает. Да, да, возбуждает. Еще как! Неодолимое. Неутолимое. Непреходящее…

– Скажите! – заметил Алан, изобразив на лице отвлеченную любознательность. – Бывает же!

– Вы подумайте о духовной стороне, – сказал старик.

– Вот-вот, о ней, – сказал Алан.

– Вместо безразличия, – сказал старик, – возникает нежная привязанность. Вместо презрения – обожание. Чуть-чуть капните зелья какой-нибудь барышне – в апельсиновом соке, в супе, в коктейле привкуса не дает, – и любую резвушку и ветреницу станет прямо не узнать. Ей нужно будет только уединение – и вы.

– Даже как-то не верится, – сказал Алан. – Она так любит ходить по гостям.

– Разлюбит, – сказал старик. – Ее станут пугать хорошенькие девушки – из-за вас.

– Она действительно будет ревновать? – вскричал Алан в восторге. – Меня – ревновать?

– Да, она захочет быть для вас целым миром.

– Она и так для меня целый мир. Только она об этом и думать не хочет.

– Подумает, вот только глотнет снадобья. Как миленькая подумает. Кроме вас, ни о ком и думать не будет.

– Изумительно! – воскликнул Алан.

– Она захочет знать каждый ваш шаг, – сказал старик. – Все, что с вами случилось за день. Всякое ваше слово. Она захочет знать, о чем вы думаете, почему улыбнулись, почему у вас вдруг печальный вид.

– Вот это любовь! – воскликнул Алан.

– Да, – сказал старик. – А как она будет за вами ухаживать! Уставать не позволит, на сквозняке сидеть не даст, голодным не оставит. Если вы задержитесь где-нибудь на час, она будет с ума сходить. Она будет думать, что вас убили или что вас завлекла какая-нибудь красотка.

– Нет, такой я Диану даже и представить не могу! – восхищенно воскликнул Алан.

– Представлять и не понадобится, все будет наяву, – сказал старик. – И кстати, ведь от красоток не убережешься, и если вы, паче чаяния, когда-нибудь согрешите – то не волнуйтесь. Она в конце концов вас простит. Она, конечно, будет ужасно страдать, но простит – в конце концов.

– Никогда! – пылко выговорил Алан.

– Конечно, никогда, – сказал старик. – Но если такое и случится – не волнуйтесь. Она с вами не разведется. Ни за что! И конечно, сама никогда не даст вам никакого повода – не для развода, нет, а для малейшего беспокойства.

– И сколько же, – спросил Алан, – сколько стоит это поразительное средство?

– Ну, подешевле, – сказал старик, – подешевле, чем пятновыводитель – так ведь мы его с вами условились называть? Еще бы! Он стоит пять тысяч долларов за чайную ложечку – и ни цента скидки. В вашем возрасте такие снадобья не по карману. На них надо копить и копить.

– Нет, а любовное зелье? – сказал Алан.

– Ах да, зелье, – сказал старик, выдвигая ящик кухонного стола и доставая крохотный мутный пузыречек. – Доллар за такую вот бутылочку.

– Вы не поверите, как я вам признателен, – сказал Алан, глядя, как пузыречек наполняется.

– Большое дело услуга? – сказал старик. – Потом клиенты снова приходят, в летах и при деньгах, и спрашивают что-нибудь подороже. Вот, пожалуйста. Сами увидите, как подействует.

– Спасибо вам еще раз, – сказал Алан. – Прощайте.

– Au revoir[88], – сказал старик.

Примечания

1

© Перевод Е. Токарева.

2

Фут – 30см.– Примеч. ред.

3

© Перевод М. Загота.

4

Дюйм – 2,54см.– Примеч. ред.

5

Вейсмюллер Джонни – прославленный исполнитель роли Тарзана.– Здесь и далее, если не указано иначе, примеч. пер.

6

© Перевод М. Загота.

7

Пиранези Джиованни – итальянский гравер XVIII в.

8

Уистлер Джеймс – английский художник XIX в.

9

© Перевод В. Муравьева.

10

Зеленых бобов (фр.).

11

Переговоры (фр.).

12

© Перевод Н. Евдокимовой.

13

© Перевод Н. Евдокимовой.

14

«Сладкое мясо» – щитовидная и поджелудочная железы.

15

© Перевод Н. Евдокимовой.

16

© Перевод Е. Токарева.

17

«Eheu! Fugaces labuntur anni» – Увы! Ускользают быстротечные годы (Гораций, «Оды»).– Примеч. ред.

18

© Перевод Н. Евдокимовой.

19

© Перевод М. Загота.

20

© Перевод Е. Токарева.

21

© Перевод Е. Токарева.

22

Ярд – 91см.– Примеч. ред.

23

© Перевод А. Ливерганта.

24

Кэтлин-ни-Холиэн (Кэтлин, дочь Холиэна) – метонимия и символ Ирландии. В одноименной пьесе ирландского поэта и драматурга У. Б. Йейтса (1865–1939) Кэтлин-ни-Холиэн – старая женщина, которая призывает ирландцев к борьбе за независимость и преображается в прекрасную девушку.

25

«Кельтские сумерки» – движение ирландских поэтов-символистов и филологов начала века во главе с Йейтсом, проникнутое ностальгией по героическому прошлому древних кельтов.

26

Гэльская лига – националистическая организация ирландской интеллигенции, ставившая своей целью возрождение ирландского (гэльского) языка, вышедшего из употребления. Основана в 1893 г.

27

© Перевод Е. Токарева.

28

Миля – 1600м.– Примеч. ред.

29

© Перевод В. Муравьева.

30

© Перевод А. Ливерганта.

31

Восьмом округе (фр.).

32

«Парижская жизнь» (фр.) – название бульварной парижской газеты.

33

Ресторанчики, кабачки (фр.).

34

Друзья мои… друзья мои, друзья мои, почему бы нам не пойти в бордель? (фр.)

35

«Три красавицы японки» (фр.).

36

© Перевод Е. Токарева.

37

© Перевод Е. Токарева.

38

© Перевод Е. Токарева.

39

© Перевод В. Муравьева.

40

© Перевод Е. Токарева.

41

Сверхъестественные существа в азиатском фольклоре, принимают образ прекрасных женщин.– Примеч. ред.

42

© Перевод Е. Токарева.

43

© Перевод А. Ливерганта.

44

© Перевод В. Муравьева.

45

© Перевод Е. Токарева.

46

© Перевод Е. Токарева.

47

© Перевод А. Ливерганта.

48

Суматоха (фр.).

49

© Перевод Е. Токарева.

50

© Перевод М. Загота.

51

© Перевод Е. Токарева.

52

© Перевод Н. Евдокимовой.

53

Валентино Родольфо – итальянский актер и танцор, кинозвезда Голливуда в 1920-х годах, чье имя стало нарицательным для обозначения мужской красоты.

54

© Перевод А. Ливерганта.

55

© Перевод В. Муравьева.

56

Смысл существования (фр.).

57

Присутствия духа (фр.).

58

От глагола «se laisser-aller» (фр.) – расслабляться.

59

© Перевод Е. Токарева.

60

© Перевод Н. Евдокимовой.

61

© Перевод А. Ливерганта.

62

© Перевод Е. Токарева.

63

Господи, тяжеленный какой! (фр.)

64

Что там у вас в чемодане? (фр.)

65

Книги (фр.).

66

Хладнокровием (фр.).

67

Гильотина (фр.).

68

Мадам Дефарж – персонаж «Повести о двух городах» Диккенса, «вязальщица», одержимая местью насильнику.– Примеч. ред.

69

© Перевод А. Ливерганта.

70

© Перевод А. Ливерганта.

71

Духа местности (лат.).

72

Симпатичным (исп., ит.).

73

© Перевод В. Муравьева.

74

© Перевод Е. Токарева.

75

© Перевод Е. Токарева.

76

«В аду нет ярости страшнее, чем ярость отвергнутой женщины» – цитата из пьесы «Невеста в трауре» У. Конгрива.– Примеч. ред.

77

© Перевод В. Муравьева.

78

© Перевод М. Загота.

79

Документальный фильм (1934) Роберта Флаэрти (США) о рыбаках на острове у берегов Ирландии. Классика мирового кино.

80

Женщина (фр.).

81

© Перевод Е. Токарева.

82

© Перевод Е. Токарева.

83

© Перевод Е. Токарева.

84

© Перевод А. Ливерганта.

85

© Перевод А. Ливерганта.

86

Брин Мор – привилегированный женский колледж в г. Пасадена, штат Калифорния; основан в 1885 г.

87

© Перевод В. Муравьева.

88

До свидания (фр.).

Content

Джон Кольер
На полпути в ад

Счастье из бутылки

Ничего, кроме хорошего

Вечерний цветок

Бешеные деньги

Вы опоздали или я слишком рано?

Когда падает звезда

Весь секрет в мускатном орехе

Домик трех медведей

Кино горит

Дождливая суббота

У белок ясные глаза

На полпути в ад

Всадница на сером коне

Происшествие на озере

Перестраховка

Старая дружба

Царевич-лягушонок

Сезон туманов

Большой потенциал

Без посредства Голсуорси

Дьявол, Джордж и Рози

Ах, университет!

До встречи на Рождество

Другая американская трагедия

Творческое сотрудничество

Полночные наваждения

Гей О’Лири

Если б молодость знала, если б старость могла

Придуманный мистер Вельзи

Спецзаказ

Каната хватает

На добрую память

Зеленые мысли

Романтика жива и приключения ждут

Хищная птица

Вариации на тему

Ночь! Молодость! Париж! И луна!

Механическая кошка

Спящая красавица

Толкование сновидения

Мэри

В аду нет ярости страшнее

Карты правду говорят

Невидимая танцовщица со Стретфина

В верном направлении

О гибкости в искусстве

Молодость из Вены

Недуг Анджелы Брэдшо

Все отменяется

Ловец человеков

Примечания