Хиро Арикава

Прощание с котом

Хиро Арикава родилась в префектуре Коти. В 2004 году ее дебютный роман «The Salt Town: Wish on my Precious» получил награду «Дэнгэки» для молодых авторов. Арикава написала множество других работ, таких как «In the Sky» и «Bottom of the Sea» (вместе с первым романом они составляют трилогию «Self-Defense Force»), серию «Library War» и романы «Hankyu Railway», «Evergreen Love» и, конечно, «Хроники странствующего кота».

Mitorineko © 2024 Hiro Arikawa. All rights reserved.

First published in Japan in 2021 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo.

Internal illustrations © Sukumo Adabana, Yutaka Murakami

Иллюстрации Сукумо Адабаны, Ютаки Мураками

© С. С. Литвиненко, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Время Хати

Хроники странствующего кота

Он очнулся в коробке.

Оглядевшись, он увидел рядом с собой еще одного котенка – его мягкая на вид белая шерстка была тут и там покрыта черными и рыжими пятнами. Котят родилось больше, но в коробке оказалось только двое.

Ее клапаны закрывались неплотно, оставляя узкую щель. Через нее пробивался свет.

Он все ждал, когда мама позовет его, но этого не случилось. Тогда он замяукал сам. Другой котенок подхватил.

Наконец коробка открылась. Но перед собой они увидели не маму – какого-то незнакомца. За его головой синело небо.

Мальчик какое-то время с трепетом смотрел на котят, не произнося ни слова.

А затем…

– О-о! Котята! – восторженно вскрикнул он.

Рядом возник силуэт еще одного незнакомца.

– Откуда они взялись?

– Кто-то оставил их здесь в коробке!

– Какие хорошенькие!

Подошедший вторым мальчик протянул руку и пальцем по очереди почесал котят, первый сделал так же.

– Давай возьмем их на руки? – спустя пару секунд предложил второй.

Он обеими руками подхватил котенка, и друг последовал его примеру.

– На улицу выставили…

– Наверное, – ответил первый.

– Жестоко…

– Пора бежать! А то на плавание опоздаем.

– Да, пора… – пробормотал второй, но заколебался. С места мальчики не сдвинулись.

– Пойдем, Сатору, – все наседал первый, и Сатору нехотя опустил котенка обратно в коробку.

Затем они развернулись и с шумом побежали прочь; скоро их топот стих.

Прошло время, и над коробкой вновь возникли две тени: это были девочки в желтых панамках[1], на вид помладше тех ребят.

– Милашки! – весело завизжали девчонки и торопливо схватили обоих котят.

– Кто-то их выкинул… Так жалко…

– Хочу домой забрать. Думаешь, можно?

– А родители против не будут?

– Не знаю… Но котятки такие миленькие! Покажу маме, наверное, одного разрешит оставить.

– Понятно… А ничего, если я буду приходить к тебе и играть с ним?

– Ну конечно! Как думаешь, какого взять… Кто симпатичнее?

Девочки принялись сравнивать котят: подняли их в воздух и поворачивали к себе разными сторонами.

– Этого заберу.

– Этого? Но у него же хвостик кривой – такой странный…

– Да? Тогда второго.

Девочки опустили котенка обратно в коробку, а его братика с прямым хвостом унесли.

Это был последний раз, когда котенок видел своего братика. Оставшись один, котенок вдруг понял, насколько слаб и беспомощен, и принялся снова звать маму. Раньше она всегда приходила на его мяуканье, но теперь не появлялась, как он ни старался.

Вскоре он начал уставать, и его голос становился все тише. Хотелось спать. В какой момент он свернулся калачиком и уснул, котенок не помнил.

Его разбудил чей-то невнятный шепот – он поднял глаза и увидел ребят, которые, видимо, вернулись с плавания.

– А со вторым что стало?

Котенок решил, что они говорят про братика, которого забрали.

Затем мальчики принялись тихо переговариваться – кажется, обсуждали, можно ли взять котенка себе, – и не сводили с него глаз.

Наконец Сатору набрался смелости и сказал:

– Я попрошу маму!

– Это нечестно! – воскликнул друг. Сатору вздрогнул и растерялся. – Я первый нашел его!

– Прости меня! Ты прав, это ты нашел котенка, – согласился Сатору, – значит он твой.

Друг забрал коробку и отнес домой. Но…

– Какой еще кот?! Ни за что!

Отец Коскэ и слышать не желал о животных у себя дома. Мальчик долго спорил, но в конце концов заплакал и отступил, после чего ушел из дома вместе с коробкой и котенком.

Котенок уже решил, что его снова оставят на улице, но Коскэ, кажется, знал, куда идти. Оказалось, он направлялся к Сатору.

– Ко-тян[2], что случилось?

– Отец запретил мне взять его… – всхлипывая, ответил мальчик.

– Понятно, – сказал Сатору. – Предоставь это дело мне. У меня есть отличная идея!

С этими словами он потащил друга на улицу.

– Сатору, куда это ты с сумкой? – спросил кто-то из домашних.

– Мы с Коскэ решили сбежать из дома! – крикнул мальчик и принялся в деталях объяснять другу свой план. – Я взял эту книгу в школьной библиотеке. Там отец тоже набросился на сына из-за того, что тот подобрал бездомного щенка, и велел отнести его обратно, но мальчик не смог выкинуть щенка и ушел из дома. В итоге отец отправился искать его среди ночи и разрешил оставить щенка при условии, что мальчик будет сам за ним ухаживать.

Сатору сказал, Коскэ должен поступить так же. Тот поначалу сомневался, но Сатору его убедил.

Ребята сидели в парке и ели сладости, котенку они открыли баночку корма. Он уже давно хотел есть, поэтому жадно набросился на сытный ужин: залез в банку всей мордочкой и чихнул – мальчики рассмеялись.

Однако тактика Сатору не сработала.

– Вот вы где! – Сердитый голос принадлежал отцу Коскэ. – И долго вы ерундой собираетесь маяться? Марш домой!

– Это враг! Бежим! – скомандовал Сатору.

Ребята подхватили коробку и кинулись прочь. Котенка внутри швыряло туда-сюда, он не понимал, где низ, где верх, но вскоре тряска прекратилась. Картонные створки открылись, и друзья испуганно заглянули внутрь.

– Как там он? Не повредила бы ему наша беготня…

Да уж, ему пришлось несладко! Котенок что есть силы возмущенно мяукнул.

– Кошка мяукает!

– Это на крыше!

Среди множества криков голос отца Коскэ выделялся особенно резко.

– Коскэ, я сказал, хватит валять дурака! – Он злился не на шутку.

– Ничего не вышло! – расплакался Коскэ. – Ты меня обманул, Сатору!

– Нет, нам нельзя терять надежду. Мы сейчас еще можем повернуть все как надо!

– Нет, не можем!

В рядах союзников начался разлад, а взрослые тем временем думали, как снять детей с крыши.

– Можно взобраться на крышу по пожарной лестнице, – сказал кто-то внизу, и через пару секунд стало слышно, как взбешенный отец Коскэ уже карабкается наверх.

– Все! Хватит! – крикнул Сатору.

Что имел в виду мальчик, котенок не понял, но это не сильно его волновало – главное, чтобы больше не трясли.

– Стойте! – еще громче воскликнул Сатору. – Если вы не остановитесь, то Коскэ спрыгнет вниз!

Взрослые внизу заволновались.

– Он сам так сказал!

– Что?!

Коскэ прыгать явно не планировал.

– Чего несешь?! – Ребята снова начали ругаться. – Ты сейчас серьезно?!

– Все под контролем… Он уже кроссовки снял![3]

Из толпы снизу послышались охи и ахи.

– Хватит дурить! – заорал отец Коскэ. – Прекращайте этот спектакль и отойдите от края!

– Слишком поздно! Не подходите ближе, иначе Коскэ совершит самоубийство вместе с котенком! Он все решил!

Что такое «самоубийство», котенок не знал, но, похоже, ему предстояло стать частью этого. Вообще звучало как что-то не слишком хорошее. Инстинкты подсказывали котенку бежать, но стены коробки были слишком высокими, чтобы он мог выпрыгнуть.

Ребята снова начали спорить:

– Я сам решу, как распоряжаться своей жизнью!

– Но ведь ты же хотел котенка?

– Да, хотел, но… – Коскэ настолько разозлился, что даже не сразу закончил фразу. – Послушай, Сатору… а давай попросим, чтобы тебе разрешили взять котенка…

– Что?! – Сатору оцепенел. – Я же с самого начала собирался это сделать!

– Послушай… ты же не предлагаешь серьезно, чтобы я умер вместе с котенком? Возьми его лучше себе.

– Ну… тебе нужно было раньше об этом сказать!

Вот так котенок и поселился у Сатору.

В тот вечер родители очень разозлились на Сатору. Пока его ругали, он молча ужинал. Котенку мальчик тоже положил много еды. Часть паштета забилась в угол миски, и малыш не мог ее достать, тогда мама собрала пальцем остатки корма и дала котенку слизнуть.

Пока он умывался, Сатору закончил с ужином, а родители закончили его отчитывать.

– Ему месяца два… – произнесла мама Сатору, почесывая котенка за ухом. Он вдруг вспомнил, как его мама делала так же языком, и инстинктивно заурчал.

– Ого, мурлычет… – Мальчик широко распахнул глаза.

– Значит, ему приятно.

– Понятно… – кивнул Сатору.

– Попробуй сам, – предложила мама и почесала котенку шейку.

Сатору попытался повторить за мамой, но получилось так себе.

– Хвост на крючок похож.

– В смысле?

– Загнут, как крючок. – Мама провела пальцем по хвосту котенка – ровно на середине он начинал закручиваться внутрь.

Из-за этой особенности девочки не забрали его себе, но здесь, похоже, это никого не смущало.

– Надо ему имя дать, – произнес отец.

– Точно-точно! – воодушевленно закивал Сатору и решительно вскинул кулак над головой. – Будет Ламборгини! Ламборгини!

– Слишком длинное и сложное.

– Тогда Макларен![4] Макларен!

– А можно не в честь машины?

– Но круто же звучит!

Отец разрешил их спор:

– Лучше японское имя, а не европейское, произносить и писать будет проще. У него окрас интересный – может, назовем Бути, «Пятнышко»?

– Нет, слишком уж просто, – мгновенно возразила мама, и папа поник.

Тогда Сатору пристально посмотрел на котенка.

– Хати?

Родители удивленно моргнули.

– У него на лбу пятна в виде иероглифа «восемь» – «хати», видите?

– Тоже просто звучит, от «Бути» почти не отличается… – задумчиво сказала мама. – Весь в отца… – Она взглянула на мужа – тот вздрогнул.

– Ну, может, имя и обыкновенное, но Сатору предложил его не просто так – в имени есть идея.

На том и остановились. Сатору взял малыша на руки и ткнулся своим носом в носик котенка.

– Хати! Тебя зовут Хати! Как тебе?

Котенок мяукнул, и лицо мальчика засияло.

– Он ответил! Понимает меня!

Сатору потерся о него щекой.

Так котенок по имени Хати стал питомцем семьи Сатору.

У Хати оставались смутные воспоминания о том, как раньше он жил с мамой, братьями и сестрами, а спустя три дня у Сатору они стерлись окончательно.

Коскэ почти каждый день приходил повидаться с котенком и однажды принес ему подарок – игрушку.

– Вчера уговорил маму купить. Продавец сказал, она из настоящей кроличьей шерсти. – С этими словами он помахал серой игрушкой перед носом у Хати.

Она быстро, но однообразно замоталась туда-сюда и восторга у котенка не вызвала.

– Не так надо. – Сатору забрал игрушку и спрятал ее под подушку, но не полностью, небольшая часть выглядывала наружу. Затем он, цокая, принялся едва заметно ей шевелить, снова и снова.

Хати рефлекторно напряг мышцы и всем телом чуть опустился вниз. Загнутый хвост заходил из стороны в сторону. Вдруг он всеми четырьмя лапами оттолкнулся от пола, и через секунду игрушка оказалась у него! Так показалось котенку, но он ошибся: клочок серого меха ускользнул прямо из-под его носа. Тогда Хати снова напрягся и прыгнул – в этот раз игрушка вовсе исчезла под подушкой. Он уже думал, что добыча сбежала насовсем, но заметил, как она проскользнула у него за спиной – Хати невольно отпрыгнул, а затем тут же снова бросился на игрушку. Та попалась в лапы, но котенок не смог ее удержать, и жертва вновь сбежала.

Коскэ наблюдал за игрой, затаив дыхание.

– А ты хорош, Сатору…

– Хе-хе…

Мальчик невероятно гордился собой. Так играть с котенком его научила мама. Она в этом деле была мастером – в детстве уже заботилась о котятах.

– Ладно, вроде понял… – Коскэ решил попробовать еще раз.

Мальчик повторял движения друга, но мотал игрушкой слишком быстро, и котенок за ней не поспевал.

– Попробуй медленнее…

– Может, это Хати долго соображает?

– Да нет, он просто спокойный.

«Спокойный» – так про Хати говорили родители Сатору. По смыслу почти то же, что «медлительный», но звучит намного приятнее.

Коскэ перестал дергать игрушку из стороны в сторону и просто спрятал ее под подушкой так, чтобы она чуть торчала наружу.

Добыча застыла на месте – так поймать ее было проще.

– Время полдника! – Мама Сатору принесла свежие булочки.

Коскэ отвлекся на ее голос и отпустил игрушку. Хати тут же схватил ее и принялся медленно жевать.

– С изюмом?

– Не всегда же его добавлять.

– Эх… – скривился Сатору.

– Жалобы не принимаются. – Мама легонько щелкнула его по лбу.

– А мне вот больше всего нравятся шоколадные, – заметил Коскэ. Мама Сатору частенько добавляла в булочки какао-порошок.

– Какао кончилось! Ну все, ешьте молча.

Коскэ тоже получил свой щелбан, но только сильнее развеселился.

Ребята взялись за еду и оставили игрушку. Хати сначала заскучал, но нашел новое занятие – хватать Сатору за ноги.

– Ай! Хватит!

Он уворачивался, но котенок был шустрее.

– Ладно-ладно… – Сатору встал и принялся рыться в небольшой тканевой коробке, где лежали игрушки Хати. Наконец мальчик достал белую мышку с тонким хвостом.

– Вот. Она же тебе нравится? – Он схватил ее за хвост и принялся мотать ей туда-сюда. – Лови!

Сатору бросил мышку в конец коридора, и Хати мигом кинулся за ней. Котенок настиг ее и с размаху ударил лапой, но от удара она только скользнула дальше, и Хати снова погнался за ней.

– А он и правда ее любит.

– Какое-то время сам с ней поиграет.

– Как думаешь, настоящую бы поймал?

– Ну…

Ответ они узнали через три месяца.

– Ой, тут мышь! – взвизгнула мама Сатору.

Она наводила порядок в шкафу, когда из верхнего ящика прямо на нее выпрыгнул грызун. Мышь быстро пробежала через комнату, но вдруг наткнулась на Хати.

– Лови ее!

Эта мышь сильно отличалась от его игрушки. Во-первых, она казалась больше раза в три. Во-вторых, была серой, а не белой. И наконец, передвигалась как хотела – Хати раньше никогда таких странных мышей не видел. Он не знал, что делать, и начал медленно отходить назад. Тогда мышь воспользовалась моментом: прошмыгнула между его лапами и кинулась ко входной двери – Хати испугался и сел.

– Я за ней! – крикнул отец и с шумом бросился наружу, размахивая свернутой в рулон газетой.

– Сатору, закрой дверь!

Мальчик захлопнул дверь в коридор и опустился перед Хати на корточки.

– Упустил… Ну ты даешь…

Хати такая непрошеная критика не порадовала. В конце концов, он никогда не встречал таких мышей.

– Ну он же впервые увидел настоящую мышь. Да и в детстве он с ними тоже не сталкивался – вы ведь его в коробке нашли.

Нет, это не мышь! – возмущенно мяукнул Хати, но Сатору с мамой не обратили внимания.

– Сбежала! – объявил папа. – Прямо между лапами махнула, да, Хати?

Он погладил котенка по голове. Тот снова хотел возразить, что перед ним точно была не мышь, но понял, что его никто не послушает.

– Прямо в квартире мышь объявилась, а кот даже не шелохнулся.

Надоело! – решил Хати, запрыгнул на диван и свернулся клубком.

Он не собирался общаться с теми, кто ему не верит.

– Да ладно, ладно. Он не просто какой-то кот, а наш Хати.

– Хати, ты обиделся? – Сатору принялся его гладить.

Опоздал с извинениями.

– Ничего, что не поймал. Мы все равно тебя любим.

Котенок не планировал слишком быстро их прощать, но уступил почесываниям и поглаживаниям Сатору и заурчал.

Незаметно для Хати его старший брат Сатору вдруг стал младше его самого.

Похоже, время для котов и людей шло по-разному. Хати вдруг заметил, что повзрослел гораздо быстрее мальчика.

Играться стало уже не так интересно, как раньше. Сатору все еще пытался его завлечь, но гоняться за игрушками Хати хотелось все реже.

– А ведь когда мы его подобрали, он был таким маленьким…

– Даже в сложенные ладони K°-тян легко помещался.

Сатору, похоже, нравилось погружаться в воспоминания. Хати подумал, что все-таки был покрупнее, но, наверное, когда ты еще ребенок, все вокруг кажется гораздо ярче, больше или, наоборот, меньше, чем есть на самом деле.

В детстве Сатору и Коскэ казались Хати размером с небольшие горы, но теперь росли гораздо медленнее его. За год кот вырос в несколько раз, а мальчики стали выше всего-то на сантиметр. Хати это очень удивляло.

И когда они наконец повзрослеют? – задумывался он.

С той весны, как подобрали Хати, прошло два года. Ребята каждое утро надевали черные рюкзаки – правда, теперь казалось, что мальчикам они малы. Хати не замечал, как они постепенно растут, и спустя время с удивлением обнаружил, насколько сильно у них вытянулись руки и ноги.

Весна осталась позади, и в один из первых летних дней Сатору вернулся домой с огромным золотым кубком. Раньше он уже приносил похожие, но такие большие – никогда. На столе в тот вечер стояли любимые блюда Сатору: караагэ – курица в кляре, картофельный салат, суши из доставки (обязательно без васаби!), суши с омлетом. Хати тоже в стороне не оставили – ему досталось куриное филе на пару.

Перед ужином родители произнесли короткий тост:

– Поздравляем с победой, Сатору!

И вся семья чокнулась бокалами: мальчику папа с мамой налили сок, а себе – пиво.

Сатору и Коскэ все еще вместе ходили на плавание, и на первом же крупном соревновании хозяин Хати получил главный приз.

– Ну ты даешь, Сатору… Я в начальной школе и двадцать пять метров не мог осилить.

– Это нормально. Мы же выросли на Хоккайдо, – заметила мама.

Хати слышал, что на Хоккайдо море не прогревается даже летом, поэтому и хороших пловцов там не много.

– Твой тренер хотел бы, чтобы ты и в средней школе продолжил заниматься. Сам-то что думаешь?

Сатору был слишком занят караагэ – он жевал уже третий кусок, закусывая суши с омлетом, – поэтому рассеянно замычал.

– Мм… Если K°-тян пойдет, я тоже, – произнес он, принимаясь за следующий кусок курицы.

Но Коскэ, похоже, плаванием не горел. Как понял Хати со слов Сатору, его друг в соревнованиях участвовал как болельщик.

– Слышал, в средней школе есть клуб плавания… – Отец попытался заинтересовать Сатору.

– Если K°-тян пойдет… – повторил мальчик, не переставая жевать.

– А он хочет?

– Сказал, пока не знает.

Видимо, Сатору нравилось плавание, только пока туда ходил Коскэ.

Было заметно, что отца расстроил такой ответ.

– Ну если хочешь заниматься – не бросай, – закончил он. – О, гарсон, не будете ли вы так любезны принести еще пива, пожалуйста?

Мама рассмеялась и пошла на кухню за добавкой.

Когда Сатору надоел омлет с рисом, он взялся за суши с тунцом. Хати заметил это, встал на задние лапы и передними потянул мальчика за рукав – тот поделился кусочком тунца, оставив себе только рис.

Кот не знал, будут ли Сатору с Коскэ и дальше вместе ходить на плавание, но почему-то был уверен: он сможет видеть, как друзья растут. Хати с братом выкинули на улицу, но спустя время он оказался здесь, в новом доме, чтобы наблюдать за взрослением ребят.

– Хати…

Сатору закончил с ужином и теперь наматывал хвост кота себе на палец – он частенько так делал.

Именно из-за загнутого хвоста девочки выбрали брата, а не Хати. И все-таки хвост принес ему большую удачу.

Все лето жарило, как в парилке, но теперь духота понемногу начала отступать, и на улице наконец подул свежий ветерок. На небе не было ни облачка.

– Мам, ну ты же говорила, что сегодня купишь мне чемодан! – Сатору только вернулся со школы и таскался за мамой.

– Знаю-знаю, – улыбнулась она, ушла в другую комнату и вернулась с большой синей сумкой, сшитой из странного материала.

– Тогда буду вещи собирать.

– Но до поездки еще больше недели!

– Начну сейчас – не придется потом суетиться!

Сатору собирался ехать на крупное школьное мероприятие.

– Сколько надо трусов на три дня?

– Двух пар хватит, наверное.

– Разве не три надо?

– На тебе ведь уже будут одни, когда выедешь, – объяснила мама, но Сатору, похоже, ее слова не особо убедили.

– Не маловато получится?

– Ну возьми три пары. Мало ли, вдруг во сне описаешься, – поддразнила мама, и Сатору залился краской.

– Нет! – Он замахал кулаком. – Я уже давно так не делаю!

Сатору не врал – в последний раз он превратил однотонное одеяло в нечто, узорами и цветами похожее на старинную карту, когда Хати был еще котенком. В то время он и сам не всегда делал свои дела в лоток. Теперь и кот, и его хозяин ходили в туалет как положено, и те воспоминания казались такими далекими.

– Но мне все равно кажется, что двух пар недостаточно!

– Может, спросишь у Ко-тян, сколько он взял?

Когда друг пришел в гости, Сатору так и поступил, но обсуждение затянулось, и сейчас мальчики задумчиво рисовали в тетради трусы.

– Одни наденем вечером в первый день, после ванны. Вторые – на следующий. А на третий день…

– Мы вернемся домой, поэтому еще одна пара не нужна. – Коскэ голосовал за то, чтобы взять двое трусов.

– Но ведь на три дня едем… – неуверенно возразил Сатору и вывел в уголке тетради еще несколько пар белья.

– Вот что. – Мама Сатору проходила мимо, отняла у него карандаш и принялась рисовать.

В схеме друзей перед наброском трусов, который ребята подписали «первый день, после ванны», в тетради появился мальчик в белье и кепке.

– В первый день на вас уже будет одна пара. Вечером вы переоденетесь. И на следующий день тоже. Вот, всего три пары, – объяснила мама, указывая на рисунки в тетради, и друзья закивали.

– Поэтому с собой надо взять двое трусов!

– Верно, – довольно произнесла она и пошла на кухню.

Вдруг она заметила распечатку, висевшую на холодильнике.

– Ой, простите, ребята! В памятке сказано взять с собой еще пару! Значит, берите три!

– Что-о… – Все их расчеты снова перевернулись с ног на голову.

– Так сколько надо?

– Вообще две, но… – мама снова подошла к ним и изобразила в скобках еще одну пару под вторым днем, – на всякий случай возьмите еще по одной.

– На всякий случай?

– Если описаешься…

– Нет!

В конце концов они все же остановились на трех парах.

– А с носками что? Тоже три пары брать? – спросил Сатору, и мама опять подошла к холодильнику заглянуть в памятку.

– Про носки ничего не сказано… Двух пар же должно хватить?

– А если дождь пойдет и ноги промочим?

– Если переживаешь, возьми три.

Теперь Сатору и Коскэ принялись обсуждать носки.

Люди такие странные, подумал Хати, понатягивают на себя кучу вещей, и все им мало.

Скоро наступил день перед поездкой.

– Так, дальше… зубная щетка!

– Есть! – Сатору и Коскэ одновременно подняли их высоко над головой, будто знамена.

Друзья проверяли, все ли взяли с собой, – Коскэ вслух называл предметы из списка, и они доставали его из сумок. Ради этого Коскэ даже притащил свой к Сатору.

– Все равно ведь что-нибудь забудете! – бросила мама Сатору, проходившая мимо с корзиной белья.

– Ну уж нет! – одновременно ответили ребята, не обратив внимания.

– Трусы?

– Три пары!

– Носки?

– Две пары! – Похоже, друзья решили, что двух пар хватит.

Наконец, закончив с проверкой, они, довольные собой, застегнули сумки. За спиной Коскэ валялась забытая щетка – мама оказалась права.

Хати подошел к щетке и принялся катать ее лапой.

– А! Ко-тян, ты забыл!

– Ой, точно! – Коскэ поднял щетку с пола. – Нельзя, Хати. Это не игрушка.

Я вернул тебе вещь, и вот, значит, твое «спасибо»? – Хати раздраженно прищурился.

– Сейчас найдем тебе, с чем поиграть, – сказал Сатору и пошел за мышкой.

Хати думал еще чуть-чуть позлиться, но решил: раз ребята уезжают на целых три дня, можно и сразу их простить. Ведь если они сообразят, что обидели его, всю поездку проведут в переживаниях. Хати не ждал, что его поймут, – в конце концов, и Сатору, и Коскэ были лишь детьми.

К тому же мама Сатору отлично научила его играть с Хати.

Мышка засуетилась, но вдруг остановилась – кот пару секунд наблюдал за ней и потом с шумом бросился на нее. Ребята несколько раз менялись, но Коскэ играл хуже. В отличие от Сатору он никогда не давал поймать игрушку, из-за чего Хати становилось скучно.

– Пора ужинать! – крикнула мама из кухни. – Ко-тян, собирайся домой. Все-таки завтра поездка, вставать рано.

– Но ведь Хати только разыгрался…

Все в порядке, иди, хотел сказать Хати, выпуская мышку из лап.

– Еще успеешь с ним поиграть. – Мама выразила мысли Хати вслух.

– Ла-а-адно… – сдался Коскэ и погладил кота по голове. – Пока.

Он забрал сумку и ушел. Сатору проводил его и принялся заново укладывать свой чемодан. Никто из друзей не заметил, что перед уходом Коскэ Хати еще раз проверил оба чемодана, чтобы ребята точно ничего не забыли. Все-таки они были совсем детьми.

– Пап, что тебе привезти? – весело спросил Сатору за ужином.

– Я любому подарку буду рад, – скромно ответил отец, но сын тут же крикнул: «Зану-у-уда!» – и глава семейства поник.

– А тебе, мам?

– Возьми матирующую бумагу для лица от «Ёдзии».

– Матирующую бумагу?

Мама встала из-за стола и принялась копаться в сумке. Наконец она нашла косметичку: в ней лежали пудреница, помада и другие мелочи, которыми она пользовалась, чтобы превращаться в красавицу. Мама достала небольшую картонку, в которую были вложены полупрозрачные листочки.

– Вот так они выглядят. У продукции «Ёдзии» на упаковке лицо девушки.

– Какое?

– Ну…

Мама открыла блокнот и сделала набросок – лицо куклы. Сатору пристально вгляделся в рисунок.

– А упаковка с другим лицом тоже подойдет?

– Нет, нужна именно «Ёдзия», – заупрямилась мама.

– Понятно… – с серьезным видом кивнул Сатору.

Вечером мальчик так переживал, что никак не мог уснуть. Он все переворачивался с одного бока на другой, и Хати каждый раз приходилось искать себе новое место для сна.

– И что делать? Завтра ведь рано вставать…

Сатору подвинул к себе прикроватные часы и взглянул на время – по его лицу казалось, будто он вот-вот расплачется. Наконец мальчик вынырнул из-под одеяла и вышел из комнаты. Хати тоже начал переживать, поэтому двинулся за ним.

В гостиной горел свет, а значит, мама еще не легла спать.

– Мам…

Она сидела за столом и что-то писала.

– Да-да. – Мама улыбнулась и встала.

Какое-то время она возилась на кухне. Потом Хати услышал громкий «дзынь!» – закончила работать микроволновка, – и через пару секунд мама вернулась с кружкой в руках: от нее поднимался горячий пар и шел вкусный запах. Перед долгими экскурсиями, школьными поездками, совместными семейными выходами Сатору всегда волновался и не мог уснуть – тогда мама давала ему «лекарство для хорошего сна».

– Сегодня с двойной порцией меда. Должно подействовать.

Сатору кивнул, взял кружку и, дуя на горячее молоко, уселся на диван.

– Мам, а ты была в Киото?

– Много раз.

– А в храме Киёмидзу?

– И в нем тоже. Там очень вкусный тофу – попробуй, если будет время.

– Фу, тофу…

Пока они болтали, Сатору допил молоко, и на него накатила дремота. Он пожелал маме спокойной ночи, вернулся в кровать и, совсем немного поворочавшись, быстро уснул. Хати свернулся у него в ногах.

На следующее утро Сатору проснулся легко. Вместе с Коскэ они отправились к месту встречи с остальными. Через два дня хозяин должен был вернуться с сувенирами. Должен был.

На следующий день после отъезда Сатору шел ливень.

Хати жутко хотелось спать – дождь всегда так влияет на котов.

Он только доел завтрак и лежал на диване, когда отец, затягивая галстук, долго глядел в окно.

– Все льет и льет… Интересно, как там Сатору?

– По прогнозу на западе сегодня ясно.

– Слава богу, а то дождь бы им всю поездку испортил. Эх, пока до станции дойду, вымокну до нитки.

– Давай на машине поедем.

Отец закончил с завтраком, накинул пиджак; мама быстро убрала тарелки со стола в раковину. А затем они торопливо вышли из дома. Отец сказал Хати: «Скоро будем»; мама промолчала – она должна была вернуться еще раньше.

Капли монотонно били по крыше, и, похоже, дождь прекращаться не планировал. Ливень все наседал, и Хати все сильнее клонило в сон. Кап-кап, бам-бам, кап-кап, бам-бам… В перерыве между ударами капель он услышал далекий звук сирены – или ему просто показалось?

Через какое-то время Хати встал – он хорошо выспался. Кот зевнул, потянулся, спрыгнул с дивана и направился на кухню. Судя по тому, что в животе у него было пусто, настало время обеда. В его миске сбоку от раковины лежали остатки завтрака. Маловато, конечно, но Хати все равно доел. Скоро мама заметит, что в миске пусто, и положит еще.

Однако время шло, но она все не появлялась.

По дому эхом раздавался шум дождя, но шагов мамы Хати не слышал. Промелькнула мысль, что она уже должна была вернуться, но накатившая дремота быстро погрузила его в сон.

Кап-кап, бам-бам, кап-кап, бам-бам, бам-бам, бам-бам…

Дождь прекратился, и скрип ключа в замочной скважине разбудил Хати.

Ну наконец-то, я как раз проголодался! – Он побежал ко входной двери, но мамы там не оказалось. Девушка была похожа на нее, но выглядела намного моложе, – перед Хати стояла ее младшая сестра, тетя Сатору. Она частенько заглядывала к ним в гости.

При виде Хати девушка вздрогнула. Он знал, что она побаивается котов, но все равно решительно подошел к ней.

– Сатору… – позвала она, и мальчик с сумкой в руке появился в дверном проеме.

Хати уже хотел поприветствовать его – потереться о ноги, – но застыл на месте. Казалось, это не Сатору. Лицо мальчика было бледным, на нем застыло отсутствующее выражение, хотя обычно эмоции не успевали сменять друг друга.

– Надень это. – Тетя протянула Сатору пакет, и он неловко принял его.

Двигался он тяжело. Будто робот, которого забыли смазать. Хати почти что слышал, как скрипят его суставы.

Сатору пошел к себе, и Хати последовал за ним, держась на некотором расстоянии. Пустое лицо мальчика пугало кота, но оставлять его одного Хати не собирался.

В пакете, который дала тетя, оказались рубашка, пиджак, похожий на отцовский, брюки, галстук – все абсолютно черное, кроме белой рубашки. Даже носки и те были черные.

Сатору стал переодеваться: снял цветастую толстовку, застегнул рубашку до последней пуговицы, натянул брюки, накинул пиджак, закрепил галстук на застежке. Последними он сменил красные носки в полоску. Старую одежду мальчик побросал на пол.

И вдруг он будто сошел с ума. Пнул вещи: кофта полетела в одну сторону, носки – в другую.

Хати в ужасе забился под кровать. Обычно Сатору сразу извинялся перед котом, когда видел, что испугал его. Но не сейчас. Сегодня хозяин как будто не замечал Хати. Сатору с совершенно пустым лицом принялся топтать толстовку. Делал это беззвучно и не переставая. Словно вещь была виновата во всем.

Раздался стук в дверь.

– Сатору, ты скоро? – позвала тетя.

Потом Хати увидел, что она тоже переоделась в черное.

Мальчик тут же остановился. А затем как ни в чем не бывало вышел из комнаты.

– Поехали к маме с папой.

Сатору кивнул и пошел за тетей, и Хати направился за ними.

Мальчик уже обувался, как вдруг будто вспомнил что-то. Он снял туфли и пошел на кухню. Насыпал Хати еды, поменял воду. Потом зашел в ванную и почистил лоток. Все это время хозяин, как и прежде, сохранял отсутствующее выражение лица, но теперь Хати убедился: перед ним действительно был Сатору.

Тогда Хати потерся о его ноги, и тот, по-прежнему молча, слегка его погладил. А потом они уехали. Куда – Хати не знал, но чувствовал, что там будет очень и очень грустно.

Перед уходом Сатору забыл включить свет, и с наступлением вечера в доме стало темно. Хати поел, попил и лег спать.

Сатору с тетей вернулись поздно.

Хати пошел их встречать и увидел, что мальчик весь дрожит. Тетя прошла вперед, включила свет, разулась и пошла дальше. Лампочки загорелись в коридоре, в гостиной, на кухне. Сатору плелся за ней. На кухне он остановился, увидел, что в миске еще осталась еда, поэтому просто налил Хати новой воды.

Затем мальчик с тетей по очереди сходили в душ и, не поужинав, легли спать – Сатору у себя в комнате, а девушка на матрасе в гостиной. Хати пошел за хозяином и увидел, что истоптанная толстовка по-прежнему лежит в углу.

Сатору лег в кровать, но Хати, запрыгнув к нему на подушку, увидел, что глаза мальчика широко раскрыты – он пустым взглядом смотрел на включенную лампочку на потолке.

Хозяин, как и всегда, чуть подвинул подушку, чтобы освободить место для Хати – тот лег. По дыханию он понял, что Сатору не спит. Вскоре на Хати накатила дремота, поэтому, сколько еще мальчик лежал с открытыми глазами, он не знал.

На следующее утро небо прояснилось. Солнце пробивалось в щель между шторами.

Тетя и Сатору снова оделись в черное и ушли, но перед этим мальчик с горкой наполнил миску Хати и оставил включенным свет на кухне.

Хати решил, что они снова вернутся поздно, как и вчера, но ошибся.

Когда на улице только начало смеркаться, недалеко от дома кто-то завыл, будто зверь. Звук все приближался и становился громче, отражаясь от стен здания.

Хати знал, что тот, кто издает этот звук, сейчас войдет, и сел у входной двери. Она распахнулась – за ней оказался Коскэ. Он придерживал Сатору, который не переставал стонать, как дикое животное. Коскэ проводил друга в гостиную, но как быть дальше, не знал – все, что мог, он уже сделал.

Хати запрыгнул на колени к хозяину. Тот почесал ему шею. Кот в ответ лизнул ему руку.

Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Я рядом. Я рядом. Я рядом. Он не переставал вылизывать Сатору.

Скоро мальчик устал выть и стих.

Папа с мамой вернулись домой в двух небольших белых урнах.

Тетя решила, что заберет Сатору к себе.

– Вы ведь возьмете Хати с собой? – с надеждой в голосе спросил Коскэ. – С ним на новом месте будет не так одиноко.

– Я не могу взять Хати. Тетя все время переезжает, у нее работа связана с поездками. – Сатору уже смирился с тем, что придется оставить любимца, но говорить об этом с Коскэ оказалось тяжело.

– А что будет с Хати?

– Дальние родственники возьмут его к себе, они согласились.

– А ты хорошо их знаешь?

Сатору покачал головой, и Коскэ от негодования прикусил губу.

– Я… я спрошу у родителей! – крикнул он и ушел.

Мальчик вернулся только вечером, с красными глазами и опухшим лицом.

– Отец запретил мне взять Хати.

По лицу Коскэ было видно, как долго он бился за право оставить Хати.

– Ничего, – сквозь слезы улыбнулся Сатору. – Спасибо, что спросил.

Они заплакали уже вместе, и Хати позволил им гладить себя, пока не успокоятся.

Он был уверен, что увидит, как мальчики повзрослеют, но, видимо, в этом мире желания детей и котов сбывались далеко не всегда.

Потом приехал мужчина – дальний родственник Сатору, пообещавший забрать Хати. Его загорелое лицо было все покрыто морщинами, и, когда он улыбался, его глаза целиком прятались в складках.

Сатору изо всех сил прижал любимца к себе.

– Не переживай. У нас в семье все любят котов, так что лаской мы его не обделим.

От слов мужчины лицо Сатору просияло – впервые с того момента, как родители оказались в урнах.

– Пусть он будет счастлив.

– Я об этом позабочусь.

Но все-таки, когда мальчик отдал Хати, на его глазах выступили слезы.

– Неужели нам с Норико-тян и правда нельзя оставить его у себя… – с жалостью произнес он.

Но в доме тети животных держать было запрещено.

– Улыбнись. Если Хати увидит, что ты грустишь, станет переживать, – сказал мужчина, и Сатору послушал его. Не переставая плакать, он напрягся и с трудом поднял уголки губ – улыбка получилось кривая и неуклюжая.

– Счастливо, Хати! – помахал он рукой.

Это был последний раз, когда Хати видел Сатору.

Спустя три часа они наконец приехали. В семье мужчины оказалось четверо детей: самый старший был даже выше отца. А кроме него, еще девочка, мальчик и еще один сын – самый низкий. Хати решил, что он примерно возраста Сатору.

Наверное, по этой причине кот первым запомнил имя младшего ребенка – его звали Цутому. У него, как и у Сатору, постоянно менялось выражение лица, но, в отличие от бывшего хозяина, он занимался не плаванием, а бейсболом.

Цутому с сестрой постоянно ссорились, но он был младше, и в их драках мальчик всегда проигрывал. Затем Цутому плакал, и Хати вылизывал ему руки и колени. Сестра обижала мальчика каждый день, и каждый день кот его успокаивал – это уже превратилось в рутину.

– Обычно животные привязываются к тем, кто их кормит… – Дяде с тетей казалось странным, что Хати полюбился младший сын.

– Просто Цутому трусишка, вот Хати его и жалеет! – захихикала сестра.

– Отстань!

Он пнул ее и побежал прочь, и сестра с криком «Сам напросился!» кинулась за ним.

Она каждый раз доводила мальчика до слез. Почему Цутому продолжал к ней лезть, кот не понимал.

– Хати совсем на улице не бывает… – Тете казалось это странным. – Когда открываю окно во время уборки, он дальше сада и не выходит. Но мы же на первом этаже живем – мог бы и побольше гулять.

– У бывших хозяев он вообще всегда дома сидел, – напомнил дядя.

– Ох, жалко его… – печально произнесла тетя и погрустнела в лице.

– Почему жалко? – заговорил старший брат. – Хозяева боятся, что с питомцем может что-то случиться, авария например. Вот и не выпускают.

– Нашу Молокушу ведь машина сбила… – добавил средний.

Молокуша была питомцем их семьи до Хати. Такое имя кошке дала сестра, но мужской половине оно не нравилось – звучало слишком слащаво.

– Может, и хорошо тогда, что Хати не выходит. Он же такой медлительный. – Девочка в шутку потыкала кота в щеку.

– Перестань! – вмешался Цутому. – Он не медлительный, а спокойный!

Хати вдруг вспомнил другого мальчика, который говорил то же самое.

«Да нет, он просто спокойный».

Сатору первым придумал, как ласково передать значение слова «медлительный».

Хати поднял глаза на мальчика, который пользовался тем же мягким словом, – тот, улыбаясь, почесал кота за ухом.

А, ясно…

Теперь он будет наблюдать, как растет Цутому.

Сатору и Цутому были одного возраста. Говорили одними добрыми словами. Когда Цутому повзрослеет, Сатору тоже.

В голове Хати образ Сатору слился с Цутому, и новый хозяин заменил собой старого.

Только спрятав память о Сатору в дальний ящик, кот смог признать свое нынешнее жилище домом.

Цутому почесал ему шею, и Хати замурчал – впервые в этой семье.

На улице зацвела сакура – зима закончилась. Наступил новый учебный год, и Цутому перешел в среднюю школу.

Он по-прежнему ходил на бейсбол, но плавание, видимо, бросил. Наверное, заниматься и тем и другим одновременно было сложно, так что ничего удивительного. Золотой кубок он тоже куда-то спрятал.

Цутому каждый день тренировался, поэтому аппетита ему было не занимать. Он быстро окреп и за год в средней школе прибавил десять сантиметров роста. С трудом верилось, что раньше парень рос медленно.

Похоже, занятия по бейсболу всегда проходили на улице. Цутому сильно загорел: казалось, его полили соевым соусом. Тетя шутила: «Не понимаю, где у тебя глаза, а где нос!» «Вот уж не думал, что станешь темнее меня», – смеялся дядя.

Но многое осталось прежним: как и раньше, у Цутому постоянно менялось выражение лица и он каждый день ссорился с братьями и сестрой. Правда, раньше они чаще дрались, а теперь больше ругались. Девочка выражалась все более едко, до невозможности, и хотя Цутому больше не ударялся в плач, Хати иногда замечал в его глазах слезы.

Когда сестра Цутому видела возможность его ударить, она непременно это делала, но в ответ мальчик не бил. Хати отлично помнил, когда тот перестал давать сдачи.

Однажды сестра взбесила Цутому настолько, что он ее оттолкнул – да с такой силой, что она отлетела в бумажную перегородку и сломала ее. Она тут же схватилась за игрушечный молоток и принялась бить им Цутому, но теперь он не сопротивлялся.

– Сегодня, так и быть, прощаю! – Она осталась довольна своим ядовитым замечанием.

У сестры на ноге остался синяк, но это больше расстроило Цутому, чем ее саму.

– Все-таки она девочка, – заметил тогда старший брат.

– Но ее не переспорить!

– Ничего не попишешь. Девушек не победить в ссоре.

Когда старший брат ругался с сестрой, в какой-то момент он кричал «Завались!» и быстрым шагом уходил.

– Да нет, победить можно. Но это психологическая война, – учил Цутому средний брат. – Нужно бить по слабым местам противника. В случае сестры это большие ноги и плоская грудь.

Девушка носила обувь тридцать девятого размера, но говорила, что ее размер – тридцать восемь с половиной; в действительности в него она уже не влезала. За это средний брат звал ее ластоногой.

– Я помню, как ты надела одни кроссовки, а вернулась в других – тебе пришлось их у парня одолжить!

– Заткнись, малявка!

– Я-то нормальный, а вот ты просто огромная! Хотя грудь все равно не растет!

– Вообще-то, у меня модельная внешность!

– Ха-ха-ха! Ой, не смеши, а то лопну!

Но отвечать сестре так же колко, как средний брат, Цутому не умел, поэтому в перепалки не лез.

Хати любил семью: и дядю, и тетю, и старшего брата, и среднего, и сестру, но сильнее всех – Цутому. Потому что, если во время бега у Хати заплетались ноги, Цутому говорил: «Он просто спокойный». И когда кот впервые в жизни увидел мышь и не смог ее поймать, Цутому тоже его подбодрил: «Он не просто какой-то кот, а наш Хати». И в момент, когда один знакомый мальчик слишком быстро водил игрушкой, Цутому попросил его быть помедленнее… Только кем же он был? Кем… Точно, другом Цутому. Раньше он каждый день приходил поиграть с Хати – интересно, почему внезапно перестал?

Для Хати время шло быстро. Воспоминания о том, как он жил в детстве, казались такими далекими, словно это было еще до его рождения.

Имени мальчика он уже не помнил, но не сомневался: у него все в порядке. В конце концов, Цутому ведь вон как вырос.

Пускай все у всех будет хорошо. И все будут счастливы.

Наступила очередная весна, и старший брат съехал. Он поступил в университет в городе. Жизнь в семье стала тише. Отчасти из-за отъезда брата, но в основном из-за того, что остальные дети повзрослели. Только Цутому и средний брат до сих пор иногда чуть-чуть дрались.

Цутому вытянулся еще сильнее. Все-таки он каждый день тренировался и много ел. Брюки уже были ему коротки, поэтому Цутому начал донашивать одежду за старшим братом. Парню не нравились старые и выцветшие вещи, но новых ему не покупали.

– Все равно только на год хватит, – говорила тетя.

На летних соревнованиях по бейсболу команда Цутому дошла до полуфинала. Он пришел домой заплаканный.

– Но разве оказаться в полуфинале не достижение? – Тетя пыталась утешить сына.

– Вот именно! – присоединилась сестра. – В старшей школе еще постараешься!

– Отстань! – вдруг разозлился Цутому. – Сегодня был последний раз, когда мы таким составом играли!

– Да я тебе помочь пытаюсь! – в ответ закричала сестра и кинула в брата подушку.

Хати тоже подумал, что Цутому не стоило себя так вести. Он потерся о его колени, чтобы успокоить. Парень погладил кота, и, похоже, ему действительно полегчало. Чуть позже он извинился перед сестрой.

– Все-таки дойти до полуфинала дорогого стоит, – объявила вечером тетя и устроила праздничный ужин.

В меню были курица в кляре, салат из картофеля, суши из доставки – все то же, что они ели в тот раз, когда он победил на соревнованиях по плаванию. То же, что он любил ребенком. Правда, рис с омлетом ему, видимо, разонравился.

Цутому ел суши с тунцом, и, когда Хати потянул его за рукав, парень взял кусочек рыбы, очистил его от васаби и отдал коту, а себе оставил рис.

– В старшей школе продолжишь на бейсбол ходить? – спросил дядя, и Цутому кивнул.

– Но ведь там не будет твоих друзей…

– Для меня это не главное – я ведь не ребенок. К тому же некоторые пойдут со мной в одну школу.

– Но разве не ты говорил, что не можешь без друзей?

– Да отстань уже!

Цутому собирался откусить курицу в кляре, и сестра выпалила:

– Чтоб ты разжирел!

– А ты уже, – влез средний брат.

– А лимончика не хотите?! – Сестра открыла бутылку с лимонным соком и угрожающе занесла ее над тарелками братьев.

– Не надо! – одновременно взмолились они – оба ненавидели кислое.

– Успокойтесь! – прикрикнула тетя, и дети затихли.

Цутому сильно вырос, но внутри все еще оставался ребенком.

И сколько же людям надо времени, чтобы повзрослеть? – задумался Хати.

Хати почти не помнил, как сам был котенком.

«Хати! Тебя зовут Хати!» – когда-то весело воскликнул Цутому и потерся о него щекой – это ведь он придумал имя Хати? А еще он подобрал его на улице и принес домой в коробке. Хотя нет, не так… Сюда его привез дядя, и не в коробке, а в переноске. Тогда что за воспоминания о какой-то коробке? Хати помнил, что, пока сидел в ней, его долго трясли – у него даже голова закружилась.

Зачем его трясли? Кажется, Хати не хотели брать, поэтому мальчик взял его с собой и притворился, будто убегает из дома, но потом с кем-то поссорился, и все пошло наперекосяк…

«Ты меня обманул, Сатору!»

«Но ведь ты же хотел котенка?»

«Я же с самого начала собирался это сделать».

Мальчик кого-то винил в том, что все пошло не по плану, – Цутому?

Цутому играет в бейсбол. Но когда он бросил плавание? Он хотел ходить туда с другом, но друг не пошел…

– Хати, тунец будешь? – Сестра держала рыбу палочками и помотала ей над головой Хати.

Высоковато, но не отказываться же.

Кот встал на задние лапы, принюхался к угощению… Потом потянулся к нему ртом, но не достал, потерял равновесие и плюхнулся на спину.

– Ха-ха-ха, неуклюжий какой!

– Просто спокойный! Не стыдно над ним издеваться?

Цутому пальцами выхватил кусок тунца из палочек сестры и протянул Хати на ладони.

– Такой медленный, что это даже мило!

– Вот же противная девчонка, скажи, Хати?

Цутому никогда не говорил «медленный». Он давно придумал замену – «спокойный»; это слово звучало по-доброму.

– Вкусно?

Хати неторопливо лакомился рыбой.

Время для котов и людей шло по-разному. Для котов оно текло быстрее. Интересно, когда Хати это понял?

Цутому быстро вырос, но пока так и не повзрослел. Похоже, для этого ему надо было сдать экзамен для поступления в старшую школу. Цутому старательно готовился к нему всю осень и зиму.

На Новый год к ним в гости заглянул мужчина с бородой, из-за которой он походил на медведя.

– Ну как ты, Хати? – громко спросил он и потянулся к коту – Хати попятился. – Уже забыл меня? Я ведь летом приезжал.

– Всего на неделю. Да и у котов маленький мозг, конечно, он тебя забудет. К тому же ты бороду отрастил.

После слов тети Хати наконец вспомнил: перед ним стоял старший брат.

Прости, не сразу узнал.

В качестве извинения кот потерся о ноги брата – тот сразу повеселел и взял Хати на руки. Коснулся кота щекой, но борода сильно кололась, поэтому Хати быстро выпрыгнул из его рук.

Наступил новый год, но Цутому по-прежнему проводил все время за подготовкой к экзаменам. Цутому все сдал. Когда во дворе у дома зацвела сакура, парень надел пиджак со стоячим воротничком, которого Хати раньше не видел, и отправился в новую школу.

Цутому сразу же вступил в бейсбольный клуб. Похоже, команда оказалась сильной, а требования высокими – парень тренировался еще усерднее, чем раньше, и каждый день приходил домой весь перепачканный.

Со временем листья сакуры начали опадать, и с веток дерева во дворе посыпались гусеницы.

– Давайте его срубим, – каждый год предлагали тетя и сестра, настолько они не любили гусениц.

– Не говорите так. Это дерево – символ, – всегда отвечал дядя.

Бывало и так, что на плечах Цутому, когда он возвращался со школы, вдруг оказывалась гусеница – сестра с тетей кричали от ужаса.

Как-то раз личинка попала в дом и медленно ползла по коридору. Стоило сестре с тетей заметить ее, они сразу подняли шум.

Я справлюсь! – решил Хати и наступил на гусеницу передними лапами, но через пару секунд почувствовал жжение.

На кошачий вой первым примчался Цутому.

– Хати, что с тобой? – удивился он, но тут же понял, в чем дело. – Гусеница ужалила?

– Но они ведь не жалят, да? – засуетилась сестра.

– Большинство – нет, но и такие бывают, – ответил средний брат.

– Ой! Убери ее, убери!

Пока брат расправлялся с гусеницей, Цутому протер лапы Хати дезинфектором.

– Стоит, наверное, мазью от укусов обработать? – предложила тетя. – На всякий случай.

– Не надо, Хати ее слизать может. Если опухнет, съездим завтра в ветклинику.

Средний брат вернулся с улицы и ласково потрепал Хати по макушке.

– Дурашка, от тех, кто может тебя ужалить, лучше держаться подальше.

– Решил, раз гусеница медленнее его, он запросто с ней расправится!

Хати задели резкие слова сестры, но Цутому тут же за него вступился:

– Молчала бы. Хати знает, что вы с мамой терпеть не можете гусениц, вот и решил с ней разобраться. – Цутому отлично понимал кота.

Сестра ненадолго задумалась и извинилась, а еще чуть позже угостила Хати вкусняшкой.

Лапа еще какое-то время болела, но не настолько, чтобы нужно было идти к ветеринару.

Вскоре сезон гусениц закончился. В один вечер им позвонили.

Трубку взял дядя – он только вышел из ванной.

– О-о, давно не слышал твоего голоса! Как поживаешь? Ясно-ясно. А как там Норико-тян? – весело болтал дядя, расхаживая по дому в одних трусах и не обращая внимания на недовольную гримасу дочери. – О, отличная мысль! Приезжай, конечно, Хати будет ждать.

– Кто звонил? – спросила тетя, когда муж повесил трубку.

– Представь себе, Сатору-кун![5] Который нам каждый год новогодние открытки шлет.

Хати навострил уши. Имя, которое произнес дядя, словно электрический разряд пронеслось по всему его телу.

Сатору…

– А, племянник Норико-тян?

– Да-да.

– Он подобрал Хати, когда тот был еще котенком… – присоединился к разговору Цутому. – Мы же с ним одного возраста?

– Да. Летом у него подработка. Закончит с ней и приедет повидаться с Хати.

– А где он сейчас? Вроде его тетя постоянно в разъездах.

– В Яманаси.

– Ого-о… Так он подрабатывает, чтобы деньги на дорогу скопить! Настоящий кошатник.

Сатору. Сатору. Сатору. Сатору.

– В открытках каждый раз просит передавать Хати привет. Он его обожает!

– И почему он раньше не уговорил ее заехать в гости?

– Норико-тян постоянно в работе… Да и просить ее о таком было бы нахальством – в конце концов, она приютила его после смерти родителей.

«Счастливо, Хати!» Он улыбался через слезы и все махал Хати рукой.

– Подружитесь с ним, Цутому.

– Ну, как пойдет. Но он хороший парень, раз любит Хати.

Не Цутому впервые назвал его спокойным.

Был еще один мальчик, который его любил и говорил с ним ласковыми словами.

К Хати вернулись яркие воспоминания о времени, когда Цутому еще не заменил собой Сатору.

Наверняка его первый хозяин вырос здоровым и высоким, как Цутому.

Сатору должен был приехать на летних каникулах.

Но когда они начинались? Дни становились длиннее, тени – темнее.

В это время года кожа Цутому быстро загорала.

Каждый день стояла жара, – наверное, это означало, что летние каникулы уже близко?

Скорее бы они начались. Когда ребята встретятся, они точно поладят.

Хати так хотел снова увидеть первого хозяина, что скоро ожидание стало невыносимым.

Но что, если Сатору заблудится? – задумался Хати и решил по вечерам, когда спадает жара, исследовать округу.

Он никогда не бывал за границами сада, поэтому сообразил, что надо действовать шаг за шагом: кот обходил вокруг дома и понемногу продвигался все дальше.

– Хати в последнее время столько гуляет! – поделилась тетя за ужином.

Цутому на секунду замер.

– Как бы не потерялся…

Чтобы не заблудиться, я исследую местность тщательно и постепенно! – гордо выпятил грудь Хати.

– Давайте на всякий случай купим ему ошейник с биркой, – предложила сестра. И принесла его уже на следующий день.

– Вряд ли ему понравится.

Сестра осторожно надела на Хати ошейник. Кот легко мог избавиться от него, но не захотел лишний раз суетиться, поэтому ошейник так и остался на нем.

– Ну, он всегда был послушным котом, – заметил средний брат и рассмеялся.

Хати уже привык к улице, но Сатору до сих пор не встретил, поэтому решил продвинуться еще дальше.

Недалеко от дома проходила широкая дорога, за которой Хати никогда не был. С другой ее стороны приплывала толпа людей, поэтому кот предположил, что Сатору придет именно оттуда.

Немного понаблюдав за людьми, Хати разобрался: на дороге есть место, отмеченное белыми полосками, и, если правильно выбрать момент, по нему можно безопасно пройти на другую сторону.

Так он переходил дорогу несколько раз.

В один день Хати, как обычно, стоял на тротуаре и вместе с людьми ждал, чтобы перейти дорогу, как вдруг из толпы выпрыгнул молодой человек и побежал по зебре. У Хати мелькнула мысль, что он пропустил нужный момент, и бросился за мужчиной.

Раздался сигнал автомобиля – человек вздрогнул и побежал дальше, но кот замер на месте.

Хати почувствовал страшной силы удар и сам не понял, как через секунду оказался на асфальте. Изо рта текла кровь, в груди нестерпимо болело.

– Ой, там кошка! – закричал кто-то.

– Хати! – к нему подбежал парень и поднял на руки.

То ли из-за того, что перед глазами все плыло, то ли из-за тени, падавшей на лицо парня, Хати не мог разглядеть, кто это.

Ох, это Сатору или Цутому? – задумался Хати. – Хотя не важно. Я рад обоим.

Сатору, Цутому… Обоих детей Хати любил одинаково.

Сатору мог бы найти дом родственников по карте, но они все равно решили отправить кое-кого встретить его с поезда – младшего сына, Цутому.

Стоило Сатору выйти с вокзала, как его позвал сильно загорелый парень (или уже юноша?).

– Сатору Мияваки-сан?

– Да.

– Я Цутому. Приятно познакомиться.

Ребята оказались примерно одного возраста. С опозданием Сатору понял: как и его новый знакомый, он и сам был в переходном возрасте – то ли еще подростком, то ли уже молодым человеком.

– Прости, что прямо перед приездом… произошло такое…

– Да нет, вы не виноваты.

За день до прибытия Сатору Хати попал под машину и скончался.

– Рады, что добрался! – Дядя с тетей встретили Сатору. – Извини, что так случилось…

Они почти слово в слово повторили то, что сказал Цутому, и Сатору слабо улыбнулся.

– Я же пообещал дать ему счастливую жизнь.

– Уверен, у вас это получилось.

Фото Хати поместили на алтарь в гостиной, разложили подношения, будто поминали родственника. Рядом поставили фото других котов – бывших питомцев семьи.

Сатору понял: в этом доме Хати был счастлив до последней минуты жизни.

– Где он лежит?

– Могилу на кладбище домашних животных мы себе позволить не смогли, поэтому похоронили в горах. Завтра съездите туда с Цутому.

Цутому кивнул.

– На электричке полчаса.

– Спасибо.

Вечером домой приехали брат с сестрой, и семья устроила поминальный ужин. За столом все делились историями о Хати.

– Он хоть и был медлительным, но мне это казалось милым… – улыбнувшись, сказала сестра.

– Перестань уже называть его медлительным! – огрызнулся Цутому. – Он просто был спокойным и ласковым.

Сатору невольно улыбнулся.

– Точно. Спокойным и ласковым, – согласился он, и Цутому улыбнулся в ответ.

Обоим парням нравились эти слова.

Вечером после ванны они рано легли спать и на следующее утро, позавтракав, отправились на могилу.

Как и говорил Цутому, после получаса езды на пригородной электричке ребятам открылся горный пейзаж. Перед станцией, на которой они сошли, раскинулось поле, и какое-то время они медленно двигались в сторону гор по грунтовке.

– На машине было бы проще, но папа сегодня работает.

Парни миновали поля и теперь поднимались в горы по тихой лесной дороге. Они заговорили о Хати – парни уже обсудили школу и клубы, и единственной общей темой остался их любимец.

– Когда он впервые увидел мышь, так испугался, что прямо на месте сел на задние лапы.

– Да ну… Хотя могу себе представить.

– Он же всегда был спокойным. Поэтому и гибели в аварии, наверное, стоило ожидать… Уверен, он просто испугался машины.

– Нет, – скривился Цутому. – Я оказался рядом почти сразу, как это случилось, – возвращался с клубных занятий. Одна женщина сказала, что Хати бросился за мужчиной, который побежал на красный. Хати был осторожным и неглупым – подумал, что с человеком дорогу переходить безопасно.

Цутому смотрел прямо перед собой, с трудом сдерживая слезы.

– Хати не выскочил бы на дорогу, если бы не тот кретин. Вот найду его и выбью из башки всю дурь.

– Если выяснишь, кто он, меня тоже зови.

Цутому удивленно взглянул на Сатору:

– На любителя подраться ты не похож…

– Ты прав. Поэтому я подожду, пока ты его изобьешь, и нанесу последний удар.

– Ну ты даешь! – прыснул Цутому, но тут же отвернулся и вытер лицо рукавом, прикинувшись, что смахивает пот.

Парни поднялись на залитое солнцем плато и дошли до самого его края. Там и тут стояли гранитные камни, один из которых выглядел заметно новее других.

– На настоящее кладбище не хватало, поэтому папа взял плиту у знакомого каменщика…

– Этого достаточно. Здесь так светло и хорошо…

Ребята положили перед могилой сухой корм, куриную грудку и кусочек сыра. Часть еды они оставили остальным котам, жившим в их семье, – все они были похоронены здесь.

– Мои родители тоже в автокатастрофе погибли.

– Да, – чуть кивнул Цутому; ему рассказали об этом.

– Вернулся со школьной поездки, а они уже были мертвы.

– Да, – снова кивнул Цутому.

– Вез папе сувенир – амулет, оберегающий от аварий.

Цутому решил, что кивнуть еще раз будет странно, поэтому молча опустил голову.

– Вот такой. – Сатору достал из рюкзака игрушку, сделанную в виде кошки, машущей лапой. – Считается, что такие приносят удачу.

– Ты хранил его все это время?

– Нет. Тот я положил отцу в гроб, и он сгорел с ним во время кремации. Перед тем как попасть сюда, проездом был в Киото и нашел похожий. Не знаю, одинаковые они или нет, но этот вроде выглядит так же.

Самый обычный амулет. Самая простая безделушка, которую выбрал бы любой ребенок. За десять лет эти сувениры не изменились.

– Котик на Хати похож, – пробормотал Цутому, разглядывая амулет.

Сатору не сомневался, что Цутому узнает в нем Хати. Потому что парень тоже звал его спокойным и ласковым.

– Купил, но не успел отдать папе.

Тогда в голове Сатору проносилось множество мыслей: он злился на себя, что не успел отдать оберег, называл себя идиотом, даже считал, что именно из-за этой безделушки родители и попали в аварию.

– Но сейчас, когда Хати сбила машина… – Он сглотнул ком, подступивший к горлу. – Думаю, что, отдай я амулет ему, все бы обошлось.

Но теперь было слишком поздно. И Сатору это понимал.

Он действительно хотел отдать оберег Хати. И он знал, что Цутому его поймет. Потому что Цутому звал Хати спокойным и ласковым котом.

– Цутому-кун, заберешь его себе?

Цутому моргнул.

– Думаю, Хати бы обрадовался.

Сатору не успел отдать амулет папе. Не успел отдать его и Хати. Но Цутому возьмет его вовремя.

– Пожалуй. – Цутому забрал амулет и спрятал в задний карман. – Пойдем назад. Если пропустим ближайший поезд, ждать следующего придется долго.

– Погоди.

Сатору еще раз встал перед могилой Хати и сложил руки вместе.

«Доверяю Цутому тебе, Хати», – мысленно произнес парень.

По дороге к станции ребята услышали мяуканье.

– Хати? – пробормотал Цутому.

– Наверное, – ответил Сатору.

Вдруг что-то их развеселило, и парни, сами того не замечая, уже смеялись во весь голос.

Насыщенная поездка

Хроники странствующего кота

«Позвольте представиться: я кот, зовут Нана», – сказал бы я, подражая самому известному коту Японии, но не буду. Все-таки у героя романа Нацумэ Сосэки «Ваш покорный слуга кот» не было имени. И вообще, сейчас уже никто не говорит «позвольте представиться» – разве что самые пожилые коты. Я еще молод, поэтому давайте больше не будем о прошлом.

Кстати, меня зовут Нана. Да, имя звучит как женское, но моей вины тут нет.

Мой хозяин, Сатору, хороший парень, но вкусы у него немного странные – именно он выбрал мне имя, даже не спросив. Причина кроется в моем милом загнутом хвостике, который напоминает цифру «семь» – по-японски «нана».

Может, с придумыванием имен у него туговато, но для кота он сосед отличный. А я – отличный сосед для человека.

Пять лет мы жили вместе безо всяких проблем, но теперь кое-что изменилось, и Сатору больше не может держать меня у себя. Как только хозяин узнал об этом, он сразу начал действовать. Он связывался со всеми своими знакомыми и, если кто-то соглашался меня взять, сразу же вез меня на смотрины.

Вообще ему не стоило так переживать. Сатору подобрал меня, когда я был уже взрослым и самым что ни на есть бродячим котом. Да, я стал домашним, но это не означает, что я растерял навыки жизни на улице.

Сатору не может оставить меня у себя? Так мне всего лишь надо вернуться на улицу! Однако Сатору настолько распереживался за мое будущее, что ничего вокруг не замечал. Нет, правда: он явно меня недооценивал.

В общем, он таскал меня от одних своих знакомых к другим. Но в мои планы, конечно, эти встречи не входили – благодаря моим усилиям ни одна из трех ни к чему не привела.

Я надеялся, что Сатору оставит свою затею отдать меня кому-то из знакомых, но путешествовать мне нравилось, так что в дороге я особо не жаловался. Мы передвигались на серебристом фургоне. В дальнюю дорогу даже брали с собой мой лоток, поэтому, считаю, лично мне машина подходила идеально.

Благодаря нашим поездкам я узнал гораздо больше, чем знают простые коты. Побывал в двух городах, где прошло детство Сатору, в деревне, на рисовых полях, на море и даже на Фудзи. Оставайся я простым уличным котом, до конца жизни довольствовался бы видами родного города.

Уверен, ни один кот в Японии не видел столько же, сколько я. И я буду помнить места, которые показал мне Сатору, до самой смерти.

Сейчас мы направлялись уже к четвертому знакомому Сатору. После обеда выехали из Токио, повернули на запад и теперь гнались за вечерним солнцем.

Закат заливал лицо Сатору оранжевым. Он опустил козырек, но солнце все равно его слепило. Хозяин взглянул на меня – я свернулся калачиком на пассажирском сиденье – и улыбнулся.

– У тебя зрачки прямо как две ниточки, Нана.

У нас, котов, особенные глаза: они регулируют количество света, который в них попадает. Из-за этого, когда вокруг ярко, зрачки становятся меньше, а в темноте, наоборот, увеличиваются. Сейчас они сузились до предела.

– Говорят, у мужчины должен быть острый взгляд, а у женщины – мягкий. Но ты, Нана, можешь смотреть и так и так…

Ну да. Я чуть-чуть пошевелил усами.

Жаль, конечно, что Сатору не может сузить зрачки, чтобы солнце его не слепило. Хотел бы я одолжить ему свои глаза – все равно сейчас я просто дремал на пассажирском сиденье.

– О, мы почти в Киото, – пробормотал Сатору, взглянув куда-то вверх, – читал указатели, видимо. – А на скоростном поезде всего за полчаса доехали бы уже до Кобе.

Хозяин вел фургон весь день и заметно устал.

– Остановимся в Оцу, передохнем.

Если перекусим, то я не против. Но сначала в туалет.

Лоток стоял на заднем сиденье, и я уже хотел перебраться туда, как вдруг за стеклом золотым цветом вспыхнула водная гладь, и ей не было видно конца. Чтобы получше присмотреться, я встал передними лапами на панель под лобовым стеклом и вытянул шею.

– Тоже интересно стало? – засмеялся Сатору. – Красота… Самое большое озеро в Японии!

Что? Так это не море?! Не бывает таких огромных озер!

– Посмотрим поближе.

Нет, мне и отсюда хорошо видно. Когда смотришь на море издалека, представляешь себе морепродукты, которые там водятся, романтическую атмосферу… Но стоит подойти поближе, и тебя сразу оглушает шум волн – такой тяжелый, пугающий, как в фильмах ужасов.

– Хотя, если заедем, много времени потеряем.

Вот-вот, не надо делать ничего лишнего.

В итоге Сатору ненадолго остановился на площадке для отдыха. Как только солнце перестало отражаться в глади озера, он сел в машину и мы продолжили путь.

На ужин Сатору насыпал мне простого сухого корма, но добавил к нему сушеного тунца, и я, сам того не заметив, объелся. А досыта наевшихся животных, как известно, клонит в сон – такая у нас физиология.

Я свернулся на переднем сиденье клубком, а что было дальше – не помню. Вроде бы Сатору гладил меня по спине, и сквозь сон я подумал, что, наверное, мы встали в пробку.

Я услышал, что двигатель заглох, и открыл глаза – Сатору как раз отстегивал ремень. Что, уже приехали в гостиницу?

– О, проснулся? Хочу немного прогуляться перед заселением.

Я потянулся, и Сатору взял меня на руки. Мы вышли из машины, и свежий вечерний воздух защекотал в носу – я чихнул.

Солнце давно скрылось, и теперь казалось, будто вершины гор вдалеке вот-вот сольются с ночным небом.

– Смотри.

Все еще сидя на руках Сатору, я повернулся туда, куда он показал… Ого! У подножия гор блестели бесчисленные огоньки, настолько яркие, что там было светло, как на солнце. Человек даже ночь умеет превратить в день – вот здорово.

– Про такой вид говорят: на десять миллионов долларов!

Только люди пользуются деньгами как мерой. Причем у всех стран валюты разные. Меня деньги совсем не интересовали, и я зевнул.

– Хм… Десять миллионов по нынешнему курсу – это сколько? Где-то восемьсот миллионов иен? – Сатору задумался и что-то долго считал в уме. – Получается, четыре миллиона восемьсот тысяч кошачьих консервов со вкусом курицы?

О, ничего себе…

Я невольно взглянул на Сатору. Я до конца жизни столько не осилю, даже если буду съедать по целой баночке в день. Вот, значит, чего стоит увидеть это море огоньков – четырех миллионов восьмисот тысяч консервов с курицей.

Хотя я бы все равно выбрал не зрелище, а еду.

– Что, уже надоело?

Ну, огни и огни, что тут такого? – опять зевнул я.

Гостиница, в которой мы остановились, рекламировала себя как единственное место в округе, где люди могли останавливаться на ночь с животными. И правда, уже на ресепшене я почувствовал запахи множества собак и кошек.

Поужинали мы еще в дороге, когда останавливались у озера, так что теперь оставалось только лечь спать – время было позднее.

Номер оказался небольшим, но чистым и уютным. И все же снимаю балл за то, что телевизор поставили плоский. В этом отношении в отеле, который держали друзья Сатору и где мы останавливались на ночь в одну из поездок, мне понравилось куда больше. К сожалению, сейчас в Японии почти не найти мест, где специально для котов ставят старые ламповые телевизоры.

Свободно гулять по коридору и холлу с животными запрещалось, но разрешалось оставлять их в номере – пожалуй, эта гостиница все-таки была одной из лучших.

Пока я осматривал комнату, Сатору отправился мыться. Из-за закрытой двери я слышал, что поет он процентов на двадцать громче обычного – значит набрал полную ванну горячей воды.

Сатору вышел из ванной, и я разминулся с ним в дверях. В ванне должна была еще остаться вода.

Не знаю почему, но вода на дне ванны, на удивление, вкуснее той, что мне обычно наливают в миску, поэтому после Сатору я всегда запрыгиваю на крышку, которой ванну закрывают сверху[6], чтобы попить.

В этот раз я собирался сделать так же, но просчитался.

– Нана, нельзя!

Почему это? Все знают, что коты могут пить, откуда им вздумается.

Я не обратил внимания на Сатору и прыгнул… и тут же оказался в воде! Крышки не было. Едва я успел мяукнуть, как стал погружаться в горячую мыльную воду. Вода уходила из ванны, поэтому она была заполнена только наполовину, но этого хватило, чтобы я промок целиком.

– В отелях нет крышек для ванн!

Мог бы раньше сказать!

Я хотел выпрыгнуть, но нижней частью тела все еще находился в воде, и твердо устоять на ногах не получалось. Тогда я попытался зацепиться за бортик когтями, но они соскальзывали, да и силы, чтобы подтянуться на одних передних лапах, мне не хватило бы.

Пока я барахтался в воде, мне на помощь прибежал Сатору: достал меня из ванны и опустил на пол.

Первым делом я отряхнулся – брызги полетели во все стороны. Уже вдвое суше. Затем я вошел в комнату и только приготовился вылизываться, как за мной снова кинулся Сатору.

– Нет-нет, вода же мыльная! – С этими словами он взял меня на руки.

А что мне остается? Я же весь мокрый!

Сатору занес меня в ванную и закрыл за собой дверь.

И что ты собираешься делать? Почему у меня плохое предчувствие?

– Отличная возможность тебя помыть… Сейчас только мыло возьму.

Не-е-е-е-ет!

Я высвободился из рук Сатору и бросился к двери, но она была накрепко заперта. Тогда я начал царапать между ней и косяком, но ничего не вышло.

– Не убежишь!

Сатору крепко схватил меня обеими руками, поставил в опустевшую ванну и начал натирать мылом.

Черт, я тебе этого так просто с рук не спущу!

В итоге вся ванная была в воде. Сатору даже пришлось попросить у работников отеля новую пижаму и полотенце взамен мокрых.

Я лежал на сухом полотенце и старательно вылизывался, а когда Сатору принес фен, я злобно взглянул на него и поморщил нос.

Если направишь на меня эту надоедливую жужжащую штуку, мы и до завтра не помиримся, ясно тебе?

– Но ты можешь простыть… – неуверенно постарался убедить меня Сатору, но, кажется, понял, что я не отступлю, и послушно убрал фен.

Тут у него зазвонил мобильный. Мелодия была такая, что, казалось, вот-вот прямо из телефона вылетит птичка.

– Да, алло… Да, только приехали! Спасибо вам огромное.

По обрывкам разговора я понял, что звонил тот, с кем мы планировали встретиться завтра, – преподаватель из университета, где учился Сатору. Сейчас он работал в каком-то местном институте.

– Тогда ждите нас завтра в час! – Хозяин повесил трубку и повернулся ко мне. – Возможно, уже завтра мы попрощаемся… Нехорошо я с тобой обошелся.

Да не переживай так, я все равно сорву ваши переговоры.

К этому моменту я уже почти высох, да и вылизываться устал, поэтому запрыгнул на кресло и свернулся в клубок.

Где-то в полночь я проснулся от холода – на шерсти еще остались капельки воды. Я планировал обижаться до утра, но, видимо, ничего не попишешь.

Я спустился с кресла и запрыгнул на кровать к Сатору, встал на подушку и принялся обнюхивать краешек одеяла.

О, Сатору, когда ложился, оставил для меня щель. Хорошо я его надрессировал.

Я забрался под одеяло, дошел до его ног, развернулся и все-таки устроился у изголовья. Сатору сквозь сон погладил меня по голове и что-то пробормотал – мое имя, кажется. Из-под закрытых век текли слезы.

Ох, ну и ну…

Если плачешь, зачем вообще меня отдавать? Все-таки человек очень противоречивое существо.

Вот бы люди, как и животные, могли говорить не только на своем языке. Тогда я бы объяснил Сатору, что новый хозяин мне не нужен. Ведь раньше я был гордым уличным котом – стал бы им и снова.

Я вытянул шею и принялся вылизывать ему глаза. Во рту чувствовалась соль.

– Больно, Нана! – Сатору с силой оттолкнул меня.

Я же тебя утешить пытаюсь…

Когда бывшие сокурсники Сатору узнали, что он попал в трудные обстоятельства и срочно ищет нового хозяина для своего кота, они связались с Хисаси Куботой. Мужчина преподавал в Токийском университете на экономическом факультете, когда десять лет назад там учился Сатору. Профессор Кубота вел у него семинары по промышленному развитию регионов.

Этими сокурсниками была семейная пара, которая владела отелем, где Сатору в одну из поездок останавливался с Наной. Они сами хотели забрать кота, но их собака плохо отнеслась к новому питомцу. И тогда девушка вспомнила, что их бывший преподаватель вроде бы любит животных.

«Сатору Мияваки еще не нашел коту нового хозяина, может, вы подумаете над этим предложением?» – спросили они Куботу.

Мужчина жил в квартире с собакой по имени Лили. Когда ее взяли еще щенком, у Куботы с женой был старый кот – Лили росла вместе с ним, поэтому кошек любила. Во время прогулки каждый раз, когда видела кота, радостно бежала к нему, вот только ее попытки пообщаться отвергали, из-за чего собака сильно расстраивалась. Но любимец Куботы умер, и он решил, что, если заведет другого, Лили перестанет приставать к уличным котам.

Когда профессор услышал, что Мияваки ищет нового хозяина для Наны, он подумал: может, стоит взять кота себе? Но слишком волновался, чтобы напрямую звонить Мияваки. И поэтому попросил пару, державшую отель, передать, что готов забрать кота, если, конечно, Мияваки не возражает.

Ответ пришел уже не от них, а от самого Мияваки. Причем по телефону.

– Давно не общались, профессор! – Бывший студент говорил таким же приветливым голосом, как и раньше.

Куботе все казалось, что в прошлом у них с Мияваки существовали разногласия. Или нет? Он же хотя бы на выпускном улыбнулся своему студенту?

– Из-за недопонимания мы не попрощались как следует, поэтому мне тем более хочется вас увидеть.

«Точно, значит, все-таки были какие-то сложности…» – задумался Кубота, но голос Мияваки вернул его к разговору.

– Конечно, обсудим и Нану, но я даже больше рад шансу просто снова поговорить с вами. – Голос молодого человека звучал искренне – непохоже, чтобы у него были скрытые мотивы.

Кубота и сам поначалу обрадовался, но тут же почувствовал и сожаление: парень на двадцать лет моложе казался намного уступчивее его самого.

– Не могу же я бросить бывшего студента в беде! Мне нравятся животные, собака моя тоже котов любит, – ответил Кубота с напускным спокойствием.

По выходным Кубота был занят, но Мияваки сказал, что готов встретиться и в будний день, и тогда профессор нашел в расписании большое окно между парами.

– А как будете добираться? На поезде? Встретить вас?

Но Мияваки ответил, что они доедут на машине.

– Нана хоть и кот, но любит поездки. Поэтому, если куда-то уезжаете, берите его с собой, пожалуйста.

– Я постоянно хожу в парк с собакой гулять, буду и Нану водить.

И вот подошел день, когда Мияваки с Наной должны были прийти к Куботе.

За вечер до этого профессор прибрался. Даже пропылесосил, хотя делал это буквально на днях. Потом заметил, что мебель запылилась, и принялся ее протирать. Вдруг он вспомнил, как раньше жена ругала его: «Сначала убирай пыль, а потом пылесось!» Но разве за то, что он вообще взялся за уборку, ему нельзя простить такую мелочь?

Кубота хотел приготовить чай со сладостями, но потом подумал: наверное, надо покормить гостя обедом? Час дня – странное время. Может, стоит тогда пригласить Мияваки на полдник? А лучше Кубота спросит у него прямо на месте, проголодался он или нет, и если да, то закажет суши. Правда, в таком случае в обед нельзя сильно наедаться, чтобы в животе еще осталось место…

На следующий день Кубота закончил с утренними лекциями и пошел обедать в университетскую столовую: он долго выбирал, что взять, и остановился на лапше с рыбой в кляре, но порция показалась ему слишком маленькой, поэтому он добавил к заказу три рисовых шарика.

«Наверное, шарики были лишними, – задумался Кубота, глядя на увеличившийся живот. – С другой стороны, если окажется, что Мияваки уже пообедал и суши мы заказывать не станем, получилось бы, что я зря себя ограничивал».

Еще профессор решил, что Лили лучше познакомить с Наной после того, как он освоится, поэтому закрыл собаку в переноске и убрал ее в дальнюю комнату.

А потом зазвенел звонок. В домофоне раздался тот же приветливый голос, который Кубота слышал по телефону: «Добрый день! Это Мияваки».

Когда профессор открыл дверь, за ней уже стоял Мияваки с переноской в руке. Все тот же высокий и худой парень, как в студенческие годы. И улыбка оказалась такой же приятной, что и раньше.

– О, пожалуйста, заходите! – резковато произнес Кубота.

– Профессор, боже мой… – Глаза Сатору округлились. – Как вы располнели!

Его слова застали Куботу врасплох, и он вдруг рассмеялся. Да, Мияваки таким и был: дружелюбным, но неожиданно острым на язык. Во время семинаров он частенько доводил своими колкостями до смеха всю аудиторию.

– Да, за последние десять лет как-то набрал двадцать кило.

– Ох, это серьезно. Вам бы на диету сесть, так и до проблем со здоровьем недалеко.

– Просто самому готовить долго, вот и питаюсь где придется… – объяснил Кубота, проводив Мияваки в гостиную.

– Ого, какая у вас чистота! Даже и не скажешь, что вы один живете.

– Ну, чем богаты. Уже привык к жизни вдовца. – Про вчерашнюю уборку он промолчал.

– А дети…

– Оба учатся в Токио.

– Понятно. Уже так выросли, наверное… Сколько им сейчас?

– Старший сын в этом году университет окончил. А дочка только поступила.

Мияваки поставил переноску на пол и вздохнул.

– Раньше разница в возрасте между студентами и школьниками казалась просто огромной, но сейчас – такая ерунда.

Когда Мияваки выпустился из института, сын Куботы еще учился в шестом классе.

– Я бы даже не удивился, окажись ваш сын в нашей компании. В этом году уже приняли нескольких новичков, которые только-только окончили учебу.

Кубота вдруг осознал, что, если бы он женился раньше, его сыну сейчас вполне бы могло быть столько же, сколько Мияваки. Это навело его на другую мысль: чем он только думал, когда позволил себе такую глупость в отношении Мияваки? Ему ведь было столько же, сколько сейчас его сыну.

Мияваки открыл дверцу переноски и заглянул внутрь, но Нана выходить не собирался.

– Извините, он никогда сразу не показывается… – смущенно произнес парень. – Эй, Нана…

– Ничего страшного, дай ему время успокоиться. Он очень умен, раз держится настороже, – остановил парня Кубота, и Мияваки чуть расслабился – ему понравилось, что Нану похвалили.

– Ты ел?

– Да. Подумал, вы в университете пообедаете.

– Значит, даже тут есть кафе, куда с животными пускают…

– Да нет, просто во время обеда Нана побыл в отеле. А потом сразу поехали к вам. Машину оставил там, где вы говорили.

– Да, извини, нормальной парковки у нас нет…

Когда люди оставляли машины у здания, кто-то сразу жаловался в полицию и водителей тут же приезжали штрафовать.

– Ладно, садись, а я пока чай налью. Может, и Нана уже выйдет.

Когда Кубота поставил перед гостем горячее круглое печенье, которое купил по дороге из университета, тот улыбнулся.

– О, надо же, такое до сих пор делают… Сто лет не пробовал. Но раньше обожал, особенно на полдник. А еще продавали похожее в форме рыбок.

– Здесь их все называют «кругляшки», – похвастался профессор тем, что узнал после переезда.

– Серьезно? – искренне удивился Мияваки.

Кубота вдруг вспомнил, что Мияваки и на семинарах был таким же честным и открытым. Молодой человек всегда оставался душой компании, но к учебе относился серьезно, поэтому быстро стал любимчиком Куботы, и иногда профессор всерьез об этом переживал.

И как он мог не понять? Раз такой внимательный студент, как Мияваки, настаивал на своем, значит у него была на то веская причина.

Если бы Кубота только мог вернуться в прошлое, то в тот момент он придержал бы язык.

Профессор познакомился с Мияваки, когда тот посещал курс лекций «Введение в региональную экономику». Во время занятия Кубота вскользь упомянул документальную книгу о том, как одна деревня успешно развивала и продвигала продукцию местного производства, – очень занимательную, в общем-то, но относящуюся только к теме лекции.

Через какое-то время после очередной пары к нему подошел студент.

– Я прочитал книгу, о которой вы рассказывали. Такая интересная!

В список литературы Кубота ее не включал, да и вообще уже сам забыл, что говорил о ней.

– Так вы специально ее искали?

– Да, в университетской библиотеке был экземпляр.

Сначала профессор с раздражением решил: наверное, студент пропустил много занятий и теперь хочет хоть как-то исправить свое положение. Но парень даже не представился и с такой живостью делился впечатлениями о книге, что Кубота задумался. Его лекции слушало много студентов, поэтому не все имена и лица он помнил.

– Хоть это и документальная проза, читается, будто приключенческий роман! Герои оказываются в невыгодном положении, но оборачивают его в свою пользу и двигаются вперед, прямо как в ролевой игре!

– Как где?

– А, ну да, люди вашего возраста в компьютер почти не играют. Ну, ролевые игры – «Драгон квест», «Файнал фэнтези»…

А, ясно…

– Сын у меня постоянно их выпрашивает.

– Да-да, о них и говорю.

Студент говорил о книге простым современным языком, и его живая речь была для Куботы как свежий бриз.

– В них надо выполнять задания, за которые дают очки опыта, и так раз за разом… Я раньше не сталкивался с документальной литературой, но эта книга – настоящая драма…

– Как говорится, правда невероятнее вымысла. Когда я читаю об успешных проектах, чувствую не только интерес, но и внутреннее удовлетворение. Поскольку узнаешь, на что способны люди с мотивацией, действующие сообща, и будущее кажется удивительным.

– Точно. Правда, я, пока читал, весь испереживался за героев.

Они все общались, пока не прозвенел звонок.

– Извините, отнял у вас столько времени. – Студент заторопился к выходу.

– Как вас зовут? И где учитесь?

– Мияваки. Второкурсник с экономического.

Если бы Кубота не спросил, Мияваки так и ушел бы, даже не представившись. Похоже, он просто хотел обсудить понравившуюся книгу.

После этого случая профессор периодически давал ему книги из личной библиотеки.

– В семинарской аудитории тоже много изданий – бери, какие понравятся.

За проведение семинаров формально отвечал другой преподаватель – известный экономист, но он был всегда занят: то выступал на телешоу, то читал лекции в других институтах, поэтому в университете почти не появлялся. В действительности семинары вел Кубота, который сразу же взял все местные книги под свой контроль.

Тогда он подумал, что было бы здорово, если бы Мияваки попал к нему на занятия, и через год так и случилось. С собой он привел друзей: парня и девушку. Родители девушки (ее звали Сакита) выращивали фрукты в Яманаси, поэтому Мияваки сказал ей, что семинары помогут с семейным бизнесом. Другой его друг, Суги, похоже, просто повсюду следовал за девушкой. С молодыми людьми так бывает. Чуть позже профессор узнал, что все трое дружат еще со старшей школы.

Семинары были направлены на получение опыта, и очень скоро Мияваки сам предложил план летней практики.

– Родители Сакиты-сан не против, если летом мы займемся их бизнесом.

Мияваки предложил разбиться на две команды и состязаться в продаже фруктов. Семья Сакиты с радостью согласилась предоставить их бесплатно в обмен на помощь в саду – в это время года у них всегда было много работы.

Родители уже владели несколькими лавками по продаже фруктов в городе и окрестностях и на время состязания передали их в руки студентов.

Практикантов очень будоражила идея соревнования, но вместе с тем возникала и сложность: как поделиться на команды? Третий курс против четвертого? Тогда в команде помладше окажутся дочь владельцев бизнеса и два парня, которые уже здесь работали, хотя, с другой стороны, четверокурсники ведь отучились на год больше… А с оценками как быть? Не занижать же их проигравшим…

Кубота объявил, что оценки будут зависеть только от того, насколько хорошо ребята напишут отчеты по практике. С правилами состязания наконец определились.

– С оценками понятно, но было бы круто, если бы победители получили какую-то награду, – предложил один дерзкий четверокурсник.

– И чего бы вы хотели? Нужен такой приз, чтобы никого не обидеть.

– Мы ведь уже не маленькие, поражение принимать умеем.

Но причина, по которой Кубота считал студентов еще детьми, крылась в другом: они, скорее всего, переоценивали его финансовые возможности.

– Тогда, – заговорил Мияваки, – может, победители получат по кружке «пильзнер-премиума»?

Это пиво точно нельзя было считать бюджетным, и студенты себе его позволить не могли. Но Куботе было вполне по силам заказать победителям по бокалу – Мияваки поступил очень тактично.

– Да, было бы здорово. – Остальным тоже пришелся по душе вариант с пивом.

– Хорошо, тогда победителям достанется по пильзнеру, – быстро согласился Кубота, мысленно благодаря Мияваки.

Для практики семья Сакиты отдала студентам на продажу персики и виноград, и каждая команда выработала свою стратегию. Четверокурсники предлагали покупателям бесплатно попробовать фрукты, а студенты помладше забрали весь бракованный товар и продавали его по скидке.

Командам выдали по рекламному плакату. Третьекурсники хотели написать на своем «Суперскидка», но Кубота запретил. Практикантам, конечно, такой расклад не понравился, но писать про низкие цены было нельзя – так бы их команда сразу же получила преимущество. В итоге четвертый курс на своем плакате написал: «Попробуйте бесплатно», а третий – «Второй сорт».

Торговали они с самого утра и до вечера, и в результате победу одержали третьекурсники. Похоже, главную роль сыграла не разница в ценах, а расположение лавки и видимость плаката. Фрукты продавали прямо у дороги, и проезжающие водители просто не успевали прочесть надпись «Попробуйте бесплатно». Зато плакат «Второй сорт» сразу бросался в глаза, и люди останавливались в ожидании скидки.

Впрочем, если бы студенты продавали фрукты на пешеходной улице или в магазине, результаты, скорее всего, вышли бы другие: все-таки предложение попробовать бесплатно звучало очень заманчиво.

В любом случае материала на отчет они собрали достаточно.

Вечером того же дня хозяева и работники сада накрыли для практикантов стол.

– Профессор, спасибо, что обучаете нашу дочь! – поблагодарил Куботу хозяин дома и налил ему вина – тот забыл сказать, что практически не пьет. – Эту бутылку мне по случаю сегодняшнего вечера передал один знакомый, владелец винодельни.

Отказать становилось все сложнее. Да и вино было довольно вкусным, и Кубота сам не заметил, как напился. Он уже чуть не падал, но в тот самый момент Мияваки увел его из-за стола.

– Профессор, я вам постелил…

Куботе выделили комнату в дальней части дома, недалеко от сада. Как только они вошли, мужчина тяжело повалился на матрас.

– Спасибо… Если бы не ты, все бы плохо кончилось.

– Пьющим сложно представить, что некоторые с трудом переносят алкоголь. Я тоже почти не пью, поэтому понимаю вас. Чтобы сильно не пьянеть, я почаще отхожу от стола под разными предлогами, но вы бы так не смогли.

Действительно, на протяжении всего ужина Мияваки носился туда-сюда, но Кубота не задумывался почему.

– Просто я могу веселиться и без выпивки, а на вечеринках мне больше нравится сидеть в стороне.

Видимо, Мияваки был из тех, кому важнее сама атмосфера праздника.

– А отец Сакиты-сан любит выпить, да?

– Точно… В старших классах мы с Суги с ним напивались.

– Ох, так вы же еще детьми были.

– Не будем об этом. Все-таки именно отец Сакиты позвал нас сюда, и, думаю, стоит его поблагодарить. – Мияваки, кажется, было сложно говорить на эту тему.

Наверное, поэтому Суги всю вечеринку крепко стоял на ногах; но вот Мияваки пить так и не научился.

– Кого он приучил пить, так это Сакиту, – рассмеялся Мияваки. – Она всю практику жаловалась, что ей приходится столько работать в родном доме и даже выпить некогда.

– Виноват я перед ней… Но все-таки практика получилась очень продуктивной. И все благодаря твоей идее. – Кубота на секунду замолчал, но вдруг снова заговорил – алкоголь делал свое дело. – Хорошо, что ты записался именно на мой курс.

– Вообще сначала я хотел пойти на другой…

Мияваки был прилежным студентом, поэтому наверняка и другие преподаватели хотели видеть его у себя на семинарах.

– Но почти сразу же записался к вам.

– И почему же?

– Мне было интересно обсуждать с вами книги, а еще понравилась аудитория для семинаров.

Кубота задумался: и чем парню так приглянулся кабинет?

– У вас на столе стоит семейное фото, а еще фотографии с котом и собакой – очень мило.

– Кошек любишь?

Мияваки удивленно моргнул, – похоже, профессор попал в точку.

– Просто ты первым кота назвал.

Молодой человек улыбнулся и кивнул.

– И кошек, и собак. Но в детстве у меня был кот, поэтому их сильнее.

– Расскажешь про него?

– Его звали Хати. – Мияваки выглядел счастливым. – На лбу у него были пятнышки в виде иероглифа «восемь», вот и дали такое имя. Очень послушный и ласковый… Весь белый, а хвост черный и загнутый на конце.

– Загнутый? Такие коты приносят удачу.

– Да?

Мияваки, видимо, об этой примете не слышал. Кубота и сам не помнил, откуда о ней узнал.

– На загнутый хвост коты, как на крючок, ловят удачу и носят ее с собой.

– Вот как… – с облегчением пробормотал Мияваки и мягко улыбнулся. – Значит, они самые счастливые? Раз приманивают к себе удачу.

– Ну, звучит логично.

– Ясно, – снова улыбнулся он. – Каждый раз, когда вижу фото вашего кота, думаю: вот бы и я мог подольше побыть с Хати.

Мияваки рассказал, что из-за сложных обстоятельств ему еще в детстве пришлось отдать Хати родственникам.

– У него же был загнутый хвост. Уверен, он жил счастливо.

– Да!

Они продолжали говорить о своих питомцах, и в ту ночь Куботе приснился кот. Причем похожий на Хати.

На следующее утро профессор рассказал об этом парню.

– Правда? – Мияваки просиял. – Он выглядел счастливым?

– Хм… Сложно сказать – просто лежал и грелся на солнце.

– Если так, то он точно был счастлив, – довольно заключил Мияваки, но тут же сник. – Только вот жестоко с его стороны появляться в ваших снах, а не в моих.

Парень взаправду обиделся на кота, и это показалось Куботе странным.

– Вот-вот, даже к вам он пришел, а ко мне – нет.

– Когда ты всерьез расстроился, я подумал: ну и чудак!

Да, профессор, Сатору такой. История вышла забавная, конечно. Но не думаю, что Хати нарочно не хотел появляться во снах у Сатору.

– Кстати, у Наны ведь хвост тоже загнутый. И пятнышки есть…

Профессор, не вставая с дивана, взглянул в мою сторону.

Профессор говорил тихо, и его было почти не слышно, поэтому я решил выйти из клетки – все равно они с головой погрузились в разговор.

– Точно, почти как у Хати. Я так удивился, когда впервые встретил Нану. Правда, хвост у него загнут в другую сторону. Если посмотреть сверху, напоминает семерку.

Загнутый хвост и счастливое число, профессор. Уверен, я приманиваю удачу даже сильнее, чем Хати!

– Ну, значит, Нана – твоя судьба.

Отлично подмечено, профессор. Продолжайте, пожалуйста. Видишь, Сатору? Сама судьба послала тебе кота с хвостом-семеркой, а ты хочешь его отдать.

– Точно, я же пирожных взял, будешь? – Кубота начал вставать, но Сатору остановил его.

– Не надо, спасибо.

– Но ты же совсем мало поел. Молодому организму нужно больше питания!

Нет-нет! У Сатору в последнее время и правда плохой аппетит, а вы даете ему слишком много сладкого! Сначала печенье, потом рисовые крекеры двух видов, еще фрукты, кастелла[7] – конечно потолстеешь, если так питаться.

По Сатору было заметно, что он даже с печеньем-то справился с трудом.

– Эх… А у нас все студентки восхищаются, какие же вкусные пирожные делают в этой кондитерской… – уныло произнес профессор.

– Ну, разве что совсем чуть-чуть, – сдался Сатору, пожалев Куботу.

Он ушел, и я уселся к Сатору на колени.

– О, вот и ты. И как тебе профессор?

Я вылез из переноски только потому, что вас плохо слышно. Тут вроде собака где-то есть – подерусь с ней разок, и вашим планам конец.

– Он, похоже, до сих пор переживает о случившемся…

Мне тоже так показалось.

Во время полдника профессор брал печенье одно за другим, словно не знал, куда себя деть. Как только возникала пауза, он сбегал на кухню и возвращался, вооружившись кучей сладостей.

Не нужно быть котом, чтобы понять: Кубота чувствовал вину перед Сатору.

– Вот, бери, какие понравятся. – Профессор принес коробку с шестью пирожными – такое количество сладкого делали явно не из расчета на двоих.

Сатору вздрогнул, но увидел мандариновое желе и с облегчением выдохнул. Видимо, решил, что его-то сможет как-нибудь в себя уместить.

– Возьму это.

– О, оно у них сезонное, – сказал Кубота, перекладывая себе в тарелку огромный «монблан».

Он уже съел целую гору сладостей и все равно не останавливался. Может, дело было не только в чувстве вины, а еще в том, сколько каждый из людей считал нормальным съесть зараз?

В любом случае наблюдать за тем, как Сатору берет желе маленькой ложечкой, только бы не доесть его раньше профессора, было забавно.

Причина испорченных отношений Мияваки и Куботы крылась в проблемах, нахлынувших на семью профессора.

У его жены нашли злокачественную опухоль. Врачи давали ей где-то год – Мияваки тогда как раз перешел на четвертый курс.

Кубота никому об этом не сказал, но, когда осенью жену положили в больницу, молчать о ее болезни стало невозможно. На профессора легли все домашние дела, он присматривал за детьми и животными, навещал жену – последнее от студентов скрыть не получилось. И даже если бы удалось, правда все равно вышла бы наружу – в конце концов, его семинары в основном состояли из практики, поэтому Кубота близко общался со всеми подопечными.

Когда студенты узнали о проблемах в семье преподавателя, они придумали, как изменить план занятий, чтобы уменьшить нагрузку на профессора. Больше всех помогал Мияваки: он даже ходил за покупками и сидел с детьми, если Кубота не мог нанять няню.

Парень подружился с ребятами, и они тоже к нему привязались. Когда жена Куботы попала в больницу, он просил своих родителей присматривать за животными, но спустя неделю с Мияваки дети сказали, что теперь сами могут ухаживать за питомцами.

Похоже, братик Мияваки, как звали его ребята, так любил животных, что привил это детям. Сын даже выходил гулять с собакой, как только возвращался со школы.

– Прости за лишние хлопоты, – смущался Кубота.

– Нет проблем, – всегда с улыбкой отвечал Мияваки. – Мне нравится сидеть с Ми-тян и Джоном, да и лекций больше нет – только семинары остались.

Удивительно, но парень ухитрился закрыть учебную программу еще к концу прошлого года и сейчас ждал неофициального приглашения на работу.

На Мияваки легко было положиться, и своим отношением он разбаловал профессора: тот постоянно рассказывал о жене и жаловался на проблемы.

Ее состояние долго оставалось стабильным, но после Нового года вдруг появились осложнения.

«До весны может не дотянуть», – так сказали врачи.

В тот день Мияваки, который уже дописал и даже сдал дипломную, вдруг объявился в аудитории для семинаров. Вид у него был серьезный.

– Чего тебе? – резко спросил Кубота – он снова собирался в больницу.

– Профессор, пожалуйста, расскажите вашим детям о том, что происходит.

– Думай что говоришь!

Дети Куботы не знали, что их мама при смерти. Сын учился в шестом классе, а дочь была на четыре года младше. Они бы не выдержали, если бы услышали, что мама умирает и помочь ей нельзя. Кубота решил, что будет молчать до последнего и сам справится с этой ношей, только бы не ранить детей. Когда они узнают о болезни, то, конечно, захотят навестить маму. Но сейчас он не хотел, чтобы ребята страдали из-за того, что ее никак не спасти.

До самого последнего момента никакие плохие новости не омрачат их общение с мамой.

– Это не твое дело! – прикрикнул Кубота.

– Профессор!

Да как он вообще посмел лезть в его жизнь? И почему из всех студентов именно он? Куботе казалось, Мияваки понимал его лучше других. Казалось, что именно поэтому он и помогает.

– Не суй свой нос в дела моей семьи! – Профессор вдруг разом забыл обо всем, что сделал для него Мияваки.

Сейчас, вспоминая о том, как грубо себя вел, Кубота съеживался.

Но Мияваки не отступал.

– Профессор, ваши дети уже знают! – выпалил он.

Глаза Куботы налились кровью. Неужели этот мальчишка…

– Ты все им рассказал?!

– Нет. Но они чувствуют, что мама умирает.

Если бы только Кубота прислушался к его словам, он бы понял, что имел в виду Мияваки. Но тогда голова мужчины была забита тревогами и страхами: вдруг он врет и на самом деле сам все рассказал? Или еще не говорил, но скажет потом?

– Ваша жена много значит для вас – много значит она и для детей! Они захотят с ней попрощаться! Пожалуйста, дайте им эту возможность!

Мияваки как будто пытался сказать: «Я понимаю, что чувствуют ваши дети», но в тот момент его слова только сильнее распаляли Куботу.

Да что он мог знать, если у него самого не было детей? Словно понимает сына и дочь Куботы лучше, чем их родной отец.

– Дети будут жалеть о том, что они не успели попрощаться! И виноватым окажетесь вы!

– Ты не представляешь, что чувствуют родители! Не говори о том, о чем понятия не имеешь!

Если бы Кубота только мог повернуть время вспять, он бы промолчал в ту секунду. Сколько раз он жалел о том, что тогда наговорил.

Мияваки продолжал давить.

– Да, я не представляю, каково это – быть родителем! Но лучше знаю, что чувствуют дети!

О чем думал Мияваки, когда произносил эти слова? Что вспоминал?

– Дети захотят попрощаться с ней, пока не поздно! Сказать, что любят, сказать спасибо!

Его голос все больше походил на плач, и Куботу это раздражало. Он решил положить спору конец.

– Больше не подходи к моим детям! Слышишь?! И на занятиях можешь не появляться!

И почему этого студента так волновала чужая проблема?

Профессор испугался отчаяния, отразившегося на лице Мияваки, – казалось, будто весь его мир только что рухнул, – и поскорее выбежал из аудитории. Тогда Кубота в последний раз видел парня студентом.

На семинары Мияваки ходить было действительно незачем – дипломную он уже сдал.

И работа оказалось отличной.

Мияваки не ослушался и больше на практических занятиях не появлялся, хотя Кубота, конечно, сказал тогда глупость. Остальные студенты сразу заметили, что душа их компании вдруг перестал ходить на пары, но Мияваки заверил их, что готовится к будущему трудоустройству.

Странная, почти угрожающая настойчивость, с которой Мияваки просил профессора открыть детям правду, сильно его заботила. Он решил поговорить об этом с лучшим другом Мияваки, Суги.

– Он так переживает за моих детей… Может, на то есть причина?

По выражению лица Суги сразу стало ясно: он знает.

– Еще в детстве Мияваки потерял родителей в автокатастрофе. Лет ему было, как вашему сыну. Наверное, он сильно волнуется за ваших детей, вот и пытается вмешаться… – Казалось, Суги хочет добавить: «Пожалуйста, поймите его».

– Ясно, спасибо…

Такой ответ совершенно выбил профессора из колеи. Последний раз он ощущал нечто похожее, когда врачи сказали, что его жена умирает.

Кубота все время вспоминал о том, что сказал Мияваки.

«Ты не представляешь, что чувствуют родители!» О чем подумал осиротевший парень, услышав эти слова?

Да, как бы ему ни хотелось, он не знал, о чем перед смертью думали его родители, и мог только предполагать.

«Но я лучше знаю, что чувствуют дети!» Мияваки не лгал. Только он мог рассказать, каково это – в один день потерять обоих родителей.

После разговора с Суги Кубота начал сомневаться: может, стоило открыть детям правду? Или нет?

Однако время шло, и состояние жены ухудшалось. Кубота решил обо всем рассказать сыну.

– Маме осталось недолго.

Ребенок плакал, но держался. Наверное, как и говорил Мияваки, он подсознательно чувствовал, что происходит.

Когда они пришли в больницу, жена профессора большую часть времени была без сознания. Но в моменты, когда она приходила в себя, сын без конца произносил «спасибо, мама» и «я люблю тебя». Сестре он сказал повторять то же самое.

Разговаривать жене было тяжело, поэтому в ответ на слова детей она легонько кивала.

«Дети захотят попрощаться с ней, пока не поздно! Сказать, что любят, сказать спасибо!»

Мияваки оказался прав. Кубота даже решил, что, возможно, Мияваки все-таки рассказал детям о болезни мамы, но уже на него не злился.

Жена умерла в конце февраля, в ужасно холодный день.

После похорон к Куботе подошел сын:

– Спасибо, что рассказал.

И тогда профессор заплакал.

Он почувствовал облегчение: дочка еще была слишком маленькой, чтобы понять, что произошло, но хотя бы сын успел осознанно попрощаться с мамой.

Мияваки все-таки добился своего. Учиться он заканчивал через месяц.

Кубота был в трауре, поэтому на благодарственную вечеринку не явился, но на выпускном присутствовал. После официальной части уже бывшие студенты подошли к Куботе пообщаться, но не знали, как лучше себя вести, поэтому разговор получился недолгим. Мияваки тоже оказался среди выпускников, но они с профессором не обменялись ни словом – благо, обстоятельства позволяли.

Кубота знал, что сильно обидел парня, и теперь боялся говорить с ним о произошедшем.

Когда настало время прощаться, Мияваки слегка поклонился, и профессор ответил ему коротким кивком.

– Тогда я все-таки сказал сыну, что мама умирает, – признался профессор.

– Вот как… – слегка улыбнулся Сатору.

– Если бы не ты, дети не смогли бы с ней проститься. – Кубота вдруг поклонился. – Извини меня!

– Не нужно, профессор!

Ой-ой! Сатору забыл, что я лежу у него на коленях, и привстал. Будь на моем месте другой кот, он бы уже упал!

Кубота поднял голову и взглянул на Сатору, и только тогда хозяин снова сел.

– Я тоже… думал не о вас, а о себе: вспоминал, как сам потерял родителей. Но все-таки вы меня выслушали, спасибо. – И вдруг Сатору тоже поклонился. – И простите за все.

Профессор не ожидал услышать извинения и молча смотрел на Сатору.

– Кажется, я только недавно начал понимать, что чувствовали вы с женой. Если бы я оказался на ее месте…

Если бы ему оставалось жить всего год…

– То мне бы не хотелось, чтобы все вокруг грустили. Наоборот, я был бы рад увидеть, как близкие мне люди улыбаются.

И взрослые, и дети всегда ставят себя на первое место. «Я хочу попрощаться, потому что это конец» или «Я не хочу прощаться, потому что расставание выйдет болезненным».

Вообще сложно сказать, в чем состоит разница между ребенком и взрослым. Дети верят, что различия существуют, и говорят, мол, нужно вести себя по-взрослому. Но в какой момент они сами становятся взрослыми?

– И все-таки я будто не дал вам с женой выбора…

Наверное, люди взрослеют, когда перестают полагаться на инстинкты и доверяются чувствам настолько, что, в отличие от нас, животных, прекращают смотреть на других как на детей или взрослых. Люди вынуждены самостоятельно искать, что значит «взрослость» именно для них, и поэтому каждый становится взрослым в том смысле, который сам для себя определяет.

Когда Сатору решил, что лучше знает, как вести себя с детьми профессора, и пристыдил его, он сам был еще ребенком. Но именно поэтому он и смог изменить ситуацию. К нам, животным, такая мудрость приходит только с годами.

– Я благодарен за то, что вы согласились взять Нану, но еще больше я рад, что мы с вами встретились, профессор.

Кубота опустил взгляд и помотал головой. Он шмыгал и, кажется, плакал. Больше он не забивал рот сладостями в надежде заполнить тишину.

Наконец профессор успокоился и взглянул на Сатору. А потом они стали вспоминать прошлое. И много смеялись.

– Я бы с удовольствием поболтал подольше, но пора бы познакомить Нану с собакой. – Профессор поднялся.

– А как ее зовут?

– Лили. Она просто обожает котов, поэтому переживать не о чем. – С этими словами профессор вышел из гостиной.

Скоро он вернулся с собакой. Стоило им войти, она тут же рванулась вперед.

Кот! Кот-кот-кот-кот! Давай играть! – На нас с Сатору, сходя с ума от радости, бросился огромный немецкий дог размером с теленка.

Ты слишком большая, идиотка!

Даже Сатору подскочил, видимо приготовившись бежать, и я со скоростью света влез ему на голову. Я тут же выгнулся, поднял хвост трубой, чтобы отпугнуть собаку, которой хотелось поиграть.

Как с тобой играть, если ты больше меня в несколько раз?!

Лили оперлась на Сатору передними лапами и повалила его на диван.

Кот!

Я оказался загнан в угол. Хотя собака и не желала мне зла, она была слишком возбуждена, и я тоже не сдержался: зашипел на нее и полоснул когтями.

Ай! – взвизгнула Лили.

Не подходи! Назад! Назад!

Собака наконец-то отошла, но было видно, что она все еще хочет играть.

Больно, вообще-то! Жестоко! Ладно, так когда ты будешь в настроении? Тогда сможем поиграть? Ей не нужно было говорить вслух – хвост все рассказывал за нее.

Не буду я в настроении, дура!

– Может, Нана собак не любит?

Не в этом дело!

– Нет, думаю, проблема в другом…

Спасибо, что перевел. Похоже, из-за того, что мне пришлось даже угрожать огромной Лили, оставлять меня у профессора Сатору не собирался.

– Думаю, Нана с ней не справится…

– Вот как…

Кубота с трудом затолкал Лили в дальнюю комнату, хоть она и тянула его обратно в гостиную.

– Жаль, что Нану пристроить не получилось, но рад был повидаться.

– И я!

Они пожали друг другу руки. Никакой обиды между ними не осталось.

– Можно, кое-что спрошу? – вдруг задал вопрос Кубота.

– Да, конечно.

– Перед смертью жены сын все время повторял «спасибо» и «я тебя люблю», прямо как ты и говорил. Все-таки ты рассказал им о ее болезни?

– Нет, – улыбнулся Сатору. – Но ведь таких слов и следовало ожидать. Если ребенка любят, разве он не захочет сказать что-то подобное?

– И правда, – согласился профессор.

– Только вы имели право поведать детям о болезни жены. Поэтому я даже поссорился с вами.

– Ясно…

Профессор задумался, несколько раз кивнул и улыбнулся.

– Спасибо, что тогда со мной поссорился.

Нет, профессор, вам спасибо, что говорите Сатору такие слова.

Хозяин слишком растрогался, чтобы ответить, поэтому я сделал это за него – благодарно мяукнул.

Мы вышли из дома и двинулись по тихой каменной улочке, от которой так и веяло европейской стариной. Главная дорога находилась где-то далеко, так что машин почти не было.

Может, тоже пешком пройтись? А то Лили все слюной забрызгала, и теперь в переноске пахло псиной.

Я несколько раз быстро ударил лапой по замку.

– Хочешь выйти? – спросил Сатору и сразу открыл дверцу.

Прогулка по брусчатке ощущалась совсем иначе, чем по асфальту. Поверхность камня была прохладной и твердой, приятной для лап и, как мне казалось, лечебной.

Я услышал щелчок и обернулся – Сатору сфотографировал меня на телефон.

– Отличный кадр, Нана.

Сатору рассматривал получившееся фото.

– Давай вернемся длинной дорогой.

Пока мы шли до машины, Сатору щелкнул меня еще несколько раз, и я, конечно, каждый раз мило позировал.

Запах Лили выветрился, и мы как раз дошли до стоянки и сели в фургон. Вся суета с собакой сильно меня утомила, так что я уснул почти сразу, как мы тронулись.

– Нана, привал.

Меня разбудил голос Сатору. Я зевнул и помотал головой. И где мы? Я вытянул шею, выглянул в окно и увидел водную гладь.

– Озеро Бива! Помнишь, я хотел поближе остановиться?

Я же сказал, что не надо!

– Ну, идем.

Даже если озеро и не такое страшное, как море, выходить мне все равно не хотелось… Но Сатору взял меня на руки и вышел из машины.

Я уже приготовился к тяжелому шуму волн, но… его не было. Небольшие барашки тихонько накатывали на берег. Одна и та же вода в море и в озере выглядела совершенно по-разному.

Может, здесь даже можно пройтись? Я резво спрыгнул с рук.

Вдоль берега тут и там ходили туристы. Среди них суетился пожилой мужчина с камерой. Увидев Сатору, он просиял.

– Извините, не сфотографируете нас? – Кажется, он хотел сделать совместное фото с женой.

Прохожие часто обращались к Сатору с разными просьбами, – пожалуй, он и правда выглядел приветливым.

– Конечно!

Хозяин взял камеру и всмотрелся в видоискатель.

– Подвиньтесь чуть вправо, пожалуйста. Да-да, вот так отлично.

Пожилая пара улыбалась изо всех сил. Щелкнул затвор.

– И еще снимок, на всякий случай.

Снова щелчок.

– Большое спасибо!

Решив, что они закончили, я направился к Сатору.

– Ой! Так это ваш кот?

– Да, зовут Нана. Такое имя, потому что хвост похож на семерку.

Думаешь, всем нужно объяснять, почему меня так зовут? Хотя Сатору же нравится, когда люди мной интересуются.

– Вместе путешествуете?

– Да.

Пожилая женщина слегка хлопнула в ладоши, будто ей в голову пришла какая-то мысль.

– Может, теперь мы вас сфотографируем? А фото потом отправим.

– О, отличная мысль! – поддержал муж.

– Правда? – Сатору идея тоже понравилась.

Он поскорее взял меня на руки и встал на фоне озера. Мужчина сделал несколько снимков и подошел показать их Сатору.

– Ну как?

– О-о, спасибо огромное! Здорово же, Нана? Ты здесь такой милый!

Они же теперь поймут, что ты законченный кошатник.

Сатору оставил паре свой адрес, и они попрощались.

Спустя какое-то время после того, как мы вернулись в Токио, нам пришло письмо. Буквы и иероглифы с адресами на конверте извивались, как дождевые черви, но Сатору сказал, что почерк просто прекрасный.

Внутри лежала короткая записка: «Спасибо за помощь. Пусть у вас все будет хорошо».

Сатору достал три фотографии и принялся внимательно их рассматривать.

– Наши первые совместные снимки, Нана.

Мы с Сатору жили только вдвоем, поэтому ни разу не фотографировались вместе.

Сатору тут же поместил их в рамку и повесил на стену. Потом мы переехали, и он повесил их уже в новой квартире.

В больницу, где лежал Сатору, меня не пускали, но даже там он держал снимки при себе.

Когда они стали ему не нужны, они вернулись ко мне.

Каждый раз, глядя на эти фотографии, я понимаю, что прожил счастливую жизнь. Но это уже другая история.

Кошачий остров

– Рё, а давай съездим на кошачий остров? – вдруг спросил папа за ужином.

Отец работал фотографом. После смерти матери он снова женился. Мы переехали с Хоккайдо на Окинаву и уже жили здесь какое-то время.

Харуко-сан, новая жена папы, была замечательной девушкой с ослепительной улыбкой. Но я все еще переживал смерть матери, поэтому не мог звать Харуко-сан мамой.

Сейчас сложно представить, что когда-то рядом с ней я чувствовал себя неловко.

В то время папа насильно пытался нас сблизить и при каждой возможности настаивал, чтобы мы выходили гулять «как одна семья», – это надоедало. Тогда я еще был мальчиком очень чувствительным, поэтому чем сильнее отец давил, тем меньше мне хотелось звать Харуко-сан мамой.

Однако идея съездить на кошачий остров сразу меня захватила. Это звучало по-настоящему сказочно.

– А что это? – спросил я Харуко-сан.

Она работала гидом, но, задав вопрос, я скорее хотел вовлечь ее в разговор, чем узнать ответ.

– Вообще он называется Такэтоми. Там живет очень много кошек, и в последнее время их любители только о нем и говорят, – бездумно влез папа, уничтожив мой план.

Мы с Харуко-сан встретились взглядами и только улыбнулись.

«Как же с ним сложно…»

«Точно».

– И как туда добраться? – Я снова обратился к Харуко-сан, и на этот раз все получилось, как я хотел.

– На самолете из Нахи до Исигаки, а потом на катере. Там всего десять минут.

– О, так это близко.

Вокруг Окинавы располагалось множество островов, между которыми летали небольшие самолеты. Только недавно я стал привыкать к географии этого места.

– Кацу-сан, так ты решил взяться за эту работу? Фотографировать котов?

Папа протянул ей пустую чашку. Вид у него был печальный.

– Да, не мог отказаться… – Он повесил голову, и Харуко-сан вернула ему уже полную чашку. – Я сказал, что не фотографирую животных, но они ответили: «Ничего страшного».

Похоже, взяться за эту съемку его попросил знакомый редактор. В журнале, где он работал, выходила колонка «Коты и путешествия», и, скорее всего, Такэтоми являлся одним из мест, которые они хотели отснять. Но на командировочные для штатного фотографа бюджета они не нашли, так что попросили знакомого с Окинавы – папу.

В то время кошачий остров не был так популярен, как сейчас, так что редакция журнала проделала неплохую работу, раз нашла его.

– А что плохого, Кацу-сан? Ты ведь любишь животных? – Харуко-сан знала о папе еще не все.

– Ну, наверное, но любить их и работать с ними – это разное… Да с кошками я не лажу…

– А, так они тебе не нравятся?

Папа, кажется, растерялся, поэтому я решил ответить за него.

– Наоборот, отец не нравится кошкам.

– Молчал бы!

Папа тут же набил рот рисом и популярным здесь тямпуру – жареным тофу с мясом и овощами – и разом все проглотил.

Вообще папа слишком любил кошек и поэтому постоянно лез к ним поиграть. Большинство из них просто убегали. Или шипели на него.

– Я больше по собакам…

Но и с собаками он ладил не со всеми: только с самыми общительными или со взрослыми. Осторожных собак он отпугивал, а тех, что с характером, злил.

Как-то давно мы ездили в Нару, и папа увидел олененка. Отец кинулся к нему с криком «Бэмби!» – в тот же момент из чащи выбежал взрослый олень и боднул папу рогами.

Я подумал рассказать эту историю Харуко-сан, но решил, не стоит, потому что в ней пришлось бы упомянуть маму, которая тогда еще была с нами.

– Ящериц бы у тебя хорошо получилось снимать, – пошутил я, но папа с серьезным видом кивнул.

– Да, они хотя бы так быстро не сбегают. – Для фотографа это звучало как признание поражения.

– Нужно ехать на выходные или праздники. – Харуко-сан отложила палочки и принялась листать записную книжку – по выходным ее нагружали работой. – Я буду свободна через две недели. Там еще в понедельник празднуется День основания, поэтому можно уехать на три дня и две ночи. Что скажете?

Ну да, День основания моей младшей школы. В календаре он отмечен не был, и, если бы не Харуко-сан, я бы про него даже не вспомнил.

«Так она переписала себе все мое расписание?» Тогда от этой мысли мне стало не по себе. Харуко-сан делала это, потому что стала моей «мамой». Каждое утро она готовила мне завтрак, стирала мои вещи, убирала. Ходила на родительские собрания. Когда вместо нее на них появлялся папа, он постоянно путался во всем, что там рассказывали, поэтому теперь они с Харуко-сан правильно поделили обязанности.

В общем, Харуко-сан каждый день была моей «мамой». Но все же я продолжал звать ее «Харуко-сан». Сказать ей «мама» я пока не мог. Все-таки моя настоящая мама умерла всего два года назад.

Но Харуко-сан ни о чем меня не просила. Она избаловала меня, хоть я и не звал ее мамой.

– Ладно, тогда через две недели, – весело произнес папа. Так мы определились с датами поездки.

В намеченный день стояла ясная погода.

Мы улетели из Нахи на Исигаки первым же рейсом, потом еще полчаса ехали на автобусе от аэропорта до переправы. Харуко-сан спланировала наш маршрут до мелочей, поэтому уже через три часа после выхода из дома мы шли на катере на кошачий остров.

В тот день море вокруг Окинавы, как и всегда, было бирюзовым, будто ненастоящим. Когда мы только сюда переехали, больше всего меня поразили не тропические цветы, не белое солнце, а самые обыкновенные заливы. Вода в небольших окинавских гаванях принимала такой цвет, что казалось, в нее разлили краску, которую смешал ребенок, пытаясь получить самый яркий голубой цвет. Вода такого цвета тянулась от побережья до самого горизонта.

На Исигаки вода была такой же. Пока мы плыли на Такэтоми, наш катер прыгал по этой бирюзе, как камешек. Мы добрались за десять минут.

Папа решил, что надо снять и пейзаж, поэтому фотографировал не переставая, как только мы прибыли на переправу.

Катер встал к причалу, и мы вместе с остальными пассажирами толпой сошли на берег.

У пристани ждали микроавтобусы и фургоны – местные жители приехали встречать друзей и родственников. Длина берега острова составляла всего девять километров и двести метров, поэтому такси мы не видели. Точнее, на острове их просто не было.

Пока люди рассаживались по машинам, папа быстро снимал гавань, а мы с Харуко-сан ждали его в тени.

– А где кошки? – спросил я.

Мы еще не встретили ни одной. Так как остров назывался кошачьим, я представлял себе, что, как только мы сойдем с катера, перед нами выстроится целый отряд кошек. Но этого не произошло, и я немного расстроился.

– Их много в деревне и на пляже. Здесь никто не задерживается, поэтому кошки сюда не приходят.

Даже если бы четвероногие поселились здесь, едва бы они смогли кормиться за счет одних только туристов.

На катер, который нас привез, сели новые пассажиры, и через пять минут он отчалил. Папа фотографировал его отплытие, когда к переправе подъехал фургон. Харуко-сан помахала водителю.

– Я попросила его подъехать чуть позже, чтобы ты успел закончить съемку, Кацу-сан.

Она идеально подгадала момент. Еще до свадьбы она много раз была гидом по Окинаве в папиных командировках.

Мы вместе сели в фургон и медленно двинулись вперед, но всего через пару минут оказались в деревне. По пути нам не попалось ни одной машины.

Асфальт закончился, и мы съехали на белый песок. Дорога петляла между низкими каменными заборчиками, огораживавшими дома. Их крыши покрывала красная черепица, а на скатах располагались небольшие статуи львов – на окинавском диалекте их звали «сиса».

Фургон остановился у дома, крышу которого оседлал лев особенно глупого вида.

– О, ты выбрала именно его! Как здорово! – оживился папа. – Когда Харуко-сан впервые работала моим гидом, я останавливался как раз здесь.

– Выглядит как обычный дом… Но это база отдыха?

Для базы отдыха он казался слишком маленьким и скромным – думаю, в него едва помещалась одна семья.

– Скорее, просто летний домик. Люди, уехавшие с Такэтоми, сдают свое жилье туристам – так здания не приходят в упадок, – объяснила Харуко-сан.

Видимо, этим владел ее знакомый.

Папа весело выпрыгнул из кабины и вместе с водителем принялся выгружать наши вещи – из-за камер и аппаратуры их оказалось больше, чем можно было ожидать от семьи, приехавшей отдохнуть на пару дней.

Харуко-сан прошла через сад к ограде, просунула руку в щель между камнями и достала оттуда деревянную табличку с ключом. Это выглядело настолько бесхитростно, что от удивления у меня перехватило дыхание, и Харуко-сан улыбнулась.

– Когда хозяин здесь, он отдает ключи лично. Но иногда мы не можем встретиться и делаем так.

– И он не против? – Мне казалось, это опасно.

– Нет, не против.

Ну, наверное, и правда: вряд ли бы недоброжелатели специально поехали на Такэтоми, чтобы украсть что-то из этого дома.

Как только мы вошли, я увидел три комнаты, небольшую кухню и дверь в ее задней части – скорее всего, она вела в ванную. И все. Места хватало ровно на одну семью.

Я задумался: Харуко-сан с папой вместе здесь жили? Папа впервые поехал на Окинаву спустя полгода после смерти мамы.

Харуко-сан улыбнулась и наклонилась к моему уху.

– Я тогда остановилась у другого знакомого, – прошептала она.

– А. – Я не стал развивать тему и пошел помочь папе с вещами. Фургон уже уехал.

– А когда ты работал здесь впервые, тоже кошек фотографировал?

– Тогда я приезжал не за этим.

В тот раз он, кажется, снимал виды острова для путеводителя. Кошек в него можно было не включать.

Для нас постелили три матраса – сразу после стирки и сушки они оказались очень мягкими.

– О, впервые будем спать вместе всей семьей, втроем. – Папа специально выбрал именно эти слова.

В такие моменты мне становилось дурно. Если бы папа не обратил внимания на матрасы, я бы просто промолчал, но теперь уже не был уверен: может, из уважения к памяти мамы стоит сказать, что спать втроем глупо и бессмысленно?

– Но здесь обе спальни выходят на восток. Если ляжем по отдельным комнатам, утром будет хорошо просыпаться, – сказала Харуко-сан, и необходимость спорить пропала. – Приготовлю обед.

И холодильник, и шкаф были забиты продуктами. Хозяин покупал их на свое усмотрение специально для гостей. То же и с полотенцами, и со средствами гигиены, и химией для стирки и уборки, из-за чего создавалось удивительное ощущение комфорта – казалось, словно вы приехали к родственникам.

– А я схожу за велосипедами, – решил папа.

Туристы в основном передвигались по острову пешком и на арендованных велосипедах. В фирму по прокату достаточно было позвонить, и они сами привозили велосипеды, но, кажется, находилась она недалеко от дома, поэтому папа решил до нее прогуляться.

– Может, оставишь камеру? – нахмурилась Харуко-сан – она вышла проводить папу. – Я буду делать лапшу с жареными овощами, она быстро готовится.

– Да ладно, я мигом! – ответил папа, повесил фотоаппарат на плечо и вышел.

– Постарайся за полчаса успеть.

Харуко-сан знала, что для папы тридцать минут – это быстро.

– Рю-тян, не хочешь сходить осмотреться?

– Лучше посплю немного.

Встали мы рано, и теперь на меня накатывала дремота. К тому же во дворе прямо на солнце стоял чудесный шезлонг.

– Я снаружи прилягу?

– Конечно!

Я вышел в сад и устроился на шезлонге, но тут же вскочил на ноги – свет бил прямо в глаза. Тогда я переставил его в тень, поправил спинку, выбрал позу для сна.

Только я лег, как заметил, что кто-то заглядывает во двор… Бабушка, сильно сгорбленная; я подумал, она из местных. Но она настолько пристально вглядывалась в сад, что мне стало не по себе.

– Извините, вам помочь?

Я встал, направился к бабушке… и вздрогнул – весь ее правый глаз занимало огромное бельмо. На секунду мне захотелось спрятаться, но я решил, что она все равно уже меня увидела.

Бабушка почти сразу прикрыла глаз рукой.

– Извини, если напугала.

– Да нет, все нормально, – ответил я, но, по правде говоря, мне было страшно. Наверное, у нее развивалась катаракта?

– Это у меня еще с детства.

Значит, не с возрастом появилась. Я вдруг подумал, сколько сложностей ей всю жизнь доставлял невидящий глаз.

– Та пара – твои родители?

Она говорила о папе и Харуко-сан? Было бы проще коротко ответить «да», но…

– По возрасту как будто нет…

Похоже, она их знала. Я решил объяснить:

– У меня другая мама.

– А, ясно. Немудрено. Будь ты их ребенком, еще не был бы таким большим.

Наверное, они общались.

– Знаете папу и Харуко-сан?

– Совру, если скажу «нет», – расплывчато ответила она. – Вы счастливы? – вдруг добавила она.

Я замялся. О ком она говорила: обо мне, о папе, о Харуко-сан?

– Ну, Харуко-сан сейчас готовит. Папа ушел за велосипедами… – ответил я какую-то чушь. Все равно что «Жили в одной деревне старик со старухой. Дед пошел в горы за хворостом, а старуха на речку – стирать»[8]. Первой я назвал Харуко-сан, потому что решил, может, бабушка захочет с ней поговорить.

Бабушка прикрыла глаза. Уголки ее губ так глубоко зарылись в морщины, что я даже не сразу заметил улыбку.

– Хорошо, если счастливы, – сказала она, хотя я толком и не ответил на ее вопрос. – Просто немного за них переживаю.

– Харуко-сан дома, позвать?

– Не нужно, – слегка помахала рукой бабушка и вдруг пошла прочь.

Я подумал, что останавливать ее будет странно, поэтому просто проводил взглядом.

Наконец я вернулся к шезлонгу и лег.

Через какое-то время вернулся папа.

– О, хорошо устроился, Рё!

– Пап, – (жаль, что он вернулся так поздно), – тут твоя знакомая приходила.

– Знакомая?

– Да, бабушка. – Я побоялся сказать «с бельмом на глазу», поэтому добавил: – У нее проблемы со зрением.

Кажется, папа не понял, о ком я говорю.

– Может, кто-то из знакомых Харуко-сан… – задумался он.

Папа прошел в дом, а я за ним.

– О, вы как раз вовремя, – раздался голос Харуко-сан с кухни. – Скоро будет готово.

До нас доносился запах лапши и тямпуру, обжаренных в кунжутном масле.

– Твоя знакомая приходила, бабушка.

– Хм, и кто же это? Одной приметы маловато…

– У нее, кажется, со зрением проблемы, – добавил я, но бесполезно.

– У многих так.

– Ну, если захочет, придет снова. Она, наверное, из местных.

– Пожалуй, – закончила Харуко-сан и поставила перед нами две тарелки с лапшой. Я сходил на кухню за порцией для Харуко-сан.

– Мог бы и палочки захватить, раз рука свободная была, – сказал папа, вставая из-за стола.

Он вернулся с тремя наборами, и Харуко-сан улыбнулась.

– Мог бы и чай захватить, раз рука свободная была. – Она снова отправилась на кухню.

Наконец она вернулась: одной рукой она ловко ухватила сразу две чашки, но в другой ничего не несла. Тогда я сходил за своим чаем.

– А подноса не нашли? – немного смущенно спросил папа – кажется, стыдился того, что принес только палочки.

– Нет, зато всего остального предостаточно. Но я передам хозяину – поднос наверняка пригодится и другим гостям.

Харуко-сан готовила на чужой кухне, но тямпуру с луком, морковью, консервированным тунцом и лапшой вышел по вкусу таким же, как и всегда.

– Если добавляешь лук, то клади местный, – зачем-то сказал папа, хотя обед и без того получился вкусным.

Недавно Харуко-сан придумала беспроигрышное блюдо: обжаренные вместе лук и бекон отлично сочетались с любой лапшой – с вермишелью, спагетти, гречневой лапшой.

– Тогда купи его, если будешь на Исигаки, – сделаю с ним, – весело ответила Харуко-сан.

На Такэтоми магазинов не было, поэтому местные жители ездили за покупками на Исигаки.

– С тунцом очень вкусно получилось, так что ешь молча.

Мы с папой часто менялись ролями: когда он становился ребенком, я превращался во взрослого. В такие моменты мама каждый раз смеялась: «Бери пример с Рё-кун!»

И Харуко-сан, и мама принимали моего папу, даже когда он вел себя по-детски. Хотя, наверное, никто другой бы с ним и не сошелся.

Харуко-сан все обращала в шутку, а мама, всю жизнь проработавшая учительницей в школе, улыбалась и говорила: «Будь сдержаннее». Вдруг я понял: здесь и крылась причина того, что я не мог звать Харуко-сан мамой. Они с мамой были слишком похожи. Да, говорили они по-разному, но смысл в свои слова закладывали один и тот же.

Теплота, доброта и еще великодушие, великодушие, великодушие… Наверное, его она проявляла чаще всего.

Если бы мама и Харуко-сан не были настолько похожи, я бы гораздо быстрее решил, стоит ли теперь звать ее мамой. И не важно, принял бы я ее или нет. Но в моей голове их образы наслаивались друг на друга. Что ж, папины вкусы не изменились.

В общем, каждый раз, когда подходил момент назвать Харуко-сан мамой, на меня накатывали сомнения.

Пока мы обедали, к дому подъехал грузовик – из него выгрузили три красных велосипеда с корзинами спереди. Харуко-сан, похоже, знала доставщика и вышла на улицу подписать чек о получении.

Закончив с обедом, мы решили сразу же отправиться на поиски котов.

– Может, корма с собой возьмем? – предложил я.

– Отличная мысль! – согласился папа.

Думаю, он знал, что коты вряд ли полюбят его просто так.

Дома кошачьей еды, конечно, не оказалось, поэтому мы стали выбирать, что им может понравиться из наших запасов. Мы остановились на рыбных палочках и сыре – Харуко-сан все мелко покрошила и убрала в пакет.

Наконец мы сели на велосипеды и отправились в путь.

– Колеса иногда застревают в песке – смотри не упади, – сказал отец тоном наставника, хотя из нас троих рисковал свалиться именно он: на плече у него висел огромный чехол, а на шее – сам фотоаппарат.

Но песок на дороге оказался плотным, и шины не скользили, хотя ехать по нему было все же труднее, чем по асфальту. Правда, стоило только чуть свернуть, как колеса сразу начинали тонуть в песке, и приходилось медленно возвращаться на центр дороги.

Мы направлялись на пляж, где, как говорили, живет много котов, – на велосипеде путь занимал минут пять.

Как только мы выехали из деревни, песчаная дорога сменились на асфальтовую. Она огибала весь остров. С годами асфальт потрескался, и то здесь, то там через него пробивалась трава. Окружная дорога должна была вывести нас на побережье.

Скоро между деревьями и кустарниками впереди стала мелькать голубая полоска воды.

У въезда на пляж дорога оканчивалась стоянкой – там мы оставили велосипеды. Мы вышли к берегу и увидели справа от себя крупную беседку, а в ней… в тени сидели кошки: много, штук двадцать, нет, тридцать, самых разных возрастов, от котят до взрослых.

– Вон они! – Папа бросился к ним.

При виде несущегося на них мужчины коты кинулись в разные стороны, и, когда папа добежал до беседки, в ней уже никого не осталось. Папа создавал вокруг себя бескотовое пространство. Каждый раз, когда он делал шаг, оно двигалось вместе с ним.

– Эх, они меня не любят…

Тогда мы с Харуко-сан медленно подошли к котам, и они даже не шевельнулись.

На скамейке рядом с нами лежал один, черный, с белыми грудкой и мордочкой, и Харуко-сан, проходя мимо, слегка его погладила – в ответ он махнул хвостом.

– Вот, я хочу так же! Просто погладить, – возмутился папа, и Харуко-сан хихикнула.

– Так погладь.

Но как только он протянул руку, кот нахмурился, уклонился и спрыгнул со скамейки.

– Да ла-а-адно… Ну почему всегда так?

Наверное, потому, что он гладил их слишком усердно.

– Но сегодня у меня с собой секретное оружие! – С этими словами папа достал из сумки пакет с угощением.

Идея была моя, приготовила корм Харуко-сан, но использовать его собрался папа, причем без всякого стеснения – наверное, он и не задумался об этом. В общем, опять вел себя по-детски.

– А, прямо тут хочешь покормить? – удивилась Харуко-сан.

– А где же еще! – рассмеялся папа. – Так, пришло время обеда. Смотрите, какая вкуснятина…

Он зашуршал пакетом, пытаясь его развязать, и коты вдруг повели ушами на звук. Через секунду на папу смотрели уже со всех сторон.

Еще недавно осторожно стоявшие поодаль, теперь они быстро приближались, и не прошло и минуты, как коты окружили папу.

Я невольно подался назад, ближе к Харуко-сан. В воздухе повисло напряжение. Было ясно: они не из тех, кто станет мило выпрашивать еду.

Картина напоминала мне документалку про диких животных: хищники так же окружали жертву…

– Ха-ха-ха, все-таки они всего лишь кошки! Смотрите, как мило они тянутся к еде! – ликовал ничего не подозревающий папа.

Как только он развязал пакет, коты обступили его почти вплотную. Они не издавали ни единого звука, только пристально смотрели и ждали, когда он отдаст им еду.

– Ой-ой! – Папа вздрогнул и выронил несколько рыбных палочек – они покатились к беседке, и несколько котов тут же бросились на них. Через мгновение от угощения ничего не осталось.

Бескотовое пространство вокруг папы исчезло. Животные окружали его и шипели, стоило ему сделать шаг. Одному из котов надоело ждать: он встал на задние лапы и ударил папу по руке, в которой он держал пакет. Еще один попал прямо по пакету. Они явно знали, что делают, и это было жутковато.

– Харуко-сан! Они на меня нападают!

– Они дикие животные.

– Отстаньте!

Он достал немного еды и бросил подальше. Многие коты тут же кинулись за ней и принялись драться друг с другом. Оцепление разорвалось.

Но этого хватило ненадолго: другие коты видели, что в пакете еще осталась еда, и подошли еще ближе. Совсем как на охоте.

– Ой!

Один из котов, не обращая внимания на папу, прыгнул и зубами вырвал пакет из его рук. Еда разлетелась по пляжу, и коты засуетились: стали рычать и драться друг с другом. Наконец рыжий в полоску кот (вожак стаи, судя по виду) кое-как отогнал остальных и принялся есть все в одиночку.

– Эй, ты и так уже много сожрал! Поделись с котятами! – Папа попытался отпугнуть рыжего, но тот полоснул его по правой руке – на ней осталась ровная царапина.

Коты быстро прикончили остатки еды и снова разбрелись по пляжу в поисках мест поудобнее.

– Наглые морды! – крикнул им в спину папа. Еду они получили задаром, и отснять он их не успел.

– Ты же сказал, они милашки, – поддразнила его Харуко-сан, и он скривился.

– Эти – дикие звери.

– Выживать непросто. Местные их кормят, но этого недостаточно, к тому же сильным котам достается больше.

– Да, тот рыжий почти все сожрал. Разве он не должен делиться с котятами?

– У природы свои законы. – Это понимал даже я, хотя тогда был еще ребенком.

– А ты бы сразу сказала, что они такие агрессивные. – Теперь папа выказывал недовольство Харуко-сан.

– Но я не знала, что ты захочешь все раздать здесь. Думала, ты покормишь стаю поменьше или котенка.

Да, она правда пыталась его остановить. Наверное, предполагала, что́ произойдет.

– Они не выпрашивают еду, а берут ее сами.

– Ладно, хватит.

А, он обиделся.

– Я и без приманки их поснимаю. Я же профи. И телевик[9] у меня с собой, – сказал папа, меняя объектив.

Похоже, он боялся, что коты снова нападут, поэтому разместился на скамейке в стороне от беседки.

Когда папа начал снимать, он действительно перевоплотился в профессионала. И не только он – коты тоже. Папа был профи в фотографии, а коты в том, чтобы оставаться собой.

Из-за того что он оставил затею их гладить и погрузился в съемку, коты перестали его замечать и начали вести себя естественно.

Сейчас, когда у всех есть цифровые камеры, каждый может сделать много кадров подряд и потом выбрать хорошие, но в то время большинство пользовалось аналоговыми фотоаппаратами: увидеть, что получилось на фото, можно было, только проявив его. Проявка стоила денег, поэтому просто жать на кнопку не вышло бы – и фотографы умели поймать нужный момент.

Коты занимались своими делами, периодически щелкал затвор.

– Вот бы они побольше двигались, – спустя какое-то время пробормотал папа.

Почти все коты спали, приняв самые разные позы. Через объектив папа наблюдал за несколькими котятами, которые играли друг с другом и медленно двигались к берегу, но больше ничего интересного не происходило.

– Рё, поиграй с ними немного. Как будто ты местный ребенок и общаешься с котятами.

– Нет! Фото же будет в журнале.

Другой бы на моем месте обрадовался, но я был скромным и не хотел появляться на страницах.

– Фотографии выбирает редактор, поэтому, может, оно туда и не попадет.

– А вдруг попадет! Поэтому нет. И вообще, это же не по-настоящему: я ведь не местный.

– Давай тогда напишем, что ты сын туриста.

– Ни! За! Что!

Пока мы спорили, у берега раздалось хлопанье крыльев. Мы повернулись на звук.

– Ой! – вскрикнула Харуко-сан.

Над котятами у берега кружили вороны. Все, кроме одного котенка, убежали, и стало ясно: птицы выбрали жертвой последнего.

– А ну п’шли! – Папа положил камеру и бросился к ним – в такие моменты у него случался прилив сил. С небольшим опозданием за ним кинулась и Харуко-сан.

Они убежали, и я остался один с дорогим оборудованием. Хоть рядом никого и не было, бросить его я не мог.

– Кыш! – закричал папа, бросаясь на ворон.

– Давай, Кацу-сан! – поддерживала его Харуко-сан, размахивая руками.

Тогда вороны стали нападать уже на них: то ли из-за того, что они мешали ловить котенка, то ли просто из злобы.

– Они совсем не изменились, – произнес голос у меня за спиной.

Я обернулся – передо мной стояла уже знакомая бабушка. На ярком солнце, отражавшемся от белого песка, ее невидящий глаз выделялся еще сильнее.

– Не изменились?

– В прошлый раз они тоже выложились на полную, помогая тому, кого спасать не стоило.

– Что значит «спасать не стоило»?

Разве желание помочь беззащитному котенку, на которого напала стая ворон, не было естественным?

– На слабых охотятся. Вот и все. – Странно, но ее холодные по сути слова не казались жестокими. – Если слабые не будут погибать, движение остановится.

Я не стал спрашивать, о каком движении она говорит. Почему-то казалось, что ответ мне не понравится: будет нелепым и бессмысленным.

– Так в прошлый раз они тоже спасли котенка?

– Взрослую кошку. Она пожила достаточно и уже могла бы умереть.

– Черт! – донесся до нас крик папы.

Я пригляделся: он кидал в ворон мелкую гальку.

– Рё, камни! Принеси камни!

– Да!

Я тут же осмотрелся, но нигде поблизости камней не увидел – повсюду был сплошной песок.

– Думаю, вон там есть. – Бабушка указала пальцем на заросли кустарника.

Но сразу пойти туда я не решался: хотелось слышать, что еще в своей безжизненной манере она расскажет про папу и Харуко-сан. Про их знакомство – о нем я ничего не знал. Про то, как помогли кошке, которую спасать не стоило.

– Давай, – подтолкнула меня бабушка. – Если хочешь еще поговорить, выходи вечером во двор посмотреть на звезды. Я каждый вечер гуляю по деревне.

Наконец я побежал собирать камни, но когда закончил, вороны уже оставили котенка и отступили.

– Даже спасибо не сказал – так и помогай!

Как только птицы улетели, котенок неловко побежал обратно к беседке.

– Чему удивляться? Он кот, в естественной среде обитания, – рассмеялась Харуко-сан.

– Тогда, может, не надо было помогать? Раз он в естественной среде, – невольно вырвалось у меня.

На ум пришли слова бабушки: «На слабых охотятся. Вот и все. Если слабые не будут погибать, движение остановится».

– Пожалуй, – слегка улыбнулась Харуко-сан. – Но мы оказались рядом и поэтому вмешались – это тоже естественно.

– Точно! – вдруг вклинился отец. – Котенку просто повезло. Не будь он таким везучим, погиб бы, и это нормально. И вообще, если бы мы просто стояли и смотрели, как его клюют вороны, нас бы потом совесть заела, верно? Тем более у нас семейный отпуск.

– Но ты же здесь по работе.

– Мне поездку не оплачивают, поэтому я буду делать, что захочу!

Котенок вернулся в беседку и смешался с остальными.

Возможно, настанет день, когда удача окажется на стороне ворон. Но сегодня повезло ему – этого простого объяснения мне хватило. Мне пришла в голову мысль, что и папа, и Харуко-сан жили по тому же убеждению.

Папа оставался на пляже до вечера.

Иногда наведывались туристы и пытались покормить котов, но с большинством происходило то же, что и с папой. Изредка коты затевали между собой мелкие драки.

Папа все это снимал.

– Смотрите, какой бедолага.

Он показывал на полосатого коричневого кота, очень красивого, с рисунком вокруг глаз. Размером он был больше котенка, но меньше взрослого. Харуко-сан предположила, что ему где-то полгода.

Кое-что в нем привлекло наше внимание.

Похоже, у него не было устойчивого положения в стае, поэтому каждый раз, когда туристы разбрасывали угощение, остальные коты отгоняли его первым. Иногда еда оказывалась прямо рядом с ним, но в такие моменты он долго не решался ее поднять, и другие ее забирали.

– Жаль, что для него больше ничего нет…

Теперь папа увидел, как приезжие угощают котов, которые им приглянулись: часть еды они рассыпали по пляжу и, пока вся стая суетилась вокруг нее, не торопясь подходили к понравившемуся коту. Они держали корм в руке и затем, наклонившись поближе, совали его прямо коту под нос.

Похоже, папа хотел так же покормить полосатого бедолагу.

Солнце окрасилось в оранжевый. Папа настроил экспозицию так, чтобы поснимать котов на фоне вечернего моря.

И вдруг я кое-что заметил.

– Пап! – позвал я, но он уже смотрел туда.

Один кот шел в заросли, держа в зубах птичку ржанку. Ее голова безжизненно свешивалась вбок. Чтобы остальные его не заметили, он торопливо лез в самую гущу кустарника – и этим котом оказался полосатый.

Не помня себя от радости, папа принялся фотографировать.

Охотник наконец донес свою добычу до безопасного места. Птице не повезло, что он положил на нее глаз. Что до кота – ему помогла не удача, а сила.

– Дикий зверь, – пробормотал отец.

Удача. Невезение. Сила. Все вместе эти качества определяли, выживет ли существо в природе – ее клочок располагался здесь, совсем рядом с людьми.

– Ну, пойдем домой?

Папа положил камеру в сумку. Оставаться на пляже дальше смысла не было – он уже сделал лучший кадр на сегодня.

По пути назад мы встретили еще несколько котов, но доставать фотоаппарат папа не стал.

На ужин Харуко-сан приготовила тямпуру с тофу и папайю, которую натерла и обжарила в соевом соусе.

– Рё-тян, первым в ванную пойдешь? – спросила Харуко-сан, убирая со стола.

– Не, попозже. Я во дворе погуляю, можно?

– Там сейчас прохладно.

– Просто хочу на шезлонге полежать, на звезды посмотреть.

– Звучит здорово, – согласилась Харуко-сан и отпустила меня с условием, что я завернусь в плед.

– О, я с тобой посижу, – сказал папа – шезлонгов как раз было два.

– Лучше сходи первым в ванную, – возразил я. Решил, что будет неудобно спрашивать бабушку о папе и Харуко-сан, если сам он сядет рядом. – Если никто из нас не помоется сейчас, Харуко-сан придется долго ждать.

Она всегда принимала ванну последней, чтобы слить воду и все протереть.

– Но если выйду на улицу мокрым, то могу простыть… А я хочу увидеть звезды!

Ну что за ребячество.

– Вытри голову, завернись в плед – тогда не заболеешь.

– Когда выйдешь из ванной, достану тебе еще баночку пива. – Харуко-сан пришла мне на помощь и кое-как затолкала папу в дом.

«Пожилые люди обычно ложатся рано, – подумал я, – поэтому выходить слишком поздно не стоит». Когда после ужина я оказался во дворе, было почти восемь – мне казалось, бабушка будет гулять именно в это время.

Я разложил шезлонг, лег на него. Звезды казались такими близкими, будто вот-вот посыплются прямо на меня. Чтобы получше их разглядеть, я решил выключить фонарь, висевший над входом: зашел в дом, опустил рычажок выключателя и вернулся на улицу.

Невероятно… Теперь я словно мог дотянуться до звезд рукой. Лежа в шезлонге, я чувствовал себя королем.

Вдруг я вспомнил песню, которую поют на Фестивале звезд, – Танабату. В ней звезды называли блестящими песчинками, серебряными и золотыми.

– О, ты тут. – За калиткой вдруг возникла бабушка.

– Подумал, вы пойдете гулять в это время.

– Правильно подгадал, – похвалила она.

– Вот, пожалуйста. – Я указал на шезлонг, и она зашла во двор и села.

– Значит, мы о них говорили…

И она начала рассказ о моем папе и Харуко-сан.

От бабушки я узнал, что когда папа впервые попал на остров, то выглядел совершенно опустошенным и Харуко-сан очень за него переживала с самой их встречи.

Когда папа приехал на Окинаву, шел дождь, поэтому Харуко-сан предложила ему отснять шторм и привела его в место, знаменитое своими волнами.

От них я уже слышал, что поездка вышла прекрасная, поэтому думал, что они тогда отлично повеселились.

– Нет-нет. – Бабушка покачала головой. – Твой отец был в очень плохом состоянии. Казалось, будто его душа выпала из тела.

На Окинаве существовало поверье: когда человек сталкивается с сильным испугом или напряжением, от удара его душа может вывалиться из тела. Потерянную душу нужно подобрать и вернуть на место. Если человек этого не делал, на него наваливалось гнетущее чувство, его физическое состояние ухудшалось и он мог тяжело заболеть.

Я понимаю, как душа папы оказалась вне тела. Когда мама умерла, он был в смятении. Не в силах принять правду, он принялся ездить по Японии и фотографировать.

Когда папа познакомился с Харуко-сан, его душа, наверное, все еще существовала отдельно.

– Твоя мать так о нем заботится.

Было неловко слышать, как кто-то зовет Харуко-сан моей мамой, но говорить об этом бабушке я не стал. Все-таки в действительности она уже стала моей матерью, да и жаловаться чужому человеку на то, что повторный брак папы вызывал во мне сложные чувства, мне казалось ребячеством.

И тогда я бы уже не смог посмеиваться над тем, что папа ведет себя по-детски.

Бабушка продолжила: небо над островами прояснилось, но скоро снова налетел ветер, и шторм возобновился. Отказавшись от идеи снять прозрачное море, папа стал фотографировать местные дома и их красные крыши.

Однажды папа остановился переночевать как раз в этом доме. Харуко-сан, кажется, переживала, что не нашла для него обычного отеля, где подавали бы еду.

– Вечером съездим осмотреться, поэтому, пожалуйста, заранее поужинайте. Берите все, что есть в холодильнике. Если возникнут сложности, можете просто заварить лапшу. – Харуко-сан несколько раз проинструктировала папу, но все равно за него волновалась.

– Она и меня попросила за ним присматривать, – рассмеялась бабушка.

Наверное, и правда за него беспокоилась, раз даже к соседям обратилась.

В итоге Харуко-сан вернулась раньше, чем планировала. С собой она принесла пластиковый контейнер с едой.

– Сакамото-сан! – позвала она.

Входная дверь оказалась открыта, свет горел, но папы дома не было.

Харуко-сан искала его, но вдруг заметила на столике в гостиной записку.

«Ушел смотреть на море».

Рядом лежал путеводитель, открытый на странице с описанием пристани на западе.

Тогда Харуко-сан оставила еду в холодильнике и стала ждать, пока папа вернется. Скоро наступил час, в который они договорились встретиться, но папа так и не появился.

Наконец Харуко-сан решила сама за ним сходить.

– Так получилось, что я отправилась с ней, – вдруг тепло произнесла бабушка.

На пирсе оказалось темно – фонарей рядом не было. Папа написал, что хочет посмотреть на море, но оно чернело сплошным темным пятном. Только луна слабо освещала пейзаж.

Папа сидел на деревяшках и рассеянно глядел на волны, которые с шумом разбивались о причал.

Харуко-сан облегченно вздохнула и подошла к нему.

– Сакамото-сан…

Он повернулся к девушке, и она замерла – его лицо было в слезах.

– Ну… – он торопливо вытер глаза, – просто вспомнил жену. – Папа отвратительно шмыгнул носом. – Наверное, пора ее отпустить…

Харуко-сан молча стояла рядом, не в силах сделать хоть что-то.

– Сын справляется куда лучше. А вот я…

– Вы через многое прошли, – пробормотала Харуко-сан. Но стоило ей это сказать…

Папа завыл и разрыдался. Харуко-сан села на колени и, стараясь его утешить, погладила по спине. Естественный жест помощи. Человеческая природа состояла в том, чтобы помогать тем, кто в беде.

Папа все плакал, и Харуко-сан, прижавшись к нему со спины, ждала, пока он не успокоился.

– Я пойду в дом. Не торопитесь, – сказала Харуко-сан и ушла.

Папа не ответил и даже не повернулся. Он опять ударился в плач.

Спустя час Харуко-сан снова отправилась к причалу. Она переживала, что он так и не перестал плакать.

Папа стоял на песке. Пару секунд он колебался – и побежал прямо в море. Девушка позвала его, но ее голос утонул в шуме прибоя. Тогда она бросилась вслед.

Папа быстро прорывался сквозь волны.

– Сакамото-сан!

Но он даже не обернулся. Харуко-сан не задумываясь зашла в воду и, когда она уже доходила ей до груди, догнала его.

– Не надо! Пожалуйста, вернитесь! – кричала она, схватив папу за воротник, но ветер тут же уносил ее слова прочь.

– Подумайте о сыне! Что с ним станет после вашей смерти?

– Нет, пустите!

– Не пущу!

– Там кошка!

Слова застряли у Харуко-сан в горле.

– Кошка! – повторил папа. – Она утонет!

Он указал в сторону: животное барахталось среди волн, бившихся о пристань.

Папа и Харуко-сан вместе ринулись к тому месту, подняли кошку над водой и, преодолевая отбойное течение, кое-как вернулись на берег.

– Плохи дела. – Папа прижимал мокрую как мышь кошку к груди; она обмякла и не двигалась. – Воды наглоталась, наверное…

– Надо искусственное дыхание сделать, – предложила Харуко-сан.

Тогда папа взял кошку за задние лапы и принялся трясти.

– Как бы ей хуже не стало…

– Когда дети давятся, их переворачивают на живот головой вниз и бьют по спине. Попробуйте так же.

Папа сделал, как она сказала, и кошка начала сплевывать воду, сначала с его помощью, а затем и сама. Опустошив легкие, она без сил свалилась на песок.

– Надо отнести ее в дом.

– Да, здесь холодно.

Папа с Харуко-сан и сами промокли до нитки.

Дома они вымыли кошку под горячим душем, потом высушили феном и полотенцем. Из картонки ей соорудили временную кровать, уложили спать. Затем спасители и сами приняли душ. В шкафу нашлась сухая пижама, и Харуко-сан переоделась.

Когда они закончили, кошка совсем расслабилась. Из тонущей она превратилась в мирно спящую.

– Эм… – Харуко-сан прервала неловкое молчание. – Простите. Когда увидела, как вы бросились в воду, не то подумала.

– Ничего… – смутился папа. – В смысле, это же естественно. Сначала человек рыдает, а потом вдруг идет в море…

Папа повернулся к кошке.

– Кажется, у нее с глазом проблемы.

– Похоже на то. Живет где-то неподалеку, наверное.

– Кажется, она шла за вами? Пока я плакал, она все суетилась рядом, а потом, когда я перестал, принялась прогуливаться поблизости, поднялась на пирс, но оступилась и упала в воду.

– Это я виновата. Из-за меня она оказалась на пляже.

– Нет, я виноват, она ведь за мной ходила.

– Нет-нет, я…

– Да нет, я…

Оба пытались взять ответственность на себя.

Вдруг они переглянулись и рассмеялись.

– Так что с вечерней экскурсией?

– Отложим на потом, – ответил папа. – Не против? Я тогда и сына с собой захвачу.

– Конечно. Буду ждать.

Харуко-сан стала собираться домой.

– Я оставила немного еды в холодильнике. – Девушка все еще переживала, что папа не поужинал.

– Ну что за глупая кошка. В тот раз она должна была умереть. – Бабушка совсем ей не сочувствовала.

– Но ей повезло, – воспользовался я папиным объяснением. – Это естественно, что папа и Харуко-сан ей помогли.

Клочок дикой природы располагался здесь, прямо рядом с людьми. Поэтому их вмешательство не являлось чем-то из ряда вон.

– Дело в удаче, значит… – сказала она и через пару секунд хихикнула и пробормотала: – Что ж, пускай так… В общем, после того случая твой папа, похоже, вернул свою душу.

– Точно. Когда делаешь добро другим людям, оно возвращается к тебе.

Только в случае папы вместо человека была кошка.

– И… раз! – Бабушка напряглась и встала.

– Позвать папу и Харуко-сан?

– Не надо. Мне уже пора, а то домашние будут волноваться.

Бабушка неторопливо двинулась к калитке, но возле нее остановилась и обернулась.

– Когда начнешь звать ее мамой?

– А?

– Кое-кто этого ждет.

Да, папа очень хотел, чтобы я называл Харуко-сан мамой.

– Но терпения кое-кому не занимать, поэтому и давить кое-кто не станет.

– Мм? – удивился я.

«Терпения не занимать» – это явно не про папу.

– Так кое-кто – Харуко-сан?

Бабушка не ответила и заторопилась домой.

Я так и остался стоять на месте, когда во двор вышла мама.

– Рё-тян, пора в ванную.

Через секунду появился папа – с сухими волосами и банкой пива в руке.

– Моя очередь! Ого, по-королевски устроился… – сказал он, усаживаясь в шезлонге, – видимо, ощутил то же, что и я.

На следующий день в поисках котов мы объездили весь остров.

На одном из пляжей песчинки формой напоминали звезды. Там было много котов, и папа снимал их с разных ракурсов. Потом устроили состязание: кто соберет больше всех песчинок-звездочек – конечно, папа воспринял его серьезнее всех.

Вечером мы решили снова прокатиться до пляжа с беседкой. В лунном свете было видно, как коты свободно гуляют по всему берегу.

– Выйдет отличный кадр.

Папа достал треножник, установил на него камеру и стал делать фото с выдержкой.

При съемке с выдержкой на линзу попадало больше света, чем обычно, из-за чего ночные пейзажи получались особенно красивыми. На пляже единственными источниками света служили луна и звезды, поэтому папа, не задумываясь, определил время выдержки в двадцать секунд.

Когда папа закончил фотографировать, мы остались понаблюдать за котами.

– Наконец-то мы съездили на вечернюю экскурсию… – вдруг пробормотал папа.

«Отложим на потом, не против? Я тогда и сына с собой захвачу» – этим обещанием окончилась его последняя поездка на кошачий остров.

– А в прошлый раз вечером вы… – начал я, но прикусил язык.

Та история была о том, как отец рыдал по ушедшей маме, – не стоило вспоминать ее во время семейной поездки с Харуко-сан.

– Ну? – спросил папа.

Тогда я быстро сменил тему:

– В прошлый раз вы вечером не гуляли?

Чтобы вопрос прозвучал естественно, пришлось построить его так. Получилось не очень, но, в конце концов, в то время я был еще ребенком.

Папа и Харуко-сан переглянулись и чуть улыбнулись.

– В прошлый раз здесь, на острове, бушевал шторм.

Он не соврал, но и всю историю рассказывать не стал.

Я подумал: только взрослые умеют так сгладить разговор. Получается, и в отце есть что-то взрослое?

– И мне захотелось, чтобы в следующий раз мы приехали сюда вместе.

«Да, знаю», – мысленно произнес я.

– Хорошо, что теперь мы здесь все вместе.

У папы накопилось много фотографий, и на следующий день, перед возвращением на Окинаву, мы решили еще прогуляться по Исигаки. Мы вышли из дома, чтобы успеть на паром, отходивший с Такэтоми в девять.

Харуко-сан спрятала ключи от дома там же, откуда достала. Пока мы грузили вещи в фургон, к нам подошла старая на вид кошка. Ее белая шерсть, покрытая черными пятнами, пожелтела от жизни под солнцем.

– Ой, кто это у нас тут?! – весело вскрикнула Харуко-сан. – Кацу-сан, смотри!

– Ого! – Папа тоже обрадовался кошке. – Как поживаешь? Хорошо?

Кошка легко дала папе себя погладить и даже сама потерлась о его руку.

– Когда Кацу-сан приезжал сюда в прошлый раз, он спас ее из воды.

«Знаю», – молча кивнул я.

– Видел ее тут несколько раз.

Правый глаз старой кошки закрывало огромное бельмо.

– Значит, так здесь и живет?

– Точно, Кацу-сан. Вскоре после того случая ее к себе забрали соседи.

– О! Да ты везучая… Теперь, кроме старости, тебе ничего не грозит, да?

В благодарность кошка еще раз потерлась о папину руку, а потом и о Харуко-сан, о меня.

«Спасибо, что рассказала столько историй», – мысленно сказал я, а вслух шепотом произнес: – Скоро я начну звать ее мамой.

Я погладил ее, и кошка ласково потерлась о мои ноги, будто похвалила за это решение.

Когда на следующий день мы вернулись домой, папа распечатал фотографии и отправил их в редакцию. Через месяц прислали копию журнала, спецвыпуск, посвященный кошкам.

– Да ладно! Ну не-е-ет! – Папа с печальным видом пролистал журнал и уставился в потолок.

Стоило нам с Харуко-сан заглянуть в выпуск, как мы сразу все поняли. Любимую фотографию папы не включили – ту, где кот поймал ржанку.

В основном в журнал поместили кадры, где коты играют вечером на пляже, и снимки милых котят.

Конечно, заплатили ему, сколько обещали, но из-за того, что лучшую его работу не опубликовали, он расстроился.

– Не переживай так. Мне тоже то фото больше остальных понравилось, по-настоящему показывает окинавских котов.

– Да, и мне!

Чтобы подбодрить его, мы объединили усилия – когда он обижался, становился совсем несносным. Мы действовали сообща, как будто правда были матерью и сыном.

День, когда я стал звать ее мамой, был уже близко.

«Поэтому не переживай», – мысленно отправил я послание старой кошке с бельмом на глазу.

Чертов Том

– День – месяц

В полночь я услышала, как у подушки кто-то сопит. Почувствовала, как он щекочет меня усами. Тогда я открыла глаза и увидела, что Том-сан, стоя на полу, поднялся на задние лапы и поднес морду вплотную к моему лицу.

Глядя на меня беспросветно-черными глазами, он умолял встать. Пока я шла к шкафчику в гостиной, он бежал впереди, иногда оглядываясь: «Хочу есть!» Было три часа ночи.

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Из-за того что я каждую ночь поднималась в три, у меня накопился недосып, поэтому сегодня я твердо решила не обращать на Тома-сан внимания. Когда я проигнорировала его сопение, он запрыгнул на подушку и принялся ее мять. Я притворилась спящей, но на каждое пятое движение лапами он будто бы случайно наступал мне на лицо. Я сдалась и поднялась с кровати.

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Сегодня я не встану. Я легла спать с этой мыслью. Проигнорировала сопение. Проигнорировала топтание. И Том-сан отступил.

Я уже решила, что спокойно посплю, как вдруг услышала электронный звук: «Пи-пи! Пи-пи!» Это была игрушечная птичка – стоило ее потрясти, и она пищала. Том-сан придумал использовать ее как будильник. Может, он гений?

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Я не сдамся. Я проигнорировала сопение. Топтание. Игрушку. На какое-то время Том-сан отступил.

Затем он снова запрыгнул на подушку, но не чтобы ее мять. Том-сан уселся мне на лицо, поместив на него все четыре лапы. Шерсть с его живота щекотала мне нос. Пришлось встать.

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Нельзя сдаваться. Я проигнорировала сопение, топтание, игрушку. Повернулась на бок и уклонилась от атаки шерстью. Том-сан отступил. Затем из гостиной я услышала звук: «Пи-пи! Пи-пи! Пи-пи!» – и так далее. Казалось, птичка обезумела. Со злости он бил ее снова и снова, чтобы я наконец услышала. Сумасшедший ритм разбудил меня окончательно, и сон как рукой сняло.

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Я проигнорировала сопение, топтание, игрушку, затем встала и сразу же спрятала ее под матрас. Отвернулась от шерсти. Тогда Том-сан обошел меня и принялся тереться своим лбом о мой. Не может быть, чтобы он вел себя так мило.

«Если притворюсь, что сплю, он вряд ли еще раз так сделает», – подумала я.

Вставая с кровати, я обдумывала все «за» и «против» своего решения.

Чертов Том, чертов милый Том.

– день – месяц

Из-за недосыпа я стала спать днем. Том сидел у наружной сетчатой двери и грелся на солнце.

Вдруг шерсть у него встала дыбом, он засуетился. Я выглянула в окно и увидела симпатичного гостя.

– Ой, это что за милашка! – воскликнула я, и Том устрашающе повернулся ко мне. Его взгляд будто говорил: «Ты что несешь?!»

Чертов Том, чертов милый Том.

Через сетчатую дверь было видно, как сверху летят розовые лепестки. Наш гость воспользовался шансом и ушел.

Сегодня сакура в саду начала опадать.

Том-сан – кот.

В 2020 году в мире происходит не ядерная война, но кое-что похуже.

Но несмотря на это, и волчеягодник, и магнолия, и вишня цвели как ни в чем не бывало.

Зацветут они и следующей весной.

И в следующем году я и Том-сан продолжим свои полуночные битвы.

Прошел год.

Слива уже цвела, но очередь сакуры еще не настала.

Конечно, я и Том-сан продолжали свои полуночные битвы.

Пока я набирала этот текст, в доме начало что-то происходить. За спиной я услышала низкий звук: «Урррр, урррр».

Тогда я обернулась и увидела, как Том-сан сидит на диване, мнет подушку и мурчит, внимательно глядя прямо на меня.

– Ну-ну, что такое?

Я подошла и придвинулась к нему лицом, и он, не переставая наминать подушку, стал тереться о меня лбом.

Чертов Том, чертов милый Том.

Не обращайте внимания, просто хвастаюсь своим котом.

Кот Шрёдингера

Каори Цукуда родила ребенка в родном городе, поближе к родителям, и теперь возвращалась домой. Но там ее ждала проблема.

За домом остался следить ее муж, Кэйскэ Цукуда. Он был автором манги для подростков и публиковался в ежемесячнике. Несколько лет назад его серия выстрелила и стала хитом, но с тех пор ему поручали писать только «стабильные» работы – однотомники и короткие истории.

Кэйскэ всегда оставался человеком, который целиком посвящал себя манге. И это даже несмотря на то, что усилия авторов окупались далеко не всегда – бизнес был непростой. Перед тем как уехать к родителям, она велела ему следить за домом, надеясь (но не особо), что он научится справляться хотя бы с некоторыми бытовыми задачами.

Сегодня Кэйскэ должен был встретить жену на станции Уэно, но незадолго до прибытия электрички позвонил и извинился, что не сможет. Насколько Каори помнила, ни над какими срочными проектами он сейчас не работал – правда, для человека, настолько увлеченного своим делом, такие внезапные изменения в планах не являлись чем-то удивительным. И если вдруг за месяц без нее он превратил дом в свалку, все равно бы сейчас, прямо перед ее приходом, убрать не успел. В общем, от человека, который даже для своей любимой манги постоянно откладывает сроки сдачи, больших успехов в ведении хозяйства ждать не стоило.

Понимая, что ехать до дома с ребенком на транспорте будет тяжело, Каори вызвала такси.

Все нужное для ребенка она выбрала и заказала сама. От Кэйскэ требовалось только собрать кроватку. Она решила, что все ему простит, но если муж и этого не сделает, то он труп.

Когда серия Кэйскэ выстрелила, они с женой, понимая, что другой такой возможности уже не представится, скопили все возможные деньги и купили старенький дом. Подойдя к нему, Каори нажала на звонок, однако муж не открыл. Может, в магазин ушел? Тогда она отперла дверь своим ключом.

Каори твердо решила, что не испугается, какую бы страшную картину перед собой ни увидела, но, открыв дверь, даже слегка удивилась. Да, в доме было пыльно, и в коридоре стояло несколько открытых картонных коробок, но в остальном везде был порядок.

Коробки и упаковка остались от того, что Каори заказала для ребенка: молоко, подгузники, влажные салфетки, кошачий лоток… Она замерла. Взглянула еще раз, но ничего не изменилось: в одной из коробок торжественно стоял кошачий лоток. В эту же секунду у нее за спиной открылась дверь.

Она обернулась и увидела мужа, который виноватым тоном произнес: «Ой…» В руке он держал сумку… Нет, переноску. Из нее раздавался писк.

– Это еще что?! – закричала Каори, и ребенок у нее на руках заплакал.

Их дочку звали Сиори. Имя ей дал Кэйскэ.

Они с Каори еще давно решили, что именно Кэйскэ придумает имя – иначе бы он навсегда остался безнадежным отцом, которого заботит только работа. Когда мужчина узнал, что у него будет ребенок, Каори не поняла, рад он этому или нет: на его лице застыло пустое выражение.

Вдобавок Кэйскэ спросил:

– Это мой ребенок?

И разгорелась война.

– Мы разводимся! – первой выстрелила Каори.

– На помощь! – взмолился Кэйскэ – и война закончилась. – Нет-нет, не так, ты не так поняла! – все повторял муж, как испорченная пластинка.

– Ну и в чем дело? – спросила жена, уже уставшая злиться.

– Просто не верится…

– Хорошо, тогда развод, – чуть ли не рассмеялась Каори.

Кэйскэ замахал руками:

– Нет, ты не то подумала.

– Тогда что я должна подумать?

Он вроде ответил: «Не верится, что я стану отцом». Точно Каори не помнила, так как в тот момент ее переполняли эмоции. Но кажется, он все повторял что-то подобное. В своей обычной манере Кэйскэ в слезах жаловался на то, что умеет только рисовать мангу и ничего не понимает в повседневной жизни.

– Меня обвиняют в неуплате налогов?! Но я просто рисую мангу!

Когда серия Кэйскэ набрала популярность, ему стали платить намного больше, но из-за жестких графиков на работе он не успевал подавать декларации о доходах. Со временем сумма долга сильно выросла.

В то время издательство наняло Каори как личного помощника Кэйскэ, и ее первым заданием стал поиск бухгалтера, который бы разрешил проблемы с налоговой.

– Платить налоги – ваша обязанность, понимаете? Вы меня по-ни-ма-е-те?

Если бы общественность узнала, что автор популярной манги замешан в правонарушении, репутации издательства пришел бы конец; замени они его серию на другую, это бы тоже закончилось скандалом. Директор лично поручил Каори во что бы то ни стало разобраться с ситуацией.

В общем, в качестве личного помощника она не занималась работами писателя, а в основном общалась с бухгалтером, оплачивала за Кэйскэ коммуналку, собирала чеки о покупке бумаги и письменных принадлежностей и оформляла за них возврат средств, а потом и вовсе стала отвечать за его сберегательный счет.

Бухгалтер посоветовал перейти на особую систему налогообложения, которая позволяла предпринимателям платить налоги в другие сроки. Каори сказала об этом Кэйскэ, он поблагодарил ее и доверил ей все формальности: она регистрировала бизнес на его имя. Когда серия уже близилась к завершению, Каори перевели в другой отдел – в бухгалтерию. Вполне естественно, учитывая ее успехи в делах с Кэйскэ.

Стоило Кэйскэ узнать о переводе Каори, как он заплакал. Он вообще часто лил слезы, в самых разных случаях.

– Теперь вы сваливаете на меня все проблемы компании…

– Что?! Вы их создали, и вы же свалили их на меня.

Она больше не была его помощницей и теперь хотела на нем оторваться, как вдруг он произнес:

– Без вас мне тяжело придется. Выходите за меня.

Так Кэйскэ сделал ей предложение – он и правда оказался человеком с нулевыми социальными навыками.

Да, их отношения не развивались по слащавому сценарию, где двое каждый день говорят, что любят друг друга еще сильнее, чем раньше.

Просто…

Каори действительно нравилась манга Кэйскэ, и она читала его работы еще до той самой успешной серии.

Несколько лет она работала его помощником и знала, насколько он плох в решении повседневных вопросов. Каори поняла, что если уйдет, то, не ровен час, Кэйскэ потеряет все деньги. Может, это случится из-за проблем с налоговой, или его обманет какой-нибудь друг или девушка и присвоят себе все имущество.

А если это произойдет, она больше не сможет читать его мангу – такая мысль на секунду промелькнула у Каори.

И поэтому она пробормотала:

– Если я вас устраиваю…

– Не знаю, смогу ли стать отцом… – произнес он, не переставая плакать.

«Вопрос не в том, сможешь ли. Придется стать», – подумала тогда Каори.

В итоге она свела эту мысль к двум словам:

– Стань им.

Кэйскэ понял, что ее устроит только ответ «да», и кивнул.

Однако время шло, а он так и оставался самим собой, беспомощным и растерянным. Его ребенок рос, но сам он не менялся.

Когда его дочь появилась на свет, он не обрадовался, а скорее испугался. Может, испытал трепет перед рождением новой жизни? Если такое вообще бывает.

По крайней мере, имя придумать он смог. «Ри» в «Сиори» он взял из имени жены, и она даже приятно удивилась – в таком внимании к деталям чувствовалось что-то родительское. И его, и ее родители очень хвалили Кэйскэ за такой выбор. Существовало между их семьями такое негласное правило – почаще хвалить новоиспеченного отца.

«Пожалуйста, будь с ним терпелива», – упрашивали ее родители мужа. Так Каори и планировала, но…

«Сиори, твой папа даже более сложный человек, чем я полагала», – мысленно произнесла она.

– Не объяснишь, что происходит?

Она покормила плачущую Сиори и уложила ее в колыбель в гостиной. Теперь они остались с мужем один на один.

– Да… Можно сначала его выпустить?

В переноске сидел котенок в рыжую полоску. Нос у него был розовый, и Каори решила, что подушечки лап того же цвета. В ее семье раньше жило много котов, один оставался и сейчас.

– Нет.

Она подумала, что точно выйдет из себя, если по комнате будет бесцельно шататься котенок.

– А когда можно?

«Когда, где, кто, кого, как, зачем?» – как раз эти вопросы сейчас больше всего занимали голову Каори, но пока она знала только, кто подобрал и кого.

Значит…

– Когда и где ты его подобрал? Как и зачем?

– Ну… Недели три назад, наверное…

«Эй, и ты уже столько времени держишь его дома?!» – хотела выкрикнуть Каори, но остановилась на «Эй», отчего Кэйскэ уже весь съежился, – поняла, что иначе разбудит Сиори.

– Где?

– На мусорке.

Баки стояли через дорогу от дома, чуть в стороне. Стоило ему пройти пару десятков метров, и он уже нажил себе неприятности.

– Потому что ты просила не копить мусор на кухне.

Значит, три недели назад у баков Кэйскэ подобрал котенка, потому что она, Каори, просила его не копить мусор на кухне. Звучало как какая-то чушь…

– Я пошел выбрасывать мусор и увидел, что кто-то оставил котенка.

«И обязательно каждый раз упоминать мусор?»

– Он сидел в коробке из-под мандаринов «Миккаби».

«Какая важная подробность…»

– Я первым выносил мусор.

Кэйскэ был совой и, чтобы не забыть, выбрасывал его рано утром, перед тем как лечь спать.

– В общем, я заметил коробку «Миккаби» и подумал, это странно: в тот день перерабатываемые отходы не вывозили. Я не знал, можно ли так ее оставлять.

Каори едва не пустила слезу – он запомнил расписание вывоза мусора! Значит, Кэйскэ все-таки начал вписываться в общество.

– Потом решил, что надо порвать ее на части.

Обычный человек тоже бы задумался, что делать с коробкой, но сказать, правильно ли поступил Кэйскэ, было сложно. Ведь просто покачать головой, вместе с соседом возмутиться тому, что другие выкидывают мусор, когда хотят, и забыть о коробке тоже выглядело разумно – так бы никто не подумал, что это он ее выбросил. Потом приехал бы мусоровоз, водитель наклеил бы на коробку этикетку «Не можем забрать», и тогда ее хозяин понял бы свою ошибку и вернул к себе. Обычно все так и поступали.

Но Кэйскэ хотел показать, какой он добропорядочный, и решил порвать коробку.

– Когда я заглянул в нее, то увидел два мандарина, но оказалось, это котята: один рыжий и другой, поменьше, черный, похожий на заплесневевший апельсин…

– Таких называют черепаховыми.

Кэйскэ рассказал, что они еще не открыли глаза, но черепаховый уже был холодным – видимо, оказался слишком маленьким и поэтому не выжил.

– Я сразу повез их в ветклинику.

Мертвого они забрали, а рыжего осмотрели и рассказали, чем кормить и как за ним убирать. У него была хорошая шерсть, без клещей и блох, так что, скорее всего, он жил с людьми. Возможно, мама-кошка просто не знала, что делать с котятами.

– Врачи сказали, будь он бродячим, на нем бы поселились паразиты. Тем более другой котенок недавно умер.

После гибели носителя блохи сразу искали новую жертву, а внутри коробки как раз оставался живой котенок.

– Еще велели сдать анализы крови и кала, когда он перестанет пить молоко.

«Так он до сих пор на вскармливании?!»

– У тебя грудной ребенок…

Даже дома у родителей, когда они помогали ей во всем, Каори не понимала, как обращаться с дочкой. Здесь же на нее вдобавок ложились домашние обязанности, муж, не приспособленный к жизни в обществе, и теперь еще котенок – все это вместе было выше ее сил.

Пока они разговаривали, котенок начал царапаться в дверь и мяукать: «Пустите! Пустите!»

«Пожалуйста, успокойся…»

– Два грудничка – это слишком…

– Но Супи уже можно кормить твердой едой…

«Он уже и имя ему дал?! Это проблема, ведь муж к нему привяжется. Поэтому она и доверила ему придумать имя для дочери».

– Нужно найти кого-нибудь, кто приютит котенка.

В крайнем случае можно было отдать его родителям: раньше у них жили два кота, но один умер, а значит, его место освободилось. Даже если коты не поладят, родители просто поселят их в разных комнатах.

Когда Кэйскэ услышал о том, что Каори хочет избавиться от котенка, он прижал к себе переноску. По этому движению все стало понятно без слов.

– Но… тогда я провалюсь.

– В смысле?

– Ну, родилась Сиори… – Он просящим взглядом посмотрел на Каори. – Если я выброшу котенка, то как смогу стать отцом для Сиори?

Она хотела объяснить, что вовсе не обязательно котенок бы погиб, если бы Кэйскэ его не подобрал, но это было слишком сложно. Все-таки его братик действительно не выжил.

«Не подобрать котенка – равно бросить его умирать». Наверняка ее впечатлительный муж за секунду укрепился в этой мысли, иначе он не был бы Кэйскэ Цукудой. В манге главный герой всегда сам подбирает котенка, а не надеется, что это сделает кто-то другой. Герой не позволил бы себе оставить коробку из-под мандаринов «Миккаби» дожидаться мусорщиков и пойти по своим делам; он бы порвал ее. Он заглянул бы внутрь и нашел там котят.

– Это котенок Шрёдингера.

Пока не посмотришь внутрь, не узнаешь, жив кот или нет. Если бы в тот день мусор выкидывала Каори, она бы, как полагается, не тронула коробку и в мире семьи Цукуда котенка бы не существовало. Но Кэйскэ нашел котенка, дал ему имя, и теперь он стал частью их жизни.

«Так же заботься и о Сиори, иначе тебе конец».

– Куда ты ходил с котенком?

– Забирал из ветклиники… Прямо перед твоим приездом позвонили…

Кэйскэ снова расплакался. Судя по резким перепадам настроения, он говорил правду.

– Вчера утром Супи стошнило…

Котов вообще часто рвет: едой, водой, собственной шерстью. Но речь шла о котенке, и это уже было тревожно.

– Я увидел погрызенный ластик, а потом заметил его кусочек в рвоте.

«Повод для срочной госпитализации, не иначе».

– Супи сделали рентген, но чужеродных объектов не нашли. Я сказал врачу, что сопоставил кусочек ластика, который срыгнул котенок, с самой резинкой и он целиком подошел. Тогда врач ответил, что, даже если внутри что-то и есть, оно выйдет вместе со стулом, но посоветовал на всякий случай оставить Супи в клинике на ночь. А сегодня они позвонили и сообщили, что все в порядке и Супи можно забрать… – Кэйскэ всхлипнул, и его плечи дернулись. – Если… если бы котенок умер… не знаю, что бы я…

Так и не договорив, он разревелся.

Кое-как собрав воедино его дальнейшие объяснения, которые прерывались всхлипываниями, Каори поняла: он считал себя виноватым в том, что не убрал ластик со стола.

Видимо, раньше у него никогда не было питомцев. Так что́ случилось бы, умри его первое домашнее животное по его же невнимательности? Пожалуй, смерть котенка стала бы огромным ножом, который разрезал бы его картину мира, где он представлял себя главным героем.

Котенок стал царапаться в щели переноски.

«Хорошо, что ты сильный котенок…»

– Не смог тебя встретить. Прости.

– Ну, ничего не поделать.

Если бы она начала винить его еще и за это, то превратилась бы из строгой жены в просто стерву.

– Так его Супи зовут?

– Спин[10].

– Как «крутиться»? «Вертеться»? Почему такое имя? – спросила Каори, покрутив пальцем. – Потому что коты носятся кругами, когда играют?

– Да. Вот смотри. – Кэйскэ указал на книгу, лежавшую на кофейном столике.

Каори увидела книгу, которую читала перед отъездом, месяц назад. Значит, он так ее и не убрал?

– Представь себе: Спин открывает глаза и сразу давай играть с закладкой – «сиори».

Из книги на несколько сантиметров высовывалась голубая тесемка.

– Милашка, постоянно бьет ее лапой…

– Тогда выпускай. Посмотрим на твою милашку.

Кэйскэ открыл дверцу, и котенок тут же потерся о его ладонь. Кажется, он к этому привык.

Когда Каори взяла котенка на руки, ей вдруг подумалось, что она уже несколько лет не касалась ничего настолько мягкого. Прямо под хвостом находился маленький круглый участок кожи без шерсти, будто сделанный одним мазком шпателя, а еще пониже, между ногами… не было шерстяных кошачьих яичек. Ничего не было.

– Так это… девочка?

– Ну да.

– Но «Спин» же звучит как имя для мальчика…

– Но все-таки она девочка, сестренка Сиори.

Значит, когда Кэйскэ думал об имени для котенка, он вспомнил и о Сиори – для него это достижение.

– Смотри, Сиори, твоя младшая сестра…

Они поднесли Спин к изголовью кроватки Сиори, и первым делом она обнюхала лицо девочки. Волосы на головах обеих пушились.

Наверное, из-за того, что от Сиори еще пахло молоком, Спин заурчала и принялась вылизывать сестренке волосы. Тогда Сиори проснулась. Зрение у нее пока было так себе, но она все равно как будто смотрела на Спин. Улыбаться она тоже пока не могла, но казалось, будто улыбается.

Пока Каори жила у родителей, ее муж, как она узнала позже, соблюдал порядок из-за Спин – она не должна была съесть ничего лишнего. Врачи так напугали его тем, что случится, если Спин вдруг проглотит что-то несъедобное, что Кэйскэ всю ночь, пока за ней наблюдали в клинике, раскладывал вещи по местам.

– Пока наводил порядок, нашел кучу предметов, которые ей нельзя брать в рот. Слава богу, что до того момента она ничего не проглотила. Если бы, например, она съела нитку, ей пришлось бы резать живот.

Каори вдруг заметила, что детали конструктора и пластиковые модели муж сложил в коробку, хотя раньше они валялись по всей гостиной. Тысячу раз она наступала на них и злилась, кричала, чтобы он их выбросил или сложил в одно место, даже купила для них коробку, но долгие годы в ней хранилась только пыль.

Вот только всего одна кошка оказала более сильное влияние, чем взбешенная жена. И неудивительно. Есть ли в мире хоть одна женщина, хоть один мужчина, способные устоять перед обаянием кошки?

– И я подумал: что может проглотить Супи, может потащить в рот и Сиори. Поэтому надо было прибраться до возвращения обеих.

Да ладно, неужели ее муж настолько изменился? Правда, логикой он, кажется, пользовался обратной: сначала определял, что опасно для Спин, и потом переносил это на Сиори.

– Осталось только пропылесосить, – вставая, добавил он.

Похоже, он научился справляться с домашними делами.

– Лучше шваброй пройтись, а то Сиори проснется.

После того как Спин ее вылизала, девочка вновь уснула в колыбельке.

– Да, и Супи испугается.

Каори вдруг кое-что заметила.

– Разве я заказывала люльку?

Она помнила, что, когда выбирала все нужное для Сиори, сомневалась, стоит ли брать эту кроватку: Каори не была уверена, насколько долго они станут ей пользоваться.

– А, я ее взял. Чтобы Супи случайно не наступила на Сиори, когда будет играть.

Кэйскэ объяснил, что кошка стала очень активной, после того как открыла глаза.

– Люлька пришла пару дней назад, и я сразу ее собрал. Как раз вовремя.

– Ты становишься похож на человека… – наконец произнесла Каори, и муж просиял.

«Разве это повод радоваться? Любой другой разозлился бы такому замечанию…»

– Не хочу, чтобы Супи или Сиори поранились или, не дай бог, умерли.

«И опять у него кошка стояла на первом месте. Ладно-ладно, это ерунда. Пока кошка в безопасности, ребенок тоже, и наоборот. Они как инь и ян – две части здоровой и счастливой семьи».

Когда Кэйскэ начал мыть пол, Спин принялась пищать. Каори показалось, что она знает, чего хочет котенок.

– А что она ест?

– Посмотри в кухонном шкафу, в нижнем ящике. Там должны лежать пачки с кормом. Выложи половину одной и подогрей, – удивленно ответил Кэйскэ. – Надо же, как ты догадалась, что она хочет есть?

– Когда Сиори голодная, она тоже так плачет.

Дети не умеют разговаривать, поэтому плач для них – единственный способ сказать, чего они хотят.

Каори пошла на кухню, и Спин без малейшего стеснения побежала за ней. Может, поняла, что девушка является частью семьи? Говорят ведь, что дети и животные смотрят, как к незнакомцам относятся их близкие, и ведут себя так же.

Две миски Спин, одна для корма, другая для воды, и лоток стояли у кухонной стены аккуратным рядком – в отношении котенка Кэйскэ явно был настроен серьезно.

Спин хвостом вырисовывала восьмерки вокруг ног Каори и вдруг задрала хвост трубой, и только его кончик задергался туда-сюда. Радостный хвост. Хвосты у котов встречались самые разные: длинные, короткие, загнутые… Но самыми выразительными были, конечно, длинные.

Как только Каори поставила перед Спин миску с теплой едой, кошечка сразу набросилась на обед, иногда мяукая. Наверное, из-за волнения в клинике она не поела.

Сверху Спин напоминала два шерстяных овала. Из того, что поменьше, торчали два треугольных уха. Чудесное создание, с какой стороны ни глянь, – заслуживает награды за лучший дизайн. Спин не могла всю жизнь оставаться котенком, но сейчас Каори была готова разглядывать ее бесконечно.

Каори села на диван, но тут же тряхнула головой и поднялась.

– Нет, я только время теряю. Разберу коробки у входа.

– Не надо, – остановил ее Кэйскэ. – Ты, наверное, устала с дороги. Лучше приляг. Если Сиори будет плакать, я позову.

И правда на человека стал похож… Каори даже вздрогнула.

Жена приняла его предложение и направилась в спальню – оказалось, и эта комната изменилась в ее отсутствие. Во-первых, у стены стояла детская кроватка. Во-вторых, их собственную двуспальную кровать Кэйскэ развернул так, чтобы удобнее было возиться с Сиори.

Каори ждала от него только собранной кроватки, но то, что он сделал, заслуживало похвалы.

Подушка пахла ее же волосами, и Каори поняла, что Кэйскэ постельное белье не менял. Но не то чтобы это ее сильно заботило. Они купили кровать, потому что каждый раз доставать и убирать матрасы надоедало, не говоря уже о том, чтобы оборачивать их в простыни. Каждый раз, когда в компании речь заходила о частоте смены белья, Каори забивалась в угол и отмалчивалась.

Спустя короткое время после того, как легла в кровать, она услышала тихие шажки.

«Зайдет? Или нет?» – думала она.

Каори подняла голову, чтобы посмотреть, но шаги стали удаляться.

Чувство присутствия в доме маленького создания оказалось на удивление приятным. Может, потому, что у нее давно не было котов?

Каори решила, что не так-то и плохо растить девочку и котенка под одной крышей.

Каждый день Каори стригла дочке ногти. Они напоминали маленькие бритвы, и, когда отрастали, кто-то запросто мог о них порезаться. Например, Каори, пока кормила Сиори. Дети могут поцарапать и себя, если много двигают руками и ногами. Сиори так не делала, но до лица уже дотягивалась.

Стричь крошечные, словно драгоценные камешки, ноготочки было страшно. Каори использовала для этого маленькие щипчики, вот только давить на них приходилось с жуткой силой.

– Ох, тяжело, – простонала она, не в силах с ними совладать.

Кэйскэ оторвался от тетради, где что-то записывал. Муж таскал такие с собой повсюду, из-за чего они оказывались в самых неожиданных местах; в гостиной и вовсе лежало сразу несколько. Дело в том, что он заносил в блокноты все идеи и наброски, даже самые пустяковые. В будущем они могли послужить его работе.

– Давай я.

«Да ладно. Спустя три года совместной жизни он сам предложил что-то сделать».

– Подстриги сколько сможешь.

И у Кэйскэ отлично получилось. С тех пор он занимался этим каждый день.

Обычно он устраивался на полу, сажал дочку на колени и одной рукой брал ножницы.

– Только не порань ей пальцы и не стриги под корень.

– Постараюсь.

Слово «постараюсь» всегда пугало Каори, но у Кэйскэ действительно хорошо получалось. Когда Сиори разжимала кулачок, он быстро состригал один-два ногтя, а иногда успевал три и даже четыре.

– Ого, да ты профи.

– Чем-то напоминает нанесение тонов…

Сейчас все рисовали мангу на компьютере, но еще несколько лет назад авторы, чтобы не закрашивать каждую деталь, клеили поверх страниц тоны – тонкие прозрачные листы, покрытые мелкими точками. Кэйскэ был довольно известен тем, как аккуратно их наносил.

– Намного лучше меня справляешься…

– С ногтями да. Гораздо проще, чем стричь когти Супи.

Спин тем временем развалилась на диване кверху лапами.

– Ее когти – настоящее оружие.

Если ногти девочки Каори сравнивала с бритвами, то коготки Спин были сродни иглам или крючкам – тонкие и узкие, они легко входили во что угодно. Со временем у котят развивались специальные мышцы, позволявшие им втягивать или обнажать когти. К этому моменту четвероногие и сами становились сильнее и без труда вонзали их в любые ткани.

– Когда только принес Спин домой, я немного посидел в интернете и вот что узнал: если долго их не стричь, они начинают загибаться и со временем могут вонзиться в лапы.

– Да. У уличных котов когти стираются от ходьбы по земле, но домашние двигаются меньше, поэтому так и происходит.

– Представляю себе, как когти впиваются в мягкие розовые лапки, и плакать хочется…

– Так, может, займешься мягкими розовыми лапками своей дочери?

– А если обрезать их слишком коротко, может даже кровь пойти, да? Супи ненавидит, когда я ей когти стригу, сразу старается вырваться. Каждый раз боюсь ее задеть.

– Если Сиори поранится, я тебя убью, хорошо? – предупредила она, но Кэйскэ, кажется, этого не боялся.

– По сравнению с Супи она очень послушная. Стричь ей ногти проще простого.

Кошка… Снова кошка стояла у него на первом месте.

Пока Каори размышляла, Кэйскэ закончил со стрижкой ногтей, и жена, пользуясь случаем, закрепила эту обязанность за ним, объявив «ответственным за щипчики».

Выходит, появление кошки в доме привело к самым разным и неожиданным последствиям.

Ребенок беспощадно и настойчиво просил есть каждые два-три часа – и днем, и ночью. Стоило Каори начать засыпать, как ее будила сирена детского плача. Ее собственное молоко закончилось, когда она еще гостила у родителей, и теперь ей приходилось ходить за смесью на кухню.

Только она начала вставать, как Кэйскэ ее остановил.

– Спи, я сам сделаю.

Она была бы и рада, но Сиори плакала слишком громко. Каори взяла дочку на руки и принялась успокаивать. С кухни этажом ниже доносилась возня мужа.

– Ночью мужья не встают, – запугивала ее коллега, многодетная мать. – Рассчитывай только на себя.

Но Кэйскэ просыпался каждый раз, когда Сиори включала свою «сирену».

– Просто Супи…

И опять секрет крылся в кошке.

Кэйскэ рассказал, что Спин две недели питалась молоком и тоже просыпалась каждые два часа. Но в отличие от Сиори котенок плакал так пронзительно, что терпеть это было невозможно.

– Если не буду о ней заботиться, она умрет.

Он подогревал ей молоко и проверял, нужной ли оно температуры; вытирал ей попу теплой влажной салфеткой, чтобы она лучше ходила в туалет; когда поил ее, клал не на спину, а на живот, чтобы не поперхнулась; потом дезинфицировал бутылочку кипятком. Кэйскэ делал все настолько безупречно, что Каори это тронуло.

В доме ее родителей всегда жили кошки, но даже там Каори полагалась на мать и никогда не заботилась о них так, как ее муж о Спин.

Было ясно как день: маленький комочек шерсти изменил Кэйскэ.

– Ты хорошо справился.

Кэйскэ смущенно улыбнулся, потому что знал: за ее словами скрывается намного больше.

– Сейчас все можно узнать у профессора Гугла и мудреца Яху.

Каори вдруг стало интересно, что же искал Кэйскэ, поэтому она взяла планшет и открыла историю браузера. С его аккаунта на форуме Yahoo шло чудовищное количество запросов.

Вопрос: Недавно подобрал котенка. Ветеринар сказал, чтобы она пописала, надо воспользоваться влажной хлопковой ватой, но дома такой нет. Что взять?

Ответ: Любые влажные салфетки подойдут.

Ответ: Если живешь с девушкой, поищи ватные диски у нее в косметичке. А так они продаются в любом магазине.

Ответ: Обязательно смачивай теплой водой! Холодной нельзя, котенок может заболеть.

Автор поста: Это снова я, парень с писающим котенком. Простите, что опять пишу с вопросами. Котенок отказывается от молока. Она берет соску, но сразу выплевывает и отворачивается. Что делать?

Ответ: Какой температуры молоко? Должно быть чуть выше температуры человеческого тела, градусов 38–40. Капни немного на запястье и проверь.

Ответ: Может, слишком горячее? Попробуй добавить в бутылочку охлажденной кипяченой воды и перемешать.

Автор поста: Холодная кипяченая вода? Это что вообще?

Ответ: Просто загугли!

Ответ: Вода, которую вскипятили, а затем охладили. Должна быть градусов 70. Добавь в бутылочку и охлади под проточной водой.

Автор поста: А нельзя в микроволновке до 40 градусов подогреть?

Ответ: Лучше все-таки вскипяти воду – так из нее испарятся хлор и мел. А потом охлади.

Ответ: Ты пытаешь убить котенка?

Ответ: Просто установи на термопоттере 70 градусов. Он вскипятит воду и будет держать нужную температуру.

Автор поста: О, есть такая удобная функция! Пойду посмотрю!

Ответ: Никогда не пользовался термопоттером?

Автор поста: Раньше всеми делами по дому занималась жена… Но сейчас она поехала рожать в родной город. Пока не вернется, надо самому разбираться с котенком.

Ответ: Ох, ужасная жена.

Ответ: Все на тебя свалить пытается. Это к разводу.

Автор поста: К разводу? Правда?

Ответ: Увидимся в суде! – от твоей жены.

Ответ: Ставлю на то, что котенок умрет до ее возвращения.

Автор поста: Но я не хочу, чтобы он погиб. Так что лучше: остудить молоко или разбавить водой?

Ответ: Сам решай! Откуда нам знать, какой температуры у тебя молоко?

Ответ: Да он тролль.

Ответ: Оставь уже это молоко и налей новое, так будет быстрее. И перестань сюда писать, просто сделай – и все.

Ответ: Точно тролль. Нет никакого котенка.

Ответ: Но если он не тролль, котенку конец. Я пишу на случай, если котенок все-таки есть.

После этого сообщения разгорелось обсуждение: существует ли котенок на самом деле. Серьезные предположения мешались с шутками. В итоге совет решил, что Кэйскэ должен обо всем рассказать жене.

«Простите, что у меня такой бестолковый муж…»

Автор поста: Снова я, парень с писающим котенком…

«Видимо, это уже стало его псевдонимом».

…Спасибо вам за советы по кормлению. Кстати, писает она каждый день, но до сих пор, кажется, ни разу не сходила по-большому. Может, болеет?

Ответ: Она только молоком питается? Если да, то не переживай. Их фекалии очень маленькие, ты мог их просто не заметить.

Ответ: «Голден Милк для котят» усваивается в организме почти целиком, поэтому котенок может вообще не ходить по-большому.

Ответ: Когда ты вытирал ей попу салфеткой, может, видел тонкую желтую нить? Это и есть ее фекалии. Кстати, жене рассказал?

Автор поста: Да, видел! Теперь понятно! Жене пока сказать не успел…

Ответ: Поторопись. Что будешь делать, если она разозлится и велит его выставить за дверь?

Автор поста: Нет, моя жена не такая. Она не захочет, чтобы котенок страдал.

Ответ: Тогда почему не расскажешь?

Автор поста: Она очень разозлится…

Ответ: Что посеешь, то и пожнешь.

Ответ: Она заставит отдать его в приют.

Автор поста: Это будет жестоко… Я не смогу ее отдать… На следующей неделе жена уже вернется с ребенком, думаю, надо рассказать ей раньше.

Ответ: А ты, я смотрю, любишь все на последний момент откладывать.

«Этот пользователь даже не представлял, насколько оказался прав. Кэйскэ из-за этого однажды чуть не стал налоговым преступником».

Ответ: Он никогда не расскажет. Ставлю миллион долларов Зимбабве.

Но в итоге все сложилось хорошо. После сообщения о ставке обсуждение прекратилось, если не считать нескольких сообщений типа «Как там котенок?» и «Интересно, он сейчас в суде?»

Каори услышала тихие шаги на лестнице.

– О, Супи-тян, это ты?

На ночь они оставляли котенка в переноске в гостиной, но, похоже, Кэйскэ его выпустил. Может, решил не ложиться и поработать – ему надо было закончить одну книгу, хоть и не срочно.

Спин подошла к Каори, оперлась на ее ноги передними лапами и принялась нюхать. Ее интересовало, что происходит наверху, – наверное, волновалась, что Сиори плачет. Днем Спин часто к ней приходила. Сиори это, кажется, не беспокоило, поэтому Каори с Кэйскэ часто доставали девочку из люльки и клали на матрас – тогда Спин ее вылизывала, и вместе они выглядели ужасно мило.

«Спасибо всем, кто отвечал моему мужу», – мысленно поблагодарила она участников форума.

– А вот и я, – наконец подошел Кэйскэ с бутылочкой молока в руке. Оно оказалось идеальной температуры.

Если задуматься, воспитание котенка стало для мужа отличной тренировкой.

Стоило Сиори взять в рот бутылочку, как она прекратила кричать и начала, громко причмокивая, пить молоко.

– Смотри, Супи, как Сиори кушает. Какая милашка…

Кэйскэ взял Спин на руки и поднес к дочке. Кошка, видимо учуяв запах молока, вытянула лапу и пару раз ударила по бутылочке.

– Ты из этого уже выросла.

Такими зубами, как у нее, можно было запросто откусить соску. Все-таки коты развивались быстрее людей.

– Работать сядешь?

– Я уже окончательно проснулся, так что почему нет?

Кэйскэ всегда был совой, и теперь это сильно помогало им с Каори (она взяла декрет): в уходе за малышкой они поделились на дневную и ночную смены.

– Хочу немного поменять сюжет новой манги. Хотя будет непросто…

Для мужа работа была щепетильной темой. После успешной серии он уже несколько лет не создавал ничего по-настоящему масштабного. Его мангу оценивали как хорошую, но выпускали только маленьким тиражом. В редакции ждали, что Кэйскэ напишет новый хит, еще популярнее прежнего, а вот в интернете ходило мнение, что ничего лучше он уже не придумает. Подобные комментарии сильно его задевали. И к сожалению, он не обладал достаточной силой воли, чтобы сдержаться и не вбивать свое имя в поисковике. Хотя просить творческую личность не читать о себе в сети было бы глупо.

В конце концов, каждый творец оставался человеком, а людей всегда волновало, как их оценивают другие. Много ли существует тех, кто способен отказаться от желания узнать о себе побольше?

Отношение редакции со временем изменилось. Раньше они просили авторов не обращать внимания на то, что пишут в сети, – критика и насмешки могли их ранить и убить вдохновение. Особенно это касалось неопытных писателей, мангак-новичков. Когда-то руководства издательств хвалили своих авторов и втайне от них выкидывали письма с критикой в мусорку, но теперь все стало иначе. Редакторы далеко не сразу придумали новые способы поддерживать мангак, и это промедление стоило им нескольких потерянных талантов.

Каори как редактор не имела больших успехов (в отличие от достижений в бухгалтерии), но все-таки хотела стать редактором Кэйскэ.

– Мне нравится твоя манга.

Она утаила, что вышла за него только по этой причине, но добавила:

– Когда опубликуют твою новую работу, я куплю ее вне зависимости от жанра.

В его самой популярной серии рассказывалось о битвах людей со сверхспособностями, но для Каори не имело значения, о чем он писал.

– И думаю, тебе необязательно писать именно фантастику.

Ей, например, очень нравился его старый подростковый ромком, где он с удивительной точностью изобразил повседневную жизнь.

– Если хочешь написать длинную серию, лучше выбери тему, в которой разбираешься…

– Вряд ли у меня получится.

Да, Кэйскэ был не таким. Он останавливался только на идее, которая ему нравилась, и уходил в нее с головой, со временем докапываясь до золотой жилы.

Пока Каори думала об обсуждении, которое ее муж развернул на форуме, Сиори допила молоко.

– Отлично, а теперь отрыжка.

Каори слегка ударила дочь по спине и отложила бутылочку – ее тут же забрал Кэйскэ, Настоящая слаженная работа. Да, он теперь многое умел…

– Я пойду в кабинет, а ты попробуй уснуть.

– Спасибо.

Муж вышел из спальни, и за ним маленькими шажками последовала та, из-за кого ему пришлось всему научиться. Спин привязалась к нему сильнее, чем к Каори, – все-таки у мужа было преимущество в три недели.

Каори всему учила акушерка. Еще помогала мама, но для нее Сиори стала первой внучкой, поэтому многое она уже подзабыла. Акушерка сказала, что главный принцип воспитания – не отвлекаться на ребенка, когда сама чем-то занята: сидишь в туалете, обедаешь, красишься.

Многие неопытные мамы, как только слышат плач ребенка, сразу бросают все свои дела и бегут к нему, что естественно.

– Но если ребенок плачет, значит он жив, – наставляла акушерка, – поэтому в первую очередь надо думать о себе. Если ребенок и правда окажется в опасности, он может и просто молчать.

Это Каори и пугало.

– Дети плачут по самым разным причинам. Бывает обычный плач, а бывает неотложный – вы должны научиться отличать один от другого, потому что за вас в туалет никто не сходит, не поест и не накрасится. Поэтому каждый раз, когда ребенок кричит, пока вы сидите на унитазе, наслаждаетесь ужином или достаете из косметички помаду, внимательно прислушивайтесь к его плачу.

«Серьезно? Краситься настолько важно?» – думала Каори, но потом поняла: родители должны следить за собой и своим психическим здоровьем.

В конце концов…

Каори нужно было хорошо выглядеть дома – чтобы встретить нежданного гостя, не переодеваясь. Нужно было не забывать мыться – чтобы без стеснения забрать заказ у доставщика или почтальона.

Бывали случаи, когда из-за того, что мамы долго терпели и не ходили в туалет, у них развивался цистит; появлялось малокровие из-за того, что они не ели, хотя во время беременности многие питались хорошо. Тогда приходилось обращаться в больницу, но идти туда с ребенком было тяжело, а оставлять его одного опасно.

Поэтому, чтобы сберечь жизнь малыша, мама должна думать в первую очередь о своем здоровье.

Для Каори поначалу каждый плач звучал как неотложный, но она научилась не обращать на него внимания, когда была чем-то занята. Сейчас она могла спокойно попить чая, даже не замечая криков Сиори.

К счастью, Каори пока ни разу не слышала, чтобы дочка плакала из-за какой-то серьезной проблемы, но теперь девушка не сомневалась, что сможет отличить такой плач от обычного. Каори думала, что по возвращении домой ей вдобавок придется следить за своим социально неприспособленным мужем, но, к ее радости и удивлению, этого не требовалось. И все благодаря Спин.

У многих детей на спине будто находится выключатель – был такой и у Сиори. Пока Каори качала ее на руках, дочка засыпала, но стоило опустить ее в кроватку, как вновь начинала плакать.

Каори привыкла укачивать ее одной рукой – другой она в тот же момент могла, например, орудовать шваброй. Мышцы стали намного крепче, ведь приходилось не просто носить девочку, но держать ее голову так, чтобы она лежала на предплечье, как на подушке, – сама Сиори пока ее роняла. Тогда она весила пять килограммов. Каори уже не переживала, что малышка может умереть, даже не подав голоса.

Гораздо быстрее росла Спин, которая теперь свободно двигалась во всех трех измерениях и с легкостью забиралась на самый верх тюли. Лучше бы, правда, она этого не умела. Оказываясь наверху, она уже не могла слезть и жалобно мяукала, чтобы ее сняли. Она пищала не «Помогите!», а «Спустите меня быстрее!»

– Что будет, когда она вырастет? Если она зацепится когтями, они, наверное, выпадут…

– Ты серьезно? – хихикнула Каори. – Тюль порвется быстрее!

Каждый раз, когда ее родители подбирали котят, все тюли и противомоскитные сетки рвались в клочья – первые стоили относительно дешево, но вторые обходились им в круглую сумму.

– Тогда надо их на шторы поменять, наверное…

– Да, они просто свалятся.

В свое время они с родителями все перепробовали. К сожалению, дизайнеры мебели совсем не думали о котах.

– Приготовить обед? – предложил Кэйскэ.

Каори уже почти час укачивала дочку.

– Не надо, она уже уснула.

Она была ему благодарна, но в кулинарии он не продвинулся – его единственным блюдом оставалась лапша быстрого приготовления, которую требовалось залить кипятком и подождать три минуты. Каори и сама была не лучшим поваром, однако всегда держала в морозилке удон. Она решила разогреть его в микроволновке, добавить яйцо и соевый соус, покрошить сверху зеленый лук…

«Кунжутные семечки или сушеные водоросли? Или потереть сыр? Тогда блюдо уже получится европейским. Нет, лучше добавить клецки…»

Рассуждая о том, как приготовить быстро и вкусно, она опустила Сиори в кроватку. Как только ее спина коснулась матраса, девочка открыла глаза и скорчилась – на ее лице было написано: «И ты, Брут?» Потом она заплакала так громко, будто все это время копила в себе силы.

– Плачет – значит жива, – сказал Кэйскэ.

– Плачет – значит не умерла, – одновременно с ним произнесла слоган Каори.

Тут же они услышали шаги Спин. Каори решила, что кошка, наверное, снова идет вылизывать волосы малышке, но вместо этого она потерлась о Сиори щекой. От внезапного нападения с фланга девочка издала странный звук «Фо?», которого раньше родители не слышали. Тогда Спин поставила лапы сестричке на живот и принялась его мять.

– Ох!

– Вау!

Каори с Кэйскэ умилились такой картине: тут же достали смартфоны и принялись фотографировать.

– Надо видео записать! – догадались они, сделав уже не один десяток снимков.

Только спустя несколько секунд они заметили, что Сиори перестала кричать и скоро закрыла глаза.

– Да ладно… – почти хором пробормотали муж с женой.

Спин еще немного помяла девочку и тоже улеглась спать.

Вдоволь насладившись тишиной, Каори наконец встала и на цыпочках дошла до кухни.

Она достала удон, погрела его в микроволновке, добавила яйцо и соевый соус, покрошила сверху зеленый лук, потерла сыр и поперчила. Получившуюся «карбонару» она перемешала палочками и поставила по тарелке себе и мужу. В ресторане бы такое блюдо, конечно, не подали, но для пары с двумя детьми обед вышел первоклассный.

После того случая Каори часто замечала, как Спин мнет Сиори, после чего малышка сразу засыпает. Когда они с Кэйскэ поняли, что так можно убаюкать дочку, они стали повторять за Спин, но у них ни разу не вышло. Интересно, причина крылась в том, что у них не получалось в точности воспроизвести движения Спин? Или в том, что они слишком старались, чтобы Сиори наконец уснула?

Пока малышка спала, Каори с Кэйскэ могли заняться, чем хотели. Сейчас они решили прибраться.

Каори мыла пол на втором этаже, как вдруг услышала топот – ее муж бежал вверх по лестнице. А если он разбудит Сиори? Девушка уже собиралась устроить ему взбучку, как только он поднимется.

– Каори, помоги!

– Что случилось?

– Вот!

Он показал ей планшет, на котором был открыт форум Yahoo, и Каори содрогнулась: ее муж выложил туда кучу скетчей со спящим ребенком и котенком – Сиори и Спин, очевидно.

«Ты что натворил?!» – хотела спросить она, но решила не тратить время и стала читать обсуждение.

Автор поста: Большое спасибо всем вам. Вы помогли котенку стать частью нашей семьи. Они с дочкой отлично уживаются. В знак благодарности сделал вам несколько набросков.

Ответ: Вау!

Ответ: Рад, что все хорошо кончилось! Отличные рисунки!

Ответ: Парень явно не просто любитель…

Ответ: Профи? Может, иллюстратор? Или мангака?

Ответ: Нужно иметь уверенность в себе, чтобы в благодарность выкладывать скетчи. Так что наверняка профи.

Ответ: Женат, есть ребенок… Значит, всех авторов девчачьей манги исключаем?

Теперь все обсуждение велось вокруг личности Кэйскэ.

«Черт, черт, черт…»

Каори быстро пролистала все сообщения, но имени мужа не увидела. Пожалуй, по грубым наброскам узнать его было сложно. К счастью, в соцсетях его тоже не упоминали – если бы Кэйскэ размещал посты и там, его бы уже раскрыли.

– «В знак благодарности сделал вам несколько набросков»? Совсем сдурел?! – Жена чуть не ударила его по голове.

– Просто хотел спасибо сказать…

– А сам не понимаешь, что рисуешь лучше остальных?

– И что делать? Удалить? Они пока меня не узнали…

Удалять или не удалять? Если оставить, был риск оказаться в центре интернет-скандала.

«Думай, как будто ты не его жена. Как будто тебя это не касается, как будто ты – третья сторона».

– Оставь, – наконец решила она, с трудом задвинув в дальний угол свой страх за мужа.

Если удалить скетчи, внимание к его личности, наверное, только возрастет. А сейчас, даже появись его имя в обсуждении, он окажется всего лишь одним из возможных кандидатов.

– Ничего больше не трогай. И вообще не заходи в соцсети.

– Не буду. Слишком страшно.

Как человек без навыков поведения в обществе, Кэйске больше всего боялся онлайн-общения с другими мангаками. Он прекрасно понимал, что неумение чувствовать атмосферу могло завести его в сложную ситуацию. Во всех крупных соцсетях он был зарегистрирован под ником «K@rom»[11], ничего в них не размещал и даже не читал. Видимо, он совсем отчаялся, раз создал обсуждение на форуме. Но вот и результат: сразу выдал о себе несколько фактов, по которым его можно опознать, и разместил несколько рисунков.

Каори закончила убирать на втором этаже и спустилась вниз, в гостиную. Кэйскэ свернулся на полу и спал рядом с Сиори. Наверное, устал переживать, что его могут раскрыть. Ей стало жалко его будить, поэтому она отложила уборку первого этажа. Стиралка еще работала – заняться было нечем.

Она решила, что зарисовки он взял из тетради, которая лежала рядом, у его ног.

Да, Кэйскэ и правда стал отцом.

У Каори защипало в уголках глаз, но само странное чувство поднималось из груди.

Зарисовки Сиори и Спин занимали почти всю тетрадь, и в ней уже заканчивались страницы.

Краем глаза Каори заметила, что рыжий комок меха проснулся и теперь, потягиваясь, шел к ней. Каждый раз, когда Спин потягивалась, она будто делала это на публику.

Каори пощелкала пальцами, подзывая кошку, и та радостно дернула кончиком хвоста.

– Все благодаря тебе…

Если бы в тот день мусор выносил не Кэйскэ, котенок Шрёдингера так и остался бы незамеченным. Принцип неопределенности показал себя самым удачным образом.

Каори сняла с подставки ручку и подписала «Отлично!» под последним скетчем. Потом повела ее дальше и добавила: «Я влюбилась!» Вдруг она поняла, что это уже не стереть. Нет-нет, она имела в виду, что влюбилась в рисунки.

Девушка закрыла блокнот и забыла о нем на несколько дней.

Когда она заметила его в следующий раз, решила проверить, не появилось ли новых зарисовок, – и не прогадала. Тогда она осторожно отлистала страницы назад, к своей заметке, и увидела там маленький автопортрет Кэйскэ и подпись: «И я в тебя». Но она же говорила про скетчи!

Теперь Каори иногда заглядывала в тетрадь и оставляла свой отзыв под сценками с Сиори и Спин. Блокнот превратился в подобие дневника, где они с Кэйскэ делились друг с другом коротенькими посланиями.

Через несколько дней Кэйскэ даже нарисовал небольшой сюжет, основываясь на идеях жены.

«Ее хвост ведь так выгибается?» – спрашивал Кэйскэ. Иногда Каори проверяла, насколько правдиво рисует ее муж.

«Милахи», «милахи», «красотки», «милахи», «симпатяги», «красотки, красотки, красотки» – слова бесконечной любви заполняли собой почти все место в блокноте. Старая тетрадь закончилась, но новая с первой же страницы утопала в любви к девочкам.

Сиори весила уже в два раза больше, чем раньше. Вместо подгузников для новорожденных теперь ей покупали размер «S». Девочка научилась держать голову, смеяться. Плакала, когда приходила пора менять подгузник.

Каори задумалась: судя по тому, как дочка следила взглядом за Спин, она уже могла нормально видеть? И в тот же день она встретилась с ней взглядом – так у нее и правда наконец развилось зрение!

Как Каори и думала, Спин все-таки порвала тюль, оставив на ней три длинные полосы. Кошка начала питаться сухим кормом. Иногда после туалета часть сделанных ею дел цеплялась за шерсть, и тогда Спин носилась по всему дому и кричала. Еще она полюбила класть голову на Сиори, когда спала, – точнее, на ее памперс. Каори этого не понимала: неужели для нее он не пах?

Не каждый день был радостным – случались и ссоры вокруг того, как сделать лучше для обеих девочек. Но в тетради Кэйскэ рисовал только то, над чем можно посмеяться.

Если Сиори когда-нибудь откроет блокнот, она не найдет там ничего, кроме доказательств бесконечной любви к ней.

У Кэйскэ был перерыв после короткой манги, над которой он работал, и теперь он собирал идеи для своей новой серии. В это же время Каори присматривала для дочки детский сад.

Они съездили в ветклинику и стерилизовали Спин, пока ей не исполнился год. Когда они вернулись домой после операции, кошка вела себя так, словно ее предал весь мир и она больше никогда не доверится людям. Но меньше чем через час она об этом забыла и как ни в чем не бывало мурлыкала и терлась о ноги хозяев.

– И какой негодяй мог обидеть нашу Супи-тян? – успокаивала ее Каори.

Сиори стала ползать на четвереньках, и теперь с нее нельзя было сводить глаз. Опытные мамы говорили Каори, что все только начинается. Они не соврали: каждые пять минут Сиори находила новые способы навредить себе. Даже пластиковая ложка могла стать оружием в руках маленького человечка, который изучает мир, не боясь пораниться.

Однажды Кэйскэ подошел к жене с таинственным выражением лица.

– Нужен твой совет, – начал он. – Редактор спросил меня, не хочу ли я порисовать для «Детского голоса».

«Детским голосом» назывался журнал о воспитании детей, который их издательство публиковало уже многие годы.

Кэйскэ рассказал, что во время совещания с редакцией по вопросу его новой серии его спросили, какая тема ему интересна, и тогда он ответил:

– Любая, если она связана с детьми и кошками.

Он произнес это в шутку, но редакция восприняла его слова всерьез. Они посоветовались с главным редактором и предложили ему поработать на «Детский голос».

От одной мысли о юмористической манге про молодого папу Каори с Кэйскэ рассмеялись.

– Нет, такое мне никогда не написать.

Кандидата хуже, чем ее муж, на роль обыкновенного папы придумать было сложно, поэтому предложение редакции так их развеселило.

– Почему? Может, все же попробуешь? Хороший материал у тебя уже есть в тетрадях.

В какой-то момент его скетчи превратились в целые сцены, разделенные на интересные кадры. Каори решила, будет нечестно, если она останется единственным читателем.

– Полноценная манга с такой задумкой может стать популярной, разве нет?

Новую работу они назвали «Папа Шрёдингера».

«Здравствуйте. Я Кэйскэ Цукуда, обычно пишу научную фантастику… – так начиналась манга. – Суть эксперимента Шрёдингера заключается в том, что нельзя понять, жив кот или мертв, пока не заглянешь в коробку. Так же и с мужем: невозможно узнать, справится ли он с ролью папы, пока не заведешь ребенка. Моя жена, похоже, считала, что я провалюсь».

В первой главе Кэйскэ, не стесняясь, рассказал о том, как они с Каори чуть не развелись, когда он только узнал о беременности, как боялся, даже увидев дочь, все равно не почувствовать себя родителем, как вдобавок подобрал на улице совсем маленького котенка. По результатам читательского опроса манга стала самой популярной среди всего, что публиковали в журнале.

«Спасибо всем, кто помог мне тогда», – заканчивал он главу. После этого старое обсуждение на форуме Yahoo немного оживилось: люди оставляли комментарии вроде «Сюда писал Кэйскэ Цукуда! Никогда бы не подумал…»

Из-за того что в журнале о воспитании детей о нем почти никто не слышал, каждую главу он начинал со слов «Я Кэйскэ Цукуда, обычно пишу научную фантастику», но скоро редакторы уже сами стали писать «Кэйскэ Цукуда, также автор манги в жанре научной фантастики».

Муж Каори был тем мангакой, который будет до посинения копаться в интересной ему теме, пока наконец не доберется до золотой жилы. И хотя в этот раз его работа не стала хитом, Каори казалось, она останется на слуху еще очень долго. Жена всегда считала, что у него талант замечать мелочи обычной жизни, – так почему не передать их в манге?

Из-за высоких оценок его серии некоторые тоже стали рисовать мангу, посвященную котам, а самого Кэйскэ вместе со Спин иногда звали на телешоу. Телевизионщики даже приходили к нему домой – хотели отснять жену и дочку, – но Кэйскэ им отказал. Тогда они смонтировали сюжет о его предыдущих работах, и их продажи пошли вверх.

– Супи-тян – наша счастливая кошечка… – сюсюкался с кошкой Кэйскэ, поглаживая ее по спине, пока она не ударила его лапой по щеке.

– Папочка сегодня такой глупышка… – произнесла Каори тем же голосом, что и Кэйскэ.

– Мам, только дети так говорят, – холодно взглянула на нее дочка.

Каори с мужем выбрали ей детский сад, куда она должна была пойти в следующем году. Она быстро научилась говорить, да и росла не по дням, а по часам.

– Стыдьня за вас! – Сиори считала, что уже без проблем может произносить все слова, но язык пока не всегда ее слушался. Каждый раз, когда Кэйскэ указывал на это, она сердилась. Наверняка будет злиться и потом, когда прочитает его мангу.

Иногда Каори задумывалась: что было бы, не подбери Кэйскэ Спин в тот день? Страшно даже представить…

Именно котенок, которого наблюдатель увидел внутри коробки из-под мандаринов «Миккаби», создал для него такое будущее.

Невидимая сторона

Не думаю, что папе хоть когда-то нравились коты.

Дети упрашивали его завести котенка, но, даже когда ему показали объявление в газете, озаглавленное «Двухмесячный котенок в добрые руки», он не особо заинтересовался.

Котенок из объявления оказался мальчиком палевого цвета, вот только, как ни глянь, ему было по меньшей мере полгода.

Мужчина, который его отдавал, сказал, что любит рыбалку, поэтому перед уходом пообещал котенку в следующий раз «привезти много-много рыбоньки» – и больше они его никогда не видели. Кстати, говорил он на местном диалекте, из-за чего его речь звучала, как он сам выразился, «будто разговор кошечки с мышенькой».

Еще мужчина добавил, что котенок какое-то время жил в другой семье, но его вернули, поэтому теперь он может показаться хмурым. Когда хозяин уехал, котенок зашел в гостиную и лег на солнце у стеклянной двери. Всем своим печальным видом он словно говорил: «Все равно я здесь ненадолго».

Когда к нему тянули руки, он не царапался, но и не терся о них. Дети, ждавшие милого и веселого котенка, даже не скрывали своего разочарования. Мама потом рассказала, что после общения с хозяином сомневалась, стоит ли вообще его брать.

– Мне показалось, что он слишком большой для двух месяцев.

Вот только мама была достаточно робкой и не могла отказать человеку, который специально ехал к ним с котенком.

Папа тоже отнесся к нему несправедливо. Кажется, никому в семье не нравился котенок-переросток, но папа оказался грубее всех. Когда он приехал домой и увидел нового питомца, то спросил у мамы, что с ним, и добавил:

– Наверняка первая семья вернула его из-за внешнего вида.

Все думали о том же, но боялись это сказать.

Папа в то время часто слушал одного певца, выступавшего по телевизору, и говорил про него: «Его точно не за внешность полюбили!» – скорее всего, он имел в виду, что тот красиво поет.

– Наверняка мужчина, который его привез, сказал: «Фух, отделался!» – почему-то весело произнес папа.

Видимо, в его голове ситуация выглядела смешной.

– Если вернем котенка, он уже вряд ли найдет новый дом.

В переводе с папиного это означало: «Давайте его оставим». Так палевый котенок стал частью их семьи. Поскольку он был в полоску, его назвали Тора, что с японского – «тигр».

Дети и мама считали, что, раз они берут котенка, он должен быть хотя бы милым, но папу его характер не волновал. Он не любил сюсюкаться.

Если у него спрашивали, какое его любимое животное, он называл гиену – точно не тот ответ, который люди ожидают услышать. На вопрос «Что в них вообще хорошего?» он заявлял: «Мне нравится, что они жмутся к земле».

– Они другие. И людям стоило бы у них поучиться. Гиены держатся низко не из-за характера, но из-за строения скелета. Пятнистые гиены выглядят печальнее полосатых.

Большинство бы путало между собой пятнистых и полосатых, но не папа. В зоопарке в соседней префектуре держали оба вида гиен, поэтому он частенько туда ездил. Но гиены оказались лишь очередным его увлечением – большим любителем животных он не был. Когда папе что-то казалось интересным, он становился этим одержим, но ненадолго. Так он постоянно находил себе разные странные хобби.

Папа работал в строительной компании, которая участвовала в возведении моста Сэто, и незадолго до завершения мост стал его новым увлечением. Он собирал открытки и плакаты с ним, а перед введением моста в эксплуатацию купил на всю семью билеты на пешую экскурсию. Семье он ничего не сказал – просто в день поездки разбудил всех рано утром и затолкал в машину. До моста и обратно их везли на автобусе, поэтому развернуться на полпути и вернуться домой они не могли. Пришлось, как солдатам, маршировать по гладкому черному асфальту, покрывавшему мост.

Мама молча следовала за мужем, старшая дочь нацепила на себя маску мировой скорби, другая дочь смирилась и с каменным выражением лица шагала за ними, а сын, тогда совсем мальчик, громко скандалил из-за того, что устал. На тот момент прошла только половина экскурсии, которая должна была занять весь день, – заставлять ребенка столько ходить пешком было жестоко.

Когда у папы спросили, что именно сделала его компания для строительства моста, оказалось, они тянули тросы от пилонов к дороге на отрезке в несколько сотен метров. Раньше это не казалось чем-то особенным, но теперь стало понятно, насколько предприимчивой была компания, раз ей удалось поучаствовать в такой крупной стройке.

По всему мосту, на сколько хватало глаз, прогуливались и другие семьи. Когда пришло время ехать обратно, многие уже сильно устали и, сев в автобус, сразу же уснули.

Старшая дочь проснулась от тряски, и в этот момент по телевизору, висевшему в проходе, показывали фильм «Хатико: самый верный друг». Что произошло с Хатико и его хозяином, она не узнала – когда вновь открыла глаза, уже шли титры.

Но эта история не о собаке, а о котах. В то время люди часто выпускали домашних животных на улицу, и Тора рос сам по себе. Пришла пора его кастрировать, но переноски дома не оказалось, поэтому они посадили его в коробку, поставили ее в багажную корзину маминого скутера, и так она поехала с ним в клинику. Любой кот перепугается, если его внезапно посадить в коробку и закрыть, но Тора настолько активно пытался вырваться наружу, что маме было трудно рулить. В конце концов он просунул лапу в маленькое отверстие наверху коробки, оставшееся от сложенных крест накрест створок. Тогда ей показалось, что он вот-вот сбежит, а до клиники оставался еще целый квартал. Они явно недооценили своего кота.

Так везти кота предложил папа.

– Да в коробку его посадить, в коробку. До ветеринарки ехать всего ничего, зачем ему переноска?

Когда врач увидел, в каком состоянии была коробка после Торы, он, кажется, искренне удивился.

– И как вы не разбились…

– Муж сказал, и в коробке нормально.

– Ясно… Но лучше купите простенькую переноску…

Одной поездки маме хватило, поэтому, когда пришло время забирать Тору, она уже купила переноску.

– Из-за того что отец поскупился на переноску, мне пришлось краснеть, – недовольно вспоминала потом мама.

– А если бы он сбежал, мог бы под машину попасть и пораниться, – высказала она мужу, как только приехала.

– Ну ладно тебе, ладно. Все же хорошо закончилось, – отмахнулся папа.

Случись такое сейчас, зоозащитники закидали бы его камнями. Но нет, нельзя было сказать, что он не любил Тору.

– А раньше у него были такие пушистые яички, – произнес папа, легонько тыкая кота между задними лапами.

Еще он брался за его толстый загнутый хвост и резко двигал им вперед-назад со словами: «Он переключает передачи!» Тогда Тора только недовольно смотрел на него. Да, хоть кот и не был дружелюбным, но определенно очень терпеливым.

Один раз Тора оказался в сумке, висящей на крючке для одежды. Нет, это сделали не дети, а папа.

– Он что-то унюхал в сумке и засунул туда морду – ну я и подтолкнул его внутрь. Ему, кажется, там понравилось, и я повесил сумку вместе с ним.

Пока мама не нашла Тору, он так и сидел, свернувшись и не издавая ни звука. Непонятно почему: то ли терпел, то ли ему правда там нравилось. Когда мама опустила сумку на пол, кот неторопливо вылез оттуда и пошел по своим делам, будто ничего и не произошло.

Недружелюбный, но терпеливый Тора прожил восемнадцать лет. Дети выросли и разъехались, и кот свободно ходил по опустевшему дому, но в какой-то момент вдруг сильно ослаб – будто бы упал со ступеньки и сильно ушибся.

Его задние лапы никогда не отличались особенной силой, но теперь, когда Тора начинал бежать, они заплетались и кот падал. Он стал очень медлительным. Поднимаясь по лестнице, останавливался передохнуть после каждой ступеньки.

Дошло до того, что он не мог перешагнуть через бортик лотка, поэтому ходил в туалет где придется. Тогда мама убрала лоток и постелила на пол пеленки. Тора, правда, не понимал, зачем они нужны, поэтому облегчался обычно на ковер или матрас.

Мама устала за ним убирать, поэтому решила надевать на него подгузники. В то время памперсов для животных еще не делали, так что мама брала обычные и проделывала в них отверстие под хвост.

Позже она позвонила детям и сказала, что Торе осталось недолго. Старшая дочь и сын жили далеко, поэтому приезжали редко, только на каникулы. Зато другая дочь, обычно достаточно холодная и безразличная, стала заходить к родителям почти каждый день.

Всякий раз, когда папа возвращался домой, он смотрел на Тору и спрашивал: «Жив еще?» Мама злилась на мужа за грубость, но иначе он выражаться не умел.

Старшая дочь училась в регионе Кансай, когда произошло землетрясение в Кобе. После первых толчков она перебралась в лагерь беженцев, устроенный в парке, и сразу же позвонила родителям. Она впервые в своей жизни стала свидетельницей настолько сильного землетрясения и даже думала, что Япония в этот день может утонуть целиком. В городе, где жила девушка, скорее всего, случились обрушения, поэтому она решила узнать, в порядке ли родители.

Когда она позвонила домой, у них было около шести утра. Трубку сняла мама – она еще не до конца проснулась.

– Что такое? – недовольно спросила она.

– Землетрясение! Вы в порядке?

Мама не поняла, о чем речь.

– Значит, Япония еще не тонет… – убедилась дочь.

Она рассказала, что произошло землетрясение, но с ней все в порядке, и повесила трубку.

Сразу после этого телефонная связь с Кансаем оборвалась.

Затем по телевизору показали ужасные кадры разрушений в Кобе. Родители пытались дозвониться до дочери, но уже не могли.

Если бы тогда утром, еще до отключения связи, она не позвонила родителям, они бы с ума сошли от волнения – ее потом много раз хвалили за то, как мудро она поступила.

– А она ничего так соображает, – заметил папа.

Потом дочь узнала о его словах и обиделась. Это что, комплимент такой? Другие родители наверняка бы восхитились: «Наша дочь такая умная!» Но папа, как всегда, выражался в своем стиле.

Когда телефонную связь восстановили, они с мамой дозвонились до дочери, и первые слова его были такими:

– Да, страшное дело, но ты жива и все позади. Будет потом что рассказать.

Девушка ожидала услышать от папы какую угодно поддержку, кроме такой, – ей приходилось жить в квартире без воды, без работающего туалета и каждый день ложиться спать в обуви на случай, если толчки возобновятся.

Другая дочь выражалась более прямолинейно:

– У него просто нет сердца.

Тора в подгузнике всю ночь спал у мамы на руках и к рассвету мирно ушел из жизни.

Когда бессердечный папа узнал об этом, он просто ответил: «Ясно», и кивнул.

«Ну, у него была хорошая жизнь», – наверное, пытался сказать он. Или нет.

– Любителю гиен нет дела до кошек или собак, – заключила младшая дочь.

Смерть Торы на него никак не повлияла, но сильно ударила по маме. Дети просили завести котенка, но именно она растила его и заботилась о нем, когда он умирал.

Хотя папе и было наплевать на Тору, он заметил, что маму его смерть сильно подкосила. Он вышел на пенсию и устроился на новую работу, где от него требовалось только три раза в неделю колесить по поручениям начальства, и часто брал с собой маму покататься. Ему всегда нравилось ездить на машине, поэтому он искал места, куда ее можно свозить.

В тот день они отправились на пляж доставать медуз. Тогда появилась новая мода: на почте и в магазинах продавали наборы для наблюдения за медузами, в которые, кроме самих морских жителей, входил еще пластиковый аквариум. В рекламе говорилось, что его надо каждый день заполнять морской водой, и медузы жили в нем какое-то время, пока не начинали слабеть, после чего их следовало вернуть в море. Довольно жестокое занятие, если подумать.

Но папа нырнул в него с головой – может, отчасти из-за того, что пляж находился недалеко от дома. Каждый день он ходил туда набирать новую воду. Ему было любопытно, как долго продержатся медузы. С таким же любопытством дети отрывают лапы кузнечикам. Когда медузы слабели, они переставали плавать и окрашивались в иссиня-черный цвет. В этот момент по задумке продавца приходила пора возвращать их в море, вот только взрослый ребенок, наивный и беспощадный, хотел видеть их конец. Мама много раз просила папу вернуть их в море, но он не слушал. Перед смертью медузы забивались в дальний угол аквариума, и потом их носило туда-сюда, как куски желе. Просто ужасно.

Повальное увлечение медузами прошло у всех, но только не у папы. Их больше не продавали, поэтому папа поднимался на волнорез и ловил сетью медуз самых разных расцветок.

Он жадничал и старался поймать побольше, но, когда сажал их в аквариум, им не хватало кислорода, поэтому они быстро погибали – хотя бы это папа усвоил.

– Придумают же такую мерзость, – вздыхала мама. – Совсем как с шелкопрядами.

Когда их дети еще учились в начальной школе, все скупали похожие наборы: суть была в том, чтобы шелкопряд, двигаясь по готовому остову веера, сшил для него опахало.

В набор клали листья тутового дерева, и гусеница питалась ими, пока не приходило время окукливаться. Тогда их сажали на крайние пластины веера – гарды, – и шелкопряды плели для него экран. Человек, который это придумал, умом похвастаться явно не мог.

Сидя на плоской гарде, гусеницы никак не могли соорудить себе кокон, но продолжали испускать нить и двигались все выше, пока, запутавшись в ней, не распинали себя наверху остова.

– Жуткая вещица, – не переставал сетовать папа, но ничего с этим делать не собирался.

Маме самой приходилось резать нити и освобождать шелкопрядов. Затем она соорудила для них коробку и поставила внутрь сетку, на которой гусеницы наконец могли окуклиться.

Неясно, почему шелкопряды вызывали у него сочувствие, а медузы – нет. В любом случае мама сопровождала папу в его вылазке за морскими обитателями и в тот день.

На дороге, проходившей через рисовые поля, образовалась пробка. Машинам приходилось объезжать нечто мешавшее проехать аж через встречную полосу.

– Да что там такое… – Папа усердно вглядывался вперед, но мама его опередила.

– Кошка!

Котенок размером едва ли со сжатый кулак полз по дороге.

Мама думала, папа, как и остальные водители, объедет препятствие, но он притормозил и остановился на обочине рядом с котенком. Папа вышел из машины, и мама последовала за ним.

Когда они приблизились к черепаховому котенку с кремовыми пятнами, тот пронзительно запищал, словно сирена.

Чтобы его не переехали, родители подняли малыша и отнесли в траву у дороги, но он снова побежал обратно. Так повторилось несколько раз.

– Может, забрать его? Если останется, под колеса попадет.

– А?

Мама не поверила своим ушам, ведь несколько минут назад они буквально ехали убивать медуз. То есть шелкопрядам и котам папа сочувствовал, а медузам – нет, – и чем они так отличались?

После смерти Торы мама не хотела заводить другого кота. У нее не осталось сил, чтобы в будущем перенести еще одно расставание. Но пока родители думали, стоит ли его взять, котенок изо всех сил вцепился в ее руку, не желая отпускать. От этой руки зависела его жизнь.

– К тому же у нас остался лоток Торы.

Вещи Торы они выкидывать не стали, ведь это бы значило стереть то, что от него осталось.

В тот день, когда котенка привезли домой, убийство медуз прекратилось.

На котенке буйствовал настоящий блошиный рай: было видно, как блохи прыгают по мордочке, особенно в месте, откуда растут усы. Врач прописал хорошее лекарство от них. Еще он сказал, что котенок на самом деле девочка и она только-только открыла глаза. Но несмотря на размеры, во время осмотра она вела себя как дикий зверь.

Узнав, что родители завели котенка, к ним сразу приехала младшая дочь с внучкой, которая едва научилась ходить, – они жили неподалеку.

– Имя еще не дали? Может, Тэн? Миленько же звучит?

Она почти назвала так свою дочь – помешало то, что имя плохо сочеталось с ее новой фамилией. Но само по себе оно, видимо, очень ей нравилось.

Других идей не было, поэтому кошку так и назвали – Тэн.

Сначала ее кормили молоком, но потом она откусила бутылочную соску. Тогда ей дали консервы для котят, и она жадно накинулась на лакомство, будто говоря: «Могли бы и раньше нормальную еду достать!»

Старшая дочь, жившая в другой префектуре, услышав о котенке, оставила мужа дома и поехала к родителям, хотя из-за работы навещала их всего раз в год.

– Обычно ты так редко приезжаешь!

– Сейчас особенный случай. Ведь котята остаются котятами совсем недолго, и этот момент нельзя упускать.

Теперь все в семье перешептывались: что вдруг нашло на папу, почему он сам предложил забрать котенка? У каждого была своя теория.

– Может, он все-таки любил Тору?

– Вряд ли. Когда Тора умер, папа сказал: «Ясно». И ни слова больше.

– Медуз он тоже убивал без жалости…

Мама всего лишь хотела, чтобы муж оставил медуз в покое, но никак не ожидала, что ответом на ее мольбы внезапно станет кошка.

Опустевший аквариум стоял в комнате, и Тэн очень нравилось в нем сидеть. Для нее резервуар был не чем иным, как прозрачной коробкой.

– Похоже, Тэн-тян ему нравится.

Видимо, папа окончательно забросил идею терроризировать медуз, потому что, когда Тэн залазила в аквариум, он ничего ей не говорил. Потом аквариум ей наскучил, и мама убрала его, но даже тогда папа промолчал.

Завесу тайны странного поведения папы слегка приоткрыл сын, заехавший погостить.

– Мама так подавлена… Может, появление нового питомца ее взбодрит? – как-то сказал ему папа.

Как и всегда, едва ли он сам планировал взять кошку, поэтому Тэн, появившаяся прямо перед машиной, была практически даром Божьим.

В возрасте, когда котята становятся наиболее милыми, Тэн почему-то сильно привязалась к папе. Стоило ему куда-то пойти, она тут же начинала виться вокруг его ног и тереться о них. Он никогда не заботился о Тэн и даже слегка пинал ее, если мешалась, а она все равно от него не отлипала.

И похоже, Тэн разбудила в бессердечном папе, любителе гиен, особенно пятнистых, ответные чувства. Он стал покупать ей игрушки. Тэн им очень радовалась, поэтому каждый раз, когда папа возвращался домой, он что-нибудь ей приносил. Некоторые игрушки кошке не нравились, и папе было интересно размышлять почему. Он чуть ли не каждый день обходил магазины с товарами по сто иен в попытках найти игрушки, которые приглянутся Тэн, и возвращался домой с целым пакетом разной мелочовки – маму это очень раздражало.

Папа любил кататься на машине, но вскоре ему пришлось от нее отказаться.

– Я и правда старею. Не замечаю, как авто впереди вдруг ускоряется и уезжает.

После этого признания прошло несколько лет.

Раньше папа часто обгонял людей по обочине, но теперь почти перестал на нее выезжать. Чуть ли не каждый день на машине появлялись новые царапины и точно такие же – на углах домов, мимо которых он проезжал.

– Собьешь человека – и конец, – как-то сказал сын и чуть ли не силой отнял у отца автомобиль.

Лишившись машины, папа вдруг разом постарел. Он не был из тех неунывающих людей, которые как ни в чем не бывало пересядут на автобус или электричку. На улицу он теперь не выходил и весь день, даже не переодевая пижаму, бесцельно бродил по дому. Его походка стала нетвердой. Тогда ему только исполнилось семьдесят, но он уже сгорбился, как дедушка из мультсериала «Анимационные старинные японские сказки»[12].

– Он похож на ободок, – как-то сказала острая на язык младшая дочь, и мама чуть не умерла со смеху.

Шутка, может, и была за гранью, но папа так сильно горбился, что, казалось, он описывает дугу.

Советы побольше двигаться папа, конечно, слушать бы не стал. Сын, с которым он какое-то время не разговаривал из-за машины, сказал:

– Пока он не вредит людям, пускай занимается, чем хочет.

Дети и жена понимали, что он скоро сляжет, поэтому, вспомнив его тягу к медузам, решили свозить его в Ямагату, в океанариум «Камо», известный огромной коллекцией медуз. После долгих уговоров он согласился, и старшая дочь с мужем решили взять организацию поездки на себя.

Прямых рейсов до Ямагаты не оказалось, поэтому было решено, что родители полетят с пересадкой через Кобе, где на ночь остановятся у старшей дочери, а наутро все вместе двинутся дальше.

В аэропорту дочь ждал неприятный сюрприз. Остальные пассажиры уже разошлись, но папа с мамой все не показывались, и она долго стояла у выхода: пять, десять минут. Когда родители наконец появились, она едва их узнала.

– Они выглядели как инвалид и его сиделка. Просто ужас…

А ведь она сама вытащила их в эту поездку. Только благодаря ее мужу они кое-как ее пережили.

Но папин интерес к медузам иссяк, поэтому он как-то не особо обрадовался походу в океанариум. Поездка вышла напрасной. И папа, как и всегда, оставался себе на уме.

Тем временем Тэн совсем выросла. Еще котенком на осмотре у ветеринара она вела себя как дикий зверь, а сейчас стала еще более свирепой – затолкать ее в переноску теперь казалось невозможным.

– Если Тэн-тян заболеет, я сделаю все, чтобы ее вылечить, но только дома, – говорила мама.

Последний раз ее возили в клинику несколько лет назад, и врачи явно были совсем не рады этой встрече, потому что она, как и каждая предыдущая, закончилась кровопролитием.

На ее фоне Тора казался ласковым котом, и неожиданно вся семья стала поминать его добрым словом.

Тэн росла в любви и заботе – так почему она вдруг озверела?

Когда старшая дочь изредка приезжала к родителям погостить, Тэн прыгала на нее с выпущенными когтями, если та проходила мимо. Стоило девушке лечь на диван, и кошка бросалась ей на шею с явным желанием убивать.

– Это ее любимое лакомство. Попробуй угостить. – Мама не могла спокойно смотреть на происходящее и дала дочери баночку высококлассного корма.

Но Тэн на нее даже не отреагировала, как бы говоря: «С твоих рук я ничего есть не стану».

– Животные видят людей насквозь, – засмеялся папа, в очередной раз нагрубив дочери.

Тэн, как и всегда, вилась вокруг него.

Папе стало трудно подниматься на второй этаж, поэтому его кровать переместили в гостиную на первом этаже, поставив рядом с домашним алтарем. Он сидел там, как гусеница в коконе, и выходил только поесть и в туалет. Каждый раз, когда он вставал, Тэн неслась, чтобы покрутиться у его ног. Он, как и раньше, легонько пинал ее, но она все так же его любила.

– Именно эта кошка точно людей не видит, – как-то обиженно заявила старшая дочь. – Единственное, что есть в ней хорошего, – милая мордашка.

Тэн действительно была красивой. Эта черта осталась с ней с детства.

– Наверное, помнит, что папа ее забрал. Она сообразительная.

И осторожность к чужакам тоже была признаком ума.

Старшая дочь никак не могла понять, почему Тэн так холодно к ней относится, и в итоге завела своего кота. Другой породы, но тоже очень симпатичного.

– Пап, смотри, какой милый у меня кот. – Она хотела показать ему фотографию на телефоне, но папа лишь усмехнулся:

– Все коты милые.

– Чего?! Что ты сказал?

Его ответ взбудоражил всю семью. Может, они ослышались? Папа не произнес бы настолько слащавых слов даже под страхом смерти. И кстати, он все еще пинал Тэн, когда она лезла ему под ноги.

Она крутилась и терлась, крутилась и терлась, крутилась и терлась. Казалось, что пара старика и кошки проживет так еще сотню лет и больше.

В месте, где он вырос, все много пили и курили, и папа не был исключением. Врачи говорили, что он умрет от цирроза печени или рака легких. Папа же заработал себе и то и другое.

Со временем папа стал меньше пить, слегка покашливал от сигарет; ходил он медленно, но уверенно, да и больным никогда не выглядел, поэтому казалось, что его угасание – часть естественного старения.

Проблемы возникли, когда у него вдруг отказали ноги, – в один день он просто не встал с кровати. Его увезли в больницу.

Красавицы-медсестры успокоили его и постепенно подняли на ноги – он снова мог ходить. В больнице сказали, что это чудо.

В процессе лечения ему проверили все и тогда обнаружили цирроз печени и рак легких. Оба заболевания – на последней стадии, когда ничего уже нельзя было сделать. Врачи искренне удивлялись, как он вообще до сих пор оставался жив.

Раз доктора уже не могли ничем ему помочь, семья решила, будет жестоко держать его в больнице. К тому же там для пациентов установлено слишком много правил, которые бы действовали своенравному папе на нервы, из-за чего он умер бы еще быстрее.

Они ничего ему не рассказали и забрали домой.

Папа всю жизнь пил как не в себя и дымил как паровоз. Такого конца стоило ожидать.

Мама взяла уход за ним на себя. Она стала с ним такой же доброй, какой была с Торой в конце его жизни. Сын, будучи холостяком, вернулся домой ей помогать, и дни мирно потекли один за другим.

Папа спал и вставал, снова спал, спал, спал, потом вставал. Из-за этого у него случались провалы в памяти.

– А когда обед?

– Пап, ты уже поел.

Такие разговоры стали обыденностью. Желудок у папы начал отказывать, потому что он часто жаловался на голод и ел все подряд.

Каждый раз, когда на кухне слышался шум, мама приходила туда и заставала одну и ту же картину: папа рыскал по ящикам комода. Обычно он находил сладость и, радостный, возвращался к себе, но иногда случайно прихватывал кошачьи деликатесы, припасенные для Тэн. Лакомство для кошки – лакомство для дедушки.

– Оставь, они для Тэн-тян, – говорила мама, забирая у него еду и отдавая Тэн.

Перед сном все вместе пили чай, и в это время папа тоже часто путал конфеты с кошачьими угощениями.

За день до того, как потерять сознание и больше не очнуться, он шел в ванную, а мама ему помогала. Тэн, по обыкновению, терлась о его ноги, и он слегка ее пнул.

Им казалось, папа будет ходить так целую вечность, но у него вдруг начались сильные боли. А боль он не выносил. Из-за этого он даже ни разу не был у зубного – в шестьдесят у него остались только голые десны.

Он начал запоем пить обезболивающие и в какой-то момент упал в обморок. Он умер, так и не приходя в сознание. Старшая дочь с мужем уже летели домой к родителям, но опоздали.

– Вечно ему не хватало терпения, – пожаловалась она.

Ближайшая запись на кремацию оказалась только через два дня, и на это время они оставили папу дома, в кровати, как он и лежал. Казалось, будто он спит. Даже в комнате все было по-прежнему, за исключением постоянно работающего кондиционера и ведер с сухим льдом.

Папа формальности не любил, поэтому прощание устроили скромное. Его вынесли из комнаты и быстро вернули туда же, но уже в урне. Пока проходила кремация, домой приехали медработники и забрали специальную больничную койку, на которой он спал. На ее место установили простенький алтарь с его портретом, перед которым мама и поставила урну с прахом.

Все это время Тэн следила за домом.

Неясно, поняла кошка, что происходит, или нет. Какое-то время она пристально смотрела на алтарь, а затем ушла по своим делам.

Прошел год.

Сын собирался уехать после смерти папы, но остался, и теперь они жили втроем: мама, сын и кошка.

Благодаря тому, что у мамы была компания, она не впала в отчаяние и не заболела.

Правда, сын не был особенно общительным, поэтому мама в основном болтала с младшей дочерью, когда та заходила в гости. Часто говорила и со старшей, но по телефону.

Мама радостно рассказывала о том, что хочет, когда на улице потеплеет, съездить в зоопарк Кобе посмотреть на манулов. Она увидела их несколько лет назад в документалке по каналу «NHK» и влюбилась – еще до того, как они стали популярны у широкой публики.

Она делала газетные вырезки с манулами и аккуратно складывала их в стол. Наверное, если бы не папа, она бы уже давно съездила в зоопарк и остановилась бы у дочки, а не в отеле.

– А как поживает жуткая кошка?

Так старшая дочь называла Тэн за то, что та пыталась расцарапать ей горло.

– Она и милой бывает.

Мама постоянно заступалась за питомицу. Тэн делала все то же, что и любые другие коты, но мама все равно гордилась каждым ее достижением.

– Кстати, о ней…

Она заметила новую деталь в ее поведении. Шла зима, и, чтобы теплый воздух не уходил в пустую комнату, мама закрывала дверь в гостиную. Но пока папа был жив, дверь держали открытой – так дом казался просторнее.

– Когда закрываю дверь, Тэн начинает в нее царапаться, чтобы я открыла. Потом она ходит вокруг места, где стояла кровать, ненадолго садится…

Похоже, она все еще помнила старого хозяина.

– Он был очень дорог Тэн. Может, она скучает по нему сильнее всех нас?

Мама с детьми заранее знали, что папа умирает, поэтому его кончина не стала для них неожиданным ударом, и после похорон они быстро пришли в себя.

– Все-таки Тэн не разбирается в людях… Папа ее даже не кормил ни разу.

– Да он ничего для нее не делал. Но почему-то все равно ей нравился.

Папа всегда оставался себе на уме, и зачастую его слова и поступки с трудом поддавались объяснению. Если у него появлялась возможность, он делал совершенно безумные на первый взгляд вещи – на деле они такими и были. За это окружающие злились на него, но он не обращал на них внимания.

Когда старшая дочь рассказывала о нем своим подругам, они всегда отвечали: «Любопытно. Правда, я бы не хотела, чтобы мой отец был таким».

Но одна кошка любила его всей душой. Поэтому, если задуматься, плохой из него вышел папа или хороший, то скорее второе.

Ему никогда особо не нравились кошки, но однажды он сказал:

– Все коты милые.

И удивил этим всю семью.

Безжалостный к медузам, доброжелательный к котам. Минус один, плюс один.

Он был чудаковатым папой со своими тараканами в голове, но хорошим и любимым своей кошкой – на этом и закончим.

Прощание с котом

На обеденном столе осталось блюдце с соевым соусом.

В нем плавало несколько рисинок. Еще с завтрака, наверное.

Что ж, этого должно хватить.

Скатерть была расписана цветочками, между ними – свободное место.

Этого тоже должно хватить.

Ко́да Сакураба быстро макнул лапу в блюдце. Потом твердо опустил на скатерть в промежуток между цветочками. Какое-то время подержал прижатой, убрал, и на бледно-голубой скатерти остался узор в виде цветка сливы.

Отлично получилось.

Он еще раз всмотрелся в оставленный отпечаток и вновь обмакнул лапу в соевом соусе. Повторил все действия во второй раз, в третий. Голубая скатерть на глазах заполнялась черными цветами сливы.

Да, я сегодня в ударе, решил Кода.

Он уже собирался оставить четвертый и пятый отпечатки, как вдруг…

– Хироми, нельзя! – прикрикнула мама.

Черт, заметили!

Кода сложил уши назад и прикинулся, что спит.

– А я что сделал?

Из коридора в гостиную удивленно заглянул Хироми – средний сын семьи Сакураба. Кода Сакураба, кот, был младшим сыном семьи, хотя он считал себя вторым по старшинству, а Хироми – последним.

– Ох. – Мама обернулась на Хироми и засмеялась. – Прости-прости, опять вас путаю. Я хотела сказать, Кода, Кода. Опять он художествами занимается.

Когда Кода оставлял отпечатки лап, в семье говорили, что он «занимается художествами». Почему люди называли это так, кот не понимал – ведь он ничего не рисовал.

– Снова ты за свое… – Хироми подошел к нему и легонько щелкнул по лбу.

– Пора уже перестать, у нас все скатерти в твоих лапах, – пожаловалась мама, взяла Коду и принялась мокрой тряпкой оттирать его правую лапу от соуса.

Кот терпеть не мог влагу и холод, поэтому почти сразу вырвался и начал вылизываться.

– Мам, я тебе то же самое сказать хотел: пора уже перестать. Постоянно слышу эти ложные обвинения.

– Да как-то забываться стала. Вас с Масахиро я никогда не путала.

Мама постоянно называла Коду Хироми и наоборот.

– Видимо, такая у меня судьба.

– И почему?

– Спросил у друзей со школы и узнал, что только младших чужими именами называют.

– Хм… – задумчиво произнесла мама, оттирая со скатерти пятна соевого соуса. – Может, это началось после того, как Масахиро женился и съехал? Вы с Кодой вдвоем остались, больше путать некого.

– Серьезно? – криво улыбнулся Хироми. – Да ты с самого моего детства так делаешь!

Мама только рассмеялась.

– Ладно, мне нужно отстирать скатерть. – Она бросила затею оттирать отпечатки тряпкой. – И где он только научился этой пакости…

Кода фыркнул.

Это не «пакость». Я упражняюсь.

Он тщательно готовился к моменту, когда в будущем от него потребуется отпечаток лапы.

Первое, что помнил Кода, – как его окружал страшный холод.

Двадцать лет назад, в дождливый сезон, мама почему-то его бросила.

Тогда он еще не до конца открыл глаза. Котенок не чувствовал маминого тепла, в поисках ее с трудом выполз из укрытия и попал под холодный дождь.

Он бы так и умер, но отец семьи Сакураба его подобрал.

У них дома уже жила кошка, персидская. Из-за необычного цвета радужки ее не хотели оставлять в зоомагазине, поэтому отец ее забрал. Таким он был человеком – никогда не бросал животных в беде.

Тебе крупно повезло, говорила котенку персидская кошка Диана, пока он пил ее молоко.

Отец постоянно кормил его, но делал это неумело. К тому же, когда пьешь из бутылочки, нельзя уткнуться мордочкой в теплый мех.

– Я тоже его покормить хочу! – ныл сын, Масахиро.

Скоро у семьи родится еще один ребенок, и Масахиро станет старшим братом, рассказывала Диана. Беременная мама сейчас в больнице.

– Нет, это слишком сложно.

Масахиро кормил котенка всего раз: тогда он с такой силой впихнул ему в рот бутылочку, что котенок потом долго кашлял.

Когда отец уезжал на работу, присмотреть за котенком он просил мамину подругу, домохозяйку, жившую неподалеку.

Котенок пил молоко каждые три часа, потом – каждые пять, а затем всего три раза в день. К этому времени он уже окончательно открыл глаза. Из роддома как раз вернулась мама с младшим братом.

– Ого, он похож на обезьянку! Ну и странная рожа! – закричал Масахиро, только вернувшийся с детсада, за что тут же получил от мамы по лицу.

Но Диана была с ним согласна.

Правда, сам он, когда родился, еще сильнее напоминал обезьяну, весело добавила она.

Мама очень ждала момента, когда сможет увидеть котенка. Она уложила младшего сына спать и наконец взглянула на нового члена семьи.

– Ну надо же! – обрадовалась она. – Какой красивый! Серый, полосатый!

Раньше котенок не знал, какого он цвета.

– Имя придумали?

Папа замялся:

– Нет, пока нет.

– Но ведь уже две недели прошло!

– Я не знал, сможем ли мы его оставить, поэтому не стал давать кличку. Не хотел привязываться.

Отец дожидался, пока мама вернется из роддома, чтобы решить, брать котенка или нет.

– Почему бы и не взять? – сразу согласилась она. – Тем более он, кажется, уже полюбил Диану. А ты у нас добрая кошка, да?

Диана гордо выпятила грудь.

– И какое бы имя ему дать…

– Давай сначала назовем ребенка, – предложил отец.

На регистрацию свидетельства о рождении давалось две недели, и все это время отец с мамой совещались. Они сошлись в одном: в имени должен присутствовать иероглиф «хиро», как у старшего сына. Отец предложил «Хироми», а мама, после долгих размышлений, – «Кода»: в этом варианте иероглиф «хиро» читался как «ко».

Оба не уступали и в конце концов решили сыграть в «камень, ножницы, бумага» – отец выиграл.

– Хироми… – с сожалением произнесла мама. – Разве не звучит как женское имя? Кода ведь лучше…

– Возражения не принимаются, ты проиграла. Раз тебе так нравится имя Кода, назови им котенка.

Так Кода и получил свое имя.

Когда Кода уже научился бегать, Хироми умел только ворочаться в кроватке и шевелить руками и ногами, торчавшими из-под одеяла.

Он в порядке? Вырастет?

С ним все будет хорошо, заверила Диана. Масахиро был таким же. Люди взрослеют дольше кошек.

Но даже после ее слов Коде казалось, что Хироми растет слишком уж долго, поэтому он часто приходил посмотреть на младенца, похожего на гусеницу.

Может, сегодня ходить начнет, думал Кода, сидя у изголовья кровати. Нет, до сих пор подражает гусенице. Это продолжалось каждый день.

Вставай быстрее! Что будешь делать, если мама от тебя откажется? – Кода вдруг вспомнил, что мама бросила его, потому что он был слишком слабым и не мог стоять.

Как-то раз, когда Кода наблюдал за Хироми, тот вдруг широко распахнул глаза. Он и раньше их открывал, но его взгляд всегда блуждал, и было непонятно, видит он вообще что-то или нет. Но теперь он посмотрел прямо на кота и весело засмеялся.

На шум тут же прибежала мама.

– Фу-фу, не вздумай его укусить!

Грубиянка!

Кот развернулся и собрался уходить – ребенок тут же заплакал.

– Ох, так тебе нравится Кода? – Она повернулась к Коде и сложила руки в знак извинения. – Прости. Вы общались, а я помешала.

Ладно, прощаю. Все-таки ты мама.

Кода вернулся на место, и Хироми снова развеселился.

– Как здорово, что вы с Кодой подружились, – заулыбалась мама, потыкала Хироми в щечки и почесала коту шею.

Ладно, судя по маминой улыбке, отказываться от гусеницы она не собирается. Слава богу… – решил Кода, вылизывая лоб Хироми, – от него до сих пор пахло молоком. Ребенок снова рассмеялся.

Кода спал с Хироми каждый день. Со временем тот начал переворачиваться, потом ползать, стоять на двух ногах и наконец ходить, после чего стал носиться по всему дому, как спринтер.

Однако сил ему пока не хватало: он постоянно падал и во что-то врезался. За это время Кода стал совсем взрослым.

Как же все-таки долго растут люди… – удивлялся Кода.

Точно, соглашалась Диана. Когда он достигнет возраста Масахиро, ты уже будешь в пять раз старше.

Пока Кода был котенком, старший сын казался ему огромным, но теперь он смотрел на Масахиро как на незрелого мальчугана.

– Ну что за банда завелась у нас дома, – ворчала мама.

Хироми пошел в детский сад, Масахиро – в начальную школу, и теперь бумага, натянутая на раму в раздвижных дверях между комнатами, превращалась в рванину.

Родители много раз заново перетягивали их бумагой, но дети тут же превращали ее в ошметки, поэтому мама в конце концов так и оставила двери изодранными.

Семья стала все чаще звать Масахиро старшим братом.

– Ты же старший брат, так будь примером.

В ответ мальчик дулся и отвечал, что не хочет быть старшим братом.

– Хироми вы так никогда не говорите!

Родители решили, что замечание справедливо.

– Тогда пускай Хироми тоже будет старшим братом, – предложила мама.

– Но ведь нет никого младше! – снова возмутился Масахиро.

– Есть Кода.

Эй, погодите-ка… – запутался Кода. Ведь с какой стороны ни посмотри, это я старший брат. Я раньше родился и вообще уже взрослый.

Но люди не понимали по-кошачьи, поэтому его недовольство осталось без внимания.

– Хироми, сможешь быть старшим братом для Коды?

– Смогу!

Вот и не угадал!

Смирись. Люди понимают только других людей, рассмеялась Диана.

– Что ж, раз ты теперь старший брат, подавай Коде хороший пример, – добавил отец, и Кода скривился.

Я лучше хожу, бегаю, прыгаю, да и вообще двигаюсь – как ребенок может стать мне примером?

– Ладно, раз вы оба теперь старшие братья, после еды приберитесь в комнате.

– Хорошо, – в два голоса послушно ответили дети и принялись собирать разбросанные игрушки и книги.

Тогда Кода и стал третьим сыном семьи Сакураба, хоть и не подходил на роль младшего ребенка.

Теперь Хироми вырос, подумал Кода, наблюдая за тем, как парень встает с кровати.

Сейчас он стал выше папы, выше брата, который женился и съехал.

– Доброе утро.

– А ты не торопишься, – тут же кольнула его мама, но он лишь пожал плечами.

Похоже, жизнь студента была легкой.

Проходя мимо Коды, парень погладил его и направился дальше, к холодильнику. Оттуда он достал упаковку молока и стал пить из горлышка.

– Эй, налей в кружку!

– Тут мало осталось, я допью, – ответил Хироми, разделался с пачкой и выкинул ее в мусорку.

Ага, вот он и повернулся спиной!

Кода, спокойно лежавший на диване, вдруг спрыгнул и бросился парню на спину.

– Ой! – вскрикнул Хироми, но Кода уже стоял у него на плечах. – Ты зачем когти выпускаешь?

Что за глупости? А как мне, по-твоему, цепляться?

Кода прошелся по плечам Хироми и посмотрел на комнату с высоты: мама сидела за столом и перебирала письма.

– Если хоть раз не заберется тебе на спину, день для него будет прожит зря, – посмеялась она, глядя на Коду снизу вверх.

– С самого детства так делает. Хотя раньше на папу залезал.

Тут-то ты ошибаешься! – Кода встал брату на голову передними лапами. – Это вы с Масахиро тогда были детьми, а не я. Я на тот момент уже стал взрослым котом.

– И где он эту привычку подцепил?

– Вряд ли за Дианой повторяет – она так никогда не делала.

Это не было привычкой – он осознанно карабкался парню на плечи. Его приучил сам Хироми. И Масахиро тоже. Но парень, похоже, забыл.

Вырос, но внутри тот же ребенок…

Когда Коду еще заботило, что его считают младшим в семье, дети придумали новую игру – забираться отцу на плечи. Каждый выходной мальчики упрашивали его их покатать. Детям это не надоедало, а вот отец быстро уставал, катая сразу двоих, чем портил им все веселье.

Наблюдая за ними, Кода выучил правила игры: первый, кто добирался до головы отца, становился победителем, потому что оказывался выше всех.

Но отец их не поднимал – они сами должны были вскарабкаться на него.

Кода хорошенько целился, прыгал отцу на спину, не обращая внимания на его крики, залезал наверх и вставал ему на голову. Каждый раз дети смотрели на кота с глубоким уважением.

Потом Масахиро перерос отца, и Кода забирался уже на него.

Смотрите, я выше всех! И кто теперь самый младший?!

Так продолжалось несколько лет, пока уже Хироми не стал самым высоким, и Кода выбрал его своей новой целью. Масахиро это очень раздражало.

– Эй, спускайся давай, тяжело.

Хироми попытался схватить его, но Кода спрыгнул сам. Одно движение – и он на полу.

– Здорово-здорово! – Мама захлопала в ладоши. – И не скажешь, что ему уже двадцать: и двигается отлично, и мех блестит.

– Точно. Когда в клинику водили, все посетители удивлялись! Коде двадцать лет, а такой пушистый.

Именно! – Кода встал грудь колесом. – Никаких признаков старения. Может, скоро и хвост раздвоится.

Раздвоенный хвост был признаком демонов-нэкомата, в которых обращались коты, дожившие до глубокой старости.

– Поешь? Или уже пойдешь?

– Поем сначала.

– Тогда как насчет удона?

– Я на все согласен.

Мама с Хироми поменялись местами: она встала готовить, а он сел на ее место и принялся читать газету, лежавшую тут же.

Хм? – Кода запрыгнул на стол, пару секунд последил за взглядом Хироми и сел на газету. – И чем газета лучше меня? Любоваться шикарным серым котом в полоску гораздо полезнее для зрения, чем читать мелкие буковки! Можешь потрогать мою мягкую блестящую шерстку!

– Почему именно сейчас?!

– Диана так же делала, – с ностальгией вспомнила мама.

Она ритмично постукивала ножом по доске, и по запаху было ясно, что она режет зеленый лук. Точно не то, что понравится коту.

Съешь его – и заболеешь, учила Диана.

Скоро аппетитнейший запах бульона разлился по всей кухне. Мама достала две тарелки и наполнила их.

– Вот, пожалуйста.

Она поставила порцию перед Хироми, и тогда Кода спрыгнул со стола и устроился у парня на коленях, а он, будто это само собой разумелось, положил левую руку коту на спину.

– И еще одна странная привычка, – улыбнулась мама.

И с чего бы? – недовольно подумал Кода. – Ты же сама просила быть с ним, пока он обедает.

Это случилось, когда Хироми только научился жевать. Его сажали на маленький стульчик, но, как только мальчик начинал есть, ему быстро надоедало и он пытался уйти, так что мама оставляла с ним Коду.

– Кода здесь, с тобой, видишь? Поэтому будь хорошим мальчиком и кушай.

Она выбрала правильного человека, то есть кота. Хироми еще с младенчества спал вместе с Кодой, поэтому сильно к нему привязался.

Когда Хироми уставал есть, мама на время переставала его кормить и давала погладить Коду. Тогда мальчик наконец прекращал попытки сбежать.

Он даже не умеет сам питаться, удивлялся кот. Но раз он так ко мне привязался, я просто обязан помочь – как часть семьи.

С тех пор Кода во время обеда всегда сидел с Хироми.

Когда мальчик вырос и начал есть за общим столом, Кода перестал лежать у него на коленях. Но если подумать, ему никто этого и не запрещал, поэтому в последние годы он вернулся к своей старой обязанности.

– Разве удобно так есть?

– Да он особо не мешает. Может, чувствует себя одиноко? Стареет все-таки.

Ну ладно тебе, просто признай уже, что кусок в горло не лезет, когда меня нет рядом.

– Но держать на столе одну руку невежливо. Придумай что-нибудь. – Мама повторяла это каждый раз, но Хироми так ничего и не поменял.

Вот и сегодня парень ел одной правой рукой. Когда закончил с обедом, он опустил ее и почесал коту шею.

Да-да, вот так, чуть правее…

– Ладно, пойду, – сказал парень и поставил Коду на пол.

– Погоди, – остановила его мама. – Вот, на твое имя пришло.

Она протянула ему несколько писем из тех, что разбирала до обеда.

– Как-то их много в последнее время.

– Просто подавал документы на разные занятия по профориентации, поэтому столько ответов, – объяснил Хироми, разглядывая письма.

Вдруг он достал из пачки какой-то буклет и нахмурился.

– А вот это мне не нужно. Реклама салона красоты.

– Ну и ну, опять кто-то считает, что ты у нас девочка…

Как мама и говорила, многим имя Хироми казалось женским.

– Помню, на День совершеннолетия[13] тебе приходила рассылка от магазина женских кимоно.

– Они, наверное, просто достали где-то список участников фестиваля. Но хотя бы пол сверить могли же… – пожаловался Хироми. – А эту брошюрку выкинь.

– О, тут скидочная карта. Я заберу?

– Да, конечно. Сходи, там, наверное, и омолаживающие процедуры есть.

– Может, и правда морщины разгладятся… – задумчиво произнесла мама, с серьезным видом растягивая щеки в разные стороны.

– Хироми – красивое имя, но с вечной путаницей, видимо, ничего не поделать…

Мама отпустила щеки и улыбнулась:

– Правда считаешь красивым?

– Ну да.

– Тогда скажи об этом потом отцу.

Точно, пускай он тоже знает, мысленно согласился с мамой Кода.

Хироми смутился и неловко улыбнулся.

– Когда-нибудь скажу, – ответил он и вышел из комнаты.

– Хироми! Ненавижу свое имя!

Он поднял скандал, как только вернулся домой после первого дня в начальной школе. Видимо, во время переклички учительница решила, что Хироми – девочка, и позвала его: «Сакураба Хироми-тян».

Но еще хуже была ее попытка оправдаться:

– Ой, извини. У тебя такие красивые длинные ресницы, очень женственные, вот я и ошиблась.

После этого одноклассники стали в шутку звать его Хироми-тян. Прозвище сильно его задевало.

Но еще больше произошедшее обижало отца.

– Ненавижу!

Каждый раз, когда Хироми бесился из-за своего имени, отец чуть не плакал. Ведь именно он выиграл у мамы в «камень, ножницы, бумага» и выбрал ему имя.

– Не говори так, у тебя хорошее имя. Не забывай, что оно наполовину состоит из маминого.

Маму звали Акэми, а отца – Кадзумаса. Когда родители придумывали, как назвать первого сына, Масахиро, они взяли часть имени отца; для следующего ребенка они хотели оставить «хиро», но теперь прибавить к нему часть имени матери.

«Не важно, мальчик родится или девочка, – имя Хироми обоим подойдет», – повторял отец еще до родов – имя ему очень нравилось.

– Ну, мы могли бы назвать тебя Акихиро или Хироаки, – сказала мама Хироми и хихикнула, а отец скорчился еще сильнее, готовый вот-вот заплакать.

«Аки» было другим вариантом прочтения иероглифа «акэ» из маминого имени.

– Ёсихиро бы тоже подошло… – добавила она.

«Ми» иначе читалось как «ёси».

– Ну все, хватит!

Отец совсем поник, и мама погладила его по голове.

– Для вас с братом мы брали по иероглифу из своих имен и добавляли к ним «хиро» – просто и понятно. Поэтому Хироми – хорошее имя.

– Нет, плохое! – Доводы мамы его не убедили. – У Коды имя лучше! Хочу с ним поменяться!

Кода смутился: его-то зачем вмешивать? Желания участвовать в чужих спорах у него не было.

– Вот Кода – мужское имя. И мама хотела меня так назвать!

Окончательно разбитый, отец вышел из комнаты.

– Ох, бедный папа… – нарочито громко произнес Масахиро, и его слова подействовали: Хироми теперь казался пристыженным.

Тогда брат сделал еще ход, но ошибся:

– Непослушный мальчик.

– Нормальный! – тут же снова уперся Хироми. – Хочу поменяться с Кодой!

– Нет, – твердо ответила мама. – Кода уже шесть лет живет с этим именем. Если внезапно его поменяем, он запутается.

– Не запутается! Он просто кот!

– Думаешь, раз он кот, можешь поступать с ним как вздумается? Ужасно такое слышать от собственного ребенка.

Хироми нахмурился и замолчал: слово «ужасно» крепко засело у него в голове. Кода взглянул на мальчика снизу вверх, и тот отвел глаза – в них поблескивали слезы.

Мама тоже поняла, что перегнула, поэтому подошла к сыну и приобняла его.

– Имя Коды наполнено шестью годами нашей заботы – разве не жаль его отнимать?

По Хироми было видно, что он с ней не согласен, но и возражать мальчик не стал.

– Твое имя тоже наполнено шестью годами любви всей твоей семьи. Ты же не хочешь выбросить мою любовь?

Мама притворилась, что плачет, и Хироми засуетился.

– Конечно нет!

Может, мысленно он и не был до конца согласен, но меньше всего мальчику хотелось, чтобы мама плакала, поэтому он послушался.

Н-да, раздувать из имени такую проблему – только люди так умеют. Если бы мог, Кода пожал бы плечами.

Диана понимающе усмехнулась.

Для людей имя имеет огромное значение. Когда отец с мамой придумывали, как меня назвать, они тоже устроили ссору.

Диана появилась в семье задолго до рождения Масахиро. Имя ей выбирали тоже через «камень, ножницы, бумага».

Как оказалось, Дианой звали подругу главной героини в любимой маминой книге – романе Монтгомери «Аня из Зеленых Мезонинов». Но отец хотел выбрать кошке другое имя.

– Фурама? Странно звучит…

«Фурама» было названием отеля, где останавливались родители в свой медовый месяц за границей.

Отец подобрал кошку сразу после того, как они вернулись из поездки, и хотел, чтобы имя напоминало об их путешествии. Но маме «Фурама» напоминала только о том, как она забыла ключи в номере и потом долго не могла туда попасть. Так кошка и стала Дианой.

Всю жизнь отец оставался романтиком. Поэтому, когда родился второй ребенок, он захотел добавить в его имя часть имени мамы – очень мило с его стороны.

Вечером после скандала, когда сын уже лежал в кровати, отец зашел к нему в комнату.

– Знаешь, Хироми, – с трудом начал он, – сейчас тебе нельзя поменять свое имя, но в будущем, если оно по-прежнему будет тебе мешать, ты сможешь подать заявление в суд и выбрать себе другое. В общем, пока с именем ничего не поделать, но, как вырастешь, подумай, оставлять его или нет.

Кода лежал у мальчика в ногах и легонько ткнулся носом ему в стопу.

Эй, ты же еще не уснул? Скажи, что не хочешь менять имя. Подумаешь, друзья подшучивают – это ерунда, сам ведь понимаешь.

Хироми незаметно отпихнул его пальцами ноги и притворился спящим.

Вся эта история с именем быстро прекратилась, когда на летние каникулы к ним в гости приехала Сацуки-тян, двоюродная сестра.

Она только перешла в среднюю школу и была красивой и доброй девочкой, – естественно, оба брата в нее влюбились: начали соперничать и бороться за ее внимание. Каждый раз мальчики пытались выставить себя в лучшем свете, и иногда дело даже доходило до драки.

В какой-то момент Масахиро вспомнил о том, как брат устроил сцену из-за своего имени:

– Учитель назвал его Хироми-тян, и он обиделся!

Хироми покраснел и с кулаками бросился на брата.

Сацуки-тян разняла их и заставила рассказать все от начала до конца.

– Хироми-кун, так тебе не нравится твое имя? – наконец удивленно спросила она.

Мальчик опустил голову.

– Надо мной смеются, потому что оно девчачье.

– А мне кажется, красивое имя, – смущенно улыбнулась Сацуки-тян. – В садике мне нравился один мальчик – его тоже звали Хироми. Только написание имен у вас разное.

«Конец девятого иннинга – финал игры, – все игроки на местах… Но бьющий делает хоум-ран и зарабатывает победу для своей команды!» – вот какой силой обладали слова Сацуки-тян для Хироми.

Девочка рассказала, каким милым и замечательным был Хироми-кун из садика, и Хироми Сакураба воодушевился еще сильнее.

– Но у вас просто одинаковые имена! Это не значит, что ты нравишься Сацуки-тян! – попытался спустить его с небес на землю Масахиро, но Хироми уже не слушал.

– Слава богу… – слабо улыбнулась мама и слегка поклонилась Сацуки-тян. – Его так раздражали насмешки одноклассников, что он никак не мог их забыть. Потом из-за имени ругался с отцом – тот очень переживал…

– Тогда теперь ты должен перед ним извиниться, – посоветовала Сацуки-тян.

– Может, когда-нибудь… – расплывчато ответил Хироми.

Мальчика наконец-то перестало заботить его имя. Идею забрать имя у Коды он тоже оставил.

С началом новой четверти издевки над ним прекратились. Когда Хироми перестал отвечать на насмешки, одноклассникам это занятие быстро наскучило.

Сацуки-тян показала мальчику, какое на самом деле у него прекрасное имя, и так помогла ему. Помогла она и его отцу. Потом Сацуки-тян помогла и Коде, но это случилось уже следующим летом.

Наступившие через год летние каникулы начались ужасно.

Кролик, о котором дети заботились всей школой, умер в конце июля. Как раз в тот момент, когда за ним ухаживал класс Хироми.

В их обязанности входило кормить питомца, и Хироми обожал приносить ему из дома морковь и капусту. Ребята так любили кролика, что каждый раз спорили, кто будет убираться у него в клетке.

Но в одно утро всеми обожаемый зверек умер. Горевала вся школа, но сильнее остальных – класс Хироми.

– Мама, а что значит «жизнь подошла к концу»? – как-то спросил мальчик, вернувшись со школы.

Ребята хотели устроить собрание и понять, что они делали не так, но учитель объяснил, что в смерти кролика нет их вины и умер он потому, что его жизнь подошла к концу.

– Когда люди или животные стареют, их жизнь подходит к концу, и в этом нет ничьей вины.

Но мамины слова скорее не успокоили Хироми, а напрягли. Он стал задумываться о конце жизни и его связи со смертью.

Пока мама пыталась ответить на его вопрос, в разговор влез Масахиро.

– Конец жизни то и значит! В конце жизни все умирают! Чё, не знал? – злобно перебил брат – в тот год он уже превратился в бунтующего подростка.

Не так давно он сам не мог уснуть из-за мыслей о смерти.

«Мама, вы же с папой не умрете?» – хныкал Масахиро посреди ночи, цепляясь за маму.

Теперь же ему хотелось повыпендриваться.

– Не только кролики! И Кода умрет, и Диана, и…

– Масахиро! – Мама разозлилась и выставила старшего сына из комнаты до того, как он успел сказать «и папа с мамой тоже».

Но для Хироми слова о смерти питомцев уже были страшным ударом.

– Нет! – закричал он и заплакал, как в младенчестве. – Нельзя, чтобы Кода умер! Или Диана!

Мальчик назвал первым Коду не потому, что не любил Диану, – просто между ними существовала особая связь. С самого рождения они все делали вместе: спали, ели. Друг для друга они были не котом и человеком, скорее братьями. А какой бы ребенок не расплакался, узнав о скорой смерти брата?

В этот раз Масахиро зашел слишком далеко, недовольно подумал Кода и замахал хвостом.

– Не переживай, у Коды с Дианой отличное здоровье, они еще долго проживут.

Мама изо всех сил пыталась успокоить сына. Скоро он устал плакать.

Слова мамы о том, что коты проживут долго, означали, что со временем они все же умрут. От одной этой мысли ему становилось плохо, и в таком настроении начались его летние каникулы.

Мальчик ложился спать – и по его щекам текли слезы. Во время своих ночных обходов Кода много раз запрыгивал на кровать, чтобы их слизнуть.

Слушай, Диана, а мы можем прожить дольше Хироми? Тогда бы ему не пришлось мучиться.

Коты сидели в гостиной и общались. Была полночь.

К сожалению, это непросто… – ответила Диана. – Некоторые люди живут под сотню лет. Но никогда не слышала о котах, которые прожили бы столько же.

И что делать… Не могу смотреть, как Хироми грустит!

Решения коты так и не нашли. Тем временем наступили летние каникулы и в гости приехала Сацуки-тян.

С ее появлением Хироми повеселел, но все равно иногда ходил мрачнее тучи и вздыхал.

Сацуки-тян проверяла задание мальчиков на лето, когда Хироми в очередной раз тяжело вздохнул. Сосредоточиться на учебе он не мог.

– Что такое?

Всего двух слов хватило, чтобы глаза мальчика наполнились слезами. Они стекали по длинным ресницам, которые учительница всего год назад назвала женственными.

Хироми рассказал о кролике. Вспомнил он и о том, как его задел Масахиро, но собрался с силами и говорить о нем не стал.

– Кода и Диана тоже умрут?

– Наверное… – с трудом произнесла Сацуки-тян – она была только в восьмом классе и не могла придумать, что ему ответить. – Но ведь они коты…

Да, коты, и что дальше? – Кода невольно вытянулся вперед, а за ним и Диана.

– После десяти лет коты перевоплощаются. Или после двадцати? – Сацуки-тян попыталась вспомнить точный возраст, но почти сразу забросила эту идею. – В общем, когда коты подолгу живут с людьми, они перевоплощаются.

– А, знаю, – тихо пробормотал Масахиро. – Они становятся нэкомата, а их хвосты раздваиваются.

– Точно-точно, – закивала Сацуки-тян.

– Если они станут нэкомата, то не умрут? – с сомнением спросил Хироми.

– Наверное, они же в демонов превратятся. Ни разу не слышала, чтобы демоны умирали.

Мальчик просиял, будто увидев свет в конце туннеля.

– Диане четырнадцать, кажется. Раз она прожила так долго, то уже может стать нэкомата!

– Думаю, да. Верно же? – Она повернулась к Масахиро, но тот не ответил – работал над своим заданием.

По крайней мере, он не сказал, что демонов не существует.

– Слава богу! – развеселился Хироми и впервые за долгое время искренне улыбнулся.

Коде с Дианой нужно было стать нэкомата, и проблема бы разрешилась. Но как это сделать?

Значит, достаточно просто долго прожить?

Думаю, нужно соблюсти формальности, высказалась Диана. Если в жизни человека наступают перемены, он идет в госучреждение и чем-то там занимается. Кто-то рождается, умирает, женится – и люди сразу направляются туда. Когда на свет появился Масахиро и потом Хироми, родители тоже писали в органы власти. Но ты тогда еще котенком был и, наверное, этого не помнишь.

Кстати, отец в прошлом году говорил Хироми о смене имени – сказал, что можно подать заявление в суд, вдруг вспомнил Кода.

Вот-вот. Если становишься нэкомата, тоже наверняка надо уведомить суд или еще какое-то учреждение.

Ладно, заявление, формальности… Но какие именно?

Нужны документы! – вдруг уверенно сказала Диана. – Когда родители выбирали имена для Масахиро и Хироми, они заполняли бумаги и ставили на них именные печати.

Но мы же не умеем писать, что делать?

Думаю, хотя бы печать поставить сможем.

И где коты берут свои печати?

Этот вопрос озадачил их надолго. Найти печать для Дианы они не успели.

– Я дома, – объявил Хироми, вернувшись из университета.

– О, ты вовремя! – крикнула с кухни мама. – Сходишь в магазин?

Хироми уже успел бросить сумку на диван в гостиной и состроил уставшее лицо.

– Могла бы позвонить или написать.

– Да только сейчас вспомнила.

– Ладно-ладно, что взять? – Так или иначе, парень всегда делал то, о чем она просила.

– Крабовые палочки.

– А… – Хироми сразу все понял. – Сегодня поминки?

– Да, положим их на домашний алтарь.

Крабовые палочки были любимым лакомством Дианы. Она умерла, когда Хироми был в четвертом классе. Тогда стояла холодная зима, но, чтобы уйти, кошка выбрала теплый день.

– Уже десять лет прошло…

– Она прожила долго, шестнадцать лет.

– Почти стала нэкомата.

Хироми с мамой встретились взглядами и посмеялись.

Что? Снова заговорили о нэкомата? Вообще-то, у вас до сих пор есть я!

Кода взбежал по спине на шею Хироми.

– Ай-ай-ай! – Парень втянул голову в плечи, и Кода прошелся по нему уверенной походкой. – Не сейчас, мне в магазин надо.

Хироми попытался взять кота, но тот выскользнул из его рук и ловко спрыгнул на пол. Затем Кода потерся о ноги парня, и тот, улыбнувшись, почесал ему шею.

– Тебе уже двадцать один, пора бы перевоплотиться.

Не переживай. Диана не успела, но я узнал, как поставить печать.

Хироми взял кошелек и уже собрался уходить, но мама его остановила:

– Кстати…

Каждый раз, когда кто-то выходил из дома, она говорила «кстати».

– Забери костюм из химчистки. Он готов.

– О, так ты его за меня сдала? Спасибо.

Хироми был занят поиском работы и теперь часто надевал пиджак с брюками, в которых напоминал отца.

– Только не задерживайся. Как отец вернется, сразу сядем обедать.

– Сколько требований, – рассмеялся парень и направился к двери.

Кода проводил его, не переставая тереться о ноги.

– И не ошибись в этот раз. Возьми те, которые Диана любила, несоленые!

– А тебе что купить, Кода? – Хироми погладил кота по голове и вернулся домой с упаковкой сырных палочек.

У Дианы с рождения были проблемы с одним глазом, и со временем все становилось только хуже: вскоре на нем образовалось огромное бельмо, и кошка перестала им видеть.

Зрение на втором глазу ослабло. Диана, боясь во что-нибудь врезаться, стала меньше двигаться и ходила только до лотка и миски.

Из-за этого у нее пропал аппетит, и всегда прекрасная шерстка начала тускнеть и скатываться. Весь ее вид говорил о том, что она сильно постарела. В ветклинике сказали, что ее жизнь подходит к концу.

Увы, но, похоже, мне уже не стать нэкомата, с сожалением пробормотала ослабшая Диана.

Они так и не узнали, где коты берут именные печати.

Диане оставалось недолго, и Кода не стал обнадеживать ее понапрасну.

Кошка уже не могла стать нэкомата, вот и все. Ни один кот не мог пойти против своей судьбы.

Хироми будет плакать…

Ничего, я за ним пригляжу.

Рассчитываю на тебя.

Зима была суровой. Но среди холодных дней вдруг выдался один теплый. В этот день, в окружении семьи, Диана тихо испустила свой последний вздох.

Надеюсь, Кода, ты станешь нэкомата, произнесла она перед смертью.

Хироми долго плакал и за целый день ничего не проглотил. Но на следующий день он, словно наверстывая упущенное, начал объедаться.

Будешь хорошо питаться и много спать, и все наладится.

Хироми действительно больше ел, спал и постепенно рос.

Рос, становился сильнее и все лучше справлялся с грустью. Вспоминая о Диане, он больше не плакал и даже снова начал смеяться.

Но иногда во сне у него текли слезы. Тогда Кода приходил и слизывал их.

Не волнуйся, у меня получится. Я обращусь в нэкомата, и тебе не придется со мной прощаться. Такой была последняя воля Дианы. Нужна только печать, печать, кошачья печать… Где взять печать, с помощью которой я смогу выполнить формальности и стать нэкомата?

И вдруг Кода ее нашел.

– И здесь печать, пожалуйста. – Курьеры всегда говорили эту фразу.

Мама всегда хранила ее в прихожей, чтобы, когда придет доставка, сразу поставить ее и получить заказ. Но в тот день она почему-то ее не нашла.

– А можно отпечаток оставить? – спросила она.

– Да, конечно!

Парень дал ей подушечку, пропитанную красными чернилами, мама обмакнула в нее указательный палец и оставила отпечаток в расписке.

Кода наблюдал за ними от начала до конца. Оказалось, счастливый билет ждал его прямо под носом. Его кошачьей печатью была лапа.

Теперь от него требовалась только практика – иногда мамин отпечаток получался нечетким, и доставщики просили его переделать.

Чтобы этого избежать, Кода решил научиться ставить идеальный отпечаток и с усердием взялся за дело. Каждый раз, когда мама оставляла красную подушечку или отец в конце года ставил печати на белоснежные новогодние открытки, кот тут же запрыгивал на стол и упражнялся.

– Кода! – закричал на него отец.

– Просто представь, что это цветы сливы. – Мама взяла кисточку и быстро дорисовала пару веточек.

Для практики подходило все: краски Хироми, пролитый кетчуп, оставленный в блюдечке соевый соус (хоть он и не был красным).

Коде оставалось только дождаться документов.

Однажды мама будет перебирать письма и скажет: «Кода, это тебе», – и передаст ему бумаги.

Хироми долго искал работу и в конце концов решил устроиться в турфирму.

В университете ему, к его собственному удивлению, нравилось заниматься организацией поездок.

Когда Хироми получил приглашение на работу, семья решила отпраздновать. Они даже достали портрет Дианы и купили ей крабовые палочки, хотя до поминок было еще далеко. Коду угостили вяленой курочкой.

Масахиро в тот день приехать не смог, но заглянул к ним позже, вместе с женой, и вручил брату галстук. Родители, конечно, тоже приготовили подарки: отец купил ему наручные часы, а мама – замысловатый кусок ткани.

– А что это? – задумчиво спросил Хироми.

– Детская переноска – слинг. Вот так надевается. – Мама обвязала ее вокруг себя, и спереди образовался карман, куда она посадила Коду. – Вообще-то, она для новорожденных. Но кот тоже влезает. Тогда обе руки будут свободны.

– И правда…

Во время еды Кода каждый раз запрыгивал к Хироми на колени, и парень клал одну руку ему на спину.

– Удобно… Но разве это для меня подарок? Не для Коды?

– Долго думала, что можно подарить. А потом нашла эту вещь.

– Ну… спасибо.

Теперь перед обедом Хироми усаживал Коду в слинг.

– И все-таки удивительный у нас кот… Карабкается по спине, рисует, в деткой переноске сидит, – произнес отец.

– Скоро вообще будет на двух ногах ходить, – пошутила мама.

– И обратится в демона, – закончил Хироми и погладил Коду. – Постарайся, и обязательно станешь нэкомата.

Сацуки-тян, от которой кот и узнал о нэкомата, до сих пор частенько им звонила. Теперь она работала в какой-то компании в родном городе и обучала новичков.

Вскоре наступила зима, прошли поминки Дианы, началась весна…

Хироми теперь ходил на работу в костюме.

– Я ушел!

– Стой, ты вот тут не сбрил. – Мама указала на подбородок.

Хироми побежал в ванную и схватил электробритву.

Ага, спина открыта!

Кода прыгнул на него, но Хироми в последний момент это заметил и ловко увернулся.

– Нет, это пиджак! Нельзя его порвать.

Новый костюм и правда был не похож на футболки и спортивные кофты, которые парень носил раньше.

Ладно, в этот раз ты победил. Но знай: я упускаю только один шанс из трех.

Скоро Хироми привык к тому, что Кода залезает на него, даже когда он одевался по-деловому, и брился, держа кота на плечах.

– Мам, приготовишь завтра свиные котлеты? – однажды попросил Хироми, вернувшись с работы.

На тот момент он проработал в турфирме уже полгода.

– Почему вдруг? У тебя намечается какой-то тест?

Хироми не был привередливым и почти никогда не требовал у мамы что-то особенное. Только перед важными экзаменами он просил ее приготовить свиные котлеты – тонкацу: считалось, что они приносят удачу из-за созвучия со словом «побеждать» – «кацу».

В последнее время Хироми что-то читал и повторял до самой ночи – прямо как перед экзаменами в университете.

На следующий день мама приготовила самые лучшие котлеты. Когда они поели, Кода попытался обмакнуть лапу в тарелку с соусом, но мама закричала, и папа с Хироми вовремя его остановили.

Утром Хироми отправился на квалификационный экзамен в хорошем настроении.

Прошел месяц. Мама, как и всегда, разбирала почту.

– О, результаты экзамена, кажется.

Она как на иголках ждала возвращения Хироми и, когда сын наконец пришел, торопливо всучила ему письмо. Он напрягся, но все же открыл его.

То ли мамины котлеты подействовали, то ли оправдались его собственные усилия, но в итоге Хироми сдал.

Кода косо посмотрел на хозяев, которые чуть ли не прыгали от радости, и понюхал открытый конверт.

На этих документах моя печать не требуется?

Хироми заметил это, но решил, коту интересно, что там написано.

– Если сдаешь квалификационный экзамен, то можешь работать гидом за границей.

– И когда первая командировка? – спросила мама.

– Ну… – задумался Хироми. – Самое раннее – где-то через год работы.

Парень мечтательно думал о том, куда его направят и когда.

Наступила зима, прошли поминки Дианы, началась весна. Тогда это и случилось.

Хироми брился в ванной.

О, подставил спину!

Кода собирался прыгнуть и разом взбежать на плечи, но…

Ой-ой-ой! Он сам не понял, как неловко свалился на пол. Хироми испуганно смотрел на него сверху вниз.

Видно, сегодня не мой день, решил Кода и быстро ушел.

Но с тех пор он уже не мог взобраться парню на спину. Он много раз пытался, но в итоге бросил это занятие. Что хуже, у Коды больше не получалось запрыгнуть на стол с пола – приходилось сначала вскочить на стул.

Видимо, старость, одолевшая Диану, теперь добралась и до Коды.

Ох… кажется, я слишком наивный. Не стоило верить словам Сацуки-тян, что обращусь в нэкомата, как только мне стукнет двадцать…

Коде уже исполнилось двадцать три. В начале лета, когда пойдут дожди, ему будет двадцать четыре.

Он-то не сомневался, что, проживи он столько, точно станет нэкомата. Но его документы не пришли.

Ох, а я ведь так долго тренировался ставить печать…

Весенние ветра все еще боролись с зимними холодами, и температура на термометре постоянно скакала вверх-вниз: три холодных дня сменялись четырьмя теплыми. Кода простыл. Его третье веко воспалилось, и мама срочно повезла кота к ветеринару.

Врач закапал ему лекарство, но болезнь все не отступала, и кот начал слабеть.

Знаю, мне осталось недолго.

Тогда же начальство сообщило Хироми о его первой командировке.

– Куда поедешь?

– Во Францию. В Мон-Сен-Мишель.

– Вот здорово! Ты же хотел туда попасть? – Мама попыталась изобразить радость, но получилось натянуто.

– Хотел, но… Почему именно сейчас?

– Ничего не поделаешь. Если скажешь директору, что отказываешься, потому что переживаешь за кота, тебя просто уволят.

Мама прикладывала пипетку к уголку рта Коды и понемногу капала лекарство. Ему не нравилось, и он поначалу сопротивлялся, но потом перестал.

Буду тратить силы попусту, и времени останется еще меньше.

– Не переживай, ты ведь всего на неделю. Он доживет, – сказала мама, хотя сама в этом сильно сомневалась.

Можете в меня не верить, но главное, что я в себя верю. Я дождусь Хироми. Ну же, поезжай. Я прожил двадцать три года – неужели не потерплю еще неделю?

Хироми долго гладил Коду по мягкой шерстке, будто прощался с ним навсегда, и уехал.

Он звонил домой каждый день: утром, вечером… Иногда он звонил даже до рассвета, но мама всегда брала трубку и спокойно отвечала:

– Он в порядке, принимает лекарства.

Проведать Коду приехал Масахиро.

– Наверное, мы видимся в последний раз, – с болью в голосе попрощался он.

Только к полуночи он собрался с силами и отправился домой.

Одна ночь, две… Какой сегодня день? Такая приятная мягкая дремота… Поддамся ей – и уже не проснусь. Уходить нестрашно – ведь я окажусь там же, где сейчас Диана. Со временем все там будут: отец, мама, Масахиро… и даже Хироми. Эх, жаль все-таки, что ему придется со мной попрощаться. И это после того, как Сацуки-тян рассказала про нэкомата. Я ведь даже научился ставить печать… Прожить бы дольше него хотя бы на день.

Хироми уже так вырос. Стал больше, сильнее, выше всех в семье. Даже я не могу на него забраться. Поэтому он будет в порядке. Такой крупный и сильный – он точно сможет перебороть грусть.

И снова хочется спать…

Вдруг чья-то крупная рука погладила его по голове, почесала шею, потом за ушком. Кода невольно замурчал.

Прекрати. Так приятно, что хочется спать. А если усну, уже не проснусь.

– Кода… – Коту показалось, что он слышит голос Хироми.

Хироми.

Хироми. Хироми. Хи-ро-ми.

Красивое имя. А то, что над тобой друзья смеются, это ерунда. В имени Масахиро «маса» взято из имени отца, а в твоем «ми» – из маминого имени. И во всех наших именах есть иероглиф «хиро». В нашей семье все связаны. И отец дал тебе отличное имя…

Отец встретил Хироми в аэропорту.

До дома по скоростной трассе они доехали всего за час.

– Иди, – сказал отец.

Он остался загонять машину в гараж, а Хироми побежал в дом.

Входная дверь была не заперта. Скинул обувь и бросился в гостиную – там, в самом теплом месте, Коде обустроили кровать.

Мама провожала его от самой прихожей. Ее глаза опухли от слез.

– Он еще?..

Она кивнула:

– Еще жив.

Хироми, дрожа всем телом, подошел поближе, опустился перед котом на колени и погладил его по маленькой голове, покрытой серым узором. Почесал ему шею и за ушком. Кода заурчал – точно жив.

– Кода… – позвал Хироми хриплым голосом, и Кода слабо мяукнул в ответ.

Теперь его по очереди гладили все трое, и Кода иногда отзывался им урчанием.

Ближе к утру оно вдруг прекратилось.

– Ох, я подумал, он уснул…

Больше он не мурлыкал никогда.

Но почему-то Хироми не чувствовал сожаления. Скорее – благодарность.

– Он ждал тебя, – спокойно произнесла мама, – чтобы воспоминания о твоей первой командировке не были грустными.

Отец рассмеялся:

– Кот, который забирается на спину, рисует, сидит в детской переноске и даже откладывает свой уход из жизни. Много же у него талантов.

– Отец…

Хироми не знал, почему решил сказать именно в этот момент. Но чувствовал, что слова просятся наружу.

– Все-таки у меня красивое имя.

– Ты чего вдруг?

– Просто подумалось.

Он слегка погладил еще теплое тело Коды.

– Если перерождение существует, то я хочу, чтобы и в новой жизни вы стали моими родителями. Пожалуйста, снова назовите меня Хироми и подберите Коду.

– А Масахиро куда дел?

– Если попросит, пускай опять будет моим старшим братом.

И если бы Масахиро попросил, Хироми тоже снова стал бы его младшим братом.

– В общем, снова назовите его Масахиро, а меня – Хироми.

– Ну… ладно, хорошо… – задумчиво ответил отец – он все не мог понять, что вдруг нашло на сына.

Примечания

1

Традиционно желтые головные уборы носят ученики младших классов по дороге в школу и обратно. Желтый цвет делает ребенка заметным для водителей даже на большом расстоянии.

2

– тян – уменьшительно-ласкательный суффикс для имен в японском языке.

3

Японцы перед тем, как покончить жизнь самоубийством, снимают обувь.

4

Британская частная компания, специализирующаяся на производстве автомобилей.

5

– кун (яп. «ты») – более «теплый», чем – сан, но все еще подходящий для формального обращения суффикс.

6

В Японии ванну накрывают резиновой, пластиковой или деревянной крышкой, чтобы вода не остывала.

7

Кастелла – популярный в Японии десерт, завезенный в страну португальцами в XVI веке.

8

Начало японской сказки «Момотаро» (перевод В. Марковой, 1991).

9

Телевик (жарг.) – вид длиннофокусного объектива, который часто используют при съемке дикой природы.

10

Имя Спин по-японски читается как «Супин», но поскольку слово заимствовано из английского языка, поэтому «у» редуцируется. Отсюда «у» в краткой форме «Супи».

11

«K» – первая буква в имени Кэйскэ, а «rom» (англ. read only member) – интернет-сленг, используемый для обозначения пользователя, который только читает сообщения, но никогда их не пишет.

12

«Анимационные старинные японские сказки» (1975) – анимационный сериал, насчитывающий более 1000 эпизодов.

13

День совершеннолетия – государственный праздник в Японии, отмечается во второй понедельник января (до 2000 года – 15 января). Совершеннолетними считаются молодые люди, достигшие двадцатилетнего возраста.

Content

Хиро Арикава
Прощание с котом

Время Хати Хроники странствующего кота

Насыщенная поездка Хроники странствующего кота

Кошачий остров

Чертов Том

Кот Шрёдингера

Невидимая сторона

Прощание с котом

Примечания